Манченко Дарья Дмитриевна: другие произведения.

Восходящее солнце

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"
Конкурсы романов на Author.Today

Летние Истории на ПродаМане
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    История Турхан Хатидже Султан - русской рабыни Надежды, ставшей женой султана Ибрагима I, устранившей великую Кёсем Султан. Впоследствии Валиде Султан Османской Империи. Полная книга.

Восходящее солнце

Annotation

      Восходящее солнце
      Направленность: Гет
      Автор: Дарья Манченко
      Фэндом: Исторические события, Великолепный век, Великолепный век: Кёсем Султан (кроссовер)
      Пейринг или персонажи: Турхан Султан/султан Ибрагим I
      Рейтинг: PG-13
      Жанры: Романтика, Ангст, Драма, Психология, Философия, POV, Исторические эпохи, Первый раз, Дружба
      Предупреждения: Смерть основного персонажа, Беременность, Смерть второстепенного персонажа
      Размер: Макси, 312 страниц
      Кол-во частей: 51
      Статус: закончен
      Публикация на других ресурсах: Уточнять у автора/переводчика
      Примечания автора: Фанфик основан на истории, сериальные события нисколько не повлияли на него, ибо он был закончен намного раньше. Прошу не оценивать всё произведение, прочитав только первые главы, ибо на протяжении всей работы над романом мой писательский навык оттачивался в результате практики. Лучше, пожалуйста, прочтите самую последнюю главу, вышедшую на данный момент времени, а потом уже делайте выводы. С любовью к читателям, Дарья. Группа: https://vk.com/daria.annet Приложение к роману, стихотворение к 36 главе: https://ficbook.net/readfic/3608172 Продолжение серии фанфиков, история Шехсувар Султан: https://ficbook.net/readfic/4316282 Дополнение, драббл о жизни султанши до попадания в рабство: https://ficbook.net/readfic/4015824
      Описание: История Турхан Хатидже Султан - русской рабыни Надежды, ставшей женой султана Ибрагима I, устранившей великую Кёсем Султан. Впоследствии Валиде Султан Османской Империи.


Глава 1. Рабыня

     Август 1639 года.
     Корабль медленно рассекал волны, содрогаясь от столкновений с этими могущественными противниками. Солнце едва попадало внутрь нашего помещения через скупое отверстие окна, которое по доброте душевной открыли османы. Грязь, веревки, немного воды и еды по утрам - именно так я жила вместе с остальными девушками уже 2 недели, находясь на корабле, который плыл в земли, где царит власть исламского правителя. И мы все прекрасно знали название проклятого места, куда нас доставят в ближайшие дни. В Османскую Империю, в обитель злых и безжалостных турок. Теперь наши жизни во власти султана, чьего имени ни одна из нас не знала.
     Я не ведала, что такое горе до того дня, пока меня не разлучили с родителями. Тот миг, когда в последний раз окинула печальным взглядом, не скрывая слёз, обгоревшее тело матери, остался настолько отчётливым в моей памяти, словно грязный отпечаток на белой бумаге. Её лицо, навсегда застывшее в гримасе ужаса, обезображенное до неузнаваемости, снилось мне в самых страшных кошмарах.
     - Надя?
     Я повернула голову в сторону человека, который меня окликнул. На меня во все глаза смотрела Елена, которую за её прекрасное личико и милую улыбку османы успели прозвать Ширин, что значит "хорошенькая". В отличие от меня, она уже вовсю разговаривала на турецком, вот только с письменностью у Лены дела обстояли не так хорошо. Но это и не удивительно - не каждый разберётся в хитросплетениях османских иероглифов.
     - Что? - вздохнула я и продолжила смотреть в окно, изучаю водную гладь Черного моря.
     - Как думаешь, что с нами будет во дворце?
     Я усмехнулась и откинула назад растрепанные, не расчёсанные волосы.
     - А на что ты надеешься, сестрица? Будем валяться в ногах у этих проклятых Господ, будем целовать их ступни и подолы их платьев. Ты не думаешь, что там нас ждет рай на земле?
     - С тобой нельзя поговорить серьезно, Надежда! - воскликнула Елена и отошла в сторону, присоединившись к девушкам, которые веселились и безмятежно играли в слова, будто маленькие дети.
     - Я серьезнее серьезных, - прошептала я себе под нос и тяжело вздохнула.
     Первые дни моего рабства были не из лёгких. Татары убили почти всё наше поселение, ограбили людей и подожгли дома, а молодых девушек полонили. Три дня мы шли пешком по жаркой степи, в которой росла лишь желтая пшеница, многие погибли от жажды и голода, однако, я была сильной и выдержала это испытание. Хозяева продали нас туркам, а те, в свою очередь, погрузили на корабль и отправили в Стамбул. Осталось только дождаться того дня, когда мы наконец достигнем берегов Константинополя.
     - Надя, иди к нам! - позвали меня девушки.
     Я сделала отрицательный жест и улыбнулась. Рабыни пожали плечами и продолжили своё занятие со смехом и улыбками, абсолютно не обращая на меня внимания. Казалось, что их совсем не потревожили события, произошедшие совсем недавно, ведь все они потеряли семью и дом; многих, находящихся здесь, я знала с детства. Все они непринужденно шептались и болтали, девичий щебет заполнил всё помещение.
     Вдруг послышался скрежет ключа в замочной скважине. Дверь резко открылась и на пороге показался бородатый турок-осман, в его руках была плетка. Девушки мгновенно подскочили и склонили головы, испугавшись наказания за непочтение. Я тоже поклонилась нежданному визитёру, но тут же приподняла подбородок. Старик прошел внутрь и судорожно прокряхтел. Он начал кашлять, громко и оглушающе, что даже стало не по себе от хрипоты этого звука. Наконец, он поправил чалму и начал говорить на ломанном русском:
     - Мы в вода Стамбул. Привести себя в порядок, мы скоро приплыть к берег и войти в порт. Азиз Ага просмотреть вас и отвести во дворец. Всё понятно?
     - Да, эфенди! - хором пропели девушки и тут же кинулись к чану с водой, стоящему неподалеку от дверей. Каждая из них хотела выглядеть как можно красивее, только вот, зачем? Я усмехнулась и осталась в стороне, ожидая, когда эта толкотня возле чашки с водой немного прекратится.
     Старый турок вышел из нашей каюты и снова закрыл дверь на замок. Видно, чтоб не сбежали. Но никто и не собирался этого делать.
     Я увидела, что девушки понемногу закончили со своими делами, и подошла к воде. Она была грязной и мутной, словно тысячи свиней вымыли в ней свои копыта, и мне не особо хотелось умываться такой водой, но лучшего здесь не имелось. Я тяжело вздохнула и зачерпнула ладошками немного воды, тут же плеснув её на лицо. По коже пробежал холодок от неожиданного соприкосновения с водой. Спустя столько дней, я впервые почувствовала свежесть.
     Взяв оборванную тряпку, что висела на огрызке деревянной вешалки, я небрежно промокнула воду на лице. Надеюсь, такой вид вполне удовлетворит этого дьявола Азиза Агу. Я бросила тряпку на стоящую рядом кадушку с каким-то корабельным хламом, и села на свою подушку.
     - Держи, - толкнула меня Елена и протянула небольшое зеркальце.
     Я с недоверием взяла его в руки и поднесла к моему заспанному лицу, сплошь разукрашенному алыми полосами. Увидев знакомое до боли отражение, я довольно улыбнулась и провела рукой по лицу. Голубые глаза остались столь же сияющими, как на Родине, волосы не утратили своего светло-русого оттенка, хоть и выглядели ужасно неухоженными после всех моих злоключений.
     Я отложила зеркальце в сторону и снова подошла к окну. На горизонте уже показались купола мечетей, Стамбул выглядел очень красивым и торжественным, даже праздничным. Но сколь бы там не было прекрасно, чужие земли не заменят тепла родных просторов, шелеста ковыля в донской степи.
     - Девушки! - послышался резкий крик по другую сторону комнаты.
     Дверь снова открылась, и в нашу узкую комнатушку ввалился тот самый старик-турок.
     - Вы готовы?
     - Да, эфенди.
     - Все на выход! - крикнул он и стукнул ногой по деревянному полу.
     Я вздохнула и двинулась к дверям вместе со всеми рабынями...

Глава 2

     Азиз Ага осмотрел нас и приказал высадить в порту, но только чтоб наших лиц не видел никто. Старик-осман (как я узнала, его звали Мустафа-рейс) выдал нам по черному плащу и велел надеть, накинув на головы капюшоны. Все поступили согласно указаниям Мустафы Аги.
     Мы длинной вереницей растянулись вдоль улиц Стамбула, продвигаясь к султанскому дворцу. Мустафа-рейс отдал нас на попечение Азиза и поднялся на корабль, в последний раз улыбнувшись девушкам.
     Каждая из нас по-своему представляла это место. Кто-то видел во снах золотые стены, кто-то представлял Стамбул чуть ли не раем, а кто-то считал его адом с самого начала. Мне же было безразлично, как будет выглядеть дворец Топкапы и его окрестности, пропади он пропадом. В моей голове всё ещё кружились мысли о доме и родителях. Не так легко расстаться со своим прошлым, не так просто покинуть родную гавань и против воли очутиться в незнакомых краях. Всё здесь было столь чужим, что даже запах в этих местах был особый. Я шла под куполом своего черного капюшона и вдыхала ароматы сладостей и кофе, которыми были пропитаны все переулки. Люди трещали вокруг, словно сороки, и все на разных языках. Услышав родную речь неподалеку, я встрепенулась, но тут же осеклась. Толк от того, что кто-то здесь говорит на русском. Мне придется жить в обществе тюркоговорящих, а значит о славянской речи предстоит забыть. Конечно же, никогда не удастся испепелить внутри себя воспоминания о Русском Царстве, но притупить эту боль стоит. Хотя бы временно.
     Мне был ненавистен этот мир, разлучивший меня с отцом и матерью, с братьями. Казалось, что воздух, пусть он хоть пряный и сладостный, резал глаза, уничтожал меня изнутри, когда я вдыхала его маленькими глотками. Стамбул не принимает новеньких с распахнутыми объятиями, как это происходит в среде, где живо русское гостеприимство. У османов все гости видятся чужеземными врагами, особенно, если они ещё и христиане, да и не важно, какие: католики или православные. Весь мир, основанный на вере в Иисуса Христа, был не приемлем в этих землях. Либо ты принимаешь ислам, либо будешь жить в отдельном квартале города, для "неверных". Откуда я столько знаю о традициях турков? Нам не раз об этом рассказывал сам Хасан-рейс, один из капитанов корабля, на котором мы прибыли в Блистательную Порту.
     Вспомнив о христианстве, я достала крестик, висевший на моей шее, где был вырезан Иисус, распятый и измученный в пытках. Только ему сейчас известно, самому Господу Богу, каково мне и какая боль терзает мою юную душу. Коснувшись губами крестика с обратной стороны, я трепетно сжала его в холодных, узких ладонях и прошептала молитву:
     - Спаси и сохрани меня, Всевышний. Дай мне сил. Помоги мне найти себя среди тех, кто другой веры. Во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь.
     Я засунула крест обратно за пазуху и тяжело вздохнула, немного приподняв край капюшона и приглядевшись. Оказывается, мы уже стояли возле ворот дворца, в то время как недовольный Азиз что-то сказал стражнику, после чего тот кивнул и удалился за ворота. Я не вытерпела и крикнула:
     - Что тут за столпотворение?! Можно уже снять капюшоны? Чего мы ждем?
     Азиз Ага повернулся в мою сторону и скорчил гримасу недовольства и презрения, но всё же ответил на вопрос дерзкой девушки:
     - Капюшоны можете снять, так как мы уже прошли через рынок, - девушки синхронно скинули с голов ненавистное одеяние, обнажив свои хорошенькие головы. - А ждем мы, когда стражник Эббас Ага позовёт сюда саму Кёсем Валиде Султан, именно она просила привезти ей рабынь, а занимался этим делом Кёр Сулейман Паша.
     Услышав это имя, я поморщилась и вжалась внутрь плаща, не выдержав всей неприятности воспоминаний. Что только этот мужчина не просил меня сделать - я и крутилась, и волосы приподнимала, и руки на поясе складывала, но старый хромой визирь лишь недовольно хмыкнул и сказал, что посмотрит на моё поведение. Ни стыда, ни совести.
     - А кто такая эта Кёсем? - спросила Елена и состроила милую улыбку.
     - Грех не знать о такой великой женщине, неверная! Кёсем Султан - супруга покойного султана Ахмеда, мать нашего нынешнего султана Мурада. Она - Валиде Султан великого государства, главная женщина Империи! Все уважают её! У неё ещё есть второй сын, шехзаде Ибрагим. Может, кому-нибудь повезет, и вы станете его наложницей.
     Вдруг в воздухе раздался стук железной палки по камню, которым была выложена дорожка. Это стучал стражник.
     - Внимание! Достопочтенная Хасеки Махпейкер Кёсем Валиде Султан!
     В нашу сторону двигалась статная женщина в возрасте, достаточно красивая и величественная. Со стороны я могла бы сказать, что она высокого мнения о себе, ибо то, как гордо она задирала нос, уже говорило о том, что Кёсем Султан - женщина гордая и высокомерная. Её глаза горели азартным огнём, что был свойственным только молоденьким, не видевшим жизни девушкам, но умом я понимала, что за плечами царственной Валиде (странное слово) долгие годы жизни в гареме, где каждый день длится тысячу лет.
     Валиде Султан остановилась возле Азиза Аги, а тот услужливо кинулся к её ногам и поцеловал подол платья. От этого зрелища меня едва не стошнило. Как можно чувствовать себя настолько низко, пусть и перед Госпожой? Как можно забыть о том, что ты тоже человек, тоже рождён для нормальной жизни, для создания семьи и достижения новых высот? Мерзко.
     - Азиз Ага, это ты? - проговорила Султанша и почесала подбородок, сверкнув ослепительной улыбкой.
     - Да, Валиде Султан. Я привез Вам рабынь, как Вы просили.
     - Откуда они?
     - Все русские, Госпожа.
     - Замечательно!
     Кёсем обошла вокруг нас и окинула девушек оценивающим взглядом, словно дешёвый, но внешне привлекательный товар.
     - Милые, но очень растрепанные. Это поправимо. Гюльсур займётся ними.
     Вдруг Валиде Султан воззрилась на меня и как-то странно улыбнулась. Я вскинула подбородок и пронзительным взглядом посмотрела ей в глаза. В них была вековая мудрость и что-то страшное, древнее, доселе незнакомое, будто она жила на этом свете миллионы лет. Кёсем подошла ко мне и приподняла мою голову грубым движением руки.
     - Как твоё имя?
     - Надежда. Надя, - неуверенно ответила я.
     - Пойдешь со мной. Ты очень красивая, будешь подарком моему сыну, - ухмыльнулась Кёсем Султан.
     - Какому именно?
     - Тебя это не должно волновать.
     Она схватила меня за руку и откинула в сторону, куда-то за свою спину. Я удивилась, откуда в женщине почтенного возраста столько силы? Вероятно, это был ответ на мой дерзкий, оскорбительный для султанши взгляд, брошенный в её сторону.
     - Остальных отправь в услужение моим дочерям, человек 10 пусть отправят в главный гарем, - крикнула Кёсем и сделала мне знак, что нужно идти.
     - Как прикажете, - склонился в поклоне Азиз и с гордостью посмотрел на меня.
     Султанша двинулась вперед, оставив меня волочиться за ней в хвосте. Я перебирала ногами и медленно ползла за Валиде Султан, наблюдая за походкой статной матери Падишаха.

Глава 3

     Кёсем Султан прошла по маленькой лестнице, ведущей внутрь дворца. Я двинулась следом за Госпожой и огляделась по сторонам. Очевидно, это был вход в стены самого дворца Топкапы. Атмосфера здесь была особенная, иная. Как только я сделала шаг на мраморную плиту, лежащую возле ступеней, меня окутало необъяснимое ощущение тревоги. Казалось, что я попала в другую эпоху, в стародавние времена. Султанша же непоколебимо шла впереди меня под тяжестью роскошных одеяний.
     Мне не понравилась Валиде Кёсем Султан. Между нами появилась взаимная неприязнь с первого взгляда. И от этого мне стало интересно, почему же Махпейкер выделила меня среди остальных? Ведь было много красивых рабынь, которые готовы облобызать ей пятки и валяться в ногах ради привилегий, но выбор главной женщины Империи пал на ту, которая не проявила должного почтения. В этом было нечто противоречивое, очевидно, Султанша что-то задумала.
     Мы завернули за угол и очутились в огромном помещение, где было много девушек. Они все склонились и выстроились в колонну, а евнух гарема закричал:
     - Внимание! Валиде Кёсем Султан Хазретлери!
     Султанша подняла голову и гордой походкой прошествовала мимо поклоняющихся девушек. Я шла сзади и ловила на себе завистливые взгляды девушек, которые стали шептаться. Мне стало неловко. Я склонила голову и быстро проскользнула мимо этого построения. Султанша кашлянула и сказала мне размеренным голосом, когда мы уже оказались за стенами гаремной комнаты:
     - Успокойся. Всё в порядке. Просто они редко видят посетителей, да и к тому же ты сейчас выглядишь не лучшим образом.
     Я вздохнула и всплеснула руками:
     - Султанша, когда мы уже придём?
     - Мы уже на месте.
     Я подняла голову и увидела перед собой огромные двери, массивные, тяжелые. Они словно открывали вход в рай, настолько величественными и торжественными они были. Махпейкер Султан посмотрела на меня и ухмыльнулась:
     - Проходи.
     Слуги открыли дверь и я сделала неуверенный шаг внутрь покоев. Такой роскоши я ещё нигде не видела: всюду висели подсвечники, но не абы какие, а с позолоченным покрытием на ручке, весь пол был устлан коврами с красивыми узорами. Я открыла рот от удивления и сделала ещё шаг.
     - Нравится? - послышался слева смеющийся голос Султанши.
     - Очень, - улыбнулась я и прошла в центр комнаты.
     Махпейкер села на диван и сложила руки на поясе. Её глаза сверкали, взгляд Валиде Султан был устремлен на меня. Мне стало неловко. Робким движением руки я поправила платье и отряхнула его подол, чем очень рассмешила Кёсем. Женщина залилась хохотом и сквозь смех промолвила:
     - Ты думаешь, что если поправишь свой подол, то станешь выглядеть более достойно? Не смеши, Надежда.
     Я в душе разозлилась такому высокомерию со стороны почтенной Госпожи и вздернула подбородок.
     - Главное что внутри, а не снаружи.
     Кёсем Султан тут же переменилась в лице и грубо ответила:
     - Не дерзи мне. Это может дорого обойтись.
     - А в чём моя дерзость?
     - Закрой свой рот и слушай меня внимательно, - Валиде схватила серебряный стакан с водой и сделала небольшой глоток. - Я прикажу Гюльсур Калфе заняться твоим внешним видом. Ты довольно хороша, и как я вижу, умна и остра на язык. Эти качества пригодятся тебе. Я отправлю тебя в подарок своему сыну Ибрагиму, Надежда. Но не думай, что сможешь стать подобной и равной Хасеки Хюррем Султан. Это невозможно, даже я не стала столь могущественной.
     Я удивленно приподняла бровь:
     - Хюррем Султан? Кто она такая?
     Махпейкер посмотрела на меня, словно на сумасшедшую и положила ногу на ногу.
     - Очень странно, что ты не знаешь о ТАКОЙ женщине. Но коли тебе неизвестно, то выполню роль просветителя. Была тут уже одна русская за 100 лет до твоего рождения. Александра Лисовская, которую позже султан Сулейман нарек Хюррем. Повелитель женился на ней, нарушив вековые традиции османов, также Хюррем Султан была очень влиятельна в сфере политики и государственных дел. Её считают прародительницей Женского Султаната. Но дело не в этом. Твоя задача - осчастливить моего сына.
     - Я поняла, Султанша. Я могу быть свободна?
     Кёсем Валиде Султан улыбнулась и крикнула:
     - Гюльсур Калфа!
     В комнату зашла женщина почтенного возраста и поклонилась.
     - Отведи Надежду в хамам и дай ей красивое платье, приведи в порядок её волосы, а после отправь ко мне!
     - Как прикажете, Султанша, - проговорила Калфа, и мы с ней удалились в сторону выхода из покоев Валиде Султан...

Глава 4

     Глава 4. Откровения.
     Женщина взяла меня за руку и повела темными коридорами к хаммаму. Я не знала, что это такое, но примерно догадывалась, что хаммам - место, где купаются жители дворца. Я смотрела по сторонам и восхищалась своим новым домом. В голове я сравнила Топкапы и свой дом, маленькую избушку среди донских степей. Как же ничтожно выглядела она рядом с этим величественным сооружением! От одной этой мысли стало и тепло, и в то же время, горестно. Я не могла осознать природу нахлынувших на меня чувств, просто поддалась их натиску и расплакалась. Гюльсур Калфа, на вид очень пожилая и мудрая, обернулась и с сожалением на меня посмотрела:
     - Не плачь, доченька. У тебя ещё всё впереди.
     Она открыла двери, ведущие внутрь хаммама. Я ахнула - даже комната для умываний была здесь подобна королевским покоям! Пол был сделан из мрамора, на стенах мирно сгорали свечи, поддерживаемые дивными подсвечниками, потолок разрисован фресками, на которых были восточные узоры и натюрморты ягод.
     Я прошла внутрь и села на небольшой выступ по указанию моей сопровождающей.
     - Снимай свою одежду, буду тебя мыть, - улыбнулась служанка и сделала мне жест.
     Я одним махом скинула с себя рваное одеяние, оказавшись нагой перед Гюльсур Калфой. Женщина подняла мои лохмотья и кинула в стоящую рядом чашу, намереваясь потом предать огню тот кусок ткани, который недавно служил мне рубашкой. Я снова села на воображаемый трон и убрала волосы на одну сторону. Старая женщина подошла к чану с водой и зачерпнула немного жидкости, тут же окатив мою спину горячим потоком. Я вздрогнула, но через секунду обмякла. Гюльсур Калфа принялась тереть мочалкой плечи. Прикосновения рук этой женщины успокаивали, словно касания ладоней матери, она смывала с меня усталость, дарую добро и небывалую свежесть.
     - Расскажи о себе, дочка. Откуда ты? - раздался эхом хриплый голос старушки, которая всё так же размеренно потирала моё тело.
     - Я русская, из Рутении. Вернее, из Царства Русского. Моё имя Надежда. Мама называла меня Наденькой, своей птичкой. Папа грозно величал Надькой. Моя семья была небогатой, но очень дружной. У меня было 4 брата - Дмитрий, Иван, Захар и Василий. Они души во мне не чаяли, я была самой младшей, самой любимой. Каждый из братьев, когда уезжал по делам в Псков или Москву, обязательно привозили мне что-нибудь эдакое. Кто сладости, кто новые бусы, кто платья. - я громко вздохнула и продолжила свой рассказ. Гюльсур Калфа внимала каждому моему слову. - Моя мама говорила, что я буду балованной, но вопреки её опасениям, я такой не стала. Довольствуясь меньшим, всё, что было лишним, я относила в церковь, так как верила, что Господь зачтет мне благие дела. Но Всевышний лишил меня своего покровительства... В один из теплых июльских дней, на наше поселение напали татары. Сколь крови они пролили, сколько боли они принесли в эти места! Наши люди оборонялись до последней капли крови, пока не убили последнего мужчину. Этим последним мужчиной стал мой брат, Захарушка. Не помня себя, я кинулась к его телу и стала причитать, в то время как тела моих остальных братьев, отца и матери, предавали огню эти ужасные деспоты!.. Во время того, как я пыталась тщетно залечить рану милого брата-лады, меня заметил один из татар, толстый, усатый, с ужасной ухмылкой. Он подхватил меня и сунул под руку, будто я весила не больше пушинки, и потащил степями.... А дальше... Мы попали к туркам-османам, а те продали нас Кёсем Султан... Так я оказалась здесь...
     Гюльсур Калфа вздохнула стала мыть мои руки, изредка приподнимая на меня глаза. На поморщенных веках старой женщины блеснули две маленькие слезинки.
     - Жалко мне тебя, милая! Итак судьба не удалась, а тут в ещё больший ад попала, - снова тяжело вздохнула служанка и облила водой мои ноги, принявшись за них.- Нет жизни в этом дворце, одна смерть. Одни боль и слёзы. Эх, надеюсь, ты сможешь подобно Роксолане Хюррем Султан свергнуть власть этой жестокой женщины Махпейкер!
     Я приподняла бровь и улыбнулась:
     - Кёсем Валиде Султан говорила мне, что я никогда не смогу стать похожей на Роксолану. Да и я толком не знаю ничего о ней, кроме сухих фактов...
     - Сможешь, я верю в тебя! И сына родишь, мужа на престол посадишь! И Валиде Султан стать сможешь! - воскликнула Гюльсур и одарила меня по-отечески доброй улыбкой.
     - Вы так думаете?
     - Конечно, я сразу заметила в твоих глазах то, чего нет у других девушек. Ты непреклонная, тебя не сломить и не заставить подчиняться и прислуживать! Ты другая, Надежда! - женщина сделала небольшую паузу, переключившись к мытью моей головы, и продолжила свою проповедь. - Я сама турчанка, кровная дочь коренных османов. Мне 87 лет... Не верится, правда? Выгляжу я гораздо моложе... Я родилась за 6 лет до смерти первой Хасеки Султан, застала эпоху султана Сулеймана. Моя Валиде не раз обращалась в фонд Хюррем Султан за помощью, так как мы были очень бедными. Могу сказать лишь то, что эта женщина была очень великодушной и понимающей. Я не видела её в лицо, но знала, что у неё были огненно-рыжие волосы, свойственные русской девушке. Весь Стамбул оплакивал покойную Хюррем Султан, она так и не успела стать Валиде Султан... После смерти султана Сулеймана к власти пришел Селим Пьяница, сын, недостойный своей великой матери. Его жена Нурбану Султан взяла меня на службу во дворец ещё ребенком. Нурбану жестоко наказывала своих слуг, у меня до сих пор остался шрам от плетки, которой она одарила меня за не поглаженное платье...
     Гюльсур задрала рукав и продемонстрировала ужасную, длинную полосу, которую не скрыли даже морщины состарившейся кожи.
     - Кёсем ещё более жестока. Я ненавижу её, - с опаской сказала старая калфа и огляделась, нет ли где подслушивающих. - Я надеюсь, ты остановишь это кровопролитие...
     Женщина обернула меня в полотенце и поцеловала в макушку. Я робко улыбнулась и заговорщицки подмигнула Гюльсур Калфе:
     - Ты будешь со мной до конца? Поддержишь меня в трудные дни?
     - Не переживай, дитя моё, я буду служить тебе верой и правдой, сделаю всё, чтоб ты стала Султаншей. Пока я жива, я буду молиться о тебе днём и ночью... Кёсем Султан не должна знать о нашем разговоре.
     Я улыбнулась и обняла калфу. За считанные секунды, эта женщина стала мне ближе всех на этом свете, заменив родную мать, которая отправилась к Господу.
     - Пойдем, Надежда, тебя должна осмотреть Повитуха.
     Я кивнула головой и вышла из хаммама, двери которого мне открыла Гюльсур...

Глава 5

     Обучение во дворце доброй и справедливой Атике Султан давалось мне сравнительно легко, благодаря чему я делала большие успехи в различных науках, чем радовала султаншу и требовательных калф, которые то и дело норовили поймать меня на какой-нибудь мелочи. Валиде Султан в первый же день нашего знакомства отправила меня к своей дочери, чтоб та как следует подготовила неопытную рабыню к встрече с шехзаде и дала нужное образование, ведь наложница должна была быть не только хорошей любовницей, но и прекрасной собеседницей. Атике Султан дала мне новое, турецкое имя - Хатидже, и сказала, что так звали первую жену пророка, и что я должна гордиться таким именем, благодарить Всевышнего за оказанную мне милость, ведь оказаться во дворце, по её словам, не так просто. От султанши я узнала ещё и то, что меня заранее выбрали для шехзаде, когда я сама того не ведая находилась в крымском дворце среди остальных наложниц. Сам крымский хан пожелал преподнести Кёсем Султан меня как подарок, а потому я обезумела от злости, когда поняла, что весь этот спектакль с выбором был продуман изначально.
     ***
     Я стояла в покоях шехзаде и дрожала, словно птичка. На мне было роскошное синее платье, которое мне старательно выбирала Кёсем Султан. Волосы волнами спускались по плечам, сережки с сапфирами отлично гармонировали с самим платьем. У меня в голове стояла лишь немая пустота, ни голоса, ни картин мыслей, лишь огромная, зияющая дыра в центре моей бедной головушки.
     - Как твоё имя? - спросил шехзаде и грубо поднял подбородок. Его голос громким эхом раздался в моей голове.
     - На-а-ад-е-е-жда... То есть, Хатидже, - неуверенно и робко протянула я.
     Его глаза излучали доброту. Я немного испугалась шехзаде, но увидев свет и теплоту его взгляда, все мои страхи и сомнения развеялись. Я поцеловала его ладонь, которой он коснулся моей щеки, и словно маленькая синичка сжалась в комочек. Мужчина усмехнулся и состроил довольное лицо:
     - Милая, робкая, красивая. Кто тебя прислал ко мне? Валиде? Или сестры? - спросил шехзаде и отпустил мой подбородок.
     - Валиде Султан прислала меня. Я не оправдала Ваших ожиданий, мой шехзаде? - почти плача проговорила я и опустила голову, прокручивая в мыслях всё вышесказанное.
     - Наоборот, я спросил, чтоб знать, кого мне благодарить за такое чудо!
     Я приподняла глаза и улыбнулась шехзаде. Взгляд молодого наследника был полон удовлетворения, блаженства, райского благоухания. Должно сказать, что сын Кёсем Султан хорош собой: темно-каштановые волосы; глубокие, словно нескончаемые бездны, карие глаза; милая, словно божественная, улыбка. Но что-то до сих пор настораживало меня в этом молодом мужчине. Я пыталась найти причину своей внезапной тревоги и опасения, но не находила её. Мне чудилось, что шехзаде Ибрагим не тот, кем кажется на первый взгляд. Пуская пыль в глаза своей ангельской внешностью, в душе он властный и жестокий деспот, и приди такой к власти, прольется много крови, крови невинных. Такое впечатление сложилось у меня в первую же ночь нашего знакомства. Но это не помешало мне испытать невиданное раннее чувство. Моё сердце словно стукнуло один раз и остановилось от одного лишь взгляда брата Падишаха. Мысли смешались в кашу, я не понимала, что происходит. Ритм дыхания сбился, казалось, что я задыхаюсь от нахлынувших эмоций.
     Ибрагим дотронулся рукой до моих волос и откинул их с плеч. От его прикосновений всё моё нутро затрепетало, по коже пошли мурашки. Шехзаде опустил платье, обнажив белоснежные девичьи плечи. Я смущенно собралась накинуть платье обратно, но мужчина остановил меня одним резким движением руки. Я испуганно посмотрела ему в глаза и замерла. Он нагнулся к моей шее и поцеловал её, попутно зарываясь в мои волосы, которые пахли шиповником.
     - Не бойся, я не причиню тебе вреда, - послышался томный шепот возле моего уха.
     Горячее, сбивчивое дыхание опалило нежную кожу шеи, всё больше пробуждая слепую страсть. Я знала этого мужчину лишь секунды, но уже хотела стать его вселенной, его раем на земле. Тут Ибрагим перестал целовать мою шею, подняв глаза и посмотрев на меня, как на восхитительный дар Всевышнего, он подвел меня к кровати. Мы сели на мягкое ложе. Шехзаде прильнул к моим губам, не желая останавливаться лишь на поцелуе...
     ***
     Я проснулась утром в постели шехзаде Ибрагима. Солнечные лучи освещали великолепные покои, где мне повезло находиться этой ночью. Первой моей утренней мыслью были слова Гюльсур Калфы, которые она мне сказала перед хальветом: "Завтра утром твоя жизнь изменится. Ты проснешься под другим небесным светилом, даже звезды над тобой станут другими. Станешь наложницей, Надя, одалиской. Совсем другое положение при дворе, это не просто рабыня, с которой можно поступить, как хочешь, девочка моя. Будешь под опекой важного члена династии!".
     Действительно, я теперь совсем другая. Ангельская чистота и непорочность исчезли вместе с первыми лучами рассвета. Нет прежней Наденьки, маминой дочери, нет той веселой сестры. И семьи нет, и меня изменило моё окружение. Теперь каждый день мне предстоит бороться за свою жизнь и за власть. Я знала, что именно это ждет меня в стенах Топкапы с самого моего прибытия на корабль Мустафы-рейса, капитаны османского судна сразу предупредили девушек об этом. Другая жизнь, другие правила. Выживает сильнейший.
     Я повернула голову в сторону шехзаде и улыбнулась. Он мирно посапывал как ребенок, уткнувшись носом в подушку. Весь его вид был полон безмятежности и детского обаяния. Я не удержалась и легонько коснулась рукой его затылка и провела рукой по волосам. Шехзаде поморщил нос и заворочался. Я тихонько засмеялась и прижала руку ко рту. Ибрагим открыл глаза и прищурился от яркого света. Он потянулся и лег на спину.
     - Доброе утро, шехзаде, - улыбнулась я и поцеловала его в щеку. Ибрагим одарил меня улыбкой и притянул к себе, но я тут же поспешила выпутаться из его объятий.
     - Но-но-но, мы не будем валяться до обеда! Вставайте, шехзаде, мы будем завтракать! - я повернулась в сторону дверей и крикнула: - Хаял Хатун!
     В поки вошла робкая девушка и почтительно поклонилась.
     - Принеси нам завтрак! - воскликнула я и махнула рукой.
     - Как прикажете, - пропела рабыня и вышла из покоев.
     Я обернулась к шехзаде. Тот смотрел на меня с восхищением. Я приподняла бровь и посмотрела на Ибрагима с удивлением.
     - Почему Вы так на меня смотрите? - спросила я и нелепо изобразила улыбку. Мужчина ухмыльнулся и снова прищурил глаза, но уже не из-за света.
     - Ты так похожа на мою Валиде в молодости! В тебе столько же сил и благородства, хоть ты и не являешься представителем знатного рода. Твои губы, нос, тонкие брови и выразительные голубые глаза так похожи на черты лица принцесс из европейских сказок. Ты словно ангел, спустившийся с небес! Моя милая Надежда! Моя Хатидже!
     Сравнение с Кёсем Султан мне не очень понравилось, так как походить на эту женщину мне вовсе не хотелось. Идеалом для меня стала моя легендарная землячка Роксолана. Подражать Махпейкер я считала низшим поступком, ибо эта высокомерная женщина слишком зазналась, сидя у власти многие годы.
     Через силу я выдавила из себя улыбку и встала с кровати, накинув на себя халат. Шехзаде повиновался моей воле и выполнил те же действия. Он нехотя покинул своё сладкое ложе и несколько раз потянулся. Мужчина накинул на плечи непонятное одеяние и завязал на поясе. Несколько раз вздохнув, Ибрагим сел на подушки, где был пустовавший столик, в ожидании завтрака. Я спохватилась и промолвила:
     - Я выйду, принесу завтрак. Может, нам уже принесли.
     Ибрагим кивнул и сделала одобрительный жест. Я одарила его улыбкой и поспешила выйти из покоев. За дверями спальни шехзаде стояла тишина. Только в коридоре слышалось долгое пошаркивание ногами среди мертвой тиши. По походке я узнала женщину вдалеке - это была Гюльсур Калфа. Она сама решила принести завтрак и, видимо, заодно вытянуть из меня хоть слово. Женщина подошла ко мне с доброжелательной улыбкой и протянула поднос с изысканными яствами. Я ответила ей тем же и кивнула головой.
     - Ну, дочка, как дела? Ты понравилась нашему шехзаде? - спросила Гюльсур и подмигнула.
     - Да. Но мне не понравилось, как шехзаде Ибрагим сравнил меня с этой Кёсем Махпейкер Султан! Я терпеть не могу эту женщину с первой нашей встречи, а тут ещё и приравнивают мою внешность и стать к её данным! - тихо прошептала я и опустила глаза.
     - Не переживай, это даже хорошо! Шехзаде очень любит свою Валиде, вот и говорит так. Ну все, иди, не заставляй его ждать!
     Я улыбнулась калфе и зашла в покои, придерживая поднос с едой. Увидев это великолепие, Ибрагим присвистнул:
     - Вот это да! Видимо, на султанской кухне решили, что я с утра буду голоден, как стая волков! - рассмеялся мужчина и оперся локтем о подушку.
     Я подошла к столику и аккуратно поставила поднос, попутно присоединяясь к трапезе.
     - Ты пила когда-нибудь малиновый шербет?
     - Нет, шехзаде.
     - Странно, такая девушка, исполненная благородства и величия, никогда не пила шербет? Ну, теперь давай, пробуй! - улыбнулся шехзаде и протянул мне стакан.
     Я робко взяла его в руки и сделала глоток.
     - Действительно, очень вкусно! - воскликнула я и поставила стакан на стол. Ибрагим на 5 секунд задумался и тут же снова оживился. Его глаза загорелись в азарте, он даже забыл о еде.
     - Я дам тебе новое имя! Уж извини, но имя, которое дала тебе моя сестрёнка, не содержит в себе той красоты, которой должно обладать имя моей прекраснейшей наложницы, - буквально закричал он и схватил меня за руки, больно сжав запястья. - Отныне тебя зовут Турхан - "княжеская дочь, турецкая госпожа, благородная госпожа". Я решил так назвать тебя за твою стать, не свойственную простой рабыне.
     - Значит, теперь моё имя Турхан? - спросила я и счастливо улыбнулась. Это имя мне очень льстило, да и к тому же, оно мне понравилось.
     - Да, моя нежная... Теперь ты Турхан Хатидже Хатун!
     Я усмехнулась в мыслях этим словам и слилась в поцелуе с Ибрагимом. Ещё не пришёл мой час. Из рабыни в одалиски, а из одалисок и в султанши! Любой ценой я посажу своего любимого на престол и стану его вторым дыханием! Наступит день, и в стенах гарема будут кричать: "Внимание! Турхан Султан!", а имя моё будет написано золотыми буквами на страницах истории! Когда-то каждый из нас получит то, что заслуживает, власть Кёсем Султан не будет вечной. Пока я лишь простая наложница, но знаю точно, что я есть будущее Османской Империи!

Глава 6

     Я шла в покои Валиде Султан. Ещё ранним утром Гюльсур Калфа, отныне моя самая верная служанка, оповестила о том, что Кёсем Султан ждет меня. Это насторожило, но страха и трепета перед лицом этой женщины я не испытывала. О моём новом имени не знала даже Гюльсур. Я хотела произвести шок в гареме, поэтому ждала нужного момента. У султана Мурада была лишь одна любимица - Айше Султан. Эта девушка стала матерью 13 его детей, но все малыши умерли в младенчестве, так и не дожив до сознательного возраста, в живых осталась лишь маленькая Кая Султан, что было подобно чуду. Мне было жаль её, но в то же время я понимала, что отсутствие наследников у нынешнего Падишаха увеличивает шанс восхождения на престол шехзаде Ибрагима. Я поддерживала с Айше теплые отношения, но вмешиваться в свои дела я ей не позволяла.
     После первого хальвета прошло около месяца. Я приняла ислам и стала правоверной мусульманкой. Ибрагим звал меня к себе почти каждый день, независимо от того, устал он или нет. Я уже знала, что теперь не одна и что у меня под сердцем зарождается новая жизнь, но чтоб удостовериться в своих предположениях, я посетила повитуху. Та подтвердила мои догадки. Я приказала ей молчать и никому не говорить об этом, а сама собиралась на днях зайти к Махпейкер Султан. Госпожа не заставила меня ждать и сама оповестила о желании моего визита.
     Я подошла к дверям покоев Кёсем Султан и отрусила подол платья, совсем как в первый день своего пребывания во дворце. Евнухи без слов поняли, что нужно оповестить Валиде и скрылись за резными дверями апартаментов, через некоторое время вернувшись с положительным результатом. Я улыбнулась и сделала шаг внутрь комнаты. Обстановка здесь нисколько не изменилась: всё те же ковры, всё те же подсвечники. Сама же Махпейкер восседала на софе, словно на троне и попивала маленькими глотками щербет. Эта женщина как всегда переборщила с украшениями и мехами: во всем этом великолепии, демонстрирующем её богатство и высокое положение, Кёсем Султан была похожа на новогоднюю ёлку в Европейских домах. На пальцах старой Госпожи была уйма различных колец, от которых руки казались громоздкими и мужскими. Я поклонилась и подошла поближе к Кёсем Султан, взобравшись на возвышенность.
     - Султанша, Вы меня звали? - спросила я и хитро прищурила глаза. Валиде Султан неохотно подняла глаза и посмотрела на меня свысока, при этом находясь немного ниже моих глаз. Ей-Богу, у неё был талант это делать!
     - Да, хотела видеть тебя. Как твои отношения с моим сыном? Он доволен тобой? - требовательным голосом промолвила Госпожа и залпом выпила ещё один стакан щербета.
     - Всё на высшем уровне, Госпожа. Шехзаде любит меня и зовет к себе каждый день.
     - Молодец, Надежда! - одобрительно кивнула Кёсем и поджала губы. Вот, этот момент настал. Сейчас, именно сейчас нужно заявить о своём новом имени!
     - Я не Надежда, Султанша! Я - Турхан! Турхан Хатидже Хатун! - вздернула подбородок я и с вызовом взглянула на Госпожу.
     Махпейкер подняла глаза и с презрением глянула на меня. Мне показалось, что в её глазах метались искры. Это был огонь вражды, который ещё слишком мал, но при каждой нашей стачке он всё больше будет раздуваться во всепоглощающее пламя. Оно сметёт всё на своём пути, и в итоге выживет лишь один из нас. Даже мелкая неурядица будет служить причиной для ссоры. Я чувствовала это всем сердцем.
     - Ты забываешься, не смей мне дерзить! Пусть тебя и зовут теперь Турхан, это не говорит о том, что нужно смотреть на меня с таким вызовом, - спокойно и размеренно попыталась сгладить назревающий конфликт мудрая Султанша, - Я понимаю тот огонь, который горит в твоём сердце. Это молодость. Но молодость - это и ветер. Ты не раз поймешь сущность моих сказанных слов, запомни это. Жизнь ещё задаст тебе трепку и проведет важные уроки. Если это всё, можешь идти.
     - Я ещё не всё. Султанша, хочу ещё сказать Вам, что я принесла благую весть, - я сделала паузу, чтобы накалить обстановку ожиданием моего ответа. Мне удалось, я увидела нетерпение в глазах Махпейкер, и только тогда тихо сказала: - Я жду ребенка!
     Глаза старой женщины мгновенно переменились. В них отразились радость и счастье. Кёсем искренне радовалась моей беременности. Будущая бабушка встала с дивана и коснулась руками моих плеч, заставив меня вздрогнуть.
     - Поздравляю, Турхан! Дай Аллах, ты подаришь Династии здорового шехзаде! Твоя беременность - это спасение! Династия Али Осман не должна прерваться!
     Она улыбнулась и подошла к шкафчику, резким движением руки распахнув его. Кёсем взяла изящную шкатулку и что-то начала искать. Наконец, найдя то, что искала, Махпейкер закрыла дверцы шкафа и повернулась в мою сторону. Она поджала губы и подошла ко мне вплотную.
     - Дай свою ладонь, - тихо сказала Валиде Султан. Я повиновалась её воле и робко протянула руку. Женщина раскрыла кулак и вложила мне в ладошку изумрудное колье, очень красивое и изысканное.
     - Что это, Госпожа? - спросила я и счастливо посмотрела в глаза бывшей Хасеки Султан. Она загадочно подмигнула и села обратно на тахту.
     - Это мой подарок в честь твоей беременности, Турхан. Носи на здоровье и не забывай о нашем разговоре!
     - Спасибо, Султанша. Мне очень понравилось.
     Кёсем кивнула и повернула голову в сторону дверей.
     - Озге Хатун! - крикнула Махпейкер Султан и стукнула рукой по мягкой ткани софы.
     Двери апартаментов раскрылись и на пороге показалась молоденькая девушка, светлая и голубоглазая, очень похожая внешне на меня. Меня удивляло то, что такую юную особу наша Кёсем Султан изволила сделать Хазнедар гарема. Видимо, рабыня заслужила этот пост своей верностью и преданностью династии. Хазнедар поклонилась и сделала неуклюжий реверанс.
     - Чего изволите, Валиде Султан? - тихо и почтительно спросила Озге, не поднимая головы. Она чуть ли не теряла сознание, находясь перед Кёсем Султан. От этого мне стало гадко и противно на душе. Я ужасно не любила этих идолопоклонников.
     - Скажи, пусть начнут раздавать лукум, пахлаву и шербет! Пусть на каждом углу гарема будут рабыни со сладостями, а вечером устроим развлечение! Прикажи, чтоб раздали золото! Это воля Валиде Султан! - гордо подняла голову мать Падишаха и невольно кашлянула, прижав кулак к губам.
     - А в честь какого события такие празднества, моя Госпожа? - спросила рабыня и приподняла уголки губ в неуверенной улыбке.
     Я стояла в полном недоумении и неведении, что делать и как поступить. Кёсем Султан будто забыла о моём присутствии в этих покоях и разговаривала лишь с Озге.
     - А в честь того, что Турхан, икбал моего сына, шехзаде Ибрагима, ждет ребенка! Но только смотри мне - никто не должен знать, что беременна именно Турхан. Пусть думают, что другая наложница ждёт ребёнка. Моя невестка не должна пострадать.
     Глаза девушки невольно расширились от удивления. Она окинула меня подозрительным взглядом и процедила через зубы фальшивое: "Поздравляю, хатун!". Я благодарно кивнула и тоже стала в защитную позу. Поведение молодой Хазнедар-Усты выглядело очень странным. Она покинула покои буквально через минуту после услышанной новости. Я была уверена, что уже в кратчайшие сроки весь гарем будет гудеть, как пчелиный рой, обсуждая новое имя Надежды и её нежданную беременность, потому что вряд ли Озге будет молчать. Я усмехнулась своим предрассудкам и задала вопрос Султанше:
     - Кёсем Султан, а у шехзаде Ибрагима есть Баш Кадин Султан?
     Валиде Султан отрицательно покачала головой, тем самым успокоив меня, и изобразила на лице некое подобие улыбки. В каждом взгляде Госпожи читались и радость, и усталость. За столько лет она уже испытала многое, Гюльсур просветила меня о всех похождениях гречанки Анастасии. Её судьбе не позавидуешь, но нынешнее могущество и власть оправдывали её стремления. Вся империя лежала в ногах у этой женщины, ведь государством фактически управляла она, отстранив от политических дел своего жестокого сына. Однако, султан Мурад любил ходить в походы, поэтому оставался в глазах народа султаном-воином, борцом за расширение государственных территорий.
     - Я могу идти, Госпожа?
     Кёсем вздохнула и неохотно приоткрыла рот, словно на ходу засыпая:
     - Да, иди, Турхан. Скоро начнутся празднества в твою честь. Отдохни хорошенько и не забывай беречь своего малыша, который у тебя под сердцем! Скоро я предоставлю тебе свои покои, чтоб мать моего внука не испытывала тесноту.
     Я легонько поклонилась и покинула покои, закрыв за собой двери, чем очень удивила старательных евнухов. Они посмотрели на меня глазами, полными благодарности. Я усмехнулась, понимая, насколько за день им надоедала эта работа.
     Спустившись с лестницы, которая вела к покоях Валиде, я двинулась в сторону ташлыка рабынь, через него собираясь вернуться в свои покои для фавориток. Не успела моя стройная, щупленькая фигурка показаться на горизонте, как сразу же послышались шорохи и шептания. Конечно же, Озге успела всё разболтать. Гарем походил на котел с кипящим маслом, в котором сейчас томились страсти по моей беременности. Как это так! Какая-то наложница смогла забеременеть и ждала ребенка, который должен определить судьбу Династии.
     - Турхан! - послышался мягкий женский голос слева.
     Я повернула голову и увидела Айше Султан, супругу султана Мурада. Я склонила голову в чинном поклоне, в душе порицая себя за нежеланное подчинение этим господам. Девушка летящей походкой двинулась в мою сторону. Её серые глаза были полны печали, а золотистые, словно колосья пшеницы, волосы, спускались по спине последовательными волнами. Она подплыла ко мне и доброжелательно улыбнулась:
     - Здравствуй. Ты не знаешь, в честь кого этот праздник? Не в честь ли моей малышки Каи Султан?
     - Увы, я не осведомлена, госпожа. Как Ваши дела? - спросила я и откинула волосы на правую сторону.
     - Всё хорошо. Не жалуюсь, - поджала губы Айше и вздохнула.
     - Дай Аллах, дай Аллах, - пропела я и спохватилась. - Мне нужно идти. Я вернусь ближе к празднику.
     Айше Султан не стала меня удерживать и после столь короткой беседы поспешила удалиться к себе в покои. Я почти что бежала до самых покоев, старательно избегая излишних взглядов и завистливых взоров рабынь. Как только я оказалась за дверью своей комнаты, я прижалась спиной к ней и тяжело вздохнула:
     - Ай Аллах, Аллах!
     - Не грусти, доченька, - послышался добрый голосок из глубин моей комнаты. Я испуганно схватилась за сердце и обратила свой взгляд в сторону услышанного голоса. На кровати сидел не кто иной, как моя любимая Гюльсур Калфа. Я облегченно вздохнула и прикрикнула на неё:
     - Гюльсур! Разве можно так! Ты чуть в могилу меня не свела!
     Старая служанка рассмеялась и всплеснула руками:
     - В могилу я её чуть не свела! Рано тебе помирать ещё! Вон, сына сперва роди!
     - А если у меня будет не сын? - спросила я и села рядом с Гюльсур, внимательно смотря ей в глаза.
     - Будет сын. Я знаю. Чувствую. Можешь не беспокоиться, - улыбнулась калфа, но тут же нахмурилась, - не води ты дружбу с этой Айше, она завистница. Все её шехзаде умерли, и твоего убить постарается, чтоб меньше шанс у тебя был стать Хасеки Султан.
     - Мне кажется, что она очень добра ко мне, - насупила брови я и удивленно посмотрела на Калфу.
     - Ой, кажется тебе, дочка, лишь кажется...

Глава 7

     Прошло около полугода. На дворе стоял февраль 1640 года.
     Мне часто снилась мама. Она будто хотела предупредить о чём-то, качала головой и хваталась за щеки. Когда я спрашивала, что происходит, она ухмылялась и скрывалась в сероватой дымке. Я просыпалась, тяжело дыша, вся в холодном поту, со слезами на глазах. Ибрагима пугали мои частые ночные кошмары, он предлагал посетить улема или толкователя снов, чтобы разрешить мою проблему. Я отказывалась и оставалась наедине со своими страхами.
     Я сидела в своих покоях, которые мне выделила Кёсем Султан, и читала книгу. Должно сказать, что интерьер в апартаментах был оформлен самой Валиде, она со вкусом подобрала всю мебель и ковры, сделав мои покои достойными будущей Госпожи. Я ещё раз оглядела глазами комнату и тяжело вздохнула. Сюжет книги был настолько далек от моих предпочтений, что я отложила её подальше от себя. Мыслей тоже не было. Пустота снова поселилась в моей голове.
     Послышался четкий, размеренный стук в дверь. Я догадалась, что это Гюльсур, поэтому крикнула:
     - Входи!
     Двери распахнулись и внутрь зашла старая служанка, вся светящаяся и довольная. Меня удивило такое лицо калфы, и я поспешила поинтересоваться, что так обрадовало женщину.
     - Гюльсур? Что произошло? От чего твои глаза светятся? - раздался среди надменной тишины покоев мой звонкий голос.
     Служанка улыбнулась и опустила голову, словно пытаясь скрыть радость своих глаз. Я очень насторожилась и даже разгневалась.
     - Гюльсур! Отвечай мне! - уже закричала я и стукнула кулаком по столику. Волны от удара прошлись по всей поверхности стола, от чего тарелки с фруктами и сладостями задрожали, словно ягодное желе. Служанка испуганно распахнула глаза, подняв поморщенные веки. Карие глаза коренной турчанки смотрели прямо мне в душу и вызывали непонятное чувство жалости. Женщина будто пыталась таким способом защититься от моего гнева. Я не вытерпела атаки этого пронзительного взгляда и не зная от чего, заплакала. Слёзы сами набежали на глаза, а веки не смогли больше сдерживать их поток. Маленькие капельки коснулись моих щёк, резким движением руки я поспешила вытереть их, тем самым намочив рукав оранжевого платья.
     - Почему Вы плачете? - спросила калфа и села рядом со мной на софу. Радость из её глаз никуда не пропала.
     - Ты так смотрела на меня, Гюльсур, что я просто не сдержалась. Наверное, беременность сделала меня такой чувствительной, - всхлипнула я и снова вытерла слёзы. - Так что же тебя так развеселило?
     Старая женщина улыбнулась и снова загадочно посмотрела на меня.
     - Только не ругайся, Турхан Хатун. Просто я нашла свою сестру и встретилась с ней на рынке. Она младше меня на 10 лет. Эта встреча привнесла в мою жизнь некий смысл, раннее не известный мне.
     Я облегченно вздохнула и схватилась за сердце. Гюльсур приподняла уголки губ в виноватой улыбке и взяла меня за руку. Ладони служанки были ледяными. От этого прикосновения, от которого веяло мертвым, могильным холодом, я вздрогнула. Калфа переменилась во взгляде и изобразила гримасу страха на своём морщинистом, состарившемся лице. Возможно, много лет назад, когда она была совсем молода, её внешность была вполне незаурядной.
     - Я сегодня узнала кое-что, дочка, - прохрипела Гюльсур Калфа и прерывисто вздохнула, сделав небольшую паузу. - Айше Султан. Она крутит против тебя интриги. Я видела, как она договаривается с какой-то рабыней. Если мой старческий слух не изменяет мне, то эта мерзкая женщина, да простит меня Аллах, хочет убить нашего шехзаде Ибрагима! Да покарает её Всевышний! Они хотят отравить Вашего любимого! Она передала яд какой-то рабыне!
     Я открыла рот и обомлела от услышанного. Айше оказалась не такой примитивной и глупой, как я предполагала. Эта девушка решила, что я угрожаю её султанату и решила избавиться от моего любимого, моего шехзаде, чтоб устранить соперницу и претендентку на титул Хасеки Султан, а также и избавить своего мужа от посягательств Ибрагима на престол. Злость скопилась в моём сердце и рвалась наружу. Я вырвала ладони из капкана рук Гюльсур и опрокинула столик. Фрукты в хаотичном порядке раскатились по всему полу, покинув свой верный дом - серебряную чашу.
     - Почему ты не сказала сразу как только пришла?! Где сейчас Ибрагим? - процедила сквозь зубы я и встала с дивана. Гюльсур Калфа растерянно замотала головой, но ответила:
     - Он в своих покоях... И, вероятно, ему подают обед...
     Я схватилась за голову и опрометью выбежала из покоев, столкнувшись с парочкой евнухов. Они не поняли, что произошло и поспешили исчезнуть с глаз моих долой, так как заметили мою злость и решительность. На самом деле, я не злилась и не гневалась. Я боялась. Боялась потерять свою любовь, своего Шехзаде Ибрагима. Я бежала настолько быстро, насколько могла, спотыкалась, падала, но снова поднималась и продолжала бежать в сторону покоев любимого. Я не думала ни о чем, лишь эхом в голове звучали слова Гюльсур Калфы: "Они хотят отравить Вашего любимого! Она передала яд какой-то рабыне!". Девушки видели спешащую икбал и тут же совершали неумелые реверансы и поклоны, но я будто не замечала их и продолжала смотреть в никуда, иной раз взором пронзая стены и смотря сквозь них. Сердце бешено стучало, отдавая четкими ударами в ушах. Я впервые слышала свой пульс. Ноги не слушались и предательски заплетались, словно стараясь сбить меня с пути и помешать мне.
     Но вот, я уже увидела двери покоев Ибрагима и быстро подбежала к ним, минуя евнухов.
     - Султанша, Вам нельзя входить без разрешения! - крикнул один из них и постарался преградить мне путь.
     - Прочь с дороги, неверные! - закричала я и оттолкнула евнуха, ворвавшись в покои шехзаде.
     Когда я забежала туда, моим глазам предстала такая картина: Ибрагим сидел за столом и наблюдал, как служанка наливает ему в стакан шербет. Он уже собрался взять в рот кусочек медовой пахлавы, как я появилась на горизонте и истерически закричала:
     - Нет! Не ешь это, Ибрагим!!!
     Шехзаде так и остался сидеть с открытым ртом. Он несказанно удивился и посмотрел на меня глазами, полными изумления.
     - Турхан? - прозвенел над куполом покоев голос Ибрагима. - Что ты здесь делаешь? Почему я не должен есть?
     Я чуть ли не плакала, умоляла его и топала ногами:
     - Шехзаде, не ешьте это!!! - снова закричала я и подошла к столику. Ибрагим встал и вышел из-за стола. Я со слезами кинулась в его объятия. Шехзаде прижал меня к себе. Я впервые поняла, насколько мне дорог этот мужчина. Его мужественная широкая грудь, его неповторимый запах, всё это вскружило мне голову и чуть не свело с ума. Виски пронзила резкая головная боль, я заплакала, намочив своими слезами светлую рубашку Ибрагима. Он явно недоумевал, почему я так истерически кричу и прошу не приниматься за поедание обеда. Мужчина немного отклонил голову назад и приподнял мой подбородок. Наши глаза столкнулись.
     - Что случилось, моя нежная Султанша? Что происходит, Турхан? - спросил Ибрагим и подозрительно прищурил глаза.
     Я выпуталась из цепких объятий шехзаде и с ненавистью посмотрела на девушку, которая стояла возле стенки. Она поняла, что я узнала об этом плане и испуганно опустила глаза. Я кинулась к этой чертовке и схватила её за горло. Девушка стала кашлять и задыхаться. Я более сильно прижала её к стене и закричала:
     - Ты - мерзкая, продажная тварь! Ты и твоя Султанша! Вы безжалостные деспоты! - закричала я с ненавистью, и с утроенной силой нажала на горло девушки, но тут же меня от неё оттащил Ибрагим. Я рвалась задушить эту рабыню, но шехзаде крепко держал меня и не выпускал. Наконец, мой пыл немного притупился, и я спокойно спросила у девушки:
     - Как твоё имя?
     - Неслишах, - проговорила рабыня, не переставая кашлять.
     Я повернула голову в сторону шехзаде и посмотрела ему в глаза:
     - Вот если ты не веришь мне, Ибрагим, то пусть Неслишах Хатун съест ту пахлаву, что принесла тебе!
     Рабыня выпучила глаза и умоляюще посмотрела на шехзаде. Тот кивнул и показал рукой на пахлаву:
     - Ешь, хатун.
     Девушка медленно подошла к столу с едой и неуверенно взяла маленький кусочек пахлавы. Столь же медленно положив его в рот, Неслишах принялась неохотно жевать его, искривив лицо в гримасе недовольства. Несколько минут она просто стояла и жевала, не испытав на себе действие яда. Но через некоторое время Неслишах задергалась в конвульсиях. Изо рта несчастной потекла пена, и рабыня рухнула на пол, перевернув стол с яствами. Я закричала от неожиданности и прижалась к Ибрагиму. Тот открыл рот и со страхом посмотрел на труп девушки. В глазах шехзаде было и удивление, и опасение, и понимание того, что он мог оказаться на месте Неслишах, не успей я вовремя.
     - О Аллах! - прошептал Ибрагим и поцеловал меня в макушку. - Ты моё спасение, мой ангел-хранитель! Откуда ты узнала, что мне подлили яд?
     - Гюльсур Калфа видела, как одна женщина передавала флакон с отравой этой девушке, - указала я головой на тело мертвой Неслишах Хатун и поморщилась.
     - А кто передавал яд, известно? - спросил Ибрагим и во все глаза уставился на меня в ожидании ответа.
     - В том-то и дело, что известно... Это сделала Айше Султан, супруга Вашего брата, нашего Повелителя, - вздохнула я и опустила глаза. Сердце не прекращало биться, словно загнанный заяц, кровь прилила к ушам. Мне стало немного плохо.
     Глаза шехзаде Ибрагима преобразились. Я увидела в них обиду и разгоревшуюся ненависть. Такой огонь я не видела ещё ни в чьих глазах, даже очи Мехпейкер Султан не стреляли такими искрами. Я понимала его боль. Ведь если эта женщина брата пыталась отравить, значит и сам брат на это способен. Тяжелый вздох моего любимого нарушил мёртвую тишину покоев. Из уст девушки всё ещё текла пена, смешанная с кровью. На миг мне стало противно от этой картины и я отвернула голову от трупа.
     - Значит, Мурад всё-таки видит во мне соперника. Хорошо, будет так, как он желает. Ты же поможешь мне? - тихо сказал Ибрагим и посмотрел в мои голубые глаза, найдя в них своё отражение. Я немного не поняла вопроса, который был задан, и поспешила переспросить:
     - Каким образом?
     - Это даже не просьба, а то, что ты обязана совершить. Ты убьешь Мурада. Я помогу тебе в этом, не лишу своей опеки. Это ради нашего с тобой будущего. И будущего нашего ещё неродившегося малыша.
     Я открыла рот и в полнейшем удивлении посмотрела на Ибрагима, встретив в его глазах холодное отношение к судьбе своего родного брата. Шехзаде было безразлично, как закончит дни Падишах Мурад. Я не могла осознать услышанного. Раньше не обидевшая и мухи, теперь я должна была решиться на убийство. Мысли пчелиным роем жужжали в голове, каждая имела своё значение и отношение к данной ситуации.
     - Подумай, моя любимая, я даю тебе время, - поцеловал меня в макушку Ибрагим и улыбнулся. - А теперь можешь идти, с девушкой я разберусь сам. Ещё раз спасибо за подаренную вновь жизнь!
     В полном безумии я покинула покои супруга и села на пол. Убить Повелителя или отказаться от этой затеи, обрекая нас на верную погибель? Этот вопрос громким, непрекращающимся эхом звенел в моей голове...

Глава 8

     - Гюльсур, ты нашла то, что я просила?
     Женщина кивнула и достала из-за пазухи маленький флакончик с прозрачной жидкостью. Я довольно улыбнулась и протянула руку. Калфа замялась и неуверенно положила мне в ладонь маленькую стеклянную колбочку и вздохнула. Её глаза выглядели счастливыми, но в то же время, женщина явно боялась последствий.
     - Ай, Аллах-Аллах! Всё ради Ибрагима и его будущего. Да простит мне Всевышний мой грех страшный! Гюльсур, я так не хочу становиться убийцей! Помоги мне, Гюльсур, я ведь беременна! Сделай это, умоляю тебя!
     Я расплакалась и прижала ладони к лицу. Слёзы стекали по щекам и капали на столик, об который я оперлась локтями. Решение о том, что я должна убить Падишаха Мурада, изрядно расшатало мои нервы. Я стала корить себя за беспечно сказанные слова. Каждый день моей жизни стал пыткой. По ночам мне снились кошмары, в которых Султан Мурад душил меня и проклинал, желал мне и Ибрагиму смерти. Я просыпалась с криками и судорожно хватала воздух, словно меня пытались убить наяву.
     Я всё плакала не переставая, будто пыталась выплакать все слёзы. Гюльсур Калфа стояла в полной растерянности и смотрела на меня глазами, исполненными спокойствия.
     - Гюльсур... Помоги мне... Ты мне как мать... Матушка Гюльсур Калфа, помоги мне, - ещё больше разревелась я и посмотрела в глаза испуганной служанки. Я сжала флакон с ядом в ладони и тяжело вздохнула. Слёзы белой пеленой застилали глаза и мешали смотреть на мир здраво. Женщина вздохнула и подошла ко мне. Она аккуратно раскрыла мою ладонь и взяла пузырек с отравой.
     - Я всё сделаю, дочка. Только не плачь. Твои слёзы - нож по моему сердцу. Да к тому же, мне не в первой выполнять такие приказы... Я убивала, девочка моя. По приказам своих Господ я убивала. Нурбану, Сафие, Хандан, Махфируз, а теперь и Кёсем. Все они приказывали убить мне человека, каждая хотя бы по разу. Я погубила немало жизней из-за этих змей, которые сами достойны мучительной смерти. Ради тебя же, моя милая Госпожа, я готова положить всю империю к твоим ногам.
     Я удивленно подняла глаза и безумным взглядом посмотрела на верную служанку. Слёзы капали из её глаз, оседая маленькими капельками на ковре. Лицо старой турчанки было каменным и не выражало ни грамма эмоций. Как бы ни было, но женщине было трудно решиться на такое. Ведь одно дело - убить неугодную наложницу, а другое - избавиться от Повелителя. Разный риск, разная степень важности и ответственности. Женщине предстояло провернуть то, за что можно запросто лишиться головы. Причем, в случае неудачи, казнить могут нас обеих. От одной такой мысли все внутри холодело, кровь сгущалась, застывала и комками скапливалась в жилах, не сумев протолкнуться вперед. Я безумно надеялась, что у почтенной Гюльсур Ханым всё получится и нам не придется войти в историю в качестве величайших предателей.
     - Госпожа, я должна покинуть Ваши покои. Я уверяю Вас, что уже сегодня вечером будет благая весть, - склонила голову женщина и вышла из апартаментов.
     Я тяжело вздохнула и подняла голову, уставившись глазами в потолок. Необычные фрески украшали купол моих покоев, покоев Хасеки Султан. Я ещё не являлась таковой, ведь Ибрагим не был султаном. Надеюсь, сегодня этот ад закончится и в стенах гарема прозвучат заветные слова. Все вокруг будут встречать Султана Ибрагим Хана Хазретлери, на каждом углу будут раздавать сладости и мясные блюда. В то же время, мне было ужасно жаль Кёсем Султан, впервые за всё время моего пребывания в гареме. Я понимала её, как мать, ведь скоро сама стану таковой. Ребенка Махпейкер хотят убить, и, вероятно, убьют, что сделает огромную рану на материнском сердце и осиротит его. Кёсем станет во второй раз Валиде Султан, чем ещё больше упрочнит своё положение при дворе, да и в Европейских домах будут обсуждать очередной приход к власти султаната гречанки Махпейкер Кёсем Хасеки Султан. Мысли огромным комом висели над моей головой, который вот-вот должен был упасть на мою несчастную макушку. Голова ужасно болела. Эта агония, в которой я билась с самого утра, не проходила, а становилась всё более жгучей и невыносимой. Резкий выстрел пронзил мои многострадальные виски, и не вытерпев, я крикнула:
     - Эхсан Хатун!
     Двери тихо открылись, и в маленькую щелку между стеной и дверцей, в покои проскользнула Эхсан. Её черные волосы были растрепаны, словно она только что проснулась. На голове служанки было огромное орлиное гнездо.
     - Чего изволите? - склонила голову девушка и аккуратно провела ногой по ковру, немножко покачиваясь, словно веточка вербы.
     - С тобой всё в порядке, Эхсан? Что за беспорядок на твоей голове? Почему ты в таком виде? - осыпала грудой вопросов я девушку.
     - Всё хорошо, Ханым. Просто немного не выспалась сегодня, а дела настолько захватили меня, Турхан Хатун, что даже сделать нормальную прическу не смогла. Закрутилась, словно белка в колесе! - всплеснула руками Эхсан и улыбнулась. Я ответила ей столь же доброжелательной улыбкой.
     - Я освобождаю тебя от твоих дел, только прошу, наведи порядок в своих локонах! - улыбнулась сквозь боль я и добавила: - И небольшая просьба к тебе - принеси мне что-нибудь от головной боли! Сил нет!
     Эхсан Хатун благодарно кивнула головой и скрылась за дверьми покоев.
     ***
     Весь день я промаялась в раздумьях и безутешных мыслях о своём грехе. За окном уже стояла темная ночь, едва солнце успело оказаться за горизонтом. Этот закат причудился мне закатом эпохи Мурада и Айше. С рассветом наступит новая жизнь, новые люди окажутся у власти. Начнется эпоха Ибрагима и Турхан Хатидже. Начнется время тепла, добра и света. По крайней мере, я так считала на тот момент...
     Мои триумфальные мысли прервала Гюльсур, влетевшая в покои. На её глазах были слёзы, каждое движение старой турчанки источало испуг. Она вся тряслась, её словно знобило от температуры.
     - Турхан Хатун, я сделала это! - расплакалась Гюльсур и кинулась ко мне в ноги. Я встала и испугано посмотрела на неё. Время словно остановилось, в воздухе появился запах крови и интриг. - Султан Мурад канул в Лету, почил в рай Аллаха. Его тело несут через ташлык рабынь... Все думают, что его добила тяжёлая болезнь.
     Я резко подорвалась и ринулась к дверям покоев, но тут же остановилась.
     - Оставайся здесь, Гюльсур. Я скоро приду, и мы поговорим на эту тему.
     Бросив эту фразу в сторону бедной, до смерти испугавшейся разоблачения, Гюльсур, я выбежала из покоев и двинулась в сторону ташлыка. В моём сердце смешались 2 чувства - радость от триумфа и горесть от своего поступка.
     Я уверенной походкой зашла в комнату девушек и приложила руки к лицу. Тело бывшего Падишаха лежало в подобии гроба, прямо посреди гарема. Возле него плакала изнеможденная мать, Валиде Кёсем Султан, а рядом, с каменным лицом, стояла Айше Султан. Она, разумеется, догадалась обо всем, но почему-то молчала. Я презрительно глянула на эту девушку и осела на пол, разыгрывая безмерную печаль и боль от потери Султана Мурада.
     - Ай Аллах! - причитала Кёсем возле тела своего сына и кричала на весь гарем. - ААААААА! Мой Мурад, мой маленький мальчик... Моя радость... Не покидай меня, Мурад! Не бросай свою безутешную, опечаленную мать...
     Женщина лишилась в миг всей своей надменности. Она сидела возле мертвого сына, как простая, не имеющая власти и силы, мать. Я смотрела на эту церемонию с долей сожаления и раскаяния... О Господи, зачем ты закинул меня в те места, где чтобы выжить, нужно ходить по трупам? Зачем, Всевышний? Я ведь была чиста, как ландыш по весне, юна, как первая роза в саду после долгих холодов... А теперь... Я убийца... Убийца самого Падишаха, сделавшая все чужими руками...

Глава 9

     Гюльсур Калфа не ошиблась. Ранним февральским утром, спустя несколько дней после смерти падишаха, на свет появился мой маленький сынок. Шехзаде назвали Ахмедом, в честь его небезызвестного дедушки. Кёсем Султан не спускала с рук маленького внука. Наши отношения немного наладились, хотя полное доверие было невозможно, вернее, оно так и не появилось между нами.
     Я стала Султаншей, Баш Кадын. Мне удалось завоевать сердца девушек в гареме частыми подарками и празднествами. Они почитали меня и безмерно уважали, считая второй женщиной во дворце после Валиде Кёсем. Это не нравилось Айше Султан, которая считала себя важной персоной, ибо являлась женой покойного падишаха и матерью Каи Султан - единственной выжившей дочери Мурада. После рождения моего сыночка, её отношение ко мне категорически изменилось. Женщина стала избегать встреч со мной, пряталась по углам гарема, словно в чем-то провинилась и боялась показаться мне на глаза. В какой-то момент мне даже вздумалось, что Айше сумасшедшая. По-иному её поведение невозможно объяснить.
     ***
     - Внимание! Султан Ибрагим Хан Хазретлери!
     Мы линией выстроились в главных покоях и встречали нового Падишаха. Все стояли, как полагается гаремной иерархии. Первой была Валиде Кёсем Султан, за ней сёстры Ибрагима: Ханзаде, Гевхерхан, Фатьма, Атике и Айше. После султанш крови стояла я, а позади меня - вдовствующая Хасеки Айше Султан.
     Ибрагим важной походкой прошествовал внутрь своих новых покоев. На его голове красовался огромный тюрбан, он был одет в роскошный кафтан, расшитый золотом и драгоценными камнями. Недавний шехзаде горделиво вздернул подбородок и остановился напротив выстроившихся султанш. Он улыбнулся и подошёл к своей матери, Махпейкер Султан.
     - Валиде, - поцеловал руку султанши Ибрагим и посмотрел ей в глаза. Женщина устало улыбнулась и обняла своего Льва.
     - Мой Ибрагим, моя отрада. Сыночек мой. Наконец-то мы смогли провести эту церемонию. Желаю тебе долгого правления. Пусть мечи твоих воинов всегда будут острыми, а завоевания будут значимыми в истории! - прохрипела Кёсем Султан. Истошными криками возле гроба своего сына Госпожа изрядно посадила себе голос. Теперь ещё неделю, как минимум, она будет пугать нас своим ужасающим тембром.
     Повелитель подошел к каждой из своих сестер. Все они, как попугаи, твердили ему о счастливых годах правления. Наконец, очередь дошла и до меня. Ибрагим посмотрел на меня с любовью и нежностью и протянул мне руку. Я аккуратно коснулась губами тыльной стороны его ладони и посмотрела в глаза своему Падишаху. Он понял, что я желаю с ним поговорить после этой церемонии, и подмигнул мне. Ибрагим коснулся руками моих плеч и промолвил:
     - Моя Турхан! Моя благородная Султанша!
     Повелитель поцеловал меня в лоб и опустил руки. По телу пробежала мелкая дрожь и тут же исчезла. Он ещё раз окинул меня восхищенным взглядом и посмотрел в сторону Айше. Женщина угрюмо смотрела на Падишаха и вздыхала.
     - Мои соболезнования, Айше Хатун, - печально сказал Ибрагим, сделав ударение на "хатун". Все вокруг заметили это, но молчали.
     - Долгого правления Вам, мой Повелитель, - поклонилась бывшая Хасеки и поспешила покинуть покои.
     Двери за её спиной захлопнулись. В главных покоях царила напряженная тишина. Обстановка накалилась до предела, никто не знал, чем заполнить эту пустота. Все поздравления и слова были исчерпаны. Тут Кёсем Султан взяла на себя роль оратора. Её хриплый голос раздался над куполом покоев, словно лезвие, разрезая тишину.
     - Мой Лев, к нам в дом пришла ещё одна беда, - громко сказала Султанша, применяя для этого все силы, на которые был способен её сорванный голос.
     - Какая, Валиде? - удивленно приподнял бровь Ибрагим и подошёл к матери, внимая каждому её слову. Луноликая Султанша замялась, но всё же ответила на вопрос сына:
     - Я недавно видела радугу в небесах над Стамбулом... Ты же знаешь, что это значит... Сегодня главный лекарь подтвердил стародавнюю примету - чума пришла в наши места. Уже сотни человек в столице умерли от этой ужасной болезни...
     Глаза Ибрагима расширились от этой страшной новости. Мне тоже стало не по себе от услышанного.
     - Матушка, прикажите лекарям дворца, чтоб сделали всё возможное для того, чтоб болезнь не пробралась во дворец. Иначе нас всех ждет великая беда! - воскликнул Падишах и улыбнулся. - А теперь можете все идти. Турхан, останься.
     Султанши по очереди поклонились молодому Падишаху и покинули султанскую опочивальню. Я осталась с Ибрагимом один на один и испытывала точно такое же волнение, как в первый день нашей встречи. Повелитель подошёл ко мне и обнял меня. Я прижалась всем телом к его груди и вдыхала нежный аромат его одежды. Такой любимый, родной, мой султан Ибрагим.
     - Моя умничка, ты помогла мне избавиться от такого ужасного человека, как мой брат Мурад! Как тебе это удалось? - послышался голос возле моего уха.
     Я приподняла голову и посмотрела в глаза Ибрагима. Вот, опять. Я снова узрела в его глаз тот огонёк жестокости, который увидела ещё при знакомстве. Ох, не дай Аллах, что эта искра переросла в огромное пламя! Мне страшно даже и подумать, что станет, если Ибрагим превратится в безжалостного ирода. Я не смогу испытывать к нему те же нежные чувства, что и раньше. Ай Аллах, побереги нас!
     - Моя служанка отравила его. Сама я не смогла бы это сделать.., - вздохнула я и спрятала глаза от Повелителя.
     - Вот я теперь Падишах. А ты моя Хасеки. Разве мы с тобой не заслуживаем этого? Не сомневайся в своих действиях, моя роза. Ты поступила правильно, дав положительный ответ на моё пожелание.
     Падишах прильнул к моим губам. Мы окунулись с головой в эту сумасшедшую страсть...
     ***
     Прошло около полугода.
     Скорбь по султану Мураду немного приутихла. Гарем вернулся к привычной жизни. Я стала полноправной хозяйкой покоев Хасеки и важно разгуливала по коридорам дворца, собирая поклоны рабынь. Ибрагим звал меня к себе очень часто, и я надеялась, что в скором времени забеременею снова.
     Я сидела на мягкой софе и вышивала довольно незамысловатый рисунок, аккуратно продевая нить через каждую петельку. Моё времяпровождение было довольно скучным, не считая бурных ночей в главных покоях. Каждый день я только и делала, что сидела в своих апартаментах, читала книги, шаталась по гарему в поисках праздных разговоров с рабынями, которые безумно восхищались мной и старались в случае свободной минуты перекинуться со мной словом.
     Двери моих покоев распахнулись, и на пороге появилась Эхсан Хатун. Девушка содрогалась в рыданиях. Она поспешно поклонилась и запричитала:
     - Султанша... О, Всевышний... Беда, беда случилась!!!
     От неожиданности я проколола себе палец иглой. Капля крови упала на белую ткань, размазавшись по ней причудливыми узорами. Я прислонила палец к губам, чтобы остановить кровь.
     - Эхсан, что случилось? - спросила я с непоколебимым спокойствием и принялась вышивать дальше.
     - Ай-Аллах, Султанша!!! Ваш сын, шехзаде Ахмед Хазретлери, предстал перед Всевышним... Чума, чума пробралась во дворец!!!
     В полном шоке я снова проколола себе палец, но уже не почувствовала боли. Всё вокруг меня застыло, даже время остановило свой привычный ход. Весь мир показался мне подобием возни муравьев. Из груди будто вырвали сердце и растоптали его, а душу высосали и вылили в Босфор. Наверное, именно в этот момент я поняла всю боль и горечь, которую испытала Кёсем Султан, потеряв Мурада. Краски потускнели, жизнь стала ненужной и бесполезной. Ребёнок - это смысл жизни любой матери. Она живет ради своего дитя, дарует ему райские сады и божественные нектары, при этом не требуя ничего взамен. Мать воспитывает из ребёнка достойного человека, при этом отдавая всю себя этому делу. Каждая мать видит в своём ребенке всю красоту вселенной, всю доброту и нежность, открывает в своём малыше великие тайны мироздания. Не дай Аллах кому-нибудь испытать боль потери ребенка... Тем более, когда ребенок ещё не успел увидеть мира, не успел произнести даже своё первое слово "мама". Каково это - лишиться смысла жизни, потерять часть души? Не знаете? А вот я знаю. Теперь знаю. В каждом ребенке живет часть души его матери, которую она вкладывает в него в результате воспитания и общения с ним. Умирая, ребенок забирает эту часть с собой в могилу. Невозможно описать эту боль. Душа разрывается на части и умоляет о смерти...
     Я подскочила с дивана и ринулась в сторону дверей. Я с небрежностью открыла их и побежала в сторону комнаты лекарей. Я знала, что мой сын, мой маленький Лев, болел, но я надеялась на обычную простуду. Но то, что это чума, я и подумать не могла. От этого стало ещё больнее на сердце. Я не бежала, а летела в сторону комнаты лекарей, чтобы посмотреть в последний раз на тело своего годовалого сына. Ноги гудели, голова кружилась, все мои мысли были где-то рядом с моим малышом.
     Наконец, я достигла места назначения и открыла двери комнаты лекарей. Моим глазам предстало ужасное для любой матери зрелище: крошечное тельце моего Ахмеда лежало на сомнительного вида столе, накрытое белой тканью. Слёзы навернулись на глаза. Я сделала неуверенный шаг в сторону тела моего ребенка и разревелась. Кое-как достигнув столика, я откинула ткань с тела сына, и, увидев ужасные раны и закрытые глаза моего Львёнка, я истошно закричала и села на пол, содрогаясь в истерике:
     - АААААААА! АХМЕД! Мой Львёночек, мой маленький мальчик... АААА! Аллах покарал меня за то, что я убила Мурада! АААА! Сыночек, не бросай меня, моё солнышко!
     Видимо, мои крики услышали лекарша. Она забежала в комнату и закричала:
     - Ай Всевышний, Турхан Султан, Вам нельзя здесь находиться! Эта болезнь очень заразна!
     Я подняла зареванные глаза и посмотрела безумным взглядом на калфу, чем очень испугала её.
     - А мне плевать, я потеряла ребенка! ААААА! Аллах покарал меня! АААА! Ах...мед...
     Мне вдруг резко стало плохо. Я схватилась за голову, и смотрела, как мимо меня проплывала лекарша Хюма Калфа. Глаза резко закрылись и я погрузилась в темноту...

Глава 10

     Глава 10. Ирония судьбы.
     Я открыла глаза и увидела над собой резной потолок комнаты лекарей. В памяти тотчас же восстановились все фрагменты, пережитые мною до потери сознания. Перед глазами проплыли обезумевшие глаза Хюмы Хатун, бездыханное тело маленького сына. Комок подкатил к горлу, намереваясь обрушиться слезами. Я сделала глубокий вдох и встала с кровати. Голова немного закружилась от резкого перемещения в пространстве, в глазах потемнело. Я чувствовала себя обессиленной, опустошенной. Вся жизнь показалась не нужной и бессмысленной. Зачем существовать в мире, где лишь боль и жестокость? Зачем все эти скитания между радостью и болью?.. Эти мысли поедали меня изнутри, не давали покоя раненному материнскому сердцу. Я чертовски корила себя за убийство султана Мурада, пусть и сделанное не своими руками. Приказ отдала я, я же и поплатилась за содеянное... Но цена была очень высокой... Слишком... Мой маленький Львёнок Ахмед был невиновен и чист, как белый лист бумаги, как первый зимний снег... Дальше жить не хотелось... Да я и не представляла себе жизнь без сына... Всё стало серым и мутным, краски смешались в одну непонятную цветовую гамму... Мир лишился своей былой прелести...
     Я сделала два неуверенных шага в сторону столика, на котором лежали инструменты лекарш. В воздухе витал едва уловимый запах пряного снадобья, так напоминающий мне лекарство, которое давала мама при простуде. В одно мгновение воспоминания лавиной обрушились на мою голову. Перед глазами пролетела вся моя жизнь: от детских лет и до сегодняшнего дня. От испытанной ностальгии, мне снова захотелось умереть, чтоб больше не находиться в местах, где даже стены пахнут кровью.
     Мой взгляд упал на чудом оказавшийся здесь, среди этого беспорядка, нож. Его лезвие выглядело пугающе острым. Луч солнца, с трудом прорвавшийся в покои и озаривший эту тьму, струился на острие кинжала, как бы демонстрируя все достоинства этого опасного оружия. Я аккуратно взяла его в руки и внимательно огляделась. Вокруг не было ни души, комната пустовала. Даже складывалось ощущение, что я не с чьей-то помощью попала в покои лекарей, а сама вторглась сюда, да причём и без разрешения. Я усмехнулась тем мыслям, которые посетили мою голову. У меня созрел план: сейчас можно идеально свести счёты с жизнью Никого нет, в руках нож, один раз провести по коже запястья - и я отправлюсь туда, куда совсем недавно отправила Мурада. Слёзы нахлынули ручьём, застилая мне лицо. Я вздохнула и приподняла рукав, обнажив тонкие вены. Я всё больше разрыдалась от боли, переполнившей моё сердце. "Сыночек, прости меня, я скоро приду к тебе... Прости мне мой грех страшный," - подумала я и поднесла лезвие к запястью левой руки, зажмурив глаза, чтоб не видеть этой картины.
     - Султанша, нет!
     От испуга я выронила нож из рук и обернулась в сторону услышанного голоса. Возле выхода стояли перепуганные до смерти Хюма Калфа и Гюльсур Калфа. Больше всех переживала Гюльсур. Она даже открыла рот и сделала крест руками. Я всхлипнула и посмотрела на упавший нож. Слёзы снова нахлуныли на меня. Я опустилась на пол и сквозь слёзы запричитала:
     - Ай, Аллах-Аллах! Даже убить себя нормально не смогла! Ай, Всевышний, горе мне, горе, убийце Падишаха! Лучше бы ты забрал мою жизнь, чем жизнь моего сына! ААААААА! Ахмед... Душа моя, мой сынок! ААААААА! Ахмед, мой шехзаде! Ай, Аллах!
     Слёзы превратились в нескончаемый водопад, разъедая мне глаза. Я не чувствовала ничего, кроме душевной боли.
     - Убийца Падишаха? Вы что, Султанша? - удивленно приподняла бровь Хюма Калфа и приложила руку ко рту.
     - Турхан Султан сама не понимает, что говорит, ей сейчас очень тяжело, - с улыбкой произнесла Гюльсур, чем очень удивила меня. - Но мы ведь с тобой пришли обрадовать нашу Госпожа, не так ведь, Хюма Хатун?
     Я гневно приподняла глаза и даже зарычала от злости:
     -
     Вы не можете ни чем меня порадовать, Калфы! Я потеряла ребёнка, причём единственного! Моего маленького сына больше нет! Как вам не стыдно!
     Хюма Калфа всплеснула руками и произнесла фразу, от которой у меня замерло сердце:
     - Хасеки Турхан Султан, Вы беременны!
     Я открыла рот и сидела в полном шоке. Эта фраза пронзила моё сознание огненной стрелой. Беременна? Как так? Забрав одного ребёнка, Аллах решил подарить мне другого?
     Я резко подорвалась с места, перевернув стол со снадобьями, и кинулась к Хюме Калфе, схватив её за горло.
     - Ты смеешься надо мной, да? Я тебя уничтожу!
     - Султанша, Султанша! - оттащила меня Гюльсур Калфа и резко потрусила за плечи. - Надя, очнись уже! Ты беременна! Это не ложь! - карие глаза служанки коварно заблестели.
     Услышав, что меня назвали моим настоящим именем, я встрепенулась и словно выпуталась из лап Морфея. Глаза увидели мир в новом свете. Я не могла поверить, что внутри меня зарождается новая жизнь, а я терзаю её своими слезами и переживаниями. Я схватилась руками за живот. У меня под сердцем есть малыш, который вряд ли хочет, чтоб его мама страдала. Но не тут-то было. Я сразу вспомнила свою первую беременность, рождение Ахмеда, его неповторимый запах. Скупая слеза скатилась по щеке, сползая по подбородку к шее.
     - Ирония судьбы, не так ли, матушка Гюльсур? - усмехнулась я и поджала губы, захлёбываясь в слезах. - Вы сообщили это Валиде Кёсем Султан?
     - Нет, Госпожа только-только узнала о смерти Шехзаде Ахмеда. Позже сообщим, - отозвалась Хюма, которая со страхом поглядывала на меня, всё ещё боясь повторного нападения обезумевшей Султанши. Я усмехнулась и махнула рукой лекарше:
     - Извини, Хюма Калфа, и не бойся. Я больше не буду буянить.
     Женщина улыбнулась и подошла ко мне. Она склонилась и подняла нож, поспешно спрятав его за пояс платья.
     - Слава Аллаху, Госпожа, мы спасли Вас! Приди мы минутой позже, и мы бы лишились нашей Хасеки! - воскликнула Гюльсур, посмотрев на нож за поясом Хюмы.
     - Радость смешалась с трауром, но боль оказалась сильнее... Я всё ещ...
     Мне вдруг снова стало плохо. Я качнулась в воздухе, словно кипарис, и с грохотом упала на пол, погрузившись в сияющую бездну, в центре которой мне чудилось лицо сына...

Глава 11

     Глава 11. Сербская рабыня.
     Спустя 7 месяцев.
     Чума поглотила всю империю. Каждый угол дышал смертью, источал боль и муки. Во дворце обстановка тоже накалялась. Кёсем Султан боялась потерять своего второго сына, а вместе с ним и власть в султанате. Но не только это пугало самую могущественную женщину государства. Махпейкер очень напрягало отсутствие наследников, поэтому все её взоры были устремлены на меня. Моя беременность стала спасительным кругом для династии, все надеялись на появление шехзаде.
     Жестокая болезнь не ограничилась лишь моим сыночком. В коридорах Топкапы бродили мрачные тени, над куполом дворца нависла тяжелая туча, всё живое погрузилось в вечную скорбь. Вскоре чума стала отступать, а через 3 месяца и вовсе пропала, лишь некоторые её отголоски звучали в самых потаённых уголках Стамбула. Династия тяжело вздохнула и расслабилась, перестав бояться за свои жизни.
     Я не узнавала былую Валиде Султан. На лице старой гречанки появились глубокие морщины, кожа обвисла. Махпейкер вдвое постарела. Глаза Кёсем потеряли былой огонь; она уже не была прежним эталоном величия, образцом человека, в руках которого всегда будут скипетр и держава. Высокомерие улетело, словно вольный ветер. Возможно, так на Султаншу повлияла потеря ребёнка.
     В комнате раздался резкий, непонятной природы звук. Он то возвышался, то снова падал до самой низкой ноты, повторяя такие операции с завидной частотой. Удивившись этой симфонии, я встала с софы и кое-как дошла до окна, сразу же приподняв занавеску. На улице не было никого, лишь время от времени сновали евнухи, отправляемые по разным поручениям. Зимнее солнце озаряло весь дворцовый сад, отчего снег искрился и ослеплял глаза. Ледяное дыхание зимы чувствовалось даже через толстую раму окна. Деревья стояли в пышных, снежных кронах, будто последовав султанской моде, тоже надели чалму.
     Я прищурила глаза и опустила шёлковую занавеску. Резкая боль сковала коленки, и поддавшись её напору, я села на кровать. Икры посинели и раздулись, словно их передавили веревкой. Даже когда я была беременна моим покойным Львенком Ахмедом, мне не было так тяжело. Живот не был таким огромным, я не теряла на каждом углу сознание, меня не тошнило от запаха столь любимого малинового щербета. Волосы поблекли и стали более мутного оттенка, сменив привычный каштановый на глиняный цвет.
     Я потерла ладонями по ноге, стараясь разогнать кровь, и тяжело вздохнула. Мои конечности стали ещё больше болеть, словно издеваясь надо мной. Я откинулась спиной на постель и раскинула руки. Глазам предстал давно известный и знакомый мне потолок, разрисованный различными фресками. Зодчие Константинополя изрядно потрудились, создавая такое величественное сооружение, как дворец Топкапы. Но не даже не в этом была прелесть главной султанской резиденции Стамбула. Мою душу больше привлекало то, что каждый его камень дышал историей, источал особую энергетику. Иногда, прогуливаясь по коридорам дворца в сущем безделье, я представляла, как вот-вот мне навстречу выйдет легендарная Хюррем Султан, с роскошными, рыжими волосами. Часто я представляла это настолько явным, что теряла связь с реальностью, забываясь в прошлом. Когда моя душа оказывалась снова здесь, в эпохе султана Ибрагима, мне становилось скучновато и горестно.
     Моё единение с Вселенной прервала вездесущая Гюльсур Калфа. Она ворвалась в мои покои и, запыхавшись, прислонилась к стене. Я лениво приподняла голову и окинула старую служанку долгим, недовольным взглядом. Хатун почувствовала это и поспешила одернуть платье.
     - Султанша, - наконец произнесла Гюльсур и сделала умелый реверанс, демонстрируя своё отточенное мастерство поклонения. - Я такое сейчас услышала... Только вот не знаю, говорить ли Вам, Вы же всё-таки беременны...
     Мне стало очень интересно, но в то же время, тревожно. Я, кряхтя, встала с кровати и подошла к рабыне, поддерживая живот рукой. Гюльсур умышленно прятала глаза, ведь прекрасно знала, что я узнаю правду по одному лишь её взгляду.
     - Гюльсур? - приподняла бровь я и взглянула на неё свысока.
     Коренная турчанка сжала ладони в кулак и сжала поморщенные веки. Мне стало не по себе. Такое поведение моей верной рабыни внушало страх. Наконец, Гюльсур открыла глаза и тихо сказала:
     - Сейчас в покоях нашего Повелителя находится другая наложница.
     Эта фраза пронзила моё сердце свинцовой стрелой, оставив в нём глубокую, незаживающую рану. Оно перестало биться, замерев навсегда. Звуки превратились в одну сплошную какофонию, невозможно было разобрать, что являлось моим внутренним голосом. Безымянные, упругие уста шептали, что этого не может быть, что это чья-то злая насмешка, глупая шутка, но глаза Калфы говорили обратное. Женщина смотрела на меня с сожалением и горестью, словно это она была виновата в том, что двери султанских покоев распахнулись не для меня.
     - Кто она, откуда? Имя! - процедила сквозь зубы я и схватилась за голову. Неожиданная новость отозвалась мигренью, поглотив в болезненных ощущениях мои виски.
     - Её зовут Салиха Дилашуб Хатун, моя Госпожа. Эта чертовка родом из Сербии, настоящее имя я точно не знаю, - испуганно произнесла служанка и сжалась в клубок, боясь моего гнева. Вопреки моим предположениям, я не стала буянить, не стала крушить и ломать всё, что меня окружало. Ответом на эту подлость стала слеза. Нет, не слёзы, а именно одна-единственная слеза, что выкатилась из отяжелевших век и осела на губах. Я почувствовала её солёный вкус и судорожно вздохнула. Лёгкие не желали двигаться в привычном ритме, а лишь неравными глотками поглощали воздух.
     - Вот как значит, Гюльсур. Ради него я совершила страшнейший грех - убила человека, так ещё и не абы какого, а Падишаха - тень Аллаха на Земле. Да и тебя втянула в эту авантюру. И что получила в благодарность? Измену? Или же я была нужна ему лишь для того, чтобы избавиться от соперника на Османском престоле? Была ли любовь, или же он полюбил эту сербскую девчонку? Ответь мне, матушка Гюльсур, не молчи! Что ты скажешь своей названной дочери?
     Я билась в истерике, топала ногами и кричала, при этом не проронив ни слезинки. Калфа смотрела на меня со слезами на глазах. Вероятно, за столько лет службы у Султанш, она не раз видела, как Падишахи изменяли своим женам. Чего только стоили измены Султана Мурада III несчастной Сафие Султан! Но я уверена, Гюльсур ни за кого так не переживала, как за меня.
     - Ну же, отвечай, Гюльсур! - крикнула я и дотронулась руками до плеч рабыни.
     - Что я Вам скажу, Турхан Султан? Я знаю немного. Ваша боль мне понятна, но берегите себя. Если у Вас родиться здоровый мальчик, никакая сербка не затмит Вашего могущества! - сказала Калфа и нездорово улыбнулась.
     - А я не хочу так, понимаешь? Не хочу! Хочу быть с Ибрагимом, я люблю его, Гюльсур! Люблю!
     Внезапно, я пошатнулась от резкого болевого толчка. Разум помутнел, в глазах поплыли образы моей былой жизни. Мама, папа, братья, Ибрагим. Именно шехзаде Ибрагим, ещё не испорченный властью. Мои веки сомкнулись, и я с грохотом упала на твердый пол покоев Хасеки Султан...

Глава 12

     Распахнув глаза, я сразу стала вспоминать то, что произошло в короткие промежутки между реальностью и сном. Я дважды потеряла сознание: первый раз, когда узнала об этой сербской девчонке; второй раз я лишилась чувств, когда начались роды. В голове до сих пор эхом стоял голос Хюмы Калфы, вернее, фраза, сказанная ею: "Турхан Султан, осталось совсем немного, тужьтесь!... Госпожа, о Аллах, это невероятно! Это чудо!". Что являлось этим чудом, я не знала, но очень хотела выяснить причину восхищения старой лекарши, которая уже немало видела в своей жизни и её мало что могло поразить.
     Привстав и упершись локтями в подушку, я осмотрелась. Всё поплыло перед глазами от резкого перемещения в пространстве, но одно я сразу же смогла узреть: в комнате находились сразу 6 служанок. Одной из них была, разумеется, Гюльсур Калфа, а об остальных я не знала ничего, кроме того, что они слуги.
     - Эй, Гюльсур? - прохрипела я и удивилась тембру своего голоса. Несколько раз кашлянув, чтобы вернуть прежние нотки словам, я потерла тыльной стороной ладони глаза и снова оглядела комнату. Верная служанка с улыбкой на лице подошла ко мне и села на кровать, пристроившись неподалёку от моих ног. Она приоткрыла рот, словно хотела что-то сказать, но тут же сомкнула уста в немом молчании. Карие глаза старой рабыни загадочно блестели, отчего всё вокруг казалось неясным и туманным. Где-то в глубине покоев издавались монотонные, ритмичные постукивания, будто кто-то топал ногой по каменному полу. Этот звук бил по ушам, разрезая пространственную тишину, словно острое лезвие ножа. Гюльсур положила мне руку на колени. От резкого прикосновения меня как будто ударило молнией, я вздрогнула и несколько раз моргнула.
     - Султанша, - тихо произнесла калфа и ещё раз улыбнулась. Гюльсур сделала рабыням жест, после которого они длинной вереницей двинулись в сторону резных дверей покоев, а вскоре и вовсе покинули апартаменты. - Госпожа, Вы должны быть безмерно счастливы!
     Я очень удивилась и приподняла бровь, в то же время пребывая в гневе.
     - Может, ты уже скажешь мне, что происходит, матушка Гюльсур? Я изнемогаю от нетерпения! - прикрикнула я и осуждающе посмотрела на калфу, при этом надув пухлые, упругие губки, словно маленький ребёнок.
     - Турхан Султан, у Вас родились двойняшки! Вы подарили нашей династии шехзаде и Султаншу!
     Безумно обрадовавшись, я всплеснула руками и воскликнула:
     - О Аллах! Гюльсур Калфа, радость-то какая! Благодарю тебя, Всевышний! Ты осчастливил осиротевшую мать!
     Я наклонилась в сторону тумбочки, которая стояла возле моей кровати, при этом не поднимаясь с постели. Взяв большой мешочек с деньгами, я поспешила закрыть дверцу и потрясла им перед ухом наслаждаясь звоном золотых монет. Через секунду этот мешочек полетел в сторону Гюльсур, которая обомлела от неожиданности. Она поймала его и склонила голову в чинном поклоне.
     - Благодарю, Султанша. Только вот... Здесь наш Повелитель. Он ждёт Вашего пробуждения во втором отсеке покоев, я должна позвать его.
     Улыбка пропала с моего лица, словно солнце перед сильным штормом. Сердце ещё помнило ту боль, которую он причинил мне своей изменой, к тому же развлекаясь с этой сербкой во время того, как я рожала. Злость затмила мне взор, я вздернула подбородок и посмотрела на Гюльсур. Она сидела в замешательстве, не зная, звать Падишаха или нет.
     - Зови, - в один миг развеяв все её сомнения, сказала я и поправила волосы.
     Калфа встала с кровати и скрылась за стеной, где находился султан. Раздался резкий звук тяжелых шагов. Из-за укрытия вышел Ибрагим. Его лицо светилось счастьем и радостью, будто ничего и не было, или он думал, что я настолько глупа, что не знаю трактовки произошедшего. Он держал на руках нашего сына, дочку же, спустя секунду, вынесла Гюльсур. От вида моих деток я растаяла и немного притупила злость. Ибрагим посмотрел на сына и, прочитав молитву, сказал:
     - Твоё имя - Мехмет! Твоё имя - Мехмет! Твоё имя - Мехмет!
     Падишах немного растерялся, не зная, кому отдать сына, чтоб взять на руки и дать имя своей дочери. Всё-таки, он нашёлся в действиях и подошёл ко мне. Я с трепетом взяла сыночка на руки и поцеловала его в крошечный лобик. Мехмет был очень похож на Ибрагима, что не очень радовало меня. Подняв глаза, я увидела, как Повелитель взял на руки дочь и начал читать молитву.
     - Твоё имя - Гевхерхан! Твоё имя - Гевхерхан! Твоё имя - Гевхерхан!
     Падишах коснулся губами нежной щеки дочери. Почувствовав прикосновение, она вздрогнула и заплакала. Ибрагим, словно испуганная лань, начал вертеться, в поиске средства, которое избавит его от детского плача. Гюльсур сжалилась над ним и протянула к ребёнку свои сморщенные, состарившиеся руки, но столь же крепкие, как и руки молодой девушки. Оказавшись в объятиях калфы, Гевхерхан сразу замолкла, словно почувствовала себя в безопасности. Девочка два раза всхлипнула и громко засопела, погрузившись в ангельски-чистый, младенческий сон. Я улыбнулась и снова посмотрела на маленького сына. Он тоже прикрыл веки, показывая мне свои длинные реснички. Лицо Мехмета было таким невинным и искренним, что я даже пустила слезу. Втянув носом немного воздуха, я вскинула глаза и с вызовом посмотрела на Ибрагима. Он замялся и небрежно бросил Гюльсур Калфе:
     - Хатун, забери моих Шехзаде и Султаншу. Нам с Турхан нужно поговорить.
     Служанка склонилась в чинном поклоне и подошла ко мне. Я аккуратно передала ей сына. Водрузив шехзаде на одну руку, а султаншу на другую, калфа медленной походкой вышла из покоев, что-то шепча над ухом моей дочери. Проводив их долгим взглядом, я встала с постели и подошла к зеркалу, будто не замечая Ибрагима, который пристально смотрел на меня. На тумбочке лежал желтый платок и несколько диадем, украшенных жемчужинами и драгоценными камнями. Я выбрала одну из них и надела на голову, предварительно расчесав волосы, тем самым закрепляя платок. Падишах своим огненным взглядом буквально прожигал мне спину: даже не смотря на него, я чувствовала этот стремительный взор. Закончив приводить себя в порядок, я повернулась к Ибрагиму и фальшиво улыбнулась, изображая радость. Повелитель не увидел ничего подозрительного в этой улыбке и ответил мне тем же. Он сделал шаг в мою сторону и собрался положить руки мне на плечи, но я ловко увернулась, минуя этого капкана. С нескрываемым удивлением Ибрагим поднял руку и почесал затылок.
     - Турхан? Что происходит? Отчего такое поведение? - пробасил он и сделал лицо, исполненное негодования.
     - А разве ты не понимаешь? - усмехнулась я и театрально всплеснула руками, демонстрируя свою злость.
     - Нет, на данный момент я не понимаю тебя.
     Я усмехнулась и поджала губы. В сердце кипели адские костры из злобы и гнева, но разум всё ещё держал контроль над бурными эмоциями. Послеродовое состояние тоже лишило меня сил, из-за чего я еле-еле держалась на ногах. Стараясь сохранить дистанцию между мной и Ибрагимом, я сделала шаг в его сторону и начала говорить, попутно содрогаясь в рыданиях:
     - Не понимаешь, да? Как ты мог! Ты предал меня, развлекаясь с этой сербской девчонкой во время того, как я здесь мучилась, чтобы на свет появились наши дети! Ты растоптал моё сердце, плюнул мне в душу! Где же те клятвы в вечной любви, которыми ты засыпал меня совсем недавно? Или же, не было этой любви, ты просто посмеялся надо мной? Как ты мог!
     Звонкая пощёчина резкой болью отозвалась на моей щеке. От неожиданности я затихла и приложила руку к лицу, где полыхал след от руки Повелителя. Он ударил меня. Первый раз за всё время. И эта пощёчина стала роковой. Вся любовь, что была в моём сердце, вылилась в кристально-чистые воды Босфора, словно этот удар сделал в нём дырочку, через которую и просочились чувства. Я впервые почувствовала к нему лютую и слепую ненависть. Подняв глаза, я посмотрела на Падишаха. Наши глаза встретились, и я снова увидела в них тот самый огонёк жестокости, который имела честь узреть в первый день нашего знакомства. Теперь-то я знала, к чему он: в душе Ибрагим тиран, безжалостный деспот, и только в минуты всепоглощающего гнева он проявляет свою истинную сущность.
     - Не забывай, с кем разговариваешь! Ты - рабыня, а я - Падишах, властелин всего мира! Не тебе меня упрекать, твоя обязанность - радовать, а не доставлять мне проблем! Я имею полное право проводить ночи с Салихой и любыми другими рабынями, а ты, Турхан Хатидже, занимайся детьми и не суй свой нос, куда не следует! Если же и это не остановит тебя, то я скажу Валиде, чтоб она забрала у тебя шехзаде и султаншу! Сиди в своих покоях и не показывайся мне на глаза!
     Его глаза метали молнии, он был похож на греческого бога Зевса-Громовержца. Этот человек в один миг стал мне противен, хотя ещё два дня назад был самым любимым и желанным. Я смотрела на него глазами, полными ненависти, а недавно упивалась любовью от его взгляда. Ибрагим ухмыльнулся и решительными шагами двинулся в сторону выхода. Он ещё раз обернулся и кинул на меня небрежный и озлобленный взор.
     Вскоре, макушка Повелителя скрылась за дверьми покоев, и в апартаменты залетела Гюльсур с детьми на руках. Я сделала вид, что не заметила её, и осела на пол. Слёзы хлынули рекой, я не могла понять, почему плачу. Калфа осторожно подошла ко мне и тихо промолвила:
     - Турхан Хатидже Султан, Вам плохо? Позвать Хюму Хатун?
     Её старческий голос раздался настолько громко, словно тысячи глашатаев прокричали эту фразу. Он разрезал немую тишину, как ножницы пыльный лист бумаги, и осел эхом где-то глубоко в подсознании.
     - Оставь меня одну, Гюльсур.
     - Но, Госпожа...
     - Оставь. Меня. Одну.
     Служанка не стала долго спорить, так как понимала, что это бесполезно, и вместе с моими детьми покинула покои Хасеки Султан. Вероятно, она направлялась к Махпейкер, чтобы показать ей внуков.
     Я громко вскрикнула от безысходности и ударила кулаком по твердому полу. Неясная, слабая боль пронзила руку, но я как будто не чувствовала её и продолжала стучать по ковру. Слёзы стекали по щекам, превращаясь в дождь, а за окном сыпал белоснежный и чистый, как глаза младенца, снег...

Глава 13.

     Глава 13. "Мирная" беседа.
     Я встала с пола и вытерла слёзы рукавом платья. Глаза резал яркий дневной свет, врывающийся в покои, он озарял всю комнату и, казалось, был настолько пронзительным, что даже проходил сквозь предметы. Старательно пытаясь привести себя в порядок, я поправила тиару и пару раз прошла расчёской по завившимся локонам, посчитав, что этого будет вполне достаточно. Поглядев на себя в зеркало, я ужаснулась: веки опухли от рыданий и покраснели. Чтобы вернуть себе прежние красоту и очарование, я умылась холодной водой и приложила к глазам на несколько минут прохладный мокрый платок. Краснота и опухлость немного исчезли, теперь можно было смотреть на моё лицо без страха и сожаления.
     Я поправила подол платья и крикнула:
     - Нур Хатун!
     На мой голос из второго отсека покоев пришла милая девушка, с роскошными чёрными волосами. Она почтительно склонила голову и тихо, будто шёпотом, сказала:
     - Чего пожелаете, Султанша?
     - Я сейчас уйду на некоторое время. Ты хорошенько приберись в покоях, чтобы к моему приходу всё уже было готово.
     - Как прикажете, Госпожа.
     Довольно улыбнувшись и кивнув головой, я плавной походкой подошла к дверям и 2 раза стукнула маленьким кулачком по деревянной поверхности. Евнухи услышали зов своей султанши и открыли их, выпуская меня из душных покоев, мрачная обстановка которых стала тяготить моё существование. Я двинулась в сторону ташлыка рабынь, немного подпрыгивая и наступая на пятки. Мысли окутали меня, затянули в свой омут с головой, поэтому вскоре я оставила своё детское и незатейливое занятие, продолжив путь обычным шагом. Ненависть тяжёлым свинцом осела на дне трепещущего девичьего сердца, не оставив места для любви. Всё, что раньше имело радужные краски, стало серым и обыденным, а то, что казалось мне скучным и будничным, приобрело некое очарование. Мои взгляды на жизнь колоссально изменились. Нет больше той наивной русской девочки Нади, верящей в любовь и счастье на земле. Если даже она раньше и жила в моей душе, где ещё теплилась надежда на благополучную жизнь во дворце, то теперь её нет. Сегодня Наденька испарилась с первыми лучами рассвета, словно сон, и не вернуться ей больше в эти места. Теперь здесь есть только Турхан Хатидже Султан, молодая женщина, имеющая двоих детей и положение Хасеки при султанском дворе, которая не ограничиться лишь этими привилегиями и достигнет новых высот. А та юная девочка осталась далеко-далеко, на русских землях, в Рутении, где когда-то на поле погибла вся её семья...
     Я завернула за угол и оказалась в просторном помещении, где, словно тысячи птиц, щебетали рабыни и ели сладости, которые раздавались в честь появления на свет моих сына и дочери. Увидев меня, они встали и поклонились, каждая из них доброжелательно улыбалась и смотрела на меня с теплотой. Девушки воспринимали меня не только как Султаншу, но и ещё как свою подругу. Они безумно любили меня и почитали, а я всегда старалась побаловать их чем-нибудь: либо покупала для них ткани, либо без повода раздавала сладости. Ведь я прекрасно понимала, что власть султанши держится не только на её уме и находчивости, но и на тех, кто её поддерживает.
     - Здравствуйте, девушки! - крикнула я и широко улыбнулась рабыням, хотя в душе всё ещё была печальна из-за Ибрагима.
     - Здравствуйте, Турхан Султан! Желаем Вашим детям долгих лет жизни и крепкого здоровья! - почти хором отозвались они.
     - Аминь, мои милые, аминь. Пока продолжайте вашу трапезу, я через некоторое время приду, и буду разбрасывать золото! - сказала я и услышала в ответ восхищенные возгласы девушек. Они поклонились, а их Госпожа направилась туда, куда, собственно, и собиралась.
     Отмерив некоторое количество ступеней, я поднялась на этаж фавориток. Здесь ничего не изменилось с тех пор, как я переехала с него в покои Хасеки. Всё те же две комнаты, находящиеся рядом, всё те же резные двери. В одних из этих покоев жила Салиха Дилашуб и сейчас она находилась внутри. Я решила испытать удачу и зашла в комнату, находящуюся слева, где когда-то жила сама. Закрыв за собой двери, я оглядела покои долгим взглядом. Обстановка осталась той же, только некоторые атрибуты комнаты сменили новыми и поменяли кровать. На софе, стоящей возле противоположной мне стены покоев, сидела Дилашуб Хатун, попивая маленькими глотками щербет. Эта нахалка даже не удосужилась встать и проявить почтение, но, видимо, она и не знала меня.
     - Что тебе нужно? - прозвенел над куполом покоев её смеющийся голос. Она откинула на спину свои блондинистые волосы и с вызовом посмотрела мне в глаза. Такое поведение ужасно возмутило и разозлило меня, но я старалась сохранить дистанцию между гневом и непоколебимым спокойствием.
     - Как ты смеешь, Хатун? Перед тобой Турхан Султан! Мать единственного наследника престола!
     Губы девушки растянулись в насмешливой улыбке и она встала с дивана. Скрестив ноги и сделав неуклюжий реверанс, она склонила голову и с издевкой промолвила:
     - Султанша, какая честь. Вы довольны? Я поклонилась.
     Я поджала губы и буквально подбежала к мерзкой рабыне, грубо схватив её за подбородок. Девушка дернулась и попыталась вырваться, но моя хватка была железной.
     - Думаешь, если пару ночей провела в покоях Ибрагима, то уже Султаншей стала? Да какое право ты имеешь дерзить мне! Была бы на моём месте Кёсем Султан, она бы давно уже расквиталась с тобой и кинула б тебя в холодные воды Босфора, вместе с дикой кошкой или ядовитой змеёй в мешке! Благодари Аллаха, что я не такая жестокая, как Махпейкер!
     - Убери руки, - прохрипела Салиха Дилашуб и схватилась меня за запястье. Я ещё сильнее сжала подбородок сербки и, смакуя каждое слово, начала говорить:
     - Слушай меня внимательно, Салиха Хатун. Я пришла не отношения с тобой выяснять и Ибрагима делить, а просто поговорить по душам. Если будешь вести себя примерно и почитать меня, то ещё и подругой моей станешь, будешь вхожа в покои Хасеки.
     Я отпустила подбородок девушки и свысока на неё посмотрела. Дилашуб потерла его рукой и удивленно посмотрела на меня. В глазах хатун стояло большое изумление.
     - Что Вы имеете ввиду, Султанша? - тихо произнесла она и нервно сглотнула.
     - Ну, вот, уже Султаншей меня назвала! - улыбнулась я и продолжила. - Раньше, когда я потеряла своего первого ребёнка, Шехзаде Ахмеда, мой мир перевернулся. От горя и скорби по сыну я не могла найти себе места. Я потеряла всё: начиная от статуса Хасеки и заканчивая своим разумом. Я боялась лишиться и внимания Ибрагима, ведь питала к нему нежные чувства. Ибрагим - это и есть власть, а потерять его - это потерять привилегии. Но вскоре я снова забеременела, и на свет появились мои Мехмет и Гевхерхан. Теперь я могу не бояться за своё положение при дворе. Наш Повелитель сам убил во мне какие бы то ни было к нему чувства, оставив лишь одно-единственное - ненависть. Поэтому я не буду терзаться тем, если ты будешь проводить с ним ночи, не буду бороться за его любовь, но и поражения не признаю. Да, я, конечно, обижена за то, что он развлекался с тобой тогда, когда у меня начались роды... Эта боль разрывает моё сердце, да настолько, что я готова перерезать тебе глотку...
     - У Вас весьма противоречивые чувства ко мне, Турхан Султан.
     - Этого не отнять.
     Я смотрела на девушку взглядом, полным спокойствия. Заключив с Салихой Дилашуб мир, я усмирила тех демонов, что проснулись в моей душе. Отчего-то сразу стало легче, будто с души в океан свалился огромный камень, а волны, которые он поднял, теперь ласкают моё сердце. Наложница смотрела на меня понимающими глазами, в них уже не было тех дерзости и самоуверенности, что были до моего прихода. Она прониклась моей историей до глубины души, очевидно, осознавая всю боль, что мне пришлось пережить.
     - Пойдём, раскидаем золото? - прервала я эту тишину и подмигнула девушке.
     - Пойдёмте, Султанша, - откликнулась она и склонила голову.
     Я улыбнулась, и мы вместе вышли из покоев. Служанка поднесла мне корзинку, где лежали мешочки с золотом. Я взяла один себе, другой протянула Салихе. Хатун робко взяла его в руки и открыла, взглянув на содержимое. Подойдя поближе к перилам балкона фавориток, я с улыбкой крикнула:
     - Девушки! Быстрее!
     Рабыни сбежались на мой голос в одну кучу и как попугаи синхронно подняли головы, одарив меня восхищенными взглядами. Я взяла горсть золота и кинула вниз, наслаждаясь звоном монет, и тем, как девушки страстно их делили, каждая желала побольше отхватить себе. Вслед за мной золото кинула и Дилашуб, довольно наблюдая за вознёй на нижнем этаже...

Глава 14

     Прошло 2 года.
     Салиха Дилашуб забеременела и вскоре родила здорового шехзаде, которого нарекли Сулейманом. После этого она была отлучена от покоев Падишаха.
     У Ибрагима появились ещё 3 фаворитки - Хатидже Муаззез, Сачбагли и Шивекар. Они тоже понесли от него, но только Муаззез удалось родить здорового наследника, Ахмеда, в то время как сын Сачбагли появился на свет слабеньким и болезненным. Услышав о том, как назвали сына Хатидже, я очень расстроилась, так как сразу вспомнила своего первого Львёнка. Шивекар же в столь короткий срок успела родить троих детей от султана: Шехзаде Орхана, Шехзаде Джихангира и Атике Султан, но эпидемия оспы забрала у этой несчастной женщины её мальчиков, а сама она отправилась в Старый Дворец, лишенная расположения повелителя. Я сожалела об этой потере и сочувствовала горю, и неподдельно, а от чистого сердца. Мы имели очень теплые отношения друг с другом. Девушки часто навещали мои покои, мы могли часами разговаривать на любые темы. Я, как бы это ни казалось странным, не держала никакой обиды на этих женщин. Может, причиной тому послужило отсутствие любви к Ибрагиму? Ответ на этот вопрос кроется глубоко в моей душе, куда я ещё не изведала путь. Кёсем Валиде Султан хорошо общалась с Салихой, со мной и Хатидже она поддерживала враждебные и напряженные отношения.
     Хатидже Муаззез получила статус Хасеки и поселилась в роскошных покоях. Салиха была лишена титула "милой сердцу", вернее, Ибрагим даже и не присвоил матери своего второго сына столь высокий пост. Девушку это угнетало, но мы старались успокоить её и убедить в том, что звание Хасеки ни о чём не говорит, и что она может спокойно жить со своим сыном в гареме, имея определённое влияние. Конечно, наши факты звучали неубедительно и нелепо, но Дилашуб перестала заводить об этом разговоры, чем очень обрадовала меня и Муаззез.
     Меня же девушки воспринимали равносильно Валиде Султан (при том, что мне было всего лишь 17 лет), слушали советы, внимали моим словам и безумно почитали. Это ужасно раздражало честолюбивую и властную Кёсем, она старалась подавить моё влияние в гареме, но у неё это очень плохо получалось. В итоге, наша взаимная ненависть друг к другу переросла в откровенную вражду. Тёмные тучи нависли над сводами дворца Топкапы в ожидании бури.
     Я сидела в своих покоях с Хатидже Муаззез и разбирала украшения. Она вышивала какой-то причудливый узор на персидском шёлке, вместе с тем напевая какую-то песню. Её мотив был до боли знаком, будто я где-то уже слышала эту мелодию. Сердце затрепетало в жажде узнать природу этой музыки. Голос девушки был нежным и красивым, словно у лесной нимфы или русалки-сирены. Насторожив слух, я застыла с рубиновым колье в руках и промолвила:
     - Хатидже, что ты поешь? Можешь мне спеть?
     Султанша подняла глаза и удивленно посмотрела на меня. Глаза матери шехзаде светились добром и благоуханием. Она отложила в сторону пяльца и взяла в руки стакан шербета.
     - Конечно, спою, Султанша, - с теплотой сказала она и своим ангельским голосом начала дивную песню:
     - "Уж ты, сад, ты мой сад, сад зелёненький,
     Ты зачем рано цветешь, осыпаешься?
     Ты зачем рано цветешь, осыпаешься?
     Ты далеко ль, милый мой, собираешься?
     Ты далеко ль, милый мой, собираешься?
     Не по путь ли, по поход, во дороженьку?
     Ты со всеми людьми распрощаешься, а со мною, младой, всё ругаешься!
     Не ругайся, не бранись, скажи: "Милая, прощай!",
     Скажи: "Милая, прощай! Уезжаю в дальний край!""
     Я застыла в удивлении. Колье выпало из рук и упало на пол с громким стуком. Хатидже очень испугалась и спросила:
     - Султанша, с Вами всё хорошо?
     Она распахнула веки и подскочила с места, сев рядом со мной. Девушка схватила меня за руку и посмотрела в глаза, пытаясь найти там ответ на свой вопрос. Я будто очнулась ото сна и с восхищением протянула:
     - Ты пела на русском, Муаззез! Эту мелодию часто напевала мне мама, когда хотела утешить. Иногда я даже засыпала под тонкие нотки её голоса... Откуда ты знаешь эту песню? Ты славянка?
     Хатидже Муаззез радостно улыбнулась и обняла меня. Я не ожидала такого порыва чувств, но всё же откликнулась. Объятия этой юной девушки были полны искренности и доброты, словно интриги и тяжелая жизнь гарема не уничтожили в ней ту ангельскую чистоту и невинность, которую мы все имели до прибытия в Стамбул, до того, как корабль с невольницами не оказался в прибрежных водах Константинополя.
     Она ослабила хватку и выпустила меня из объятий. Её губы дрожали, всем своим видом девушка выдавала волнение.
     - Султанша, Вы не представляете, как я рада! - на родном мне языке сказала Хатидже и улыбнулась. - Вы правы, я славянка, но не русская, а полячка. Но этот язык знаю в совершенстве.
     - Это невероятное везение, Муаззез! Я так яро старалась уйти от своего прошлого, но как вижу, от него не убежать, даже если глубоко запереть его в своём сердце, - ответила я ей на русском и вздохнула. - Ты нашла меня, теперь в этом аду у меня есть хоть одна родственная душа... Как тебя звали на родине?
     - Ева, Госпожа, - улыбнулась девушка и склонила голову в смятении.
     - Красивое имя у тебя было, но и сейчас не хуже! А вот я была Надеждой... Надеждой Яковлевой. Теперь же меня величают Хасеки Турхан Хатидже Султан. Кто бы мог подумать, что я стану османской госпожой...
     Двери покоев с треском распахнулись, ударившись об стену. Мы с Хатидже от испуга даже подпрыгнули, в глазах девушки застыл неподдельный страх. На пороге показалась разгневанная Кёсем Валиде Султан, сжимая в кулаке какой-то изящный флакон. Она выглядела суровой и решительно настроенной, подол её платья развевался, словно парус на ветру. Махпейкер поджала губы в гримасе презрения, её ноздри раздулись, как у разъярённого быка, который готовился к схватке. Женщина быстрым шагом поднялась на небольшую возвышенность, где стоял мой диван. Где-то около минуты Валиде Султан смотрела на нас взглядом, полным негодования, отчего заставляла Хатидже сжиматься в комок - настолько девушка боялась матери Падишаха. Одним резким движением Кёсем поправила рукава и сквозь зубы процедила:
     - Выйди, Муаззез.
     Девушка не стала искушать судьбу и, поклонившись, вышла из апартаментов Хасеки Султан. Не успела она покинуть покои, как Махпейкер сразу же ринулась в мою сторону и поднесла к моему лицу флакон, на дне которого скучала одинокая капля желтой жидкости.
     - Что это? - спросила я и откинула руку Султанши, ужасно оскорбив её этим маневром.
     - У тебя хочу спросить, - фальшиво улыбнулась Кёсем и бросила стеклянную колбочку на пол, которая столкнувшись с твёрдой поверхностью, разбилась на сотни осколков. Я очень удивилась и приподняла бровь, пытаясь догадаться о причине столь странного поведения главной женщины Империи. Махпейкер смотрела на меня с невероятной злостью. Руки женщины мёртвой хваткой вцепились мне в шею, лишая меня воздуха. Я стала задыхаться, попутно пытаясь освободиться от рукой пожилой женщины.
     - Змея! Русская змея! - прокричала Валиде Султан и стала ещё больше надавливать на горло. - Как ты посмела!
     - Что... я...сде...лала, Султан...ша, - искренне недоумевая, в чём меня обвиняют, прохрипела я.
     - Что ты сделала?! Ты меня чуть не отравила! Хвала Аллаху, я узнала об этом, когда угостила первой Озге Калфу! Хатун погибла, да прибудет она в раю, а та рабыня, что подлила яд мне в еду, призналась и указала на тебя! Ты - мерзкая тварь! Змея, которую я сама привела к власти!
     Она резко отпустила мою шею, и я судорожно начала хватать воздух, пытаясь надышаться на всю жизнь вперед. Злость затмила мой разум. Я подняла на Махпейкер глаза, полные огня и ненависти и, нервно сглотнув, сказала:
     - А почему Вы считаете, что это сделала именно я?! Когда бы это Вы так верили словам простой рабыни?! Может, это потому, что я угрожаю Вашему султанату и, по Вашей логике, хочу Вас убить?! Я этого не совершала, клянусь Аллахом! - я начала срываться на крик, не понимая, что говорю. Перед глазами тонкой пеленой появились слёзы, но я изо всех сил сдерживала этот поток, чтобы не проявить свою слабость перед Кёсем, хотя обида была очень велика. - Я не позволю обвинять меня в таком страшном грехе без каких-либо точных доказательств! К тому же, у Вашего полубезумного сына хватает фавориток кроме меня! Вон, уже сегодня к нему в покои пошла очередная девица, как её имя? Махиэнвер, кажется?!
     Звонкая пощёчина, отозвавшаяся жгучей болью на моём лице, была настолько сильной, что я упала на пол от резкого удара. Я пообещала себе, что навсегда запомню этот день и однажды отомщу за причинённое мне унижение. Нужно обязательно найти настоящего отравителя Махпейкер и жестоко покарать его.
     - Как ты можешь говорить так о Падишахе, Турхан?! Она ещё и имя Аллаха смеет произносить! Я уничтожу тебя, поверь мне! Я растопчу тебя! Ты понесешь своё наказание! - сказала женщина и двинулась к выходу с гордо поднятой головой. Испытывая всем сердцем ненависть к этой женщине, я крикнула:
     - А каким оно будет, Ваше наказание?!
     - Увидишь, Турхан Хатидже, увидишь! - сказала Кёсем и вышла из покоев, оставив меня наедине со своими переживаниями...

Глава 15

     Глава 15. От прошлого не уйти, не спрятаться за высокой стеной.
     Прошло около 2-ух недель.
     Со стороны Кёсем Султан не было никаких действий. Я прекрасно понимала, что это молчание не беспочвенно, ведь Махпейкер не из тех, кто бросается словами на ветер. Валиде Султан выжидала нужной секунды, определённого момента, дабы нанести мне сильнейший удар в спину. Такой удар, чтобы даже земля застонала под моими ногами. Я в свою очередь тоже не принимала необдуманных решений и всё ждала, только вот чего - сама не ведала.
     Мы с Хатидже целыми днями сидели в покоях и занимались воспитанием своих детей. Девушка очень боялась последних событий, говорила, что на меня обрушила свой гнев великая Султанша, что её слово подобно всепоглощающему огню - она испепелит меня лишь одним своим взглядом. Я лишь смеялась в ответ на её опасения и продолжала сохранять чинное спокойствие, чем ещё больше удивляла Хатидже Муаззез. Она дрожала, словно осина, когда рядом находилась Кёсем, почти теряла сознание - настолько велик был её страх перед этой могущественной женщиной.
     Я сидела на диване вместе с Гевхерхан. Дочь пристроилась на моих коленях и стала играть с какой-то незамысловатой игрушкой, очень похожей на статуэтку кошки. Я улыбнулась и поцеловала малышку в щёку, она нахмурила бровки и протянула свои крохотные ладошки к моим волосам. Дочка очень любила брать в руки мои локоны и заплетать причудливые косички, а потом сама же их и расплетать. Иногда, Гевхерхан даже засыпала за этим занятием, а я аккуратно перекладывала её в колыбель. Вот и в этот раз, как только дочь начала плести косу, то сразу же прикрыла глаза, а вскоре и огласила апартаменты своим громким сопением. Я тихо засмеялась и взяла маленькую Госпожу на руки, ещё раз убедившись в тяжести моей родной ноши. Светлые волосы Гевхерхан выбились из причёски, а маленькая тиара упала на пол, издав сильный грохот. Я стиснула зубы и посмотрела на лицо спящей дочери. Её правое веко несколько раз дрогнуло, отреагировав на резкий звук, и тут же перестало. Я облегчённо вздохнула и положила 3-летнюю Султаншу в кроватку, прошептав:
     - Спи, моя маленькая звёздочка, спи. Пусть твоя жизнь будет столь же безоблачной, как и этот чистый детский сон...
     Я вернулась на своё место и принялась вышивать. Иголка то и дело мелькала перед глазами, образуя с каждым новым стежком очередной элемент общей картины. Я вышивала ромашки, такие же, какие я запомнила с тех пор, как меня взяли в плен и привезли в этот дворец, полный интриг и ненависти. Цветы получались нежными и до удивления живыми на вид, будто в них была душа, которая манила и располагала к себе созерцателя их красоты.
     В покои шаркающей походкой зашла Гюльсур Калфа. В последние дни женщина выглядела плохо: уставшие глаза, опухшие ноги и руки. Всё это можно было бы списать на возраст, если бы не одно "но" - её назначили Хазнедар-Устой после смерти Озге Хатун, поэтому старая турчанка не справлялась со всей работой и выглядела измученной.
     - Султанша, - поклонилась новоиспечённая Хазнедар и подняла глаза. - Вашей аудиенции просит какой-то ага, он уверяет, что это очень важно и что он не причинит Вам вреда.
     Я приподняла бровь в удивлении и вздохнула:
     - Что же нужно этому мужчине? Хорошо, пусть войдёт.
     - Нет-нет-нет, - покачала головой Гюльсур и хлопнула в ладоши. - Он ждёт Вас в Мраморном дворце.
     - О Аллах, что это за сумасшествие!
     Всё же, я согласилась пойти на встречу с этим загадочным человеком. Подготовив карету, Гюльсур пригласила меня сесть, и мы вместе отправились в Мраморный особняк. Поездка не была слишком долгой, поэтому мы где-то через час уже прибыли к месту встречи. Я безумно боялась, что это будет ловушка, подстроенная мне Кёсем Султан, но в силу своей смелости, решилась на этот отчаянный поступок.
     Поднимаясь по лестнице на второй этаж, я почувствовала слабость в ногах. Отчего я так сильно волновалась? Что заставило моё сердце кружиться в ритме танго? Безропотно подчинившись воле своего рассудка, я добралась до последней ступени и тяжело вздохнула. Рука коснулась деревянной поверхности двери, отталкивая её от себя. В глаза ударил яркий свет, царивший в этой комнате. Я прищурилась и зашла внутрь помещения, закрыв за собой дверь. Вокруг стоял какой-то странный запах, похожий на смесь ароматов тюльпана и сирени. В углу стоял тот самый мужчина, который и вызвал меня сюда. Он был повернут ко мне спиной, но услышав звук шагов султанши, мигом обернулся. Я ахнула и вскрикнула:
     - Дима???
     - Над... Турхан Хатидже Султан, - поклонился мужчина и поднял глаза.
     Что значит жить? Получать выгоду лишь для себя, пытаясь затмить таланты и способности другого - это ли смысл жизни? Какова наша основная цель прихода в этот мир? Да и кто сможет дать ответ на все эти вопросы? Наверное, только сам Творец. Кто-то называет его Иисусом и Иеговой, кто-то Аллахом, кто-то Буддой и Зевсом. Всевышний один, а имён у него сотни тысяч. Каждая вера пытается представить Бога с той стороны, с которой угодно определённому народу. Вера выдвигает свои требования, свои каноны. А нельзя ли верить в Бога вне рамок многовековых обычаев? Нет, нельзя, скажут многие. Но ведь ответа на этот вопрос тоже нет. Бог вершит судьбы, не взирая на нас. Кого-то сводит друг с другом спустя много лет, кого-то разлучает раз и навсегда. И нет у нас права гневаться на Всевышнего. Он - и есть судьба.
     Это был никто иной, как мой родной брат Дмитрий, чудом оказавшийся здесь. Я потерла глаза и ещё раз посмотрела на него, снова не поверив своему зрению. Он рассмеялся и подошёл поближе.
     - Но как? Ты же умер? Тебя же убили, брат? - почти плача, закричала я и вплеснула руками. Я кинулась на шею брату и разрыдалась. Он усмехнулся и тихо сказал:
     - Я тоже думал, что ты мертва. Но решил проверить, когда узнал, что у Падишаха русская жена. И я был прав. Моя сестрёнка стала Госпожой!
     Тембр его голоса очень изменился за это время, стал более хриплым и мужественным. Дмитрий Яковлев говорил обо мне с гордостью, был безумно рад моему возвышению. Руки брата дарили мне то тепло, которого я лишилась около 5 лет назад. Я радовалась этой встрече, словно маленькая девочка, и не желала выпускать Дмитрия из капкана своих объятий. Всё же, брат нашёл способ выпутаться, и взял моё лицо в свои ладони:
     - Я чудом выжил. Не умер от стрелы, в огне не сгорел. В рубашке родился.
     - Я помню смерть Захара... Его пустые глаза, горящие предсмертным огнём... Остальные братья погибли во всей этой суматохе, я не видела их...
     - Я тоже помню муки Захарушки, я же его и похоронил, ведь татары не успели сжечь его тело, - вздохнул он и сделал паузу.
     - Решил отыскать тебя, сестрёнка, чтобы просто увидеть твоё благословенное личико. Пусть Господь хранит тебя от невзгод.
     - Аминь, - всхлипнула я. - Правда, я не православная христианка уже, а дитя ислама. Да и троих детей родила: Ахмеда, Мехмета и Гевхерхан. Шехзаде Ахмед умер от болезни совсем малышом...
     Брат опустил руки и прикусил губу. Он поморщил нос и пару раз стукнул ногой по полу. Лицо мужчины покраснело, налилось румянцем.
     - Я уеду сегодня же, Наденька. Не хочу, чтобы моё присутствие испортило тебе жизнь.
     - Как ты можешь портить моё... - начало было я говорить, но брат перебил меня:
     - Могу, поверь. Здесь найдут способ, чтоб лишить тебя власти. Поэтому, я исчезну и больше никогда не вернусь в эти места, ведь теперь я знаю, что моя сестра жива и здорова, что у меня есть племянники, которые являются членами правящей династии. Ты находишься у верхов власти. Не потеряй это могущество, а сделай его ещё более непритязательным! Прости меня, милая Надежда... Я привёз тебе кольцо матери. Возьми его и не снимай со своего пальца, если хочешь сохранить память о нас...
     Дима вытащил из-за пазухи маленькое колечко и протянул мне его. Оно было простым, без излишеств. Это и придавало ему особую прелесть. Я дрожащими руками схватило то самое украшение, которое когда-то видела на руке своей матушки и мечтала носить его. Раньше мама говорила мне, что отдаст его тогда, когда я стану взрослой и выйду замуж. Видимо, час взросления настал. Я надела на палец это кольцо и заплакала. Брат вытер рукой мои слёзы и улыбнулся.
     - Не грусти, Наденька. Прощай.
     Дмитрий бросил на меня печальный взгляд и вышел из комнаты. Я смотрела ему в след и плакала, прижимая руки к щекам. За один день я встретила единственного родного человека на земле, и тут же его потеряла, не сумев воспрепятствовать его отъезду.
     - Дима... Дима... Не покидай меня... Я совсем одна...
     Этот шепот был громче любого звука в мире, ведь это была просьба, идущая из глубины души. Слёзы нескончаемым потоком сочились из глаз, не желая дать моим глаза высохнуть. Я вздохнула и почувствовала слабость. Ноги подкосились, и я упала на каменный пол...

Глава 16

     Глава 16. И больше ничего не надо...
     Я открыла глаза и увидела над собой лицо брата. Он был крайне встревожен и напуган, ежеминутно моргал и сопел. Увидев, что я очнулась, Дмитрий одарил меня счастливой улыбкой и коснулся рукой моего запястья. Я безумно удивилась присутствию брата, ведь он собирался покинуть Стамбул, и тихо прошептала:
     - Дима?..
     Брат прижал палец к губам, намекая, что следует говорить ещё тише, а может, и вовсе стоит помолчать. Я приподняла голову и поняла, что нахожусь в своих покоях. Дочь всё так же мирно спала в колыбельке, изредка переворачиваясь с боку на бок. Тишина захлестнула всё пространство апартаментов.
     - И почему мы должны молчать? - громко сказала я, разрушив эту тишь, словно каменную стену. Дмитрий поджал губы и сделал неопределённый жест.
     - Не знаю, сестра. Я думал, в гареме всегда очень тихо, - спокойно и размеренно проговорил мужчина и тяжело вздохнул.
     - Нет, это далеко не так. Если ты боишься Гюльсур Калфы, то не стоит. Она мне заменила мать, можешь называть её "матушка Гюльсур"... Как ты здесь оказался? Почему не уехал?
     Брат улыбнулся и взял мою руку. Его теплые ладони согревали мои ледяные пальцы, отчего и на душе стало гораздо светлее и спокойнее.
     - Я услышал, как ты упала. Вроде, с виду маленькая и щупленькая, а грохота создала, будто у дворца обрушилась крыша! - усмехнулся брат и продолжил. - Мне стало неспокойно, чувство вины одолело мою душу. Я вернулся и обнаружил тебя без сознания. Позвал Гюльсур Калфу, а та заставила поехать вместе с вами в Топкапы.
     Я кивнула и посмотрела Диме в глаза. Голубые очи брата светились счастьем от встречи, но я поняла, что он не намерен изменить своё решение об отъезде. Всё моё нутро сжалось в комок от внезапно подкатившей печали.
     - Я тебя никуда не отпущу. Ты останешься во дворце! Я скажу, что ты евнух, и оставлю тебя рядом с собой.
     - Ты с ума сошла, Надя? - прокричал брат и нервно сглотнул. - Как ты сможешь обмануть слуг гарема? Рано или поздно все узнают, кто я на самом деле!
     - Не узнают, если ты сам не скажешь! - столь же грозно, в тон Диме, ответила я и вздёрнула подбородок. - Не забывай, что я - Хасеки Турхан Хатидже Султан, а значит, смогу повлиять на исход данной ситуации! Пусть я уже около 3-ёх лет не была в покоях Падишаха, уступив своё место тем толстым рабыням, которых он предпочитает видеть по ночам, но мой авторитет среди гаремных девушек беспрекословен! Я обязательно найду способ скрыть твоё происхождение, только умоляю, не покидай свою младшую сестрёнку, не бросай меня одну... Останься, и больше ничего не надо...
     Дмитрий тяжело вздохнул и покачал головой. Рубашка с русской вышивкой выглядела потрёпанной и грязной - вероятно, брат не снимал её много дней. Он был уставшим и изнеможённым, словно работал день и ночь без остановки. Ему было около 25 лет, а глаза уже сияли и излучали вековую мудрость. За один день он постарел на сотни тысяч лет, сколько испытаний за столь короткую жизнь ему выпало: гореть в огне, истекать кровью от ранения, остаться одному среди поля, усеянного телами своих земляков. Многих из них он знал с детства, многие были его друзьями. Он похоронил родного брата, остальные погибли в битве и их сожгли татары. Искал родную сестру и, наконец, нашёл, но что-то тянуло его вернуться обратно, в родимые края. И это что-то было тоской по Родине. Я сама иногда скучала по бескрайним просторам родной страны, но моё возвращение туда было невозможным, в отличие от Дмитрия. Я не хотела отпускать брата и всеми силами пыталась удержать его здесь.
     - Ну что ты хочешь, милый братец? Я согласна на всё! Хочешь, не оставлю тебя во дворце, а попытаюсь продвинуть в совет Диивана, а? Хочешь, одарю золотом и куплю дом в окрестностях Стамбула или дорогой особняк? Проси, что пожелаешь! Только не молчи, родимый, не томи меня этой тишиной!
     - Мне не нужно ничего от тебя, Наденька. Или Турхан, как правильнее будет тебя называть... Я согласен остаться рядом с тобой в качестве конюха, - вздохнул мужчина и прикрыл глаза.
     - Правда? Я тебя обожаю, Димка! - взвизгнула от радости я и кинулась на шею брату. Он рассмеялся и обнял меня, легонько коснувшись губами лба.
     - Ты так и осталась моей маленькой сестрёнкой, нисколько не изменилась, - с гордостью в голосе сказал он и выпустил меня из своих объятий.
     - Нужно придумать для тебя новое имя! - с энтузиазмом воскликнула я и, подумав, промолвила: - Нужно что-то созвучное с твоим родным именем Дмитрий... О! Ты будешь Демиром! Юсуф Демир Ага!
     Брат сделал недовольное лицо, но тут же изменил расплылся в довольной улыбке:
     - Очень красиво, мне нравится!
     - Это при людях мы будем друг для друга Демиром Агой и Турхан Султан. Когда никого не будет рядом, мы можем разговаривать на русском и оставаться Димой и Надей, - подытожила я и хлопнула рукой по коленке.
     Как ни странно, но наши громкие разговоры не потревожили сна Гевхерхан - дочка всё также спала, уткнувшись носом в мягкую подушку. Я указала головой на колыбельку, стоящую неподалёку от моей кровати, и брат обернулся, чтоб увидеть то, что я ему показывала. Дмитрий-Демир восхищённо раскрыл рот и повернулся ко мне. На его лице сияла радостная улыбка.
     - Как же я раньше не увидел! Это моя племянница, твоя дочь?
     Я кивнула, подтвердив предположения брата, и встала с кровати. Мужчина уже оказался около колыбельки и смотрел на спящую девочку.
     - Она так похожа на тебя, Наденька! - воскликнул брат, не рассчитав громкость своего голоса.
     Маленькая Султанша потянулась и открыла глаза. Она вздрогнула и испуганно спросила сонным голосом:
     - Ты кто?
     Я улыбнулась и подошла к кроватке, взяв дочь на руки. Гевхерхан улыбнулась и зевнула, упорно не желая расставаться с постелью и крепким сном.
     - Мама, кто он? - спросила дочка и указала пальцем на Дмитрия, поджав свои крохотные губки.
     - Неважно, милая, пойдём, я расчешу тебе волосы, - улыбнулась я и поцеловала дочь в щёчку.
     Демир понял, что нужно на некоторое время исчезнуть, и зашёл во второй отсек покоев. Я с дочерью села на софу и, схватив расчёску, принялась наводить порядок в золотистых волосах маленькой Госпожи. Она болтала ногами и с нетерпением ждала окончания этой процедуры. Сон покинул упрямую и озорную Гевхерхан, ему на смену пришли бодрость и невероятный прилив энергии.
     Двери покоев распахнулись, и передо мной оказалась Эхсан Хатун. Девушка поклонилась и одарила мою дочь доброжелательной улыбкой.
     - Эхсан, ты будешь сегодня со мной играть в салки? - спросила дочка, очень любившая эту служанку, и ещё сильнее стала мотать ногами, чем вызвала моё недовольство.
     - Гевхерхан, успокойся и сядь ровно! Ты не будешь играть в салки, Султаншам негоже носиться по коридорам дворца, словно вольный ветер! - гневно проговорила я и продолжила заплетать косу из пушистых и непослушных, как сама их хозяйка, волос.
     - Султанша, - ещё раз поклонилась Эхсан, посчитав, что я не заметила её. - Я пришла оповестить Вас. Наш Повелитель желает увидеться с Вами, просит зайти к нему в главные покои.
     Я удивлённо открыла рот и даже выронила расчёску от неожиданности. Эхсан подняла её и протянула мне.
     - Надеюсь, это просто беседа?
     - Именно так, моя Госпожа.
     Я мигом завершила причёску и опустила дочь на пол, оставив с ней Эхсан в качестве надзирателя. Сама же я направилась в сторону покоев Падишаха, не ведая, что будет после...

Глава 17.1

     Глава 17.1*. Документ.
     Плавной походкой я зашла в покои Падишаха и застыла, словно неживая. Неясное мне самой опасение поселилось где-то глубоко в сердце и явно не желало его покидать. Заставив себя опустить голову, я согнула колени и присела в чинном поклоне, всё ещё терзаясь догадками о причине такого резкого внимания со стороны Ибрагима.
     Падишах сидел на диване, прикрыв глаза, и наслаждался массажем, который своими умелыми руками делала Айше Султан, его новая фаворитка. Моё лицо исказилось в гримасе презрения, и я принялась изучать внешность девушки. Она была очень полной, даже слишком: круглое лицо с тремя подбородками, откуда едва выглядывали крошечные карие глаза; редкие каштановые волосы с жирным блеском; короткие толстые руки и пальцы, похожие на мясные палочки, так часто приготавливаемые на султанской кухне. Сама Айше тоже небольшого роста, отчего её полнота выглядела ещё более неприятной. Эта девушка вызывала отвращение своей заурядной внешностью, мне было не понятно, как такую вообще взяли в гарем. Судя по её лицу, можно было сказать, что она либо итальянка, либо гречанка. Я больше склонялась ко второму варианту, внимательно рассмотрев форму её носа. Айше аккуратно проводила ладонями по плечам султана, отчего тот испытывал невероятное блаженство. Не выдержав этой картины, я решила привлечь к себе внимание и намеренно кашлянула:
     - Повелитель... Здравствуйте...
     Мой голос прозвучал над куполом главных покоев, отразившись громким эхом от стен. Ибрагим даже вздрогнул от неожиданности и обернулся. Увидев меня, он улыбнулся и сделал девушке знак, чтоб та оставила его. Айше прищурила и без того узкие глаза и с недоверием посмотрела на меня, но приказа Падишаха ослушаться не посмела. Косолапой походкой, словно медведь, девушка направилась к выходу, запыхавшись уже на полпути. Я не сдержала нервный смешок и фыркнула, тут же прижав руку ко рту, чтобы не вызвать лишних вопросов по этому поводу. Вскоре, хатун покинула покои султана, и мы остались один на один друг с другом, совсем как в первый день нашего знакомства. Ибрагим встал с дивана и подошёл ко мне, протянув ладонь для поцелуя.
     Я неуверенно коснулась губами его руки, сплошь усеянной богатыми перстнями, и приподняла глаза на былого возлюбленного, к которому уже не питала никаких чувств. Он улыбнулся и кивнул, изучая меня с ног до головы.
     - Здравствуй, Турхан, - прохрипел мужчина и ещё раз одарил меня улыбкой. - Я смотрю, ты нисколько не потеряла своего благородства! Даже наоборот, ты удвоила его. Тебе очень идут сдержанные причёски, дорогие ткани и украшения. Ты словно была рождена, чтоб стать Госпожой, Турхан. И это не может не восхищать.
     Меня удивила такая доброжелательность со стороны Ибрагима, но я решила молчать и слушать его дальше.
     - Иногда я сравниваю тебя с Салихой, Хатидже, Махиэнвер, Айше и Шивекар. Были они такими, как ты? Могу сказать, что нет. Ты особенная, другая. У тебя всегда была та смелость, которой нет у них, - усмехнулся Падишах и подошёл к письменному столику, на котором лежал сверток.
     "Хвастается, как много у него наложниц! Терпеть этого не могу! Трус и хвастун! И покойного Мурада не убил своими руками, потому что струсил! Ненавижу!" - подумала я, но на лице изобразила всю серьёзность и сосредоточенность на разговоре.
     Ибрагим взял в руки сверток, лежавший на столе, и повернулся в мою сторону. В глазах Падишаха плясали чёртики, что-то такое было написано на этой бумаге, что заставило его так гордиться собой. Мне не понравилось такое поведение Ибрагима и я нахмурила брови. Он рассмеялся во весь голос и почесал затылок, не прекращая смеяться. Очевидно, мужчину так развеселило моё выражение лица (я и сама знала, что не умею злиться так, как положено, а лишь вызываю смех собеседников).
     Наконец, Повелитель перестал смеяться и решительной походкой настигнул меня. Глаза мужчины снова подозрительно засияли.
     - Угадай, что здесь написано? - спросил Ибрагим и несколько раз потрусил бумагой перед моим лицом.
     - И не собираюсь, - сказала я, осознавая всю дерзость своей фразы.
     - Ну, хорошо, не будем. Я скажу прямо. Это документ, от которого зависит твоя дальнейшая жизнь.
     Я прищурилась и насторожилась. Сердце бешено заколотилось, испытав на себе силу моего страха. И боялась я не за себя, а за детей - Мехмета и Гевхерхан.
     - Если это приказ о моей казни, то я вовсе не боюсь, Ибрагим, - соврала я и передёрнула плечами, поправляя рукава. - Только вот, не знаю, в чём я провинилась перед тобой. Или же это Кёсем Султан? Она тебя надоумила?
     - Моя Валиде здесь вовсе ни при чём, Турхан. И это не приказ о казни, - резко ответил Падишах, оборвав поток моих мыслей. - Это твоя вольная. Я решил даровать тебе свободу.
     У меня буквально отвисла челюсть от услышанного. Я не могла поверить, что теперь являюсь свободной женщиной, имеющей право на участие в благотворительности, на постройку своих комплексов и мечетей. И всё же, было не понятно то, отчего Ибрагим столь добр ко мне. Неужели, совесть проснулась в этом мелочном и алчном человеке? Или же, он решил таким образом искупить свою вину передо мной за убийство Мурада? Тысяча вопросов и ни одного ответа. Неприятный осадок остался после этих слов, выявить природу которого я не смогла.
     - Спасибо, Господин, какая честь! Какая милость с Вашей стороны! - наигранно воскликнула я и театрально похлопала в ладоши, чем очень разгневала Ибрагима. Его ноздри раздулись от злости, щёки покраснели, брови сдвинулись к носу. Он приподнял сверток над моей головой и грозно прорычал:
     - Хочешь, я разорву этот листок в клочья, снова сделав тебя рабыней? Мне ничего не стоит это сделать!
     Я равнодушно посмотрела на Падишаха, хотя в душе метала молнии. Повелитель учащенно дышал, то и дело силясь сорваться на крик, но сдерживал свой шквал эмоций. Он швырнул лист бумаги к моим ногам и спокойно сказал:
     - Можешь идти.
     Я не сдвинулась с места, словно пытаясь спровоцировать его злость, что мне, в принципе, удалось.
     - ПОШЛА ВОН! - истерически заорал Ибрагим и топнул ногой, отчего стол и всё стоящее на нём вздрогнули. Падишах был похож на разъярённого быка, увидевшего красную ткань. Он то и дело норовил вцепиться мне в волосы, но сдерживал себя, ещё больше походя на ненормального. "Псих!" - подумала я и схватила документ о моей вольности, лежавший около ног.
     Я вышла из покоев, захлопнув за собой двери, и прислонилась к холодной стене. Дыхание участилось, сбилось, я прикрыла глаза и пыталась прийти в себя после полученной встряски. Мысли покинули мою голову, оставив лишь глубокую пустоту.
     Нервно сглотнув, я распахнула веки и увидела, что Айше стоит напротив меня и насмешливо изучает мою внешность.
     Самодовольная горе-госпожа поправила рукой засаленные волосы и ухмыльнулся. Оттолкнувшись от стены, она неторопливо подошла ко мне. Я почувствовала едкий запах пота, идущий от неё, и поморщила нос. Девушка провела рукой по своей блестящей щеке и начала говорить, медленно двигая губами:
     - Я знаю, ты - Хасеки Турхан, самая первая наложница моего Повелителя. Не тешься надеждами насчёт него. Я тоже жду ребёнка и скоро стану Султаншей, поэтому бойся меня! Ещё раз подойдёшь к Падишаху, я уничтожу тебя!
     Я рассмеялась во весь голос и воскликнула:
     - Конечно, а как? Съешь меня?
     Ещё раз усмехнувшись, я собрала всю волю в кулак и плюнула в лицо этой толстой нахалке.
     - Да пошли вы все к чёрту! - крикнула я и двинулась по Золотому Пути в сторону своих покоев, слушая возгласы недовольной и ошеломлённой Айше...

Глава 17.2

     Глава 17.2.
     Я ворвалась в свои покои, исполненная гордости и негодования. Меня терзали мысли о зазнавшейся Айше, которой стоило преподать урок, да такой, чтоб навсегда остался в её памяти. Я плюхнулась на софу и тяжело вздохнула. Вспомнив то, как я обошлась с этой хатун, моё озарила насмешливая улыбка. В голове всё ещё крутилась фраза девушки: "Я уничтожу тебя!". От этого мне стало ещё смешнее.
     Я взяла книгу и открыла на той странице, где закончила читать. Обычно, я предпочитала читать книги, написанные на турецком, чтоб закрепить знание языка, но в этот раз решила прочесть роман на чистом английском. Дабы не упасть в грязь лицом и не казаться глупой и необразованной среди тех султанш, что были до меня и Кёсем, я учила сразу несколько языков: турецкий, английский, персидский (вместе с ним и арабский), испанский. Свой родной русский я не считала в общее количество языков, изучаемых мной, так как это было само собой разумеющимся. Также я увлекалась познанием высшей математики, философии, истории, литературы и искусства. Лучшие учёные Стамбула посещали меня 2 раза в неделю, чтобы обучить чему-то новому и интересному.
     В покои зашла Хатидже Муаззез и робко улыбнулась. Девушка подошла ко мне и склонила голову в поклоне. Я одарила её столь же дружелюбной улыбкой.
     - Добро пожаловать, Хатидже. Присаживайся, - я указала рукой на одну из подушек и закрыла книгу, вложив закладку.
     - Спасибо, Турхан, - тихо сказала девушка и села на предоставленное ей место. Она скрестила руки на поясе и посмотрела на меня в упор. Я удивилась и со смехом в голосе спросила:
     - Что ты так смотришь, Муаззез? Что уже приключилось?
     - Да ничего такого, в принципе. Только вот, шла я мимо ташлыка и услышала голос Айше Хатун, которая вовсю осыпала тебя проклятьями, поливала грязью, желала смерти твоим детям, - вздохнула вторая Хасеки и продолжила. - Но девушки не одобрили её слов, так как их уважение к тебе велико, Турхан. Они начали кричать на неё и с позором выгнали! Видела бы ты лицо это несчастной! И всё-таки, что ты такого сделала, что она так ругалась?
     Мы рассмеялись в один голос. Радовало то, что я не одна, что со мной Муаззез, которая всегда поддержит и поможет.
     - Ой, я ей ответила на её хамство! Ты не представляешь, что она мне сказала, Хатидже! "Я тебя уничтожу, не думай об Ибрагиме!". Ну я ей и плюнула в лицо!
     Девушка заливисто засмеялась. Её смех был похож на звон хрустальных колокольчиков, на шелест весенней листвы, он был очень красив. Тут я вспомнила о том, из-за чего Падишах позвал меня в покои, и радостно известила Муаззез:
     - Я поручаю тебе устроить празднества в гареме! Объяви девушкам, что султан Ибрагим даровал мне свободу!
     Султанша открыла рот и изумлённо уставилась на меня. Очевидно, что радость смешалась с огорчением, ведь Муаззез тоже была Хасеки Султан и как любая наложница или жена Повелителя, хотела быть свободной женщиной, ибо свобода - путь к никяху с Падишахом. Я сама была безумно удивлена, когда получила в руки это важный документ. Ведь известно, что даже великая Сафие Султан не получила свободы от султана Мурада III, он даже не женился на ней, но эта женщина имела неограниченную власть. Полученная воля давала мне такие привилегии, о которых ни одна из наложниц Ибрагима и мечтать не могла. Я, конечно, не собиралась использовать этот статус для того, чтоб женить на себе этого тирана, но и отказываться от этой власти было бы глупо.
     Хатидже широко улыбнулась и посмотрела на меня с долей восхищения. Её глаза светились радостью и счастьем, лицо просияло от услышанного.
     - Ну, ты даёшь, Турхан! Радость-то какая! Валиде Кёсем теперь с ума сойдёт! - рассмеялась Муаззез.
     - А то! Направо и налево метать молнии будет! Она же меня терпеть не может!
     Вдруг из второго отсека покоев показалась Эхсан. Она выглядела уставшей и измученной. Вероятно, что моя проказница-султанша изрядно помотала нервы служанке. Тут я вспомнила о том, что Дима всё ещё находится здесь, в моих покоях, а это очень опасно. Я поманила Эхсан рукой, и девушка, не мешкая, подошла ко мне.
     - Да, Султанша, - произнесла рабыня и поклонилась. Я сделала девушке жест, чтоб она наклонилась ко мне, и Эхсан повиновалась приказу.
     - Слушай меня внимательно, Эхсан Хатун, - прошептала я и посмотрела на Хатидже. Та невинно улыбалась. - Во втором отсеке покоев находится Демир Ага, вероятно, ты уже видела его, он будет служить конюхом на султанской конюшне. Выдай ему одежду, которая полагается по штату, и не спрашивай его ни о чём. Отведи на конюшню и представь Демира остальным служителям. Всё ясно?
     Служанка кивнула и удалилась в сторону места, где скрывался мой брат. Муаззез подозрительно посмотрела на меня и спросила:
     - Что произошло?
     - Ничего страшного, милая. Пойдём, прогуляемся в сторону гарема, объявим им о моём новом статусе!
     Мы встали с наших мест и вышли из покоев. Наши шаги эхом отражались от стен дворца, заполняя всё пространство. Походка Хатидже была решительной, мне даже на миг показалось, что она больше меня жаждала объявить о моей свободе. Взор султанши был устремлён в сторону ташлыка рабынь, исполненный гордости и решимости.
     В скором времени мы оказались в светлом помещении, где словно птахи, щебетали девушки. Увидев меня, они подскочили с места, и разом поклонились.
     - Дорогу! Хасеки Турхан Хатидже Султан и Хасеки Хатидже Муаззез Султан!
     Мы прошли в самый центр ташлыка и стали там, рассматривая каждую щель в полу. Наконец, я решилась озвучить то, ради чего пришла. Смочив сухие губы и поправив тиару на голове, я промолвила:
     - Девушки, я хочу вас всех обрадовать! Сегодня будет праздник в гареме! Наденьте ваши лучшие платья, вечером будут танцы, а целый день, на каждом углу гарема, вы сможете отведать самых лучших сладостей!
     - А в честь чего такой подарок нам, моя Госпожа? - крикнула одна из рабынь и снова поклонилась.
     - Сегодня Падишах даровал нашей Турхан Султан свободу, девушки! - улыбнулась Хатидже Муаззез и всплеснула руками.
     Рабыни радостно завизжали и захлопали в ладоши. Их детское счастье было настолько беззаботным, что я даже прослезилась.
     - Да хранит Аллах нашу Хасеки Турхан Султан! Здоровья Вам, Госпожа! Долгих лет жизни Вам, Госпожа!
     Всё бы хорошо, если не одно "но". Словно гром с ясного неба здесь оказалась Махпейкер. Она гордой походкой зашла в гарем, будто чувствовала, что мы с Муаззез появимся здесь. Моя подруга вжалась в свой наряд и что-то запричитала.
     - Внимание! Валиде Султан Хазретлери!
     Гарем притих. Лишь кое-где перешёптывались рабыни, но многие предпочитали помолчать в присутствии Кёсем Султан. Эта женщина грозным взглядом измерила всех, находящихся здесь, и грубым голосом сказала:
     - Что ты здесь устроила, Турхан? - обратилась она ко мне и прищурила глаза. - Что за крики средь бела дня в гареме Падишаха?
     - Я принесла сюда отнюдь не горе, а радость, Султанша, - вздёрнула я подбородок и склонила голову набок.
     - Интересно, что же ты поведаешь нам? - ухмыльнулась Кёсем и сложила руки на поясе.
     - А то, что я не рабыня, а свободная женщина! Падишах даровал мне свободу!
     - Ты что-то путаешь, Турхан. Вероятно, это плод твоего воображения! С чего бы это такая милость! Падишах уже третий год не зовёт тебя на хальвет, - усмехнулась Махпейкер и рассмеялась во весь голос. Её смех подхватили служанки из её свиты и тоже захохотали. Однако гарем молчал, никто из девушек не поддержал её насмешек надо мной. Это был удар ниже пояса. Кёсем Султан унизила меня перед всеми, оскорбила мои честь и достоинство.
     - Я попрошу Вас следить за своими словами, Валиде Султан, - спокойно и размеренно произнесла я.
     - А то что? Вы все здесь подчиняетесь мне! - крикнула Валиде и оглянулась по сторонам. - Не будет у вас празднеств! Хватит и сладостей!
     - Извольте, Госпожа, но я всё ещё остаюсь старшей Хасеки Султан и матерью главного наследника! Вы не можете запретить мне проводить праздники в гареме! - уже в полный голос закричала я.
     - Ещё как могу! И забрать детей могу, и в Босфор тебя кинуть могу! Всё! Я сказала свой вердикт! Ослушаешься - получишь наказание! Я ещё не расплатилась с тобой за прошлый твой промах!
     Женщина буквально выбежала из ташлыка рабынь, взмахнув длинным подолом своего платья. "Это ещё не конец, Кёсем Султан!" - подумала я. - "Война только начинается! И прольётся вовсе не моя кровь!"...

Глава 18

     Два года пролетели незаметно. Шёл 1647 год. Казалось, что совсем недавно я попала в этот дворец юной девушкой, потерявшей родителей и братьев. Но посмотрев в зеркало, понимаю, что я повзрослела, стала султаншей Хасеки, и что я уже давно не та, каковой была ранее. Юность всё ещё оставалась со мной, правда невинность и робость ушли вместе с моим старым именем в прошлое. Когда я успела настолько измениться? Или же в гареме невозможно прожить жизнь иначе?
     В тот день я ослушалась Кёсем и всё-таки устроила празднества в честь своего освобождения от рабства, однако в ответ не получила ничего, кроме молчания луноликой Валиде Султан. Понятно, что Махпейкер вряд ли будет всегда сохранять такое же безразличное спокойствие и когда-то всё равно заставит меня пожалеть о былом непослушании. Это ожидание сводило с ума и заставляло поверить в бесконечность жизни. Напряжение не покидало стен гарема, а всё больше нарастало. Оно достигло своего пика, когда у Ибрагима появилась новая наложница - Телли Хюмашах Хатун. Эта девушка, подобно Айше, которая уже на тот момент родила дочь Бейхан Султан и умерла при родах, хотела взять бразды правления в свои руки, желала иметь авторитет среди рабынь гарема. Никто не любил её, кроме, конечно же, Повелителя.
     В последние годы он очень сильно растолстел и вообще потерял разум, привнося в Османское государство лишь разруху. Янычары были очень недовольны таким султаном, который только и делал, что проводил время в своём гареме, развлекаясь со столь же тучными, как и он сам, рабынями. Воины просили у Падишаха новых походов, новых завоеваний, но не тут-то было. Лезвия их мечей заржавели и затупились, стрелы бесхозно лежали в кучах, а вскоре и придавались огню. Османские львы требовали войны, им не сиделось на месте. Но султану Ибрагиму было совершенно безразлично состояние верных ему янычар, поэтому, дабы не вызвать бунт, он частично увеличил им жалование. Но вскоре он лишил их и этой надбавки, так как жадность взяла верх над властолюбием.
     В гареме тише всех себя вела Махиэнвер Султан, хотя она должна была задирать нос выше других фавориток. У неё было 5 султанских детей: сыновья-шехзаде Баязид, Селим, Мурад и дочери Айше Султан и Уммю Гюльсум Султан. Эта женщина не искала повода для гордости, а лишь тихо и спокойно жила в своих покоях, воспитывая детей и сохраняя со всеми хорошие отношения. Мне она очень нравилась, и я любила приглашать её в свои покои для бесед, чему Махиэнвер была безумно счастлива. Салиха Дилашуб перестала поддержать отношения со мной и Хатидже, решив стать любимицей Кёсем Султан, всячески заслуживая её доверия. Такое поведение не понравилось никому из нас, и мы решили не вмешиваться в судьбу отчаянной сербки, приняв в свой круг Махиэнвер.
     Мой брат Дмитрий (ныне Демир) добился очень многого, и подобно Великому Визирю Рустему Паше, из конюха стал бейлербеем Анатолии, тем самым найдя своё место в совете Диивана. Юсуф Демир Паша уехал в Анатолию, поэтому его присутствие во дворце Топкапы стало невозможным и очень редким.
     Я стояла на террасе и смотрела на дворцовый сад. В воздухе витал аромат роз, смешанный с запахом изысканных яств из султанской кухни. Мои ступни были напряжены и очень болели, вероятно, от недавней долгой прогулки. Я наклонилась и сняла узорчатые башмачки с усталых ног, откинув обувь в сторону. Кожи измученных ног коснулся свежий, летний ветер, принося с собой прохладу. Пошевелив пальцами, я облегчённо вздохнула и полностью опёрлась на ступни, коснувшись холодного каменного пола террасы. У меня было прекрасное, по-летнему радостное настроение, поэтому я собиралась провести этот день на улице, в шатре, наслаждаясь чистым и свежим воздухом, внимая шелесту листвы деревьев.
     Я ушла с террасы, снова оказавшись в своих душных покоях. Вспомнив о брошенных на террасе башмачках, я невольно улыбнулась, но не стала идти за ними. Я быстро накинула на голову платок, погрузила свои ступни в новые, более свободные и красивые башмачки, и поспешила выйти из дворца.
     Не успела я покинуть своды Топкапы, как мне в лицо дунул резкий, порывистый ветер, сорвав с моей головы платок и закинув его на одно из деревьев около входа. Я рассмеялась и посмотрела на стражников, которые тоже не смогли сдержать улыбки.
     - Достаньте мой платок, пожалуйста. Я заберу его, когда вернусь, - улыбнулась я агам и сощурила глаза.
     - Как прикажете, Госпожа, - склонил голову один из стражей входа во дворец и приподнял глаза, одарив меня непонимающим, но в тоже время, добродушным взглядом. Вероятно, его удивило то, что Султанша сказала "пожалуйста", а не просто приказала, как это полагается по статусу. Я знала, что когда-то слуги с благодарностью вспомнят мне мою вежливость и скромность. Это и было моим главным преимуществом. Я не зазналась, получив власть. И слуги ценили это.
     Я прошла к ближайшему шатру и села на подушки. Служанки, которые сопровождали меня, стали поодаль, но я сделала отрицательный жест и промолвила:
     - Нет-нет-нет, можете пойти и заняться своими делами. Хотите, погуляйте по саду. Я не держу вас рядом с собой, словно хвост.
     - С Вашего позволения, Султанша, - поклонились они и радостно улыбаясь, двинулись в сторону тропинки, ведущей во дворец.
     Я вдохнула полной грудью и улыбнулась. Где-то за спиной раздался нежный голосок диковинной птицы, отчего на душе стало тепло и спокойно. Она то брала высокие ноты, то тут же снижалась до самой низкой, создавая чудесную мелодию. Погода была восхитительной. В голове вспышками промелькнули воспоминания о Родине, о той природе, которая раньше окружала меня. Чем отличается природа Стамбула от природы донских земель? Многим. Османская зима никогда не бывает слишком суровой, а лето слишком жарким. Здесь всё умеренно. К тому же, во дворце всегда сохраняется прохлада - это всё заслуга толстых каменных стен, которые не пропускают солнечные лучи внутрь и сильно не нагреваются. Русская же погода непредсказуема. Зима может быть очень холодной, с сильными снежными буранами и вьюгами, лето может быть очень жарким, а солнце палящим и выжигающим всё живое. Год на год не приходится.
     Вдруг я прищурилась и увидела стройную фигурку рабыни, бегущей в мою сторону. Это была Нур Хатун, красивая черноволосая девушка, которая уже давно была у меня в качестве одной из главных и любимых служанок. Она поклонилась и дрожащим голосом проговорила:
     - Госпожа моя... Там... Это... Гюльсур Калфа... Она... Вас зовет... Говорит, что умирает!...
     Я сорвалась с места и кинулась в сторону дворца, по пути сбив испуганную Нур. Ноги несли меня по земле со скоростью света, я никогда так не спешила, только разве увидеть лицо своего покойного сына Ахмеда. В глазах застыл ужас, наполнивший моё сердце новой болью. Возле входа я увидела стражников, которые уже давно сняли платок с дерева по моему приказу. Заметив меня, они встрепенулись и склонили голову, протянув платок:
     - Султанша, вот, как Вы просили.
     Я поспешно выхватила его из рук аги, кинув небрежное "спасибо", и направилась по коридору двора прямо к покоям моей Гюльсур. Сердце бешено колотилось, будто хотело вырваться из груди, руки тряслись, а пальцы онемели, запутавшись в шелковой ткани платка. Каждый сантиметр моего тела дышал страданием и болью. То, чего я так боялась и не хотела, наступило слишком быстро. Страх потерять Гюльсур, лишиться этой женщины, которая заменила мне мать, был очень велик и проник в самую глубину моей души, в самый центр моего сердца.
     Я с треском распахнула двери покоев и зашла внутрь. Увидев лежащую на кровати Гюльсур, я застыла и не могла сделать ни движения. Женщина услышала моё прерывистое дыхание в этой тишине и тихо проговорила:
     - Простите, Турхан Султан, я не могу встать и отдать Вам своё почтение поклоном.
     Я прищурила глаза и улыбнулась. Две скупые слезы выкатились из отяжелевших век, заставив меня пошевелиться. Я сделала шаг в сторону своей старой служанки и села на кровать, где лежала калфа.
     - Что ты такое говоришь, Гюльсур? Это я должна кланяться и благодарить тебя за то, что ты сделала ради меня и моих детей! Что же произошло? Почему ты в таком состоянии? - сказала я и всхлипнула, вытирая рукавом красного платья набежавшие слёзы.
     Женщина по-матерински тепло улыбнулась и взяла мою руку. Её пальцы были холодными, как лёд, но в то же время они согревали сильнее, чем любой огонь мира.
     - Я умираю, Султанша. Вы можете подумать, что это старость, и именно поэтому смерть ворвалась в эти покои, чтоб забрать мою душу. Ведь мне немного-немало 95 лет. Нет, Госпожа. Меня отравили. Я даже знаю, кто отдал такой приказ, ибо видела всё и обо всём догадывалась. Только вот не знала, в какой момент они решатся подлить эту отраву мне в еду. Я чувствую, как мои старые лёгкие вот-вот, через минут 10, разорвутся на куски... Это яд, моя Султанша, - еле-еле проговорила Гюльсур и стала тяжело дышать.
     Я разревелась и со всей силы сжала руку старой женщины в своей ладони. Слёзы бурным потоком текли из глаз, заставляя меня всхлипывать и трястись всем телом.
     - Но как же так, Гюльсур? Кто? Кто посмел отравить тебя? Умоляю, не умирай! Матушка Гюльсур Калфа, ай Аллах-Аллах, живи! Ты моя мама, Гюльсур! Ты!
     Она улыбнулась и засунула руку за пазуху, достав оттуда дивное украшение из чистого золота, усеянное крошечными рубинами. Женщина протянула его мне и сглотнула.
     - Я умру, но не хочу, чтоб Вы остались в этом жестоком мире одни, без верной прислуги. У меня был сын, у которого родилась дочка. Она примерно Ваша ровесница. Её зовут Тиримюжгян, живёт моя девочка неподалёку от комплекса имени Хасеки Хюррем Султан, там все её знают. Я рассказывала внучке о Вас, она обещала верно служить Вам до своего последнего вздоха, подобно мне. Отдайте ей это украшение, и она сразу поймёт, кто Вы и зачем к ней пришли, Султанша.
     Я неуверенно взяла в руки это колье и ещё сильнее расплакалась. Внезапно Гюльсур переменилась в лице. Карие глаза коренной турчанки потеряли блеск, стали пустыми и безумными. Грудь старой женщины приподнялась и застыла. Я испугалась и закричала, понимая, что это последние минуты жизни моей второй матушки.
     - АААА! ГЮЛЬСУР! НЕТ! Кто приказал тебя отравить, матушка? Я убью его своими руками! АААА! НЕТ-НЕТ-НЕТ, НЕ УМИРАЙ!
     Я совсем по-детски умоляла старую женщину не умирать и не покидать меня, хотя понимала, что это невозможно изменить. Я посмотрела на лицо умирающей и сгорающей в агонии калфы, и заметила, что её губы двигаются, в попытке что-то мне сказать.
     Наконец, сил старушки хватило на то, чтобы промолвить:
     - Кёс...
     Гюльсур издала свой последний вздох и закатила глаза. Голова служанки наклонилась вправо, а изо рта потекла тоненькая струйка крови, испачкавшая шелковую простынь кровати. Я расплакалась и ослабила руку, в которой всё ещё находилась холодная ладонь женщины.
     Я испытала боль, потеряв свою родную мать. Потерявши Гюльсур, мне было вдвое больнее. Я дважды лишилась матери, дважды познала это всепоглощающее горе. Слёзы, не переставая, лились из глаз, я лишь молча сидела на кровати Гюльсур, наблюдая, как пятно крови на простыне возле её рта увеличивается. Не выдержав этой картины, я позвала слуг, которые должны были подготовить её тело для церемонии похорон. Уж я позабочусь, чтоб эту светлую женщину захоронили достойно. Но из головы не выходили слова, сказанные Гюльсур перед самой смертью. Она не успела договорить имя это человека полностью. Но я и так поняла, ибо имя только одной женщины в гареме начинается на "Кёс", и эта женщина живёт в покоях Валиде Султан...

Глава 19

     Глава 19.
     Сломя голову я мчалась по коридору дворца Топкапы, то и дело путаясь в полах своего же платья. Гнев заполнил мой разум, овладел каждой клеточкой моего тела, вселил в сердце лишь одно желание - отомстить Кёсем Султан. За смерть Гюльсур, за постоянные унижения - за всё. В кончиках пальцев почувствовалось слабое покалывание, сопровождаемое резкой и пронзительной болью. Наконец, я добралась до желаемого места и тяжело вздохнула, так как представила себе, насколько тяжёлый разговор мне предстоит. Евнухи замешкались, но по выражению моего лица поняли, что лучше не вмешиваться в дела разгневанной Хасеки Султан.
     Я поджала губы и толкнула вперёд двери покоев Валиде, ворвавшись внутрь комнаты, а слуги закрыли их. Махпейкер сидела на подушках и перебирала свои бесчисленные украшения, складывая их в разные кучки по принадлежности. Услышав звук захлопнувшихся дверей, она приподняла голову и, увидев меня, усмехнулась. Я смахнула слезу, которая вот-вот норовила выкатиться из уставших глаз, и подошла к столику, возле которого и восседала статная и осанистая гречанка. Женщина искривила губы в насмешливой улыбке и хриплым голосом прокричала:
     - Что за дерзость, Турхан? Как ты смеешь врываться ко мне в покои без разрешения? Отвечай мне!
     Я приподняла голову и с сожалением посмотрела на довольную Махпейкер. Сомнений в том, что именно она отравила матушку Гюльсур, у меня не осталось.
     - Это же Вы сделали, Госпожа? Вы? Признайтесь же, не лгите! - прикрикнула я на Валиде Султан.
     Ноздри Кёсем раздулись от злобы и негодования, словно у разъярённого быка, готовившего к атаке. Она подскочила с места и закричала, попутно сжимая кулак:
     - Да как ты смеешь! Кто ты такая, Хатун?! Как ты можешь проявлять такое неуважение по отношению к матери султана?!
     Эта фраза изрядно разгневала меня.
     - Я уже давно не Хатун, а старшая Хасеки султана Ибрагима, да к тому же, не рабыня, а свободная женщина! Усвойте это, наконец! - прокричала я и поправила сползшую набок диадему. - Знаете, чем я отличалась от остальных девушек, прибывших в этот дворец вместе со мной? Я ненавидела поклоняться господам, именно поэтому в тот день я посмотрела на Вас, как на равную себе! Меня до ужаса раздражали эти униженные слуги, которые готовы были за простую похвалу облобызать Вам пятки! Такова моя натура, Госпожа!
     - Мне плевать, что у тебя за натура! Ты - непочтительная и наглая, недостойная быть матерью наследника! Как я раньше не заметила, что ты станешь моей головной болью?! Видите ли, весь гарем души в ней не чает, все рабыни говорят, что "Турхан Султан - самая смелая, добрая и благородная из султанш! Не зря наш Падишах дал ей такое красивое имя"! Я не позволю тебе, знай, не позволю! - вскрикнула женщина и топнула ногой, отчего один из её многочисленных перстней соскочил с пальца и покатился по полу, вырисовывая траекторию своего движения.
     - А может, они так говорят, потому что это правда, Султанша? Ведь как известно, такие женщины, как я, имеют широкую и открытую душу, - ухмыльнулась я и решила вернуться к той теме, из-за которой затеяла этот скандал. - И всё-таки, Вы - убийца Гюльсур! Да покарает Вас Аллах, Госпожа!
     Слёзы струйками потекли по щекам, обрамляя нежный, острый подбородок. Я всхлипнула и небрежно вытерла рукавом мокрое лицо, внимательно уставившись на замершую в раздумьях Кёсем. Валиде Султан несколько раз кивнула и усмехнулась:
     - Да, я. Не отрицаю. Помнишь, я обещала тебе, что когда-то ты ответишь за свои поступки? Я никогда не бросаю слов на ветер, это не в моём вкусе. Убить тебя было бы слишком просто, да и это не принесло бы тебе тех страданий, которые принесла смерть Гюльсур Калфы, ставшей тебе второй матерью. Надеюсь, труп этой старой хатун напомнит тебе о том, что ты всё ещё пешка в этой игре и что не стоит шутить с самой Махпейкер Валиде Кёсем Султан!
     Я изобразила на лице глубокую печаль и посмотрела на потолок. Купол покоев Валиде Султан, казалось, был немного вытянутым в ширину, отчего создавался эффект удлинения комнаты. Вспомнив безумные глаза родной матушки Ольги перед тем, как её закололи вилами татары, и снова оживив перед глазами недавнюю картину смерти Гюльсур, моё сердце наполнилось безумной болью, которую воскресили воспоминания. Нервно сглотнув, я скорчила недовольную гримасу, будто съела кусочек лимона. Я опустила голову и посмотрела в глаза старой Кёсем. В её глубоких карих безднах читалось искреннее раскаяние.
     - Я не знаю, что Вам пришлось пережить, Султанша, до того, как Вы попали во дворец. Меня судьба тоже хорошо побила, покидала из стороны в сторону, а вскоре и выбросила здесь, на лазурный берег Стамбула. Так если наши с Вами судьбы так похожи, Госпожа, то почему же мы не можем понять друг друга и простить? Почему Вы предпочитаете Салиху из всех жён Вашего сына? А ведь именно меня Вы выбрали в подарок, остальные попали к Падишаху в покои, предварительно пожив в гареме... Отчего такая ненависть, Валиде Султан?
     Кёсем опустила глаза и вздохнула. Как быстро меняются эмоции этой женщины. Совсем недавно она ухмылялась и радовалась удачно провернутой авантюре, а сейчас понуро склонила голову и изучает каждую мельчайшую деталь пола. Сморщенные руки старой женщины тряслись то ли от холода, то ли от старости, то ли от неловкости ситуации.
     Валиде Султан было нечего сказать, да и слов вовсе не требовалось. Она боялась потерять власть, что весьма естественно, ведь Кёсем долгие годы шла к этим вершинам и просто так отдать все бразды правления в руки молодой и упрямой девушки она не собиралась. Эта женщина ещё не знала, сколько бед я принесу ей и сколько раз заставлю пожалеть о том выборе, который изменил мою судьбу много лет назад.
     Я всхлипнула и улыбнулась, несколько раз проведя рукой по сухим губам. Подхватив край своего платья, я попятилась назад, не проронив ни слова в сторону задумавшейся Кёсем, и покинула эти покои.
     Воздух в коридоре дворца был свежим и прохладным, какой-то непонятный ветерок бегал по полу. Вокруг стояла мертвая, жуткая тишина, будто все жители гарема и слуги уехали в Старый дворец, оставив здесь лишь меня. Да и в сердце тоже была тишина, вся пустота миров скопилась в моей груди и не желала покидать своего нового пристанища. Я поняла, что ещё долго не смогу придти в себя, вернуться к привычной жизни. Ведь рядом больше нет Гюльсур, которая была мне словно матушка. Эта женщина, будто щит, всегда защищала свою Госпожу, вытаскивала из моего тела свинцовые, горячие стрелы боли и горя, которыми стреляла в меня эта адская, полная мук, жизнь. Прикосновение её рук излечивало, подобно лекарству, и я снова возвращалась к жизни, начинала всё сначала.
     Теперь у меня нет лекарства... Отныне нужно надеяться только на себя, собрать всю волю в кулак и жить дальше, стремиться к тому, чего всегда так хотелось и что мне так самозабвенно пророчила матушка Гюльсур Калфа... Я сильная!.. Я справлюсь!

Глава 20

     Глава 20.
     "Эй, народ! Слушайте и не говорите, что не слышали!
     Наш великий Падишах Султан Ибрагим Хан Хазретлери заключил никях со своей наложницей-фавориткой Хюмашах Хатун!
     Эй, народ! Слушайте и не говорите, что не слышали!
     В качестве свадебного подарка Хасеки Телли Хюмашах Ханым Султан получает от Падишаха свой собственный дворец!
     Эй, народ! Слушайте и не говорите, что не слышали!
     Празднования свадьбы Падишаха продлятся ещё неделю! Веселитесь и молитесь за счастье нашего Повелителя!"
     Я проснулась с первыми лучами солнца и вышла на балкон, чтобы подышать свежим воздухом. Погода была на редкость прекрасной, отчего на душе становилось в разы светлее. Волосы спускались с плеч одной сплошной волной и сияли золотом, заставляя поверить в их невероятную красоту. Я тяжело вздохнула и сложила руки на поясе. Надо же, женился на этой девочке. Да, именно на девочке, потому что ей было всего лишь 13 лет. Как только Кёсем Султан смогла допустить брак своего сына и столь юной особы, это уму непостижимо! Не то чтобы у меня в душе проснулись давно забытые чувства к Ибрагиму, такое невозможно, но эта ситуация уже второй день не давала мне покоя. К тому же, я как никто другой понимала: эта девчонка получила в свои руки большую власть и авторитет в гареме как законной супруги Падишаха, а значит моё влияние уже не будет таким же сильным, как и ранее. Да и, скорее всего, мне придётся попрощаться со своими покоями и переехать в более скромные апартаменты, где я буду ютиться вместе со своими сыном и дочерью. Ведь покои, в которых я живу, предназначены для главных жён, для старших Хасеки, каковой я являлась на протяжении стольких лет. Эта комната уже стала мне родной, я успела привыкнуть к каждому уголку, к каждой крошечной вещице, находящейся здесь. Как жаль, если всё это будет принадлежать кому-то другому.
     Я услышала сзади себя шуршание платья и тихие шаги, будто кто-то хотел прокрасться на балкон, не привлекая моего внимания. Я обернулась и увидела перед собой Хюмашах, новоиспечённую супругу Повелителя. Она улыбалась и смотрела на меня в упор своими большими карими глазами, словно желала прожечь во мне огромную дыру своим взглядом. Чтобы прервать это тяжелое для меня молчание, я решила заговорить первой.
     - Телли? Что ты здесь делаешь и почему без стука?
     Девушка усмехнулась и сделала шаг мне навстречу. Я же не сдвинулась с места и не могла понять причину такого поведения.
     - Я не обязана предупреждать Вас, Турхан Султан, о своём визите, - с издёвкой сказала недавняя рабыня и поправила свои волосы. - Я пришла не просто так. Моей целью является сообщить, что я оставлю эти покои тебе.
     - О Всевышний, какая милость с Вашей стороны, моя Повелительница! - с не меньшим сарказмом произнесла я и склонилась в театральном поклоне.
     Хюмашах Султан приподняла бровь и с сожалением посмотрела на меня. Её глаза наполнились злостью, которая смешалась с жалостью.
     - Не пойму, что только Ибрагим нашёл в тебе, Турхан. Как он мог любить тебя? Да и к тому же, даровать свободу? - она передёрнула рукой подол платья, сшитого из парчи, и снова посмотрела на меня. - Ах, Турхан, не понимаю. Теперь я хозяйка гарема. И старшая жена, Хасеки Баш Кадын Эфенди.
     - Извини, но как бы сложно мне ни было это говорить, но хозяйкой в гареме является Валиде Кёсем Султан, а не ты, Хюмашах. И поклоняться я тебе не буду. Я же не рабыня, как остальные жёны, - я с улыбкой отошла от перил и зашла внутрь своих покоев. Девушка двинулась следом за мной, не отставая ни на шаг.
     - Придётся проявлять уважение ко мне, если не хочешь оказаться на дне Босфора, - тихо сказала Хюмашах Султан и довольно улыбнулась, словно изрекла какую-то очень умную мысль, от которой зависело положение всего мира. Столько гордыни и надменности скопилось в этой маленькой, полноватой девчушке, что она тут же напомнила мне Махпейкер. От этого сравнения мне стало жутко.
     - Этого не случится, Телли. Ведь я мать шехзаде-престолонаследника и султанши. А у тебя, как известно, детей нет.
     Это был удар ниже пояса. Я знала, что такие слова причинят боль зазнавшейся Телли Хюмашах Султан, ведь её можно было понять как женщину. Как любую женщину этого дворца. Каждая рабыня мечтала о шехзаде, но не всем удавалось родить ребёнка от Падишаха, даже хотя бы девочку. Ребёнок делал тебя на ступень выше, чем все, давал определённую власть и право голоса. Фактически, твоё положение во дворце зависело от того, кто у тебя родится: мальчик или девочка.
     - У меня будут дети, у меня их будет много! Пять! Нет, шесть! И все будут мальчики! Одни мальчики! Слышишь, мальчики! - сорвалась на крик Хюмашах и, казалось, вот-вот вцепится мне в волосы. Она безумно разозлилась и подошла к выходу, шурша подолом своего платья. - И вообще, я пришла ещё и затем, чтобы позвать тебя сегодня вечером на развлечения в гареме. Приходи, если хочешь.
     Она выбежала из моих покоев, хлопнув дверью. Я стояла посреди комнаты и думала о том, какая же она всё-таки несчастная девушка, не понимает, какие испытания ей предстоят и что любовь Падишаха - это ветер, который ласкает всех подряд. Возможно, она ещё слишком молода, чтобы понимать это, ведь мудрость приходит с годами.
     Я подошла к зеркалу и принялась расчесывать длинные, золотисто-каштановые волосы. Это занятие я никогда не доверяла служанкам, а по старой памяти всегда делала это сама, как когда-то на Родине.
     - Нур Хатун!
     Девушка пришла по первому моему зову и стала поодаль, стараясь не мешать мне заниматься своими волосами.
     - Принеси, пожалуйста, то розовое платье.
     - Как прикажете, Султанша.
     Послышался резкий стук захлопнувшейся двери. Через некоторое время Нур снова появилась в моих покоях, держа в руках то, что я просила принести. Я поблагодарила служанку и надела наряд, предварительно подобрав к нему диадему и серёжки. Теперь я выглядела так, как подобает султанше благородства и величия. Глаза сияли неповторимым блеском, словно глаза пятнадцатилетней девушки. Нельзя сказать, что я была старой, вовсе нет. Мне исполнилось лишь 20. Несмотря на свой юный возраст, я уже успела стать матерью троих детей, одного из них потеряв около 6 лет назад. Смерть ребёнка - это большой удар для любой матери, сколько бы лет ей не было. И я вынесла этот удар, продолжая жить ради своих Мехмета и Гевхерхан. Но что ожидает нас дальше?..
     С такими мыслями я вышла из покоев и тут же столкнулась на выходе с Муаззез, которая, скорее всего, двигалась в сторону моих апартаментов. Девушка радостно улыбнулась и склонила голову, отдавая честь своей подруге.
     - Турхан, здравствуй! А я как раз шла навестить тебя, хотела позвать на прогулку, - промолвила Хатидже и вздохнула, словно с души у неё свалился огромный камень.
     - Здравствуй, Хатидже. К тебе заходила Телли Султан?
     - Нет, а что произошло? Она что-то дурное сказала тебе?
     - Вполне неприятные вещи говорила, но терпеть можно. Это ещё не верх её "способностей". Ты бы видела, как она разозлилась, когда я намекнула ей на то, что у неё нет шехзаде и что её положение всё равно под угрозой. Она вот такие глаза сделала, - я скорчила смешную гримасу, показывая выражение лица разгневанной Хюмашах, и рассмеялась, дружески толкнув в плечо Муаззез.
     - Ай-Аллах, Турхан, мне бы твоё чувство юмора и жизнерадостность! Откуда в тебе столько энергии?! - засмеялась в ответ Хатидже.
     - И сама не знаю! Но ты бы видела эти глаза, - я снова изобразила разгневанное лицо Хюмашах, вызвав очередную волну смеха.
     - О Всевышний, Султанша, хватит, - взмолилась Муаззез, - А то здесь и у стен есть уши, ещё и Повелитель не дай Аллах узнает, разозлиться сильно!
     - И тоже выпучит глаза, как и его "красавица"-жена!
     - За такие шутки можно головы лишиться, - произнесла Хатидже, заливаясь хохотом.
     - Пойдём, ты звала на прогулку! Я тебе ещё кое-что расскажу!

Глава 21

     Глава 21.
     Прошло около года.
     Телли Хюмашах так и не удалось забеременеть и родить Падишаху ребёнка. Лекари разводили руками и говорили, что уповать стоит только на Всевышнего. Конечно же, это очень злило супругу султана, но что она могла поделать со своим несчастьем...
     Демир Паша по государственным делам приехал в столицу и решил навестить меня, чему я несказанно обрадовалась. Тоска по брату затмила моё сердце, ведь теперь я знала, что он жив и здоров, что он сможет быть рядом, когда нужно. Демир старался как можно чаще посещать меня и своих племянников, а во время своих визитов мы разговаривали с ним исключительно на русском, что удивляло моих маленьких Мехмета и Гевхерхан, ведь они ни слова не понимали на родном языке их матери. Именно это недопонимание и сподвигло меня на то, что я решила научить их хотя бы азам русского. Гевхерхан схватывала на лету каждую новую фразу, несмотря на то, что ей было всего лишь 6 лет. Сыну же напротив, язык давался несколько тяжелей, чем его сестре.
     Я сидела в покоях и читала книгу, попутно думая обо всём на свете. Из-за этого мне так и не удалось вникнуть в суть текста, который оказался на редкость сложным для восприятия. Отложив в сторону своё чтиво, я тяжело вздохнула и оглядела покои долгим взглядом. Сумасшедшая мысль пронзила мою голову, словно острое копьё. Точно! Как я могла забыть! Подпрыгнув с места, я в миг настигла шкафчик и открыла его. Рука потянулась наверх, достав оттуда чудесное рубиновое колье. Как же я могла забыть о Тиримюжгян... Ведь Гюльсур строго-настрого велела мне встретиться с ней, а уже прошёл целый год после смерти моей верной калфы, многое могло измениться за этот внушительный срок.
     - Фериха! - крикнула я и стала метаться по комнате, изнемогая от ожидания. Меня окутала толстым покрывалом какая-то непонятная мне самой тревога, совсем как перед первой встречей с некогда любимым Ибрагимом. Воспоминания о былой любви огненной стрелой пронзили моё раненное сердце, обжигая мятежную душу юной госпожи. Насколько бы это не было неприятным, но я осознала одну простую истину: чувства к этому жестокому тирану всё ещё живы, пусть я и пыталась долгие годы затмить их лютой ненавистью. И это вполне получилось, но ведь сердце не обманешь, как ни старайся...
     Двери покоев с жутким скрипом приоткрылись, и в эту тонкую щель проскользнула худенькая девушка с русыми волосами, которые были заплетены в дивную причёску. С трудом отдышавшись, она склонила голову и робко подошла ко мне, ожидая приказа.
     - Да, Госпожа, - словно тысячи хрустальных колокольчиков, прозвенел тоненький голосок.
     - Скажи, чтоб приготовили карету, мы отправляемся в район, где расположен благотворительный комплекс Хасеки Хюррем Султан. В дом Тиримюжгян Хатун. И пожалуйста, милая, побыстрее сделайте это. Дела срочные.
     - Как прикажете, Султанша. Повелителю сообщить об этом?
     Я напряглась всем телом и сделала равнодушное лицо, пытаясь своим видом доказать свои враждебные отношения к султану.
     - Нет, не стоит.
     Служанка промчалась, словно буря, оставив после себя ветерок, который обдал мою кожу холодным потоком. Я поняла, что Фериха довольная шустрая и ждать мне долго не придётся, поэтому поспешила надеть осенний плащ. Маленькими шагами, чтобы не разбудить спящих в соседнем отсеке детей, я покинула свои апартаменты и вышла в коридор, где повсюду сновали туда-сюда евнухи и рабыни. Все суетились и к чему-то готовились, словно муравьи в огромном муравейнике, каждый из них пытался принести дворцу хоть какую-то пользу. Минуя эти места, полные суматохи, я вышла из дворца. От свежего воздуха у меня моментально закружилась голова, в глазах резко потемнело. Схватившись за ближайшую колонну, я подождала, когда мимолетный приступ пройдёт, а после продолжила свой путь в сторону ворот. Минуя сырые и потемневшие от постоянных дождей клумбы, я вышла за территорию сада дворца Топкапы и села в уже готовую карету.
     - Поехали!
     На мой зов откликнулись, и повозка двинулась в дорогу, слегка покачиваясь, словно корабль на морских волнах. Перед глазами снова предстала страшная картина, которую я часто видела в своих кошмарах. Тот самый корабль, грязный, полный таких же несчастных рабынь, как и я. Повсюду верёвки, немытые чашки, какой-то неизвестный природе мусор. Липкий пол, от одного прикосновения с которым хочется мгновенно взять тряпку и вымыть его. Рабство никогда не приносит счастья. Это всегда боль и разочарование; страх за свою жизнь; ненависть к тем, кто сделал тебя невольником. Многие из нас тогда остались совсем одни, без семьи, без каких-либо родственников. И это хуже смерти.
     Я совсем не заметила, как карета остановилась, и лишь назойливая Фериха смогла вернуть меня в реальный мир своими грубоватыми толчками.
     - Султанша, мы приехали, - тихо прошептала девушка и смущённо опустила глаза, уставившись на подол моего платья.
     - Ты сиди здесь, а я пойду.
     Не дождавшись ответа, я покинула повозку и осмотрелась. Передо мной оказался неприметный, маленький домик, с обветшалой крышей и хлипкими ставенками, совсем не в мусульманском стиле. Вокруг ни оградки, ни калитки, ни клумб с цветами, а лишь одинокая дверь, красующаяся на потрескавшейся стене.
     Коснувшись ручки, я дёрнула дверь на себя и вошла внутрь.
     В доме было темно и пахло мятой, будто кто-то готовил тот чай, что любила делать моя покойная матушка. Вдохнув дивный аромат, я сделала несколько шагов и зашла в следующую комнату. На полу был расположен маленький столик, а на нём стоял уже готовый чай; здесь было значительно светлее, чем в предыдущей комнате (возможно, в силу того, что тут есть окна). Возле столика спиной ко мне сидела юная, стройная девушка в платке, и что-то увлечённо читала. Её дыхание было настолько громким, что казалось, будто это дышат стены, но никак ни она.
     - Здравствуй, Тиримюжгян. Вот я и пришла.
     Мой голос разорвал мёртвую тишину, отчего девушка испуганно подпрыгнула и обернулась. Она была довольно красива: упругие, пухлые губки; выразительные голубые глаза; длинные ресницы и чёрные, как смоль, волосы. Юная особа нахмурила брови и встала, стараясь повнимательнее разглядеть меня.
     - Здравствуйте. Кто Вы? Зачем пришли?
     Достав из-за пазухи колье покойной Гюльсур, я без лишних слов протянула его девушке и застыла в ожидании. Тиримюжгян взяла украшение и ахнула, её лицо потеряло былой оттенок недоверия, просияло и преобразилось. Она подняла глаза и с восхищением посмотрела на меня.
     - Простите меня, пожалуйста. Так Вы и есть та самая Турхан Хатидже Султан, о которой мне так много рассказывала покойная бабушка?
     - Да, это я. Гюльсур Калфа стала мне второй матерью, я очень ценила твою бабушку. Да прибудет она в раю.
     - Аминь, - вздохнула девушка и отдала мне колье, чего я совсем не ожидала. - Вы очень красивы, Султанша! И молоды! Мы с Вами примерно одного возраста.
     - Так и есть, дорогая. Матушка Гюльсур говорила, что ты будешь мне столь же верной служанкой, как и она, просила взять к себе, - с улыбкой произнесла я и откинула капюшон.
     - Конечно, Турхан Султан. Если позволите.
     - Тогда поехали в Топкапы, Тиримюжгян Хатун! Я не могу долго ждать, скоро Мехмет и Гевхерхан проснуться.
     - Как прикажете, моя Госпожа.
     Я улыбнулась и двинулась к выходу, поманив девушку рукой. Она не стала долго ждать и пошла следом за мной, в последний раз оглядывая стены некогда родного дома. Пусть он не совсем идеален, но Тиримюжгян выросла здесь, и это место является чем-то вроде священной Родины для неё. Толкнув дверь ногой, я оказалась на улице. Хатун вышла последней и как следует захлопнула её, с грустью поглядывая на обсыпающуюся стену.
     - Кстати, где ты научилась готовить такой чай? Последний раз я слышала этот запах у себя на Родине, на Руси.
     Девушка хитро улыбнулась и прищурила глаза, отчего стала ещё более милой.
     - Одна местная торговка научила, когда я у неё работала, очень добрая и великодушная женщина. Дивный чай, прибавляет силы и создает невероятное чувство лёгкости.
     - Потрясающе! Будешь мне его готовить!
     - Как пожелаете, Султанша.
     Мой взгляд пал на приближающуюся Фериху. Она была сильно взволнована и удручена, словно что-то произошло, да к тому же очень важное. Служанка поклонилась мне и бросила подозрительный взор на Тиримюжгян, но вскоре переключилась на то, ради чего подошла.
     - Госпожа, очень важные дела.
     - Ну, что там опять? - сказала я усталым голосом и вздохнула, небрежно накинув капюшон плаща.
     - Глава янычар Мехмет Ага просит Вашей аудиенции. Просит сейчас приехать в Мраморный дворец, говорит, всё серьёзно.
     - О Всевышний, что же там случилось?... Ну ладно, - быстро произнесла я и обернулась в сторону Тиримюжгян. - Ты езжай во дворец и займись моими детьми, а мы с Ферихой поедем в указанное место.
     Девушка поклонилась и неуверенно улыбнулась. Я же не стала испытывать судьбу и села в карету, ожидая встречи с Мехмет Агой...

Глава 22.1

     Глава 22.1.
     В этом году осень началась слишком рано: в начале августа. Пусть солнышко иногда и выглядывало из-за туч, но это было большой редкостью, в остальные дни на Стамбул обрушились проливные дожди. Такая погода никому не приносила счастья, ведь люди ожидали провести остаток лета в спокойствии и тепле, но, видимо, природа решила поступить совсем иначе и пораньше уйти на заслуженный отдых.
     Карета остановилась возле входа во дворец. Лошади презрительно зафыркали и стали вести себя неспокойно, но вскоре немного притихли. Глаза Ферихи наполнились неистовым страхом, казалось, она вот-вот заплачет. Руки девушки затряслись, и она отвела свой взгляд, притворяясь, что её очень интересует вид из окна. Я улыбнулась и коснулась своей ладонью её щеки, отчего служанка вздрогнула и с испугом посмотрела на меня.
     - Фериха, я не могу понять, чего ты так боишься? Что тревожит твою душу? - промолвила я и во все глаза уставилась на девушку.
     Она нервно сглотнула и опустила глаза, дабы избежать моего требовательного взгляда.
     - Понимаете, Султанша, я боюсь, что это может быть ловушкой, которую подстроили Вам Кёсем Валиде Султан или же Телли Султан. Если Вы погибнете, я никогда не прощу себе этого...
     - Кто сказал, что я погибну? Даже если и будет так, как ты говоришь, то я здесь не властна. Значит, это приготовила мне судьба, - вздохнула я и убрала руку с лица Ферихи.
     Служанка снова посмотрела на меня и нахмурила брови, будто была чем-то обижена или огорчена. Девушка поправила подол платья и провела ладонью по волосам, поправляя непослушные вихры, которые выбились из её прекрасной причёски.
     - Простите мне мою дерзость, Турхан Султан, но не Вы ли это говорили мне совсем недавно, что человек сам создает свою судьбу, словно строит новый дом - камешек к камушку. Отчего же сейчас Вы так отчаянно решили поверить в случайности?
     Не зная, что ответить на такой прямолинейный вопрос, я лишь пожала плечами и виновато улыбнулась, стараясь разрядить обстановку, которая стала накаляться. Посмотрев ещё раз на Фериху Хатун, я вышла из повозки и ступила на сырую землю.
     Коснувшись ступнями рыхлой почвы, я сразу почувствовала, что в душе моей тоже стала появляться некая жилка трусости перед обстоятельствами, но тут же поспешила отогнать от себя это неприятное ощущение. Я никогда не была трусливой, всегда смело смотрела в глаза своим страхам, не боялась трудностей жизни. Но в этот момент я действительно впервые испытала такие эмоции, ни с чем несравнимые чувства.
     Мраморный дворец казался огромным, но на фоне величественного Топкапы, он явно оказывался в меньшинстве. Зайдя в большое помещение, похожее на зал мечети, я поднялась по лестнице наверх, где предположительно меня ждал Мехмет Ага. Сердце предательски ускорило ритм, с каждым шагом становясь всё быстрее. Когда я оказалась около двери назначенной комнаты, всё внутри замерло, как в последний момент перед казнью, остался лишь тяжёлый осадок в глубине души. Потянув дверь на себя, я открыла вход в покои. В лицо ударил яркий свет, заставив меня прищуриться и прикрыть ладонью глаза. Понемногу привыкнув к свету, я прошла внутрь и огляделась. Комната была пустой, лишь в центре неё стояла огромная ширма, за которой красовался тёмный силуэт высокого мужчины. Я подошла к нему и нервно кашлянула, привлекая к себе внимание. Мужчина встрепенулся и ожил, почувствовав присутствие госпожи.
     - Здравствуйте, Турхан Султан. Я безумно рад, что Вы удостоили меня чести встретиться с Вами. Надеюсь, Вы выслушаете меня и наш разговор не выйдет за пределы этих стен, - раздался грубый мужской голос, создав сильное эхо в безжизненной комнате.
     - Приветствую тебя, Мехмет Ага. Конечно, я могу гарантировать тебе секретность нашего разговора. Так в чём же суть беседы? Зачем ты попросил меня приехать? - усталым голосом произнесла я и снова кашлянула. Очевидно, что я слегка простудилась.
     Выдержав короткую пауза, главный ага янычар начал говорить:
     - Понимаете, Султанша, мы, янычары, очень уважаем Вас и Вашего сына. Для нас шехзаде Мехмет - самый достойный наследник, именно он должен занять трон после отца. А Вы, его достопочтенная мать и всеми любимая госпожа, должны стать Валиде Султан этого великого государства.
     - Что ты хочешь этим сказать, ага?
     - Нам известно о том, в каких отношениях Вы с нашим Падишахом. Вы откровенно испытываете к нему неприязнь, даже можно сказать, что ненавидите его.
     - И? Ты собираешься меня этим шантажировать? - стала злиться я и топнула ногой.
     - Вовсе нет, моя Госпожа, - испуганно произнёс Мехмет Ага, боясь утратить моё доверие к нему. - Я хочу попросить у Вас помощи.
     - И чем же я могу тебе помочь? - с интересом спросила я и стала внимательно слушать своего собеседника.
     - Султанша, наш Повелитель окончательно сошёл с ума, простите мне мою дерзость! В империи царит беспорядок! Бесчисленные казни ни в чём неповинных людей, частые сборы налогов у бедного населения. Так и на этом Падишах не остановился! Его жадность дошла до того, что он обложил множественными налогами духовенство, да такими, что улемы просто не смогут ежемесячно платить такую сумму и пополнять государственную казну! Мы, янычары, тоже страдаем - нам перестали выплачивать воинское жалование. Наше государство на грани разрухи, Турхан Султан! Только Вы сможете спасти его!
     - Каким образом, Мехмет Ага?!
     - Улемы с нами, Госпожа. Теперь нам нужна Ваша поддержка. Мы хотим свергнуть Султана Ибрагима, а Падишахом сделать Вашего маленького сына Мехмета. Народ больше не должен терпеть эти бесчинства и несправедливость!
     Меня как будто окатили ведром холодной воды и вытащили на мороз, по телу пробежала дрожь.
     - Ты понимаешь, что несёшь?! Если Кёсем Султан узнает, что я в этом замешана, она уничтожит и меня, и моих детей! - не на шутку разозлилась я и поправила соскользнувший с головы капюшон.
     - Не узнает, Султанша. Обещаю, что Вы никак не пострадаете. Я могу надеяться на Вашу помощь?
     - Мне нужно подумать. Завтра я пришлю к тебе гонца с ответом.
     - Как пожелаете, Турхан Султан. Благодарю Вас, что выслушали Вашего покорного раба. Дай Аллах, Вы примете верное решение. Янычары никогда не забывают доброты.
     Промолчав и ничего не ответив, я в спешке покинула здание дворца и выбежала на улицу. Сотни мыслей кружились в голове, сердце обливалось кровью и металось в груди, словно раненная птица. Перед глазами промелькнула картина прощания с султаном Мурадом; безумные и пустые глаза убитой горем Кёсем снова запали мне в душу. Тебя ожидает та же судьба, что и твоего брата, Ибрагим. Когда-то ты подписал ему смертный приговор и приказал убить, теперь и ты находишься в таком же положении.
     Смогу ли я стать участницей этого заговора? Смогу ли наблюдать за смертью того, кого когда-то любила? Возможно, что да, а возможно, и нет. Как и любая мать, я забочусь о будущем своих детей и неважно, какой ценой мне придётся обеспечить их ясные и светлые дни. Я с ужасом вообразила, что будет, если Кёсем возьмёт всё в свои руки. Она ни в коем случае не допустит, чтоб мой Мехмет стал Падишахом, ведь это грозит тем, что я получу титул Валиде Султан, а Махпейкер этого абсолютно не желала. Честолюбивая бабушка обязательно захочет возвести на престол сына Салихи, шехзаде Сулеймана, и стать регентом при нём, а его несчастной матери останется только лишь потакать воле Кёсем. Стоило мне только представить, как шёлковый шнурок затягивается на нежной шее моего сыночка, то в горле сразу появлялся ком и хотелось заплакать. Нет, я не допущу этого. Я - русская, а значит судьба моего ребёнка мне дороже всего на свете, даже жизни.
     В глазах в очередной раз потемнело. Я сделала шаг к повозке и аккуратно коснулась рукой гладкой поверхности дверцы.
     Темнота рассеялась так же внезапно, как и появилась перед моими очами. Я залезла внутрь кареты и небрежно плюхнулась на сидение, поймав на себе испуганный взгляд Ферихи.
     - Не волнуйся. Мы всего-то обсудили некоторые важные вещи, касающиеся только меня и Мехмет Аги, - сказала я и как можно естественней улыбнулась. Этого оказалось достаточным, чтобы успокоить несчастную девушку. Она облегчённо вздохнула и взмыла руки к небу, благодаря Всевышнего за такой исход событий.
     Повозка тронулась, и я уставилась в окно, наблюдая за то и дело мелькающими деревьями. Одинокая слеза скатилась по щеке, как свидетельство жизни подавленных ненавистью чувств. Поспешно смахнув её, я поправила плащ и продолжила смотреть куда-то вдаль, сквозь уличные пейзажи.
     Как мне поступить в этой ситуации?.. Ох, спаси меня, мамочка...

Глава 22.2

     Глава 22.2.
     12 августа 1648 г.
     Я сидела на софе и плакала, всё больше доходя до истерики. Рядом стояла моя малышка Гевхерхан, прекрасная, как ангелочек, как весенний цветок. Дочка искренне недоумевала, почему её матушка плачет, поэтому она лишь гладила меня по коленке и с грустью смотрела куда-то в пол. Ей только предстояло узнать, что произошло, но вряд ли кто-то будет говорить об этом маленькой султанше прямо. Как и полагается, я придумаю красивую сказку и поведаю её дочери, а та лишь немного погорюет и перестанет. В столь раннем возрасте всё воспринимается гораздо легче, дети не понимают всей сути произошедшего, а потому и не вдаются в подробности.
     — Матушка, почему Вы плачете? Кто Вас обидел? Я прикажу, чтоб эту рабыню наказали! — грозно нахмурила брови Гевхерхан и принялась поправлять мои волосы.
     Я подняла глаза и с гордостью посмотрела на дочь, попутно вытирая слёзы длинным рукавом платья.
     — Нет, не нужно никого наказывать, моя радость. Никто меня не обижал.
     Улыбнувшись своей султанше, я аккуратно поправила подол её платья и взяла зеркальце. Отражение, которое я там увидела, повергло меня в шок: красные от слёз глаза опухли, появились огромные мешки, нос тоже увеличился и покраснел. Отбросив зеркальце в сторону, я схватилась руками за голову и стала причитать. В этот момент я совсем не понимала, что говорю, только судорожно пыталась найти выход из этого сумасшествия, довольствуясь лишь своими грёзами.
     Двери резко распахнулись, и в покои зашёл Демир. Уже весь гарем успел узнать, что он — мой брат, поэтому некогда запрещённые визиты стали вполне допустимыми. На лице брата отразилась глубокая печаль, в его глазах можно было найти целую вечность, бездонные голубые колодцы наполнились суровой грустью. Я сделала знак стоящей рядом Тиримюжгян, чтоб она отвела Гевхерхан в её комнату. Служанка мгновенно повиновалась и взяла маленькую Госпожу на руки, удаляясь из покоев. Я встала с дивана и замерла в ожидании, устремив все свои взоры на брата.
     — Нет, Дима, нет… Ты же не за этим пришёл, так ведь? .. Ты просто пришёл меня проведать, да?
     Я роняла слово за словом, будто сумасшедшая, безумными глазами испепеляя пришедшего гостя. Он молча поднялся на возвышенность и убрал руки за спину. Взгляд брата был полон сочувствия и сожаления, он смотрел на меня, как на маленькую девочку, которую только что незаслуженно наказали, и он хотел безумно хотел её пожалеть. Я приподняла бровь и громко всхлипнула.
     — Всё хорошо, да? Так что же ты молчишь? Почему ты молчишь?! — утопая в своих слезах, закричала я и стала бить Диму кулаками по груди.
     Брат схватил меня за руки и прижал к себе, а я всё продолжала вырываться и биться в истерике, изнемогая от боли, которая разрывала моё сердце.
     — Нет, всё плохо, сестрёнка, я скажу, если ты так желаешь это услышать! Янычары не стали ждать и убили Повелителя! Задушили! Я видел слёзы Кёсем Султан, она убита горем… Султан Ибрагим Хан предстал перед Аллахом!
     Я вырвалась из объятий брата и в испуге отошла от него. Перед глазами промелькнула вся моя короткая жизнь, все плохие и хорошие моменты. Я снова почувствовала вкус поцелуя Ибрагима на губах и невольно улыбнулась, сгорая внутри. Смириться с мыслью, что его больше нет, стало самой мучительной болью, когда-либо испытываемой мной. Только сейчас я действительно осознала, насколько сильно любила Ибрагима, несмотря на его недостатки, жестокость и жадность. Эта любовь сохранилась в моём сердце, а теперь стала огнём, который должен был сжечь меня изнутри.
     Я схватилась ладонями за щёки и истерически закричала, упав на пол. Больше невозможно было сдерживать ни слёз, ни крика. Душу растоптали, разорвали и превратили в пепел, пустив по ветру.
     — Я этого совсем не хотела, — сквозь многочисленные всхлипы, произнесла я. — Я думала, что они его просто низложат и всё. Я не желала смерти Ибрагиму… АААА! Димааа, как мне дальше жить… НЕТ! ЭТО НЕВОЗМОЖНО! ИБРАГИМ! Аааа!
     Я била руками по ковру и заливалась слезами, не думая о том, что будет через несколько дней. Жизнь показалась мне адом. Я сгорала изнутри, обжигалась о языки пламени снаружи, медленно превращаясь в прах. Что стало со мной? Как я докатилась до такого? Где твоё привычное чинное спокойствие, Турхан? Тебе же по сути наплевать на смерть этого человека, так почему же горькие слёзы и скорбь омрачают твоё хорошенькое личико? О Всевышний, умоляю, спаси меня от этого всепоглощающего горя, забери мою любовь! Как я могу любить того, кто причинил мне столько страданий?
     — Надя, всё стало совсем иначе. Ты можешь горевать сколько угодно, но тебе не изменить тот факт, что твой сын теперь правитель этого великого государства, султан Мехмет Хан IV. Ты обязана стать регентом султаната и править от имени сына до тех пор, пока он не достигнет должного возраста, чтобы управлять империей самостоятельно, — пытаясь перекричать мои вопли, протянул Дмитрий.
     Я подняла голову и посмотрела на брата глазами, полными гнева и злобы. Всё проплыло перед глазами, словно страшный сон, и неприятным осадком отложилось в моём сознании.
     — Ты, очевидно, забыл наше общее прошлое. Забыл, а? А я вот помню, кем был ты, кем была я и кем были наши родители! Я помню абсолютно всё! Неужели ты вырвал из сердца Ольгу? Неужели похоронил в нём некогда пылкую любовь? Как же ты равнодушно говоришь о моих чувствах к Ибрагиму, пусть я и обманывала себя столько лет мыслями о ненависти! Сам же ты сгорал в агонии, когда держал на руках окровавленное тело любимой, своей невесты, которую до смерти забили плётками татары! Я видела твои слёзы, слышала твои крики! Ты молился, просил Господа Бога не забирать у тебя Ольгу! А она умерла у тебя на руках… Больно тебе от этих воспоминаний?! Помнишь ли ты это?
     В этот миг я увидела то, чего раньше никогда не могла лицезреть. Скупая мужская слеза скатилась по щеке и осела на бороде брата, который смотрел, казалось, сквозь меня. Его взгляд наполнился болью и страданиями, вновь испытанными от оживших воспоминаний.
     — Я никогда не забывал её. В самые трудные моменты жизни, она появлялась светлым видением в моих мыслях, словно небесный ангел. Я разговаривал с ней, молил о помощи, представлял, как зарываюсь лицом в её золотисто-пшеничных волосах… В какую-то секунду мне показалось, что я болен… Её тонкая талия, величественный стан, милая улыбка и зелёные глаза сводили с ума… Я любил Ольгу, люблю и буду любить всегда… Как жаль, что она так и не стала моей женой… Как жаль…
     Дима стал на колени и подполз ко мне. Я же сидела неподвижно и плакала, не издавая ни звука. Моими слезами можно было наполнить всё глубокие сосуды в Стамбуле, даже больше. Брат поцеловал меня в макушку и виновато улыбнулся.
     — Прости меня, Наденька. Я действительно говорил, как бесчувственный и жестокий… Не полагается так брату… Прости меня, сестрёнка… Ты у меня одна осталась на этом свете и я очень боюсь тебя потерять…
     Он встал с пола и поправил кафтан, взирая на меня с высоты своего роста. Бросив печальный взгляд, он вышел из покоев, оставив меня наедине со своими мыслями. А мыслей у меня не было… В голове была пустота, изредка восполняемая вспышками болезненных воспоминаний. Кое-как приподнявшись, нелепой походкой я дошла до кровати и осторожно легла на мягкую постель. Укрывшись тонким покрывалом, я стала рассматривать свои руки, роняя слезу за слезой. Чудилось, что этот поток не остановить, а если я и перестану плакать, то вряд ли надолго.
     «Свечи отбрасывали длинные, широкие тени на стены покоев, а те под действием стоящих вокруг атрибутов мебели превращались в необычные узоры. В комнате было сумрачно и немного прохладно, даже камин, мирное потрескивание дров в котором я слушала уже долгое время, не излучал сильного тепла. Закутавшись в толстое одеяло, я сидела и смотрела на пламя, а рядом, на столике, стоял поднос с изысканной и очень вкусной едой. Услышав тихие шаги за спиной, я хитро улыбнулась, но оборачиваться не стала. Сильные, мужские руки оказались на моих плечах, и от этого прикосновения всё внутри затрепыхало. Он сел рядом и стащил с меня одеяло, откинув его в сторону, подальше от нас.
     — Теперь я буду греть тебя, моя птичка, — прошептал Ибрагим и взял в охапку моё щуплое тело, затащив в свои крепкие объятия. Я взобралась к нему на колени и обхватила руками шею любимого.
     — Ты такой тёплый, — с улыбкой сказала я и стала играть с его волосами.
     — Это моя любовь к тебе согревает изнутри, потому я весь и пылаю.
     — Ты хочешь сказать, что если мне холодно, то я не люблю тебя? Это сущая небылица!
     — Я ещё ни дня не сомневался в твоих чувствах, — засмеялся Ибрагим и коснулся пальцем кончика моего носа. — Ты ведь такая…
     — Какая?
     Падишах оглядел меня с ног до головы и крепче прижал к себе.
     — Особенная… Турхан… Моя Турхан, — томным голосом промолвил Ибрагим и впился в мои губы, всё больше погружаясь в море страсти. Я не на шутку разошлась и откликнулась на его порыв, сгорая до тла от своих чувств…»
     Я натянула повыше покрывало и полностью накрылась ним, содрогаясь в рыданиях.
     — Ибрагим…, — почти беззвучно прошептала я и начала погружаться в сон, в котором мне вряд ли приснится что-то хорошее…

Глава 22.3

     Глава 22.3.
     Я очнулась ото сна рано утром и как потом узнала от Тиримюжгян, оказывается, проспала двое суток. Служанка испугалась и думала, что я умерла, но смущало еле ощущаемое биение моего сердца. Всё это время мне снился странный сон, будто я стою на краю пропасти и любуюсь дивными цветами, которые растут на её дне, а Кёсем Султан толкает меня в эту бездну. Я падаю, а цветы в этот же миг становятся острыми кинжалами и впиваются мне в грудь. Я истекаю кровью и молю о помощи, а старая гречанка лишь ехидно улыбается и, вскоре, уходит. Это сновидение оставило неизгладимый след в моей душе, я хотела понять его смысл, но не могла, как ни старалась. Абсолютно очевидно, что должно произойти что-то плохое.
     Я встала с кровати и пошатнулась, словно была пьяна. Руки предательски затряслись, как у старика; голова закружилась. Тиримюжгян кое-как подхватила меня за талию и довела до дивана, за что была вознаграждена моей благодарной улыбкой.
     Словно немая, я жестами попросила служанку дать мне воды, а получив стакан с вожделенной жидкостью, залпом осушила его. Этого оказалось недостаточным, и я цепкими ладонями схватила весь хрустальный графин, находящийся в руках Тиримюжгян, и принялась пить из горла, в невозможности утолить зверскую жажду. Всё-таки, мне это удалось, и я поставила на хрупкий столик опустошённый сосуд.
     - Что происходило, пока я так долго спала? - задыхаясь, спросила я у девушки. Меня безумно удивил мой голос: из привычного нежного он стал грубым и басистым, совсем как у взрослого мужчины, но я тешила себя надеждами, что очень скоро вернусь к прежнему тембру и его удивительным ноткам.
     - Ой, лучше не спрашивайте, Госпожа! Всё переменилось! Всё! - воскликнула Тиримюжгян и схватилась за голову, искренне переживая насчёт последних событий. Я рукой поманила её к себе, и служанка грациозно, словно кошка, обогнула столик и присела рядом со мной. Я почувствовала дурманящий аромат её волос и невольно улыбнулась. Её тёмные, как сама ночь, косы пахли нежной летней фиалкой, заполняя этим дивным запахом всё пространство. Упругие, алые уста девушки дрожали, однако же служанка пребывала в немом молчании. Внезапно, она приоткрыла рот, словно хотела что-то сказать, но тут же сомкнула губы и принялась внимательно изучать мою внешность, чего я терпеть не могла.
     - Ну же? Говори, Тиримюжгян! - уже взмолилась я, изнемогая от любопытства и ясного чувства тревоги.
     - Ох, Султанша... Вашего сына, шехзаде Мехмета, провозгласили Падишахом!
     - Так это же наоборот хорошо!
     - Всё не так однозначно, как Вы думаете. Кёсем Султан провозгласила себя регентом при маленьком внуке, фактически лишив Вас титула Валиде Султан, а сама стала таковой уже в третий раз!
     Меня будто ошпарили кипятком. Во мне проснулась неведомая ранее сила, нечеловеческая мощь. Ослабленный от переживаний организм за две секунды восстановился, словно я и ни была в таком жалком состоянии. Тиримюжгян испуганно прижала свои крошечные, совсем детские ручки к груди и отошла в сторону, дабы в случае чего не попасть под горячую руку своей госпожи.
     Я встала и осмотрела комнату, придирчиво выискивая любые изменения в интерьере.
     - Принеси мне платье и диадему, - небрежно бросила я в сторону служанки, и она тут же удалилась, оставив меня в покоях одну. Голову внезапно посетила тревожная мысль о дочери, ибо я не знала, где находится моя златовласая кроха. Страх за жизнь моей Гевхерхан заполнил ту пустоту в сердце, которая образовалась со смертью Ибрагима.
     Я представила, каково сейчас Салихе, Муаззез и Махиэнвер, ведь их сыновей теперь поместят в специальное место дворца, так называемую "золотую клетку". Там шехзаде будут жить, ни в чём не нуждаясь, ограниченные от любых государственных дел.
     Наконец, Тиримюжгян снова появилась передо мной с назначенными вещами в руках. Я в спешке схватила наряд и мигом сменила грязное, помятое платье на чистое и приятно пахнущее. Диадема идеально погрузилась своими концами в растрёпанные волосы, которые я не стала расчёсывать, а наоборот, ещё больше взъерошила, придавая причёске необычный, несколько небрежный вид, но в этом и был её особый шарм. В последний раз посмотрев на себя в зеркало, я сделала жест служанке, намекая, что она может быть свободна, и вышла из покоев.
     Никогда коридор этого дворца, успевшего стать мне родной гаванью, уютным домом, не казался мне таким длинным. Чудилось, что в этих стенах можно было идти бесконечно, изучая каждую деталь этого шикарного мраморного пола. К счастью, покои Валиде Султан находились не очень далеко от моих, поэтому я довольно быстро оказалась около резных дверей, за которыми находилась спальня самой могущественной женщины государства. Евнухи откланялись и собрались сообщить Кёсем Султан о моём визите, но я умоляюще посмотрела на них, заклиная не говорить ничего госпоже. Не выдержав такого давления с моей стороны, они сдались и с улыбкой открыли двери, впуская меня в богатейшие апартаменты.
     Махпейкер сидела на софе, вальяжно раскинув руки, пальцы которых были усеяны тяжеленными перстнями. Даже пребывая в трауре по своему сыну, она умудрялась надевать кучу украшений, комбинируя их с черным одеянием. Увидев рядом с ней моего Мехмета, я облегчённо вздохнула, но не спешила радоваться. На нём красовался огромный тюрбан, в котором, казалось, утонула его крошечная голова. Кафтан тоже был великоват сыну - он буквально путался в полах этого прекрасного одеяния. Кёсем была столь увлечена изучением внешности своего внука, что даже не сразу заметила постороннее присутствие.
     - Турхан? Что ты здесь делаешь? - наконец промолвила Кёсем.
     Её губы растянулись в насмешливой улыбке, делая заметными глубокие морщины на состарившемся лице гречанки. Сын было кинулся ко мне, но властная бабушка дернула его за руку, и тот прекратил любые попытки подойти к матери.
     - Наверняка, Вы знаете о причине моего визита! Как Вы смеете?! Сколько можно! Как долго ещё будет продолжаться это бесчинство?!
     Женщина изобразила недовольство на своём лице и повернулась к служанке, которая стояла рядом с маленьким Падишахом:
     - Хазал, отведи Повелителя в его личные покои.
     - Нет! - вскрикнула я и поднялась на возвышенность, где находилась Кёсем. - Мехмет останется здесь! Я всё ещё его мать!
     Сын собрался с силами и вырвался из цепких рук Махпейкер. Он подбежал и прижался к моим ногам, путаясь в материнской юбке и полах своего же кафтана. Я положила руку на спину своего ребёнка и гневно посмотрела на Кёсем, которая всё также сохраняла хладнокровие.
     - Вы не можете стать Валиде Султан, ведь это я - мать Мехмета, мать Падишаха Османской Империи!
     - Ты ещё слишком молода и неопытна, чтобы быть регентом султаната при своём сыне. Не обессудь. Всё уже решено, твои попытки изменить что-то будут тщетны, - спокойно и размеренно произнесла Кёсем, попутно ухмыляясь.
     - Да как Вы смеете!
     - Это как ты смеешь!!! - оборвала меня Махпейкер. - Кто ты такая?!! Знай своё место!!!
     Тяжело дыша, я взяла Мехмета на руки и продолжила испепелять взглядом ненавистную госпожу. Та тоже выглядела устрашающе: покрасневшее лицо, раздувшиеся ноздри, жуткий оскал, выпученные глаза. Я всегда поражалась способностью этой женщине за сущие секунды менять свои эмоции от смеха до слёз, от радости до злости. И в этот раз она снова восхитила меня своим актёрским талантом: также быстро, как и вспылила, она успокоилась и села на прежнее место, закинув ногу на ногу. Она широко распахнула глаза и уставилась на меня своими карими безднами, в которых читалась лютая ненависть.
     - Кстати, я тут подумала над одной вещью, - начала говорить Кёсем, но тут же сомкнула свои тонкие, словно нить, уста. Что-то пробормотав, совсем как древняя старуха, она продолжила свою мысль. - Мне показалось, что будет правильно, если мы сразу найдём жениха для Гевхерхан и будем иметь на примете того, с кем в будущем отпразднуем помолвку моей внучки. Ведь нужно заранее подумать о её замужестве. И я нашла его.
     - Для Вас "мы" - это "я"? Вы настолько эгоистичны?
     - Не перебивай, нахалка! Я сочла достойным женихом для султанши Демира Пашу. Надеюсь, лет через 7 он будет таким же ценным государственным деятелем.
     Эта новость повергла меня в шок. Было бы вполне сносным, если б Кёсем подобрала моей дочке кого-то из пашей, но только не Демира... Я не могу позволить Гевхерхан в будущем стать женой своего родного дяди, не допущу этого! К тому же, Махпейкер знала, что он мой брат! Зачем ей кидать в огонь свою собственную внучку? Из ненависти к её матери и ради мести?
     - Вы совсем сошли с ума, Кёсем Султан?!! Вы же знаете, что Демир - мой родной брат, зачем Вам это всё?!!
     - Ты, конечно, можешь посоветовать свою кандидатуру. Это не окончательное решение.
     Двери покоев со скрипом открылись. Я обернулась, дабы лицезреть, кто же ещё посетил апартаменты Валиде и увидела ту женщину, которую на данный момент меньше всего желала встречать на своём пути...

Глава 22.4

     Глава 22.4.
     В покои величавой походкой зашла Хюмашах Султан, отчего всё пространство наполнилось сладким запахом сирени. Русые волосы были заплетены в две толстые косы, одна из которых лежала на груди девушки, а вторая спускалась на спину. Она выглядела жалкой и удручённой, с заплаканными глазами и опухшим лицом, совсем как я несколько дней назад. Султанша склонила голову в поклоне и посмотрела на меня искренним и добрым взглядом, словно и не было меж нами каких-либо разногласий.
     - Валиде... Повелитель... Турхан.., - она поклонилась каждому из присутствующих здесь, чем очень удивила Махпейкер, которая во все глаза уставилась на овдовевшую жену её сына. - Я пришла, чтобы сообщить Вам о своём решение, Кёсем Султан. Надеюсь, Вы не станете противиться и выслушаете меня.
     - Я внимательно тебя слушаю, Хюмашах, - сквозь зубы процедила старая женщина, явно не настроенная на важные разговоры.
     Девушка нездорово улыбнулась и снова помрачнела. Мой маленький сынок ещё крепче схватился за подол и всё норовил в нём закутаться, будто боялся внешнего мира. Крохотные ручки обхватили меня вокруг бёдер, на душе стало тепло и спокойно. Я присела на корточки и взглянула в глубокие глаза своего ребёнка, в которых было столько смысла, столько мудрости, что хватило бы на целый мир.
     - Пойдёшь ко мне на руки? - прошептала я и нежно провела ладонью по щеке Мехмета, отчего лицо сына просияло. Он застенчиво улыбнулся, образуя ямочки на милых щёчках.
     - Ну что, Вы, Валиде, я ведь уже совсем большой! Вам же будет тяжело! - столь же тихо ответил мне Мехмет и отвел глаза в сторону.
     - Не будет. Пойдёшь?
     Сын кивнул и легонько обхватил мою шею руками, дабы не причинить боль. Аккуратно взяв сына, я медленно встала с корточек и посмотрела на Кёсем, которая всё ждала, когда же Хюмашах начнёт говорить. И та начала:
     - Поймите, Госпожа. Всё изменилось. Со смертью Ибрагима я потерялась в этом мире, лишилась смысла жизни. Стены этого дворца давят на меня, навевают воспоминания, от которых я сгораю в агонии. Позвольте мне уехать, Султанша. Я больше никогда не появлюсь здесь, в Топкапы; детей у меня нет, я свободна, как лихой весенний ветер... Я уеду во дворец, который подарил мне наш покойный Падишах, и там проведу всю свою оставшуюся жизнь..
     - Твоя жизнь только началась, Телли. Тебе лишь 14 лет, такие речи не должны срываться с твоих уст, - размеренно промолвила Кёсем и достала из шкатулки, стоящей неподалёку от неё, дивное изумрудное колье. - Но коли ты хочешь уехать, то я даю тебе разрешение, поезжай с миром. Прими от меня последний подарок.
     Валиде Султан протянула невестке свой дар, а та, благодарно улыбнувшись, его приняла. На лице Хюмашах появилась мимолетная улыбка, словно луч света и надежды, и тут же исчезла, погрузив всё во тьму. Юная Султанша повернулась ко мне и протянула руку в знак примирения. Я не сразу осознала, что к чему, и только спустя минуту удалось понять смысл этого действия. Особой обиды я не держала на несчастную Телли, ведь это не она отняла моё счастье, а Салиха, поэтому пожала пухлую руку девушки, второй придерживая маленького и лёгкого Мехмета, спрятавшегося под тяжестью султанских одеяний.
     Хюмашах улыбнулась, слёзы прыснули из уставших глаз, стекая по нежному лицу.
     - Прости меня, Турхан. Не знаю, за что прошу прощения, но ты прости. Я искренне раскаиваюсь во всех тех словах, что когда-либо сказала тебе от злобы и зависти. Но и злилась я не просто так... Иногда Ибрагим повторял твоё имя во сне, хотя всегда утверждал, что любит только меня... Ты была его первой любовью, его единственной, что стало ножом в моём сердце... Ваши отношения были весьма противоречивы: внешне вы оба показывали, что ненавидите друг друга, а в душе сходили с ума от своих чувств... Прости меня, Турхан...
     - Прощаю, Хюмашах. И ты меня прости. Пусть твой путь светлым, а жизнь больше не доставит страданий...
     - Спасибо на добром слове... Долгих лет правления твоему сыну! Дай Аллах, наш шехзаде Мехмет Хазретлери будет справедливым и хорошим Падишахом, - улыбнулась Телли Ханым и пожала ручку моего сына, который смело смотрел на законную супругу своего покойного отца.
     - Аминь, Хюмашах, аминь.
     Султанша обернулась ко всем и прощальным взглядом окинула богатейшие апартаменты этого дворца (конечно же, после главных покоев). Она подошла к Кёсем Султан и поцеловала протянутую ей благословенную руку Валиде.
     - Прощайте. Да храни вас Всевышний.
     Сказав эти слова, Хасеки Телли Хюмашах Султан покинула покои, а вместе с ней и упорхнул аромат сирени, уже успевший стать привычным для нас.
     Как только подол её фиолетового платья скрылся за резной тяжёлой дверью, Махпейкер захлопнула шкатулку из чистого золота и отставила её в сторону. Женщина подняла на меня глаза, в которых плясали чертики и всполохами загорались искры пламени, и усмехнулась. Она смотрела на меня, как победитель на проигравшего, взирала так, как обычно бросают взгляды на рабов.
     - Хотите быть трижды Валиде Султан Османской Империи? Ну что ж, удачи. Только знайте: я не сдамся без боя! - сказала я и вскинула подбородок. - Я добьюсь своего любой ценой, Султанша, и Вы не в силах изменить это. Если думаете, что я слаба, то Вы очень сильно ошибаетесь, Госпожа! Желаете войны? Вы сами начали её. Готовьтесь пожинать плоды этого противостояния!
     Я не стала ждать ответа на свои дерзкие речи и в спешке покинула покои с Мехметом на руках, оставив Кёсем наедине со своими мыслями...

Глава 23

     Глава 23.
     — Баю-баюшки-баю… Во лазоревом краю
     Солнце село, скрылось прочь,
     День угас, настала ночь…
     Тишина в лугах, в лесах,
     Звёзды ходят в небесах,
     И дудит им во рожок
     Тихий месяц-пастушок…
     Он дудит, дудит, играет, складно песню напевает,
     Да негромкая она, только звёздам и слышна…
     Только звёздам, только ночке в синей сини над селом…
     А для нашего сыночка сами песню мы споём…
     Мы сыночка покачаем под припевочку свою,
     В ней начало: «Б`аю-б`аю!», а конец: «Ба`ю-ба`ю!«…
     Я совсем забылась и окунулась в прошлое, напевая эту дивную колыбельную на родном языке, что когда-то пела мне матушка.
     Заметив, что сын уснул, я переложила маленькое тельце на огромную кровать и села у изголовья, иногда поглаживая Мехмета по вьющимся волосам и наблюдая за спокойным сном златовласой дочери, лежащей рядом со своим братом. Уставшие глаза всё норовили закрыться и погрузить меня в страну сновидений, но я отчаянно сопротивлялась дреме. Свечи слабо освещали покои, в стенах которых уже поселился мрак.
     Спустя год после того, как мой сын стал Падишахом, изменилось многое. Очевидно, что в каменном сердце Махпейкер всё-таки осталась капля человечности, ведь она разрешила мне жить вместе с Мехметом и Гевхерхан в главных покоях, дабы не лишать детей материнских заботы и внимания.
     Империя, ранее истекающая кровью, наконец, смогла облегчённо вздохнуть и поверить в светлое будущее. Как только Кёсем снова пришла к власти в качестве регента, она пообещала от лица Мехмета, что остановит этот беспредел в стране и не допустит разрухи. Требования бунтующих янычар и улемов были удовлетворены, что обеспечило спокойствие и безопасность на улицах Стамбула. Появились сразу тысячи реформ: налоги стали ниже почти вдвое, штаб слуг во дворце изрядно увеличился, в султанской кухне появились новые повара. Всё вернулось на круги своя; люди поверили в существование справедливости, которую им обеспечил новый Падишах, вернее, его регент. Кёсем Султан решила, что не стоит повторять ошибок её безумного и недалёкого сына, дабы сохранить порядок и мир в стране, и это решение было довольно мудрым.
     Пока Махпейкер пыталась вывести империю из критического состояния, я тоже не сидела сложа руки, хотя и была ограждена от всех государственных дел по воле Валиде Султан. Я придумывала план свержения власти своей соперницы, так как мне надоело положение ненужной никому султанши, да и потерять такую высокую должность без борьбы — весьма глупо. Однако, я выжидала определённой минуты, чтобы осуществить свою задумку, и эта минута, как мне думалось, ещё не пришла. Мне хотелось нанести Султанше такой удар, чтобы даже земля содрогнулась под её ногами, ибо я помнила все те унижения со стороны Махпейкер и не могла добродушно простить ей этого.
     — Однажды, слово вашей мамы тоже будет иметь вес в этом государстве… Нет, моё слово будет решающим! Дети мои, скоро мы перестанем подчиняться этим деспотам, я обещаю! Мы будем управлять империей! Мы! — почти неслышно прошептала я, в ответ услышав лишь тишину и монотонное сопение сына и дочери.
     Они спали, словно ангелы, ничто не могло потревожить их крепкого сна. Сколько чистоты в их душах, сколько невинности… Всё это с годами превратиться в прах. Как печально, как жаль… Ничто в этом мире не вечно… Длинные и густые ресницы Мехмета то и дело вздрагивали, отбрасывая косые тени на нежное детское личико.
     Дабы всё-таки не нарушить сна своих детей, я аккуратно приподнялась и, стараясь не шуршать подолом платья из золотой парчи, вышла на террасу и облокотилась руками о перила. Воздух был чистым и свежим, будто только что прошёл дождь, а вокруг уже сгущались сумерки. Отметив для себя, что дети слишком рано уснули, я присела на тахту и сняла узорчатые башмачки, тем самым освободив уставшие и отёкшие ноги от обуви. Сразу вспомнилось, как в детстве мы играли на зелёных лужайках, бегая босиком по мягкой, словно бархатной, траве. Это мимолетное воспоминание вызвало улыбку на лице, но в то же время тупой болью отозвалось в тёмных глубинах души. Тяжёлый вздох пронёсся стремительным эхом по террасе, оседая между величественными колоннами. Я с грустью заметила, что ветер сильно разгулялся, потревожив покой пышных крон деревьев. Стало немного холодно, но эта прохлада была приятной и освежающей, как спасение от летнего зноя.
     — Султанша, — хриповатый женский голос вырвал меня из своих размышлений, заставив обратить своё внимание на пришедшего.
     Повернув голову в сторону звука, я увидела верную Тиримюжгян Хатун. Она сжимала в руках странный свиток, то и дело поднимая на меня сияющие, ясные, как солнце, глаза.
     — Что случилось, Тиримюжгян? И, пожалуйста, потише. Мехмет и Гевхерхан совсем недавно уснули, — с расстановкой произнесла я и по-доброму поманила её к себе рукой. Черноволосая красавица откликнулась и тихонько подошла ко мне, не выпуская из рук принесённого свитка.
     — Госпожа, Вам письмо от Мехмета Аги, главы янычар. Он просил лично передать его Вам в руки, — ещё тише, чем я, сказала девушка и протянула мне письмо.
     Взяв в руки послание, я судорожно развернула его, торопясь прочитать сухой текст. Пробежавшись глазами по непонятным мне буквам, я с усмешкой осознала, что перевернула бумагу не той стороной, и тихо засмеявшись, придала письму нужный для прочтения вид.
     «Здравствуйте, достопочтенная Хасеки Турхан Хатидже Султан! Прошу простить Вашего покорного раба за то, что очень долгое время не писал Вам, так как не было возможности. Возможно, Вы подумали, моя Госпожа, что я бросил Вас и не откликнулся на Вашу драгоценную помощь… Это совсем не так… Я очень благодарен Вам за всё то, что было сделано для нас! Янычары в большом долгу перед Вами, Турхан Султан! Вы всегда можете надеяться на помощь и поддержку с нашей стороны, сколь бы трудной и невыполнимой была Ваша просьба. Вы истинная Султанша благородства и величия. Да храни Аллах Вас и Ваших прекрасных детей — нашего Повелителя и Луноликую Гевхерхан Султан! Долгих лет правления султану Мехмед Хану!»
     Улыбнувшись, я свернула в трубочку письмо главы янычар и поднесла к пламени свечи, дабы избавиться от столь опасного документа. Тиримюжгян пристально наблюдала за тем, как огонь поглощал в своих языках весь листок, вскоре оставив от него лишь пепел.
     — Это очень хорошо, Тиримюжгян, — спокойно произнесла я, повернувшись к девушке. — Янычары будут со мной. Их помощь станет неимоверной силой в моих руках!
     — Дай Аллах, Султанша, дай Аллах…

Глава 24

     Глава 24.
     Я подняла тяжёлую, будто набитую камнями, голову и, слегка прищурив глаза, уставилась на стоящую возле выхода на террасу Тиримюжгян. Солнечный лучик бесцеремонно ворвался в мою комнату, нарушив утренний покой и безмятежность. Он торопливо пробежал по моим волосам, губам и носу, отчего я чихнула и тихонько засмеялась. Служанка аккуратно задёрнула шёлковые занавески цвета молочного шоколада и повернулась ко мне, окинув комнату встревоженным взглядом.
     Я улыбнулась и поспешила встать с постели, схватившись руками за свисавший край бледно-розовой простыни. Руки и ноги словно покалывали тысячи иголок, как обычно бывает, если конечности онемеют. Волосы густой копной упали на грудь, но я откинула их за спину, издав тяжёлый вздох, прокатившийся по главным покоям стремительной волной.
     - Сегодня будет хороший день, как мне кажется. Погода благоволит, - я потянулась, разминая затёкшие за ночь мышцы, и неуклюжими шагами настигла зеркала, впившись глазами в своё отражение. Из зеркала на меня смотрела молодая девушка с заспанным лицом. Волосы снова рассыпались толстыми прядями по груди, прикрывая глубокий вырез ночного одеяния.
     - А вот я так не думаю, Султанша. Тревожно, неспокойно у меня на душе. Боюсь я чего-то, а чего - сама не ведаю, - тихо промолвила заботливая Тиримюжгян, раскладывая передо мной наряды.
     В голове всё ещё звенели отголоски вчерашней музыки, отдавая слабой болью в висках.
     Да, несмотря на всю свою нелюбовь, даже ненависть к внуку от неугодной невестки, Кёсем Султан не поскупилась и сделала роскошный праздник в честь трёхлетия его официального правления. Хотя, будет неверно сказать, что она так расщедрилась только ради моего Мехмета, вовсе нет. Махпейкер таким образом праздновала свою негласную победу надо мной, обожествляла пик своей власти и могущества. В её глазах то и дело мелькал недобрый, таинственный огонёк, будто Валиде Султан что-то задумала, но её план оставался загадкой для меня, которая не давала покоя ни днём, ни ночью. Больше всего на свете я боялась за жизнь своего сына. Случись что, с подачи "доброй" бабушки Кёсем Валиде Султан его могут убить в ходе государственного переворота, а хуже того - просто задушить ночью, пока мой сынок будет ангельски спокойно спать. Я делала для его безопасности всё, что было в моих силах: усилила охрану покоев, в слуги брала только верных и проверенных людей, старалась ограничить количество походов Мехмета в покои Валиде Султан. Но будучи умной женщиной, я понимала, что все эти меры предосторожности бессильны против одного лишь слова Махпейкер, которое значило больше, чем моё.
     Я надела яркое, словно солнечный свет, платье, и вышла на террасу, распахнув занавески, которые недавно задёрнула Тиримюжгян Хатун. Рассвет хлынул в комнату, прогоняя гнетущую тьму из каждого уголка покоев. Воздух был как никогда свежим и дарил невероятное чувство лёгкости и свободы, стоило только сделать единый вдох. Бросив небрежный взгляд на алые всполохи на горизонте, я, грациозно покачивая бёдрами, подошла к софе и тихонько присела на неё.
     Книга, лежавшая на столе рядом с чашей с фруктами, увлекла меня в свою пучину более чем на три часа, и когда я вновь приподняла глаза от пожелтевших листьев, то увидела уже полноценный полдень, ни в чём не уступающий по красоте рассвету. Мысль, промелькнувшая в голове подобно вспышке молнии, внезапно напомнила мне, что я обещала зайти к Муаззез и проведать её. Но судя по времени, в этот момент я вряд ли застану её в своих покоях, так как около полудня она всегда гуляла в саду, либо помогала хазнедар с делами гарема.
     Решив проверить сначала первую версию, я двинулась к тайному выхода из покоев, так как не хотела, чтобы кто-то из обывателей гарема видел меня этим утром, кроме Муаззез. Медленно спускаясь по холодным каменным ступеням, я придерживала край золотистого платья, чтобы тот хотя бы частично не собирал на себя всю пыль и грязь мрачного подвала. Когда маленькие и аккуратные ступни соскользнули с последней ступеньки и ощутили ледяной ветерок, дувший по полу, я уверенно схватила ключ, который висел возле массивной двери. На миг я застыла и прислушалась: мне показалось, что кто-то возится по ту сторону подвала, но тут же списала эти звуки на мышей, которые каким-то чудесным образом, но всё-таки могли здесь оказаться. Но страх поселился в моей душе, сжав ледяными оковами лёгкие и мешая дышать. Дрожащей рукой вставила ключ в маленькое отверстие и несколько раз повернула его. Раздался пронзительный щелчок, издалека похожий на свист, и дверь со скрипом открылась, приглашая меня войти.
     Я шагнула в темный коридор, но тут же пожалела об этом. То, что мне удалось лицезреть, сначала вызвало у меня недоумение, а после замешательство и леденящий душу страх. Факел, расположенный на стене, отбрасывал косые тени на пол, и этих теней было несколько. Передо мной стояли целых пять евнухов. Они не были настроены дружелюбно и скалили зубы, словно голодные, озверевшие тигры, готовые в клочья разорвать свою добычу. Я попыталась совладать со страхом и выдавила из себя как можно более искреннюю улыбку. Сделала шаг вперёд, намереваясь выйти, но один из них преградил мне путь, сделал суровое выражение лица.
     - Кто вы такие и что вам от меня нужно? Как вы смеете становиться на пути у Госпожи, да к тому же, матери Падишаха?! Живо пропустите меня! - непоколебимым, с нотками металла, и строгим, как у истинной султанши, голосом проговорила я.
     Но слуги пропустили приказ мимо ушей и вплотную подошли ко мне, подхватив под руки. Я несколько раз дернулась, но сию же секунду обмякла, так как евнухи железной хваткой держали меня, не давая ни единой возможности вырваться. Они поволокли моё тело куда-то в кромешную тьму, откуда не было слышно ни голосов, ни шелеста крон деревьев.
     - Ой, мамочки.., - только и прохрипела я, расслабившись в руках похитителей.
     Первая мысль, которая озарила мою ясную голову, была настолько гневной и суровой, что я даже сжала кулак от злости, впившись ногтями в нежную, мягкую кожу ладони. "Махпейкер!" - прозвучало, словно гром, в моём сознании, и я закрыла глаза, нервно покусывая нижнюю губу. "Только бы с Мехметом и Гевхерхан всё было хорошо!" - снова подумала я; одинокая слеза скатилась по щеке, остановившись в правом уголке губ. Пусть не убивают моих детей, мне умереть не страшно.
     Не знаю, сколько времени прошло, но вскоре мы оказались около другой двери, запертой на щеколду. Один из евнухов старательно открыл её, озарив всё пространство ржавым скрипом, и меня бросили в темную камеру без единого окна, издалека похожую на темницу. Я всхлипнула и приподняла руки, потирая ладони, на которых красовались длинные ссадины. Моя гордость была растоптана, сердце бешено колотилось от смешанных чувств: страха и гнева, безысходности и разочарования, боли и злости.
     Я повернула голову в сторону двери и увидела, что один из моих похитителей зашёл в темницу, плотно заперев за собой дверь. Я окинула его взглядом, полным злобы и ненависти, но тот, как раз наоборот - изменился в лице. Из сурового и свирепого деспота, он преобразился в милого и дружелюбного и даже смотрел на меня глазами чуть ли не заботливого брата.
     - Простите, Султанша. У меня есть лишь минута, чтобы поговорить и объяснить Вам всё...

Глава 25

     Глава 25.
     Я окинула евнуха придирчивым взглядом и через боль усмехнулась: во время падения губы проскользнули по полу, и теперь во рту резко ощущался металлический привкус крови, словно я коснулась языком железа. Наивно мечтая поскорее выбраться из этой жуткой комнаты, где монотонно стекали с потолка и разбивались о пол капли воды, где стены сжимали меня в своих холодных и могучих тисках, я рукавом размазала кровь по щеке, ощутив неприятный зуд на месте раны. Мне уже не было страшно. Ведущей силой стала ненависть к Кёсем, ведь, скорее всего, это именно она так со мной обошлась, ибо других врагов не было. Мысленный образ Валиде Султан довольно ухмыльнулся, радуясь успешно провернутому делу.
     От каждого действия Махпейкер разило гнилью, в любом движении был неуловимый подвох. Эта женщина - сущий дьявол, мерзкая интриганка, и даже из-за её почтенного возраста я не испытывала к ней ни капли уважения. В душе разгорелось жуткое желание отомстить ей за всё: за отнятый титул, за те долгие годы унижений и придирок, за попытки подавить мой авторитет в гареме и за боль и страдания, причинённые сегодня. Ладони резко сжались в кулаки от накатившего гнева, ногти впились в свежие царапины и разодрали их до крови.
     - Простите меня ещё раз, Султанша. Аллахом клянусь, я не хотел причинять Вам вреда, - спешно проговорил испуганный евнух, на которого я почти перестала обращать внимание, забывшись в мыслях о своей ненависти к Кёсем.
     Я хмуро приподняла глаза и увидела ужас, застывший на лице молодого мужчины, что заставило меня немного успокоить свой бурный нрав.
     - Да, я так и поняла, - я усмехнулась и выплюнула очередную порцию крови, которая не переставая сочилась из разбитой губы.
     Юноша виновато опустил голову, совсем как маленький ребёнок, отчитываемый родителями за провинность, и тихо сказал:
     - Меня зовут Керем Ага...
     - А меня Надя, - я тут же схватилась за голову, осознав, какой бред сейчас говорю, и списала всё на чрезвычайное волнение, - то есть Турхан. Турхан Хатидже Султан. Хотя, это и так очевидно.
     Евнух утвердительно закивал, да так быстро и слаженно, будто боялся малейшим неправильным действием вызвать моё недоверие.
     - Это ведь всё приказ Кёсем Султан, да? Она велела вам притащить меня в эту дыру?
     Керем Ага замешкался, пробежался испуганными карими глазами по стенам темницы и тяжело вздохнул. Казалось, он вот-вот разорвётся от напряжения, которое выжимало из него всю душу, давило на каждую клеточку тела. Слуга боялся, что если выдаст свою госпожу, то получит очень серьёзное наказание, вплоть до жесточайшей казни, но и усмирить страх перед другой султаншей, тоже имевшей немалую силу, он не мог. И я это чувствовала.
     - Да, Госпожа. Валиде Султан приказала держать Вас здесь сутки, "чтоб знала своё место"...
     Я, разумеется, не ожидала услышать ничего другого, а потому лишь разочаровано опустила руки и улыбнулась.
     - Что ж, вполне предсказуемо, - я прикусила нижнюю губу и скорчилась от боли, - Ты ведь не только это хотел сказать мне, Керем Ага? Зачем ты здесь, если тебе был дан приказ неволить меня в течение дня и ночи?
     - В том-то и дело, Турхан Султан, что я хочу помочь Вам, ибо то, что мне удалось узнать, является верхом жестокости, эгоизма и полной одержимости своей безграничной властью! - он всплеснул руками; глаза юноши вспыхнули, как два уголька, вылетевших из пылающего костра, и наполнились решительностью.
     Керем сдвинулся с места и подошёл ко мне вплотную, подхватив за руку и усадив на пол, где было расстелено толстое пуховое одеяло. Я медленно опустилась на мягкое ложе, прекрасно ориентируясь в темноте, и подогнула ноги в коленях, усаживаясь поудобнее в ожидании чего-то невообразимо важного, что должно было вот-вот слететь с уст Керема Аги. Мужчина тоже присел неподалёку от меня и мгновенно напрягся.
     - Так что же всё-таки произошло? - нетерпеливо прикрикнула я на евнуха, разрезав гнетущую тишину темницы. Тот не стал тянуть с ответом и тяжело вздохнув, словно древний старик, изведавший много мук и тягот на своём веку, начал говорить:
     - Вчера я должен был получить очень важный приказ от Кёсем Султан: она прислала за мной свою личную служанку Мелеки Хатун, а та велела мне немедля отправиться в покои Валиде Хасеки Султан, что я, собственно, и сделал. Когда я зашёл в апартаменты госпожи, та даже не услышала - настолько она была увлечена беседой. А разговаривала Валиде с Салихой Султан, причём беседовали они о шехзаде Сулеймане, но упоминалось и имя нашего Повелителя, Султана Мехмет Хана. Тут-то мне и пришло в голову заняться мерзким делом: я скрылся за колонной и стал подслушивать. Стоило словам Кёсем Султан и Салихи Дилашуб Султан долететь до моих ушей, как холодок пробежал по спине: эти женщины намереваются использовать силу янычар для государственного переворота, предварительно подкупив большую часть воинских корпусов Мехмета Аги. Валиде лично пообещала Салихе Султан... обеспечить смерть нашего юного Повелителя, а Падишахом провозгласить шехзаде Сулеймана, соответственно став при нём регентом, в очередной раз продлив свою власть... Дай Аллах Султану Мехмету долгой жизни...
     Меня как будто окатили ведром холодной воды и оставили на морозе. Всё внутри затрепетало от страха, но тут же замерло, сменившись очередной пылкой волной гнева и ненависти.
     - Забавно. Хочешь сказать, Махпейкер решила убить своего родного внука? - буквально прошипела я, уставившись в одну точку пустыми глазами. - Интересно, на какие ещё более мерзкие и подлые поступки способна эта женщина ради сохранения своего господства над чужими жизнями? Очевидно, Кёсем сочла меня и моего сына угрозой для её дальнейшего правления, ведь когда Мехмет подрастёт, придётся вручит ему все бразды правления, а мне вернуть положенный титул Валиде Султан. Она побоялась остаться ни с чем.
     Я хмыкнула и покачала головой, мысленно убеждаясь в том, что гречанка уже давно начала сходить с ума, помешавшись на своём честолюбии. Старые гаремные калфы (в том числе, и моя покойная Гюльсур) рассказывали, что между Султаном Ахмедом и Кёсем Султан была горячая, страстная любовь, они видели свет в глазах друг друга и безграничную нежность, дышали друг другом. Покойный Падишах сделал всё для своей луноликой супруги, даже женился на ней и выделил самые богатые апартаменты, чем возвысил женщину до невероятных высот. После его смерти она неистово горевала, оставшись с семью детьми на руках, без смысла для дальнейшей жизни. Некоторые даже поговаривали, что Валиде Кёсем Султан хотела свести счёты с жизнью, но после одумалась и начала бороться за своё место под солнцем.
     Образ пылкой влюблённой никак не вязался с образом нынешней Махпейкер - жестокой и деспотичной госпожи, в руках которой сосредоточена невероятная власть. Возможно, в своё время она испытала очень много различных мук и тягот, а от того и обозлилась на весь мир, начав управлять жизнями людей, словно пешками на шахматной доске. Но чтобы ни случилось, это не оправдывало её планов относительно моего Мехмета.
     - Госпожа моя, - евнух приподнялся и стал на колени, протянув руки к подолу моего платья. Он коснулся губами краешка золотистой ткани и почтительно склонил голову, демонстрируя глубокое уважение. - Позвольте, я буду служить Вам. Если бы Вы знали, насколько в гареме, да и вообще в империи, любят Хасеки Турхан Султан! Я не желаю смерти нашему Повелителю, а потому хочу помочь Вам, Султанша...
     Я была приятно удивлена такому повороту событий и приподняла бровь, довольным взглядом изучая агу.
     - А ты не боишься, Керем Ага, что Махпейкер Султан узнает о твоей двуличности, ведь ты предал свою госпожу? Не страшно умереть ради нас с Мехметом? - быстро проговорила я и потерла затекшими пальцами сухие губы.
     - Вовсе нет, Турхан Султан, я не боюсь.
     - Тогда готовься. Больше нет времени ждать, я не могу тянуть время, когда на кону стоит жизнь моего ребёнка.
     Я ухмыльнулась и встала с одеяла, поправляя смятый подол и попутно попросив Керема зайти вечером, ведь выпустить меня из темницы он не мог. Когда дверь хлопнула за спиной молодого евнуха, я прижалась спиной к сырой и холодной стене, тяжело вздохнув и откинув волосы на одну сторону.
     Мои губы изогнулись в самодовольной ухмылке. "Час расплаты пришёл. Я убью Кёсем".

Глава 26

     Глава 26.
     Подготовки шли около двух недель, так как собрать все свои силы за короткий срок не представлялось возможным. К тому времени уже наступил сентябрь, провозгласив царство осени на земле, пусть ещё и было совсем тепло. Появлялись первые осенние цветы, затмевая красотой последние остатки летнего сада, что ещё недавно благоухал, источая дивные ароматы роз и лилий.
     Невероятных усилий стоило подкупить евнухов: эти бессовестные то поднимали стоимость своих услуг до огромной суммы, то отказывались от затеи, боясь за плохой исход дела, но Керему и Мелеки, которая позднее тоже сообщила мне о грядущем покушении на жизнь Мехмеда, это удалось. Вскоре они сдались, приняв наши условия, но страх спрятался в их алчных душах, ведь каждый осознавал, насколько это опасно и чем может грозить неудача. Все мы надеялись на милость со стороны Аллаха, на его благосклонность, проводя свободные часы за молитвами. Я усилила охрану Мехмета, дабы не позволить плану "доброй" бабушки осуществиться ранее, чем она отправится к Всевышнему.
     И вот этот день настал. Именно сегодня всё должно было случиться, наш план обязан стать реальностью во имя жизни моего сына. Я не стала тратить время в пустую и решилась на отчаянный поступок.
     Впервые за столько лет заточения в каменных стенах холодного дворца, я вышла к морю, скрываясь от посторонних за широкими спинами своих слуг. Дорога к побережью была недолгой, может, лишь потому, что мои кони были быстрыми и выносливыми, словно имели на спинах огромные крылья, как у сказочных Пегасов.
     Стоило мне ступить босыми ногами на песчаный берег, как тут же появилась неведомая доселе лёгкость, чувство свободы разорвало оковы на моём сердце, позволило вдохнуть полной грудью и почувствовать свежесть морского бриза. Я сделала ещё шаг, и пальцы утонули в рассыпчатой поверхности побережья. Казалось, что они тоже стали свободны, как белые чайки, кружащие над водной гладью, то и дело тревожимой волнами. Неловко переваливаясь с ноги на ногу, я достигла самой кромки воды и ощутила, как прохладная морская вода коснулась ступней, со своим прикосновением забрав все печали и тяготы, утянув их в пучину вод.
     В памяти вспыхнул отчётливый образ корабля, которого убаюкивали волны в своих объятиях; неуютное, грязное помещение с крошечным отверстием, издалека напоминающим окно; Мустафа-рейс, так смешно разговаривающий на русском. И как он только справлялся с таким количеством строптивых девиц, безуспешно пытаясь обучить их правилам поведения? Стоит склонить голову перед его выдержкой, ибо не каждый смог бы вынести этот хор недовольных рабынь, среди которых была и я, русская девушка Надя.
     Мимолетной вспышкой пронеслось воспоминание о той мутной, жуткой воде из засаленной чашки, которой мне пришлось умываться; и о том куске ткани, что я нашла среди корабельного мусора, а после вытирала им лицо. Интересно, как же сложилась судьба Елены, моей старой подруги, с который мы вместе попали в плен, а потом и в гарем дворца Топкапы? Поговаривали, что она была отдана в служанки Ханзаде Султан, где приняла ислам и получила имя Ширин, которым её и до этого называли в гареме. Ширин была выдана замуж за санджак-бея Юсуфа Агу, но это не было точным свидетельством, ведь у Ханзаде было две служанки с таким именем. Лена потерялась среди остальных девушек, и я не смогла найти её. Дай Аллах, однажды поиски будут продолжены, а Елена объявиться, ведь я безумно соскучилась по ней, словно по родной сестре.
     Невозможно было поверить, что с той поры прошло уже 12 лет. Те ужасные дни боли и страданий остались позади, сменившись новыми мучениями. Если бы меня спросили, когда я испытала больше боли: во время рабства или после получения свободы от Падишаха, то я несомненно выбрала бы второй вариант. Смерть родителей и братьев стала жестокой силой, что разделила мою жизнь на "до" и "после". Счастье сменилось горем, заполонив всю душу, и не оставив в ней места для радости.
     - Турхан Султан?
     Нежный девичий голос вырвал меня из цепких сетей воспоминаний, и я обернулась, чувствуя, как прохладный ветерок ласкает гладкую кожу рук.
     - Да, Тиримюжгян.
     - Вы плачете?
     Я улыбнулась и с удивлением смахнула слёзы, которых совсем не почувствовала на своих покрасневших щеках. Ладони стали мокрыми, как после хаммама, а капельки нарисовали причудливый водяной узор.
     - Как видишь. Слишком много воспоминаний, Тиримюжгян, и каждое причиняет нестерпимую боль. Нет ни дня, когда бы я не помнила о гибели своих родителей и братьев... Один из них, Захар, умер прямо у меня на руках, истекая кровью... Он молил, чтоб я убила его, дабы прекратить эти муки; Захар сгорал в жуткой агонии, но не кричал, иначе б нас заметили татары, а терпел, стиснув зубы... Я научилась жить с этой болью.
     Девушка вздохнула и пригладила мои волосы, которые разметались по груди от встречного ветра, что дул откуда-то из-за горизонта. Я прикрыла глаза и поджала губы, снова ощутив неприятное чувство в груди. Перед глазами снова предстала картина смерти брата, который корчился в муках и изнемогал от боли, а я тщетно пыталась залечить его рану, вся вымазавшись в крови родного человека.
     - Султанша, нам нужно возвращаться во дворец. Вы ведь сами знаете, что должно произойти сегодня.
     Я неуверенно кивнула и окинула море прощальным взором, задержав глаза на несколько мгновений и вглядываясь в бесконечную даль, где уже переваливался за горизонт круглый диск солнца. Ветер стал сильнее и требовательнее и всё норовил сорвать с меня платок, который был слабо закреплён на макушке. Я наклонилась, отпустив фиолетовый подол платья, и зачерпнула ладонями немного морской воды, мгновенно притянув её к губам. Подол сразу же намок, коснувшись кромки воды, и шёлковая ткань крепко прилипла к босым ногам, отчего по коже пробежали мурашки и стало довольно холодно.
     - Спасибо, - сорвался с моих уст еле слышный шепот, обращённый к воде. Никогда не чувствовала себя настолько легко и непринуждённо; я будто бы отдала старый долг, который до этого долгие годы тяготил мне душу - ведь отчасти так и было.
     Поблагодарив море за то, что 12 лет назад выбросило меня на этот берег, усыпанный золотом и алмазами, я смогла заново научиться дышать. Но вот смогу ли я снова поверить в доброту и бескорыстность людей, смогу ли снова доверять им? Вероятно, что нет.
     В последний раз окинув глазами волнующееся Чёрное море, я схватилась за подол и оторвала ткань от кожи. Не чувствуя ног, я доковыляла до Тиримюжгян и, схватившись за её руку, двинулась к карете, что уже давно поджидала нас около холма...
     Женщина расцветает всего лишь один раз в жизни, подобно редкому, чудесному цветку. Но вот только если красота цветка зависит от обилия солнца и воды, то красота женщины - от любви, которой её одаривает мужчина. Чем более она любима - тем привлекательнее. Все они рождаются по-своему прекрасными, у каждой есть особый шарм, присущий только ей одной, но всё это теряется, если в жизни нет любви. Любовь движет всем на этой земле, заставляет менять многовековые обычаи, толкает на подвиги ради своих возлюбленных. Но была ли в моей жизни эта любовь? И сделала ли она меня счастливой и чертовски прекрасной? Кто теперь знает.
     На Родине у меня был молодой человек, с которым нас хотели поженить ещё с раннего детства, его звали Фёдор. Мы всё ждали, когда мне исполниться 13 или 14, дабы наконец стать одной семьёй, а до этого я даже смотреть в его сторону боялась - нельзя, стыдно это для русской девушки. После нападения татар наши надежды и мечты превратились в прах. Но можно ли это назвать любовь, или Ибрагим был моим единственным возлюбленным?
     ************************************************
     Во дворце было тихо и спокойно, но стоило мне сделать шаг в сторону ташлыка рабынь, как эти неугомонные подскочили и зашушукались, безумно обрадовавшись приходу своей любимой султанши. Они выстроились в длинную шеренгу и склонили головы, а я величавой походкой прошествовала мимо них, великодушно одарив девушек своей улыбкой. "Смотри, наша Турхан Султан... Какая она красивая!.. Интересно, когда госпожа снова присоединится к нашей беседе и поиграет с нами на музыкальных инструментах?.." - этот оглушающий шепот раздавался со всех сторон; гарем гудел, словно пчелиный рой, отчего у меня тут же разболелась голова, и я поспешила оказаться в своих покоях.
     Апартаменты встретили меня тишиной и прохладой. Златокудрая Гевхерхан сидела на подушках около пустого камина и вышивала что-то серебряными нитями - их блеск был виден даже на большом расстоянии. Я стянула платок с головы и вздохнула, чем привлекла внимание дочери, которая даже не заметила моего прихода. Она подскочила с места, откинув в сторону позолоченные пяльца, и почтительно склонила голову.
     - Валиде, простите, я не заметила Вас, - раздался нежный голос девятилетней султанши, которая тут же подняла глаза и подошла ко мне, помогая снять накидку.
     - Ничего страшного, моя луноликая Гевхерхан, - я обхватила лицо дочери ладонями и улыбнулась, отчего та сразу же засияла от счастья. - Моё сокровище, родная моя госпожа. Как же я люблю тебя, счастье моё!
     - И я люблю вас не меньше, матушка, - Гевхерхан Султан резко изменилась в лице - в глазах появилась тревога. - Вам уже лучше? Я слышала от Нур Хатун, что этим утром Вам нездоровилось, Валиде...
     - Да, жутко болела голова. Лучше-то мне стало, но стоило только пройти через ташлык, как тут же боль вернулась.
     Дочь усмехнулась и поправила аккуратную диадему, что украшала её голову.
     - Вы должны гордиться тем, что девушки так сильно любят Вас, ведь не каждую султаншу они одаривают такой любовью!
     - Ты права, Гевхерхан... Я бы хотела отдохнуть и немного поспать.
     - Хорошо, Валиде, я выйду на террасу, дабы не мешать Вашему сну.
     - Спасибо, моя золотая.
     Султанша подошла к камину и подхватила пяльца, вместе с ними удалившись из комнаты, а я тем временем легла на мягкую постель, постепенно ощущая сладость объятий Морфея...
     **********************************************
     Я уверенной походкой направлялась к покоям Валиде Султан, а сзади меня, в хвосте, плелась Тиримюжгян. Подол платья развевался и взлетал в такт широким и быстрым шагам, что казалось, будто я не иду, а лечу по коридору дворца Топкапы, словно птица. Керем сообщил, что всё идёт по плану и ни у кого не возникло никаких подозрений, так как весь гарем спал мирным сном, а стражники получили вместе с ужином внушительную дозу снотворного, размешанного в щербете. Теперь настала моя очередь вмешаться, так как я не собиралась убивать Кёсем, прежде не взглянув ей в глаза, в её бессовестные карие бездны.
     Двери тихонько приоткрылись, и я осторожно протиснулась в узкую щель, мысленно поблагодарив Аллаха за тонкую талию. В покоях было темно, и только слабый свет трёх свечей позволял хоть что-то различать в этой мгле. Мой взгляд пал на три тени, стоящие в центре апартаментов, так как они двигались, а слух уловил еле слышные стоны. Это была Кёсем, которая явно не ожидала такого вторжения посреди ночи, безмерно доверяя своим стражникам. Она дёргалась и не желала сдаваться; во рту у неё был кляп из белой ткани, а руки евнухи старательно связали в запястьях.
     Увидев меня, Махпейкер оживилась и ещё сильнее стала дёргаться в руках моих слуг, но они крепко держали тучную женщину, не давая возможности вырваться. Её глаза вспыхнули ненавистью, ладони сжались в кулаки - гречанка упорно не хотела верить в то, что пришёл конец её султанату.
     Я жестом приказала евнуху освободить рот султанши и гордо вздёрнула подбородок, довольно ухмыльнувшись. Ага выполнил мою просьбу и вытащил тряпку изо рта Кёсем, откинув её в сторону. Слюна потекла по подбородку Валиде Султан, отчего она стала похожа на бешеную собаку, которая вот-вот нападёт на свою жертву и разорвёт в клочья.
     - Турхан... Русская рабыня Надежда, - прошипела Махпейкер и зашлась в жутком кашле, через некоторое время притихнув. Я сделала шаг в её сторону, не переставая ухмыляться, глядя на побеждённую стальную Кёсем.
     - Да, это я, как видите. Вы думали, все Ваши козни сойдут Вам с рук? А я ведь предупреждала, госпожа, что не моя кровь прольётся в этой борьбе, а Ваша! Не стоило воевать со мной. А теперь Вы прячетесь в сундуке, дабы мои слуги не достали Вас... как жаль, не правда ли? - я состроила наигранную жалость и всплеснула руками, чем вызвала бурный поток слов и оскорблений из уст гречанки.
     - Я знала, что ты станешь моей головной болью! Говорили же мне, что русские рабыни хитры, но безумно красивы... А я хотела сделать сыну достойный подарок, выбрав тебя, грязная девчонка! - Кёсем фыркнула и плюнула на пол, словно показывая этим, насколько ей противно говорить обо мне. - Это ты убила Ибрагима! Ты! Ты подстроила заговор против него, Турхан!
     - Может, я и участвовала в этом, но сама ничего не начинала первой... Да и к тому же, я успела сотни раз пожалеть об этом...
     - Ты убийца моего сына! И меня ты хотела убить, но вместо этого отравилась Озге Хатун! Ведьма!
     Только сейчас я вспомнила, что так и не нашла того, кто покушался на Кёсем, тем самым подставив меня. Глаза заслонила пелена, я снова ощутила забытый вкус поцелуя Ибрагима и улыбнулась.
     - К сожалению или к счастью, это была не я. Но раз уж Вы так обвиняете меня во всех смертных грехах, то и я расскажу Вам кое-что, - я выдержала театральную паузу, накаляя воздух до предела, и продолжила. - Вы думаете, что султан Мурад умер своей смертью? Как жаль, Вы так долго были обманутой! Его устранил родной брат, Ибрагим убил своего брата ради престола! Довольны такой правдой?
     Махпейкер открыла рот и изумлённо распахнула глаза, не зная, что и сказать. Слеза скатилась по щеке и упала с подбородка женщины, которая словно замерла, услышав такую новость.
     - Не может быть...
     - Ещё как может, Госпожа, - я сделала ещё шаг к Кёсем, оказавшись возле её лица. Она стояла на коленях у моих ног, такая жалкая и беззащитная, и куда только делась вся её спесь?.. - Я помню смерть Гюльсур... и знаю о том, что вы хотите убить Мехмета... Но чем Вам навредил мой сын? Он же Ваш внук!
     - Какой внук?! - закричала Валиде Султан, снова придя в ярость. - Это не внук! Ты и твой щенок не можете управлять государством, вы не достойны престола великой Османской империи! Империя - это я! Я выше Сафие и Хюррем! Мехмету никогда не стать истинным правителем, потому что он сын такой мерзавки, как ты, Турхан!
     Я не на шутку разгневалась и подняла кулак вверх, вглядываясь в пустые глаза Махпейкер, к которой испытывала лишь презрение. Не отрывая взгляда от её лица, я усмехнулась и томным голосом проговорила последнюю фразу:
     - Прощайте, Махпейкер Кёсем Валиде Султан! Да здравствует Валиде Турхан Хатидже Султан!
     Я разжала кулак и выставила ладонь вперёд, что было знаком для евнухов. Они набросили толстую, шёлковую веревку на шею Кёсем и потянули концы в разные стороны, лишив султаншу возможности дышать. Махпейкер раздирала кожу шеи до крови в попытке оттянуть и убрать верёвку, извивалась всем телом и отчаянно хватала воздух ртом, но безуспешно. Я смотрела на неё без тени эмоций, словно передо мной был не человек, а тряпичная кукла; зато госпожа в свои последние минуты была полна ненависти и злобы: она глядела на меня безумными глазами, в глубине которых затаились все её нехорошие чувства ко мне.
     Постепенно силы стали покидать султаншу - женщина уже не так яро боролась за жизнь, руки ослабли и перестали превращать шею в кровавое месиво.
     Валиде Султан испустила свой последний вздох, подобно шипению гремучей змеи, а в глазах навеки застыл неподдельный ужас и страх смерти. Непобедимая Кёсем была повержена, а долгая и полная загадок жизнь гречанки Анастасии бесславно оборвалась. Её бездыханное тело рухнуло к моим ногам, а я застыла в ужасе, осознавая, какое жуткое событие только что произошло...

Часть 2. Королева османов. Глава 27.

     Часть 2. Королева османов.
     Глава 27.
     Я Надя... Русская девочка, рожденная в состоятельной семье. Своим появлением на свет весной 1627 года принесшая радость и счастье в родительский дом, так как у меня уже было 4 старших брата и рождение дочери стало подобно сиянию новой звезды на небосклоне... Любимая всеми, я жила, не зная забот и тягот, а сердце моё было полно доброты и ласки, которую я дарила всем окружающим...
     Я Надежда Яковлева... Рабыня султана Мурада.
     Если судьба и решила посмеяться надо мной, то она сделала это с особой жестокостью. Татары напали на наше поселение, убили всю семью, а меня, юную 12-летнюю девочку взяли в плен... С возрастом воспоминания о родном доме стираются из памяти, оставляя на своём месте лишь глубокий след, размытую полосу... Сейчас я мало что помню о своём рабстве, ибо это было настолько давно, что помнят об этом только солнце, луна и звёзды... Мать Повелителя, Махпейкер Валиде Кёсем, подарила меня своему сыну шехзаде Ибрагиму, который в тот момент находился в "Золотой клетке", а потому я не имела права рожать детей... Моя беременность до поры-до времени скрывалась, а потом была придана огласке... Шехзаде крайне любил свою наложницу, а потому и даровал мне такое имя - Турхан, что означает "турецкая госпожа, госпожа благородства и величия"...
     Я Турхан... Жена султана Ибрагима, пожертвовавшая своими принципами ради его будущего и, как оказалось, зря... Заполучив власть в свои руки, он обезумел и отверг меня, и сотни других наложниц шумным потоком повалили к нему в покои. Лишь Аллах знает, сколько слёз я пролила, тоскуя по любви и ласке своего господина, а потом смирилась с участью. И это чинное спокойствие было вознаграждено - я единственная из всех его жён получила свободу, но, к счастью или сожалению, не стала законной женой, как Хюмашах Султан...
     Я Турхан... Безжалостная по отношению к врагам, но добрая и нежная с теми, кого люблю и кем любима... Мать султана Мехмета, Гевхерхан Султан и покойного шехзаде Ахмеда...
     Я - Валиде Хасеки Турхан Хатидже Султан... Моё солнце уже взошло, дабы освещать моё лицо и лица моих детей. Уважаемая и любимая подданными, я буду управлять государством и помогу своему сыну поднять империю с колен, на которые поставил её перед европейцами его отец Ибрагим! Османский народ не будет ни в чём нуждаться!
     Я - Валиде Хасеки Турхан Хатидже Султан... Я - османская королева, царица османов...
     ************
     - Султанша...
     - Да, Тиримюжгян.
     - Хатидже Муаззез Султан просит вашей аудиенции.
     - Пусть войдёт.
     С тех пор, как умерла Кёсем Султан, прошло около двух недель. Я переселилась в покои матери султана, и в них с первого дня начался поток посетителей. Все желали отдать своё почтение новой Валиде Султан: жёны пашей, беев, ну и конечно, сами государственные деятели. Первым делом я отменила помолвку моей дочери с Демиром Пашой, устроенную Кёсем, и смогла облегчённо вздохнуть. Как ни странно, но длился траур по Махпейкер совсем недолго: несколько дней дворец утопал в слезах, наложницы носили чёрные одеяния, но потом так же резко сбросили их и предались празднествам. Это ещё раз доказало старую, непреложную истину - ничто в этом мире не вечно, люди быстро забывают старое и отдаются новому.
     Муаззез тихо зашла в мои покои и склонила голову, что было для меня непривычно, но ничего поделать я не могла. Теперь я выше её по статусу, а значит, она обязана относится ко мне не только как к подруге, но и помнить о том, что я - главная женщина империи, регент султаната.
     - Валиде Султан, - тихо прошептала мать шехзаде Ахмеда, которого с воцарением Мехмета отправили жить в золотую клетку, как и Сулеймана, сына Салихи Дилашуб.
     - Проходи, Хатидже, - я указала рукой на подушки и улыбнулась старой, верной подруге.
     Она подошла поближе, покачивая бёдрами в такт шагам, и грациозно села возле столика, поджав ноги под себя. Её глаза светились от счастья, словно она услышала какую-то радостную весть.
     - Турхан, это так непривычно, - смеющимся голосом пропела госпожа и опустила глубокие карие глаза, смотря в пол. - Я искренне рада твоей победе в этой войне с Махпейкер, да упокоит Аллах её душу.
     - Аминь, - ухмыляясь, кивнула я.
     - Не зря, значит, я так старалась провернуть то дело...
     Я удивлённо уставилась сначала на Муаззез, а потом на Тиримюжгян, которая стояла неподалёку от меня, скрестив руки на поясе. Девушка непонимающе покачала головой и пожала плечами, и все сомнения о заговоре моей служанки с подругой отпали сами собой.
     - Я знала о планах Кёсем и Салихи, - султанша наконец подняла глаза и одарила меня улыбкой. - И не могла допустить, чтобы твоему сыну причинили вред, ведь я желаю ему только добра и счастья. Благодаря тебе, мой Ахмед ни в чём не нуждается, даже находясь в "золотой клетке", за что большое спасибо тебе, Турхан. Я рисковала, решив отравить Махпейкер, но после узнала, что в тот же день и ты приступила к действиям. Так что, даже если бы твои слуги не задушили старую султаншу, она бы всё равно умерла.
     - Спасибо, конечно, за такое беспокойство, но... зачем это, Хатидже? - я всё никак не могла прийти в себя, осознавая, что Кёсем Султан могла отправиться к всевышнему и без моей помощи, а так я лишь взяла лишний грех на душу.
     - Повторюсь, Турхан. Потому что люблю тебя и твоего сына.
     Мысли смешались, а перед глазами всё поплыло. О Аллах, если бы я только знала о том, что Хатидже Муаззез отравила той ночью Махпейкер, я бы сидела спокойно в главных покоях и не высовывалась, ожидая утром "печальных" известий. А теперь... Теперь моя душа в плену этого тяжеленного греха, который я буду волочить за собой в течение всей дальнейшей жизни.
     - Ох, Муаззез, что же ты молчала?..
     Я вздохнула и прикрыла глаза, словно пребывая в забвении. Все воспоминания прошлых лет единым мигом промчались перед взором, и на душе остался кислый осадок недосказанности, недолюбленности, смешанный с жгучей тоской по Родине.
     - Столько лет прошло.., - я отрешенно уставилась куда-то вдаль, полностью погрузившись в раздумья, произнося всё вслух. - Я уже стала забывать черты лица матери, тепло и нежность её рук... Родную речь я слышу лишь во сне, и от этого ещё более тягостно. Когда я только успела стать такой могущественной султаншей? Уму непостижимо. Покойная Гюльсур Калфа когда-то давно мне сказала одну фразу, - Тиримюжгян встрепенулась и устремила на меня всё своё внимание, вслушиваясь в каждое слово, - Я тогда была ещё рабыней, тоскующей по дому и погибшей семье: "Я верю в тебя! И сына родишь, мужа на престол посадишь! И Валиде Султан стать сможешь! Я сразу заметила в твоих глазах то, чего нет у других девушек. Ты непреклонная, тебя не сломить и не заставить подчиняться и прислуживать! Ты другая, Надежда! Ты сможешь остановить это кровопролитие!" И я сделала это, как видите. Очевидно, у моей Гюльсур был дар провидицы, раз она смогла увидеть такое.
     А что я видела, будучи рядом с Ибрагимом? Ничего хорошего. Став Падишахом, он крайне обезумел, я не узнавала в нём прежнего, заботливого и ласкового супруга. Возможно, я не задержалась рядом с ним долго лишь из-за того, что стройна, как кипарис. Может, вы помните ту 160-ти килограммовую рабыню по прозвищу "Сахарок"? - обе девушки кивнули, и я продолжила. - У него было не мало таких прихотей, вроде развлечений с голыми наложницами в саду и скачек вокруг них с лошадиными возгласами. Но последней каплей для меня стало не это... Мехмету тогда было меньше года. Из-за переживаний по поводу появления Салихи Дилашуб, у меня пропало молоко и пришлось нанять кормилицу. У этой женщины, Зафиры Хатун, тоже был маленький сын, и она всегда приходила во дворец вместе с ним, а Ибрагим, который изредка навещал своего шехзаде, безумно привязался к её мальчику, что даже перестал должным образом относиться к родному сыну. Это раздражало меня, и в один прекрасный день я настолько разгневалась, что ударила несчастную Зафиру и попросила больше не приходить, подыскав новую кормилицу для Мехмета, но та была слишком настырной и пожаловалась Повелителю.
     К тому времени, когда озлобленный Ибрагим принялся нас искать, мы с сыном и дочерью уже были в саду, возле фонтана, я держала Мехмета на руках, а Гевхерхан мирно спала на нежных руках покойной Гюльсур Калфы. Сынок разглядывал окружающий мир, узнавая много нового для себя, но эту идиллию прервал сумасшедший крик его отца. Падишах буквально подлетел ко мне и выхватил сына из рук, бросив его в фонтан. Мне никогда не было настолько страшно, как в те минуты, я думала, что Мехмет утонул и погиб, но наложницы вовремя подоспели и вытащили шехзаде из воды. У сына до сих пор на лбу еле заметный шрам, как напоминание о том страшном событии...
     Муаззез увидела, что мне тяжело говорить, и накрыла мою ладонь своей, дабы поддержать и утешить.
     - Всё позади, Турхан. Твой Мехмет жив, да к тому же он - Падишах нашего великого государства! - девушка улыбнулась, подмигнула и похлопала по руке, вставая с подушек. - Пойдём в ташлык, сейчас вечер, там как раз начинаются празднества в честь нашей Валиде Турхан Султан! Я приказала приготовить твои любимые блюда, в том числе и яблочный щербет!
     - Но ведь я хотела увидеться с Визир-и-Азамом Сиявушом Пашой...
     - Завтра увидишься! А сегодня мы будем отдыхать! - Муаззез потянула меня за руку, и я встала, лучезарно улыбаясь.
     - Тиримюжгян, сообщи Сиявушу Паше, что встреча переносится на завтрашнее утро, а потом присоединяйся к нам!
     - Как прикажете, Валиде Султан, сочту за честь.
     Я улыбнулась верной служанке и двинулась следом за Муаззез, которая вела меня за руку к выходу из покоев. Двери распахнулись, и мы оказались в пустом коридоре, вокруг не было ни души, лишь внизу слышались отдалённые звуки восточной музыки. Хатидже отпустила мою руку и подняла палец вверх, прислушиваясь к шуму гарема.
     - Слышишь? Уже началось!
     Я кивнула и сделала неопределённый жест, спускаясь вниз по ступенькам. Признаться, выглядела я великолепно: синее платье, расшитое золотыми нитями и драгоценными камнями; высокая, величественная корона с сапфировыми вставками; роскошная, сдержанная причёска, свойственная только Валиде Султан. В таком виде было не стыдно появиться перед рабынями, но Муаззез тоже не отставала от меня: зелёное платье отлично сидело по фигуре, а распущенные чёрные волосы украшала шикарная диадема.
     Мы плавной походкой зашли в ташлык, и наше появление произвело должный эффект на наложниц. Звуки музыки утихли, девушки расступились и перестали танцевать, а Керем Ага, которого я назначила главным евнухом, увидев нас, улыбнулся и, склонив голову, протяжно закричал:
     - Дорогуууу! Валиде Хасеки Турхан Хатидже Султан и Хасеки Хатидже Муаззез Султан!
     Я шагнула в сторону дороги, где выстроились рабыни. Я была маленького роста, но это абсолютно не мешало мне быть на голову выше всех, кто находился в этой комнате. Подняв глаза, тут же обомлела, не понимая, как такое возможно: прямо передо мной, в центре комнаты девушек, стояла Салиха Дилашуб Султан и коварно, приторно-сладко улыбалась. Её золотистые волосы спускались с покатых плеч, а платье было простым, без излишеств, но в этом и была его прелесть.
     Сербка подошла ко мне вплотную, не убирая с лица противной ухмылки, её дыхание обжигало лицо, но я с трудом справлялась со своей злостью и негодованием, стараясь держаться должным образом и сохранять достоинство. В груди всё заклокотало; гнев превратился в кипящую лаву и, охлаждаясь, становился камнем, а потом снова превращался в огненную массу.
     Еле оторвав прожигающий взгляд от Салихи, я повернулась к Муаззез и шепнула ей на ухо:
     - Позови Гевхерхан Султан, пусть дочка подготовится и придёт на праздник. Ничто не должно нам помешать.
     Подруга кивнула и тут же удалилась, оставив меня и Салиху в гареме. Ненавистная султанша решила заговорить первой и нарушила тяжелую тишину, воцарившуюся в комнате.
     - Здравствуй, Турхан. Рада тебя видеть, - её голос казался подобием шипения змеи.
     - Не могу сказать того же, Салиха. Как ты посмела ослушаться моего приказа, а? Я ведь велела тебе сегодня утром отправиться в старый дворец и больше не показываться мне на глаза! Что за дерзость?!
     Женщина усмехнулась и закатила глаза.
     - Да вот взяла и ослушалась. Что ты мне сделаешь? Из-за тебя мой Сулейман сейчас заперт в "золотой клетке", из-за тебя и твоего сына!
     Я ещё ближе подошла к Салихе, сократив расстояние между нами до минимума.
     - Я отравлю каждый твой вздох, несчастная предательница, подстраивающая заговоры против меня и моего сына! А ведь когда-то я предлагала стать тебе моей подругой, но ты выбрала Махпейкер! Да кто ты такая, чтобы покушаться на жизнь самого падишаха Османской империи?! Ты не стоишь ни его ногтя, ни волоса! Ты всегда льстила покойной Кёсем Султан и навязывала ей своего шехзаде, навлекая на нас с Мехметом равнодушие со стороны его бабушки!
     В глазах Дилашуб блеснул огонёк ненависти.
     - Никогда не любила слово "лесть", но зато всегда умело ей пользовалась, и если бы не ты, сегодня вместо тебя в этот ташлык, в таком величественном одеянии заходила бы я, а мой сын стал бы Падишахом! Желаю вам обоим умирать в муках, да таких, чтоб вы молили о смерти!
     Я дала девушке увесистую пощёчину, отчего ту едва не отбросило в сторону, так как я вложила всю силу в этот удар. Салиха подняла глаза и приложила руку к щеке, сгорая от позора.
     - Завтра же ты уедешь отсюда, а сейчас уходи к себе в покои и не покидай их до самого отъезда! Ты поняла?!
     Салиха Дилашуб сжала губы от злости и кивнула, поспешно удаляясь из зала, капитулировав в этом неравном бою. Она крикнула пару фраз на прощание, но я сделала вид, что не слышала её пустых угроз и села на подушки, которые были подготовлены для султанш.
     - Продолжайте играть! Веселитесь, девушки! Чуть позже я велю раздать всем золото! Керем Ага принесёт для вас лучшие ткани! - улыбнулась я девушкам и принялась пробовать лакомства, приготовленные специально для меня.
     - Да пошлёт Вам Аллах здоровья, Султанша! Пусть не иссякнут Ваши доброта и красота, Султанша! - наперебой кричали девушки, и я лишь успела говорить короткое:"Аминь!".
     Музыка снова озарила ташлык, и рабыни начали кружить в едином танце, изредка поглядывая на меня. Вскоре показались Муаззез и Гевхерхан, которые сразу же подошли ко мне. Златовласая дочь лучезарно улыбнулась и поцеловала мою руку, склонив голову в чинном поклоне.
     - Валиде, Вы как всегда статны и красивы! Счастливого праздника!
     - Спасибо, моя Луноликая Гевхерхан, моя драгоценная султанша! Присаживайтесь!
     Девушки сели подле меня и принялись разговаривать на различные темы, так как Хатидже Муаззез успела сдружиться с Гевхерхан, что несказанно радовало меня и их. Я тоже участвовала в этой беседе, но на душе не было спокойствия. Возможно, потому, что неудавшаяся убийца моего сына, Салиха Султан, всё ещё находилась во дворце...

Глава 28

     Глава 28.
     Несмотря на то, что титул «матушки султана» сосредоточил в моих руках абсолютную власть над миллионами жизней и дал множество привилегий, будни мои были весьма скучны. Я по жизни шла рука об руку с книгами, которые стали моими лучшими друзьями, ведь чтение — прекрасный вариант для времяпровождения на досуге. Вот и сегодня точно так же, как было вчера и как будет завтра, я читала очередной роман какого-то европейского писателя, даже не стараясь вникнуть в сюжет данной книги. Единственное событие, которое чуть-чуть развеяло скуку, произошло утром: заходила хазнедар Несрин Хатун, дабы представить мне список потраченных на гарем средств во время празднеств, но потом так же быстро исчезла, как и появилась.
     Я наконец отложила книгу и тяжело вздохнула, медленно окинув комнату придирчивым взглядом. Да, здесь предстояло ещё многое изменить, ведь апартаменты до сих пор были обустроены по вкусу покойной Махпейкер, с которой у нас были разные взгляды на жизнь и разные понятия о красоте. У Кёсем всё было «слишком»: если ненавидела, то слишком, любила тоже слишком, драгоценностей вешала на себя слишком много и так же много платьев надевала поверх тоненькой рубашки. Казалось, таким образом покойная султанша пыталась восполнить тот недостаток роскоши, который испытывала при рабстве, а оттого иногда выглядела весьма нелепо и безвкусно.
     Слева от меня послышался резкий щелчок, и я обернулась, чтобы посмотреть на нежданного посетителя. Это оказалась Тиримюжгян. Она плавно зашла в апартаменты, придерживаясь осанки и правил своей грациозной походки. Девушка остановилась неподалёку от меня и склонила голову.
     — Валиде Султан.
     — Да, Тиримюжгян. Что произошло?
     Служанка усмехнулась и покачала головой, будто осуждала меня.
     — Почему обязательно должно что-то происходить, Госпожа? Я пришла, чтоб напомнить Вам о предстоящей встрече с Сиявушом Пашой. Вы ведь не забыли, Валиде, что Вам нужно с ним поговорить? — размеренно произнесла Тиримюжгян, бросая на меня неоднозначные взгляды, словно обижаясь.
     Я улыбнулась и приподнялась к ней, касаясь рукой её нежной девичьей щеки. В этом вся Тиримюжгян — вроде ругает, но в то же время беспокоится, заботится.
     — Ты так похожа на Гюльсур, да упокоит Аллах её душу, что кажется, будто ты ей даже не внучка, а дочь, кровь от крови, — сказала я с нежностью в голосе и убрала руку. — Та тоже всегда боялась за меня, видела во всех врагов. И знаешь, если бы не её осторожность, я б уже давно стала кормом для рыб и лежала на дне Босфора грудой костей. Гюльсур Калфа не раз выручала меня из беды, за что я буду благодарна ей по гроб жизни. И ты такая же, Тиримюжгян. Ты верная, добрая, умная, да к тому же красивая. Я тебя люблю, как родную сестру. Тебе нужно не в гареме пропадать, а завести семью и растить детей! Вот только если это случится, что я буду без тебя делать? Кто будет мне прислуживать? Хафизе или же Фериха, что обе неимоверные лентяйки?
     Служанка смущённо опустила голову, её щёки залились алым румянцем, делая девушку ещё более привлекательной. Но улыбка быстро испарилась с лица Тиримюжгян и сменилась тревогой в глазах, причину которой она поспешила мне озвучить.
     — Пока я не собираюсь Вас покидать, моя Султанша, ведь я себе жизни без Вас не представляю. Только вот насчёт осторожности… Я кое о чём подумала и решила, что такое вполне могло случиться.
     — О чём ты, Тиримюжгян Хатун?
     — Хатидже Муаззез Султан. Вам не кажется, что Госпожа могла лгать? Не могла ли она провернуть этот случай с отравлением лишь для того, чтобы самой стать Валиде? Ведь ей как и любой султанше хочется, чтоб именно её сын стал Падишахом. Может, она тоже хотела убить Повелителя и Вас, дабы захватить власть, а после того, как у неё ничего не получилось из-за того, что Вы тоже приступили к действиям, Муаззез Султан решила сказать, что делала это ради Вас и султана Мехмета.
     Я заливисто рассмеялась и встала с софы, одёргивая подол платья из золотой парчи. Похлопав Тиримюжгян по плечу, провела пальцами по уголкам губ и сделала отрицательный жест, отвергая предположения служанки.
     — Хатидже слишком пуглива, да и уже много раз доказывала свою преданность. Она не способна на такое предательство, потому что глаза сами бы её выдали. К тому же, я постаралась обеспечить достойную жизнь Ахмеду, дабы тот ни в чём не нуждался, находясь в «золотой клетке». И, заметь, султанша вхожа в мои покои и очень любима моими детьми. Нет, это невозможно, — я сделала небольшую паузу и вздохнула, нахмурив тонкие чёрные брови — Кстати, ты напомнила мне о Салихе. Эта женщина покинула Топкапы или же всё ещё находится здесь, дабы позлить меня?
     — Салиха Дилашуб Султан покинула дворец сегодня утром, Султанша. Мы предоставили ей всё самое необходимое.
     — Прекрасно. Теперь я долгие годы не увижу её лица и, дай Аллах, вчерашняя встреча в ташлыке будет последней, Тиримюжгян.
     — Дай Аллах, Султанша, дай Аллах.
     Я замерла на мгновение, вспоминая, куда же хотела пойти, но испепеляющий взгляд девушки красноречиво напомнил о предстоящей встрече с Визир-и-Азамом. Я виновато улыбнулась служанке и пропела:
     — Хорошо, хорошо. Уже идём, Тиримюжгян.
     **************************************
     Паша уже ждал нас в комнате, когда я со своей свитой пожаловала в зал заседания Диивана, где было на редкость темно и стояла огромная ширма. За ней виднелся нечёткий силуэт мужчины в массивной чалме, который, очевидно, и был Великим Визирем Сиявушом Пашой.
     Я осторожно подошла к деревянной заслонке, оставив слуг в стороне, и попыталась разглядеть через сеточку лицо, стоящего за ней, мужчины, но ничего не получалось. Слишком темно было в помещение, да и деревянная сетка была очень мелкой.
     — Сиявуш Паша…
     — Валиде Султан.., — раздался громкий, слегка хриплый голос мужчины.
     — Ты ведь знаешь, зачем я хотела с тобой увидеться? Валиде Кёсем Султан безвременно покинула нас, да прибудет её душа в раю, а я сменила султаншу на этом важном посту. Я слышала, что ты тоже был назначен на пост Великого Визиря совсем недавно. Расскажи мне, какие печали у моих подданных; нет ли внешней угрозы для империи; кто наш друг, а кто враг. Всё расскажи, — настойчиво попросила я и принялась ждать ответа.
     За ширмой раздались тяжелый вздох и невнятное плямканье, а за ними прозвучал голос Сиявуша Паши.
     — Как пожелаете, Султанша. Положение дел крайне тяжёлое. Венецианцы почувствовали себя хозяевами после смерти султана Мурада, ведь на престол взошёл султан Ибрагим, имеющий психические отклонения, но и тогда они не были столь смелыми. Узнав, что во главе государства находится, простите меня, ребёнок, эти невежды крайне обезумели и озверели. Сотни наших городов были осаждены и разграблены, мы потеряли множество территорий; флот полностью разорён. Во время правления султана Ибрагима империя пришла в упадок, казна опустела, а походов как нет, так и не было. Я даже не знаю, что и делать, Госпожа…
     — А должен знать, Сиявуш Паша! — я буквально пришла в ярость, услышав такие слова из уст главного полководца. — Не ты ли Визир-и-Азам такого могущественного государства, как Османская империя?! Не ты ли обязан поддерживать порядок и заботиться о безопасности границ?! Где это видано, чтобы какие-то жалкие итальянцы угрожали нашей династии и ставили под вопрос абсолютную власть Османской империи в Европе?! Если ты не можешь это предотвратить, Паша, то какой из тебя Великий Визирь?!
     — Простите, Валиде, но я.., — начал было оправдываться визирь, но я тут же его перебила.
     — Никаких «но», Сиявуш Паша! Ты прекрасно слышал, что я тебе сказала!
     — Как скажете, Султанша. Я постараюсь как можно скорее устранить эту проблему.
     — Буду надеяться на это, Паша, иначе ты лишишься своей головы.
     В комнате воцарилось неловкое молчание, что даже казалось, будто слышно биения сердец каждого из нас, будто можно отсчитать каждый удар и измерить время перерыва между стуками. Я вздохнула и поправила рукава, норовя сказать следующую фразу, но Паша опередил меня и тихо промолвил:
     — Госпожа, простите меня, можно задать Вам один вопрос, очень интересующий меня и многих визирей?
     От недовольства я закатила глаза, но, тяжело вздохнув, согласилась:
     — Конечно, спрашивай.
     — Почему Вы всё ещё не назначили главным Визирем Демира Пашу? Ведь он, как нам известно, Ваш брат.
     От такого порочащего мою честь вопроса, я в один момент разгневалась и, метая глазами молнии, повернула голову в сторону замолчавшего визиря, словно надеясь сжечь его взглядом через толстую ширму.
     — Как ты смеешь говорить такое, Паша?! Я не позволю, чтобы в империи процветали кумовство и взяточничество, и начну эту борьбу с себя. В Диване несметное количество достойных государственных мужей, более выдающихся, чем Демир Паша. Если я назначу своего брата даже хотя бы Куббе-Визирем, как потом смогу глядеть в глаза своим подданным? Что они подумают обо мне? Скажут, что Валиде Турхан Султан несправедлива, а мне такого отношения со стороны народа не нужно. Я хочу, чтобы люди верили мне и вместе со мной смотрели вперёд, в светлое будущее; хочу, чтобы в сердце каждого зародилась уверенность в завтрашнем дне, чтобы они почувствовали тягу к переменам. А возможны ли эти перемены, если в правительстве до сих пор царствуют такие пережитки прошлого, как кумовство и взяточничество? Увы, нет.
     Паша на миг замолчал, словно чувствуя свою вину, и опять противно заплямкал, чем уже стал жутко раздражать меня. Мне не нравился этот человек, и вряд ли я бы хотела видеть его в качестве постоянного Великого Визиря, но пока стоило довольствоваться тем, что осталось после правления Махпейкер и смиренно ждать. Нужно всё новое вводить постепенно, дабы резкими изменениями не нарушить порядок в обществе.
     — Извините, Валиде Султан, что разгневал Вас и заставил расстраиваться. Больше такого не повторится, ваш покорный раб Сиявуш Паша больше не допустит такой дерзости и оплошности, — сладко пропел визирь и оглушительно закашлял, но через некоторое время пришёл в себя и вздохнул.
     Я насторожилась и прислушалась к звукам за ширмой, так как страх того, что по империи может расползтись эпидемия, был слишком силён.
     — Дай Аллах, Сиявуш Паша, Вы здоровы? — осторожно поинтересовалась я и с невероятным любопытством прислушалась к происходящему за перегородкой. Еле слышный шелест коснулся моих ушей и сгинул в неизвестность, снова омрачив и без того темную комнату тягостной тишиной.
     — Да, всё в порядке, Султанша, обычная простуда, — голос Паши надломился и дал трещину, словно он что-то скрывал от пытливого взгляда своей госпожи. — У Вас ещё какие-нибудь просьбы или приказания?
     — Есть одно дело, Паша. Мне нужно, чтобы ты разузнал, как обстоят дела в Рутении и Московии. В общей сложности, представь мне состояние дел на Руси. Кто монарх и из скольких человек состоит его семья; какая династия правит; с какими государствами воюют и с какими в дружеских отношениях; кто что ест, что пьет; процветают они или же царство в упадке; хочу знать всё!
     — Как прикажете, Султанша.
     — Прекрасно. Жду от тебя новостей.
     Я не стала прощаться с пашой и быстрым шагом поспешила удалиться из помещения, попутно поправляя высокую корону, которая едва не разрушила причёску. Как только я вышла из комнаты, в глаза ударил яркий свет, а двери за спиной с оглушительным скрипом захлопнулись.
     ***************************************
     Мы с Гевхерхан, Муаззез и Ханзаде (нас решила посетить одна из дочерей Кёсем Султан, с которой я сохраняла доверительные отношения) сидели на подушках и вышивали, время от времени перекидываясь парой слов. Керем Ага по моему приказу принёс нам образцы рисунков, и каждая из нас выбрала тот, который ей больше всего понравился. Муаззез решила, что будет работать над розой, как и Ханзаде Султан; взгляд Гевхерхан пал на букет из белых лилий;, а я предпочла выделиться и не стала брать в качестве основы цветы — моё внимание привлёк рисунок, на котором был изображён воробей, сидящий на большой, пушистой ветке. Именно эту картину я и решила воплотить в жизнь на своём полотне, а потому уже вовсю хлопотала над головой птицы, выводя стежок за стежком.
     — У тебя красиво получается, Турхан! — с восхищением протянула тётушка Мехмета и кивнула, одобряя мои старания.
     — Благодарю, Султанша. Но всё же, как я не старайся, Ваших мастерства и аккуратности мне никогда не превзойти.
     — А мне никогда не бывать такой статной красавицей, как ты, — широко улыбаясь, промолвила Госпожа и в тот же миг опустила глаза, увлечённо принявшись за работу.
     Я задержала сочувственный взгляд на султанше и вздохнула, слабо придерживая руками пяльца. Ханзаде Султан была самой искренней, мудрой и добродушной из всех дочерей Луноликой Султанши, хоть и имела свои скелеты в шкафу, как и многие из нас.
     Султанша всегда относилась ко мне хорошо, так как не понимала, в чём причина такой злобы со стороны покойной матери к молодой супруге её сына, а потому Ханзаде часто старалась сгладить конфликт между мной и Кёсем, но ей это плохо удавалось. Осознав, что помирить нас не представляется возможным, девушка стала одаривать любовью моих детей, преподнося им подарки и делая неожиданные визиты. Третья дочь султана Ахмеда и Кёсем была вдовой, поэтому в любой момент могла прийти во дворец, а если захочет, то и вовсе остаться жить тут.
     Если бы она только знала, что виновные в смерти её матери сидят рядом с ней в этой комнате, вряд ли бы султанша захотела находиться здесь даже секунду и дышать с нами одним воздухом. Но, к счастью, она, как и все, считала, что Кёсем Султан была отравлена венецианским послом, с которым в день своей гибели встречалась Махпейкер. Вернее, мы постарались, чтобы все так думали.
     — Как поживают Ваши дети, Султанша? Дай Аллах, они в добром здравии? — поспешила я развеять тяжелую тишину вполне невинными вопросами.
     — Хвала Всевышнему, они здоровы. Орхан ждёт-не дождётся, когда увидит своего брата-Повелителя Мехмета и сестру Гевхерхан Султан, как, впрочем, и малышка Бахарназ, — вспоминая о своих детях, Султанша улыбалась и сияла от счастья, будто бы они находились рядом с ней. Эта связь матери и ребёнка была понятна мне, как никому другому, ведь материнское сердце чувствует своё дитя даже на большом расстоянии.
     — Так почему же Вы приехали без них, Госпожа? — вешалась в разговор любопытная Гевхерхан, за что я одарила её недобрым взглядом.
     Ханзаде Султан словно на миг отошла от всего мира и не на шутку задумалась, перебирая в голове причины, по которым она не взяла детей во дворец, но, как видимо, она не нашла достойной, а потому выпалила первое, что пришло ей в голову:
     — Даже не знаю… Но в следующий раз я обязательно возьму их с собой, моя дорогая племянница! — девушка обхватила ладонями лицо моей дочери и, одарив её ослепительной улыбкой, посвятила всё своё внимание работе.
     Муаззез то и дело косо поглядывала на султаншу, словно не доверяла ей или боялась её. Я легонько толкнула подругу в бок, вызвав у неё всплеск эмоций и недоумение, и жестами попросила её не так сильно выражать свои истинные чувства, на что та кивнула в знак согласия и вовсе перестала смотреть на дочь Махпейкер, всем видом показывая своё равнодушие к сей персоне.
     В покоях снова воцарилась тишина, слышны были лишь звуки после соприкосновения ткани с иглой, но и они мгновенно пропадали в пучине безмолвия. Я снова заскучала, вдевая очередную нить в тоненькую иголку, и томно вздохнула, но никто даже и не обратил внимания, так как все были заняты своим делом. Гевхерхан даже высунула язык от усердия — настолько ей нравилось это занятие.
     В двери требовательно постучали, и на пороге показалась стройная фигурка Тиримюжгян в длинном белом платье: в руках у служанки был сверток, скреплённый печатью. Я дёрнула головой, как бы спрашивая, что это. Девушка кивнула головой, подтверждая мои предположения, и подошла поближе, привлекая к себе внимание всех, сидящих в комнате, султанш и отрывая их от увлекательного занятия.
     — Валиде Султан, Султанши, — Тиримюжгян Хатун почтительно склонила голову, взирая на меня исподлобья и прижимая к себе драгоценное послание.
     — Тиримюжгян… Давно не видела тебя. Как ты? — поинтересовалась Ханзаде и во все глаза уставилась на пришедшую гостью.
     — Всё в порядке, Хвала Аллаху. Молюсь о Вашем здравии, Султанша.
     — Дай Аллах, это так.
     Служанка выдавила из себя улыбку и подошла ко мне, склонившись к уху, дабы объяснить причину своего прихода. Она тяжело дышала, будто совсем недавно закончила пробежку, а теперь судорожно хватала воздух ртом, чтобы надышаться на всю жизнь вперёд.
     — Госпожа, — начала говорить шёпотом Тиримюжгян и вручила мне свёрток. — Сиявуш Паша просил передать Вам это. Он сказал, что это поверхностный отчёт о том, что происходит в Русском царстве. Более подробный он пообещал представить в ближайшее время.
     — Замечательно. Спасибо, Тиримюжгян, можешь идти.
     Девушка не стала задерживаться и по первому же моему слову покинула апартаменты, надёжно закрыв за собой двери.
     Всё то время, пока служанка была здесь, Ханзаде Султан смотрела на меня с недоверием, словно подозревала в чём-то, но увидев добродушную улыбку на моём лице, ответила тем же и не стала спрашивать, что за вести принесла хатун. Госпожа снова погрузилась в работу над вышивкой, изредка попивая апельсиновый щербет из роскошного стакана.
     Я не стала ждать и отложила пяльца в сторону, обратив всё своё внимание на принесённый служанкой отчёт Сиявуша Паши.
     Сердце бешено колотилось, пока руки аккуратно отрывали печать и разворачивали на редкость твёрдую бумагу. В глазах зарябило от такого количества букв, но сосредоточившись и прищурив глаза, я с замиранием сердца начала читать повествование о делах на Родине:
     «Выражаю Вам моё глубокое почтение, о могущественная из султанш! Исполняя сей великий приказ, смею Вам доложить, что на данный момент в Русском царстве всё обстоит следующим образом:
     Правит государством мудрый монарх — государь и самодержец, царь всея Руси Алексей I Михайлович Романов, коронованный на царство в 1645 году, сын царя Михаила Фёдоровича. Правящая династия — Романовы. Царь достаточно молод и полон сил, ведёт весьма мудрую политику и по отношению к государствам Востока, и по отношению к государствам Европы. У Алексея было двое детей: сын — царевич Дмитрий, умерший в годовалом возрасте, и ныне здравствующая дочь — царевна Евдокия. Обоих детей царю родила его супруга — Мария Ильинична Милославская.
     Так как Алексей Михайлович находится во главе государства всего 6 лет, он ещё не успел совершить многих преобразований, кроме введённой пошлины на соль, которая вызвала недовольства крестьян, в результате чего вспыхнул народный (Соляной) бунт в Москве, отозвавшийся беспорядками в других городах. Восстание было подавлено.
     К тому же, русский царь разрешает казакам совершать набеги на города Крымского ханства, которое, как известно, подчинено нашей империи. Это может весьма подорвать могущество Гиреев.
     Это всё, что мне удалось узнать за столь короткий срок, моя Госпожа.
     Выражаю своё почтение великой Валиде Хасеки Турхан Хатидже Султан.
     Ваш покорный раб Сиявуш Паша.»
     Я довольно улыбнулась и свернула листок в исходное положение, отложив его в сторону. Значит, на Родине всё не так уж и плохо, не считая Соляного бунта, но ведь и он был успешно подавлен царём.
     Окрылённая приятными вестями, я схватила пяльца и принялась выводить стежок за стежком, обдумывая в голове прочитанное. Романовы… Можно было бы и породниться с ними, если бы Русь не была государством, исповедующим православие.
     Столько радости и счастья скопилось в моём сердце, что я не ощущала ничего вокруг, будто моя душа летала где-то далеко на Родине, в то время как тело находилось в покоях Валиде Султан дворца Топкапы. Руки дрожали от волнения, а потому я часто колола пальцы иглой, пропуская её мимо ткани. Муаззез заметила это беспокойствие и оторвала глаза от вышивки, обратив тревожный взгляд на меня.
     — Что-то случилось, Турхан?
     Я не сразу поняла, о чём меня спрашивают, и по привычке сказала, только потом осознав смысл вопроса:
     — Нет, всё в порядке.
     Такой ответ вполне удовлетворил подругу, и она больше не стала меня тревожить.
     Но мне не дали отдохнуть. Я услышала резкий скрип дверей и повернула голову в сторону второго входа в мои покои, увидев там брата. Демир в замешательстве застыл на пороге, так как не ожидал увидеть такое количество людей в одних покоях.
     Он переводил глаза то на меня, то на Муаззез, то на Ханзаде, не зная, как ему вести себя в этой ситуации, ведь он осознал, что пришёл не совсем вовремя.
     Положение спасла Гевхерхан. Дочка подскочила с места и, распахнув свои объятия, побежала навстречу Демиру, с восторгом взирая на пришедшего.
     — Дядя Демир! — воскликнула маленькая госпожа и повисла на шее моего брата. Тот с улыбкой посмотрел на меня и погладил Гевхерхан по золотистым волосам.
     — Моя любимая племянница! Ты с каждым днём всё краше!
     — Однако, мне никогда не быть такой же статной и величественной, мудрой и красивой, как моя Валиде, — смущённо опустила глаза дочурка, и Демир, похлопав ладонью по её нежной щёчке, отпустил султаншу и двинулся в мою сторону.
     Я встала с софы, дабы поприветствовать брата, и все последовали моему примеру — даже Ханзаде, султанша по крови, поднялась со своего места, окидывая восхищённо-восторженными взглядами Демира. Я заметила искру, что вспыхнула в глазах обоих, но предпочла сохранить молчание, лишь заговорщицки подмигнула Муаззез, которая тоже широко улыбалась, разглядев то же самое, что и я.
     — Сестра моя! Валиде Султан, печаль и радость души моей, — брат смеющимися глазами посмотрел на меня и заключил в свои объятия, дав почувствовать мне те тепло и нежность, по которым я скучала во время его отсутствия. Казалось, я вся прониклась теплом его души, а потому так отчаянно желала, чтобы Дмитрий больше не покидал меня никогда, не бросал свою младшую сестрёнку Наденьку.
     Ханзаде Султан приоткрыла рот, словно хотела что-то сказать, но тут же сникла, не сумев оторвать взгляда от Демира. Муаззез взяла всё в свои руки и поспешила ретироваться.
     — С твоего позволения, Турхан, мы с Гевхерхан Султан пойдём в покои нашей гостьи, — она многозначительно посмотрела на Ханзаде Султан, и та кивнула в знак согласия.
     — Да, я зайду чуть позже. Было приятно провести с тобой время, Турхан, — госпожа приобняла меня за плечи. — Надеюсь, ты не откажешься составить мне компанию в завтрашней прогулке? Покатаемся на лошадях, подышим свежим воздухом.
     — Как могу, Султанша? Конечно же, я согласна.
     — Ну, вот и отлично. До завтра.
     — До завтра, Госпожа.
     Мы с Демиром склонили головы, и Ханзаде вместе с Гевхерхан и Хатидже покинула мои апартаменты, лишь единожды оглянувшись назад. Очевидно, госпоже понравился мой брат, который был на удивление хорош собой, оттого она и полыхала вся, будто в огне.
     Я подняла глаза на Демира и улыбнулась, ожидая, когда брат первым начнёт говорить. И он нашёлся в словах, разрезав тишину своим мягким, приятным голосом.
     — Во-первых, хочу поздравить тебя, Надежда! Дай Аллах нашему Падишаху долгих лет правления, пусть он всегда будет мудрым и справедливым, как его красавица-матушка! — Дмитрий говорил со мной исключительно на русском, а оттого мне стало ещё теплее и уютнее на душе.
     — Спасибо, мой дорогой. Я очень скучала по твоему голосу. Как же хорошо, что ты приехал и осчастливил свою безутешную сестру! — я почти шептала, но мои слова было слышно очень хорошо из-за абсолютной тишины. На глазах выступили слёзы, и я прижалась к широкой и мужественной груди брата, ощутив, как руки единственного родного человека поглаживают мои шелковистые волосы.
     — Ты такая же, какой была и в детстве! Помнишь, как я уехал по делам в Москву, а ты так сильно скучала, что когда я вернулся, чуть не сбила меня с ног при встрече?
     Я тихонько засмеялась и выпуталась из объятий Дмитрия, подняв на него полные слёз глаза.
     — Конечно, помню. Мы с Ольгой так ждали тебя, что просто с ума сходили. Как мы не старались развлечься — всё в пустую!
     При упоминании об Ольге Дмитрий сник. Радость в его глазах сменилась печалью, а улыбка на губах тут же исчезла, будто её и вовсе не было. Я поняла, что совершила глупый и необдуманный поступок, ведь прекрасно знала, как нелегко ему забыть это.
     — Ольга.., — слетело с уст замершего Демира, и он присел на подушки, глядя в ону точку. Я тяжело вздохнула и села рядом с ним, накрыв его похолодевшую ладонь своей, тёплой.
     — Ты до сих пор её любишь? — спросила я с некой осторожностью, заранее зная ответ.
     — Как я могу не любить? Где ты увидишь на свете ещё такую верность и преданность, а главное — такую всеобъемлющую любовь? Она готова была умереть за меня, а я ради неё совершал безумные и рискованные поступки. В тот день я старался защитить её, но не смог… Ольга умирала с моим именем на устах, а я как ненормальный сидел и смотрел на умирающую любимую, изо всех сил держа её отяжелевшее, окровавленное тело… Если бы я только мог что-то сделать… А теперь… Теперь остаются лишь сны… Сны о нашем счастье, которым не суждено сбыться…
     Я поджала губы и виновато взглянула на задумавшегося брата, словно это я лишила его единственной любви. Обдумав всё, что только пришло мне в голову, я высказала своё предположение по поводу того, как заглушить его вечную боль.
     — Тебе нужно жениться… Только так ты сможешь начать жизнь заново. Жена родит тебе ребёнка, и почувствовав аромат своего малыша, ты познаешь вселенское счастье! Хочешь, я найду тебе наложницу в гареме, похожую на Ольгу, такую же златовласую и зеленоглазую? Или, ещё лучше, устрою твою свадьбу с Ханзаде Султан? Она очень красивая девушка, да и, как я заметила, вы понравились друг другу…
     Демир подскочил с места с каменным лицом и поправил кафтан, не глядя в мою сторону.
     — Ты предлагаешь забыть мне Ольгу?
     Я медленно встала с подушек и покачала головой, пытаясь убедить его в обратном.
     — Ну что ты! Конечно же, нет. Я хочу, чтоб ты снова был счастлив.
     Демир закатил глаза и махнул рукой, стремительным шагом направляясь в сторону выходу. Он резко остановился возле дверей и бросил на меня прощальный взгляд, полный печали, смешанной с недоумением.
     — Я подумаю об этом.
     Брат спешно покинул покои, а я медленно села на софу, погрузившись в тяжёлые раздумья. В покоях снова воцарилась тишина, и мне пришлось принять её, так как я сегодня больше никого не желала видеть…

Глава 29.1. Бунт 1656 года.

     Февраль 1656г.
     Я проснулась ранним утром от чьих-то недовольных возгласов и суматошных причитаний и, без особого желания разлепив усталые от ночной дороги глаза, сладко потянулась в роскошной, пышной постели, всем телом надавив на перину и ещё сильнее погрузившись в неё, отчего вставать отнюдь не хотелось. Учитывая то, что мы с Муаззез вернулись из Эдирне глубокой ночью, шелковые занавески всё ещё были задёрнуты, а потому в покоях царил лёгкий полумрак, сероватая дымка окутала богатое убранство апартаментов Валиде, не позволяя дню с триумфом начаться. Но подняться пришлось, так как около моей постели подозрительно крутился Керем Ага, широкими шагами измеряя огромную комнату, а на лицо аги то и дело искажалось в праведном гневе, однако этому вселенскому чувству оказалось не под силу спрятать от моего любопытного взора животный страх, поселившийся в душе белого евнуха.
     Именно тогда я и узнала из уст переполошенного слуги, что столицу второй день сотрясают волнения, причиной которых стало вспыхнувшее восстание мятежных янычар, из-за чего в полдень пятницы была варварски прервана традиционная молитва, а огромное количество ни в чём неповинных служителей дворца пало от рук разгневанных воинов, обнаживших свои мечи против власти. Так как мы ехали по никому неизвестной дороге и оказались в столице ночью, в результате чего, практически не просыпаясь, попали в свои покои, то основная волна, к счастью, миновала сонных султанш, сопровождаемых заботливыми Тиримюжган и Мелеки. Сулейман Ага в первую очередь оповестил Керема о произошедшем и велел следить за султаншами, чтобы ни в коем случаем с наших голов не упало ни волоса, а сам тотчас же поспешил осведомить юного падишаха о приезде Валиде и поинтересоваться его здравием, обнаружив в главных покоях взъерошенного и угнетённого Мехмеда, обнимающего испуганную всем происходящим сестрёнку Гевхерхан.
     А сегодня утром мой храбрый сын отважился принять бунтовщиков и выслушать их требования, дабы успокоить разбушевавшийся, разгневанный беспорядками народ и обеспечить мир и благополучие жителям Стамбула, поэтому евнух был весьма озадачен и ходил из угла в угол, пытаясь обрести покой. Услышав о принятом решении сына, я как заведённая вскочила с кровати и, едва успев привести себя в пригодный для аудиенции вид, надела украшенную драгоценными камнями чалму, поправив струящиеся по груди локоны золотисто-каштановых волос, и стремглав кинулась к черному входу, начав тарабанить по каменной стене как сумасшедшая. Этот коридор, подобный тому, что существовал в покоях падишаха, был построен по моему приказу, а ключи от него всегда находились у Керема, поэтому слуга тут же подскочил к встревоженной султанше и трясущимися руками отомкнул все замки, распахнул скрипящую от постоянного безделья дверь и позволил мне ринуться вперёд, а уж потом за мной хвостом отправились верные слуги. Ноги не слушались, руки то и дело дрожали, а я самозабвенно бежала по покатым, скользким ступенькам, спеша в тёмный зал с клетчатым окошком, откуда простирался вид на зал для аудиенций, где и собрались падишах и его подданные.
     - Керем, поторопись, молю тебя!
     Слуга ненароком погремел очередной связкой ключей и в суматохе уронил, тотчас же подняв её и торопливо открыв старинные двери, впуская нервную султаншу и её служанок в мрачное помещение, где не сверкало пламя ни единой свечи, и лишь золотисто-белёсый свет с трудом просачивался в комнату через узкие щелки клетчатого оконца, откуда уже доносились звуки громких шагов и писклявого голоса одного из слуг. Я аккуратно протиснулась между дверью и колонной и подошла к единственному источнику света, в то время как испуганная Мелеки тщетно пыталась зажечь свечу и что-то настойчиво шептала себе под нос, отдалённо похожее на молитву, а Керем и Тиримюжган по обыкновению стали поодаль и взглядами, полными тревоги и ледяного страха, придирчиво измеряли друг друга. Обстановка накалилась до предела, даже казалось, что ещё мгновение, и произойдет взрыв, кто-то из нас не выдержит и сорвёт всё своё негодование на всех остальных, но все отчего-то чинно молчали, застыв в томительном ожидании, и лишь у меня в груди истекало кровью любящее сердце, изнывающее от нестерпимой боли и страха за жизнь собственного ребёнка, который во второй раз подвергся опасности и оказался в лапах кровожадных, беспощадных бунтовщиков. Я сгорала от гнева, молила Аллаха о помощи и снисхождении, просила прощения за все смертные грехи, когда-либо совершённые мною, а глаза в одну секунду наполнились горькими слезами, норовящими вырваться наружу при единой попытке снова проявить свою слабость.
     - Зачем вы пришли, воины? Что вам нужно? - неуверенный, дрожащий голос сына раздался посреди воцарившейся тишины и заставил меня ринуться вперёд и подойти вплотную к окошку, дабы увидеть полноценную картину происходящего.
     Мой Мехмед величественно восседал на украшенном драгоценными камнями троне, но совсем не выглядел падишахом, скорее перепуганным мальчишкой, попавшим в серьёзные неприятности, а на голове молодого повелителя красовался огромный тюрбан, в несколько раз больше него самого, в то время как полы роскошного кафтана изящно спадали вниз. Напротив юного султана стояли несколько высоких, статных янычар и сиппахов, вооружённых острыми мечами, что сразу же намекало на то, что разговор будет как нельзя серьёзным. Но несмотря на свой грозный, даже порядком жуткий вид, воины не собирались причинять вред правителя, напротив, они склонили головы перед моим сыном и преклонили колени, сложив мощные руки на могучей груди, что несколько поразило меня и слуг, готовящихся к самому худшему исходу.
     - О, Повелитель, тень Аллаха на земле! Мы, ваши покорные слуги, и я, глава янычар Бекташ Ага, клянёмся вечно быть верными вам и династии! Мы пришли с миром, о великий падишах!
     - Ваша верность придаёт мне сил, аги. Чего же вы хотите? По какой причине устроили беспорядки в столице, как посмели напасть на мой дворец и на мой народ? Что за дерзость такая? - исполненный решимости Мехмед буквально подскочил с трона и с негодованием уставился на провинившихся слуг, заставив меня сжаться в комок и усиленнее молиться Всевышнему о спасении наших душ, но его порыв быстро утих, и юный султан не мешкая сел на прежнее место.
     - Вас обманывают, повелитель! Деньги обесценились, кто-то приказал чеканить пустые монеты. На рынке за 100 прежних монет дают тысячу новых. Где это видано?!
     - Кто мог приказать? Что это значит?
     - Повелитель, в государстве происходит беспредел. Люди недовольны нынешним положением. Секта Кадизадели совсем потеряла стыд и средь бела дня может напасть и ограбить народ, монеты обесценились, в Диване процветают взяточничество и кумовство, за пять лет сменилось огромное количество визирей! Мы требуем, чтобы Вы сняли с должностей тех, кто виновен в смерти Кёсем Султан и кто сотворил это с нашим государством! Выдайте нам головы тех, кто предал и убил благочестивую Великую Валиде Кёсем Султан!
     - Выдать?.. Но кто же по-вашему виновен? Что мне делать? - в ответ на растерянность падишаха глава янычар зловеще улыбнулся и достал из за пазухи тоненький свиток, который тотчас же развернул своими толстыми пальцами и прищурился в попытке разглядеть замысловатые иероглифы, написанные им самим. Я с тревогой поджала губы и обернулась на затихших слуг, которые с не меньшим страхом зажались в углу и округлили и без того большие глаза, а Мелеки стыдливо опустила взгляд в пол и нервно принялась теребить крошечный платочек, что всегда носила с собой, в то время как ага начал зачитывать список приговорённых к казни.
     - ... Сулейман Ага, Гюль Ага, Мелеки Хатун и Валиде Хатидже Турхан Султан. Также мы хотим, чтобы Великим Визирем снова стал Сиявуш Паша, - Бекташ Ага наконец закончил читать и свернул бумагу, с довольной улыбкой уставившись на поражённого падишаха, который в один миг опустил руки и обхватил ладонями колено, испуганным взглядом моля сиппахов и янычар о пощаде. Словно забитый и лишённый ласки котёнок, он вжался в неудобный трон и с небывалой тоской оглядел грозных слуг, посмевших явиться в таком виде к пусть юному, но правителю, а те лишь равнодушно смотрели на всполошённого такой внезапной новостью султана и тщеславно щурили глаза.
     Я тяжело вздохнула и с болью в сердце снова обернулась к слугам, всё внимание устремив на обезумевшую от ужаса Мелеки, что до этого стояла рядом со мной и без особого внимания слушала главу янычар, но, услышав своё имя среди приговорённых к удушению и повешению на площади, нежданно-негаданно оживилась и с немой просьбой о помощи уставилась на меня, хотя прекрасно понимала, что моё положение мало чем отличается от её собственного. То, что мою голову на блюде требуют янычары, меня волновало меньше всего, ибо на то момент израненное сердце разрывалось от жалости к Сулейману и несчастной Мелеки, а потому я с жадностью притянула хатун к себе и заключила в свои цепкие объятия, содрогаясь в судорожных рыданиях.
     - Мелеки... Моя надёжная, добросердечная Мелеки! Я никому тебя не отдам, слышишь? Никому! Пусть заберут мою голову, но тебя и моих детей оставят в покое! Слышишь? - она неуверенно кивнула и крепко-накрепко прижалась к моим плечам, не проронив ни единой слезинки, будто она наперёд знала, какая участь ожидает её, будто рассчитывала на именно такую расплату за величайшее предательство.
     - Нет, пожалуйста, не надо! - вскрикнул сын и изо всех сил разрыдался, совсем не стыдясь присутствия воинов, и, словно маленький ребёнок, принялся выть и судорожно всхлипывать, отчего его жалостливый вид убедил аг убрать с лица самодовольные ухмылки и несколько смягчиться. - Я выполню все ваши требования, отдам кого угодно, только пожалейте мою Валиде! Не убивайте матушку! Помилуйте мою добрую Валиде, она ведь не должна пострадать из-за других! Прошу вас, ради Аллаха... Я сделаю всё, как вы пожелаете... Не трогайте матушку! - искренне взмолился Мехмед и накрыл ладонями лицо, не переставая ежеминутно содрогаться от безудержного плача, душераздирающие звуки которого ранили моё сердце и терзали его каждое мгновение, когда мне приходилось вдыхать этот раскалённый, наполненный запахом крови и страданий воздух.
     - Мой храбрый Лев, мой Мехмед! Ты готов пожертвовать целым миром ради своей матери, недостойной даже твоего словечка! О, мой светлоликий сын, моё ясное солнце, взошедшее над империей Османов! Мой мужественный защитник, совсем юный, но уже самоотверженный мужчина! - с гордостью протянула я и приложила к груди тот самый кроваво-красный платок, что ещё недавно находился в заботливых руках няни моего сына, а потому слёзы хлынули из глаз с удвоенной силой, обеспокоив вездесущего Керема и ошеломлённую очередным поворотом событий Тиримюжган. Вероятно, девушка уже в тысячный пожалела о том, что когда-то согласилась продолжить дело своей благородной бабушки и стать моей верной служанкой, но весь её вид выдавал только неизменную преданность и желание в любой момент отправиться в ад ради благополучия госпожи.
     - Так и быть, - вздохнули пришедшие для аудиенции слуги и склонили головы, на что султан отреагировал восторженной улыбкой и по-детски наивным, восхищённо-испуганным взглядом. - Только отдайте нам эту предательницу Мелеки, что рассказала о заговоре султанше, и Сулеймана Агу, а Вашу Валиде мы не тронем из-за глубокой преданности и уважения к Вам, наш великодушный правитель.
     - Я согласен, забирайте их! Я подпишу любой указ, выполню все ваши требования! Благодарю вас, воины! Благодарю! - Мехмед спешно вытер слёзы рукавом драгоценного одеяния и подскочил с места, ринувшись в сторону раздосадованных сиппахов, один из которых сделал неопределённый знак другому, и тот в один миг повиновался его воле и двинулся в самую глубь дворца, минуя громадные колонны, грозно и величественно расположившиеся у входа в зал аудиенций.
     Я знала, куда именно направился этот кровожадный воин, а потому на миг покинула место подле окна и на негнущихся ногах подпыла к Мелеки, цепко схватив служанку за руку и заведя её за спину, отчего Керем и Тиримюжган мигом встрепенулись, поправили свои наряды, а евнух и вовсе достал из объёмного рукава длинный кинжал, усыпанный яхонтами и изумрудами. Бывшая няня юного падишаха дрожала, как осиновый лист, изо всех сил рыдала и сдавливала холодными, как камень, пальцами мои острые плечи, а потому я всячески пыталась поддержать отчаявшуюся женщину, что когда-то спасла нас с сыном от неминуемой кончины, и, роняя слезу за слезой, внимательно взирала безумными глазами на могучую дверь. Керем волновался не меньше нашего и крепко сжимал кинжал в побледневшей руке, то и дело бросая сожалеющий взгляд на встревоженных женщин.
     Сначала раздались жуткие шаги, а после дверь со скрипом отворилась, а на пороге оказался тот самый сиппах, что несколько мгновений назад по приказу их сурового главы отправился за нужными им людьми, коих ждала незавидная участь, а потому он тут же сорвался с места и кинулся ко мне, чтоб отобрать Мелеки, но ему преградил путь кинжал Керема.
     - Сделаешь хоть шаг в сторону султанши, и я лично убью тебя.
     Воин изобразил на лице несказанное удивление и с издевательской усмешкой один ударом лишил Керема сознания, отчего я забилась в истерике и совсем зажала Мелеки между своим телом и стеной, отчаянно-угнетённым взглядом моля мужчину о снисхождении, но тот словно не видел моих немых просьб, и пугающе-чёрными глазами впился в убитую горем Мелеки. Он единым движением руки отбросил меня в сторону, и я неуклюже приземлилась на адски-холодный пол, ударившись коленом об острый угол стойки и потеряв упавшую чалму, в то время как Мелеки душераздирающе кричала, усиленно сопротивляясь забирающему её аге и медленно скрываясь за тяжёлой дверью.
     - Нет! Мелеки! Нет! - я попыталась подняться с места, но жгучая боль в области колена заставила меня согнуться пополам и снова рухнуть на пол, протянув руки в сторону захлопнувшейся двери, откуда всё ещё раздавались отдалённые истерические крики приговорённой служанки.
     - Султанша! Султанша! Валиде Султан, спасите!
     - Мелеки...
     Осознав, что я ни чем не смогу помочь дорогой сердцу Мелеки, что есть силы разрыдалась и, кое-как поднявшись с ледяного пола, со слезами на глазах, придерживая раненное колено, двинулась в сторону двери, минуя потерявшего сознание Керема и ошеломлённую Тиримюжган, вскоре оказавшись на одной из многих скользких ступенек. Меня ждал мой единственный сын, мой храбрый львёнок, который не побоялся восстать против воинов, не постыдился своих слёз, всем сердцем молил и боялся за жизнь Валиде, а потому я была обязана найти его среди этой тьмы и приласкать, даровать сил и уверенности, коих мне самой сейчас так не хватало. Он нуждался в матери, а я нуждался в своих детях, и никакая боль не могла помешать мне отыскать дитя, морально разбитое и подавленное столь неприятными событиями.
     Через тысячу страданий доковыляв до огромного, уже опустевшего зала, я сквозь пелену слёз оглядела его и обнаружила плачущего Мехмеда, сидящего на полу около своего трона, совсем жалкого и униженного, но сохраняющего достоинство даже в такой ситуации. Вероятно, он уже поставил печати на всех бумагах, что преподнесли ему бунтовщики, раз уж они так скоро покинули комнаты, а потому отрешённо безучастно смотрел в пустоту и надрывно плакал, будто скорбел по ком-то очень близком и родном.
     - Сынок...
     Юный падишах резко обернулся и изогнул губы в печальной улыбке, в одно мгновение встав с места и кинувшись к горюющей матери, что, не выдержав жгучей боли в ноющем колене, плюхнулась на пол и обхватила руками подбежавшего сына, усадив его к себе на ноги и поцеловав в макушку. Мехмед, словно котёнок, прижался к моей груди и зарылся руками в золотисто-каштановых волосах, пытаясь найти успокоения в моих сладких объятиях. Горе обуяло мою душу, и сама того не понимая, что есть силы снова разревелась, стиснув такое родное тельце взрослыми руками.
     - Мой храбрый Лев, мой благородный сын! Ты спас свою Валиде, пожертвовал столькими людьми ради моей жизни. Зачем ты это сделал, сынок? Лучше бы эти воины унесли мою голову, чем уничтожили верных слуг. О, мой бесстрашный повелитель, сынок, чей лик подобен свету солнца! Ты показал, что ради семьи способен пожертвовать целым миром! Сынок... Мой сынок...
     - Валиде, я так испугался, я не мог позволить им убить Вас! Валиде...
     - Не бойся, родной, всё позади. Я больше никому не позволю причинить тебе боль, - прошептала я сквозь рыдания и поцеловала сына в лоб, отчего он постепенно стал успокаиваться и затихать.
     ***
     Утром следующего дня Мелеки Хатун, ещё мужа Шабана Агу и ещё 30 государственных деятелей предательски задушили и вздёрнули на дереве в назидание всем остальным, дабы показать истинную цену предательства и припугнуть слабохарактерных слуг, способных пойти на измену ради мешочка золотых монет. Мы с Керемом и Тиримюжган попытались начать новую жизнь, убрали всё, что хоть на сотую толику напоминало нам о Мелеки, но стоило мне выглянуть в окно и представить её труп, висящий на огромной кроне, как слёзы тут же застилали глаза, а душу разрывала адская боль о потери верного друга.
     Долгие две недели в государстве царил хаос, беспорядки волной прокатились по Стамбулу и окрестным городам, но вскоре начали утихать, оставив после себя неизгладимый след в памяти каждого, ибо родственники убитых, приходившие забирать тела, своими слезами образовывали целые реки, а их отчаянные крики были слышны даже в Топкапы. Бунт окончился, но так ли скоро я смогу забыть об этих событиях?..

Глава 29.2

     Сентябрь 1656 г.
     Демир и Ханзаде поженились. Брату тяжело далось это решение, но всё же он предоставил свою судьбу Всевышнему и, надо сказать, совсем не пожалел об этом. Султанша оказалась любящей, заботливой супругой, способной сочувствовать и сопереживать другим. Она стала душой Юсуфа Демира и всячески пыталась заглушить боль в его сердце, жертвуя всем ради его счастья. И, о чудо, брат встал на ноги после стольких лет, перестал жить прошлым и думать об Ольге. Буквально через 2 года после свадьбы они стали родителями прекрасного, златовласого мальчика, названного Баязидом, а ещё через год я стала тётушкой удивительно красивой девочки Нурбахар.
     По стране волной прокатилась масса беспорядков, на улицах стало страшно ходить, а визири совсем перестали работать, бездействуя даже на войне, и венецианцы, пользуясь слабостью чиновников, стали наносить нашей армии поражение за поражением. Империя лишилась множества территорий. День ото дня я не находила себе места и рвала волосы на голове, не понимая, как мои подчинённые могли допустить такую непростительную оплошность, опустив Османское государство в глазах европейцев. Именно поэтому я приказала Керему Аге найти великого визиря за пределами дворца, чтобы тот был неподкупным и независимым от интриг высшего руководства, ведь тот, кто сам из народа, лучше всего и поймёт, чего желают жители империи. Ага пришёл в ужас, услышав о таком решении госпожи, и попытался отговорить меня, оправдываясь тем, что такое «необдуманное» решение только ухудшит и без того бедственное положение дел, но я была непреклонна. Руководствуясь моим приказом, он нашёл его.
     Я стояла в темной комнате, где только несколько пронзительных лучей светлой дымкой разрезали воздух и сползали на пол белой ледяной струйкой. Оставив штаб слуг за дверью и взяв с собой лишь Керема, я топталась на одном месте за левой стороной ширмы, изнемогая от нетерпения.
     — Керем, ты уверен, что этот мужчина придёт? — не выдержала я и обернулась. Тот пожимал плечами. — Ты говорил, он не очень то обрадовался, когда ему предложили роль Визир-и-Азама. Может, он и вовсе не соизволит даже поговорить со мной.
     — Навряд ли, Султанша. Это будет расценено как неуважение к Вам, а кто смеет проявлять непочтение к великой Валиде Султан?
     Ответ Керема более или менее меня успокоил, и я стала смиренно ждать прихода важного гостя, разглядывая подол фиолетового платья с узорчатой вышивкой. В голове один за другим возникали образы будущего Великого Визиря, и я думала, какой из них наиболее подходящий. Керем не сказал мне даже его имени, опираясь на то, что я сама должна всё узнать у этого человека.
     Наконец, ожидание закончилось. Раздался неприятный скрип двери, а за ним последовала шаркающая, старческая походка.
     Мужчина медленно двигался к ширме (что было видно по его силуэту)  и, поправив чалму, остановился, повернув голову в мою сторону. Я выпрямила спину, поддерживая величественную осанку, и тоже повернулась в сторону пришедшего, увидев тёмный контур его головы, что была опущена в поклоне.
     — Валиде Султан, — раздался хриплый голос мужчины, указывающий на то, что тот почтенного возраста. — Для меня честь быть приглашённым Вами. Да дарует Аллах Вам и нашему Повелителю долгих лет жизни.
     — Аминь. Здравствуй, — я провела рукой по волосам и продолжила. — Надеюсь, ты знаешь причину, по которой мы побеспокоили тебя?
     В комнате ненадолго воцарилось неловкое молчание.
     — Да, Султанша, — прошамкал мужчина и вздохнул.
     — Как твоё имя?
     — Мехмет Кёпрюлю.
     — Кёпрюлю? Слышала о таком городе.
     — Верно, я там родился и вырос, Госпожа, но я албанец.
     — Ты же одно время был бейлербеем и состоял в Дииване, если не ошибаюсь. Почему отошёл от государственных дел? — спросила я и с интересом уставилась на Мехмета.
     — Я посчитал, что уже слишком стар для этого, Султанша, нужно уступить дорогу более молодым государственным деятелям.
     — А сколько тебе лет, Мехмет Кёпрюлю?
     — 78, Госпожа.
     Я довольно кивнула и задумчиво почесала подбородок. Мне всё больше и больше нравился этот добродушный старый человек волевого характера.
     — Прекрасно. Значит, ты достаточно опытный и мудрый человек. Дети есть?
     — Да, Валиде Султан. Двое родных — Ахмед и Мустафа, и один приёмный — тоже Мустафа.
     — Что ж, воспитывать чужого ребёнка очень благородное дело, Мехмет Паша. Сколько лет твоим детям?
     — Ахмеду 21 год, Мустафе 19, приёмному сыну 22.
     — Совсем взрослые, — с теплом в душе произнесла я, но тут же нахмурилась, решив перейти к делу. — Я хочу, чтоб ты возглавил совет Диивана и навёл порядок в государстве. Титул Великого Визиря утратил свою ценность, но вся надежда на тебя, Кёпрюлю Мехмет Паша. Надеюсь, ты восстановишь государство после разгрома, ведь ситуация критическая. Критская война продолжается, а мы терпим поражение за поражением. В мае наш флот был разбит венецианцами у Дарданелл, да и внутри страны беспокойно, чего только стоят восстания секты Кадизадели и тот страшный бунт, в результате которого я едва не погибла в руках разъярённых бунтовщиков. Помоги нашему государству прийти в себя после стольких лет смуты.
     Мехмет вздохнул и шаркнул ногой. Я замерла в ожидании ответа, представляя, какой ужас нас ждёт, если он откажется принять печать государя. Сердце сковали холодные оковы страха, а потому, когда раздался тихий, уверенный голос Мехмет Паши, я едва не подпрыгнула от нахлынувшего волнения.
     — Я-то согласен, Госпожа, только у меня будет ряд условий; некоторые из них могут прийтись Вам не по душе.
     Я призадумалась и взглянула на Керема, ища поддержки в бездонных глазах евнуха, но тот молча смотрел на меня и кивал головой, намекая, чтобы исполнила всё, что попросит мужчина.
     — Хорошо, Мехмет Паша, — вздохнула я и подняла голову вверх, изучая вогнутый внутрь купол покоев.
     — Первое: мои решения не будут пересматриваться, — когда мужчина произнёс эти слова, я мысленно представила, как он загибает пальцы. — Второе: я смогу самостоятельно назначать, поощрять и снимать с должностей чиновников. Третье: смогу без совета султана принимать решения по жалобам, и, последнее: никто во дворе не сможет вмешиваться в дела государства, даже Вы, султанша.
     — То есть, мне придётся оставить государственные дела и лишиться титула регента султаната? — я удивлённо приподняла бровь и снова посмотрела на Керема. Евнух вздохнул и покачал головой, что говорило о том, что у меня нет выбора.
     — Если бы Вы сами прекрасно справлялись с государственными делами, то стали бы просить меня о помощи?
     А ведь в его словах есть доля правды! Я была не готова управлять империей от лица сына, но уже смогла предпринять несколько важных решений, начала борьбу с взяточничеством и кумовством. Моя молодость стала бедой для всех, а потому управлять государством должен был кто-то более опытный и непреклонный. Такой, как Кёпрюлю Мехмет.
     — Хорошо, Паша. Я сделаю так, как Вам угодно. Завтра мой Лев подпишет все необходимые документы и выдаст тебе на заседании Диивана печать. Желаю удачи на столь важном посту.
     — Спасибо, Султанша. Не сомневайтесь, Вы приняли правильное решение, — его голос сочился патокой, сладость так и сквозила между строгими мужскими нотками.
     — Я и не сомневаюсь, Паша. Пока не сомневаюсь, — сделала ударение на слове «пока» и обернулась к Керему, жестом давая понять, что нужно идти.
     Я первой покинула зал заседаний, оставив пашу наедине с собой, и отправилась в свои покои, обдумывая в голове правильность этого назначения. Керем волочился в хвосте, то и дело напевая мне на уши, что я поступила мудро и самоотверженно, во благо империи отказавшись от титула регента. Не выдержав его давления, я шикнула на слугу, и тот приумолк, видимо, осознав, насколько нелегко мне далось это решение.
     *****************************************
     Я сидела на мягкой, уютной тахте и перебирала украшения, пытаясь найти то, что давно искала. Объектом моих поисков служило рубиновое колье, подаренное мне султаном Ибрагимом после рождения покойного сыночка Ахмеда. Вокруг меня уже лежало несметное количество ожерелий, диадем и серёжек, но нужного так и не нашлось, отчего в один миг стало грустно.
     Я со злостью захлопнула шкатулку, обидевшись на весь мир за такую несправедливость, но успокоиться мне не дала пришедшая Тиримюжгян. По лицу девушки было видно, что что-то стряслось, и это событие должно было весьма меня расстроить.
     — Валиде Султан, — стройная и изящная служанка склонила голову и подошла поближе, покачивая бёдрами, словно госпожа. - У меня для Вас сразу несколько новостей.
     — Говори, Тиримюжгян. Я по твоему лицу уже вижу, что хорошего ждать не стоит.
     — Ну, почему же, Султанша? Наложница Повелителя, Афифе Кадын, беременна.
     Эта новость настолько обрадовала меня, что я даже вскочила с места, не веря своему счастью. Совсем скоро стану бабушкой… Почему время летит так быстро? Кажется, что ещё два дня назад я родила Мехмета и Гевхерхан, взяла на руки своих благословенных детей, пела им колыбельные песни на родном языке… Почему мы стареем в одночасье, а наши дети так скоро становятся взрослыми? .. В детстве все хотят быстрее вырасти, но чем старше мы становимся, тем сильнее скучаем по детским годам и молодости…
     — О Аллах, благодарю тебя! Ты послал мне внука! — я прикрыла глаза и улыбнулась, забывшись в сладкой неге радостной новости.
     — Однако, султан Мехмет не увлечён только ей одной. К нему часто ходит одна из бывших служанок Муаззез Султан, Кание Хатун.
     Я довольно кивнула и села на место, снова взяв в руки шкатулку. Девушка всё так же бросала на меня неоднозначные взгляды, полные боли и волнения.
     — Правильно, традиции должны соблюдаться. И эта Кадын не исключение.
     Тиримюжгян улыбнулась, но тут же сникла, опустив голову, чем снова заставила меня насторожиться
     — Госпожа… Вторая новость не совсем приятная.., — она отвернулась в сторону окна и вздохнула, начав разговор издалека. — Эпидемия чумы. Почти все дети Махиэнвер Султан погибли, осталась в живых лишь одна её дочь, Айше Султан… Султанша без ума от горя, она не отходила от детей даже тогда, когда они уже умерли… Мы говорили ей, что болезнь заразна, но всё тщетно…
     — О Аллах… Надо пойти и поддержать её…
     Тиримюжгян нервно сглотнула и прищурила глаза, на которых выступили слёзы. Девушка медленно подплыла поближе и села возле ног своей госпожи, рукой коснувшись моих колен. Её взгляд устремился мне прямо в душу, и оттого было ещё тягостнее пережить горе одной из старых и верных подруг, что была со мной с незапамятных времён, подобно Муаззез.
     — Валиде Султан… Уже слишком поздно.., — голос Тиримюжгян надломился и дал трещину, она никогда не умела стойко переносить моих переживаний, принимая беды госпожи за свои собственные. За это я и ценила добродушную внучку Гюльсур Калфы. — Махиэнвер Султан не выдержала горя и отправилась за своими детьми… Сегодня утром она предстала перед Аллахом… Да упокоит Всевышний её душу…
     Последние слова Тиримюжгян прозвучали будто не здесь, а за толстой каменной стеной. Все звуки смешались воедино, образовав бессмысленную какофонию в моей голове; виски словно сдавили огромными тисками. Моё сердце пронзила такая сильная боль, какую я никому не пожелаю испытать в этой жизни… Это даже не боль, это адская агония, в которой трепещет сердце в страхе снова обжечься. По груди прокатилась горячая волна, словно кто-то залил туда кипящую лаву, что остывая, превращалась в твердый камень, мещающий дышать. Весь мир замер, осталась лишь пустота… Гнетущая, пугающая пустота…
     Всевышний всегда забирает тех, кто нам нужнее, и самые лучшие люди на земле умирают слишком рано… О Аллах, зачем ты забрал мою Махиэнвер, мою дорогую подругу? Как мне теперь не утонуть в океане скорби и слёз? .. Почему мир так несправедлив ко мне? ..
     — Махиэнвер…
     Я убрала руки Тиримюжгян Хатун с колен и поспешно встала, небрежно смахнув рукой набежавшие слёзы. Девушка тоже поднялась с пола и с тревогой посмотрела на меня, ожидая дальнейших действий, но ничего толком и не последовало. Я задумчиво поморщила лоб и нахмурила брови, пытаясь прийти в себя после потрясения.
     — Тиримюжгян… Ты говорила, что в живых осталась лишь одна дочь покойной госпожи, Айше Султан, не так ли? — со всхлипами проговорила я и обратила взгляд на служанку.
     — Да, Валиде Султан. Малышке едва исполнилось 9 лет, она в очень плохом состоянии из-за потери матери. Не выходит из своих покоев.
     — Пойдём же скорее к ней!
     Я не вышла, а стремглав вылетела из апартаментов, вызвав удивление на лицах угрюмых, неповоротливых стражников. Кто знает, где находилась моя душа, пока тело торопливо передвигалось по коридорам Топкапы, дабы быстрее встретиться с опечаленной девочкой. Я не чувствовала ничего, кроме боли, и совсем не обращала внимания на кланяющихся и улыбающихся наложниц, которые безумно любили меня. Видимо, девушки были ещё в неведении о последних событиях, а потому в ташлыке были слышны голоса рабынь и задорный, громкий смех, что непозволительно при трауре во дворце.
     Керем, которого тоже повстречала на своём пути, так же был не оповещён о случившемся, а потому произнеся обыденное «Госпожа», удивлённо распахнул глаза, когда я безмолвно промчалась мимо него, словно ураган. Тиримюжгян жестом показала ему, что сейчас не время для бесед с султаншей, и отправилась следом за мной, иногда выскакивая вперёд от быстроты походки.
     Резные двери покоев распахнулись, впуская меня в свою обитель. Служанка предпочла остаться за дверью и мирно ждать меня, и я не стала возражать, так как говорить с девочкой должна была наедине.
     Маленькое чудо с черными, как смоль, кудрями, лежало на постели и сопело в подушку; подол розового платья раскинулся по всей ширине ложа, а один конец свисал с края кровати. Она даже не обернулась, услышав скрип дверей, и, не отрывая лица от подушки, пробубнела:
     — Уходи, Дильбер Калфа. Я не хочу есть.
     — Мне тоже уйти?
     Услышав незнакомый голос, она приподняла голову и обратила заплаканное личико в мою сторону, взирая на меня изумлёнными глазами. Девочка слегка приоткрыла рот, словно хотела что-то сказать, но, к несчастью, больше не произнесла ни слова.
     Я решила взять инициативу на себя и тихонько подошла к кровати султанши, осторожно присев на край ложа. Айше Султан всё так же смотрела на меня, но продолжала молчать, будто потеряла дар речи.
     — Айше… Не молчи, девочка моя. Скажи хоть слово, — я осторожно, чтобы не напугать настойчивостью удручённую девочку, провела ладонью по её пухлой щёчке и печально улыбнулась. Маленькая султанша с нежностью откликнулась на мою ласку и прикрыла глаза, из которых тут же потекли горькие слёзы.
     — Валиде Турхан Султан, спасибо, что Вы пришли, — сквозь слёзы простонала Айше; смотреть на страдания ребёнка было вдвойне больнее. — Как мне теперь жить без матушки? Почему она бросила меня?
     Труднее всего было сдержать слёзы, но я изо всех сил сопротивлялась настойчивому потоку рыданий, дабы ещё сильнее не расстраивать и так опечаленную Айше. Я прижала крохотную султаншу к себе, а та, в свою очередь, обхватила мою талию маленькими ручками и зашлась в рыданиях.
     — Какая же ты маленькая, как птичка, — прошептала я и провела рукой по округлой спине девочки. — И на Махиэнвер так похожа! Твоя Валиде была моей давней подругой. Да упокоит Аллах ещё душу.
     — Аминь, Султанша, — промолвила она и ещё сильнее расплакалась, своими страданиями разрывая мои сердце и душу на части. — Я теперь сирота, госпожа. Ни матушки, ни отца…
     — Нет, не сирота, — сказала я, и слеза скатилась по щеке, очертив контур лица. — Я твоя мама, Айше. Валиде Турхан Хатидже Султан теперь твоя родная мама. Пока есть я, Мехмет и Гевхерхан, тебе ничего не угрожает, моя птичка.
     Я поцеловала Айше Султан в макушку, и та подняла заплаканные, красные глаза.
     — Мамочка… Вы моя мамочка! — кинулась в мои объятия приёмная дочь и обхватила шею руками. Я больше не смогла сдерживать слёз и дала волю эмоциям, прижимая к себе ребёнка покойной подруги.
     ***********************************
     5 месяцев спустя.
     Я сидела и читала книгу, откинувшись на спинку дивана. Вокруг было светло и уютно; снег сыпал за окном, огромными хлопьями спускаясь на землю. Ленивые лучи зимнего солнца, которое уже не было таким ярким как раньше, сталкивались со снежной насыпью, и отблески этих столкновений попадали ко мне в покои, минуя преграду в виде окна.
     Айше и Гевхерхан находились во втором отсеке апартаментов Валиде и о чём-то увлечённо болтали: их прерывистые голоса были слышны даже в моей комнате. То и дело раздавался заливистый хохот старшей госпожи, сопровождаемый довольными возгласами дочери покойной подруги, и это лишь вызывало счастливую улыбку на моём лице.
     Девушки довольно быстро подружились, несмотря на то, что Гевхерхан было 15, а Айше — 11, и не ощущали себя чужими, хоть и были родными только по отцу. Между ними возникла неразрушимая связь, какая бывает только между родственными душами.
     И они ими стали.
     Двери покоев без единого скрипа открылись, и передо мной предстала нежная, словно весенняя роза, Тиримюжгян, в руках которой была чаша с фруктами. Она поклонилась и поставила блюдо на столик, не поднимая на меня глаз, но потом всё же отошла от стола и снова склонила голову.
     — Госпожа, — её голос прозвенел в сотнях переливов хрустального колокольчика и эхом осел под куполом.
     — Да, моя милая Тиримюжгян. Зачем пожаловала?
     — Я отправила главному архитектору Ваш приказ о возобновлении строительства мечети, что не завершила покойная Сафие Султан.
     — Прекрасно. Можешь идти.
     — И ещё, Госпожа, — она подняла на меня сияющие глаза и вся загорелась от нетерпения озвучить вторую новость. — У нас во дворце гости. Зейнеб Султан просит Вашей аудиенции.
     — Зейнеб Султан? — переспросила я, сердцем не веря в слова служанки.
     — Да-да, Госпожа моя, Вы не ослышались. Султанша впервые за столько лет посетила свой родной Топкапы, — она приподняла уголки губ в неуверенной улыбке и кивнула.
     — Ну что ж, пусть войдёт, разумеется!
     Хатун присела в обязательном поклоне и мигом сорвалась с места, оказавшись около выхода из апартаментов. Руки служанки коснулись дверей и распахнули их, впустив в мои покои ещё больше света. Стройный силуэт девушки тенью показался на дверях, и я замерла в ожидании встречи.
     Я много слышала о Госпоже и от Кёсем Султан, и от покойной Гюльсур. Эта девушка была единственной дочерью и, в то же время, единственным ребёнком султана Османа и Айше Султан, пережившим младенчество, чего не смог её брат-близнец шехзаде Мустафа. Отцом покойного султана Османа был падишах Ахмед, а матерью давняя соперница Кёсем, Махфируз Хадидже Султан. Махфируз умерла задолго до моего рождения, но и её сын не прожил долго, так как был убит в результате государственного переворота в возрасте 17 лет.
     Соперничество Кёсем и Махфируз заключалось не только в том, чей сын взойдёт на престол. Женщины боролись за внимание любимого мужчины-Падишаха, и, в итоге, Махпейкер умело переиграла Махфируз, отдалив ту от Повелителя.
     Сын первой супруги Ахмеда пусть и стал султаном, но был им сравнительно недолго, да и сама Хадидже умерла за два года до убийства сына, окончательно лишив его любой защиты и бросив на растерзание сопернице. Люди даже поговаривали, что это Кёсем приказала убить шехзаде Мустафу, чтоб у сына Махфируз не осталось наследников, которые в будущем могли стать угрозой для её власти, а Зейнеб пожалела лишь потому, что та девочка и не могла претендовать на трон.
     Маленькой султанше было меньше месяца, когда их с матерью, по приказу Махпейкер, выслали из дворца, отправив подальше от столицы. Айше Султан скончалась от чахотки, и девочка осталась сиротой, никогда не видев ни матери, ни отца. Возможно, это и закалило её характер.
     Султанша медленно зашла в покои, и я, наконец, смогла лицезреть её во всей красе. На неё было тёмно-лиловое платье, расшитое золотыми нитями; роскошная диадема, украшающая и без того изысканную причёску; рубиновое ожерелье, спокойно лежащее на груди. Она была словно отлита из золота — её благородная кровь выдавала себя в каждом движении; девушка была настолько стройна, что, казалось, на её талию можно было надеть кольцо, толщиной с мизинец; чёрные волосы выглядели ухоженно и блестели на свету, и этот блеск отражалась в её голубых глазах.
     Девушка скрестила руки на поясе и игриво заулыбалась, поглядывая на меня, как на безумно родного человека. Говорят, она много сердится на своих обидчиков и выражает эмоции криком, но стоит девушке замолчать, как всем становится страшно, так как за этими безмолвием и спокойствием всегда скрывается очередной план изысканной мести. Но, какой бы Госпожа не была жестокой к врагам, с друзьями она была доброй и честной, за что её и любили слуги.
     — Валиде Султан, — тихо произнесла своим медовым голосом Зейнеб и склонила голову. — Безумно рада увидеть великую матушку всей империи!
     — И я, Зейнеб Султан, рада Вас приветствовать в своих покоях. Много слышала о Вас. Присаживайтесь.
     — Спасибо, Турхан Султан, — она грациозно села на подушки и вскинула на меня свои большие, ангельские глаза. — Знаю, что Вы супруга моего покойного дяди Ибрагима и матушка нашего Повелителя, моего кузена, и глубоко уважаемой кузины Гевхерхан Султан. И, насколько мне известно, именно Вы избавились от Махпейкер.
     Сомнения закрались в моей душе по поводу искренности этой доселе незнакомой мне султанши, но я как можно дружелюбнее улыбнулась и кинула в рот немного сушёного инжира.
     — Кто бы вам это не сказал, он наговаривает. К счастью, я не причастна к смерти Кёсем.
     Услышав эту ложь из моих уст, девушка усмехнулась и накрыла мои ладони своими, отложив в сторону недоеденное яблоко.
     — Я всё сама лично узнала, можете не лгать мне, Султанша, но говорю это не для того, чтобы припугнуть Вас, вовсе нет. Я благодарна, Валиде Султан, — Зейнеб с теплотой посмотрела на меня и улыбнулась. — Вы избавили наше государство от этой проблемы, Госпожа, от такой жестокой, деспотичной женщины, как Махпейкер. Она столько боли и страданий причинила моей покойной бабушке… Но ей было мало… Она убила моего брата, Мустафу, убила младенца, потому что он угрожал её власти… Выходит, иногда даже очень полезно родиться девочкой. Это может спасти тебе жизнь.
     Зейнеб Султан убрала руки и снова схватила яблоко, откусив новый кусок от румяной стороны. Такое заявление приехавшей султанши весьма удивило меня, но я как-то сразу прониклась к ней доверием и совсем не желала думать о плохом.
     — Вы замужем, Госпожа? Как дочь бывшего султана, Вас должны были выдать за важного государственного деятеля.
     — Я не успела почувствовать вкус жизни дочери Падишаха, — усмехнулась Зейнеб, на глазах которой выступили слёзы. — Но замуж меня выдали. За Мехмета Пашу. Только вот Кёсем стало мало жизней моих родителей и бабушки, а потому она казнила моего мужа через 5 лет после свадьбы. Якобы, он состоял в сговоре с врагами, но я-то знаю, что он был ни в чём не виноват. Мехмет ей не нравился, потому что был моим мужем, а Кёсем опасалась, что я начну мстить с помощью супруга за пролитую кровь родных. У меня осталась лишь дочь Атике Султан, но и она недавно вышла замуж и покинула меня. Надеюсь, Вы не запретите мне видеться с кузенами и остаться жить в Топкапы?
     — Конечно же, нет, Госпожа, как я могу быть против? К тому же, Ваше присутствие здесь восполнит те годы несправедливости по отношению к Вам.
     — Благодарю, Турхан Султан. У Вас чистое и доброе сердце. К тому же, Вы несравненно красивы. Обычно, такие вещи не могут существовать вместе.
     Я засмеялась и покачала головой.
     — Не заставляйте меня смущаться, Госпожа, — я поправила волосы, чем вызвала улыбку на лице Зейнеб. - Ах, да, совсем забыла сказать. Наложница моего сына, Афифе Кадын, беременна и скоро должна родить.
     — Это замечательная новость, Султанша! — госпожа всплеснула руками, неподдельно радуясь беременности Афифе. — Значит, у меня скоро будет племянник? Дай Аллах, малыш родится здоровым и крепким!
     — Аминь.
     За окном постепенно сгущались сумерки, а мы с Зейнеб разговаривали, словно старые подруги. Нигде я не чувствовала себя так легко и непринужденно, как в компании Зейнеб Султан. Она, словно солнце, освещала своим присутствием весь дворец.
     В саду снова сыпал снег большими, толстыми хлопьями. Совсем как в тот год, когда родились Мехмет и Гевхерхан…

Глава 30

     Глава 30.
     «Мы молоды, как наши надежды, и стары, как наши страхи.»
     No Вера Пейффер.
     ***
     — И как же ты назовёшь его, мой Лев?
     Я держала на руках маленькое, завернутое в белую ткань, златовласое чудо с зелёными, как у его матери, глазами, и то и дело целовала малыша в лоб. Рождение внука раскрасило мою жизнь яркими красками, наполнило сердце безмятежной радостью, от которой я просто не находила себе места и желала всегда быть рядом с малышом.
     Мехмет улыбнулся, глядя на эту милую картину, полную любви и нежности, и подошёл ко мне, протянув руки.
     — Дайте мне его, Валиде.
     Я нехотя отдала ребёнка сыну и тяжело вздохнула, так как расставаться с маленьким внуком абсолютно не было желания. Тот факт, что я недавно стала бабушкой, всё никак не укладывался в моей голове, несмотря на все попытки смириться с тем, что уже старею. Я находилась в каком-то пограничном состоянии между радостью и печалью, не принимая ни то, ни другое.
     — Я много думал, Валиде, — тихо промолвил Мехмет, покачивая на руках спящего младенца. — И решил, что назову сына в честь своего великого предка султана Ахмеда. Да принесёт ему это имя благо!
     Меня словно облили ледяной водой и вытащили на мороз. Озноб пробрал до костей, руки онемели, не имея ни шанса сделать какое-нибудь простейшее движение. Голову наполнил невнятный гул, издалека похожий на пчелиное жужжание, а с уст так и норовил сорваться крик безумного отчаяния. Я словно окаменела. Отодвинув реальность в сторону, погрузилась в мир далёких воспоминаний, не совсем приятных для меня, как хотелось бы. Одно из них было таким отчётливым и пропитанным кровью, что от вновь испытанной боли захотелось разодрать себе грудь и вырвать сердце, дабы избавиться от лишнего груза, тяготившего мою душу на протяжении долгих лет. А что же стало причиной этих слёз, что сейчас сочились из моих глаз?
     Имя.
     Эти бессонные 17 лет… О Аллах, ему бы уже было 17… Такой взрослый…
     Боль потери ребёнка никогда не оставит тебя, даже после смерти она будет напоминать о себе. Это такая боль, которую ты не заглушишь лекарствами и снадобьями, не вырвешь из памяти, оставив на её месте белый след. Нет, это невозможно забыть, как ни старайся. Ноги всегда будут вести тебя к могиле покойного малыша, а глаза никогда не устанут оплакивать его неудавшуюся судьбу. Чужих детей жалко, а своих и подавно… Умри сам, но не дай умереть ребёнку… Борись до конца, до последнего вздоха, используй любые методы, но спаси… Ибо твоя жизнь ничто, жизнь родного ребёнка — бесценна…
     — Мехмет… Не смей.., — я нервно сглотнула и схватилась руками за горло, изнемогая от душевных мук. — Ты же прекрасно знаешь, что у тебя был брат Ахмед и что я не позволю так назвать сына! Разве ты не боишься, Лев мой, что наш маленький шехзаде повторит судьбу своего покойного дяди? Не повторяй ошибок отца, называя своего ребёнка этим проклятым именем!
     Повелитель равнодушно глянул в мою сторону и фыркнул, коснувшись губами лба ребёнка. Малыш всё так же спал, словно и не почувствовал прикосновения губ отца.
     — Матушка, мне понятна Ваша боль, но Вы явно преувеличиваете. Да и я как я могу повторять ошибки отца, если моя Валиде такая замечательная женщина, как Вы? — сын улыбнулся и приподнял брови, будто удивляясь моему суеверию, да и я уже сама стала сомневаться в своей правоте. Может, и правда это всё пустое? не стоит забивать свою голову и голову Мехмета такими глупостями, пережитками прошлого.
     Я ответила сыну не менее искренней улыбкой и с теплотой посмотрела на внука, а потом на его мать, что всё никак не приходила в сознание и спала, отдыхая после тяжелых родов. Зеленоглазая блондинка мирно посапывала лёжа в своей постели и явно намеревалась встать не раньше следующего утра. Потому-то мы и не стали ждать её пробуждения. Вскоре в покоях оказались Зейнеб, Гевхерхан, Муаззез и вторая наложница сына Кание Хасеки, не имевшая ещё своих детей, но обязанная прийти на церемонию наречения шехзаде.
     — Твоё имя — Ахмед! Твоё имя — Ахмед! Твоё имя — Ахмед! — произнёс сын после прочтения молитвы.
     **************************
     Две недели спустя.
     Внук лежал на руках матери и хныкал, пока Афифе Баш Кадын Султан тщетно пыталась его успокоить и подсунуть грудь, которую шехзаде не единожды выплёвывал. Я же сидела на тахте и тщательно расчёсывала волосы, слушая, как молодая неопытная мать что-то напевает малышу, отчего тот лишь сильнее заходиться в рыданиях. Когда же детский плач стал совсем невыносимым, я не выдержала такого неумелого отношения с ребёнком и, бросив расчёску и зеркальце, подскочила с места.
     — Дай мне внука, Афифе! У тебя он только и делает, что плачет!
     — Он вроде не голоден, Валиде Султан, но от чего-то хныкает…
     — Дай мне ребёнка!
     Невестка нехотя отдала мне маленького шехзаде и нахмурилась, недовольная моим замечанием в её сторону. Я сняла с малыша лишнюю пелёнку, так как он был чересчур укутан, и принялась тихонько его покачивать, пока тот, не переставая, плакал.
     — Со вечера дождик
     Землю поливает,
     Землю поливает,
     Траву прибивает.
     Траву прибивает,
     Брат сестру качает,
     Брат сестру качает,
     Её величает.
     Её величает,
     Расти поскорее,
     Расти поскорее,
     Да будь поумнее…
     Ребёнок резко затих и перестал плакать, прикрыв крохотные глазки. Я улыбнулась и поцеловала засыпающего малыша в лоб.
     — У Вас он так быстро уснул, Султанша, — шепотом восхищенно произнесла Афифе и улыбнулась. — Что Вы пели, Госпожа?
     — Колыбельную на своём родном языке, — в тон ей прошептала я и указала наложнице сына на дверь. — Твоё молоко не подходит для шехзаде. Только не сочти это за грубость, Афифе Кадын, просто его очень мало и оно плохо действует на моего внука. Я найду для малыша кормилицу, а тебе придётся сцеживать. Он останется сегодня в моих покоях, можешь идти и не волноваться.
     — Какие обиды, Валиде Султан, я всё понимаю. Моему ребёнку так будет лучше, Вы же не посоветуете плохого для своего внука… Как прикажете, Госпожа…
     Афифе Кадын покинула мои покои, а я тем временем аккуратно переложила Ахмеда в колыбельку и села рядом, наблюдая за мирным сном малыша. Взяв в руки книгу, я стала читать и совсем не заметила, как уснула, забывшись в книжной реальности…
     Первые лучи утреннего солнца ласково встретили меня, пробежавшись по коже лица и скользнув на колени. Не ожидав такой настойчивости, я проснулась, но стоило мне открыть глаза, как солнце тут же закрыли тяжёлые свинцовые тучи, норовившие обрушиться дождём. Я заметила, что заснула в одежде и с книгой в руках, и усмехнулась, удивляясь своей несобранности.
     Видимо, усталость окончательно свалила меня с ног, а потому я предалась сну прямо в таком виде, не снимая башмачков и тяжелых одежд.
     Терраса тоже встретила меня лютым холодом и вопиюще сильным ветром, и я не стала долго на ней задерживаться, вернувшись в тёплые апартаменты. Какая-то странная сегодня погода: небо хмурое, трава словно посерела, а деревья склоняли свои головы перед сокрушительной силой ветра.
     Внук всё ещё спал, и это настораживало, так как дети обычно встают рано, пробуждая всех других ото сна. Но Ахмед не покинул объятий Морфея раньше, чем это сделала я.
     — Что-то прохладно сегодня… Пора просыпаться, мой малыш! Утро уже давно наступило, и оно ждёт нашего Ахмеда! — проговорила в полный голос, но ни одна ресница шехзаде не дрогнула. Я насторожилась и тихонько подошла к колыбельке, а каждый шаг эхом отдавал у меня в голове. Сердце колотилось как бешеное, но разум отчаянно сопротивлялся плохим мыслям, что потоком нахлынули на меня.
     — Ахмед.., — тихо прошептала я и с трепетом взяла ребёнка на руки, едва не уронив его от неожиданности: тело малыша было холодным, как камень. Я потрясла шехзаде, но это не принесло результатов — он всё так же лежал у меня на руках, прикрыв глаза и не отвечая на мои действия.
     — АААА! Аллах-Аллах, помоги! ААА! Стража!
     От моего оглушительного крика, наверное, проснулись все обитатели дворца, но мне было безразлично, кого я разбудила, главное, что Ахмед сладко «спал». Хлопнув дверьми, охрана спешно забежала в апартаменты, озираясь по сторонам и ища причину такого дикого визга султанши. Ледяной ребёнок лежал у меня на руках, не подавая признаков жизни, а я кричала, как сумасшедшая, прижимая к себе мёртвого внука, будто бы это могло согреть его или оживить.
     — Валиде Султан, что произошло? — склонили головы аги, влетевшие в мои покои, и тут же подняли на меня испуганные до смерти глаза.
     — Позовите лекаря, Повелителя, Афифе, Зейнеб! Всех! Кого-нибудь, да позовите! Ай Аллах! ЖИВО! — истерично закричала я, роняя слово за словом, будто безумная, и топнула ногой, чем заставила неповоротливых слуг сдвинуться с места и покинуть комнату.
     Душа разрывалась на части от того холода, что издавало тело Ахмеда. Казалось, я сжимаю руками груду снега, но никак не своего маленького внука, ради которого готова была пойти на всё. Мои страхи стали реальностью. О Всевышний, почему Мехмет не послушал меня и не назвал ребёнка другими именем? Или же, это твоё наказание за убийство Кёсем? В моих покоях поселилась смерть… Её запах коснулся моего носа — запах крови и ненависти. Как мне вынести это горе? Как пережить потерю родной крови? О Аллах, забери мою душу, но верни шехзаде Ахмеда!
     Двери покоев распахнулись, и в комнату забежала лекарша Хюма Калфа, которая много лет назад стала свидетельницей смерти моего сына и в тот же день известила меня о новой беременности, а за ней появился и сын-Повелитель. Старость не пожалела и её, превратив некогда красивую женщину в возрасте в дряхлую старуху, едва передвигающую ногами. Она быстро поклонилась и подошла ко мне, с опаской вытянув из рук своей госпожи холодного ребёнка и переложив его на мою кровать.
     Пока лекарша определяла причину смерти внука, я прижалась к широкой груди сына и что есть силы разрыдалась, больше не сумев сдержать рвущихся наружу слёз.
     — Мехмет.., — тихо промолвила я, и сынок нежно провёл рукой по моим волосам, успокаивая зарёванную мать.
     Я знала, что ему тяжело, чувствовала его боль, но Падишах держался и не проронил не слёзы, с печалью в глазах взирая на Хюму Калфу и бездыханного ребёнка.
     — Повелитель… Валиде Султан.., — наконец закончила Хюма и обратилась к нам, испуганными глазами смотря на Падишаха. — Наш шехзаде предстал перед Аллахом ещё прошлым вечером… Да упокоит всевышний его невинную душу…
     — Аминь, — со всхлипом произнесла я сквозь слёзы, — А где Афифе? Она ведь не знает о смерти своего ребёнка…
     — Госпожа.., — начала было лекарша, но запнулась, переводя глаза то на меня, то на сына. — Хасеки Афифе Баш Кадын Султан этой ночью почила в своих покоях… Её отравили сильнейшим, но медленным ядом, который действует только спустя 6 часов после применения… Да дарует Вам Аллах терпения, мой Повелитель…
     — Вероятно, ребёнка она кормила уже отравленным молоком… Ай Аллах.., — разрыдалась я и обняла Мехмета, который не проронил ни слова.
     Сын настолько был шокирован этими событиями, что словно потерял дар речи, не имея возможности сказать хоть слово. Но я понимала, что чтобы прийти в себя, ему понадобится немало времени…
     ********************************
     Прошёл год.
     Мехмету очень тяжело дались потери любимой наложницы и единственного сына. Бывали дни, когда он запирался в своих покоях, а я всей душой молила его открыть двери, боясь, что он может что-то сделать с собой. Я не могла потерять ещё одного сына, а потому прилагала все силы, дабы вернуть его к жизни. И у меня получилось. Сын прислушался к советам матушки, и благодаря моей поддержке, вернулся из пучины горя в реальный мир.
     Отравителя Афифе Кадын и убийцу моего внука нашли в кратчайшие сроки, да и это было нетрудно. Им оказалась Кание Хасеки, которая очень завидовала своей сопернице и решила таким способом избавиться и от неё, и от нежеланного шехзаде, чтобы расчистить себе и будущим детям путь к трону. Ох, как Мехмет разозлился, когда узнал о тайне этой мерзавки! Он пригласил её к себе и так сильно избил несчастную, что та даже головы не могла поднять от пола, истекая кровью. Её бросили в мешок вместе с ядовитой змеёй и дикой кошкой и утопили в Босфоре. Такое поведение сына мне очень не понравилось, ибо я боялась, что этот мимолётный порыв гнева может перерасти во что-то большее, а именно — в жестокость и властолюбие. Но Мехмет уверил меня, что это наказание достойно такой грязной девки, как Кание.
     Мы с Хатидже Муаззез и Зейнеб сидели в моих апартаментах и завтракали, но эту идиллию нарушила Тиримюжгян Хатун. Она пришла так же внезапно, как и вчера, не оповестив о своём приходе. В последнее время это стало для неё нормой.
     — Валиде Султан… Султанши.., — пропела нежная и изящная девушка, склонив свою хорошенькую голову в поклоне. — У меня для Вас есть весть.
     Я отложила ложку в сторону и улыбнулась, ожидая поток слов от служанки. Хатидже и Зейнеб тоже навострили уши, дабы не пропустить не единого словечка из уст Тиримюжгян.
     — Да? И что же за новость привела тебя в мои покои в столь неудобный момент? — я прищурила глаза и с укором уставилась на верную служанку, но та лишь безмятежно улыбалась.
     — О, новость чудесная, Турхан Султан! Уверена, как только я озвучу Вам причину своего прихода, Ваш гнев тут же растает!
     — Ну-ну, Тиримюжгян. Не томи же, говори.
     — Строительство крепости близ Дарданелл, что было начато по Вашему приказанию, два дня назад благополучно завершилось! Теперь ни один венецианец не решится нападать на нас через Дарданеллы! Этой постройкой Вы возвысили себя до уровня великого султана Мехмета Фатиха! Да ниспошлёт Вам Аллах великое счастье!
     — Аминь! О Аллах, молодцы какие, наши строители! Скажи, чтоб каждому доплатили по четверти от обещанной суммы! Я не пожалею ни куруша для них, так и передай! Двери нашего дворца всегда открыты для их жён и детей!
     Зейнеб одобрительно покачала головой и с гордостью посмотрела на меня, в то время как Муаззез поджала губы и попыталась улыбнуться. Моё же сердце переполнили радость и благоухание, словно крылья выросли за спиной и вот-вот должны были вознести меня до небес.
     Я выскочила из-за стола и, настигнув шкатулки, что стояла неподалёку от места трапезы, достала оттуда мешочек с золотом и кинула его Тиримюжгян — вестнице благих известий. Девушка благодарно улыбнулась и прижала увесистый мешочек к груди.
     — Аминь, Тиримюжгян, — произнесла Зейнеб Султан и положила в рот кусочек медовой пахлавы. — Наша Валиде Турхан Хатидже Султан и не на то способна! Скоро весь мир увидит, какая она великая и благородная султанша!
     — Ну, что Вы, Госпожа, — смущённо проговорила я, садясь на место. Служанка в этот момент упорхнула, как птичка. — Вы — вдохновение нашей империи, истинная султанша!
     — Поздравляю, Турхан, — сладко промолвила Муаззез и улыбнулась, на что я ответила ей тем же.
     — Кстати, — приподняла палец Зейнеб Султан и проглотила пахлаву. — У меня есть очень хорошая хатун, служила мне долгое время. Мне бы хотелось преподнести её Вам в подарок.
     — Спасибо Вам, Госпожа! Мне очень нужны верные слуги. И как её имя?
     — Евгения Вория. Она то ли венецианка, то ли гречанка. Точно не помню. Завтра приведу её к Вам, сами всё спросите.
     — Благодарю Вас, Султанша. Буду ждать.
     Обменявшись любезностями, мы снова приступили к трапезе, но есть уже никому не хотелось. Отложив ложки в стороны, мы отрешённо смотрели на заставленный всякими яствами стол, каждая думая о своём. Мысли султанш были мне неизвестны, но я догадывалась, о чём они могли думать. Да и о чём ещё можно размышлять, когда тебе только что озвучили невероятно радостную весть, но в то же время, огорчающую. Огорчающую Муаззез.
     — А! — вероятно, Зейнеб Султан озарила какая-то очень хорошая мысль, раз она так яро выражала свои эмоции и восклицала. — Давайте выйдем в сад? Погода сегодня замечательная!
     Мои предположения подтвердились. Зейнеб настолько загорелась энтузиазмом и желанием поскорее оказаться в дворцовом саду, что теперь её никто не мог отговорить и сбить с пути к указанной цели.
     — Можно. Погуляем, подышим свежим воздухом. Красота! — поддержала я султаншу, чем ещё сильнее обрадовала её.
     Дело оставалось за Хатидже, но и она не стала противиться воле госпожи и в знак согласия кивнула.
     — Ну вот и отлично! — воодушевилась Зейнеб. — Одеваемся и выходим.
     На том и порешили. Надев самые лучшие плащи и украшения, мы отправились на прогулку в сопровождении весёлой и не замолкающей Зейнеб Султан.
     Несмотря на свои весёлость и жизнелюбие, султанша совмещала в себе несовместимое, будучи как и душой компании, так и очень злопамятной и мстительной особой. Её настроение было подобно погоде: оно каждый час было разным, грусть в один миг сменялась нескончаемой, безмятежной радостью. Она как дитя верила в чудеса и умела их творить одной улыбкой, но в то же время сохраняла в себе серьёзность, сосредоточенность и постоянность, свойственные взрослому человеку. Такие личности, как Зейнеб, не умирают — они живут вечно в нашей памяти, благодаря своему задорному смеху и добродушной улыбке.
     Я ступала по дорожке, ведущей в сад, и взирала по сторонам, любуясь пожелтевшими деревьями. Осенняя листва, припорошенная пылью и капельками воды после недавнего дождя, шуршала под ногами и хрустела, как свежевыпеченное печенье. Небо было хмурым и серым, как все мировые печали, и оттого становилось более грустно вспоминать об ушедшем лете. Деревья в спешке сбрасывали листья, дабы избавить от груза, что мешал им впасть в зимнюю спячку.
     Миром овладела царица Осень, раскрасив весь мир жёлтыми, каштановыми, красными и коричневыми оттенками, подготавливая природу к воцарению своей сестры — Королевы Зимы.
     Мы молча завернули за угол и остановились: у Муаззез слетел башмачок и нужно было надеть его на ногу, вытряхнув капли.
     Пока она занималась обувью под тихие, сдавленные смешки весёлой Зейнеб, я огляделась по сторонам и оторопела: неподалёку от нас виднелись фигуры моей дочери и какого-то молодого человека, но они настолько были заняты друг другом, что просто не заметили нас.
     Я шикнула на Зейнеб, и она повернулась, посмотрев в ту же сторону, что и я.
     — О Аллах… Кто это там с Гевхерхан? — только и произнесла шепотом султанша, зайдя за дерево, дабы не выдвать своего присутствия. Я повторила за ней, как и Муаззез, и вскоре из-за дерева высовывались три женские головы, хозяйки которых умирали от любопытства.
     — Султанша, я так рад снова видеть Вас! Как бы я хотел, чтоб эти встречи перестали быть тайными.., — произнёс незнакомец и склонил голову, уставившись в пол.
     — Я ночи напролёт не спала и думала о Вас… Можете презирать Госпожу, которая стала рабыней своей любви… Простите меня.., — промолвила дочь дрожащим голосом, норовя сорваться на плач, но мужчина обхватил её лицо ладонями и улыбнулся.
     — Как я могу презирать Вас, моя Султанша? Вы — моё солнце, моя луна, радость жизни. Я так люблю Вас, что каждый день молюсь о том, чтобы ещё хоть раз увидеть Ваш благословенный лик…
     — Фазыл Ахмед, что нам делать дальше? Волочить эту любовь за собой на протяжении всей жизни? — проговорила дочь и расплакалась. Руки мужчины скользнули по её плечам, сжав их, но тут же отпустили.
     — Это сын Визир-и-Азама Кёпрюлю Мехмета Паши, Ахмед, — пояснила я своим подругам, на что они удивлённо выпучили глаза.
     Зейнеб тяжело вздохнула.
     — Не плачьте, Госпожа. Ваши слёзы — это раны на моём сердце… Поговорите с Вашей Валиде, может, она поможет своей единственной дочери…
     — Что ты такое говоришь, Ахмед? Конечно, моя матушка очень добрая и великодушная женщина, но услышав просьбу нас поженить, она вряд ли будет благосклонной и с позором прогонит меня… Ведь такое недопустимо, — услышав эти слова, я улыбнулась: если дочь думает обо мне только хорошо, значит, я правильно её воспитала.
     — Да где это видано? — возмутилась Зейнеб и приподняла брови, но я прервала её недовольные возгласы.
     — Тсс!
     — Гевхерхан Султан, не стоит говорить так. И всё же, я советую Вам обратиться к матушке. Здесь только она поможет нам, — у сына Мехмета Кёпрюлю был очень красивый, уверенный голос, да и внешне он был очень хорош собой. Не зря моя дочь влюбилась в него — здесь действительно было во что влюбиться.
     Я не стала дожидаться окончания разговора и поспешила к себе в апартаменты с счастливой улыбкой на лице, а за мной бегом бежали запыхавшиеся Зейнеб, Муаззез и толпа слуг. Моя дочь уже совсем взрослая, пора выдавать её замуж. Счастье моих детей — это моё счастье.
     — Приведите ко мне Гевхерхан, — бросила я одной из служанок, едва зайдя в свои покои, и, сбросив плащ и платок, села на софу, ожидая прихода любимой дочери.

Глава 31

     Глава 31.
     Наложницы отворили створки и Гевхерхан с испуганным лицом зашла в покои, чем ближе подходя ко мне, тем больше пугаясь. Золотистые волосы дочери волнами спускались на грудь, прикрывая неглубокий вырез платья, а в одном из локонов виднелся крохотный жёлтый листочек, который почти сливался с общей гаммой цветов. Заметив это, я улыбнулась и мысленно поругала дочь за невнимательность, на деле же пригласив её подойти ещё ближе.
     - Что-то случилось, Валиде? Вы меня звали? - как можно более беспечно произнесла Гевхерхан и изобразила на лице что-то непонятное, отдалённо похожее на улыбку. Честно сказать, это было ужасно.
     - Где ты была? Я искала тебя по всему дворцу, - для видимости спросила я и отхлебнула немного своего любимого яблочного щербета из серебряного стакана.
     Гевхерхан не минуты не раздумывая, сказала первую попавшуюся на ум ложь:
     - Простите, Валиде. Мы с Айше гуляли в саду. Вы ведь знаете, как моя сестрёнка любит дворцовые окрестности. Особенно осенью.
     Я во весь голос рассмеялась, вызвав своим поведением недоумение на лице и так перепуганной дочери, и встала с дивана. Медленно покачиваясь из стороны в сторону, я вплотную подошла к Гевхерхан и обхватила ладонями её предплечья, заставив дочь нервно сглотнуть и внимать каждому моему слову.
     - Ах, Гевхерхан. Разве я плохо воспитывала тебя, доченька? Разве я учила своих детей врать, особенно мне? - я сделала печальные глаза и поджала губы. - Позор такой матери, как я, если уж не смогла научить вас уважать моё мнение и не творить грязные делишки за моей спиной. Но ты меня поразила. Я не думала, что наша малышка Айше - мужчина, да к тому же, Фазыл Ахмед!
     Я снова рассмеялась и отпустила руки дочери, в глазах который застыл неподдельный ужас. Она открыла рот и приподняла брови в удивлении, словно не понимая, как такое могло произойти. Дочь опустила голову и часто заморгала, прижав ладонь к вискам.
     - Но... Как?..
     - Не забывай, Гевхерхан, что я - Валиде Султан этой огромной империи, а значит, что мимо моих глаз и ушей не проскользнёт ни одна мелочь! Тем более, когда это касается моих детей! Я знаю о вас с Ахмедом! Моя дочь бессовестно обманывала меня на протяжении стольких месяцев... Жаль...
     Я села на софу и отвернулась от Гевхерхан, как бы смотря в окно, однако вся картина, раскинувшаяся перед моими глазами, была мне абсолютно неинтересна. Я поджала губы и слушала, как дочь сопит и прихныкивает от волнения и, казалось, что даже биение её сердца касается моих ушей.
     - Валиде...
     Но я не обернулась. Мой тяжелый вздох разрезал чинную тишину покоев, словно острый кинжал, и осел где-то в глубине комнаты, утонул в пучине безмолвия, что в единый миг поглотила внутренности апартаментов Валиде Султан. Я немного поразмышляла с болью в сердце и приняла окончательное решение, которое, надеюсь, не станет плачевным для империи османов и для моей дочери.
     - Я уже всё решила, - тихо промолвила я и подняла глаза на Гевхерхан, которая захлёбывалась своими слезами и стояла поодаль.
     Страх и великое горе отразились на её опухшем от рыданий лице, и дочка кинулась мне в ноги, прижав подол материнского одеяния ко лбу.
     Власть - это всегда испытание. не каждому под силу с достоинством вынести этот тяжкий груз... Иногда приходится жертвовать многим ради восстановления справедливости...
     От одного только вида стонущей Гевхерхан мои душа и сердце разрывались на части, но разум, которым руководили принципы Валиде Султан, твердил, что эти слёзы - наказание за проявленное непочтение к традициям и заветам династии великих османов.
     - Матушка... Султанша моя... Умоляю, не трогайте Фазыл Ахмеда... Не пятнайте свои благословенные руки его кровью, не отдавайте приказ о казни...
     Я усмехнулась и легонько коснулась головы дочери, взъерошив аккуратно уложенные волосы драгоценной госпожи. Она что есть силы разрыдалась и прижалась к моим ногам, целуя колени матери и поглаживая их нежными ручками.
     - Гевхерхан, луна моя, мой нежный цветочек... Негоже султанше династии валяться в ногах у бывшей рабыни... Встань и не пятнай свою честь этими действиями, - я приподняла уголки губ в мимолётной улыбке и на секунду обхватила лицо дочери ладонями, тут же отпустив его. Девушка приоткрыла рот, словно хотела что-то сказать, но тут же поджала губы и сощурила глаза в попытке снова расплакаться.
     - Валиде, зачем Вы так говорите... Ваше рабство осталось в прошлом, там, куда нет обратной дороги. Зачем Вы обижаете меня такими печальными речами? - доченька снова поцеловала моё колено и подняла на меня печальные, полные муки и жалости, глаза. - Я горжусь тем, что Вы - моя матушка. Умоляю, проявите же и в этот раз Ваши доброту и великодушие... Я сделаю всё, что попросите, Валиде, только пожалейте Фазыл Ахмеда... Он моя единственная любовь... Вы ведь тоже любили... Проявите благосклонность, моя справедливая матушка!
     Да, любила, и один Аллах знает, насколько сильными были эти чувства. Как я только ни старалась вырвать с корнем эту любовь из сердца, но всегда сталкивалась с ней снова, глаза в глаза. Ибрагим... Нежный любимый и ненавистный, безумный тиран. Горе и радость, разлука и встреча... Счастье и величайшая беда... Ибрагим...
     - Кто тебе сказал, что я собираюсь казнить Ахмеда? - я с недоумением уставилась на дочь и коснулась ладонью её подбородка. Та встрепенулась от неожиданного поворота событий.
     - То есть... Матушка, я не понимаю Вас.
     - Да, решение мною принято. Но какое решение, ты так и не удосужилась спросить. А зря.
     Гевхерхан мгновенно встала с пола и смахнула рукавом слёзы, оставив на щеке красный след. Её глаза заискрились от счастья, и, казалось, что в этот момент ничто не могло огорчить дочку сильнее, чем её собственные домыслы.
     - Я знала, - с долей восхищения и уверенности в голосе прошептала султанша и снова бросилась к моим ногам. - Я знала, что Вы не казните его, Валиде. Вы же не такая. Вы не убийца.
     Эти слова вонзились в моё сердце, словно острый кинжал, которым хотели разрезать душу на части. Не убийца... Милая, наивная доченька даже не предполагала, кто послужил причиной смерти её горячо любимой бабушки, а если бы Гевхерхан и сказали, что это сделала её обожаемая Валиде, то навряд ли бы дочь поверила, отрицая даже самые очевидные факты. Я уже успела тысячу раз пожалеть о содеянном, совесть не давала мне покоя ни днём, ни ночью, омрачая моё существование, что с каждым днём становилось всё более тягостным. Расплата за этот тёмный грех не заставила себя ждать, отразившись в безжизненных глазах мёртвого внука.
     - Но что же Вы всё-таки задумали, матушка? - моё молчание щекотало нервы дочери, отчего та не могла устоять на месте и всё ходила взад-вперёд по апартаментам.
     Я задумчиво посмотрела в сторону столика, на котором стояла чаша с фруктами, и к горлу подкатил неизвестной природы ком. Возможно, мне уже настолько надоело каждый день поедать одни и те же сладости, что при одном их виде организм испытывал что-то среднее между отвращением и равнодушием.
     - Скоро наступит зима, а потому для таких дел время весьма неподходящее. Мы сыграем вашу свадьбу весной, как только распустятся почки и расцветёт сирень, Мехмет вряд ли будет против, ведь сын Мехмета Кёпрюлю - неплохая партия, - монотонно отчеканила я, словно несколько дней до этого только и делала, что зубрила эту фразу.
     Сначала султанша застыла от неожиданности, вскинув на меня глаза, так как, вероятно, она ожидала услышать что-то более худшее, сродни ссылки в дальний санджак, но как только осознала всю невероятность происходящего, то всплеснула руками от радости и прижалась к моим ногам с довольной улыбкой на лице.
     - Матушка, Вы так осчастливили меня! Благодарю, Валиде! Я же говорила, что Вы самая добрая султанша, Вы не будете против настоящей любви! Аллах свидетель, как сильно я уважаю Вас, матушка, пусть он расскажет Вам о моём глубоком почтении и вечной любви к Вам!
     Гевхерхан Султан схватила мои ладони и покрыла их со всех сторон поцелуями, то и дело заходясь в радостном смехе. Я старалась не смотреть в сторону дочери, демонстрируя свою глубокую обиду, но материнское сердце давало слабину и иногда не сдерживалась, бросая мимолётные взгляды на госпожу. Именно сейчас я заметила, как она похожа на меня, но не только внешне, но и характером. Такая же наивная и простодушная, верящая в доброту и бескорыстность мира; столь же рано осталась без отца, я же потеряла родителей в юном возрасте.
     - Я ещё не простила тебя, Гевхерхан. Иди в свои покои и не показывайся мне на глаза, - холодным голосом проговорила я и вытащила руки из ладоней дочери, сопротивляясь зову собственного сердца.
     - Но Валиде...
     - Я сказала уходи, Гевхерхан.
     Радость мигом испарилась с лица юной султанши. Дочь поднялась с колен и печальными глазами посмотрела на меня, моля о прощении, но я даже не шелохнулась, глядя сквозь неё, словно Гевхерхан и вовсе не было в этой комнате. Девушка тяжело вздохнула и поджала губы, так как очень хорошо знала мой характер и уже поняла, что так просто её не отделаться, и что я не стану прощать дочь столь быстро, как ей хотелось бы.
     - Хорошо, Валиде. Я действительно виновата. Приду позже. С Вашего позволения, - златовласая красавица склонила голову в поклоне и спешно покинула покои Валиде Султан, шумно захлопнув за собой двери без помощи слуг.
     Как только дочь ушла, я тяжело вздохнула и встала с софы, не находя себе места даже в собственных комнатах. Походив по апартаментам некоторое время в поисках занятий, я безрезультатно пыталась успокоиться, так ни с чем и вернувшись обратно на софу. Сегодня я больше никого не желала видеть.
     ***
     Чёрные траурные одежды мне не к лицу, как сказала Тиримюжгян, но надеть их стоило, чтобы не выглядеть глупо и не вызывать лишних поводов для сплетен. Облачившись в тёмное, как ночь, платье, и набросив на плечи тяжелый тёплый кафтан, я вместе со свитой вышла в сад, где вовсю сыпал снег, покрывая землю белым одеялом. Карета уже давно стояла около ворот, ожидая прихода Валиде Султан, и я невольно улыбнулась, мысленно похвалив слуг за такое быстрое исполнение приказа. Приподняв подол ажурного платья, я зашла в карету, не оглянувшись, а следом за мной села и верная Тиримюжгян, которая уже стала походить на Снегурочку из старых русских сказок. Служанка слишком легко оделась для суровой погоды, но не только это стало причиной её схожести с ледяной девочкой: на ресницах хатун пестрели снежинки, так смело лежащие на её глазах, а иней покрыл едва высохшие после мытья волосы.
     Карета сдвинулась с мёртвой точки и отправилась в путь, а я вся напряглась, так как чем ближе мы приближались к назначаемому месту, тем сильнее меня охватывали противоречивые чувства. Душа разрывалась на две части: одна всем своим существом желала поскорее оказаться там, другая же что есть силы противилась неминуемому.
     Дыхание сбилось, и я тщетно пыталась вернуть его на прежний ритм, слушая цокот лошадиных копыт и медленно вдыхая воздух. Тиримюжгян, которая уже много лет находилась подле меня, а потому знала все привычки и тайны своей госпожи, без труда уличила перемену в моём настроении и легонько коснулась рукой моего запястья, отчего я вздрогнула и подняла на неё испуганные глаза.
     - Султанша... Почему Вам так неспокойно? - задумчиво спросила служанка и заботливо погладила мою ладонь, как бы успокаивая и утешая.
     - Ох, боюсь я, Тиримюжгян... До смерти боюсь...
     - И чего же Вы так страшитесь, Госпожа?
     - Мне кажется, что я и двух минут не продержусь там - меня съедят изнутри мои собственные страхи и муки совести... О Аллах, дай мне сил и терпения...
     - Мы совсем скоро приедем, соберитесь с силами и возьмите себя в руки. Аллах да поможет Вам, Турхан Султан.
     - Аминь, Тиримюжгян.
     Служанка оказалась права. Через некоторое время карета остановилась, оповещая нас о том, что путь окончен и пора выходить в свет. Внутри всё сжалось в комок, сердце бешено заколотилось, точными секундами отмеряя участившийся ритм.
     Я натянула на лицо нижнюю часть платка, дабы скрыть лицо, приказала вездесущей Тиримюжгян подождать меня здесь и неторопливо вышла из кареты, а слуги прикрыли за мной тяжелую дверцу из красного дерева.
     Вот она, легендарная мечеть Айя-София. В свете утреннего солнца она выглядит ещё прекраснее, чем в предвверии алого заката, когда вокруг слышны звуки вечерней молитвы. Кажется, что она так и излучает эти священные лучи, что проникают в душу каждого пришедшего помолиться.
     Я с восхищением оглядела внешнее величие мечети и сделала шаг внутрь, проникнув в священный зал, что встретил меня не меньшей роскошью. Внутреннее убранство Айя-Софии вызывало если не восторг, то великое чувство гордости за государство и религию, ни с чем несравнимое благоухание в душе.
     Но я пришла не на молитву, и сюда меня привела не только вера в Аллаха, а потому я мигом отстранилась от всеобщего восхищения и направилась в нужную мне сторону, и чем ближе я подходила, тем сильнее моё сердце разбивалось на осколки.
     Шаг за шагом я ощущала угрызения совести, усугублённые собственным ежедневным самобичеванием, в то время как душа находилась где-то далеко отсюда, там, где нет ни этих жестоких людей, ни кровопролития, ни власти над миллионами жизней.
     - Здравствуй.., - едва слышно сказала я, но и этот неразличимый для человеческого уха звук эхом отразился от купола мечети, а потому мне сразу же показалось, что на мои слова последовал ответ от собеседника, что вызвало страх и усилило веру в вечную жизнь души.
     Я коснулась ладонью чалмы, установленной над могилой, и поджала губы, пытаясь совладать со своими чувствами.
     - Ибрагим... Кажется, что это было так давно, что даже звёзды запамятовали о твоём недолгом житии.., - я бросила равнодушный взгляд в сторону захоронения султана Мустафы, а потом с нежностью посмотрела на маленькую могилу, что находилась справа от большой, и приподняла уголки губ в мимолётной улыбке, тут же сменив выражение лица на крайне серьёзное. - Видишь, и наш Ахмед рядом с тобой. Вы вместе. Только вот я ещё жива.
     Тяжёлый вздох раздался в тихом помещении и тотчас же испарился в глубине комнаты.
     - Чего ты только не натворил за своё недолгое правление, даже вспоминать тягостно. Заставлял своих сестёр и племянницу служить твоей законной жене Хюмашах, назначал на большие должности бездарных людей, выгнал родную мать на два месяца из дворца, так ещё и Шекер Пару привёл в Топкапы. А что говорить о той несчастной дочери муфтия, что покончила с собой после надругательства над её честью... Но даже это всё пустяки по сравнению с тем, что ты едва не сотворил с нашим сыном. Я думала, что никогда не прощу тебе этого, но нашла в себе силы отпустить обиду. Если бы ты знал, как я тебя ненавижу...
     Я стиснула зубы от нахлынувших воспоминаний и присела на корточки, сравнявшись глазами с чалмой. Подол платья раскинулся по полу, а глаза заслонила толстая, прозрачная пелена слёз, которые я была уже не в силах сдерживать.
     - Ох, да что лукавлю, О Аллах! Я ведь люблю тебя больше жизни... Ибрагим...
     Я прижала руки к глазам и разрыдалась, одновременно вспоминая нашу первую встречу и последнюю ссору. Как же это низко выглядело теперь... Зачем мы ссорились, зачем кричали, зачем разыгрывали обиду и ненависть... Если бы я могла повернуть время вспять, то сделала бы всё, дабы вернуть себе любовь Ибрагима, ведь как говорила Хюмашах Султан, он до самой смерти шептал по ночам моё имя.
     Я уперлась лбом в чалму и ещё сильнее заплакала, вспоминая, как недавно узнала, что и покойная Кёсем Султан участвовала в заговоре против своего же сына. Это и принесло мне некоторое облегчение, но в то же время и усугубило чувство вины.
     - Прости меня, Ибрагим! Это мы с Кёсем виновны в твоей смерти... Умоляю, прости, любимый... Я никогда не смогу спать спокойно, зная, что виновата в твоей гибели... Если бы только Аллах забрал мою душу и избавил это бренное тело от мук...
     - Тебе рано покидать этот мир. Ты должна быть сильной и заботиться о наших детях, познать счастье от рождения внуков. Не терзай себя, милая Турхан. Я простил тебя ещё в тот день, когда ты приняла Айше как родную дочь. Да благословит тебя Аллах, я прощаю тебя...
     Я испуганно подняла глаза и огляделась, но вокруг не было никого, лишь обжигающий ветер, похожий на дыхание, промчался по моей щеке, словно запечатлев поцелуй.
     - Кто здесь?
     Но в ответ лишь глубочайшая тишина. Я обернулась в сторону могилы своего супруга и положила руку на сердце, боясь умереть от сильнейшего страха, овладевшего моими душой и телом.
     - О Аллах... Этот голос... Голос Ибрагима.., - я нервно сглотнула и встала с пола, расправив пышный подол платья. - Это невозможно, я просто медленно и верно схожу с ума...
     Я окинула прощальным взглядом могилы мужа и сына и уже было собралась уходить, но что-то заставило меня остановиться и не торопиться с уходом. Коснувшись рукой чалмы в последний раз, тяжело вздохнула и прикрыла глаза, еле слышно прошептав:
     - И я прощаю тебя, Падишах моего сердца...
     ***
     В моих покоях было светло и уютно, а слабый свет свечей сделал их ещё более таинственными и визуально увеличивал размер комнаты. Тени, отбрасываемые колоннами и атрибутами роскоши, в моей фантазии быстро превращались в различные фигуры животных и людей, и оттого на душе было ещё веселее и спокойнее.
     Мы с Тиримюжгян целый час сидели на софе и хлопотали над расходными книгами, пытаясь понять, куда пропало 3 тысячи акче, но когда нашли причину, лишь посмеялись над своей невнимательностью и продолжили просматривать страницу за страницей.
     - Султанша, весь гарем обсуждает Ваш поход на могилу покойного Падишаха, - произнесла девушка, как только мы закончили с делами гарема, и захлопнула толстую книгу.
     - Да? - удивлённо приподняла бровь. - И что же они говорят?
     - Девушки утверждают, что Вы поступили правильно и что Вами движет великая и вечная любовь к нашему бывшему господину.
     Я усмехнулась и взяла со столика стакан с любимым яблочным щербетом и маленький кусочек лукума. Положив сладость в рот, я запила её щербетом, прикрыв глаза от неземного наслаждения.
     - Иногда думаю, Тиримюжгян: "Чем же я заслужила такую любовь и преданность девушек и османского народа?" - промолвила я, дожевав лукум, и отпила ещё немного щербета. - Что во мне такого, чего не было в предыдущих султаншах? И не нахожу ответов на свои вопросы. Обычно здесь не любят султанш славянского происхождения, но в моём случае, всё вышло совсем иначе. Как же так, Тиримюжгян?
     Девушка улыбнулась и, покачав головой, пожала плечами.
     - Возможно, Ваша справедливость внушает подданным доверие к Вам, - тихо проговорила служанка и крепко прижала книгу к себе. - Никто до Вас ещё не был так искренен и откровенен со своими слугами и обычными рабынями. Ваша простота в отношениях очень нравится и наложницам, и людям за пределами дворца. Уверена, что когда Ваша мечеть будет достроена, многие люди будут приходить помолиться о Вашем здравии.
     - Дай Аллах, так и будет, Тиримюжгян. Я хочу, чтобы эта мечеть была не похожа на все остальные. Это будет что-то вроде комплекса, состоящего из мечети, хаммама, медресе, столовых, больниц и многого другого. Хочется, чтобы даже когда меня не станет, люди вспоминали обо мне добрым словом. Для этого и был создан благотворительный фонд имени Хасеки Валиде Турхан Хатидже Султан, дабы помогать страждущим и неимущим.
     - Всевышний зачтёт Вам Ваши благие дела, Султанша.
     - Аминь, Тиримюжгян. Дай Аллах, мои тёмные грехи будут искуплены благими делами.
     Я вздохнула и положила руку на спинку дивана, в то время как служанка встала и поклонилась, намереваясь уйти.
     - Госпожа, с Вашего позволения, я пойду к себе, - стройная и изящная девушка опустила голову в поклоне, но я подняла ладонь в останавливающем жесте.
     - Погоди, Тиримюжгян. Я ещё не всё тебе сказала.
     Девушка бросила на меня полный недопонимания и недоумения взгляд, но я лишь искренне и тепло улыбнулась, поманив служанку, чтоб та подошла ближе. Хатун остановилась подле меня и скрестила руки.
     - Как тебе известно, главный казначей гарема Несрин Хатун, совсем недавно покинула нас, - я сделала печальные глаза, но поспешила перейти к делу. - А потому, я долго думала, кого же мне назначить на эту ответственную должность. И решение пришло само собой. Мне тяжело отпускать тебя, ведь теперь ты будешь проводить со мной меньше времени, но за то, что ты долгие годы была верна мне, я назначаю тебя Хазнедар-Устой гарема. Дай Аллах, ты справишься с этой должностью лучше остальных.
     Служанка подняла на меня счастливые глаза и восхищённо-удивлённым взглядом смотрела на свою госпожу, словно потеряв дар речи.
     - Валиде Султан, я.., - не зная, что и сказать, она подошла ко мне и поцеловала протянутую ей руку. - Благодарю, Госпожа. Будьте уверены, я не разочарую Вас.
     - Дай Аллах, Тиримюжгян. Я полностью доверяю тебе. Завтра можешь приступать к своим обязанностям.
     - Как прикажете, Султанша. С Вашего позволения.
     Я кивнула, и служанка с улыбкой на лице, покачивая бёдрами, покинула апартаменты Валиде Султан, оставив меня наедине со своими мыслями.
     Не зная, чем занять себя в оставшиеся часы вечера, я взяла в руки очередную книгу, принесённую по моему приказу верной Тиримюжгян, ведь только она знала, какие книги я предпочитаю читать. Конечно, можно было бы провести этот вечер с дочерью, но так как я уже второй месяц избегала общения с ней ввиду глубокой обиды из-за неблаговидного поступка, то не решалась пригласить госпожу к себе. Я могла позвать к себе и приёмную дочь Айше, но это было ровно тому, что позвать Гевхерхан, так как она обязательно явится сюда вместе со сводной сестрой, дабы в очередной раз вымаливать прощение.
     А в шкафу всё лежал отчёт Кёпрюлю Мехмета Паши о состоянии дел на Руси, но я решила отложить его прочтение на завтра, так как забивать себе голову такими важными вещами в этот вечер уже не было сил. И желания. Хотелось просто расслабиться и отдохнуть, опустить все проблемы и отойти от привычного бытия.
     Но не тут-то было.
     Послышался скрип дверей, предупреждающий о том, что кто-то явился в мои покои без предупреждения. Я подумала, что это Тиримюжгян что-то забыла, а потому улыбнулась и, не отрываясь от книги, крикнула:
     - Тиримюжгян, забирай, что хотела и уходи. Дай спокойно насладиться остатком вечера.
     - Султанша...
     Голос, который я услышала, принадлежал вовсе не моей верной служанке, и именно это заставило меня отложить книгу и обернуться к пришедшему.
     На пороге стояла девушка удивительной красоты. Распущенные волосы локонами спускались на грудь, большие глаза были в испуге распахнуты и опущены, а руки, кожа которых была будто из мрамора, рабыня завела за спину.
     - Кто ты такая? - я подозрительно взглянула на черноволосую и свернула губы в трубочку, придирчиво рассматривая её внешний вид.
     - Меня прислала Зейнеб Султан, Госпожа, - дрожащим голосом промолвила хатун и её сильнее склонила голову. Очевидно, она жутко боялась меня.
     - Вот как. Ну и зачем же Султанша тебя прислала?
     - Мне велено передать Вам, Валиде Султан, что Госпожа следующим утром на несколько дней покинет дворец. Дочь покойного Повелителя, султана Мурада, Кая Султан, умерла при родах. Известия пришли во дворец ещё вчера, но Зейнеб Султан не хотела Вас огорчать.
     Новость была действительно печальной. Я помнила малышку Каю Султан, как этот день. Когда я попала во дворец, ей было всего лишь 6 лет, но уже тогда она с видом полноправной хозяйки разгуливала по коридорам дворца и самым жестоким образом наказывала тех, кто смел проявить к ней хоть каплю неуважения. Матерью султанши была одна из наложниц Падишаха, имя которой я, по причине незначительности сей персоны в моей жизни, не запомнила.
     - Как жаль юную Госпожу... Пусть Аллах упокоит её душу...
     - Аминь, Султанша.
     - Если это всё, то можешь идти, - я отвернулась от девушки и взяла в руки книгу, намереваясь её открыть, но звонкий голос рабыни заставил меня остановиться.
     - Я не могу уйти, Валиде Султан.
     Я откинула книгу в сторону и встала с софы, недовольно взирая на рабыню, что посмела нарушить мой покой.
     - Это ещё почему, хатун?
     - Госпожа давно хотела преподнести меня Вам в подарок. Теперь я здесь, - промолвила девушка и нахмурила брови, не поднимая своих прекрасных глаз.
     Гнев сию же минуту сменился на милость, и я удивлённо приподняла бровь и улыбнулась, неторопливой походкой двигаясь в сторону рабыни. Она сжалась в комок, испугавшись наказания, но я нежно коснулась рукой подбородка девушки и подняла её голову, узрев всю красоту её карих глаз.
     - Так ты и есть Евгения Вория? - я поправила её волосы и с добротой взглянула ей в глаза, которые тоже были полны тепла и нежности.
     - Да, Султанша. В гареме меня называют Махпаре, Зейнеб Султан же всегда звала меня Эмметуллах, - быстро протараторила девушка и улыбнулась, опустив глаза, в глубине которых закралась печаль.
     - Махпаре.., - медленно произнесла я имя девушки, будто пробуя его на вкус, смакуя каждую букву. - Что ж, красивое имя. Откуда ты?
     - Я родом из города Ретимнон, что на острове Крит, в Венеции.
     - Значит, ты венецианка?
     - Именно так, Госпожа.
     - Как ты попала во дворец?
     - На нас напали османы во время Критской войны. Ну, а дальше, Госпожа, всё и так понятно: моих родителей убили, а меня взяли в плен, после чего один из пашей подарил меня Зейнеб Султан.
     Я отпустила девушку и вернулась на место, присев на мягкую софу и взяв в руки зеркальце с узорчатой оправой. Внимательно рассмотрев своё отражение, я усмехнулась и поправила диадему. Эта девушка определённо мне нравилась, далеко пойдёт, сильная она. По глазам видно.
     - Сегодня я назначила свою личную служанку на должность хазнедар, поэтому ты будешь служить мне. Ты должна быть верной мне и моим детям, с точностью и быстротой исполнять все мои приказы. Ты поняла меня, Махпаре?
     - Поняла, Султанша.

Глава 32

     Весна 1659 года.
     - Махпаре! Махпаре! Эмметуллах! Аллах-Аллах, где же ты?! Махпаре!
     - Тут, Султанша, Вы звали?
     Силуэт девушки появился неподалёку от входа в спальню, и я обернулась, увидев рабыню в ярко-синем платье.
     - Хвала Всевышнему, ты нашлась! Конечно, звала. Ты не помнишь, куда я положила документы о построении крепости близ Дарданелл? Всё никак не могу найти.
     - Помню, Госпожа.
     Венецианка прошла в сторону шкафчика и открыла его, достав небольшой свиток, закреплённый моей печатью. Я облегчённо вздохнула и встала с софы, протянув руки к заветному посланию, что сжимала своими тоненькими пальчиками Махпаре.
     - Спасибо, дорогая. Можешь идти.
     Поблагодарив служанку, я приземлилась обратно на тахту и развернула свиток, бегло пройдясь глазами по пёстрым османским иероглифам. В голове получилась какая-то каша из букв, никак не желающих стать в определённой последовательности, и это жутко раздражало меня. В последние дни такая несобранность стала для меня абсолютно привычным явлением.
     Оторвав взгляд от бумаг, я рассеянно огляделась по сторонам и увидела, что Вория ещё не покинула своего места и по-прежнему стояла около колонны, ожидая моего освобождения от насущных дел.
     Решив для себя, что уже вряд ли смогу закончить начатое сегодня, я посмотрела на расстерянную служанку, на губах которой блуждала печальная улыбка.
     - Эмметуллах? Ты что-то хочешь мне сказать?
     Девушка кивнула, и я поманила её к себе, похлопав рукой по сидению. Махпаре осторожно подошла поближе и аккуратно присела на самый краешек, устремив свой светлый взгляд в пол.
     - Что произошло, милая?
     Но она не ответила и лишь подняла на меня полные боли глаза.
     - Валиде Султан... Вы были так добры ко мне на протяжении столького времени. Даже не знаю, как благодарить Вас за такое доверие, но я всегда чувствовала, что Вы не так откровенны со мной, как с Тиримюжгян Хатун. И это понятно, ведь она долгие годы прослужила Вам и великой династии Османов. Её значимость во дворце неоспорима.
     - Ну, что ты, Махпаре, - я ласково улыбнулась девушке и заправила ей за ухо выбившуюся прядь волос. - Просто, пойми, моя Тиримюжгян... Она мне как сестра. Её бабушка, покойная Гюльсур Калфа, любила меня как родную дочь, потакала всем моим желаниям и помогла мне возвыситься, посоветовала ступить на этот тернистый путь к власти. Я буду благодарна ей за это всю оставшуюся жизнь... Гюльсур заменила мне мать...
     - Султанша... Я хочу Вам рассказать кое-что. Это касается Зейнеб Султан, - взгляд девушки стал более серьёзным и сосредоточенным, а я, в свою очередь, удивлённо изогнула бровь и пытливо взглянула на венецианку.
     - Что это значит? Что ты можешь рассказать мне о Зейнеб?
     - Султанша не та, за кого себя выдаёт.
     - Как так? Почему я должна тебе верить?
     - А зачем мне врать Вам, Султанша?
     Махпаре вздохнула и сделала большие глаза, предупреждая о том, что услышанное может весьма меня огорчить. Её губы дрожали в такт густым ресницам, а на щеках появился едва заметный румянец.
     - Не гневайтесь, Султанша, прошу Вас! - взмолилась служанка и заплакала, вытирая крупные слёзы рукавом синего платья. - Я должна была рассказать это ещё раньше, но не могла, всё боялась Вашей реакции на эту горькую правду.
     Я сложила руки на поясе и вздохнула, озираясь по сторонам, в то время как венецианка всхлипывала подле меня.
     - Говори быстрее, не томи. Иначе я действительно разозлюсь.
     - Когда я служила Зейнеб Султан, то была для неё чем-то второстепенным, Госпожа всегда доверяла серьёзную работу другим, а я оставалась ни с чем. Одним зимним вечером я меняла простыни на кровати султанши, а дверь в другую комнату была приоткрыта, тем самым подарив мне возможность слышать всё, что там происходило. Зейнеб Султан говорила своей доверенной калфе, что обязательно выселит всех ненужных ей людей из дворца и станет полноправной хозяйкой гарема, только вот нужно возвести на престол шехзаде Сулеймана, сына Салихи Султан, а от нашего господина и остальных шехзаде избавиться в кратчайшие сроки... И от Вас, Госпожа моя...
     Последние слова она произнесла полушёпотом, но и этого хватило, чтобы я услышала. В голове кружился один единственный вопрос: "Почему?". Что сподвигло Зейнеб Султан на такие действия и откуда такая жестокость по отношению к нам?
     - Султанша, - Махпаре безжалостно вырвала меня из пучины мыслей, положив руку на колено. - Вы не выгоните меня?
     Я улыбнулась и прижала девушку к себе, погладив по голове, словно ребёнка, а та в свою очередь осторожно приобняла меня за плечи.
     - Нет, конечно же. Если бы ты это не сказала, то мы бы с сыном погибли, - от одной этой мысли холодок пробежал по спине. - Ты не знаешь, где сейчас Зейнеб Султан?
     Черноволосая рассеянно покачала головой и пожала плечами, и эта чисто женская неопределённость жутко раздражала меня, хотя, я и без этого была на взводе.
     Выпустив из своей хватки юную девушку, я встала с тахты и наскоро отряхнула подол, будто бы он чем-то испачкан. Разгневанная полученными известиями, я стремглав вылетела из апартаментов, чуть не сбив попавшуюся мне под руку калфу, что несла какие-то документы.
     Мысли смешались в одну полнейшую бессмыслицу, в глубине которой виднелась причина моей злости. Я готова была разорвать Зейнеб, попадись она мне под руки прямо сейчас, и не пожалела бы о содеянном. Огонь, вспыхнувший в моём сердце, никак не желал угасать, а лишь всё больше разгорался, в конечном итоге овладев всеми душой и телом. Рабыни испуганно оборачивались назад, увидев разъярённую Валиде Султан, и думали, наверное, невесть что, каждая воображая свою небылицу о причине моей злости. Но больше всех меня разгневал попавшийся на пути Керем Ага, как всегда проявивший своё неслыханное любопытство. Он попытался спросить у меня о неизвестном ему происшествии, за что едва не был растерзан, отделавшись несколькими ругательствами в свой адрес.
     Добежав до покоев Зейнеб Султан, я без стука ворвалась в привычную обитель султанши, нарушив покой, царивший в этих апартаментах.
     Госпожа сидела на софе неподалёку от двери и вышивала, но увидев меня, бесцеремонно нагрянувшую в комнату, удивлённо посмотрела в мою сторону.
     - Турхан Султан? Что-то случилось? - она как можно беззаботнее улыбнулась и отложила пяльца в сторону, встав для приветствия, но я остановила ей единым жестом.
     - Вам известнее, Госпожа.
     Я легонько толкнула столик, стоящий посреди комнаты, и снова взглянула на Зейнеб, глаза который были полны беспечности, свойственной лишь детям. Она мастерски изобразила на лице недопонимание происходящего и приподняла бровь.
     - Что это значит?
     - Как же мерзко, - я с отвращением фыркнула и поджала губы. - Ты притворялась другом, хотя с самого начала была моим врагом. И меня никогда не поддерживала, будучи на стороне Салихи Дилашуб. Отвратительно. Всё это было лишь игрой, а мы - пешками, умело расставленными тобой на шахматной доске. Но этому не бывать. Кто ты такая, чтобы угрожать жизни моего сына? Упади с его головы хоть волос, я тебя в порошок сотру! Как жаль...
     Зейнеб перестала разыгрывать невинную овечку и хищно улыбнулась, вальяжной походкой подойдя ко мне в упор. Её глаза сверкали злобой и ненавистью, а с уст то и дело срывалось насмешливое хихикание.
     - Это ты кто такая? Русская рабыня Надежда, которой удалось по счастливой случайности попасть в постель к моему душевнобольному дядюшке. Ты - никто, в то время как я - дочь покойного падишаха Османа, часть великой династии, что многие годы управляет этой империей! Именно я достойна быть хозяйкой этого дворца, а не ты! Рабы не должны править миром!
     - А я не рабыня, Султанша. Уже долгие годы я - свободная женщина, да к тому же и Валиде Султан, мать нашего Повелителя. Никто не смеет называть меня рабыней, даже Вы! - я с вызовом смотрела в глаза султанши, едва сдерживаясь, что не ударить её. - Вам были предоставлены все условия, Вас вернули во дворец и разрешили остаться! Этого мало?!
     - Рабы не должны править миром! - как ненормальная твердила Зейнеб, противно ухмыляясь и стреляя глазами. - Ты и твой сын недостойны этих титулов! Салиха - вот истинная султанша! Её сын - будущее нашей династии и всей империи!
     - Похожие слова говорила и Кёсем Султан перед смертью, но, как видите, эти пустые крики не помогли ей избежать уготованной Аллахом участи. И Вам не помогут.
     - Не сравнивай меня с Кёсем! - злобно прошипела султанша. - Эта женщина ещё больший дьявол, чем ты!
     - Здесь не буду спорить, - я самодовольно хмыкнула и сложила руки на груди. - Вы окончательно обезумели, Султанша. Видимо, даже наличие власти не столь портит человека, как её отсутствие.
     - Ты ответишь за свои слова, Турхан! Однажды Салиха станет Валиде Султан, и вот тогда ты почувствуешь истинный вкус боли и страданий!
     - Это возможно лишь в Ваших мечтах, Султанша.
     Казалось, Зейнеб вот-вот лопнет от злости: у неё раздулись ноздри, покраснели щёки, лоб покрылся испариной. Я решила, что пора завязывать с этим и, тяжело вздохнув, продолжила разговор:
     - Вы сами захотели воевать, Госпожа. Но войны не будет, ибо я однозначно победила. Завтра Вы покинете этот дворец ранним утром, а если не повинуетесь, мы будем вынуждены применить силу.
     Окинув комнату прощальным взглядом и одарив Зейнеб довольной улыбкой, я развернулась к двери и, не поворачиваясь к собеседнице, произнесла одно-единственное слово, полное боли и разочарования:
     - Прощай.
     Я быстро покинула покои султанши, не дожидаясь её ответа, так как находиться там долгое время было выше сил.
     ***
     Говорят, в любви рождаются красивые дети. Была ли любовь у нас с Ибрагимом или я столько лет жила в мире иллюзий? Одному Аллаху известно, какой смысл скрывается в этом слове. Возможно ли человеку познать всю глубину настоящих чувств и не потерять себя за гранью сознания? О Всевышний, скольких страданий стоит эта любовь, что возносит до небес, дарит вершины, а потом безжалостно скидывает в пропасть с немыслимой высоты?
     В тот день она была прекрасна. Золотистые кудри с вплетёнными в них лентами, жгуче-чёрные ресницы, накрашенные тюльпановой пыльцой, румяные щёки и светящие глаза. Синее свадебное платье и изящная диадема лишь ещё раз подчёркивали непревзойденную красоту и благородство златовласой султанши. Столько счастья не источал никто до неё, а потому сияние этих глаз было подобно полуденному солнцу, а она сама походила на ангела, спустившегося с небес и ослепившего нас своей красотой.
     - Матушка, Вы простили меня?
     А как не простить, если готова была отдать жизнь лишь за её улыбку. Счастье детей делает тебя счастливым вдвойне, а те, кто так упорно стараются избежать материнства и жить в своё удовольствие - невежды и глупцы, до конца не понимающие истинной ценности этих незабываемых мгновений. Да пусть разверзнется земля под моими ногами, если я хоть раз делала что-то для себя, а не ради будущего детей!
     Празднества в честь свадьбы Гевхерхан Султан и Фазыл Ахмеда Паши длились около двух недель, но это не вызывало недовольств, а лишь получало очередную порцию восхищений из уст подданных, которые толпой шли за каретой невесты, провожая дочь Турхан Султан и покойного султана Ибрагима в свой собственный дворец, где теперь им предстояло жить вместе.
     Приглашены на праздник были все, даже те султанши, что находились в ссылке, разумеется, кроме Салихи и Зейнеб. Дочь сама не пожелала видеть их в Топкапы, а я и не стала противоречить желаниям Гевхерхан, обделив этих предательниц приглашениями.
     ***
     Мы с Муаззез сидели в апартаментах Валиде Султан и обедали яблоками, так как позволить себе большего не могли - долгие празднества сказались на фигурах уже немолодых султанш, а потому стоило заняться собой, дабы ни в чём не уступать гаремным наложницам. Чувство вины перед верной подругой съедало меня изнутри, ведь изначально я считала предательницей её, а не Зейнеб. Хатидже делала вид, что ничего не произошло и словно Зейнеб Султан никогда не появлялась во дворце, а от этого спокойствия подруги мне становилось ещё более стыдно за свои подозрения.
     Махпаре суетилась около камина, так как ковёр уже давно нуждался в чистке. Она старательно тёрла его щётками и тряпками, удаляя даже малейшие пятнышки, а когда закончила с уборкой, то стала возле колонны, и её присутствие в комнате абсолютно не мешало нам с Хатидже непринуждённо болтать, так как я стала безоговорочно доверять Эмметуллах. И она всегда оправдывала моё доверие. Постепенно девушка стала разбираться в государственных делах, выучила все мои предпочтения и стала незаменимым советчиком, тем самым восполнив пустоту от отсутствия вечно занятой Тиримюжгян.
     Двери бесшумно открылись, и в комнату зашёл Мехмет с счастливой улыбкой на лице и протянутыми вперёд руками, чем ещё более обрадовал меня и Муаззез, неторопливо вставших для приветствия.
     - Валиде, мой свет! Ещё не доходя до Ваших покоев я видел, как сияют Ваши глаза, полные добра и заботы!
     - Добро пожаловать, мой Лев! - сын поцеловал мою руку и поднял глаза на Муаззез, которая с заботливой улыбкой смотрела на молодого Падишаха.
     - Хатидже Муаззез Султан, Вы как всегда прекрасны! Дай Аллах, Вы в добром здравии? - повелитель коснулся губами и её руки, так как я с самого детства прививала сыну уважение к третьей жене его покойного отца, да и она сама относилась к нему с небывалым трепетом.
     - Спасибо, Мехмет, хвала Всевышнему, я в порядке, не жалуюсь.
     Сзади послышался сильный грохот, заставивший нас всех обернуться, дабы увидеть, что произошло. Стойка со свечами упала на пол, а возле неё сидела на корточках Махпаре и спешно собирала свечи с пола, вернув стойку в прежнее состояние.
     - Простите, Султанша. Я, наверное, пойду, - поклонилась служанка и единожды приподняла глаза на Мехмета, стрельнув карими безднами прямо в сердце падишаха.
     Девушка скрылась за тяжёлыми дверьми, а на моих губах мелькнула довольная улыбка, и я мысленно похвалила личную служанку за сообразительность.
     Мехмет долго ещё смотрел на закрытые двери, а потом будто очнулся и повернулся к нам, освободившись из плена сладостного наваждения.
     - Пожалуй, и мне пора. С Вашего позволения, Валиде Султан, Повелитель, - засуетилась Муаззез и, сделав реверанс, коварно подмигнула мне, так как тоже заметила интерес в глазах молодого мужчины.
     Султанша вышла из комнаты, оставив нас с сыном наедине. Падишах почесал затылок и прищурил глаза, вопросительно взирая на меня, так как я хитро улыбалась.
     - Кто это, Валиде? - спросил сын и снова обернулся на двери, будто бы кто-то вошёл в апартаменты.
     - Евгения Вория, все называют её Махпаре или Эмметуллах. Служанка, подаренная мне Зейнеб Султан. А почему ты так интересуешься этой хатун?
     - Да так, просто решил спросить, без особой причины, - поспешил сгладить углы Мехмет и сел на софу, приглашая меня присесть рядом.
     Я повиновалась воле сына и опустилась на мягкое сидение, во все глаза уставившись на юного повелителя. Он был очень похож на Ибрагима: те же глубокие глаза, в которых можно было утонуть; тонкие губы, что при улыбке образовывали ямочки на щеках; те же тёмно-каштановые волосы, какие имел и его отец. Такое сходство сына с его покойным отцом и радовало, и огорчало меня. Больше всего на свете я боялась, что Мехмет станет жестоким расточителем и властолюбцем, каким был при жизни Ибрагим, но изо всех сил верила, что этого не случится. По крайней мере, пока я жива.
     - Валиде, Вы не знаете, как поживает наша Гевхерхан? Она довольна своим мужем?
     - Ой, сынок, мог бы и не спрашивать. Дочь недавно прислала мне письмо, где пишет, что безумно счастлива с Ахмедом и благодарит нас и Всевышнего за осуществление её давней мечты.
     - Дай Аллах, у них в скором времени появится ребёнок, - улыбнулся Мехмет и сложил пальцы в замок, упёршись локтём в ногу. - Я очень люблю мою дорогую сестру и многое сделаю ради её счастья.
     - Так и должно быть, Мехмет, - я положила руку на плечо сына и печально улыбнулась. Меня в миг одолела непонятной природы грусть, и слеза скатилась по румяной щеке, упав на подол зелёного платья. - Я воспитывала вас в любви и ласке и для меня огромное счастье, что вы так заботись друг о друге, в ваших сердцах есть братская любовь. Когда меня не станет...
     - Что Вы такое говорите, Валиде?! - перебил меня падишах, но я прикрыла глаза и жестом остановила поток возражений сына.
     - Однажды этот день наступит, мой Лев, и тогда вы останетесь одни на целом свете. Вы с Гевхерхан должны держаться друг за друга и оберегать Айше, ведь она несколько младше вас. Вы никогда ни перед кем не преклонитесь - другие будут кланяться вам, ибо вы - часть великой династии Али Осман! Даже я вам не ровня, русская рабыня Надежда, украденная татарами с донских земель. Всегда помните, кто вы!
     - Валиде, давайте не будем об этом. Кстати, Вы уже давно не занимались с нами русским.
     Я усмехнулась и похлопала ладонью по щеке Мехмета, который был мрачнее тучи.
     - Гевхерхан уже свободно разговаривает на нём. А ты бы почаще заходил к матери и, может, тогда б научился говорить на моём родном языке.
     - Государственные дела, Валиде. А помните, как Вы мне объясняли, что такое "потчевать", а я не выдержал долгих разговоров и убежал, в то время как Гевхерхан слушала Вас с открытым ртом?
     - Конечно же, помню, - я заливисто рассмеялась и положила ладони на колени сына. - Всё это было так давно, а кажется, словно вчера.
     - Эх, вернуть бы детство, - мечтательно протянул Мехмет и загадочно улыбнулся, откинувшись на спинку дивана.
     - Твой дядя Иван был таким же. Всё время мечтал вернуться в детские годы, чтобы ничего не делать, - печально улыбнулась я, вспоминая день его смерти и начало моего рабства.
     - Иван? Ещё один дядя? - с интересом уставился на меня сын, который знал только о Дмитрии-Демире.
     - Да. У меня было четыре брата: Дмитрий, Иван, Василий и Захар, а я была самой младшей в семье наших родителей.
     - А кто из них дядя Демир?
     - Дмитрий. Остальные погибли в тот день, когда меня похитили татары. Я думала, что Дима тоже погиб, но он выжил и через много лет нашёл меня.
     - Очень жаль, Валиде...
     В комнате воцарилось неловкое молчание, но Мехмет не выдержал и, тяжело вздохнув, заговорил:
     - Я отправляюсь в поход, Валиде. Пришёл просить Вашего благословления.
     - В поход? И против кого же? - опешила я и испуганно взглянула на юношу, который был полон сил и решительности.
     - Война за Крит продолжается, матушка, а мне уже наскучило находиться в столице, в то время как Кёпрюлю Мехмет Паша в одиночку сражается с неверными, да и охота в Эдирне уже не забавляет, как раньше. Мне уже 17 лет, а значит я вполне могу отправиться на поле боя, дабы помочь Мехмету Паше.
     - Дай Аллах, у тебя всё получится, сынок. Я благословляю тебя. Пусть твой путь будет светлым, а меч острым!
     - Аминь, Валиде.
     Мехмет не стал больше задерживаться и, попрощавшись, покинул покои, оставив меня наедине со своими молитвами и переживаниями.

Глава 33

     1663 г.
     В апартаментах Валиде Султан собралась вся величайшая семья султана в ожидании его прихода, ибо уже 4 года Падишах не присутствовал во дворце, не дарил своим взглядом тепло и ласку любящим сердцам. Женщины выстроились в длинную шеренгу, заняли свои места по старшинству и значимости титула. Первой стояла я — мать Повелителя, Хасеки Валиде Турхан Хатидже Султан; вторую позицию заняла моя нетерпеливая и неугомонная дочь Гевхерхан, на руках у которой сидела трёхгодовалая Эсмахан Султан, моя обожаемая внучка; третьей была вторая сестра Падишаха — Айше Султан, что от ожидания уже вся извелась и кусала ногти, то и дело получая от меня недовольные взгляды. А дальше шли по порядку остальные султанши: Хатидже Муаззез Султан, Ханзаде Султан, племянница Нурбахар Султан (юная дочь Демира и Ханзаде) и Гюльнар Кадын, бездетная фаворитка Повелителя.
     Гевхерхан изнемогала от нетерпения и желания поскорее увидеть брата, а потому не стояла на месте и крутилась, словно юла, вызывая массу недовольства и негодования малышки Эсмахан. Девочка то плакала, то снова успокаивалась, но это было понятно, ибо в такое время детям положено спать, а бедную султаншу специально не укладывали в колыбельку из-за приезда дяди.
     — Гевхерхан, я переживаю больше, чем ты. Я не видела сына 4 года. Успокойся, наконец, и не доводи до истерики Эсмахан, — отчитала я дочку, и та немного остепенилась, но по глазам златовласой султанши было видно, что она вся на взводе. Конечно, ведь с Мехметом приехал и Фазыл Ахмед.
     — Внимание! Султан Мехмет Хан Хазретлери!
     Все, кроме меня, склонили головы, в то время как двери распахнулись, и в комнату величавой походкой зашёл молодой султан Мехмет. О Аллах, как же он вырос и возмужал, превратившись из угловатого мальчишки в сильного и крепкого мужчину! От одного только вида сына внутри разлилось тепло, а с души свалился огромный камень, тяготивший её до этого дня.
     — Валиде, моя наипрекраснейшая из султанш! Ваши молитвы оберегали меня в трудные минуты! — Мехмет подхватил мою руку и поднёс к губам, после чего обнял безутешную мать, что долгие годы умирала от тоски по сыну.
     — Мехмет, мой Лев! Добро пожаловать! Как же я скучала по твоему голосу, дорогой мой! — ощущение того, что мой сын, родная кровь, находится рядом и никуда не уйдёт в ближайшие дни сделало меня счастливой и вознесло истерзанную волнениями душу до небес.
     — Я тоже скучал по Вам, Валиде, но теперь всё позади, я здесь и никуда не исчезну. Вы ведь получали от меня печальную новость?
     — Да, сынок. Очень жаль Кёпрюлю Мехмет Пашу, да упокоит Аллах его душу. Он был мудрым, замечательным Пашой.
     — Аминь, Валиде.
     — Мехмет Паша? — встрепенулась Гевхерхан и осуждающе посмотрела на меня удивлёнными глазами. — Почему я ничего не знала, Валиде? Фазыл Ахмед… Как он?
     — Всё в порядке, Гевхерхан, — Мехмет подошёл к сестре и погладил её ладонью по щеке. — Он стал Визир-и-Азамом, но, правда, смерть отца весьма подкосила его, но Ахмед Паша справился с этим горем. А весть о рождении дочери, что застала нас в военном лагере ещё при жизни Кёпрюлю Мехмета, несказанно обрадовала Ахмеда. Твоя дочь красавица, Гевхерхан, и на тебя очень похожа.
     — Она похожа на нашу Валиде, — улыбнулась дочь и ласково посмотрела на меня. — Ты только посмотри на эти глаза!
     — Вижу, — Мехмет поцеловал маленькую племянницу в лоб и погладил по щеке, счастливо улыбаясь, — Эти глаза словно не ей принадлежат, а Хасеки Турхан Валиде Султан.
     Я смущённо опустила глаза и улыбнулась, а щёки зарделись алым румянцем. Мехмет не отрывал глаз от маленькой султанши, которую видел первый раз в своей жизни, и его взор был таким настойчивым и пронзительным, что казалось, что он прожжёт огромную дыру в ребёнке.
     Внучка действительно была очень похожа на мать, а та, в свою очередь, являлась моей точной копией. Голубые, почти синие глаза, большие, как блюдца с чистой водой, смотрели на мир восхищённо-испуганным взглядом и блестели, как сапфиры на изящной диадеме её матери. Эсмахан своим ангельски-невинным личиком вызывала умиление у взрослых, как, впрочем, и все другие дети её возраста, будто это было их особым предназначением. Девочка часто вздрагивала и плотнее прижималась к шее Гевхерхан, норовя прикрыть веки и погрузиться в сладостный детский сон, полный красочных картин и нежности.
     — Хатидже Муаззез Султан, рад Вас видеть. Вы нисколько не утеряли Ваших статности и женственности, с каждым годом становясь всё краше, словно терпкое вино, — тем временем продолжил приветствие сын и приобнял за плечи мать сводного брата.
     — Добро пожаловать, Повелитель! Ваш приезд стал для нас всех праздником!
     Мехмет поднял глаза и посмотрел куда-то вдаль, в центр покоев, и мимолётная улыбка коснулась его губ, тут же упорхнув, как птичка, но этот озорной блеск и светящиеся искры остались пылать в его глубоких глазах.
     Я повернулась, дабы посмотреть, что так обрадовало и окрылило сына, и сама едва смогла сдержать рвущий наружу возглас восхищения.
     Возле колонны, склонив голову в чинном поклоне, стояла Махпаре и щурила смеющиеся глаза, безуспешно прикрывая их прядью чёрных волос. Её губы казались на редкость алыми, словно пылали огнём, а платье цвета весенней листвы, подол которого она нервно теребила дрожащими пальцами, идеально сидело по стройной фигуре, подчёркивая женственную красоту округлых бёдер.
     Всё ясно с этими двумя. Любовь застала их врасплох и лишила способности здраво воспринимать реальность, вовсе забрав влюблённых в отдельный, их собственный мир, где существуют лишь он и она. Дай Аллах, их чувства, что заметны невооружённым глазом, не станут бедой для всей империи, ибо влюблённый всегда слаб и беззащитен.
     — Гюльнар, здравствуй, — без особого энтузиазма падишах протянул руку своей фаворитке, страсть к которой за долгие 4 года успела остыть и превратиться в камень.
     — Повелитель, душа души моей! Ваша рабыня так истосковалась по Вам! Хвала Аллаху, Вы осчастливили нас своим возвращением в столицу!
     — Я тоже скучал, Гюльнар, всё позади, — сухо промолвил Мехмет и резко вырвал кисть из хрупких ладоней девушки, что с таким трепетом сжимала его широкую, мужскую руку. Мне даже на миг стало жаль Гюльнар, ведь она так ждала его приезда, так тосковала по повелителю, что даже меня успела вывести из себя своими расспросами о дате возвращения падишаха, но это чувство жалости и сострадания так же быстро прошло, как и появилось.
     Сын окинул покои долгим взглядом и тяжело вздохнул, снова переведя взор на нас.
     — Всем желаю хорошего дня, отдыхайте, — произнес Мехмет и, разглядев позади меня Тиримюжгян, поманил её рукой. — А ты, Тиримюжгян, пойдёшь со мной. Мне нужно кое-что с тобой обсудить.
     Служанка кивнула и отправилась следом за Мехметом, то и дело оглядываясь на меня.
     — Ну, Тиримюжгян, левой-правой, левой-правой, раз-два, раз-два! Что ты тянешься, как старая телега? О Аллах, дай мне терпения! Как матушка только терпит такую медлительность?! Отведу тебя в полк янычар, Аллах-Аллах, будешь учиться чётким действиям! — ещё долго раздавался весёлый голос Мехмета за закрытыми дверьми, отчего мы все дружно рассмеялись, и этот смех волной прокатился по стенам покоев, оседая в углах просторной комнаты.
     — Бедная Тиримюжгян, — сквозь смех произнесла Ханзаде Султан и покачала головой, прикрывая рот нежной, словно кукольной ладонью, — Похоже, наш Мехмет в хорошем расположении духа!
     — Даёт же Аллах кому-то серьёзных сыновей, а мне подарил такое чудо! — звонко засмеялась я и двинулась к софе, сопровождаемая массой хихиканья и задорного смеха присутствующих здесь султанш.
     ***
     В дворцовом саду было очень прохладно. Буйный ветер разыгрался со всей силой и мощью, что даже срывал платки с голов служанок, но этот факт противодействия со стороны природы никак не мешал им находиться на улице и дышать свежим воздухом. Толпы упрямых девушек сновали взад-вперёд по извилистым дорожкам, а когда проходили мимо моего шатра, то отвешивали чинные поклоны, разглядывая внешний вид Валиде Султан. Их глаза были полны восхищения, смешанного с изрядной порцией зависти и желания власти, к которой стремилась, наверное, каждая из них. Да кто не хотел бы быть богатым и влиятельным, иметь в своих руках власть над миллионами жизней?
     Некоторые из девушек, кто был здесь ещё с незапамятных времён и видел весь мой путь к тому, что имею сейчас, в открытую приходили ко мне и просились в служанки, редко когда получая отказ. И я их понимала — время не жалеет никого из нас и отнимает молодость и красоту, а во дворце это грозит ссылкой или нежеланным замужеством, ибо наложницей может стать только юная рабыня, не имеющая за своей спиной сомнительного опыта общения с мужчинами.
     Я сидела на подушках и вдыхала нежный аромат роз, растущих в клумбе, совсем неподалёку от шатра. Гевхерхан с дочерью гуляли возле фонтана и рассматривали букашек, которых так любила маленькая внучка. Её озорной, задорный смех то и дело озарял округу, нарушая чинную тишину сада. Присутствие внучки в Топкапы грело душу и вызывало неимоверную радость, так как её тихий, звонкий голосок напоминал мне о том времени, когда Мехмет и Гевхерхан были совсем малышами. Если бы не покойная Гюльсур, а после и Тиримюжгян, то я вряд ли бы справилась с этими неугомонными, шустрыми близнецами, что сводили мать с ума своими выходками.
     — Валиде Султан.
     Я словно очнулась ото сна, покинув пучину воспоминаний, и обернулась к пришедшему. Моего внимания ждала верная Тиримюжгян, на лице которой блуждала загадочная улыбка.
     — Ах, Тиримюжгян. Как тебе удалось отделаться от этого проказника? Всю кровь выпил, всю душу вымотал? — рассмеялась я и поманила служанку к себе, на что она ответила не менее заливистым хохотом и добродушной улыбкой, присаживаясь подле меня на подушки.
     — Ну, что Вы, Госпожа. Повелитель изрядно повеселил меня. Я пришла, чтобы отдать Вам на рассмотрение некоторые документы, касающиеся мечети, что до сих пор находиться в стадии построения, — она протянула мне несколько свёртков, которые я тут же принялась пристально разглядывать, сосредоточивая внимание даже на малейшей детали. Стоит признать, в последние дни моё зрение изрядно ухудшилось.
     — Пусть построят ещё одну больницу и несколько столовых. Того, что указано в бумагах, очень мало. Моим подданным не хватит одного комплекса, Стамбул ведь огромен, — я передала Тиримюжгян все бумаги, кроме одного листка, который был подтверждён печатью Великого Визиря. — А это что за документ?
     — Ахмед Паша знает, что Вы очень интересуетесь своей Родиной, вот и подготовил Вам отчёт о состоянии дел на Руси и о семье царствующего монарха.
     — Решил меня задобрить и изобразить заботливого зятя? Что ж, похвально. Я оценила его старания. Передай Ахмеду Паше мою искреннюю благодарность.
     — Как прикажете, Султанша.
     Я ещё раз вгляделась в текст, содержимое которого плыло перед глазами и было мутным, как утренний туман, но прищурив глаза, смогла различить буквы между собой и прочесть послание:
     “ О величайшая из всех султанш!
     Смею Вам доложить в этом отчёте о состоянии дел в Государстве Русском, иными словами, в Московии, опираясь на достоверные источники, коими являются русские послы.
     Во главе государства всё так же находится царь всея Руси Алексей Михайлович, династии Романовых. Его супруга, Мария Ильинична Милославская, уже не пользуется огромным уважением и не так обожаема царём, как ранее, но это не помешало ей родить много детей государю. У Алексея на данный момент 8 здравствующих детей: сыновья Алексей и Фёдор, и дочери Евдокия, Марфа, Софья, Екатерина, Мария и Феодосия.
     За годы своего правления в государстве произошли некоторые положительные перемены, не считая Медного бунта, что произошёл год назад:
     — Беломестцам запрещено владеть чёрными тяглыми землями и промышленными, торговыми заведениями на посаде;
     — Окончательно прикреплены тяглые классы, крестьяне и посадские люди к месту жительства;
     — Основаны новые центральные учреждения, приказы: „Тайных дел“, „Хлебный“, „Рейтарский“, „Счётных дел“, „Малороссийский“, «Литовский! , „Монастырский“;
     — Рутения объединилась с Московией;
     — Продолжается колонизационное движение в Сибирь.
     Это всё, что мне удалось узнать, великая Валиде Султан. Смею надеяться, что я не огорчил вас, а лишь порадовал.
     С уважением к достопочтенной Хасеки Валиде Турхан Хатидже Султан,
     Ваш покорный раб Ахмед Паша.»
     — Ты молодец, Тиримюжгян, хорошие вести принесла. Я так рада, что у меня на Родине всё спокойно. Дай Аллах, Русь больше никогда не будет истекать кровью от войн и болезней, — тихо произнесла я и прикрыла глаза, свернув лист бумаги в трубочку.
     — Аминь, Султанша. У меня для Вас ещё одна радостная весть.
     Я удивлённо приподняла бровь и уставилась на служанку, в глазах которой плясали чёртики.
     — Повелитель желает видеть этой ночью Махпаре Хатун. Я пришла забрать её, если Вы не будете против.
     — Но ведь сегодня ночь четверга, к нему должна отправиться Гюльнар.
     — Султан Мехмет пожелал приготовить ему Махпаре, больше ничего не знаю.
     Я восхищённо всплеснула руками и опустила ладони на нежные руки Тиримюжгян, мысленно обдумывая исход этой ситуации, что обязан быть благим. Скользнув взглядом по Махпаре, что играла с моей внучкой под весёлый смех Гевхерхан, я довольно улыбнулась и поправила волосы, набрав побольше воздуха грудью.
     — Махпаре!
     Девушка встала с места, услышав мой оклик, и, извинившись перед султаншами, двинулась к шатру, грациозно покачивая бёдрами. Её чёрные волосы развевались на ветру, а пухлые губы ещё больше раскраснелись от холода, став алыми, как лепестки роз.
     — Да, Валиде Султан, — поклонилась служанка, едва подойдя к своей госпоже.
     Я довольным взглядом окинула девушку с ног до головы и одобряюще кивнула, заговорщицки подмигнув Тиримюжгян, что тоже придирчиво осматривала рабыню, как товар на продажу.
     — У меня для тебя хорошие вести, хатун, — девушка оживилась и подалась вперёд в ожидании услышать чудесную новость. — Сегодня ты окажешься в раю, пройдёшь по Золотому Пути. тебя Повелитель ждёт.
     Махпаре ахнула и кинулась мне в ноги, сама себя не зная от счастья. Она с трепетом целовала подол моего платья, изучая каждый его сантиметр, но в итоге я не выдержала и протянула девушке руку, которой она тут же коснулась дрожащими губами.
     — Благодарю Вас, Валиде. Это большая честь для меня.
     — Отправляйся в хаммам и хорошенько помойся. Тиримюжгян Хатун скоро подойдёт и расскажет тебе всё, что нужно, научит правилам поведения в обществе султана.
     Махпаре быстро поклонилась и стремлав вылетела из-под крова, сломя голову побежав в сторону дворца. Я как никто другой понимала её радость и смотрела на скрывающийся вдали, расплывчатый силуэт девушки с нескрываемым чувством гордости, словно на свою кровную дочь.
     — Эх, Тиримюжгян, придётся тебе подыскать мне новую служанку…
     ***
     От лица Махпаре (Евгении Вории).
     Слова Тиримюжгян Хатун всё ещё кружились в моей голове, в то время как я сама шла по Золотому пути, маленькими шагами преодолевая недюжинное расстояние. „Твоя жизнь изменится, ничего уже не будет как прежде, Эметуллах! Ты попадёшь в рай на земле!“. И я ей верила, ибо в мудрости этой женщины не стоило сомневаться. Сердце бешено колотилось в ожидании встречи, отчего мне так не хватало воздуха и казалось, что вот-вот задохнусь от нахлынувшей радости.
     На мне было оранжевое платье, которое подарила Турхан Султан; изящное ожерелье украшало глубокий вырез платья, а роскошная диадема придавала причёске небывалую красоту, гармонируя с чёрными, как смоль, волосами. Мысли смешались в один сплошной хоровод и заполонили всё пространство, не давая возможности даже просто свободно вздохнуть, не испытывая волнение и страх.
     Я остановилась около входа в покои падишаха и замерла, а Керем Ага, сопровождающий меня, пошёл оповестить Повелителя, предварительно пригрозив мне пальцем, чтоб молчала и не суетилась.
     Казалось, эти мгновения длились целую вечность, но вопреки всем моим ожиданиям, Керем вернулся даже раньше, чем требовалось, и с улыбкой указал рукой на резные двери, за которыми находились апартаменты Повелителя. Не веря своему счастья, я приоткрыла рот, чтобы что-то возразить, но ага, словно прочитав мои мысли, поднял ладонь в отрицательном жесте и настойчиво схватил за руку, притянув поближе к себе.
     — Ты что, хатун, совсем ума лишилась?! Наш Повелитель ждёт тебя, а ты медлишь! Учти, если не понравишься господину, то отправишься на дно Босфора! — злобно прошипел евнух и шумно выдохнул, отчего его ноздри раздулись, как у разъярённого быка.
     — Знаю, знаю, Керем Ага, не злись, ты же хороший, — поспешила я успокоить раздосадованного агу и как можно милее улыбнулась. — Просто я немного волнуюсь перед встречей, ведь ждала этого момента долгие четыре года. А теперь уйди с дороги и не мешай моей мечте осуществиться.
     Уличив в моём голосе нотки угрозы, Керем посторонился и пропустил меня внутрь, а я ещё долго ощущала его прожигающий взгляд на спине.
     В покоях Падишаха было темно, и только слабый свет свечи рассеивал гнетущую тьму просторных апартаментов. Повелитель стоял возле камина спиной к пришедшему, и явно весь изнывал от нетерпения, что заметно по его мышцам, которые были напряжены до предела и ходили ходуном, сотрясая шуршащую ткань его богатой рубашки. От осознания того факта, что любимый сейчас находиться в двух шагах от меня, мгновенно вскружилась голова и замерло дыхание, оставив меня умирать от собственной любви. Откуда я знала, что это именно любовь? Сама не ведаю, но сердце подсказывало, что это именно так, да и чего спорить с самим собой, отвергая очевидное?
     — Повелитель…
     Тихий, но уверенный голос нарушил тишину, заставив молодого мужчину вздрогнуть. Он немедля повернулся в сторону входа, окинув меня восторженным взглядом, а я, вспомнив, в чьём присутствии нахожусь, торопливо склонила голову и уставилась в пол, прислушиваясь к каждому едва различимому звуку.
     Комнату озарил звук размеренных шагов, в которых читалась властная, величавая походка, какой обычно ходят только представители правящих династий, сами не замечая этого за собой, или же люди без обязательств. Даже Валиде Турхан Султан не ходит так размеренно, а наоборот, вечно куда-то спешит и торопится — видимо, сказывается происхождение султанши из простого люда.
     Увидев перед собой узорчатый подол одеяния господина, я упала к его ногам и преподнесла край одежды к губам, но султан поспешил поднять меня с колен, нежно коснувшись рукой подбородка. Даже когда наши глаза сравнялись, я всё равно не осмеливалась посмотреть на него, и дело вовсе не в трепете перед властителем всего мира, а скорее в страхе потерять сознание от избытка чувств.
     — Что же ты отворачиваешься? Взгляни на меня Махпаре, не бойся. Или я так ужасен, что ты даже не осмеливаешься обратить на меня взор своих прекрасных глаз?
     Дабы разубедить падишаха, я решительно приподняла веки и посмотрела ему прямо в глаза, а через них разглядела и душу. Ох, зря, зря я это сделала, ибо эти бездонные очи лишили меня разума и овладели моим сердцем раз и навсегда. Казалось, не было глаз прекраснее, и только в его взгляде был сосредоточен весь смысл жизни и заключена тайна мироздания, к познанию которой все так стремятся.
     — Нет, Повелитель. Я не боюсь. Я даже смелее, чем Вы думаете.
     — Так докажи мне это.
     Этими словами он позволил мне сделать всё, что только пожелаю, и я поспешила воспользоваться этой возможностью, ибо желала сейчас только одного. Обхватив руками крепкую, мужскую шею и притянув его поближе к себе, я нежно коснулась губ падишаха, чтобы настойчивостью не спугнуть такое хрупкое, мимолётное счастье, которое подарила мне судьба.
     Но Повелитель не стал сдерживаться и с силой ответил на поцелуй, прижав меня к себе так крепко, что даже послышался лёгкий хруст рёбер, однако я совершенно не прислушивалась к этим звукам, сосредоточив всё внимание на возлюблённом. Его поцелуй вызвал в голове целый всплеск эмоций, взрыв, буйство красок и непередаваемое ощущение слабости перед таким сильным и мужественным хозяином моего тела. И эта слабость была не тягостной, а скорее приятной.
     Он неуклюже потащил меня к кровати и повалил крохотное тело на мягкое ложе, подмяв под себя. Его дыхание обжигало кожу, но в то же время освежало, как морской бриз, что был знаком мне с детства.
     Эта ночь была похожа на сказку. Мы умирали, но снова воскресали в объятиях друг друга; взлетали до небес, но тут же падали вниз с покорённых вершин. Стон за стоном, вздох за вздохом — мы стали единым целым, и никто в этом мире не мог разрушить этот союз двух сердец, что бьются как одно. В порыве страсти мы были безупречны, прекрасны и кружились в слаженном танце, называемом любовью. И тысячи ночей не стоили той ночи, проведённой с любимым! Те годы ожидания и тоски остались в прошлом и казались жалкой мелочью рядом с тем, что я получила в награду за терпение и смиренность. Теперь я знала, что нет ничего невозможного, нужно только верить. Верить в себя и свою любовь, молиться Всвышнему, а Аллах всегда поможет тому, кто жаждет его покровительства. Любящие сердца найдут друг друга, даже если будут разделены сотнями городов и десятками государств. Нужно только верить.
     Следующим первой проснулась вовсе не я, но тот, кто встал раньше, не дал мне забыться в сладостном небытии, покрыв кожу нежными поцелуями. Я неохотно разлепила веки и мутными глазами уставилась на Повелителя, образ которого ещё был нечётким, но было видно, что тот улыбается.
     — Всё-таки проснулась. Я уж думал, тебя с пушки не подымешь, — усмехнулся падишах и пощекотил мою щёку короткой щетиной.
     — Мехмет, — лениво произнесла я и упёрлась ладонью ему в плечо, как бы отталкивая, но на самом деле лишь играя. — Я люблю тебя.
     — И я тебя, — он провёл пальцем по моему подбородку и нежно поцеловал. — Во время похода я лишь о тебе и думал. Ты не покидала моей головы ни на секунду, а в минуту самых страшных и кровавых сражений твой образ спасал меня от отчаяния. Любимая, красавица моя, мой нежный цветочек. Свет очей моих.
     — Я… Я столько молилась, просила Аллаха охранять Вас от бед и невзгод, чтоб Вы вернулись во дворец целым и невредимым, — на глаза сию же минуту навернулись слёзы при одном только воспоминании о пережитой разлуке.
     — Не плачь, родная моя, — Повелитель обхватил меня руками и прижал к себе, в то время как я упивалась своими слезами. — У меня для тебя подарок. Я имя тебе придумал, любимая.
     Я выпуталась из рук Мехмета и вытерла рукой слёзы, с интересом уставившись на улыбающегося Мехмета, что весь сиял от счастья.
     — Какое?
     — Рабия Гюльнуш.
     Я довольно улыбнулась и кинулась в объятия любимого, поцеловав его в шею и прижавшись к его груди, как маленький ребёнок, испугавшийся потерять маму в толпе людей.
     — Кстати, ты уже стала мусульманкой, как вижу. Когда успела?
     — Я приняла ислам, когда вы были в походе, мой Повелитель. Валиде Султан настояла на этом.
     — Матушка, по всей видимости, знала о том, что я давно присмотрелся к тебе.
     — Турхан Султан далеко неглупая, очень мудрая султанша. Неудивительно, что она заметила.
     — Вы с ней неплохо поладили. Дай Аллах, вы и дальше будете сохранять эту почти родственную связь.
     — Аминь, повелитель. Она очень любит меня.
     Мехмет выпустил меня из мёртвой хватки и с улыбкой осмотрел новую фаворитку. В его глазах виделось невероятное восхищение, смешанное с любовью и чувством гордости за свой выбор.
     — Я давно отправил слуг за завтраком. Пойди забери, а я пока оденусь, — неожиданно произнёс он и сполз с кровати, принявшись искать отброшенный во вчерашнем порыве страсти халат.
     Пока султан обнажённый ходил по покоям, я быстренько накинула на плечи тоненькую, полупрозрачную рубашку и перевязала на поясе тоненьким ремешком, отправившись в сторону толстых резных дверей.
     Распахнув их, я увидела служанку с подносом в руках, а позади неё меня уже поджидала раздосадованная Гюльнар Кадын, на губах которой блуждала самодовольная ухмылка, а в глубине карих глаз брюнетки таились тоска и печаль по украденному счастью.
     Я жестом попросила служанку подождать, на что она одобрительно кивнула, и грациозно обогнув препятствие, вплотную подошла к новоиспечённой сопернице, которая уже давно разглядывала все мои прелести, совершенно не скрываемые прозрачной рубашкой. Она вздёрнула острый подбородок и насмешливо фыркнула, с вызовом посмотрев мне в глаза.
     — Повелитель променял меня на тощую девчонку, у которой вид, как у трудолюбивой женщины из кабака, — рассмеялась Гюльнар и всплеснула руками.
     — Попрошу без оскорблений. Хотя, ты только на это и способна. У курицы и то больше мозгов, чем у тебя, — с каменным лицом проговорила я, не отрывая взгляда от наложницы султана, ожидая её реакции на смелые слова из уст „тощей девчонки“.
     — Знай своё место, наглая рабыня! Это твоя последняя ночь с Повелителем! Ещё раз увижу тебя возле его покоев — жизни лишишься! — брызжа слюной, прошипела Гюльнар и подняла руку, чтобы меня ударить, но вовремя остановилась, ибо её ждал бы ответный удар.
     — Это воспринимать как угрозу?
     — Думай что хочешь, Махпаре. Я тебя предупредила. Решение за тобой, — злобно произнесла наложница и торопливо удалилась, не оглядываясь и не ожидая моего ответа.
     Я фыркнула и повернулась к служанке, что уже битый час стояла возле покоев с этим злосчастным подносом, и забрала его из её рук, получив за это благодарную улыбку от рабыни.
     Евнухи распахнули двери перед моим лицом, и я изящно прошла внутрь, где меня уже давно ждал повелитель.
     ***
     Снова от лица Турхан.
     Я сидела на софе и просматривала расходные книги, в чём мне активно помогала Муаззез. Женщина отмечала на бумаге нужные страницы и напевала под нос старую русскую песенку, по которой я много лет назад определила, что Муаззез тоже славянка, только полячка, а не русская.
     Махпаре уже вторые сутки находилась в покоях моего сына, что не могло не радовать. Эта девушка оправдала все мои ожидания и овладела сердцем Мехмета, раз уж тот долгое время держит хатун у себя. Противные мысли о том, что мне придётся остаться без такой верной и умной помощницы, не давали покоя и бороздили просторы моей души, затрагивая даже малейшую деталь.
     Муаззез захлопнула книгу, тем самым вернув меня с небес на землю, и свернула губы в трубочку, что могло говорить о том, что работа окончена. Женщина выхватила вторую книгу у меня из рук и положила поверх первой, так как давно заметила, что я не занимаюсь делами гарема, а летаю где-то в облаках.
     — Турхан, я знаю, о чём ты думаешь. Перестань. Если так хочешь, то я могу подарить тебе одну из своих самых лучших служанок, — улыбнулась подруга и накрыла мои ладони своими. Её холодные пальцы обожгли мою кожу, которая, казалось, пылала огнём.
     — Не стоит, Хатидже. Тиримюжгян уже подыскала мне достойную рабыню.
     Она улыбнулась и отпустила мои руки, пронзительным взглядом уставившись в дверной проём, будто ждала кого-то. Тёмные волосы были собраны в незамысловатую причёску и закреплены симпатичными шпильками с маленькими жемчужинками, что придавали пышной шевелюре султанши некую роскошь и изысканность. Голубой платок, опущенный на плечи, трепыхался, словно волнуемый ветром, и это дало возможность предполагать, что у Муаззез озноб или сильный жар.
     — Муаззез? Всё в порядке? Ты не больна? Ты дрожишь, — с тенью заботы и волнения в голосе проговорила я и испуганно уставилась на молчащую подругу, на что она покачала головой.
     — Турхан, скажи, что ты чувствовала, когда Ибрагим проводил ночи со мной? — не оборачиваясь, тихо промолвила султанша и почесала подбородок.
     От неожиданного вопроса подруги я опешила и поспешила ретироваться, прикрываясь старой русской пословицей:
     — Кто старое помянет, тому глаз долой.
     — А кто забудет, тому два, — парировала Муаззез и, наконец, обернулась, выжидающе посмотрев на меня.
     — Если честно, то ничего. К тому времени я уже остыла к Ибрагиму, — соврала я подруге и опустила глаза, чтобы не сталкиваться с напористым взором Хатидже.
     — И даже не ревновала?
     — Может, и ревновала, но самую малость.
     Не успела я договорить, как двери распахнулись, и в покои влетела Гюльнар Кадын, без ума от переполняющего её гнева. Руки девушки тряслись, совсем как у нездорового человека, а глаза прожигали меня насквозь и, казалось, смотрели прямо в душу, отчего стало жутко и неловко. Но жутко было не только от этого. В правой ладони наложница сжимала огромный нож.
     — Это Вы виноваты, Султанша, — монотонно протянула Гюльнар и ухмыльнулась, ещё крепче сжав оружие и окинув комнату долгим взглядом.
     Муаззез выпучила глаза и подалась назад, вжавшись всем телом в подушки, но я старалась сохранять спокойствие и хладнокровно смотреть на вооруженную рабыню, участь которой уже была несладкой. Однако, в душе моей поселился жуткий страх. Страх за свою жизнь и жизнь Муаззез. Неизвестно, что придёт в голову этой сумасшедшей.
     — Я? И в чём же? — в тон ей произнесла я и так же противно ухмыльнулась, приподняв брови в наигранном удивлении. — Как ты вообще смеешь так бессовестно заявляться в покои матери Падишаха, да к тому же с ножом в руках?! Знай своё место!
     — Вы пригрели эту змею Махпаре на своей шее и подложили в постель повелителя. Она отняла у меня ночь четверга, — не замечая последних сказанных мною слов, прошипела фаворитка сына и приподняла руку, в которой был нож.
     — Я не уполномочена решать твои личные проблемы и отношения с Махпаре! — вскочила я с софы и яростно закричала, ощущая слабое покалывание в области сердца. — Ты — рабыня! Твоя обязанность — служить нашей династии, а не угрожать жизни Валиде Султан, приходя в её покои с ножом! И как только слуги пропустили тебя сюда с оружием?! Завтра же они все будут казнены, и ты в первую очередь, Гюльнар!
     — Нет, султанша, — ухмыльнулась девушка и прижала нож к горлу, безумными глазами взирая на нас с Муаззез, испуганных таким поворотом событий. — Если Вы сейчас же не заберёте эту змею и не утопите в Босфоре, то я перережу себе горло!
     — Как ты смеешь?! Что за неуважение?! Твоя жизнь — ничто!
     Я прижала руку к груди и облокотилась на колонну. Сердце горело, пекло, словно кто-то поджаривал его на открытом пламени и выжимал все соки. Я уже мало понимала, что происходит, и под жуткие крики Муаззез, подбежавшей ко мне, провалилась в пропасть…

Глава 34 (полностью, 1 и 2 части)

     ***
     Жаль, что вовсе не знаем подчас,
     Что за беды разлучат нас...
     Если б все ведали сразу,
     Что смерть не терпит отказа,
     То легче стало бы жить...
     Не умеем мы близких ценить*...
     ***
     Тиримюжгян бесцеремонно ворвалась в мои покои, нарушив чинную тишину громким хлопком закрывающихся дверей, и испуганным взглядом уставилась на меня. Я, в свою очередь, нисколько не прервала своего занятия, лишь недовольно приподняла глаза и угрожающе стрельнула ими. Это могло значить только одно - я слишком увлечена чтением и ко мне желательно не подходить ближе чем на десять метров, но Тиримюжгян не остановил такой вражеский настрой султанши. Она поднялась на возвышенность и, немного отдышавшись, воскликнула:
     - Султанша, тут такое произошло, такое!
     Знающи, насколько Тиримюжгян впечатлительная натура, я скептически передёрнула плечами и будничным тоном спросила:
     - Гюльнар опять что-то натворила?
     Служанка отрицательно покачала головой и облизала пересохшие от волнения губы, подойдя ко мне поближе. Осознав, что ситуация действительно оставляет желать лучшего, я отложила недочитанную книгу в сторону и пригласила Тиримюжгян присесть, что она тут же сделала.
     - Говори, что стряслось.
     Ей было очень трудно дышать, но справившись с минутным наваждением, она поправила взлохмаченные волосы и стала выглядеть более свежо и привлекательнее.
     - Говори быстрее, Тиримюжгян, Аллах-Аллах, а то выдам тебя замуж!
     В глазах женщины отразился неподдельный ужас, и она нервно сглотнула.
     - Помилуйте, Султанша, ей-Богу! Сейчас всё расскажу, Вы только не сильно волнуйтесь, Вам ведь нельзя переживать, - хазнедар сделала большие глаза и продолжила, до невозможности меня заинтересовав. - Я кое-что узнала о повелителе. Оказывается, мы с Вами уже целый год живём во лжи и неведении о том, что происходит на самом деле.
     - Что это значит?
     - Когда наш повелитель в начале прошлого года ушёл в свой второй поход, он дошёл лишь до Эдирне и не сдвинулся больше ни с места, поручив все заботы Фазыл Ахмеду. Султан Мехмет остался там охотиться. Но этого мало. До меня дошла постыдная информация, что у Вашего сына появился фаворит Асан Ага, поляк, и если бы не Ахмед Паша, муж нашей луноликой Гевхерхан Султан, неизвестно, чем бы это закончилось.
     - Спаси нас Аллах от этой напасти! - я прикрыла рот рукой и нахмурила брови. - Не допусти, чтобы эти слухи просочились в гарем, ведь если Махпаре узнает, она может сильно расстроиться, что в её положении категорически запрещено. Я хочу, чтобы мой внук родился здоровым.
     - Не беспокойтесь, Гюльнуш Хатун и гарем не будут ни о чём знать, спите спокойно, моя Госпожа. Но это не единственная новость.
     - Что ещё?
     - Сегодня я слышала, как за углом шушукались Муаззез Султан и какая-то рабыня. Султанша дала ей странный свиток и сказала, что если "Салиха не выполнит её условий, то она всё расскажет Вам".
     Я прищурилась и основательно задумалась. Такое поведение не красит Муаззез, которая ничего от меня не скрывала по сей день, но, видимо, я что-то упустила, если подруга шантажирует нашего общего врага.
     Тиримюжгян засуетилась и стала дёргать рукав платья, который с самого начала меня настораживал, так как был неестественно большим и округлым. Девушка неуверенно улыбнулась и вынула из терний одежды золотистый свиток, с двух сторон закрёплённый печатью и крышками с драгоценными камнями. Я с недоверием посмотрела на служанку и сложила руки на коленях, ожидая объяснений от верной хатун, что не заставила ждать.
     - Валиде Султан, - она протянула мне свёрток и натужно вздохнула, словно ей было жутко тяжело дышать. - Это письмо мне передал стражник и велел вручить его Вам лично. Сказал, что в нём содержатся очень важные новости.
     Я благодарно кивнула и вырвала послание из рук Тиримюжгян, указав ей рукой на выход. Турчанка сразу поняла, что я хочу остаться наедине с собой, а потому быстро выполнила приказ, сию же минуту скрывшись за резными дверьми просторной комнаты. Иногда её спешка приводила к нежелательным последствиям, но в этот раз лишь поспособствовала улучшению моего настроения.
     Я покрутила в руках заветное письмо в дорогом чехле, с интересом рассматривая камни, которыми он был украшен. Изумруды, алмазы, яхонты - всё это изобилие горящих огнём драгоценных камней переливалось в свете утреннего солнца и украшало тоненькую трубочку из золота, внутри которой была ценная бумага. Если бы я только знала, что за новость в подробностях описана на страницах документа, то никогда бы в жизни не сорвала с него печать и сожгла бы в огне. Однако, в тот момент я даже не подозревала о всей горечи, что пропитала насквозь этот свиток, а потому с лёгкостью развернула его и с непринуждённой улыбкой на лице принялась читать:
     "Великая Валиде Турхан Султан!
     Пишет Вам Ваш зять, Визир-и-Азам Османской Империи, главнокомандующий турецкой армией Кёпрюлю Фазыл Ахмед Паша.
     Даже и не знаю, султанша, с чего начать мне это письмо. Впервые в жизни я не нахожу слов для описания своего душевного состояния. Слёзы не слёзы, боль не боль, печаль не печаль. Но всё же, стоит открыть Вам всю истину и поведать о настоящих причинах, что побудили меня написать это несчастливое письмо.
     22 марта, во время битвы, героически погиб Демир Паша, Ваш благочестивый брат, своей жизнью спасши жизни сотен тысяч солдат. Империя никогда не забудет его подвига. Желаю Вам терпения и сил, чтоб пережить эту горькую потерю.
     С уважением к Валиде/Хасеки Султан.
     Ахмед Паша."
     Всё поплыло перед глазами, превратившись в сплошную, белесую пелену, наполненную картинами моих личных воспоминаний.
     Я никогда не выбирала ничего в своей жизни: кого любить, где жить, кем быть, кого терять и кого находить. Жизнь всегда выбирала для меня самые жестокие испытания и посылала тяжелейшие пытки, словно проверяя на прочность. У нас на Родине говорят, что Бог никогда не посылает бед больше, чем сможет вынести человек. И, наверное, это правда, но если судить по моей судьбе, то я должна быть каменной, стальной женщиной, непреклонной перед трудностями. Но я слабая. Очень слабая. Настолько, что даже сам Всевышний не ведает об этом.
     Зачем Аллах лишил меня брата - единственного родного человека, оставшегося у меня из прошлой жизни? Как дальше жить без него, как дышать? Что это за пытка такая? Тысячи вопросов, на которых никогда не найдётся ответа. Поверить в то, что Демира больше нет, оказалось сложнее, чем я предполагала; слёзы прыснули из глаз и омрачили светлое личико, что до этого мига сияло от счастья.
     Дмитрий Яковлев. Первый сын своих родителей, старший брат Василия, Ивана, Захара и Надежды Яковлевых. Жених и возлюбленный светловолосой красавицы Ольги, её отрада и единственное счастье.
     Демир Паша. Брат Валиде Хатидже Турхан Султан, муж достопочтенной Ханзаде Султан. Счастливый отец султанзаде Баязида, Нурбахар Султан и султанзаде Махмуда. Дядя султана Мехмета, Гевхерхан Султан; двоюродный дедушка Эсмахан Султан.
     Что изменилось за эти годы? Возможно, многое, но для меня брат остался таким же, каким был и много лет назад. Его улыбка; тёплые, родные объятия; строгий, но добрый взгляд глаз цвета неба. Всё это кануло в Лету вместе с братом, жизнь которого оборвалась в один миг, как тоненькая ниточка, и превратилась в пепел, что развеют вольные ветры по пыльным страницам истории.
     - Брат... Родной мой, - эти русские слова, наполненные болью и отчаянием, эхом прокатились по стенам покоев и мирно поселились в моём мятежном сердце.
     Я упала на пол и схватилась руками за край серебряного столика, поддерживая из последних сил равновесие. Слёзы, скатывающиеся по щекам, мешали смотреть на мир, но это было ничто по сравнению с той болью, что мне пришлось пережить. Опустившись на колени, я почувствовала слабость и резко сомкнула глаза, провалившись в тёмную бездну снов...
     ***
     Очнулась я на своей кровати, а вокруг меня хлопотали встревоженные евнухи, калфы и лекарши, озабоченные резким ухудшением состояния султанши. Тиримюжгян тоже была с ними, но по её опечаленному выражению лица стало ясно, что девушка успела ознакомиться с содержанием письма. Руки служанки дрожали; она то и дело сглатывала подкатывающие слёзы и упорно молчала, взирая в мою сторону понурым взглядом. Это сочувствие к моей бесталанной судьбе иногда жутко раздражало, но умом понимала, что верная, преданная по сей день Тиримюжгян, сострадает искренне и от всего сердца, в пример другим.
     Распустив свиту дворцовых слуг, пытающихся мне помочь, и отдав приказ Керему Аге привести Муаззез, я откинулась на подушки и подняла глаза вверх, изучая вогнутый потолок апартаментов. Шторы балдахина были собраны, а потому ложе открывало вид на причудливые фрески, выполненные в исламском стиле. Всё это буйство красок было бы неполным без орнамента, расположенного по краям купола, ведь именно он придавал комнате должный вид.
     Вспомнив, что когда здесь жила и была убита покойная Кёсем, я нахмурила тонкие брови, но разум вежливо напомнил, что эти покои принадлежали когда-то и не успевшей стать Валиде Султан Хюррем Султан, и этот факт безоговорочно поднял настроение. Через много лет в апартаментах Валиде будет жить уже другая султанша (возможно, что Гюльнуш), а ещё через года - третья. Эти величайшие покои дворца никогда не пустуют, в этом и заключается смысл борьбы за проживание в них: кто владеет покоями Валиде, тот имеет и бо'льшую власть. Все мысли сошлись в единую точку и настроили меня на нужный лад, а именно - поговорить с Муаззез и узнать причину её весьма странных и подозрительных действий. Видимо, я слишком доверяла бывшей хасеки султана Ибрагима, если она решилась плести интриги за моей спиной.
     Остроносая башня дворцовых ворот попала в самый пик солнечного освещения, когда в мои покои постучали. Я ничего не ответила и спешно встала с кровати, сгребая подолом платья шёлковые простыни, превращая их в несвязный комок ткани. Поправив перед зеркалом сдержанную причёску, отправилась в сторону софы и изящно села на неё, подобрав полы наряда.
     - Войдите!
     Отбросив в сторону мысли о погибшем брате, что далось мне нелегко, я гордо вздёрнула подбородок и уставилась на вошедшую султаншу, что, поклонившись, улыбающимися глазами воззрилась на меня.
     - Здравствуй, Турхан, - её взгляд был лёгким и непринуждённым; она словно летала в облаках и веселилась в обществе ангелов, забывая о жестких законах Вселенной.
     - Здравствуй, - холодно процедила я и указала рукой на место подле себя. Улыбка мигом испарилась с уст женщины.
     - Что-то случилось? - она плюхнулась на подушки, подобно тучной, грузной женщине, и схватила яблоко из хрустальной вазы, тут же с хрустом откусив от него большой кусок.
     - Случилось, - Муаззез приподняла бровь и продолжила грызть сочное яблоко. - Мои друзья оказались моими врагами.
     В глазах полячки промелькнула тень страха, которую она тщетно попыталась скрыть за маской интереса и удивления, что у неё плохо получалось. Яблоко окончательно растаяло в руках женщины, превратившись в тоненькую веточку - огрызок, что она тотчас же положила на жёлтую кружевную салфетку, изначально вытерев об неё руки. По Муаззез было видно, что она не шутку задумалась, а, может, даже и сожалела о своём опрометчивом поступке.
     - И кто же предал Вас, Валиде Султан? - женщина вскинула глаза и тяжело вздохнула, подперев голову рукой.
     Я поджала губы и осуждающе взглянула на девушку, вспомнив последние слова Тиримюжгян. Любопытство затмевало остальные чувства - хотелось поскорее узнать, что за тайна так тщательно скрывается от моих глаз и ушей.
     - Не говори глупостей, Хатидже Муаззез. Ты умная женщина, а значит знаешь толк в интригах. Что ты такое скрываешь от меня, чем можешь открыто шантажировать Дилашуб?
     Госпожа нервно сглотнула и заметно помрачнела, услышав прямолинейный вопрос, что дал понять, что ей не выкрутиться из этой ситуации. Она сложила руки на коленях и пафосно фыркнула, будто я чем-то обидела её и унизила.
     - Если ты уж так хочешь знать, то я расскажу тебе. Тиримюжгян можешь передать, что ещё одно её ложное слово, и я вырву ей язык, - Муаззез сделала страшные глаза и, словно тайфун, подскочила с места, в то время как я всё ещё гордо восседала на софе, сохраняя величественную осанку. - Эта тема уже давно потеряла свою актуальность. Я пообещала, что если она не прекратит вмешиваться в дела Топкапы, то поведаю тебе о том, как она пыталась отправить нашему повелителю наложницу-шпионку, дабы убить его. Ты ведь знаешь, Турхан, что у Мехмета пока нет детей - слава Аллаху, Гюльнуш беременна, а потому в случае его смерти на трон сядет шехзаде Сулейман, и твоему султанату придёт конец. Как и моему, впрочем, ведь Дилашуб не оставит меня в живых, став Валиде Султан. Это так же маловероятно, как и сохранение твоей жизни в случае возвышения Салихи. Я вовремя спохватилась, узнала обо всём и устранила эту чертовку. Если не веришь мне, то можешь посетить шпионку в темнице - Басак Хатун всё ещё жива и дожидается возвращения повелителя.
     Мне стало очень стыдно за своё поведение, ведь Муаззез спасла моего сына от неминуемой гибели, а я обвинила её в предательстве. Я встала с софы и подошла к подруге, схватив её за руки, но глаза той всё ещё метали молнии, хотя взгляд уже начал потихоньку смягчаться.
     - Прости, Муаззез, дорогая, - я стыдливо опустила глаза и погладила ладони султанши. - Я искренне сожалею о своих словах. Извини меня, ради Аллаха. Сама не понимаю, что несу.
     - Ничего страшного. Считай, что я обо всём забыла, - она печально улыбнулась и приобняла меня за плечи, отчего всё моё нутро наполнилось радостью от прощения близкого мне человека. Никогда я не чувствовала себя более виноватой, чем в эту секунду, когда, наговорив кучу неприятного Муаззез, пыталась исправить положение.
     Наше единение душ прервала, ворвавшаяся в покои, Тиримюжгян, взглянув на которую, Муаззез сразу же напряглась и прищурила глаза. Служанка выглядела счастливой, но в то же время встревоженной, а потому когда она подошла ближе, мы нетерпеливо устремили на неё полные интереса взгляды.
     - Султанши, - хатун чинно поклонилась и улыбнулась. - Махпаре Рабия Гюльнуш Хатун рожает!
     Не помня себя от нахлынувших эмоций, я ринулась в сторону закрытых дверей, что тут же распахнули евнухи, выпустив меня на волю, как канарейку из золотой, но тягостной для неё клетки. Муаззез медленно тянулась где-то в хвосте и путалась в подоле платья, едва поспевая за мной и спотыкаясь о препятствия. Женщина то равнялась со мной, то снова пропадала где-то позади, но я не обращала на неё внимания, так как мысли были заняты совершенно другим человеком. Пустыми глазами взирая в глубь длинного коридора, что есть силы пыталась усмирить трепет сердца, что был неподвластен мне и не менял своего ритма, частыми ударами отмеряя секунды. Такое сладостное волнение я испытывала в редких случаях, только если дело касалось моих близких, а Махпаре уже успела стать мне дочерью.
     Возле покоев фаворитки собралась толпа разномастного народа, начиная от рабынь и заканчивая султаншами. Евнухи, калфы, усты и пейк то и дело сменялись друг другом, выходя из апартаментов и снова врываясь в них, но уже с нужными инструментами в руках. У всех без исключения были взволнованные лица, однако, что на деле испытывал каждый из них оставалось тайной.
     Увидев меня, слуги на миг прекратили суету и склонили головы, выражая своё почтение, но не более того - поклонившись, они тут же погрузились в работу, зайдя в покои любимицы падишаха. Окинув взглядом коридор, я заметила испуганных Нурбахар и Эсмахан, что держась за руки, прижимались друг к другу как родные сёстры, а вот где пропадали Ханзаде, Гевхерхан и Айше оставалось только догадываться. Окинув печальным взглядом полноватую фигуру 10-летней племянницы, я с болью в сердце вспомнила недавнее письмо, что негласно нарекало девочку сиротой, и едва сдержала слёзы. Стоит только представить, какое горе настигнет Ханзаде, узнай она о гибели мужа, которого любила больше, чем жизнь.
     Я подалась вперёд, собравшись войти в покои, но Керем Ага преградил мне путь, сомкнув двери прям перед носом.
     - Валиде Султан, Вам лучше не идти туда, отдохните, - евнух понимал, что очень рискует, осмелившись давать советы управляющей гаремом, но прямо держал спину.
     - Уйди с дороги, - как можно спокойнее произнесла я усталым голосом и оттолкнула его, но слуга не сдавался.
     - Султанша...
     - Ей нужна моя поддержка, Керем!
     Повернув голову влево, я заметила неясный силуэт Гюльнар, что всё ближе подходила к дверям апартаментов фаворитки. Девушка довольно ухмылялась и щурила глаза, словно знала о чём-то, что могло меня расстроить. Изящная изумрудная диадема не сочеталась с общей гаммой цветов её платья, но этой, как очевидно, совсем не волновало кадын, попавшую в немилость падишаха и его матери.
     - Валиде Султан, - она поклонилась и стрельнула глазами, не переставая фальшиво улыбаться. - Рада Вас видеть.
     - Здравствуй, хатун. Не могу сказать того же.
     - Дай Аллах, сегодня Вы станете бабушкой, и это облегчит Ваше вселенское горе.
     - Дай Аллах, Дай Аллах. О каком горе ты говоришь? - я отошла от Керема, который уже скрестил руки за округлой спиной, и уставилась на рабыню, приняв враждебный вид.
     Гюльнар усмехнулась, посмотрела на маленьких султанш и, миновав девочек, грациозно обогнула передвинутую стойку с подсвечником. Её глаза метали молнии и были полны злобы и ненависти, которые она изливала вместе со своими ядовитыми речами.
     - Я слышала, Демир Паша погиб на поле брани. Да дарует Всевышний Вам сил и терпения.
     Время словно застыло и прекратило свой бег, а всё насущное стало таким незначительным, что даже жизнь перестала иметь смысл. Я запомню на всю жизнь эти большие глаза Нурбахар, что в миг перестали сиять от счастья и наполнились слезами и болью. "Отец!" - только и слетело с уст в одну минуту осиротевшей девочки, когда юная султанша вырвалась из крохотных ручонок Эсмахан и побежала в неизвестность, куда глаза глядят. Внучка не поняла, что происходит, а потому тоже расплакалась, маленькими кулачками потирая глаза, из-за чего мне пришлось велеть Тиримюжгян, чтоб та отвела златовласую в покои матери, и служанка тут же принялась исполнять приказ.
     Как только внучка и хазнедар скрылись из виду, я обратила свой взор на улыбающуюся Гюльнар, что ни на шаг не сдвинулась с места. Мои глаза налились слезами, а сердце наполнилось злобой, которую нужно было срочно выплеснуть, дабы она не поработила мою душу раз и навсегда.
     - Змея... Какая же ты змея, - я неторопливо подошла к девушке вплотную и аккуратно провела пальцем по её шее, тут же вцепившись в горло. Она хотела вырваться, но я крепко держала рабыню в капкане, не давая ни шанса на осуществление задуманного. - И тебе совсем не жалко ребёнка? Ты сейчас разорвала сердце бедной Нурбахар, растоптала и расколола её душу... И как только мой сын обратил внимание на такую алчную особу?..
     Сжимая шею Гюльнар всё крепче и лишая её воздуха, я прикрыла глаза и представила, как сейчас трясутся все слуги, боясь, что гнев Валиде Султан сможет убить икбал её сына.
     Гюльнар, в свою очередь, жалобно трепыхалась, билась об стену, как рыба об лёд, и острыми ногтями царапала мои ладони, чтобы хоть как-то вырваться и спасти свою жизнь, но вот незадача - я перестала чувствовать боль, погрузившись в тяжёлые мысли. Оставалось только предполагать, откуда в такой на вид хрупкой и добродушной женщине, как я, скопилось столько недюжинной силы, свойственной крепкому мужчине.
     - Султанша, Вы забываетесь, - прошипела хатун, протягивая руки к моим золотисто-каштановым волосам, собранным в красивую причёску, чтобы с их помощью заставить меня отпустить её.
     Но я уже обмякла, поэтому сама отпустила девушку, потерев руку в области запястья. Гюльнар откинулась назад и ударилась об холодную стену, судорожно хватая воздух ртом. Её ладони дрожали, как у старушки преклонного возраста, а глаза горели безумием, чем она напомнила мне покойного Ибрагима в последние годы его жизни.
     - Тебе повезло, что когда я неделю не приходила в себя после твоего визита с ножом, Мехмет позвал тебя к себе, иначе бы твоё тело уже давно стало б кормом для рыб. Благодари ребёнка, которого носишь под сердцем, что всё ещё жива. Твоя жизнь не стоит и куруша, в отличие от жизни этого нерождённого малыша.
     Гюльнар, очевидно, уже успела пожалеть о своём опрометчивом поступке и сжалась в комок, краем плеча облокотившись о стоящую рядом служанку. Лицо рабыни, что прислуживала Гюльнар Кадын, стало бледным, как смерть, от испуга. Будь я на её месте, я бы испугалась ни чуть не меньше.
     - Мехмет! Валиде Султан! Где же вы?! Мехмет! Повелитель!
     Истеричный голос Махпаре, раздавшийся за дверьми, побудил меня тотчас же ворваться в апартаменты, чтоб девушка почувствовала моё присутствие и поддержку. Оттолкнув Керема, я распахнула двери и вошла в комнату, где над кроватью Махпаре вовсю хлопотали вездесущие лекарши.
     Увидев меня, Гюльнуш оживилась, и её синие губы дрогнули в мимолётной улыбке, что тут же испарилась с её лица, ежеминутно искажаемого от боли. Девушка стонала, как белуга, но изо всех сил старалась и соблюдала все наказы калф, щебечущих, как птицы в весеннем саду. Простынь, на которой лежала роженица, была смята и скомкана, обнажая пупырчатую поверхность матраса.
     Я подошла к кровати наложницы сына и погладила её по голове, откинув мокрые от пота чёрные волосы на подушку. Лоб Гюльнуш был покрыт испариной, да и весь вид рабыни был жалким и страдальческим.
     - Вы пришли, Султанша, - еле проговорила Махпаре и улыбнулась, крепко сжав своими тонкими бледными пальцами мою ладонь. - Значит, Вы меня любите, Госпожа. Я звала, долго звала, но Вас всё не было, а теперь Вы здесь...
     - Конечно, люблю, Махпаре, - я печально улыбнулась и второй рукой погладила девушку по щеке. - Ты справишься, доченька, соберись с силами.
     Отведя глаза от кричащей наложницы, я обернулась к Хюме Калфе и нетерпеливо спросила:
     - Что там?
     - Ещё чуть-чуть, Султанша, - впопыхах проронила лекарша не отрывая глаз от ребёнка, что почти появился на свет.
     Я ждала, держала холодную руку Махпаре и вспоминала рождение своих близнецов. Та ночь, казалось, длилась целую вечность; на улице была снежная, морозная зима, однако в покоях Хасеки стояла теплая атмосфера. Тогда я ещё не знала, какой подарок преподнесла мне судьба, и мысленно молила Аллаха о рождении сына, просила помощи у Всевышнего. И он откликнулся на мои молитвы, подарив мне красавицу-дочь и долгожданного сына, снова сделавшего меня султаншей. Как говорили лекарши, принимавшие роды, Мехмет родился несколько раньше, чем Гевхерхан, и эта пусть совсем крошечная, но всё-таки разница, до сих пор давала о себе знать в повседневной жизни, в каждом действии моих детей. Дочь даже в росте уступала брату.
     Наконец, Хюма Калфа взяла на руки малыша, и моё сердце замерло от страха, прекратив биение в одну секунду. Ребёнок не кричал.
     Махпаре, отдавшая последние силы в этой борьбе, бесцветными, остекленевшими глазами посмотрела на меня и потеряла сознание, а лекарши тут же принялись возвращать её в привычный мир с помощью различных благовоний, трав и масел.
     Я нахмурила брови и поджала губы, всей душой моля Аллаха не посылать нам ещё одно горе. Хюма Калфа схватила малыша за ноги и начала хлопать, безумными глазами смотря на безмолвного младенца.
     - Спаси моего внука, спаси...
     Шлепок. Ещё один. Молчание. Сердце разрывается на части от боли.
     Я уже совсем потеряла надежду и собиралась отчаяться, как после очередного хлопка лекарши ребёнок дёрнулся и заплакал. С души будто свалился огромный камень, тяготивший меня до этого.
     - Поздравляю, Валиде Султан! Гюльнуш Хатун родила здорового шехзаде!
     Сердце наполнилось чувством гордости и радости, что подарило мне рождение внука. Лекари сказали, что наложница поспит некоторое время и придёт в себя, так как роды были слишком тяжёлыми, и она очень устала. Поблагодарив Всевышнего за такое чудо, я попросила калф приготовить шехзаде и принести мне в покои, пока его мать спит, а сама с улыбкой на лице отправилась писать письмо сыну, забывшему в охоте в Эдирне. И как теперь совместить радость и траур?..

Глава 35

     Тусклый свет едва просачивался в комнату через узкую щель между дверью и полом, в то время как в покоях царила тьма, кое-как разбавляемая слабым светом догорающей свечи и лучами холодного апрельского заката. Я нащупала на столике тоненькую палочку, оставленную какой-то невнимательной служанкой, и дрожащими от холода пальцами поднесла её к слабому пламени, что тут же перекинулось на предмет, с коим соприкоснулись его языки. Заполучив в свои руки крошечный источник тепла и света, я с отрадой в душе улыбнулась, но в этот же миг отметила, что стоит сменить обслуживающий персонал. Я обошла свои апартаменты, зажигая свечи, а когда пламя было отдано последней из них, затушила горящую палочку и с грохотом откинула её на серебряное блюдце, опустившись на мягкую софу.
     Всё это время Мехмет стоял поодаль и наблюдал за моими действиями, не проронив ни слова. Его взгляд как никогда был полон недоумения и интереса, карие глаза блестели, а в них отражались языки пламени. Вся эта картина вызвала целый шквал воспоминаний, единой вспышкой пронесшийся у меня в голове, среди которых особняком стояла память о том вечере, когда я узнала о гибели Ибрагима в руках палача Кара Давуда Паши. В тот день Мехмет смотрел на меня точно так же, только был ещё совсем маленьким и не понимал истины произошедшего события, что в один миг сделало юного шехзаде султаном всей империи. Если бы я только знала, чем обернётся этот заговор, то никогда не стала бы в нём участвовать совместно с Кёсем Султан, разрушившей все мои представления о материнской любви. Меня обманули, сказав, что Ибрагим останется в живых, всего-то лишившись власти, а я как глупая рабыня поверила этому и испачкала руки кровью любимого, навсегда потеряв душевный покой.
     Мехмет уже который день выглядел понурым и подавленным, будто какая-то ноша тяготила его. Очевидно, что мой сын знал что-то особенное, чего не знала я, и само владение этой тайной угнетало юношу. Однако, внешне я не демонстрировала своего беспокойства по поводу настроения сына, нарочно взирая на него исподлобья.
     - Валиде, зачем Вы меня позвали? - решился первым заговорить сын и громко кашлянул, возобновив ход застывшего времени.
     Я усмехнулась и отвернулась к окну, принявшись изучать пёстрые облака и полосы, окрасившие вечернее небо во все цвета радуги. Те крошечные тучки, что были уплотнены в одну большую и, казалось, нависли над землёй, выглядели самыми яркими и отдавали золотистым оттенком, но если присмотреться повнимательнее, то можно было различить и алые всполохи. Нежно-розовые рваные облака располагались чуть выше остальных и как будто отделялись от остального великолепия, заняв свою собственную позицию среди голубых небесных просторов.
     - Ты помнишь своего отца? - внезапно спросила я у сына и обратила на него взгляд, тем самым задумав начать тяжёлую беседу.
     Мехмет опешил от неожиданности и скрестил руки за спиной, но сесть на подушки так и не соизволил, возвышаясь надо мной, словно крепость. Его губы дрогнули в мимолётной улыбке, а глаза наполнились некой мудростью, свойственной людям, повидавшим немало горя на своём веку.
     - Не знаю, матушка. Я его совсем не помню, но знаю по Вашим рассказам, что он был, эмм... нехорошим человеком и ужасным правителем.
     - Ты прав. Так и было, увы.
     - К чему Вы ворошите прошлое, Валиде, если эти воспоминания причиняют Вам боль?
     Я тяжело вздохнула и встала с софы, медленной походкой двинувшись в сторону Мехмета, что подозрительно щурил глаза и с недоверием смотрел на мать. Коснувшись ладонью его щеки, и, почувствовав невероятное ощущение присутствия родного человека, я печально посмотрела ему в глаза и понуро опустила голову. Сын изрядно обеспокоился таким поведением матери и протянул ко мне руку, но я мгновенным жестом остановила его.
     - Ты очень похож на Ибрагима, Мехмет. Глаза, волосы, улыбка, манеры поведения; даже страсть к охоте, что по силе своей сравнима со страстью Ибрагима к женщинам - всё это как дыхание твоего отца, преследующее меня на протяжение всей жизни. Но ведь ты не виноват, что родился его точной копией. И я приняла это, потому что ты мой сын, моя кровь, мой единственный Лев.
     - Что Вы хотите этим сказать, Валиде?
     - Я всю свою жизнь положила на то, чтобы не допустить повторения ошибок Ибрагима в твоей судьбе, чтобы ты не уподобился отцу. Но, как вижу, все мои старания напрасны, они лишь пустой звук для тебя. Как жаль...
     - Валиде, о чём Вы?! - сорвался на крик Мехмет и ещё дальше отпрянул от меня, образуя между нами расстояние.
     Я тяжело вздохнула и покачала головой, взглядом изучив разъярённого сына с головы до ног.
     - Я об Асане Аге, том юноше-поляке, о котором до меня дошли постыдные слухи. Как ты мог, Мехмет? Мало того, что вместо похода отправился на свою любимую охоту в Эдирне, прибыл спустя несколько недель после рождения единственного сына, так ещё и это! Позор мне, такой ужасной матери...
     Схватившись за голову, я с трудом дошла до софы и, подобрав полы одеяния, плюхнулась на неё и откинулась на спинку дивана. Тяжело дыша, я положила руку на трепещущее сердце и всем нутром почувствовала, как в груди мигом запекло, а тело будто сдавили огромными тисками. Язык словно распух и онемел, поэтому я ничего лучше не нашла, как попросить испуганного сына о помощи.
     - Мехмет... Подай мне снадобье, что в длинном флаконе, оно в шкафу, - едва проговорила я и стала наблюдать, как сын молниеносными движениями выполняет мою просьбу. Уже через несколько минут я держала в руках серебряный стакан с лекарством. Осушив его, я благодарно взглянула на Мехмета и смогла сравнительно легче дышать; через некоторое время пропало и жжение в груди.
     - Матушка, зря Вы так волнуетесь, - более мягко, чем за мгновения до этого, проговорил Мехмет, прижимая материнскую ладонь к своей щеке. - У Вас есть очень плохая привычка - обвинять людей, не узнав истинных обстоятельств, не выяснив всё до конца. Вы и с Хатидже Муаззез Султан всегда поступаете точно так же. Если хотите узнать правду, то я расскажу Вам всё, как было. Разве я когда-нибудь Вам врал, моя достопочтенная матушка?
     - Нет, не врал, - с гордостью в голосе произнесла я и довольно кивнула, позволяя сыну начать повествование, что он тут же и сделал.
     - Когда Вам сказали, что он мой фаворит, слуги употребили слово в несколько неправильном смысле. Моя единственная и настоящая любовь - это Рабия Гюльнуш, но в то же время, я не могу гарантировать ей абсолютную верность, поддаваясь чарам и других прелестниц. Я - мужчина, и я же - султан Османской Империи. Обычаи обязывают нас иметь гарем, - он улыбнулся и поцеловал мою руку, в одно мгновение вскочил с пола и сел на софу, нежно сжав мои руки своими, - Я встретил Асана на охоте, в лесу. Он поразил меня своим умом, безграничными знаниями в этой области, умением рассказывать захватывающие истории. Я забрал его в свой лагерь, хотел, чтоб он стал мне другом, соратником, братом, главным советником. Но он вежливо отказался, потому что является единственным кормильцем в семье и не может покидать её, а я не стал препятствовать и отпустил его. У Асана есть сестра, жена и дети, Валиде. Паши, как и Вы, поняли всё иначе и принялись осуждать меня, но я быстро охладил их пыл. Если не верите мне, можете спросить у Фазыл Ахмеда Паши. Только он и покойный дядя Демир действительно знали всю правду.
     - То есть, этот Асан Ага - что-то похожее на Паргалы Ибрагима Пашу у султана Сулеймана и на Иосифа Насси у Селима II?
     - Именно так, Валиде. В таком случае, и они были "фаворитами".
     - О Аллах, Мехмет, я так перед тобой виновата! - я расплакалась и кинулась в объятия сына, прижавшись к его широкой груди. - Прости, сынок. Я поверила слухам и накричала на тебя... Прости, Лев мой...
     - Моя замечательная матушка! Как я могу обижаться на Вас, Вы ведь свет очей моих, - он рассмеялся и аккуратно вытер слёзы, скатывающиеся по моим щекам, смеющимися глазами с любовью глядя на мать. - Не печальтесь, Валиде. Когда ваше лицо улыбается, и в моём сердце наступает весна.
     Я улыбнулась и снова обняла Мехмета, в очередной раз осознав, насколько мне дороги мои дети и внуки.
     ***
     На пышных, взбитых служанками, подушках восседала группа султанш, разных по внешности и характерам, а ветер играл с их волосами, разбрасывая локоны скоротечными, но мощными порывами. Всюду слышался озорной, детский смех, который затихал перед редкими женскими возгласами, напутствующими ребёнка вести себя потише и не срывать цветущие бутоны садовых роз. Этим ребёнком был никто иной, как пятилетний шехзаде Мустафа, своими проказами не дающий слугам расслабиться и отдохнуть в тени раскидистых крон деревьев. Рабыни едва поспевали за шустрым шехзаде, всего за несколько минут умудряясь запыхаться и устать.
     Старшее поколение устроилось в просторном шатре, из которого открывался вид на розарий и чертоги дворца, и неторопливо беседовало о делах насущных, попивая чай из хрустальных чашек. Муаззез что-то увлечённо рассказывала Ханзаде, а та с интересом внимала каждому её слову, сливовыми глазами уставившись на собеседницу. Мой взгляд пал на Гюльнуш, что безжизненными глазами отрешённо смотрела куда-то вдаль, и сердце зашлось от нахлынувшей боли. Уже который день моя обожаемая невестка не в лучшем расположении духа, но её настроение было вполне объяснимо последними событиями, омрачившими её и без того нелёгкую жизнь в гареме падишаха.
     За прошедшие пять лет многое изменилось. Гюльнар родила прелестную девочку и была сослана в Старый дворец, после чего её даже не пригласили на празднества в честь свадьбы моей приёмной дочери Айше, хотя последняя очень настаивала на этом. Новорождённую султаншу, названную Уммю Гюльсум, я не пожелала оставлять матери, да и Махпаре буквально влюбилась в этого белокурого ангелочка и взяла его под свою опеку, воспитывая вместе с Мустафой в любви и ласке. Но, как оказалось, Всевышний не оценил её великодушия и доброты: Гюльнуш Султан во второй раз забеременела, но вскоре потеряла долгожданного ребёнка, так и не получив возможности взять на руки своего малыша. Горе подкосило молодую султаншу, она часами сидела в своих покоях и плакала, а чтобы дети не видели страданий матери, я забрала их к себе в апартаменты.
     По моему настоянию, Ханзаде Султан вместе с племянниками переселились в Топкапы, а их бывший дворец остался пустовать. Женщина долго противилась моим просьбам, но в итоге сдалась под их мощным напором и сначала отправила детей, а после приехала и сама. Я сочла, что так будет правильнее, ведь теперь у них нет никого, кроме меня. Демир был моим братом, а Ханзаде стала названной сестрой.
     Но не только это сотрясало воздух в стенах дворца Топкапы, происходили и более ужасные события.
     Спустя год после рождения Мустафы у Мехмета появилась новая фаворитка - Гюльбеяз, которую он стал баловать и возвышать над другими, забывая о тоскующей по нему и потерявшей ребёнка Махпаре. Драгоценные камни, изысканные ткани, многочисленные поместья - всё это входило в число подарков, преподнесённых падишахом своей любимице. Гюльнуш, разумеется, не стала молчать и решила действовать незамедлительно, дабы совсем не стать тенью в глазах повелителя. Старшая Хасеки, прикрываясь благими намерениями, с моего разрешения организовала увеселения на морском побережье, пригласив на развлечения огромное количество гаремных девушек, включая и небезызвестную Гюльбеяз Хатун. Никто и не подозревал, что милая на вид прогулка обернётся вопиющим происшествием, взбудоражившим умы очевидцев. Махпаре, скромно беседуя с наивной Гюльбеяз, затащила девушку на высокую скалу, с которой открывался вид на морскую гладь, и когда та со смехом ринулась смотреть на волнующееся море, Гюльнуш как бы невзначай толкнула фаворитку в спину, в результате чего Гюльбеяз сорвалась вниз и пропала в бездне вод.
     Когда я узнала о произошедшем, то сразу обо всём догадалась и строго отчитала венецианку, но не применила никакого наказания, сочтя, что этот случай стал знаковым в жизни Махпаре и показал, что черноволосая сможет бороться за своё место под солнцем среди огромного числа прелестных рабынь.
     - Матушка, он толкается! - вскрикнула Гевхерхан, вырвав меня из цепких лап воспоминаний, и я резко обернулась в сторону дочери.
     Султанша заботливо поглажила округлый живот и смеялась, как дитя, вызывая своей улыбкой радость и счастье в сердцах окружающих. Её золотистые волосы волнами спускались по плечам, обрамляя прелестное личико молоденькой девушки.
     - Дай мне, я хочу почувствовать своего внука, - я приложила руку к животу дочери и прищурила глаза в ожидании, но долго ждать не пришлось: уже через несколько секунд по моей руке прошлась лёгкая дрожь от толчка, идущего из недр тела Гевхерхан. Эмоции переполнили меня, и я заливисто рассмеялась, не открывая ладони от округлого живота юной госпожи, в котором уже семь месяцев развивался мой подвижный и порывистый внук.
     - Валиде, он такой беспокойный! - воскликнула дочь и опустила глаза. - Я не представляю, что будет когда он родится!
     - Если родится девочка, то она доставит служанкам ох как много хлопот, совсем как мой Мустафа! - присоединилась к беседе Махпаре, и все подхватили эту фразу, принявшись кивать в подтверждение слов султанши.
     - И не говори, Гюльнуш! - я взяла со столика широкий серебряный стакан с водой и в единый миг осушила его, изнемогая от нахлынувшей жажды. Руки сами потянулись к чаше с фруктами, доверху наполненной провизией, откуда я вскоре выудила тяжёлую гроздь винограда, густо усыпанную сочными ягодами. Оторвав пару виноградинок от кисточки, я одну за другой отправила их в рот, не переставая улыбаться дочери и остальным султаншам, изучающим каждый сантиметр моего лица. Порой от этих навязчивых и двусмысленных взглядов становилось жутко неловко, но за долгие годы моего султаната я успела свыкнуться с той мыслью, что мне по статусу полагается быть в центре всеобщего внимания, и со временем научилась не бояться публики.
     - Вы совсем скоро возьмёте на руки своего малыша. Вы такая счастливая, султанша, - с грустной улыбкой продолжила беседу Махпаре и перекинула волосы на другую сторону.
     - Да, ты права, Гюльнуш. Я безумно счастлива, ведь у меня есть замечательный муж - Фазыл Ахмед Паша, красавица-дочь Эсмахан, матушка, брат, племянники и кузены. Даже если бы я не забеременела во второй раз, это нисколько бы не уменьшило моего счастья, - широко улыбнулась Гевхерхан и коснулась пальцами тыльной стороны ладони Эметуллах, отчего та вздрогнула и приподняла полные боли глаза на мою беззаботную дочь. - И ты, Махпаре, тоже часть этого счастья, что переполняет мою душу. Не печалься, у вас с моим братом будет ещё очень много детей, я уверена. Научись радоваться мелочам, ценить то, что у тебя уже есть. Мустафа очень хочет видеть свою маму улыбающейся.
     Слова Гевхерхан волшебным образом подействовали на Гюльнуш. Девушка в один миг переменилась, сбросив маску грусти и равнодушия, а щёки её зарделись алым румянцем, словно ей было стыдно за своё поведение. Мы с Муаззез обменялись недвусмысленными взглядами и продолжили наблюдать за беседой султанш.
     - Гевхерхан Султан, простите меня. Я доставляла Вам неудовольствие своим угнетённым видом, - девушка более живо улыбнулась и обратила свой взор на меня. - И Вы, Валиде Султан. Этого больше не повторится. Мой траур должен был рано или поздно закончиться, и эта пора настала.
     - Верное решение, моя дорогая, - я кивнула и сняла с руки браслет с изумрудными вставками, протянув его удивлённой Махпаре. - Прими мой подарок, Гюльнуш. Этот браслет мне когда-то давно подарила покойная Валиде Кёсем Султан в честь восхождения султана Ибрагима на престол, до этого она не снимала его со своей руки. Пришла пора и мне передать тебе это украшение, пусть оно станет символом окончания скорби.
     - Валиде.., - девушка осторожно взяла в руки браслет и подняла на меня благодарные глаза, светящиеся радостью. - Вы безумно осчастливили меня... Это очень ценный подарок, благодарю Вас!
     Я протянула старшей хасеки сына руку, а та привстала с подушек и с трепетом коснулась её губами, не переставая улыбаться. Ханзаде Султан прижалась к плечу Гевхерхан и что-то шепнула ей на ухо, отчего дочь покраснела и сдавленно усмехнулась, заинтересовав меня своей скрытностью. Разум взял верх над любопытством, поэтому я красноречиво промолчала, но ещё долгое время прожигала взглядом тётушку и племянницу, увлечённо беседующих о предстоящем материнстве последней.
     Мустафа, которому уже надоело носиться по саду сломя голову, спокойно подошёл к шатру в компании одной из служанок и как только достигнул места назначения, тут же вырвался из рук рабыни и кинулся в объятия матери. Махпаре рассмеялась и потрепала сына за щёчку, поцеловав родного человечка в крохотный лоб.
     - Мой сладкий, иди ко мне! - протянула я руки, как только внук немного успокоился, и шехзаде по единому зову переметнулся от матери к бабушке. Я подхватила ребёнка под руки и усадила на колени, несколько раз поцеловал его в пухлые щёчки.
     - Валиде Султан, у Вас такие красивые волосы, - внук маленькими ручками перебирал золотисто-каштановые пряди, а маленькие пальчики путались в россыпи длинных волос. - А у мамы они пахнут розами и тоже очень красивые.
     - Мамин аромат всегда напоминает запах роз, мой сладкий, - я не удержалась и ещё раз поцеловала внука, мирно играющего с волосами. - Ты уже ходишь на занятия?
     - Да, Валиде Султан. Ходжа Челеби доволен мной, - неохотно поделился шехзаде своими успехами и опустил большие, карие глаза, устремив взгляд в пол. - Папа говорит, что я должен много учиться, потому что неграмотный шехзаде не может стать падишахом. Но я ведь буду им?
     - Папа правильно говорит, Мустафа, - тепло улыбнулась Махпаре, отвечая на истинно-детский, наивный вопрос сына. - Если будешь прилежным учеником, то обязательно станешь Повелителем.
     - Ура! - неожиданно воскликнул внук и поднял руки вверх, вызвав волну смеха у сидящих в шатре султанш. Гевхерхан покачала головой и, не переставая смеяться, вытащила из чаши немного инжира.
     С присутствием Мустафы в саду стало более солнечно и ясно, а его смех развеял многолетнюю атмосферу грусти и печали, застоявшуюся в каждом коридоре, в каждом уголке дворца. Дети - это всегда счастье, которое однажды появляясь в твоей жизни, будет следовать за тобой до конца. Материнство красит любую женщину и совсем неважно, в каком именно возрасте ты становишься матерью. Твой ребёнок - это единственный человек, который будет любить тебя только за то, что ты есть на этом свете и что ты его мать.
     В саду постепенно начало холодать, а потому все потихоньку стали возвращаться в тёплый дворец, забирая вместе с собой и утомившихся за день слуг. В шатре остались лишь любители заката - я и Муаззез, которым холод был нипочём, только бы полюбоваться на красоту вечернего неба.
     Подруга изрядно устала за день, а потому уже не была такой яркой и жизнерадостной, как утром; она смиренно сидела на тахте и отрешённо вглядывалась в даль, отойдя от реальности. В моём сердце бушевали непонятной природы чувства, овладевшие душой и разумом, поэтому я решилась на опрометчивый поступок, не отводя глаз от, горящих алыми красками, небесных просторов.
     - Расскажи о себе.
     Муаззез вздрогнула от нежданного вопроса и обернулась, недоумевающим взглядом пронзив мою душу, в то время как я продолжала лицезреть закат, лишь краем глаз наблюдая за действиями подруги.
     - О чём ты, Турхан? Что мне тебе рассказать? - чтобы разрядить обстановку, спросила подруга, хотя прекрасно понимала, что я имею ввиду.
     - О своей жизни вне дворца. О жизни без крови, интриг и предательств.
     Хатидже как-то неопределённо пожала плечами и отвернулась, тяжёлым вздохом разбив образовавшуюся в миг тишину. Она сложила руки на коленях и выпрямила спину, будто приготавливаясь к тяжёлой беседе, и не заставила долго ждать, начав повествование с самых истоков её происхождения.
     - Меня звали Ева. Ева Дмитровска. Моя мать Анна родилась в Польше, как и я, а отец, насколько знаю, был евреем - он погиб, когда мне было 3 года, а потому матери пришлось в одиночку воспитывать двоих дочерей - меня и старшую сестру Иду. Родители не состояли в законном браке, и только из-за этого на нашу семью обрушился целый ряд бед и осуждения со стороны земляков. "Нагулянная! Безотцовщина!" - часто слышала я злостный шёпот, проходя мимо беседующих женщин, что люто смотрели мне вслед, словно я была виновна в том, что появилась на этот свет от большой любви.
     Матери доставалось не меньше нашего, ведь ей нужно было думать не только о мнении остальных, но и том, как прокормить двух девочек, растущих не по дням, а по часам. Целыми днями она пропадала в поле, в то время как мы с сестрой справлялись по хозяйству, - Муаззез нервно сглотнула и продолжила. - Именно это и спасло мою мать в тот ужасный день, когда татары нежданно-негаданно обрушились на наше поселение. Столько молебен, стонов, криков я не слышала никогда в своей жизни... Мир разрушился, разделился на "до" и "после"... Нас с сестрой схватили и отправили в Стамбул, где после продали на невольничьем рынке. Иду купил какой-то знатный бей, а меня подарили султану в знак своего уважения. До сих пор меня терзают мысли о том, что мои мать и сестра живы, а я не имею ни единой возможности что-либо разузнать о них... Это ещё больнее, чем когда ты уверен, что все родные погибли во время нападения...
     Я больше не стала пытать Муаззез, чувствуя, насколько тяжело ей говорить это, и лишь печально опустила глаза, сочувствуя судьбе подруги. Она словно почувствовала это и громко усмехнулась.
     - Не переживай, Турхан. Я уже привыкла к этому назойливому ощущению, к тягостной жгучей боли. Лучше посмотри, какой закат прекрасный! - радостно воскликнула султанша, и я повиновалась, подняв глаза к сияющему небу.
     ***
     Я неторопливой походкой двигалась вдоль дворцового коридора, сплошь обставленного атрибутами освещения: свечами и факелами, что слабым пламенем понемногу рассеивали образовавшийся сгусток тьмы. Разговор с Муаззез всё никак не желал выходить из головы, тяжёлой ношей обременяя моё трепетное сердце. Я отрешённым взглядом скользила по рельефным, каменным стенам дворца и всё думала о совершённой ошибке, которую отчаянно допустила, спросив подругу о делах минувших лет. Воспоминания, как заметила, отнюдь не вызывали у Муаззез тёплых чувств, ибо ничего хорошего она на Родине не видела, потому-то жизнь во дворце, в качестве рабыни, и казалась ей более беззаботной и красочной, чем на воле. Бедная Хатидже даже отца ни разу в жизни не видела, ведь невозможно в таком юном возрасте запомнить черты лица родного человека.
     Отец. Для меня это слово было столь же святым, как и "мать", и значило намного больше, чем можно представить, исходя из теоретического определения.
     Папа был для меня всем: другом, собеседником, родителем, участником всех моих задумок. Степан Семёнович Яковлев являлся добрейшей души человеком, но чтобы воспитать сыновей настоящими мужчинами, проявлял к ним особую строгость, в то время как единственную дочь окутывал лаской и нежностью. Мы могли дни и ночи напролёт говорить о сущих мелочах, за что матушка всегда ругала отца, обосновывая свои слова тем, что дети должны предаваться сну в определённое время. Но даже ворчание до безумия любимой жены не мешало ему воспитывать дочь так, как он сам считал нужным, поэтому я часто сопровождала отца, куда бы он не отправился, а если же тятенька строго-настрого запрещался мне увязываться за ним хвостом, то упрямая девчушка всё равно находила выход, часами сидя на крылечке и ожидая прихода дорогого ей человека.
     Будет неверно сказать, что я совсем не любила матушку Ольгу Матвеевну. Напротив, я по-особенному обожала её, но по каким-то личным соображениям не могла настолько открыть свою душу матери, как часто изливала все свои треволнения отцу. Захар и Ваня часто дразнили меня пострелёнком и говорили, что если с возрастом это не пройдёт, то у родителей появится не дочь, а пятый сын, но эти слова нисколько меня не обижали, даже наоборот - я гордилась своими доверительными отношениями с тятенькой, какими не могли похвастаться братья, часто сполна получающие за свои проказы. Степан Яковлев безмерно обожал свою единственную дочь и потакал всем её капризам, однако я не спешила пользоваться этим, в отличие от взрослых братьев. Нередко, если они что-то хотели попросить у отца, но боялись гнева родителя, то обращались за помощью к сестре, обещая за выполнение просьбы какой-нибудь диковинный подарок. Батюшка быстро догадался об этой хитрой уловке старших сыновей и сильно отругал их, со мной лишь проведя разъяснительную беседу. Иногда его любовь казалась мне настолько сильной, что я без особой причины заходилась в рыданиях и прижималась к широкой отцовской груди, будто уже тогда знала, что это счастье будет недолгим. Тихими летними вечерами мы любили сидеть всей семьёй на крылечке и смотреть на закат под непринуждённые беседы, и эта привычка, родом из детства, навеки осталась со мной.
     Однажды утром отец разбудил меня и велел собираться, объяснив сонной дочери, что хочет сходить со мной в лес. Я не стала тянуть время и спешно встала с кровати, так же быстро надев на себя рубашку и красный, узорчатый сарафан, сшитый матушкой к весенним празднествам. На ходу завязав прочный узелок на платочке, я осторожно спустилась в просторную светлицу, застав матушку за подготовкой провизии. Увидев меня, родители улыбнулись и обменялись неоднозначными взглядами, в то время как рука матушки была нежно сжата крепкой отцовской ладонью.
     - Наденька, доброе утро! Как спалось, моя медовая? Небось, батька разбудил? Говорила же ему, чтоб позже пошли! - Ольга Матвеевна засияла от счастья и, отпустив руку мужа, сию минуту перевязала тонкий мешочек зелёной верёвкой.
     - И Вам доброго утра, матушка! Дивно спалось, - ответив на вопрос матери, я тотчас же ринулась к отцу и прижалась к его ногам, словно требующий ласки котёнок, и он нежно погладил дочурку по головке, взяв со стола приготовленный женой мешочек.
     Матушка перекрестила нас, и мы отправились в дорогу, миновав деревянный забор, который ни свет ни заря принялись чинить старшие братья. Получив от них пару удивлённых взглядов, я вырвалась из рук отца и побежала вприпрыжку в сторону широкого поля, что было усеяно дивным цветом ковыля. Путаясь в полах сарафана, что был мне несколько велик (матушка шила на вырост), я срывала редкие цветы василька и одуванчиков, намереваясь после сплести из этой красоты венок для мамы. Отец неторопливо шёл сзади и наблюдал за шустрой дочерью, то и дело смеясь над неуклюжими шагами маленьких ножек, но я не разделяла его радости по этому поводу и двигалась всё дальше и дальше.
     - Надька! А ну поди сюда! Забредёшь в чащу и сгинешь, а то и, гляди, медведь утащит!
     - Медведь? - я резко остановилась и повернула взгляд васильковых глаз в сторону отца, который уже почти сравнялся со мной по пройденному пути.
     - Да, медведь. Большой и страшный медведь! - папа внезапно подхватил меня под руки и подкинул в воздухе, отчего сердце зашлось от радости и волнения, и я с визгом снова очутилась на земле. Большие, добрые глаза отца смотрели на меня с такой теплотой, с такой заботой, что от одного воспоминания об этом в душе всё разрывалось на части и истекало кровью.
     Не желая слушаться отеческих указаний, я снова подалась вперёд и побежала в сторону леса, по пути не забывая собирать цветы под недовольные вздохи Степана Семёновича. Букет уже едва умещался в руках, но это совсем не мешало мне пополнять уже имеющееся количество новыми составляющими, что были более яркими и красивыми, чем предыдущие. Невнимательность обернулась для меня самым наихудшим образом - не заметив ямки среди густой травы, я попала в неё ногой и упала, почувствовав резкую боль в области щиколотки. Услышав мой крик, отец тут же подорвался с места и вытащил непослушную дочь из ямы, усадив на мягкий ковёр из травы. Я стиснула зубы и сжала пальцами место, которое всё ещё ныло после столкновения с землёй.
     - Всё в порядке, просто подвернула, - отец поднял меня с земли и поставил на ноги, поцеловав в широкий лоб.
     - Я не смогу больше идти, тятенька. Мне больно.
     - И ты так просто сдаёшься? - он присел на корточки, сравнявшись со мной глазами, и пристальным взглядом уставился на дочь. - Нужно идти до конца и не замечать боли, ломать стены и пробиваться вперёд. Жизнь не терпит тех, кто опускает руки и отказывается от борьбы, предпочитая притвориться слабым. А ты не слабая, Надя. Ты сильная. Учись не замечать своих чувств на пути к вершинам.
     - Султанша, Вам плохо? - Керем Ага коснулся рукой моего плеча и с тревогой взглянул на султаншу, обеспокоившись её состоянием.
     Только сейчас я заметила, что нахожусь напротив ташлыка, прислонившись рукой к стене, а рабыни выбежали из своих укрытий, чтобы узнать, что произошло с всесильной Валиде Султан. В голове ещё гудели сотни голосов, смешавшись воедино, а острая боль от понимания неизбежного возобновилась с новой силой.
     - Я не опустила руки, папа, я боролась из последних сил... Ведь я твоя дочь... Надя...
     - Что вы сказали, Султанша? - евнух уже совсем забеспокоился и уверился в моём критическом состоянии, но я поспешила его разубедить.
     Через силу улыбнувшись, я прикрыла усталые глаза, и одинокая слезинка скатилась по щеке, напоминая о произошедшем.
     - Ничего уже не может быть хуже, Керем, - похлопав верного слугу по плечу, я собралась с силами и гордой походкой отправилась в свои покои, где мне предстояло прожить долгие часы тяжёлых воспоминаний...

Глава 36

     ***
     Есть ценности, которые рождаются устаревшими.
     Жиль Делез.
     ***
     Ясное январское утро выдалось на редкость прохладным, из-за чего пришлось отменить столь ожидаемый выход в заснеженный сад. Над дворцом повисли огромные, пышные тучи, и казалось, что даже они покрыты коркой льда, обеспечивающей сдерживать излишний поток осадков. Метели уже который день бесновались и тревожили сон обитателей Топкапы, протяжно свистя под окнами в ночное время.
     Вдоволь насладившись картиной неустанного бега слуг и каждодневной суеты, я с досадой задёрнула занавески и ещё сильнее закуталась в меха, подальше отойдя от окна, что так и разило лютым зимним холодом. Руки мёрзли даже под толстым слоем одежды, а по телу время от времени пробегала лёгкая дрожь, предшествующая тяжёлой простуде. От одной только мысли, что холода могут обернуться долгим заболеванием, всё внутри сжималось в комок, ибо не очень хотелось проводить дни и ночи напролёт в плену у лекарей.
     Гевхерхан сидела на просторной кровати матери и не выпускала из рук ребёнка, укутанного в несметное количество тёплых тканей, дабы предотвратить его переохлаждение. Апартаменты Валиде Султан являлись самым тёплым местом во дворце, поэтому дочь, не теряя времени, поспешила переселиться в покои матушки ради сохранности здоровья маленьких султанш.
     - Ух, как холодно! - пробубнела я себе под нос и спустилась с возвышенности, на которой располагались столик и софа.
     Иногда я слишком сетовала на погоду, словно древняя старуха, и это до смерти пугало меня - приближение старости отнюдь не радовало женщину, которая, к тому, ещё и находилась на вершине власти, что по сути своей обязывало всегда выглядеть превосходно.
     Ощущение, того, что медленно, но верно приближаюсь к завершению цвета своих лет и наступлению поры увядания, уже приличное время досаждало мне и терзало обеспокоенную душу. Всем своим существом внимая тому, как костлявая рука старости стучится в окно моих покоев и, не спрашивая разрешения, бесцеремонно врывается в тёплое помещение, превнося в волосы крупицами седину, я с глубокой печалью замечала, что сама давным давно готова к тому, чтоб принять её с распростёртыми объятиями.
     В гареме век женщины краток и всё потому, что вместо традиционных женских занятий, предписываемых каноном, мы только и занимаемся тем, что плетём интриги друг против друга и ломаем голову над самой сложной задачей всего нашего убогого существования: как досадить сопернице и сохранить свою жизнь и жизни своих детей. Думать о других часто не приходится, да оно и не нужно гаремным наложницам - своя рубашка ближе к телу, как говорят у меня на Родине. Что ты есть, что тебя нет - всегда найдётся та, что займёт твоё место в сердце падишаха, а возможно, даже и превзойдёт тебя в искусстве обольщения и умении составлять чёткие планы по устранению всех, кто может помешать её на пути к кровавой власти. Женщины порою более жестоки, чем мужчины.
     - Вовсе нет, - парировала Гевхерхан, покачивая из стороны в сторону спящую малышку, что мирно посапывала на руках у своей Валиде. - Эсмахан и Мустафа, кажется, абсолютно не замечают этого. Да и что может помешать им играть в покоях Махпаре?
     - Ты права. Ничто, - я присела рядом с дочкой и устремила взгляд на языки пламени, что играли с угольками в самом центре камина.
     - Когда Рафие Шах подрастёт, то тоже составит компанию своей сестре и кузену. Она сейчас такая милая. Хочется, чтобы доченька никогда не вырастала и оставалась в этом дивном возрасте. Жаль, что это невозможно, - дочь произнесла это с такой искренней досадой, что мне самой стало как-то грустно, понимая, что мои дети уже давно стали взрослыми людьми.
     - Если бы вы с Мехметом всё время оставались вот такими же малышами, то я бы избежала многих хлопот. Эй, Аллах-Аллах, - я скрестила руки на поясе и с теплом взглянула на внучку, ангельски-невинное личико которой не выражало не единой эмоции.
     Гевхерхан полностью отошла от мира сего и погрузилась в бездну собственного воображения, что отчётливо отражалось в её бездонных глазах, потерявший привычный задорный блеск, с коим она всегда по-детски наивно смотрела на окружающих.
     Часто меня пугало простодушие родной дочери, что проявлялось ещё с детских лет в её формирующемся характере, но если тогда у меня ещё теплилась надежда, что это с возрастом пройдёт, то сейчас я уже окончательно отчаялась и разочаровалась. Она появилась на свет не получив тех задатков, какие нужны были для выживания в её родной среде, и чудилось, будто Аллах послал её нам, чтобы напомнить о человечности и нравственности. Всевышний воплотил в моей дочери все самые лучшие черты характера, оставив плохое в своих руках, и наделил это чистое создание, исполненное любви к миру, неземной, воистину женственной красотой.
     Несмотря на то, что Гевхерхан и Мехмет родились двойняшками, ни внешне, ни характерами они не были схожи, чем в большинстве случаев приводили людей в замешательство. Главным достоянием драгоценной султанши были бездонные, синие как море, глаза, доставшиеся ей от меня и единственным образом напоминающие о русских корнях. Длинные, вьющие волосы, в которых затерялись лучи весеннего солнца, упругими локонами спускались на спину, обнажая тонкую шею госпожи (в детстве у меня тоже были светлые волосы, но ближе к юности превратились в золотисто-каштановую россыпь). Типичная для неё улыбка счастья, изгибающая румяные губы, была подобна сиянию ангельских крыльев, а весь вид дочери был сродни чему-то божественному и сверхчеловеческому, не свойственному обычным людям. Такую красоту могло создать только смешение восточной и славянской кровей, и эта прелестница с младенцем на руках была живым подтверждением устоявшейся истине.
     - Вы уже разговаривали с Мехметом? Он приходил к Вам? - не отводя глаз от ребёнка, размеренно произнесла Гевхерхан и плавными движениями уложила спящую малышку в колыбель.
     - Нет, не приходил... А он что-то должен мне рассказать?
     - Нет-нет, ничего, Валиде, - услышав мой отрицательный ответ, ретировалась дочка, но я сразу догадалась, что произошло что-то неладное, о чём златовласая упорно не желала говорить.
     - Гевхерхан!
     - Матушка, прошу Вас, не спрашивайте меня об этом! - простонала султанша и осторожно села рядом со мной, предварительно поправив смятое покрывало. - Может, я совершаю ошибку, умалчивая о происходящем в душе брата, но Вам всё же будет правильнее не знать об этом.
     - Родная, - я накрыла ладони дочери своими и поджала губы, понимая, что если не выпытаю у неё всё до крупицы, то после пожалею об этом. - Лучше расскажи мне, что случилось или должно случиться. Я всё пойму и по справедливости рассужу, я же Ваша мать.
     Осознавая, что ей не отделаться от настойчивой матери, госпожа сжала мою ладонь холодными, бледными пальцами и как-то странно, болезненно улыбнулась, тут же отведя глаза в сторону. Её взгляд зацепился на горящем камине, в котором мирно потрескивали дрова, наполняя комнату теплом и атмосферой уюта.
     - Валиде... Не знаю, с чего начать...
     - Я вся во внимании.
     - Мехмет... Он вчера поделился со мной некоторыми мыслями в откровенной беседе, распахнув свою душу перед сестрой... Я же теперь выдаю Вам все секреты брата, как последняя предательница.
     - Не говори так, ты всё делаешь правильно.
     - Вы так думаете? - её глаза загорелись надеждой, которая тут же погасла под дождём собственный душевных терзаний.
     - Безусловно.
     - Я не буду ходить вокруг да около и изложу всё прямо. Так как у него теперь есть сын, то Повелитель задумал предать казни всех своих братьев, оставшихся в живых: Сулеймана, Ахмеда и Селима. Об этом пока знаю только я. И теперь уже Вы.
     Не успела дочь закончить свою печальную тираду, как двери апартаментов распахнулись, и в покои забежала обессиленная Эхсан Хатун, а за её спиной образовался огромный клубок пара, вырвавшийся из комнаты в холодный коридор дворца. Эхсан была одной из тех немногих людей, кто видел весь мой путь от рабыни до Валиде Султан и не отказался от меня даже в самые тяжёлые дни, продолжая верить в благоприятный исход событий. Мои дети выросли на её руках, а потому не доверять этой хатун было невозможным, ибо она ни разу за долгие годы не допустила ошибки.
     - Валиде Султан, простите, - она бегло поклонилась и снова подняла голову, приоткрыв рот в испуге. - Дело срочное, Султанша. Там Тиримюжгян Хатун... На неё напали... Она в очень плохом состоянии и зовёт Вас.
     - Где сейчас Тиримюжгян?
     - В лазарете. Лекари безуспешно борются за её жизнь.
     Не помня себя от внезапно обрушившейся беды, я стремглав выбежала из покоев, сметая на своём пути всех, кто только попадался. Гевхерхан не отважилась бросить грудную дочь и осталась с ней, проводив меня многозначительным взглядом.
     Сердце словно пронзили раскалённой стрелой, и от этой боли хотелось забиться в угол и кричать, что есть силы, зная, что никто не придёт на помощь и не облегчит мои глубокие душевные страдания. Я ещё не знала, что именно произошло, не знала всех тонкостей жуткого события, но душа уже ныла и изнемогала от нетерпения наказать любого, кто повинен в нынешнем состоянии Тиримюжгян. Я просто не могла допустить, чтобы с ней что-то случилось, а если же Всевышний и ниспошлёт нам это испытание потерей, то я захлебнусь собственными слезами и ничьи объятия не станут мне пристанищем. Безуспешно возводя стены вокруг своего сердца, дабы никто, кроме членов семьи не смог причинить мне хоть сотую толику мук, я забывала о самом очевидном, но ведущем факторе - все эти попытки будут сходны со всеми предыдущими по результату, а сердце всё равно не перестанет истекать кровью на протяжении всей жизни.
     В этой суматохе никто даже не заметил, как султанша проникла в покои лекарей в попытке узнать хоть что-то о состоянии личной служанки. Все суетились около длинной, но узкой кровати, а когда толпа калф понемногу разошлась, я увидела нелицеприятную картину, навсегда оставшуюся в списке самых страшных воспоминаний всей жизни.
     Тиримюжгян камнем лежала на убогой постели, застланной жуткой простынёй, и пустыми глазами прожигала потолок; расслабленные руки были отброшены на подушку и перемазаны кровью, по цвету близкой к коричневому, а прямо по центру живота зияла рваная рана, словно её нанесло лесное, дикое животное, лекари даже не потрудились зашить её, видимо, даже не надеясь на то, что это как-то поможет женщине. Удивительно, что при всём этом "великолепии" она продолжала жить и, что более всего поражало, пребывать в сознании и находиться в здравом уме.
     Я бесшумно подошла к кровати верной служанки и как можно аккуратнее присела на самый краешек, дабы не причинить ей даже малейшую боль. Увидев знакомое лицо, женщина устало улыбнулась и предприняла попытку подняться, но тут же была остановлена строгим жестом своей госпожи.
     - Не вставай, дорогая. Отдохни, - я ласково погладила Тиримюжгян по волосам и поморщилась, рассмотрев вблизи кровоточащий порез. Служанка это заметила и усмехнулась.
     - Вы думаете, это поможет...мне? - задыхаясь, промолвила Тиримюжгян и облизнула сухие губы. Она таяла на глазах: кожа становилась всё более сероватой и трескалась, контур глазных впадин выделялся всё более отчётливее, а синяки под глазами значительнее расширились. - Увы...
     - Кто это сделал, Тиримюжгян, кто? - почти плача, прошептала я, в то время как мой голос сочился болью и мукой. - Я накажу его со всей строгостью, задушу собственными руками. Ты только скажи, кто это был?
     - Я...не знаю... Не видела... резко... ударили ножом... и скрылись... Только слышала имя... Оно Вам...знакомо...
     - Что за имя?
     - Дила... Дилашуб Султан... "Ты помогала... своей госпоже-змее... избавиться от Дилашуб Султан... так прими же свою смерть, неверная!"... Так говорили... Но я... Не верю в вину султанши... Не она это... Чувствую...
     - Всё, хватит, не говори больше. Не веришь, знаит так и есть. Но виновного я найду, даже если это не Дилашуб.
     - Султанша..., - Тиримюжгян приподняла уголки губ в мимолётной улыбке и сглотнула комок в горле, положив одну из своих мертвецки-ледяных ладоней на мою, пылающую жаром, руку, а я судорожно сжала её, будто пытаясь таким образом удержать последние мгновения с верной служанкой, так как умом понимала, что это последние минуты её жизни. - Я очень... любила Вас... как и моя бабушка Гюльсур Ханым... и даже судьбу её... повторила... как видите... У меня есть для Вас... новость... Пусть это будет моим... последним делом... совершённым ради Вас и в знак... моей преданности...
     - Слушаю, родная моя. Любое твоё слово дороже всех драгоценных камней в мире, - на глаза навернулись слёзы, норовящие хлынуть потоком из глаз.
     - В моей... комнате... под полкой, возле двери... стоит шкатулка... В ней дневник... Он принадлежит Керему... Я нашла его несколько дней назад... когда приходила в покои Керема за расходной книгой... Прочитайте этот дневник... От начала и до конца... Я вверяю Вас Аллаху, Султанша...
     Жуткое шипение вырвалось из уст женщины и опалило мою кожу, а глаза верной служанки закатились, отдав её душу небесам. Отслужив свою последнюю службу, Тиримюжгян без угрызений совести отправилась к Всевышнему, так как все земные дела турчанки были завершены. Прижав к себе холодную руку мёртвой хазнедар, я зашлась в рыданиях и заревела, как белуга, понимая, что ещё один дорогой сердцу человек покинул меня, ушёл к Всевышнему, самозабвенно продолжая любить свою госпожу до самой последней минуты жизни. Эти страдания, что грубыми, порывистыми движениями раздирали мою душу на части, не были похожи на другие, ранее испытанные мной, а всё потому, что я большую часть жизни провела в компании именно Тиримюжгян.
     - Аааа... Тиримюжгян... НЕТ!
     Я роняла слово за словом, будто безумная, не понимая даже смысла сказанных мною слов, произнося их случайным образом. Счастливая улыбка служанки предстала перед глазами, как сладостный сон, и так же быстро рассеялась лёгким туманом, как и появилась.
     - Не покидай меня... Родная моя... Сестра Тиримюжгян...
     Но только горькая, тяжёлая тишина воцарилась в комнате в такт навеки замершему сердцу служанки...
     ***
     Неповоротливые слуги медленно и осторожно выносили остывшее тело Тиримюжгян, в то время как я с безучастным выражением лица наблюдала за этой душераздирающей картиной. Слёз больше не осталось, впрочем, как и сил бороться и пытаться предотвратить неминуемое. Происходящее вокруг слилось в одну сплошную серую массу (чему главным образом поспособствовало и без того ухудшенное зрение), в центре которой расширялась и углублялась дыра, затягивающая в свою пучину с неимоверной, нечеловеческой силой. Дыра в моём трепетном сердце. И нет лекарства, что смогло бы излечить духовную рану, помочь ей быстрее затянуться и покрыться кровавой коркой, а мыслям настроиться на нужный лад и немного опустить трагичную скорбь, дабы жизнь вернулась в прежнее русло.
     Я была похожа на глиняный сосуд, из которого беспощадно вычерпали всё содержимое до последней капли, не оставив шанса на повторное возрождение души. Если бы я только знала, какой удар преподнесёт мне щедрая на пинки судьба, то, скорее всего, выпила бы яд и избавилась от горьких мук, взлетев до самых небес навстречу ангелам свободы. Смерть Тиримюжгян изрядно подкосила меня, отобрав последние силы, но что-то в глубине души настойчиво подсказывало, что не стоит так скоро отчаиваться и пасовать перед трудностями, дабы ещё сильнее не усугубить бедственное положение дел.
     Всё это время Эхсан Хатун в расслабленной позе стояла поодаль и, прислонившись к ледяной стене зимнего дворца, прижимала руку ко рту и стонала, как раненная волчица. Её слёзы и горестные стенания были настолько живыми, искренними, что от одного только взгляда в сторону угнетённой женщины всё нутро сжималось от жгучей боли.
     Я поджала тонкие губы и плавной походкой прошествовала к рабыне, что увидев огонь в глазах султанши, тут же вытерла слёзы и приосанилась.
     - Эхсан, - положив руку ей на плечо, я тяжело вздохнула и отвела глаза, принявшись без интереса рассматривать каждую клеточку холодного пола. - У меня есть к тебе дело. Срочное. Его нужно совершить именно сейчас, ни минутой позже.
     - Я Вас слушаю, султанша, - дрожащим голосом быстро проговорила служанка и с искрой воодушевления воззрилась на свою повелительницу.
     - В комнате Тиримюжгян есть одна вещь, которая принадлежит мне. Ты ведь знаешь, что когда станет известно о гибели хазнедар, что произойдёт очень скоро, её покои подвергнуться тщательному обыску и будут отданы другой гаремной служащей. Я обещаю, что эти апартаменты станут твоими, только принеси мне шкатулку, что находиться на полке возле двери.
     - Как прикажете, Ханым, - не медля ни секунды, девушка чёткими, широкими шагами направилась к поставленной цели, на прощание махнув подолом дешёвого платья.
     Я тоже не стала задерживаться около покоев лекарш. Каждое воспоминание, связанное с Тиримюжгян, коих было невероятное количество, причиняло мне боль, сравнимую только с физической, и только правильное понимание совершённого преступления всё ещё держало меня на земле и не позволяло окончательно уйти в затворничество. Отчаянно борясь всем сердцем за контроль над своими эмоциями, я решительно повернулась к выходу и величественной походкой, с гордо поднятой головой отправилась в свои апартаменты, по пути роняя крупные, как жемчуг, слёзы.
     ***
     Я некоторое время повертела в руках кожаную тетрадь и, в итоге, отложила в сторону, скрестив руки на поясе. Эхсан смиренно стояла возле колонны и ждала хоть какого-то знака от задумавшейся султанши, но я так и не удосужилась обратить на исполнительную женщину и сотой толики внимания, лишь суровым взглядом смотрела сквозь неё, пытаясь применить весь свой пытливый ум для разгадки той тайны, что в нескольких слов описала мне умирающая Тиримюжгян. Я нарочно не открыла дневник главного евнуха, чтобы дать разгуляться фантазии, но в голову не шёл ни единый образ, что мог бы стать воплощением той истины, что скрывалась на страницах таинственной тетради, пахнущей цитрусами и лавандой.
     - Ханым, - Эхсан не выдержала накалённой до предела обстановки и первая решила заговорить с госпожой, осторожно произнося каждое слово. - Что Вы собираетесь делать? Что в этой тетради, если не секрет? Я ужасно заинтригована, не поймите меня неправильно.
     Я будто очнулась ото сна и мутными глазами, в которых не было ни капли осмысленности и здравого понимания реальности, удивлённо взглянула на Эхсан, пытаясь вспомнить, что она здесь делает, но перед очами предстал лишь красочный облик, рваная туманная дымка.
     - Эхсан, что ты... Ах, всё, вспомнила. Извини, - я с ног до головы осмотрела служанку и печально улыбнулась, словно прося прощения за свою рассеянность. - Я хотела назначить тебя новой хазнедар и своей личной служанкой, ведь, как известно, Тиримюжгян за долгие пять лет так и не нашла мне кого-то стоящего, столь же верного, до смерти преданного и исполнительного, как нынешняя Рабия Султан. Ты наделена всеми необходимыми качествами да и знаешь меня очень давно, потому сомнений в твоей кандидатуре у меня не осталось. Да и не было как таковых.
     - Госпожа.., - хатун вся засветилась от счастья и кинулась мне в ноги, дабы отдать своё превеликое почтение Валиде Султан. - Благодарю Вас! Я буду служить Вам верой и правдой.
     - Не сомневаюсь, Эхсан. С сегодняшнего дня можешь приступать к своим обязанностям. А теперь оставь меня одну, я не желаю больше никого видеть. Даже Гевхерхан и Махпаре.
     - Как прикажете, Валиде Султан.
     Махнув на прощание подолом и сделав отточенный, заученный реверанс, новая хазнедар-уста гарема покинула мои апартаменты, бесшумно закрыв за собой дверь. Тишина, что наполнила просторные покои, благоприятно подействовала на измученный разум, и я уже было собралась отложить прочтение дневника на другой день, но всё моё естество горделиво воспротивилось этому, требуя немедленной кульминации сей истории. Рано или поздно мне всё равно пришлось бы прочитать это жизнеописание, а когда я это сделаю - завтра или же сегодня - не так важно, как сама суть текста.
     Дрожащими, холодными пальцами я коснулась кожаной поверхности тетради и прикусила губу от красочного изобилия предположений, возникших у меня в голове. Что я только не делала с этим дневником, разве что на зуб не попробовала, но сердце подсказывало, что если я открою заветную книгу воспоминаний главного аги гарема, то жестоко пожалею об этом. Любопытство взяло верх над чувствами и разумом, и я схватила заманчивую реликвию, прижав её к груди.
     Всей душой моля всевышнего о снисхождении и тяжело дыша, я всё-таки открыла дневник, обратив свой пронзительный взгляд на пыльные, тесно исписанные страницы тетради, что в каждом углу были помечены странным знаком, рядом с которым обыденно красовалась дата дня, что подлинно описан именно на этом участке бумаги. Вдохнув поглубже, я скользнула взглядом по пёстрым, аккуратно выведенным умелой рукой османским иероглифам и попыталась сосредоточиться, принявшись читать с самого начала. Первая запись была отмечена датой смерти Ибрагима, что больно укололо меня в самое сердце.
     "Сегодня Кёсем Султан была счастлива как никогда, я бы даже сказал, ликовала. Впервые вижу, чтобы мать так радовалась смерти родного ребёнка. Жутко смотреть на её безумную улыбку, сочащуюся ядом и желчью, что она извергала при одном только взгляде на НЕЁ...
     В этот день я познал великое счастье... О Аллах, впервые увидев её, я затаил дыхание, едва не погибнув от нехватки воздуха и от обилия чувств, что теперь всечасно теснят мою грудь. Наверняка, ей больше идёт улыбка, но и в печали она была великолепна, утончённо-женственна, восхитительна в своём царственном виде и невинно-ангельском облике. Её глаза были полны такой неописуемой боли, что стоило склонить наши никчёмные головы пред такой великой, всеобъемлющей любовью. Благодаря ей мне снова захотелось писать стихи, как когда-то в Венеции, а скука по родной земле разлилась горьким потоком по всему телу...
     Нет мне больше покоя... Любовь пронзила сердце мятежного Николо..."
     Прочитав эти неугодные сердцу строки, я нахмурила брови, принявшись отгонять тяжёлые мысли и цепкие сомнения, овладевшие душой. Кровь моя похолодела, и холод её лютей всех смертельных морозов; всё внутри сжалось от одной только мысли о предполагаемом бесстыдстве, но я предпочла сохранять спокойствие. Тем более, в сердце теплилась надежда, что я скоро узнаю имя этой таинственной незнакомки, что вызвала у меня ощущение дежавю и лёгкую дрожь по коже.
     "Сегодня я увидел, как она улыбается, и это стоило всех богатств мира. Разве могут женщины быть так божественны и совершенны? Увы, нет, но она затмит по красоте своей всех прелестниц, когда-либо существовавших на белом свете. Даже в Венеции, что славится красотой своих жительниц, я не видел нимфы прекраснее и добрее, чем эта райская женщина, женщина-госпожа. От неё так и веяло благородством, заставляющим других склонять головы перед её священным ликом.
     Она очень проста по нраву своему,и тем ещё больше меня привлекает. Я слышал, что султанша русская по происхождения, и это отчетливо отражается в чертах её лица, свойственных исключительно славянским национальностям: синие, как море, глаза всё время улыбаются и манят в свой омут, а я, боясь утонуть в их бездне вод, отчаянно борюсь за жизнь; губы время от времени изгибаются в милой улыбке, а сама султанша спокойна и невозмутима, как водная гладь моря во время штиля. Да и чего бы ей не улыбаться - Телли Хасеки Хюма Шах Султан покинула Топкапы, а маленького сына моей благородной, величественной госпожи провозгласили султаном.
     Аллах! За что мне эти муки? Пощади меня, о Госпожа сердца моего! Позволь увидеть твои очи средь терний зла, да разреши любовь мою животрепещущую над чувствами превозносить другими! Всевышний! Навеки отдал сердце русской. и не вернуть его назад, в мою израненную грудь, что кровоточит ежечасно..."
     "Я по приказу Кёсем Султан должен был запереть султаншу в темнице и избить. О Аллах, что за жестокая, деспотичная женщина! Очевидно, что ей совсем чуждо такое понятие, как доброта, любовь и снисхождение, но я всё равно не собирался подчиняться её приказу. Ради Турхан Султан я готов умереть, и даже гнев беспощадной Махпейкер Валиде Султан не остановит меня!
     Сердце разрывалось от боли, когда она такая жалкая, убитая душевными терзаниями, но сильная и несломленная духом, с огнём в глазах стояла передо мной, я готов был провалиться сквозь землю от стыда за своих помощников. Её синие глаза так свирепо взирали на меня, и от взгляда этого хотелось тотчас же умереть, чтоб душа освободилась от вины перед любимой. Султанша несказанно обрадовалась, узнав об истинной цели моего прихода, и это беспечное, воистину детское счастье отразилось теплом в её глазах, что согревало остывшее сердце одинокого венецианского поэта...
     Убить Кёсем ради будущего моей благословенной возлюбленной (мне даже здесь стыдно называть госпожу любимой, ибо это чувство запретно в любом своём проявлении) - ещё не предел возможностей, и я не раз докажу свою преданность великой Турхан Хатидже Султан!"
     "Как же её звали на Родине? Спросил у Тиримюжгян - сказала, что Надеждой. Как символично. Надежда, моя Надежда на светлое будущее госпожи, моя любовь и отрада.
     Султанша, кажется, совсем не замечает моих чувств, но это и к лучшему. Не нужно ей знать об этом, тем более, что она и так сейчас погружена в дела государственные и гаремные, не до сентиментальности ей. Чувствую себя предателем, и это ощущение не покидает меня, а лишь с каждым днём усиливается. Как побороть эти страдания, как убить любовь, овладевшую телом и разумом? Кто я, а кто ОНА. Отступник от веры, выходец из венецианской крестьянской семьи, бедный, неизвестный и непризнанный поэт Николо, названный в мусульманстве Керемом, да и к тому же...неполноценный теперь как мужчина... Она же - русская султанша Надежда, Хатидже Турхан Султан, старшая супруга бывшего падишаха и мать падишаха нынешнего. Валиде Султан, Хасеки Султан; великая женщина, отличившаяся построением имперской мечети; управляющая личным благотворительным фондом, творящая добро на земле османов и за её пределами.
     Я умру от этой любви... Любви безответной..."
     Я больше не смогла читать это и, судорожно, со всхлипом вздохнув, захлопнула дневник и откинула на софу, вдавив ладони в мягкие подушки, лежащие на диване. В голове образовалась каша, а я не желала расхлёбывать её, лишь со слезами на глазах смотрела в пустоту, создавая вокруг себя барьер из беспочвенный страхов.
     Как он мог? Этот вопрос повис в воздухе и болезненно зажужжал единым хором в голове, как назойливая муха. Всё это время я, как слепая, обращалась с Керемом, как с другом и верным слугой, а он, оказывается, уже долгие годы сгорает от безответного чувства, не имея ни единой возможности поведать о своих душевных муках понимающей госпоже.
     Всё стало на свои места. Теперь абсолютно ясно, почему он так самоотверженно ринулся помогать мне в борьбе с покойной Кёсем, почему жертвовал всем ради моего будущего, почему так любит детей Гевхерхан и Мехмета и почему так трепетно обожал их самих в детстве. И всё бы ничего, но зачем Тиримюжгян решила раскрыть эту тайну? Зачем посмертно разрушила мой привычный мир неожиданной находкой? Почему она не захотела оставить это тайной, да и зачем вообще притрагивалась к дневнику Керема? Вопросы, на которые никогда не найду вразумительного ответа. Жизнь окончательно и бесповоротно рушится, а я не могу воспрепятствовать этому, наблюдая издалека за развитием событий в собственной судьбе.
     Я была опустошена и разбита.
     - Нургюль!
     - Да, султанша.
     - Приведи Керема Агу.
     - Как прикажете.
     Черноволосая служанка как вольный ветер скрылась из виду, оставив после себя слабый запах лаванды, но и он вскоре испарился. Чувство одиночества, которым двигала воцарившаяся тишина, съедало душу изнутри, но долго мне скучать не пришлось, а потому я торопливо вытерла набежавшие слёзы.
     Он явился через считанные минуты, и его появление вызвало противоречивые эмоции, что, столкнувшись, вызывали целую бурю гнева, так и не выплеснувшегося наружу. Я притянула к себе отброшенный дневник и спрятала его в складках подола платья, тщательно закрыв любую деталь, на которую могло устремиться внимание евнуха.
     Исполненный грусти и скорби по случившейся трагедии, он поднялся на возвышенность и как-то чересчур чинно поклонился. Может, мне это показалось ввиду последних событий.
     - Валиде Султан, - бархатный мужской голос заполнил пространство комнаты, и я резко встрепенулась, почувствов лёгкую дрожь. - Вы меня звали?
     - Да, Керем, звала, - его глаза загорелись надеждой, но мой холодный взгляд мгновенно остудил его пыл, отчего раб тут же понуро опустил голову.
     - Если Вы о смерти достопочтенной Тиримюжгян Хатун, то мы уже ищем виноватого в её гибели. Не сомневайтесь, мы найдём её убийцу.
     - Не сомневаюсь, Керем. Ты ведь на всё готов ради моего спокойствия.
     Он на миг запнулся и опешил, но тут же принял несколько отчуждённый вид и как можно равнодушнее парировал.
     - Верно, султанша.
     Я отвернулась от пребывающего в смятении слуги и осторожно перетянула на свою сторону мягкий полушубок, тотчас же накинув его на озябшие плечи. За окном было не видно ни зги, и лишь слабый свист беспокойных метелей позволял определить, что на улице не лучшая погода. Сумерки накрыли мир со всеми его составляющими, а холод, проникнувший даже внутрь дворца, и искусные узоры, творцом которых являлся мороз, придавали зиме некий шарм и особое чувство уюта, отодвигая в сторону её известные всем недостатки.
     - Вы ещё не похоронили Тиримюжгян?
     - Нет, госпожа, пусть метель немного утихомирится, и мы предадим Вашу служанку земле с соблюдением всех традиций! - его голос прозвучал так тепло и заботливо, что в голове опять прозвучали эхом некоторое фразы из его оды русской госпоже.
     - У меня есть одно пожелание. Похороните её рядом с отчим домом, что находится неподалёку от комплекса Хасеки Хюррем Султан. Думаю, она бы этого хотела.
     - Всё будет исполнено наилучшим образом, Госпожа.
     - Отлично.
     И снова тишина. Напряжённая, мучительно тягучая и тяжёлая для нас обоих, но каждый из присутствующих умело скрывал свои истинные чувства. Я отрешённо смотрела в окно, не видя перед собой ничего, кроме собственных картин мыслей, а Керем водил носком башмака по ковру, вычерчивая ему одному понятные узоры, словно крохотное дитя.
     - Ты ведь знаешь, какое наказание грозит за государственную измену?
     - Конечно же знаю, госпожа, почему Вы спрашиваете? - евнух даже кашлянул, обескураженный неожиданным поворотом беседы, но я нисколько не смутилась и продолжила разговор.
     - Просто, на всякий случай. Никогда не забывай об этом. Можешь идти.
     Удивлённый и отчасти испуганный Керем поклонился и неторопливой походкой вышел из апартаментов Валиде Султан, заставив слуг закрыть за ним двери ввиду спешки.
     Я не решилась разрушить его тонкий мир, в котором он счастлив. Каждый имеет право на свою сказку. Право на счастье и любовь.
     С этими мыслями я и отправилась спать, но вряд ли мне удастся быстро отправиться в страну сновидений, так как день был на редкость тяжёлым и полным трагедий.

Глава 37

     "Сегодня закончилось строительство мечети султанши. Она так обрадовалась, что её щёки запылали, загорелись алым румянцем, а глаза невольно заблестели от чувства полного удовлетворения. Госпожа засуетилась, будто малое дитя, да так сильно разволновалась, что впопыхах забыла сменить обувь, о чём ей вежливо напомнила Тиримюжгян, вызвав волну нескончаемого, заразительного смеха. О, Всевышний! Её смех был похож на шелест крыльев ангела, переливался разными оттенками, завораживал и пленил своей тональностью... Не хватает слов, чтобы описать его неземную красоту и совершенность...
     Зодчие постарались на славу. Это поистине грандиозное сооружение возвышалось над мелкими окрестностями Стамбула, купаясь в лучах утреннего солнца. Внутреннее убранство было не менее роскошным и достойным его строительницы. Вогнутые купола, расписанные элементами османских иероглифов и суннами из Корана, узорчатые стены и мраморный пол - всё это настолько завладело вниманием султанши, вызывая у неё неимоверное восхищение, что она совсем позабыла о моём присутствии, но это нисколько не обижало меня. Мечеть Турхан Султан стоила такого восторга.
     О, Аллах! Я никогда не разучусь смотреть на неё украдкой, даже если пройдут тысячи лет... Тело умрёт, а душа навеки останется с моей госпожой и будет искать любимую в райских садах... Но найдёт ли?"
     Небо окрасилось ярко-алыми, местами золотистыми всполохами, что по сути своей стали предвестниками начала нового дня; рваные, перистые, слоистые тучки обволокли небосвод и частично сгруппировались над самым горизонтом, где в эпицентре всей утренней красоты воскресали первые солнечные лучи, упрямо пытающиеся пробиться сквозь толстый слой облаков, и некоторым из них удавалось достигнуть негласной цели. Рассвет оказался поистине завораживающим, и его великолепие было бы неполным без облитых ярким светом деревьев, что неподвижно росли вдоль аллеи и занимали свои привычные места в дворцовом саду, а листья их ни разу не шелохнулись, будто застыли во времени.
     Мир медленно, но целенаправленно оживал.
     А жила ли я когда-нибудь по-настоящему или же всю свою сознательную жизнь была лишь обузой для всего мира, тяжким бременем для обитателей дворца? Уважал ли меня кто-то, ценил ли? Что ж это за жизнь такая бесполезная, если ты не можешь быть рядом с теми, кого любил, если растерял всех дорогих людей на пути к власти? Что движет нами в этом жестоком мире, что заставляет делать непоправимые вещи и отчаянно жалеть о совершённом? Всевышний ли? Души предков? Или мы сами творцы своей судьбы и сами же судьи?
     Настойчивый стук в дверь прервал моё единение, и я недовольно скривила губы, никак не ожидая чьего-либо прихода. Такие ранние визиты столь же неожиданны, как и вечерние, но если на то есть веская причина, то вряд ли стоит гневаться на нерасторопных служанок.
     - Войдите! - словно оторвав эти слова от сердца, крикнула и приосанилась, на случай если придёт кто-то из слуг - не хотелось предстать перед взором рабов в ссутуленном виде.
     Дверь плавно, без единого скрипа распахнулась, и на пороге показалась Айше, вся исполненная грации и изысканных манер, словно пришла ни к матери, а в светское общество. Глаза девушки светились загадочным блеском, а сама она больше походила на европейскую принцессу, нежели на османскую султаншу.
     - Валиде, - она приподнялась на возвышенность и обогнула столик, протянув ко мне руки, и я встала, дабы поприветствовать дочь.
     - Родная, добро пожаловать, - я расцеловала юную султаншу в пухлые щёчки и одарила её лучезарной улыбкой, попутно высматривая любые изменения во внешности дочери.
     Материнство и замужество благоприятно подействовали на Айше: она весьма похорошела, полноватая фигура приобрела приятный оттенок, а бёдра округлились и перестали быть бесформенными, что говорило об окончательном завершении созревания. Тёмные, истинно восточные, миндалевидные глаза, доставшиеся девушке от родной матери, по-другому смотрели на мир, будто осознали всю его алчность и жестокость; каштановые волосы с проблесками светлых прядей были собраны в многоуровневую причёску, главным украшением которой стала тугая, толстая коса, обёрнутая вокруг всей конструкции. Светло-розовое платье идеально сидело по фигуре и скрывало недостатки, что позволяло задуматься о хорошем вкусе юной госпожи, не злоупотребляющей доступными ей украшениями.
     - Валиде, со мной приехала Нурбахар, но я привезла не только её. Как Вы думаете, кто ещё посетил этот дворец? - её глаза загорелись и засияли азартным блеском, а в глубине этих хитрых, смеющихся бездн затаилось нетерпение озвучить новость.
     - Неужели, ты привезла мне внука? - я затаила дыхание и всплеснула руками, когда дочь единственным кивком подтвердила мои догадки.
     - Именно. Осман ждёт, когда бабушка Турхан Султан впервые возьмёт его на руки и согреет своим теплом.
     - И где же он?
     - По пути в Ваши покои я встретила Эхсан и отдала ей ребёнка, так как малыш очень устал с дороги и уснул, но она в это же мгновение вручила мне загадочное письмо, попросив передать его Валиде Султан. Однако, хатун забрала моего маленького.
     Дочь прищурила прекрасные глаза и рукой нащупала интересный по своей природе свиток, вытащив его из рукава изящного платья и протянув мне. Я с недоверием уставилась на нежданное послание, но, переборов смутные сомнения, окутавшие меня с головы до ног, я с трепетом и осторожностью вытянула свиток из цепких пальцев любопытной Айше, жаждущей первее матери узнать, что же за тайна скрывается на пожелтевшем листе прочной бумаги.
     Неторопливо усаживаясь на софу, я миллионы раз перебирала различные варианты текста, способного в действительности находиться внутри свитка, но так и не пришла к окончательному выводу, лишь раздосадованно шлёпнула рукой по колену, чем вызвала жуткое недоумение у Айше, что тотчас же отразилось на её смуглом личике. Не обращая внимания на эмоции дочери, я резким движением сорвала крепкую, незнакомую мне доселе печать и в спешке развернула свиток, одновременно присматриваясь к иероглифам, дабы привыкнуть к растянутым, плоским символам, что словно нож резали по моим извечно усталым глазам.
     "Доброго утра тебе, Турхан!"
     Интересно, как же отправитель так точно угадал, в какое время суток мне посчастливится читать его послание?
     "Если ты всё-таки читаешь это письмо, то стоит склонить голову перед твоим великодушием и воистину чистым сердцем, которое не пронзила стрела гордыни и честолюбия, как случилось много лет назад с покойной Кёсем. Я думала... И иногда мои мысли были столь болезненными, что хотелось наложить на себя руки, чего я по неизвестной причине так и не совершила... Стены Старого дворца давили на меня со всех сторон, уничтожали духовную составляющую тела, разбивали сердце на осколки, и в этом, по сути, виновата я сама. Ты была такой нежной, спокойной, рассудительной, мудрой не по годам, от тебя так и веяло благородством (дядя не прогадал с именем!), и наши взаимоотношения ничто не должно было разрушить, но я сама уничтожила все связи, испепелила твоё доверие, Турхан. Сама... Поступила так же глупо, как когда-то давно моя покойная бабушка Махфируз Султан.
     К чему всё это пишу? Я попала в лапы страшной болезни, и излечиться от неё так же невозможно, как и повернуть время вспять. Совсем скоро на свете не станет ещё одной султанши по крови, а дьявольская душа Кёсем будет ликовать на том свете, что последний потомок Османа и ненавистной Махфируз почил в бозе... Нет, не последний! Пока жива моя дочь и мои внуки, род султана Османа не закончится, не пресечётся! Да будет так вечно!
     Мне осталось меньше двух недель, а потому от всей души прошу у тебя, Гевхерхан и Мехмета прощения... Если сможете - простите меня. Даже после смерти я буду раскаиваться в своих деяниях, буду молить Всевышнего о вашем счастье, ибо слишком поздно поняла всю алчность и схожесть Салихи Дилашуб с Кёсем.
     Да дарует Аллах тебе долгой жизни, Турхан.
     Стоящая на пороге смерти, раскаивающаяся Зейнеб Султан."
     - О, новая книга? - не успела я прийти в себя после прочтения письма от, возможно, уже умершей Зейнеб, как тут же заметила дневник Керема в руках Айше и застыла от страха и чувства близкой кончины, если вдруг ей захочется ознакомиться с содержимым.
     Напрягшись, словно тетива лука, я с содроганием смотрела на то, как тонкие, изящные пальчики полноватой дочери перелистывают страницу за страницей, но на лице её не проявилось ни капли эмоций. Перевернув последний лист, султанша демонстративно зевнула и небрежно откинула книгу себе за спину, отчего некоторые листы вылетели из общей стопки и приземлились на мягкую гору подушек.
     Зейнеб раскаивается. Это звучало так нелепо, что непроизвольно напрашивалась мысль о том, что письмо мог отправить кто-то посторонний, дабы нарушить мой покой и заставить меня в очередной раз страдать. Однако, одна деталь сразу же смутила меня, поэтому предположение о ложности послания отпало само собой, ибо в тексте говорилось о Дилашуб. Но как? Почему смерть так рано настигла совсем молодую султаншу, которой ещё жить и жить?.. Аллах, пути твои неисповедимы, а все мы равны перед лицом смерти... Я прощаю, Зейнеб... И ты прости...
     - Скучно, - Айше надула губы и покачала головой, в то время как я облегчённо вздохнула и прикрыла глаза от искренней радости за разрешение ситуации с дневником. - Странный какой-то роман, сплошная ода. Что за бездарный автор? Вам нравится читать такой невнятный бред, Валиде?
     - Мне было нечем заняться, - поспешила ретироваться я и облокотилась на спинку софы.
     - Лично я считаю, что у Вас достаточно много дел, требующих немедленного вмешательства. От кого письмо?
     - Эмм... От Гевхерхан. Сообщает, что она и дочери Эсмахан и Рафие Шах в добром здравии.
     - Отлично, нужно посетить её дворец. Как разговор с Мехметом?
     - Я побеседовала с ним. Вернее, поплакала в его присутствии, ибо иным способом ничего не добьёшься от этого упрямого и непреклонного человека. Он решил, что сохранит жизнь всем... Но потом тайком от меня избавился от шехзаде Селима...
     - Сына Сачбагли Хатун?
     - Верно. У них с раннего детства были разногласия... Так жаль его... Селим был на 3 года младше Мехмета...
     - Но зато Вы сохранили жизни Сулеймана и Ахмеда! Не печальтесь так. Всё образуется.
     - Возможно, ты права, милая... Но мне так стыдно перед Сачбагли, которая, узнав о смерти сына, наложила на себя руки! Такое чувство, будто это я убила несчастного Селима...
     - А как продвигаются поиски убийцы Тиримюжгян? До сих пор не верится, что её нет... Я выросла на руках у этой женщины, - дочь Махиэнвер печально опустила глаза и тяжёло вздохнула.
     - Уже целый год, а то и полтора ищем, но всё безрезультатно. Этот негодяй как в воду канул! Найду - задушу собственными руками!
     - А как Гюльнуш поживает? Как Мустафа, Гюльсум?
     Этот вопрос жгучей болью отозвался в израненном сердце.
     Махпаре... Моя милая девочка Махпаре! Как же она страдает от любви к Мехмету, в то время как он принимает у себя новых наложниц... Их любовь и на чувства-то не похожа, но в глазах обоих горит всеобъемлющий огонь, пламя страсти, родина которого - сердца влюблённых. Законы гарема обязывают молодую султаншу вести себя тихо и мирно, что девушка и делает, но душа её разрывается на части, а Мехмет лишь просит верить и полагаться на него.
     И она верила... Верила настолько, сколь позволяло гордое сердце. Терпела его чувство вседозволенности, граничащее с откровенным эгоизмом; стойко переносила каждодневные капризы взрослого мужчины. Потому что любит. И будет любить вечно.
     - Хорошо, - пространно ответила я, широко улыбнувшись, и этого размытого ответа вполне хватило уставшей Айше. Она больше не стала терзать меня каверзными вопросами и всё оставшееся время молчала, изредка поглядывая в мою сторону, словно не доверяя или подозревая в чём-то особенном, известном только ей, и от этого ощущения становилось весьма неловко и неприятно на душе.
     Айше мастерски умела вызывать у людей чувство вины и ощущение неловкости, будто была рождена для этого, но такое качество абсолютно не нравилось ни мне, ни остальным жителям дворца, непривыкшим к таким открытым и придирчивым взглядам. Но мнение окружающих совсем не волновало султаншу, что любила поступать по своему усмотрению и не зависеть ни от чьего косвенного взгляда на ситуацию. Любые, даже самые малейшие упрёки в свою сторону она либо пропускала мимо ушей, либо строго наказывала, но чаще всего предпочитала первое. Такая уж она появилась на свет, и за это мы все её любили.
     Мы едва приступили к утренней трапезе, как наш покой нарушила вездесущая Эхсан, бесцеремонно ворвавшись в скромную обитель двух султанш и заставив их лицезреть свой встревоженный и загадочный облик. Нескольких её коротких слов стало достаточно для того, чтобы это смятение передалось и нам в удвоенном размере.
     - У Сиявуш Хатун начались роды! - проговорила запыхавшаяся Эхсан и в спешке удалилась, а мы с Айше лишь переглянулись, не зная, как реагировать на данное событие.

Глава 38

     Сиявуш в расслабленной позе сидела на широкой кровати, всем телом погрузившись в подушки и откинув волосы назад, дабы те не мешали и не кололи израненную грудь. Безумными, тусклыми, без единого смысла глазами она отрешённо скользила взглядом по стенам, потолку, всем находящимся в комнате предметам, но ничто из привычных атрибутов убранства покоев Хасеки отнюдь не интересовало отчаявшуюся женщину. Её внутренний свет, когда-то так сильно притягивающий к себе людей, безвозвратно потух, руки опустились в негласной борьбе, и лишь губы что-то несвязно шептали, превращая слова в навязчивое жужжание.
     - Валиде Султан... Умоляю, отдайте мне Баязида! Всем сердцем прошу! Я же знаю, что Вы самая великодушная и милосердная султанша, каких ещё не видывал Османский мир, а потому Аллахом прошу: отдайте моего сына мне! - почти плача взмолилась Сиявуш и поджала пухлые губы, окружённые местами потрескавшимися, глубокими, кровоточащими ранами.
     - Милая, - я присела рядом с девушкой и осторожно сжала её руку, с сочувствием посмотрев на глубокую царапину в центре её лба, что грозила навсегда остаться нелицеприятным шрамом, если не принять необходимых мер по её устранению. - Я бы с радостью, дорогая, но, извини, ты выглядишь сейчас не лучшим образом, а потому стоит повременить со встречей. Он ещё мал, может испугаться. Извини, но это истина, и от неё никуда не спрячешься.
     - Пожалуйста, Валиде Султан...
     - Сиявуш, это исключено. Мой внук некоторое время поживёт в моих покоях, пока ты не пойдёшь на поправку. К тому же, Мустафа очень любит возиться с младшим братом, да и Ахмед, что на несколько месяцев старше Баязида, с таким интересом смотрит на него! Они такие сладкие! Можешь быть уверена: в моих покоях ему ничего не грозит. Пока я жива, это будет так.
     - Вы так думаете? - наложница сына едва успокоилась, но всё её тело было напряжено до предела.
     - Конечно.
     Сиявуш печально улыбнулась, но тут же скорчилась от боли, так как одна из её многочисленных ран треснула, и тягучая, вязкая жидкость прыснула на шёлковый платочек, который наложница всегда держала около лица. Это даже лицом назвать было невозможно - сплошное кровавое месиво.
     - А эта змея не доберётся и до моего сына? - в голосе хатун прозвучали боль и настороженность. - Вы ведь знаете, какая она коварная и жестокая женщина. Шайтан в юбке.
     - В этот раз ей не сойдёт с рук очередное преступление.
     С возвращением Гюльнар в Топкапы жизни Эметуллах и Сиявуш перестали быть похожими на сказку, хотя и до этого не отличались беззаботностью. Каждый день был полон глупых и неожиданных происшествий, в гареме то и дело назревали новые и новые скандалы, зачастую связанные с по-детски наивными и эгоистичными капризами добравшейся до власти женщины. Желание Мехмета тотчас видеть её в гареме и ошеломляющее заявление о том, что он скучал по этой невоспитанной, довели меня до критического состояния, в результате которого всесильная Валиде несколько дней камнем пролежала в постели под присмотром надоедливых лекарей, подобно слабой и неприспособленной к жизни рабыне. Известие о моём недомогании, разумеется, подняло настроение Гюльнар, и она, исполненная гордыни, решила устроить роскошные празднества в гареме, но всем её самовольным попыткам помешала разъярённая Гевхерхан и резко прекратила увеселение, агрессивно воспринятое гаремными девушками, до смерти преданными мне и безумно меня любившими. Но это происшествие не очень-то и расстроило высокомерную наложницу падишаха.
     Её резко возросшее влияние, черпаемое из расположения Мехмета к ней, не осталось незамеченным. Первыми публичными действиями Гюльнар стали возвращение некогда принадлежавших ей покоев иккинчи-кадын и насильственное отнятие Гюльсум у Рабии Гюльнуш, в то время как девочка сильно привязалась к приёмной матери и сводным братьям и не желала покидать старшую Хасеки своего отца. Весь штаб дворцовых слуг сосредоточился в единственных апартаментах этой хатун, пытающейся равняться по мощи и силе на Валиде Султан, и только Керем и Эхсан едва успевали безропотно выполнять мои приказы и метаться между покоями Кадын и Валиде, донося до моих ушей самые важные и свежие новости. Такое положение дел мне совсем не нравилось, ибо это порочило честь всего гарема и султанского дворца в целом.
     Махпаре, уже успевшая стать матерью второго шехзаде, названного вопреки моей воле Ахмедом, вместе с Сиявуш и сёстрами султана - Гевхерхан и Айше - отчаянно сопротивлялась этому вторжению в привычную жизнь Топкапы, но Гюльнар находила всё новые и новые способы отмщения. Сиявуш и Махпаре наладили между собой хорошие отношения, чем безмерно порадовали меня, но это совсем не помогло им в борьбе, ибо очередной подлостью от гадюки Гюльнар стало избиение матери шехзаде Баязида до полусмерти - лекари едва вернули её к жизни.
     И снова в коридорах дворца воцарилась таинственная тишина, предупреждающая о том, что хатун затаилась и ждёт нужной минуты, дабы нанести сокрушительный удар.
     - Но ведь когда она пришла к Вам в покои с ножом, Вы как-то простили её! - разрыдалась Сиявуш и прижала к окровавленному лицу платок. - Она сведёт нас всех с ума! Разве она не видит, что её дочь страдает без Махпаре и ходит по дворцу, подобно тени, а мельком увидев обожаемую султаншу, расцветает, словно весенняя роза! Ай, Аллах-Аллах! Лишь бы она снова не забеременела, иначе хлопот не оберёшься! Возгордится ещё больше, нежели сейчас!
     - Сохрани нас Всевышний!
     Девушка сдавленно охнула и подняла на меня полные боли, красные глаза, взяв с близстоящего столика баночку с мазью.
     - Давай я намажу, - я протянула руку, дабы забрать лекарство, но получила в ответ недоумевающий взгляд рабыни.
     - Вы? Нет, не стоит. Такое дело не для султанш.
     - Если ты не понимаешь бескорыстных просьбы и помощи, то будем действовать по-другому, - я вздёрнула подбородок и приосанилась, немного свысока взирая на девушку, но весь этот спектакль был разыгран исключительно из благих целей. - Я приказываю. Отдай.
     Сиявуш неуверенно протянула округлый пузырёк с мазью и робко улыбнулась, одним движением руки откинув тёмно-русые волосы за спину. Я зачерпнула пальцем небольшое количество лечебной массы и осторожно коснулась нежной кожи наложницы, каждый сантиметр которой был испещрён несметным числом ран и увечий. Моим прикосновения были невесомыми и едва ощутимыми, так как девушка ни разу не скорчила лицо в гримасе боли, но долго она моего милосердия терпеть не смогла и вырвала мазь из рук.
     - Я не могу так, госпожа. Хватит. Я чувствую себя неловко. Лучше скажите, когда приедет Гюльнуш Султан? Она обещала зайти ко мне после возвращения в Топкапы.
     Я неопределённо пожала плечами и сложила руки на коленях.
     - Должна сегодня приехать, а там одному Аллаху известно, когда они снова появятся во дворце. Махпаре вместе с Мехметом уехала на охоту в Эдирне. Мне только ещё одной охотницы не хватало, Аллах-Аллах!
     - Что ж, буду ждать, - с досадой сказала Сиявуш, тонким слоем лекарства намазывая раны, и это огорчение было связано ни с долгим отсутствием Гюльнуш, а, скорее, с тем, что они уединились с Мехметом.
     - Ты отдыхай, а я пойду. Мне ещё нужно с делами гарема разобраться, - я встала с кровати и окинула девушку довольным взглядом, попутно размышляя на тему их сложных взаимоотношений с моим сыном. - Не скучай и поскорее выздоравливай. Как только раны немного затянуться и покроются коркой, я прикажу принести тебе Баязида. Выполняй все рекомендации лекарей.
     - Хорошо, как прикажете, султанша, - не вставая с постели, она склонила голову, в то время как я величественной походкой покинула комнату Хасеки Султан, догадываясь, что в гареме уже, наверняка, снова поднялся шум из-за очередного каприза Гюльнар Кадын.
     ***
     Плотные, несколько коротковатые и мускулистые руки цепко держали остроконечную палку, на которой было выгравировано чьё-то имя, и длинными пальцами правой руки перебирали чётки, неимоверно раздражая меня этим занятиям. На губах застыла пара слов, но сердце, оцепеневшее от страха, не позволило им сорваться с уст и ещё больше разгневать властного наставника, хозяина, которому ныне принадлежала моя жизнь. Я удивлёнными глазами с любопытством смотрела, как он развязно восседает на груде подушек и противно усмехается, и этот взгляд его был настолько кислый, что даже окровавленные губы невольно сжимались от этого гнусного зрелища.
     Резкий удар плёткой по оголённой спине. Душераздирающий крик вырывается из недр моего затуманенного болью разума. Но мужчина нисколько не обратил внимания на мои страдания, ни единожды не содрогнулся, лишь полновластно отдавал приказы слугам, чтобы они удар за ударом превращали моё тело в кусок сырого мяса.
     В горле пересохло от внезапно нахлынувшей жажды, и я с жадностью впилась глазами в пузатый кувшин, внутри которого, вероятно, было что-то влажное и отдалённо похожее на воду. Немой крик души поддержали дрожащие руки и судорожно потянулись к краю столика, чтобы взять сосуд, но так и не достигли желаемого, и я в ответ получила незамедлительный удар плетью, но уже по обессиленным рукам. Желание жить окончательно покинуло меня, и я отчаянно упала на широкий, мягкий ковёр, принимая своё поражение, но в глубине души продолжая верить, что мне удастся выбраться из этого кровавого, пахнущего смертью ада.
     - Пощади.., - хрипло прошептала я, заходясь в кашле и выплёвывая огромные сгустки крови, сетуя на собственную никчёмность и беззащитность, упрямо пытаясь смотреть мучителю прямо в глаза. И снова никаких человеческих эмоций. Ни сострадания, ни милосердия, ни осознания неправильности совершённого им бесчинства. Лишь немое восхищение и чувство отъявленного превосходства, которым так и сочились его глубокие, невероятно красивые, божественно карие глаза.
     - Сжалиться над тобой? А разве ты думала обо мне, Турхан, что теперь так искренне просишь о пощаде?
     Его голос прозвучал холоднее лютой зимы, подобно скрежету металла он эхом отозвался в моей голове и закрепился очередным ударом по спине от чернокожего раба, безропотно исполняющего приказы своего господина. Согнувшись пополам, я ползала по холодным, мраморным плитам, покинув часть пола, покрытую ковром, и только соприкасаясь кожей с прохладой камня я на время отходила от всего мира и покидала болезненную реальность, но чувство блаженства, эйфории гордо покидало меня с каждым последующим ударом.
     - Пожалей детей...
     - О каких детях ты говоришь? Мне нет дела до твоих щенков.
     - Моих... моих щенков...
     Новый удар стал для меня последним. Я болезненно дёрнулась, не в силах вытерпеть эту жгучую боль, и с непонятной для самой себя улыбкой прикрыла глаза, не переставая шептать имя... Его единственное и неповторимое ИМЯ...
     Очнувшись в своей постели и схватившись за горло, я не сразу осознала, что нахожусь в реальном мире, в котором и должна пребывать на данный момент, и только после нескольких минут судорожного дыхания, наконец, успокоилась, пригладив рукой растрёпанные волосы и заметив, что за окном медленно начинает светать. Мало понимая суть своих действий, я спустила ноги с низкой кровати и погрузила ступни в шелковистый ворс ковра, понемногу приходя в себя после бурного сновидения.
     Это был лишь сон. Жуткий сон. Очень страшный и реалистичный сон, рождённый моими собственными страхами.
     На негнущихся ногах медленно поковыляла в сторону террасы, хватаясь за близстоящие предметы, и с грустью посмотрела на первые лучи утреннего солнца, что ласковыми прикосновениями нежно скользили по лицу и вызывали томительную сладость в заспанных глазах. Положив руки на мраморные перила, я долгим взглядом окинула расстилающиеся передо мной просторы, и печальная улыбка изогнула пухлые губы в изящном движении, а одинокая слеза скатилась по щеке, очертив контур женских скул.
     - Ибрагим... Ты же простил меня... Я так виновата перед тобой... Всем виновата... Что жила виновата и что любила...
     Дав волю чувствам, я всё так же упрямо смотрела вдаль, не желая отрывать взгляд от красоты утреннего неба, но в душе бушевал целый ураган. К чему этот сон? Ибрагим мстит мне спустя много лет после смерти? Или же тёмные грехи прошлого не желают меня отпустить? Тысяча вариантов, но ни один из них не станет полноценным ответом на все терзающие меня вопросы, коих немалое количество. Я всю жизнь буду тосковать по нему и никогда не смирюсь с его кончиной, пусть он и был ужасным человеком, сломавшим мою жизнь и жизнь собственной матери; уничтожившим честь и достоинство родных сестёр, приравняв их к служанкам; отцом, едва не убившим собственного сына в неуправляемом порыве гнева.
     - Султанша...
     На пороге застыл умиротворённый и заспанный Керем Ага и как странно взглянул на меня, но тут же принял услужливую позу, склонив голову в заученном поклоне.
     - Что ты здесь делаешь, Керем?
     Евнух не нашёлся в словах и лишь неопределённо пожал плечами, широко зевнув и прикрыв рот рукой, чем вызвал улыбку на моём лице.
     - Всё ясно. Как всегда встал ни свет ни заря и явился, дабы получить от меня очередной приказ. Что ж, должно признать, сейчас ты пришёл вовремя.
     - Что Вы хотите этим сказать, госпожа?
     - Позови ко мне Махпаре, Керем. Хочу с неё серьёзно поговорить.
     - Но султанша может ещё пребывать в глубоком сне... Да и Вам нужно одеться, ибо негоже в таком виде представать перед наложницей Вашего сына, нашего повелителя...
     - Ты будешь учить меня уму-разуму, Керем? Она не спит в такое время, уж поверь мне. Гюльнуш ранняя пташка, совсем как ты. Делай, что тебе говорят.
     - Как прикажете, Валиде Султан.
     Получив задание, верный до смерти слуга удалился, а я, ещё раз посмотрев на светлеющее небо, поспешила вернуться в покои и занять место на мягкой софе, дабы поприветствовать Гюльнуш.
     В апартаментах всё ещё было темно, и только в некоторых местах находили своё убежище редкие лучи солнца, которым по счастливой случайности удавалось прорваться в мрачную обитель Валиде Султан. Многочисленные солнечные зайчики светлыми пятнами устилали пол, чем пробуждали воспоминания о давно ушедших днях, когда я ещё жила на берегах Дона со своей дружной и большой семьёй, не зная забот и страданий. Эта река до сих пор оставалась для меня символом чего-то чистого и святого, ибо её прозрачные воды и ясный блеск были похожи на истоки Божьей милости, где каждый мог найти утешение и поговорить с Доном-батюшкой, чтобы тот вместе с водами унёс все беды и печали. Я всегда противопоставляла Дон мрачному Босфору - проливу, в котором покоились тела сотен тысяч невинных девушек, однако воды его были столь же чисты и прозрачны, как и воды Дона, но скрывающийся за ними ужас будоражил умы всех, кто знал о страшной тайне пролива. Босфор очень напоминал алчного человека, ибо и у того, и у другого за красивой обёрткой скрывалось весьма неприглядное содержимое.
     Махпаре пришла слишком быстро, нарушив уже установившийся покой, что я только и успела набросить на голову шёлковый платок, откинув непослушные волосы на грудь. Девушка осторожно прошла в мою сторону, ибо ещё сама не была одета должным образом и предстала передо мной в тоненькой ночной рубашке, закутанная в столь же тонкий шёлковый платок, больше напоминавший одеяло.
     - Валиде Султан, - раздался хрустальный голосок девушки, и она склонила голову в чинном поклоне, с удивлением рассматривая меня. Очевидно, что девушке было абсолютно непонятно, зачем управляющая гаремом позвала её к себе в столь ранний час.
     - Проходи, Гюльнуш, присаживайся, - я указала девушке на место подле себя и сложила руки на коленях, предварительно поправив ажурный платок.
     Старшая Хасеки сына оторопела и застыла на краю возвышенности, но этот миг забвения длился недолго: уже через несколько секунд она продолжила движение и изящно села на софу, приподняв подол платья, дабы тот не зацепился о края столика. Глаза девушки смотрели на меня сквозь белесую пелену сна, ибо встав в такую рань не каждый сможет быстро очнуться от недавних сновидений, но Махпаре уверенно держала голову, что позволяло предполагать, что она уже настроена на важные беседы,исполненные треволнениями.
     Эхсан Хатун, которая привела султаншу по приказу Керема, намного старшего её по титулу, уныло склонив голову стояла поодаль и недовольно морщила нос, всем своим видом демонстрируя неготовность к утренней службе. Женщина что-то тихонечко бормотала, прислонившись к стене, и подпирала голову рукой, дабы не упасть и не покинуть прежнего места, но увидев, что за ней наблюдает Валиде Султан, сонная служанка вздёрнулась, приосанилась и быстро поклонилась, отчего потухшая свеча не выдержала и с грохотом сорвалась со стойки, заставив безучастную Гюльнуш Султан обернуться.
     - Будут какие-нибудь указания, султанша? - поспешила разрядиться обстановку служанка и виновато улыбнулась, ногой аккуратно отодвинув свечу подальше от наших глаз.
     - Можешь идти, Эхсан.
     Женщина в спешке подняла свечу и поставила её на место, так же скоро удалившись из моих апартаментов. Гюльнуш проводила её долгим взглядом и неоднозначно улыбнулась, покачав головой и прижав руки к груди, словно замерзла.
     - Спит на ходу, - с теплом в голосе произнесла Махпаре и прикрыла глаза. - Впрочем, как и я. Что заставило Вас вызвать меня в такую рань, султаншу, когда ещё целый мир пребывает во власти сна?
     Я усмехнулась и встала с места, плавной походкой прошествовав в сторону шкафчика, что был заперт на замок. Достав связку ключей из потайного места, я вставила один из них в замочное отверстие и провернула два раза по кругу в сторону двери, дождавшись короткого щелчка, что оповещал о том, что замок сдался под мощным напором новенького, отлитого из бронзы ключа. Без единого скрипа открыв дверцу, я придирчивым взглядом окинула всё изобилие шкатулок, скрывающихся в этом месте, в поисках нужной, той самой, что хотела представить моей Гюльнуш, и очень быстро нашла желаемое. Вцепившись бледными, холодными пальцами в предмет, я вытащила его из шкафчика и плечом толкнула дверь, с треском захлопнув её. Присев на прежнее место под удивлённые взоры Махпаре, я с улыбкой раскрыла шкатулку и разложила всё многообразие украшений перед девушкой, наслаждаясь её недоумением и странными взглядами.
     - Красиво, да? Чего здесь только нет: кольца, серьги, колье, бриллианты и изумруды, золото и серебро, цирконии и яхонты.
     - Зачем Вы всё это показываете мне, султанша? - Махпаре взглянула на меня, как на сумасшедшую, чем вызвала у меня очередную усмешку.
     - Считаешь, что я схожу с ума, ибо уже подходит назначенный возраст? Нет, это не так. Не для этого я тебя позвала.
     - А для чего же?
     Я отставила пустую шкатулку в сторону и тяжело вздохнула, обратив свой взгляд на изумлённую Гюльнуш. Девушка искренне недоумевала, что сейчас происходит, а потому я решила начать свой рассказ издалека, дабы прийти к самому главному не сразу, иначе венецианка сойдёт с ума от громадной концентрации неожиданностей. Сильнее закутавшись в платок, я печально улыбнулась и наклонила голову, начав повествование в самых истоков зарождения мира.
     - Все эти драгоценности - разномастные подарки Кёсем Султан. Был период, когда мы с ней довольно сносно общались, даже уважали друг друга. Я тогда только-только забеременела Ахмедом, а Кёсем тщательно скрывала мою беременность от любопытных глаз слуг, пока её старший сын, султан Мурад, окончательно не слёг и умер, - сказав это, я запнулась и нервно сглотнула, вспоминая, кто и как стал причиной смерти крепкого телом падишаха, и от этих воспоминаний не было легче, наоборот - душа разрывалась на части. - Когда повелитель умер, я уже стала матерью, но опеки властной Валиде не лишилась, ибо на тот момент мой сын был единственным наследником престола после Ибрагима, которому смерть брата обеспечила место главы государства. Некоторые люди говорят, что Ибрагим был безумен и глуп, но на самом деле глупцы те, кто смеют так думать. Он был очень умён, даже корыстен, ведь гибель брата была чётко спланирована им, а главным инструментом в этой игре стала я - молодая мать шехзаде, рабыня, ещё толком не видевшая жестокой дворцовой жизни. Если бы я знала, как он потом обойдётся со мной, как станет изменять мне с тучными девицами, то никогда бы не стала помогать ему... Ах, о чём это я? - увидев перепуганный взгляд Махпаре, я потерла шею и тяжело вздохнула, натянув на лицо печальную улыбку.
     - Султанша, всё в порядке?
     - Я немного отошла от темы. Так вот, когда Ахмед чуть-чуть подрос, Кёсем перестала вести с невесткой дружбу, превратившись в лютого врага. Интриги, вражда, месть - всё это стало неминуемым, а вскоре превратилось в основную часть моей жизни, лишив покоя и сна. Я с самого начала поставила перед Кёсем негласный ультиматум: либо она принимает мой характер и мои непреклонность и независимость перед господами, либо лишается всех связей со мной. Вероятно, она для себя выбрала второе, а потому незамедлительно начала борьбу с неугодной наложницей падишаха, у которой ещё и влияние было в лице сына-шехзаде. Однако, спустя много лет, победителем из этого поединка вышла я, а жадная до власти бабушка Мехмета канула в неизвестности, по слухам, отравленная венецианским послом. Я получила титул Валиде Султан, посадила сына на престол, обеспечила ему безоблачное будущее. А эти украшения остались как память о Махпейкер, и я трепетно берегу каждое из них, ибо всё это было преподнесено мне на различные праздники великой Валиде Султан. И, знаешь, Гюльнуш, я до сих пор считаю, что даже добившись всей этой безграничной власти и роскоши, построив несметное количество столовых и больниц, мечеть Турхан Султан, крепость у Дарданелл, не превзошла Кёсем Султан в своих заслугах. Она знала, каково это - быть Ханом, в то время как я не смогла вынести эту ношу и возложила её на семью Кёпрюлю. Я слаба, Гюльнуш, а Махпейкер была очень сильной. Она - стальная султанша, непоколебимая, гордая, верная самой собой, какой и должна быть Хасеки и Валиде, регент султаната. Я никогда не любила её, но всегда восхищалась ней. Стоит преклонить голову перед былой мощью этой женщины.
     - Зачем Вы всё это говорите мне, Турхан Султан? В чём мораль Вашей истории? - Рабия Султан изрядно распереживалась, что мигом отразилось в её глубоких глазах, и коснулась прохладной ладонью моей руки, заставив вздрогнуть. Я с грустью посмотрела на наложницу сына и увидела в её взгляде молодую себя - такую же невинную и верующую в чудо, способную нежно любить и сладостно сопереживать возлюбленному. Как жаль, что в борьбе за собственную жизнь и жизни детей многое из этого теряется в черноте совершённого.
     - Махпаре... Ты очень хорошая девушка и сильно похожа на меня. Некоторые могут захотеть использовать твои качества в своих целях, пожелают превратить тебя в черствую куклу, бесчувственную каменную глыбу. В этом дворце нет невинных. Все в чём-то замешаны, только каждый в большей или меньшей степени. К чему я это клоню? К тому, что тебе нужно учиться выживать. Пусть тебе не жаль ни Баязида, ни Сиявуш, но зато у тебя есть два прекрасных сыночка - Мустафа и Ахмед, от которых Гюльнар с радостью избавится, а потом родит сына и возведёт его на престол, когда ни меня, ни Мехмета не будет среди живых, - услышав это, Гюльнуш сильнее прижала руки к груди, словно представляя, как прижимает к сердцу своего ребёнка. - Ты видела, в каком состоянии находится Сиявуш Султан. Она вся в ранах, на ней живого места нет. Скоро эта черноволосая фурия захочет и от меня избавиться, а мой организм уже не так силён, как в 15 лет - двух капель яда в щербете уже станет предостаточно для моей благополучной кончины. А кто тогда вас защитит? Никто. Ты неглупая, даже очень умная наложница, так почему же эта мерзавка с её куриными мозгами смеет наводить на всех вас страх?
     - Султанша...
     - Я защищала родных детей любой ценой. Мне хватает своих грехов, Махпаре, которые я буду волочить за собой на протяжении всей жизни, тысячи раз сожалея о совершённом. Не хочу пятнать свои руки кровью жалкой рабыни, что по воле случая удалось однажды ублажать моего сына. Гюльнар - это твоя проблема, поэтому незамедлительно избавься от этого недоразумения. Делай, что хочешь, я не ограничиваю круг твоих действий: припугни, убей, сошли, придумай способ прилюдно выгнать за тяжёлую провинность. Что выберешь и сочтёшь более пригодным, то и применяй в данной ситуации.
     - Но госпожа...
     - Махпаре, на моих руках достаточно крови. Пойми меня. Я хочу прожить спокойную старость.
     - Султанша, я не смогу! - на глазах девушки выступили слёзы, а я поспешила их смахнуть и прижала наложницу к себе, что уже зашлась в рыданиях.
     - Дорогая, ты всё сможешь! Ты - Махпаре Султан, супруга султана Мехмета, его старшая Хасеки! Помни о своих детях, которые погибнут, если мать не защитит их! Главное - это твои дети! Дети... Нужно остудить её пыл, пока она не избавилась от всех нас.
     Гюльнуш выпуталась из моих объятий и вытерла слёзы, прищуренными глазами смотря на меня, как на родную мать. Я тяжело вздохнула и стянула платок с головы, накинув его на плечи, и принялась собирать украшения обратно в шкатулку, бережно складывая их одно за другим. Рабия всё молчала и не осмеливалась сказать ни слова, лишь губы двигались в такт дрожащим плечам и что-то самозабвенно нашёптывали, но на лице её эмоции были столь же постоянными, как летняя погода.
     - А если она обо всём узнает? - наконец, выпалила девушка и прикусила губу, ожидая от меня ответа, но я всё так же монотонно укладывала драгоценности в золотую шкатулку, не поднимая глаз на наложницу.
     - Не узнает. У неё же нет глаз на затылке.
     - Кто знает, кто знает...
     В двери покоев резко постучали. Мы с Гюльнуш перекинулись взглядами и уставились на вход, ожидая того, кто осмелился нарушить наш покой, но я не переставала одной рукой складывать украшения.
     Двери распахнулись, и в покои зашёл Керем, на лице которого отражались неподдельное недоумение и всеобъемлющий страх, отчего евнух едва не терял сознание, стоя неподалёку от госпожи. Он в считанные секунды достиг возвышенности, на которой стояла софа, где восседали султанши, и каждой из нас отвесил чинные поклоны.
     - Султанша... Султанша.., - отдав нам своё почтение, он испуганными глазами воззрился на Валиде Султан, заставив меня прекратить столь увлекательное занятие - сбор драгоценностей обратно в шкатулку.
     - Что-то случилось, Керем? - как можно спокойнее спросила я, хотя мне было крайне любопытно, что так встревожило прежде невозмутимого агу.
     - Ой, даже не спрашивайте, госпожа. Мы вышли на след убийцы Тиримюжгян Хатун!
     - О Аллах! - я раскрыла рот от неожиданности и бросила удивлённый взгляд на Гюльнуш, что была ошеломлена не меньше моего. - И кто же этот мерзавец?
     Керем притих, позволяя предполагать, что то, что он сейчас скажет, может весьма не понравиться мне, но жажда новостей брала верх над разумом, а потому я сделала евнуху одобрительный жест, о чём позже сотни раз пожалела.
     - Доподлинно неизвестно, султанша, но мы узнали безумно интересный факт: одна рабыня только сейчас решила заговорить, что видела в тот день, как...
     - Что она видела?
     - Видела, как Хатидже Муаззез Султан передавала золото и кинжал какой-то девушке, - дрожащим голосом закончил говорить Керем, а время на миг прекратило свой бег...

Часть 3. Покаяние. Глава 39.

     Возле дворцовых ворот длинной вереницей выстроился кортеж из расписных карет, вокруг которого то и дело сновали погруженные в работу слуги, и лишь немногие остались в Топкапы заниматься своими обыденными делами и исполнять предписываемые обязанности. Жёлтые, сухие осенние листья, что устилали извилистые дорожки дворцового сада, не переставая шуршали под ногами служанок, а одинокие, уже лишившиеся своей красоты деревья покачивались в такт порывам ветра. Погода оставляла желать лучшего: копыта лошадей увязли в грязи, подолы наложниц пачкались во всеобъемлющей слякоти, отчего их приход во дворец ознаменовывался мутным полом, покрытым толстым слоем тёмно-коричневых разводов.
     - Глупая курица, - раздался слева от меня звонкий голос Айше, когда взрослая женщина с печальным выражением лица безучастно села в огромную карету. - Жила-жила, а ума не нажила!
     - Айше! - раньше меня одёрнула её Гевхерхан, что не предалась всеобщему волнению и лишь грустно улыбалась, сидя на взбитых подушках. - Что за бестактность! Следи за словами, эта женщина дарила немало тепла и заботы тебе в детские годы, была одной из тех, кто смягчил горе и восполнил утрату матери. Думай и вспоминай о ней только с благодарностью.
     - Больше всех меня любила и дарила тепло и заботу наша Валиде Турхан Султан, которую я и считаю своей матерью. С этой хатун не хочу иметь ничего общего!
     - Айше!
     - Гевхерхан, не пытайся умничать и равняться на Валиде!
     Я не выдержала и отвернулась от представленной мне картины, бросив на разгневанных дочерей не менее яростный взор, и лишь 14-летняя Эсмахан спокойно сидела в сторонке и вздыхала, больше всех огорченная отъездом горячо любимой ею султанши. От вида взрослой, опечаленной внучки всё внутри сжалось в комок, и это ясно ощутимое чувство боли и столь же слепой тоски полностью захватило меня и не пожелало отпускать, а потому я не мешкая подошла к Эсмахан и протянула ладонь, чтоб погладить её шелковистые волосы, но на меня поднялась пара глаз, наполненных слезами.
     - Она не могла этого сделать... Вы ошибаетесь, Валиде Султан. Муаззез Султан не такая, какой её выставили перед всем гаремом. Она добрая и справедливая, умная, но осторожная, и очень похожа на Вас своей отзывчивостью и широкой душой. Муаззез Султан никогда не предала бы Вас, - протянула златовласая внучка и слегка надула пухлые губки, пока я аккуратно касалась ладонью её головы, судорожно вздыхая при каждом касании.
     - Но она это сделала, Эсмахан, а потому я не могу оставить её безнаказанной, ибо Тиримюжган тоже была мне очень дорога. Другое дело - мотив, из-за которого она совершила этот жуткий поступок. К тому же, Муаззез не навсегда уехала из Топкапы и через некоторое время вернётся, ибо она единственный человек после моих детей, который понимает меня с полуслова.
     - Когда я узнала о том, что Вы не собираетесь пожизненно ссылать Хатидже Муаззез Султан, то подумала, что это шутка. Но, оказывается, это правда, от которой не убежишь, - фыркнула Айше и отвернулась от перил, печальными глазами посмотрев в сторону Гевхерхан, что всё ещё суровым взглядом прожигала лицо сестры. - Карета тронулась, а султанша попрощалась с императорскими апартаментами.
     - Иногда ты удивляешь меня, Айше. Не понимаю твоей жестокости по отношению к этой женщине. Лучше бы ты так на Гюльнар злилась, - я вздохнула и села рядом с родной дочерью, в то время как внучка встала с подушек и торопливо подошла к перилам в надежде увидеть хотя бы край отъезжающей повозки.
     Айше Султан усмехнулась, пухлые щёки зарделись алым румянцем, и девушка перекинула пряди жгуче-чёрных волос на другую сторону, искоса поглядывая на меня, словно ожидая нового подвоха и осуждения от приёмной матери. Не увидев ни того, ни другого, она ещё сильнее обрадовалась и заняла место неподалёку от меня, где раньше сидела её грустная племянница. В глазах Айше плясали чёртики.
     - Хм, на эту я не злюсь, эту я придушить готова, была б моя воля! - девушка со всей силы стукнула кулаком по серебряному столику, отчего щербет из моего стакана всплеснулся и осел обратно, чего нельзя сказать о щербете Гевхерхан, что не выдержал потрясения и пролился на стол.
     Я тяжело вздохнула и покачала головой. Порою импульсивная и вспыльчивая Айше сводила с ума своей непринуждённостью и прямолинейностью, да и поладить с ней было крайне тяжело - характером девушка пошла в отца. Рядом со спокойной и рассудительной сестрой она очень часто смотрелась нелепо и была полной её противоположностью, поэтому, смотря на этих двух красавиц, я видела себя и Ибрагима. Златовласая, спокойная Гевхерхан с голубыми глазами и кареглазая, черноволосая, смуглая и вспыльчивая Айше. Но что-то в них было такое, что объединяло их, однако сколько ни старалась, так и не смогла найти эту золотую середину. Возможно то, что они обе были матерями?
     Эсмахан, услышав грохот, обернулась на звук и заулыбалась, в единый миг смахнув слёзы. Внучку всегда забавляло по-детски смешное поведение взрослой тётушки, которую она в шутку называла "маленькой султаншей" из-за её весёлого характера, чем злила прежде невозмутимую в плане шуток Айше. Она возмущалась из-за того, что слово "маленькая" казалось ей оскорбительным, ибо маленькой её уж точно нельзя назвать: Айше Султан всегда была крепкого телосложения, совсем как её покойная мать, и всячески с этим боролась, но безуспешно, а потому со временем смирилась со своей судьбой и перестала предпринимать попытки что-то изменить. Ей была к лицу эта приятная полнота, и мы любили Айше такой. Она очень часто шутила, что будь её отец жив, то он бы гордился её пышными формами.
     Должно признать, подросшая внучка стала нам всем опорой и поддержкой, а её проницательной ум позволял решать многие проблемы. Эсмахан действительно была очень похожа на меня и Гевхерхан, но это не мешало ей быть упрямой и независимой и занять своё место в гареме, где она показала свои влияние и власть. Если взять в счёт и то, что она редко находилась в Топкапы и преимущественно жила в дворце матери и отца, тогда её авторитет среди девушек был ещё более мне непонятен, но я гордилась внучкой, которая сохраняла дружеские отношения с Нурбахар Султан, дочерью покойного Демира Паши, и её матерью Ханзаде Султан. Умная, отзывчивая, нежная, но в меру гордая - она была незаменимой помощницей и часто разбиралась вместе со мной с делами гарема и расходными книгами, превосходя в этом даже свою мать Гевхерхан Султан.
     - Хватит о Муаззез. Нужно думать о том, как выбраться из неприятной ситуации, в которой мы оказались из-за приезда Гюльнар. Махпаре нам не поможет, ибо беременна в третий раз, ей нельзя грешить, а Гюльнар не станет ждать родов соперницы и может даже навредить ей. Страшная женщина, - я нервно сглотнула и щёлкнула пальцами, чтобы одна из дежурных служанок стёрла со стола кособокое чудище, что образовало растекшееся пятно ягодного щербета.
     - Не могу с Вами не согласиться, Валиде, - присоединилась к разговору Гевхерхан и отложила новые пяльцы, что едва взяла в руки. - Но эта рабыня не должна наводить на нас страх, ибо её жизнь не стоит ни куруша. Мы терпим её бесчинства только потому, что не хотим бросать тень на наш авторитет и очернить самих себя такими поступками.
     - Это верно. Нужно действовать так, чтобы никто даже и подумать не мог, что семья султана каким-то образом причастна к падению этой девушки с вершины, - согласилась с сестрой Айше и оглядела ногти долгим взглядом.
     - Но это будет тяжело.
     - Зато потом девушки будут говорить о том, что их любимая Турхан Султан снова не имеет соперников по силе. Ну, и красоте, конечно же, - улыбнулась Гевхерхан и стрельнула глазами, словно намеревалась убедить меня в правильности своих слов, но я и без всяких усилий со стороны дочерей не сомневалась в их абсолютной правоте.
     - Всё слишком внезапно навалилось. Хорошо, что Осман ещё мал и что он родился мальчиком. Ему не придётся участвовать в этих интригах, - с улыбкой произнесла Айше и вздохнула, будто огромный камень свалился с её души. - Надеюсь, когда-нибудь у меня будет второй или даже третий ребёнок и он тоже будет мальчиком.
     - Зря ты так, Айше. Иногда им достаётся ещё больше, нежели девочкам. Детство Мехмета не было безоблачным, ты же знаешь. Мой бедный мальчик пережил времена смуты, когда его бабушка и мать делили между собой власть и титулы. Думаешь, ему было легко за этим наблюдать? - вспомнив картины давно пережитого прошлого, сердце ёкнуло и на миг замерло, но через секунду возобновило свой бег.
     - Может, Вы правы, Валиде, но мне кажется, что гораздо хуже быть вдали от власти и не иметь право выбора. Нам повезло, что у нас такая Валиде, как Вы, но не все же были столь великодушны и прислушивались к мнениям своих детей. Например, покойная бабушка Кёсем Султан выдавала своих дочерей замуж за тех, кого считала нужными и достойными государственными деятелями, пренебрегая возрастными рамками и любовью. С каждым новым падишахом мы всё сильнее падаем в пропасть. Что же будет дальше...
     - Мы сейчас не об этом, Айше.
     - Позвольте мне всё решить самой, - раздался тихий голос Эсмахан, и мы с недоумением обернулись в сторону юной госпожи, которая решительно смотрела на более взрослых султанш. В её глазах был такой огонь, что не в силах его затушить никто из нас, поэтому мы предпочли послушать молодую девушку.
     - Ты о чём, милая? - осторожно спросила у дочери Гевхерхан Султан и сложила руки на поясе, всем телом подавшись вперёд.
     - О Гюльнар. Я знаю кое-что такое, чего не знает никто из вас, а поэтому хочу сама разобраться с этой хатун. Мне, конечно, понадобится помощь Махпаре, но она будет незначительной и заключится лишь в некоторых не очерняющих султаншу действиях. Думаю, вам стоит послушать меня и принять правильное решение, а именно - поручить мне это дело.
     - Но ты же ещё так юна и невинна, Эсмахан! - попыталась возразить я, но меня остановила Айше, прищуренными глазами посмотрев на племянницу.
     - А я считаю, что наша девочка справится, - черноволосая отхлебнула немного щербета, а мы с Гевхерхан недоумевающими взглядами продолжили изучать решительную девушку.
     ***
     - Султанша, во дворце что-то происходит, проснитесь!
     Я нехотя разлепила глаза и рассеянным взглядом скользнула по Керему, с удивлением заметив, что на дворе всё ещё светло, а значит дремота одолела меня в самый разгар дня. Ещё раз внимательно осмотрев округлившиеся глаза евнуха, я тяжело вздохнула и приподнялась с кровати, упершись руками в мятую подушку, но мутное сознание решительно не желало возвращать бразды правления в мои руки, а потому я отрешённо озиралась по сторонам, отчаянно пытаясь понять суть происходящего.
     - Ты что здесь делаешь, Керем? - наконец выдавила после долгих мучений сонным голосом и схватилась за голову.
     Слуга облизнул сухие губы и ещё сильнее распахнул глаза.
     - Вести у меня срочные, госпожа.
     - Если ты пришёл сообщить об очередной проделке Гюльнар, то лучше не зли меня и выметайся отсюда подобру-поздорову, пока я лично не прогнала тебя.
     Окинув Керема страшным взором, я полусонно, едва передвигая ногами, дошла до зеркала и равнодушно уставилась на своё кривое отражение, вяло проводя мощной расчёской по спутавшимся прядям. Пару раз зевнув, увидела, как ага осторожно подкрался сзади и крайне виновато посмотрел на меня, однако в глубине его очей скрывалась какая-то глупая и по-детски наивная радость, что озорным огоньком плясала на дне его карих глаз. Осознав, что всё не так плохо, я повернулась к нему, как только закончила приводить в порядок причёску, и чётким жестом приказала Керему начать повествование. Тот лишь кивнул и с гордостью промолвил:
     - Вы почти угадали, султанша. Я пришёл рассказать Вам о Гюльнар Хатун, но только в этот раз речь пойдёт вовсе не о её проделках.
     - И что же произошло? Стало безумно интересно, ибо эта рабыня не способна доставлять мне радость и счастье.
     - Вы правы, Валиде Султан, эта женщина алчна и хитра, но сегодня перехитрили именно её. Я не знаю, что именно случилось, но наш повелитель обезумел от ярости и приказал, чтобы его иккинчи-кадын покинула дворец завтра утром и не смела переступать порог Топкапы без ведома самого султана. Весь гарем гудит, обсуждая это событие. Должно отметить, девушки ликуют.
     Сказать, что я была удивлена - ничего не сказать, ибо услышав эти слова я даже выронила флакон с лавандовым маслом, из-за чего оно пролилось на изысканный персидский ковёр, подаренный мне одним из многочисленных послов, и плюхнулась на тахту, не в силах ответить евнуху. Сердце радостно защемило, но в тот же момент что-то предательски кольнуло в самом центре, и это было воспоминание. Самым страшным являлось то, что во всей этой череде интриг главной игрушкой в руках Гюльнар была её собственная дочь, и теперь несчастной малышке Гюльсум предстоит заново вернуться к любимой Эметуллах, что снова ранит её сердце, ибо она уже привыкла к матери. В борьбе за власть никогда не стоит забывать о детях, ибо дыша на них холодом сейчас, можешь замерзнуть в старости от лютого мороза.
     - Узнай немедленно, что заставило Мехмета так внезапно переменить своё мнение относительно этой женщины.
     - Как прикажете, Валиде.
     - Хотя... Постой. Я сама узнаю. Сначала схожу в гарем, а потом наведаюсь к внучке. Где она сейчас?
     - Эсмахан Султан в покоях своей матушки Гевхерхан Султан.
     Не став больше слушать Керема, я поспешно встала с мягкой тахты и покинула апартаменты, приказав сонным стражникам никого не впускать в покои во время моего отсутствия, а если же кто-то и попросит аудиенции, то пусть ожидает около входа. Несмело кивнув, они проводили меня долгим взглядом, пока я, оборачиваясь, вместе со свитой служанок шла по дорожке, ведущей вниз к ташлыку, ибо покои Валиде Султан находились на этаж выше и прям над комнатой девушек. С моего балкона, находящегося перед входом в покои, открывался вид на гарем, но оттуда было мало что различимо, если ещё и учесть моё "выдающееся" зрение, поэтому я грациозно спустилась к ташлыку, а девушки единодушно подскочили с мест и склонили головы.
     - Дорогу! Достопочтенная Валиде Султан!
     Голоса приумолкли, в то время как я важной походкой зашла в комнату рабынь, и только уголки губ девушек, склонивших головы, приподнимались в лёгкой, непринуждённой улыбке.
     - Здравствуйте, девушки. Как поживаете? Всем ли довольны? - улыбаясь, спросила я и осмотрела весь ташлык, вспомнив времена давней молодости, когда мой голос звенел, словно хрустальный родник, а девушки, такие же молодые и невинные, точно так же тепло улыбались и искренне радовались моему приходу.
     - Добро пожаловать, Валиде Султан. Не жалуемся, спасибо, ведь благодаря Вам мы ни в чём не знаем нужды.
     - Чудесно. Кто-нибудь знает, что произошло с Гюльнар? Учтите, мой вопрос совсем не означает, что я поощряю сплетни. Мне действительно любопытно.
     Рабыни зашептались. Разумеется, каждая из них знала о подробностях случившегося, только далеко не все могли решиться в открытую заявить об этом самой Валиде Султан, ибо их могло ждать за это суровое наказание, но я не собиралась браниться, а потому как можно мягче смотрела на девушек. В итоге, терпение одной из них дало трещину и стремительно лопнуло, а черноволосая рабыня подалась вперёд.
     - Я знаю, султанша, - с опаской проговорила девушка и нервно сглотнула, ожидая ругательства в свою сторону, но я лишь довольно кивнула.
     - Что ж, рассказывай. Как тебя зовут?
     - Шебнем.
     - Пожалуйста, Шебнем Хатун.
     - Они поссорились здесь, перед нашими глазами, все видели это. Эсмахан Султан грозилась что-то рассказать повелителю, а Гюльнар ударила госпожу. Теперь неизвестно, может, её даже казнят.
     - Она ударила Эсмахан? - в ужасе процедила я и приложила руку к щеке, застыв на месте.
     - Да, Валиде Султан. Мы с Гюлизар проводили султаншу до покоев матушки. Гевхерхан Султан сетовала на непослушание султанши и ругалась, но потом со слезами на глазах впустила её, а мы отправились по своим делам, нам нужно было в прачечную.
     Понимание того, что моя внучка могла вот так просто, своими же руками подвергнуть себя унижению и оскорблению со стороны ничтожной рабыни, не стоившей и ногтя представительницы династии, слабым жжением отозвалось в глубине сердца, но что-то подсказывало, что всё это - лишь часть спектакля, поставленного юной султаншей. В уме Эсмахан я нисколько не сомневалась, а значит весь случай пропитан фальшью и наигранностью, ибо она знала, на что идёт и что собирается делать, а все способы исполнения хитрого плана известны лишь ей.
     Я резко повернулась в сторону подоспевшего Керема и замерла, будто обдумывая в голове всё услышанное, но долго миг забвения не продлился, ведь в следующую секунду я вздохнула и медленно начала говорить, словно испытывая терпение собеседника:
     - Керем Ага, к сегодняшнему вечеру закончи все дела и определи ко мне в служанки Шебнем Хатун, Гюлизар Хатун и Лале Хатун. Объясни им, что нужно делать, расскажи о правах и обязанностях, о правилах поведения в покоях Валиде и за их пределами. Шебнем Хатун будет моей личной служанкой.
     - А как же Эхсан Хатун?
     - Её ожидает кое-что получше. Насчёт Эхсан не беспокойся.
     - Как пожелаете, Валиде Султан.
     - Благодарю Вас, султанша! - раздался сзади радостный голосок, который заставил меня полуобернуться и снова узреть черноволосую красавицу, что поведала мне о жутком случае, ставшем примером проявления неуважения к представителю правящего дома.
     Я лишь смущенно улыбнулась и, подхватив подол платья, стремительно покинула комнату девушек и направилась в сторону временных покоев Гевхерхан, где по словам рабыни находились мать и дочь. Любопытство брало верх над разумом, а потому я спешила и бежала со всех ног, чтобы поскорее узнать, чем же Эсмахан так разгневала и без того нервную и неуравновешенную хатун. Оказавшись перед дверьми богатых комнат, я приказала стражникам расступиться и пропустить меня внутрь, а те в свою очередь беспрекословно открыли мне дорогу, не в силах спорить с Валиде Султан, да и без надобности им перечить мне.
     Ворвавшись в апартаменты дочери, испуганно осмотрелась по сторонам, словно ожидая подвоха, но главная комната была пуста, а на кровати лежал одинокий платок внучки, испачканный кровью. Сердце замерло от страха, и я судорожно принялась хватать воздух ртом, осознавая, что Эсмахан вряд ли отделалась скупой пощёчиной и с ней могло произойти что-то страшное, что все от меня так усердно скрывали. Нелепый ужас одолел мою душу, и я обессиленными руками уперлась в край кровати, в единый момент плюхнувшись на неё, как на взбитую подушку, впившись безумными глазами в бесформенное пятно на розовой ткани.
     Эсмахан и Гевхерхан всё не было.
     Резким движением руки сорвала платок с постели и свернула в клубок, а пятно оказалось снаружи и его можно было внимательно разглядеть до мельчайших подробностей. Бурое загрязнение, по форме похожее на дождевую капельку, заняло всё моё внимание и навязчивой мыслью засело в голове, в то время как воображение рисовало свои картины произошедшего, одну лучше другой, и они весьма отличались от рассказа Шебнем. В моём представлении Гюльнар избила Эсмахан до полусмерти, исполосовав её лицо глубокими ранами и царапинами, поэтому дочери с внучкой не было в своих покоях - они находились в лазарете, а лекари делали всё возможное, дабы спасти мою милую, юную госпожу. Этого я уж точно не прощу наглой наложнице, как есть задушу своими руками, а тело кину в Босфор на корм рыбам, чтоб знали, как оскорблять и причинять вред семье падишаха и Валиде Султан.
     Прижав розовый платок, пахнущий розами, к щекам, я что есть силы разрыдалась, а слёзы мои стекали на шёлк, испачканный кровью внучки, что я отчаянно не желала выпускать из рук. Умом понимая, что всё может быть гораздо проще предполагаемого, сердцем я лишь усугубляла ситуацию, свято веруя в собственные домыслы, не имеющие за собой реальных фактов и доказательств. Проклиная Гюльнар всей душой, я сквозь слёзы молилась и просила Аллаха сберечь мою семью от всякого зла и даровать здоровье внукам и детям, взывала к небесам и была услышана Всевышним.
     - Валиде Султан?
     Этот голос я узнаю из тысячи и даже если потеряю всё на свете, то всегда смогу найти причал в её тёплых объятиях и утонуть в её заботливых речах.
     Обернувшись, я увидела Гевхерхан, вытирающую руки белым полотенцем, а рядом с ней стояла сияющая Эсмахан, явно довольная провёрнутым делом. Девушки с недоумением посмотрели на меня и как-то странно заулыбались, переглядываясь между собой, но не говорили больше ни слова, видимо, ожидая от меня объяснений.
     Я неуклюже поднялась с пышной кровати и смахнула слёзы рукавом, крепко сжав испачканный платок в стальном кулаке, но дочь и внучка не сдвинулись с места и всё так же непонимающе взирали то на меня, то на платок.
     - Гевхерхан.., - я резко втянула носом воздух и осторожно подошла к дочери, протянув ей руку, в которой была зажата найденная улика. - Что это?
     - И Вы из-за этого плачете, матушка? - дочь тепло улыбнулась, с силой забрала у меня платок, откинув его в сторону, и тут же обратилась к внучке. - Эсмахан, покажи нашей Валиде истинную причину её беспокойства.
     Юная султанша усмехнулась и продемонстрировала правую щеку, на которой красовалась длинная, но неглубокая царапина, и я аккуратно коснулась её пальцами. Убедившись, что всё не так критично, как мне думалось ранее, я облегчённо вздохнула и с трепетом убрала руку от лица внучки, понимая, что зря волновалась и поднимала гул на пустом месте.
     - От чего эта царапина? - с нетерпением громко спросила я и села обратно на постель, за мной последовали Гевхерхан и внучка.
     - Потише, Валиде, Рафие Шах недавно уснула.
     - У Гюльнар длинные ногти. При пощёчине ещё и поцарапала, ведьма, - с негодованием отметила Эсмахан и схватила мою руку, вызвав улыбку на лице своей бабушки.
     - Чем ты её так разозлила?
     Эсмахан выдержала паузу и загадочно улыбнулась, сделав страшные глаза, отчего наш с дочерью интерес разыгрался с ещё большей силой и, казалось, мы сейчас начнём трясти молодую девушку, чтобы наконец вытянуть из неё хоть слово.
     - Недавно я узнала от своей личной служанки, что Гюльнар собирается объединиться с Дилашуб Султан, и этот факт меня очень насторожил. Я поймала наложницу дяди в коридоре около ташлыка и демонстративно пригрозила, что расскажу обо всём, если она по своей воле не покинет дворец, на что Гюльнар мне заявила, что это я покину дворец в качестве покойника, после чего со всей силы ударила. Она действительно неуравновешенная, истеричная особа, Валиде, ей самое место в лазарете для душевнобольных. Повелитель всё видел и пришёл в ярость, он приказал стражникам схватить её и отвести в покои, дабы начинала сбор вещей. Почему она опять избежала казни?
     - Ты рассказываешь жуткие вещи, Эсмахан, кровь холодеет от твоих слов. За такое её должны были казнить самым жестоким способом, но Мехмет почему-то снова ограничился лишь ссылкой. Возможно, дело в Гюльсум, но ведь он сам говорил, что Махпаре ей роднее матери... Не понимаю, - я вздрогнула и приложила руку к сердцу, восстанавливая картину разговора Эсмахан и Гюльнар с последующей пощёчиной, и дрожь пробегала по всему телу от представленного.
     - И мне это непонятно. Мехмет порой удивляет своими опрометчивыми поступками.
     - Повелителю виднее, а мы не в праве оспаривать его решения.
     - Главное, что мы избавились, наконец, от этой хатун, но я всё равно не поощряю такие методы. Мне моя дочь дороже всяких глупых рабынь, - Гевхерхан прижала дочку к себе и поцеловала её в макушку, а я с гордостью посмотрела на Эсмахан, понимая, как сильно она рисковала, решаясь на такое.
     - Надеюсь, она нас больше не побеспокоит и навсегда исчезнет из нашей жизни, - тихо сказала я, но сама была мало уверена в сказанном.
     - И я надеюсь, - вздохнула Эсмахан и ещё крепче прижалась к материнской груди, словно маленький ребёнок.
     ***
     На мир внезапно обрушились сумерки, завладев всем сущим и поглотив его в своей пучине, и только равнодушное небо отчаянно сопротивлялось нарастающей тьме и теснилось в вышине, а цвет его был подобен цвету этого дня - такой же серый и безрадостный, как и во все предыдущие. Осень чувствовалась в каждом дуновении ветра, и казалось, что даже стены дворца пропитались её дымно-дождевым запахом, поддавшись всеобщему настроению, а теперь источали этот аромат, отчего в коридорах Топкапы пахло свежескошенной травой. На низеньком столике одиноко лежала толстая, украшенная золотыми узорами книга, а из середины её виднелся оборванный кусок бумаги, на котором корявым почерком было выведено несколько незамысловатых символов.
     Услышав, как захлопнулась тяжёлая резная дверь, Мехмет обернулся и, увидев матушку, широко улыбнулся, но моё выражение лица в единый миг заставило его огорчиться и встрепенуться. Его ладони вздрогнули, а вместе с ними и зажатая книга, которую сын тут же аккуратно отложил в сторону и двинулся ко мне, в то время как я протянула ему руку для поцелуя.
     - Валиде, мой свет, - он трепетно коснулся губами тыльной стороны материнской ладони и поджал губы, заведя руки за спину. - Добро пожаловать. Что случилось? Вы как-то странно на меня смотрите. Дай Аллах, Вы в добром здравии?
     - Не переживай, Лев мой, я в порядке. Меня волнует совсем другое, - я нарочно отошла от сына, тем самым сохраняя между нами дистанцию, и это насторожило позитивно настроенного падишаха. Его глаза стали смотреть на меня с непониманием и некоторым недоверием, но он искренне пытался сохранять спокойствие.
     - И что же, Валиде? - голос Мехмета надломился и треснул, будто сын чего-то боялся, но чего, я так и не могла понять.
     - Зачем? Зачем ты ранишь меня? Зачем организуешь походы на Рутению и Московию? Чего ты пытаешься добиться этим? Территорий? Почему венецианские земли уже не привлекают тебя? Завоюй лучше сердце христианского мира, Рим, о котором так мечтали все твои великие предки! Не терзай славян! Не губи свой же народ! Ты тоже русич, тоже славянин, пусть и не вся твоя кровь славянская! - слёзы выступили на глазах, но я пыталась изо всех сил держаться, дабы не потерять сознание и не упасть на глазах у сына, ибо сейчас шла речь о будущем моей Родины.
     - Валиде, я всё решил. Я не буду отрицать своё происхождение и прекрасно знаю, что Вы родом из донских земель, где проживают русские. Я делаю достаточно много для того, чтобы не унижать их - заставляю послов обращаться к славянам вежливо, и это уже немало, ибо мои предки никогда не церемонились с неверными. Я родился в Османской Империи, я - сын султана Ибрагима, прямой потомок Династии Али Осман, а значит моим долгом от рождения является расширение османских территорий и борьба с неверными. Вы тоже должны заботиться исключительно о нашем государстве, ибо Вы - османская султанша Валиде Хатидже Турхан Султан, теперь земли османов - вот Ваша Родина, и никак иначе. Будь на Вашем месте кто-то другой, его сию же минуту казнили бы за государственную измену, но Вы - моя Валиде, поэтому я не имею права серчать на Вас.
     - Мехмет, - я нервно сглотнула и смахнула набежавшие слёзы, в то время как сын с сожалением и некоторым негодованием смотрел на меня. - Ты в чём-то прав, но ты же абсолютно не понимаешь, на что идёшь! Славяне - сильный народ, они будут защищать родные земли до последнего вздоха, а битвы будут продолжаться до смерти последнего солдата! Мой отец воевал, воевали братья, а потому я лучше всех знаю, что такое война, ведь и меня она коснулась тоже. Тебе кажется, что биться будет легко, но это совсем не так!
     - Знаю, - падишах спокойно кивнул и положил мне руку на плечо. - Запорожские казаки отчаянно сопротивляются, донских я обошёл стороной, но гетман запорожского войска Петр Дорошенко давно стал нашим вассалом, а значит эту часть Рутении, принадлежащую Польше, нам удастся однажды завоевать.
     - О Аллах, мои дети губят Родину отцов... Сейчас бы твой дедушка сильно ругался. Даже лучше, что он не видит этого.
     - Не печальтесь, матушка. Я рядом с Вами.
     - Аллах-Аллах.
     Сын протянул руки и заключил меня в свои объятия, а я лишь тяжело вздохнула и сглотнула набежавшие слёзы, норовившие стремительным потоком вырваться наружу. В голове всё ещё витали недавно сказанные Мехметом слова, но я старалась отойти от них и думать только о семье, однако не получалось, и я снова и снова возвращалась к теме Родины. Представив, как окровавленные тела русских людей кучами лежат друг на друге на поле боя, а над ними беснуются и хохочут довольные османы, я в ужасе закрыла глаза и до боли сжала веки, дабы навязчивое видение в один миг прошло.
     Но оно не проходило.
     Тысячи фраз кружились вокруг одной и той же картины, но ни одна из них не могла описать точное состояние моей души при единственном упоминании о гибели таких же невинных людей, какими была и наша семья. Увы, сын не собирался отступать от задуманного, а я была не в силах ему перечить, поэтому попыталась смириться с тем, что я уже давно живу в Османской Империи и обязана думать только о благополучии османских граждан.
     - Кем бы Вы не были, Вы - моя Валиде, а значит я буду любить Вас и уважать в любом случае. Никогда не забывайте об этом.
     А больше ничего и не нужно, ведь если есть любовь и уважение со стороны детей, то и всё остальное прибудет со временем, надо только верить в своих чад. Мехмет не выпускал меня из своих цепких объятий, а я не очень то и торопилась, ведь это было моё первое единение с сыном спустя долгие месяцы холодного забвения.

Глава 40

     "Сколько бы мы не старались, жизнь бежит быстрее нас, а если мы ещё медлим, она проносится, словно не была нашей, и, хотя кончается в последний день, уходит от нас ежедневно."
     Сенека.
     Ноябрь 1676г.
     Полтора года пролетели, как единый миг, а едва успела очнуться ото сна, как реальность тут же жестоко намекнула мне на мою нерасторопность. Возможно, я не замечала дней из-за чрезмерного спокойствия, которое воцарилось во дворце с отъездом Гюльнар, но и без неё хватало событий, сумевших как омрачить, так и озарить дворцовые будни.
     Помню, словно это было вчера: только я начала писать письмо русскому царю, как в мои апартаменты ворвался встревоженный Керем, весь исполненный гордости, со светящимися от оживления глазами, и восхищённо-восторженным взглядом заставил меня прервать своё занятие, так как он принёс благую весть: Махпаре родила мне прелестную внучку, названную падишахом в честь её бабушки - Хатидже. Я сочла это знаком свыше, а потому прекратила всяческие попытки наладить связь с Родиной, ибо моё внимание должно было занимать государственное устройство исключительно Османской империи, что долгие годы заменяет мне столь милые сердцу донские просторы. Такое решение далось мне нелегко, но я чувствовала, что так будет правильнее, нужнее, мудрее, ведь если Мехмед узнает даже о попытке написать письмо, то отправит подальше из Стамбула, так как это сродни государственной измене. Столько лет я слепо внимала зову души, а теперь пора научиться мыслить дальновидно, поступать так, как велят мне мои титул и положение при дворе, направить все свои силы и средства в правильное русло, действовать, как подобает Валиде Султан, османской султанше. Закрепить за собой поддержку и доверие народа благотворительностью, делами, угодными Всевышнему. А сердце никогда не забудет Родины.
     И я была права, что не отправила письмо - стало известно, что царь Руси Алексей Михайлович умер, а на на русский престол взошёл его сын - Фёдор. Если бы я в тот день отправила послание в Москву, то его однозначно перехватил бы кто-нибудь из бояр, а это могло грозить множеством неприятных последствий. Собственная осторожность и рождение внучки помогли мне избежать великой беды.
     Эсмахан вышла замуж за Кара Ибрагима Пашу, та же участь постигла и Нурбахар, дочку покойного брата Демира - её мужем стал Сары Сулейман Паша. Девушки не проявляли особого восторга по этому поводу, но и не противились выбору их дяди и кузена, ведь именно Мехмед выбрал им достойную партию и таким образом укрепил политические связи. Айше Султан изрядно повеселилась на свадьбах юных султанш: турецкие народные песни и колыбельные в её исполнении были слышны на весь дворец, отражаемые холодными стенами, а рабыни, подхватив мотив, сделали это мучение ещё более невыносимым и заставили меня страдать от мигрени, что не прекращалась и в последующие дни после празднеств. Но песнопением всё не окончилось: дочь в тот же день пригласила портниху, дабы сделать подарки гаремным девушкам, и превратила ташлык в ткацкую мастерскую, в рынок прекрасных тканей, который прекратил свою деятельность ближе к вечеру, когда все наконец определились в выборе цветов и узоров будущих нарядов. Что самое удивительное - Гевхерхан полностью поддержала безумную идею сестры и с энтузиазмом разглядывала каждый принесённый кусок, а мне лишь оставалось присоединиться к всеобщей суматохе и тоже одарить девушек, но я сделала это несколько другим способом: мы с Махпаре и Ханзаде кидали золото с балкона и наблюдали за вознёй на нижнем этаже, а потом все вместе вернулись в ташлык.
     Все эти события, произошедшие за столь большой срок, ведь год в гареме длится подобно вечности, ни коим образом не повлияли на мои внутренние изменения. Со мной что-то происходило, но я сама не могла понять, что именно, ибо эти чувства перемены были какими-то странными, доселе незнакомыми, чуждыми моему сердцу, бьющемуся от вечной любви. Я потеряла вкус жизни, забылась в воспоминаниях; каждую ночь меня преследовали навязчивые сны, окутывали неизвестной природы страхи, бередящие просторы сознания и вырывающие из памяти самые болезненные моменты моей многострадальной жизни. Что-то во мне изменилось, что-то сломалось. Может, это тихо подкрадывается смерть? Но мне рано умирать. Или же это измученная старостью и побитая жизнью душа всё никак не найдёт покоя и не отпустит свои грехи, делая их с каждым днём невыносимо тяжёлыми? Моя боль умрёт вместе со мной и воскреснет в виде наказания Аллаха.
     ***
     Я сидела на софе в окружении толпы служанок и играла с внучкой, что мирно расположилась у меня на коленях и что-то упрямо твердила на языке, понятном ей одной. Гюльнуш с сыновьями - 12-летним Мустафой и Ахмедом, которому через месяц должно исполниться 3 года - расположились на пышных подушках и с аппетитом уплетали принесённые сладости, изредка поглядывая в нашу сторону. Старшая Хасеки сына выглядела превосходно: карие глаза сияли подобно солнцу, жгуче-чёрные волосы были заплетены в сложную, объёмную причёску, что сверху украшала средних размеров корона с массивными изумрудами, так гармонирующими с ярко-зелёным цветом роскошного платья. Казалось, время не властно над этой женщиной, даже наоборот - прожитые годы прибавляют её зрелой красоте ещё больший шарм, очарование, несвойственное юным особам. Не зря она столько лет остаётся единственной любовью Мехмеда, несмотря на его однодневные увлечения другими наложницами. Она научилась бороться с ревностью, стала во всём слушать голос разума, контролировала порывы своего гнева. Даже мой сын восхищался мудростью любимой женщины и не чаял в ней души.
     - Какая же ты сладкая, моя маленькая! - я расцеловала Хатидже в обе щёки и вручила ей другую игрушку, подняв глаза на мать девочки и её братьев. - Мустафа, Ахмед, согласитесь, что ваша сестрёнка прекрасна?
     - Да, Валиде Султан, - в один голос ответили мальчики и заулыбались, поднявшись с места и подойдя ближе к сестре. Мустафа поправил воротник ажурного платьица маленькой султанши и поцеловал её в макушку, чем вызвал улыбки на лицах матери и бабушки.
     - Вы - её защитники. Старшие братья. Никогда не забывайте, что Хатидже нуждается в вас, в вашей поддержке, никогда не позволяйте никому обидеть сестрёнку.
     - Мы очень любим Хатидже, Валиде Султан, мы не бросим её, - проговорил маленький Ахмед и прижался ко мне, а я откликнулась на порыв нежности внука и ещё крепче притянула его к себе.
     - Вот и правильно, Ахмед. Что бы ни случилось, никогда не забывайте, что все вы - братья. Одного рода, одного отца. Кто бы что ни говорил, помните о вашем единстве.
     - А папа говорит, что однажды мы с Ахмедом будем воевать, - серьёзно заявил старший Мустафа и в ожидании ответа устремил на меня свой пронзительный, чистый взгляд, поставив бабушку в тупик. Я кричащим о помощи взглядом посмотрела на Махпаре, но девушка находилась в не меньшем замешательстве, а в глазах её появились глубокая печаль и жуткая боль от осознания страшной действительности.
     - Тот, кто помнит о братстве, не станет воевать. В единстве кровного родства - сила. Ваша сила. Наш повелитель имел ввиду что-то другое, мой дорогой, не думай об этом. Ахмед - твой брат. И Баязид тоже. Вам нельзя воевать и отдаляться друг от друга.
     О Аллах, и это своим внукам говорю я - та, что собственными глазами видела, как брат безжалостно отдаёт приказ об убийстве брата; как мать, не моргнув глазом, не пустив ни слезинки, приказывает янычарам низложить своего же сына, а потом и убить его, и к этому причастна ещё и его старшая жена; как бабушка участвует в заговоре, дабы устранить одного внука и возвести на престол другого. Та, что застала эпоху кровожадной, властной, великой Кёсем Султан, чьи глаза, словно ледяные пустыни, сжигали своим холодным огнём; та, что много раз спасала сына и вырывала его из цепких лап смерти, рискуя всем на свете, но не жалея о содеянном. И сейчас именно я вбивала в головы маленьких внуков светлые мысли о братской любви, коей никогда не существовало в стенах Топкапы в своём первозданном виде. Кому, как ни мне, утверждать об обратном, но внутренний голос подсказывал, что убить в этих крохотных, наивных созданиях веру в доброту мира - чистой воды кощунство, ибо это разобьёт их ангельские сердца.
     - А матушка говорила, что Вы знаете много интересных сказок на чужом языке и красиво их рассказываете. Почему Вы нам не рассказываете их? - забрался на софу Ахмед и сделал большие глаза, в то время как его Валиде Гюльнуш смущённо улыбнулась.
     - Ах, сказки... Русские сказки... Это не просто истории, это целый мир. Мир добра и милосердия, - я тяжело вздохнула и поцеловала Хатидже в макушку, изнемогая от душевной боли и тоски по Родине.
     - Знали бы вы, шехзаде, какой у нашей Валиде Султан прекрасный голос, когда она говорит на родном языке. Кажется, что в её речах слышно отдалённое журчание хрустального родника, а слова, будто песня, льются из её уст сладостной мелодией, - улыбнулась Махпаре и погладила младшего сына по шелковистым волосам, отдавая ему всю свою любовь и нежность.
     Со стороны входа в мои апартаменты послышались странные звуки - около покоев началась какая-то возня, за которой последовали крик одной из служанок и упорные просьбы стражников, обращённые к гостю, чтоб тот успокоился и вернулся к себе. Мы с Махпаре перекинулись парой странных взглядов, дети мгновенно замолчали: даже маленькая Хатидже, будто почувствовав неладное, устремила свой взгляд на резные двери и выронила деревянную лошадку.
     Наконец, слуги сдались, и двери с треском распахнулись, впустив внутрь растрёпанную и красную от рыданий женщину, в которой я вскоре узнала свою дочь. Гевхерхан была не похожа на себя: впалые, безумные глаза, под которыми красовались внушительных размеров синяки; светлые, спутанные до узлов волосы, кое-как собранные в хвост и перевязанные белой ленточкой; привычная улыбка сменилась угрюмым выражением лица. Я не узнавала прежде светлую и исполненную добра и радости дочь, ибо сейчас передо мной стояла её полная противоположность, а причину этих изменений она ни единожды не озвучила, застыв напротив столика со сладостями, из за которого резко встала Махпаре Султан и, пребывая в сильном удивлении, поклонилась сестре падишаха.
     - ААА! - этот крик шёл из самых недр её души, и в нём было столько боли и отчаяния, что хотелось провалиться сквозь землю, дабы не испытывать этих страданий, которыми султанша делилась с окружающими. Она рванулась с места и со всей силы пнула столик, но тот остался на месте, и тогда султанша схватила его за край и с истошным криком опрокинула серебряный поднос, не поднимая глаз на испуганную семью брата, а покои разразились жалобным плачем малышки Хатидже.
     - ААА!
     - Гюльнуш, забирай детей и иди к себе как можно быстрее, я потом вас позову, мои дорогие, - как можно спокойнее произнесла я и с трепетом отдала плачущую внучку матери, что, схватив Ахмеда за руку, сию же минуту покинула апартаменты Валиде Султан, а заключал их стройную колонну шехзаде Мустафа, до последнего момента оборачивающийся и жалобно смотревший на тётушку.
     - ААА! - снова вскрикнула Гевхерхан, как только двери захлопнулись за спинами гостей, и стала метаться по покоям матушки из стороны в сторону, круша всё на своём пути. Казалось, она хотела разобрать покои Валиде по камушкам, ибо мимо меня пролетало всё, что только могло находиться в этих отнюдь не бедных апартаментах: зеркала разбивались; книги ударялись об стены, и страницы покидали переплёты; серебряные стаканы (даже те, внутри которых находилось разной природы содержимое) оказывались на полу и пачкали ковры; подсвечники срывались со стен и отбрасывались в углу (и откуда в такой щуплой на вид особе столько силы, свойственной крупному мужчине?). И что самое странное - она не произносила ни слова, даже не плакала и не жаловалась, лишь уничтожала всё, что видела на своём пути, и время от времени стонала, словно раненная волчица, до смерти пугая меня своим поведением.
     - ААА!
     - Гевхерхан!
     Последняя стойка рухнула со свистом на пол, а потухшая свеча покатилась в неизвестном направлении, завершив общую картину погрома. Дочь долгим взглядом оглядела результат своих стараний и прижала ладони к щекам, откинувшись на холодную стену и медленно сползая по ней вниз, тем самым забившись в угол и оказавшись в тёмном участке апартаментов матери. Я осторожно спустилась с возвышенности и, стараясь лавировать между сброшенными на пол предметами, подошла к дочери и присела на ледяной пол рядом с ней, сравнявшись глазами. Аккуратно прикоснулась к её волосам, отчего султанша вздрогнула, но ничего не сказала, оставив мою немую попытку узнать, что случилось, без ответа.
     - Гевхерхан, родная моя, милая, самая прекрасная, доченька моя, - со слезами на глазах я резко схватила её ладони и убрала их от щёк молодой женщины, увидев, наконец, её печальные, избитые непонятным мне горем, глаза. - Что произошло, дорогая? Что заставило тебя так огорчиться? Что-то случилось с Эсмахан?
     Дочь неожиданно разрыдалась и прижалась к груди матери, а я крепко обхватила её руками и заключила в своих объятиях, медленно поглаживая по растрёпанным волосам. Её плач становился всё более похожим на истерику, она пыталась что-то сказать мне, что-то прояснить в этой странной ситуации, но глотала слова из-за судорожных рыданий, а потому все сказанные ею фразы превращались в бессмысленную словесную кашу.
     - Гевхерхан, медовая моя, любимая доченька, свет очей моих, душа моя. Объясни, наконец, своей безутешной матушке, что произошло, иначе я сейчас сойду с ума и потеряю сознание от тех картин, что рисует воображение.
     - Его больше нет, Валиде, нет, - султанша резко взглянула мне в глаза и снова зашлась в рыданиях, положив голову на материнские колени.
     - Кого нет, родимая?
     - Ахмеда! ААА! Как мне дальше жить, Валиде? Я жизни без него не представляла, любила его всей душой, мечтала состариться рядом с ним и умереть на его руках. И он о том же мечтал, превозносил нашу любовь выше всех житейских трудностей, он дышал нашей любовью. Зачем мне теперь этот мир, матушка? Помогите мне, прошу Вас, у меня сердце разрывается, душа болит, жить не хочется! Только Вы меня поймёте, Валиде, Вы ведь тоже любили! Помоги мне, мама, уйми мою боль!
     Слезы прыснули из глаз, и я нежно коснулась губами щеки дочери, не переставая гладить её по волосам, ибо наблюдая за страданиями своего ребёнка, я страдала во много раз больше. Сердце огненными стрелами пронзала боль от великой потери, так как свыкнуться с мыслью, что Кёпрюлю Фазыл Ахмед Паша предстал перед Аллахом, было крайне тяжело, ведь эта новость свалилась как снег на голову, погрузив мою несчастную, овдовевшую дочь во вселенские муки, вырвав сердце, полное любви, из её хрупкой груди. О Всевышний, забери боль моего ребёнка и даруй её мне!
     - Пусть Аллахом упокоит его душу... Кто тебе это сказал? Когда это случилось? - с трудом выдавила из себя эти вопросы и отвернулась к окну, принявшись наблюдать за осыпающимися листьями под протяжные стоны дочери.
     - Аминь. Вчера, Валиде, но сообщили мне только сегодня... Мой Ахмед направлялся в Эдирне, но в дороге скончался от водянки... О Аллах, он ведь только начал возвращаться к привычной жизни, прекратил увлекаться грешным вином и погрузился с головой в религию... Я стольких лекарей приглашала, чтоб они излечили моего супруга, но все они были бессильны... Иногда боли Ахмеда были настолько невыносимыми, что тот не мог спать ночами, а я сидела у изголовья и перебирала его волосы, немного облегчая страдания любимого... Я думала, что страшная участь минует нас, но ошиблась... Теперь его нет, а я утонула в слезах своей любви...
     - Не говори так, не терзай материнское сердце...
     - Это говорю не я, Валиде, а моя боль...
     - Моя милая доченька, всё образуется. Помни, что у тебя есть Эсмахан и Рафие Шах, есть я, Мехмед, племянники и кузены, ты не одна в этом мире, ты справишься с этой болью. Мне не меньше тебя жаль Ахмеда, он был прекрасным мужем для моей дочери, замечательным, любящим отцом моих внучек, - мой голос дрогнул, и я тяжело вздохнула, ещё крепче прижав к себе щуплое тельце уже взрослой султанши.
     - Мне тяжело, матушка, больно! Я не вижу жизни без Ахмеда! - из глаз Гевхерхан катились крупные, жемчужные слёзы, что оседали на подоле моего платья, а стенания дочери были настолько душераздирающими, что моё сердце едва выдерживало эту пытку, беспорядочными ударами отзываясь в груди.
     - Ты справишься, ты сильная! Помни: всегда есть те, ради кого стоит жить.
     ***
     Два месяца спустя. Январь 1677г.
     Фазыл Ахмеда Пашу со всеми почестями похоронили в гробнице его отца - Кёпрюлю Мехмеда Паши, а новым великим визирем стал его брат, приёмный сын господина Мехмеда, ставший частью семьи Кёпрюлю - Мерзифонлу Мустафа Паша. Гевхерхан пыталась наложить на себя руки, что едва не закончилось положительным результатом - в последний момент подоспели мои слуги во главе с Керемом Агой и вырвали из рук дочери флакон с быстродействующим ядом, тем самым спасши ей жизнь.
     Тяжелее всего пришлось мне, ибо с возрастом я стала слишком чувствительной и остро реагировала на все происшествия, касающиеся моей семьи, поэтому узнав о неудачной попытке дочери свести счёты с жизнью, я на несколько дней закрылась в самой дальней комнате апартаментов и, не переставая, плакала, пока окончательно не выбилась из сил. Осознание того, что я могла потерять свою родную дочь, могла лишиться ещё одного ребёнка, прочло засело у меня в голове и не желало покидать её просторов, а выбраться из этой пропасти горя и скорби помогла весёлая и не привыкшая отчаиваться, беременная Айше. Дочь дни и ночи напролёт сидела у меня под дверьми, оставив сына служанкам, и пела песни на русском, так как знала, что только родная речь так сильно согревает мою душу и приносит мне некоторое счастье, несоизмеримое с другими радостями. Как я узнала позже, она нашла в гареме славянскую наложницу и за определённое вознаграждение попросила научить её петь русские народные песни, не ограничившись парой-тройкой композиций. Пусть Айше и напевала их с жутким акцентом, но сам факт такой заботы и неимоверной любви со стороны султанши заставил меня снова вернуться к прежней жизни и переосмыслить некоторые свои поступки.
     Теперь же мы все вместе: я, остепенившаяся и кое-как пришедшая в себя Гевхерхан, Айше, Ханзаде и Махпаре сидели в моих покоях, которые в короткий срок восстановили после погрома шустрые слуги, сделав апартаменты ещё более шикарными, чем они были до этого. Все занимались своими делами: кто-то вышивал, кто-то просто разговаривал обо всём на свете, кто-то читал книгу и параллельно пытался вникнуть в тему разговора, дабы ничего не пропускать мимо своих ушей.
     - Аллах-Аллах, когда уже родиться этот ребёнок? Никакого покоя от него нет! Такое ощущение, будто внутри меня развернулось поле битвы, а его войны целыми днями палят из пушек! - Айше скорчилась от боли и приложила руку к округлому животу, тотчас же посмотрев на него осуждающим, но в то же время нежным взглядом. - Ну, успокойся уже, родной мой. Хватит толкаться. Маме больно.
     - Помнится мне, Айше, ты говорила, что хочешь одних мальчиков, потому что якобы с ними легче. Вот теперь жди маленького султанзаде и не жалуйся, - улыбнулась Гевхерхан и поудобнее устроилась на пышных подушках, потеснив сидящую рядом сестру.
     - Не знаю, когда вообще успела забеременеть, ведь я и мужа-то редко вижу. Но, признаться, рада предстоящему материнству, ибо Осман давно хотел брата или сестру, ему скучно одному, - услышав слова о муже и семье, Гевхерхан склонила голову и угрюмо уставилась в пол; та же реакция наблюдалась и у Ханзаде - женщина на мгновение застыла, словно задумавшись о чём-то невесёлом, сжала бледными, тонкими пальцами массивные пяльцы и попыталась продолжить работу, но тотчас же укололась об острую иглу.
     - Как дела у Нурбахар, султанша? - обратилась я к Ханзаде и взяла в руки стакан с тёплым молоком, специально разогретым для меня по приказу Керема Аги. В свете последних событий он стал во много раз трепетнее относиться ко мне и буквально окутывал своей заботой, испытывая волнение по любым мелочам, связанным с ухудшением настроения Валиде Султан. По моей просьбе Шебнем прокралась в его покои и узнала, что Керем завёл новую тетрадь, видимо, решив, что старая безвозвратно утеряна. Тем же лучше - меньше проблем свалится на мою голову.
     - Они с Сулейманом Пашой ждут пополнения, - оживилась госпожа и широко улыбнулась, поделившись своей радостью со всеми, кто находился в этой комнате.
     - Как прекрасно! Уже к середине лета у меня будут внук и внучатый племянник! Двойное счастье, хвала Аллаху! Он даровал нам эту радость за испытанные страдания! - я всплеснула руками и восхищённо посмотрела на Айше, которая не меньше меня была приятно удивлена этой новостью и обхватывала живот руками в надежде на успокоение её буйного малыша.
     - Дай Аллах, Валиде, дай Аллах, - покачала головой беременная дочь и загадочно улыбнулась, с недовольством взирая на собственное тело. - А то скоро с ума сойду с этим проказником!
     По покоям прокатилась волна дружного, заливистого смеха, даже угрюмая Гевхерхан вытянула из себя пару сдавленных смешков и с по-детски милой улыбкой продолжила читать, стараясь ограничиться от всего мира и сконцентрироваться на запутанной сюжетной линии. Однако, у неё это плохо получалось: как только кто-нибудь из нашей многочисленной группы султанш говорил что-то поистине смешное, златовласая госпожа снова заразительно хохотала, вселяя радость в сердца окружающих. Но какой бы она не выглядела восхищённо-равнодушной, в её глубоких, цвета океанских глубин, глазах таилась ни с чем несравнимая печаль, неутихающая боль, отразившаяся единой седой прядью в густой копне волос. Она изо всех сил старалась начать новую жизнь, перестать так яро оплакивать Ахмеда, хотела стать прежней Гевхерхан Султан, но сердце её отчаянно сопротивлялось переменам и не желало отпускать любимого. И я, как никто другой, понимала дочь и полностью поддерживала, ибо однажды утром тоже проснулась вдовой, без права на исправления былых ошибок.
     Внезапно раздался стук и скрип дверей, и в комнату зашла несколько взбодрённая Шебнем Хатун, в глазах которой читалось искреннее недоумение. Девушка без единого звука поклонилась всем членам семьи падишаха, находящимся в апартаментах, и тут же юркнула в мою сторону, обогнув компанию беседующих султанш и едва не задев бедром плечо смеющейся Гюльнуш Султан.
     - Валиде Султан, извините, что отвлекаю, но у нас гости, - прошептала запыхавшаяся служанка, наклонившись к моему уху, и поджала губы от неведения, что делать дальше.
     - Какие гости, Шебнем? Мы никого не ждали. Или же кто-то посмел приехать без предупреждения? Гюльнар, да? - столь же тихо протараторила я и цокнула губами, представляя, что может случиться, вернись Гюльнар в этот дворец.
     - Нет, это не она, госпожа. Фатьма Султан и неизвестная мне султанша уже пришли и ждут Вашей аудиенции.
     - О Аллах! Очень интересна причина их визита. Что ж, проси.
     Шебнем кивнула и тут же удалилась, в то время как Гевхерхан заметила неладное и, приподняв бровь, выставила ладонь, как бы спрашивая, что произошло и почему её матушка так резко помрачнела, но я не смогла вымолвить ни слова и лишь тяжело вздохнула и опустила глаза, осознавая сложность ситуации. Фатьма, младшая дочь покойной Кёсем Султан, никогда не отличалась покладистым характером, кротким нравом, а потому мне было очень тяжело с ней поладить с самого первого дня знакомства - султанша во всём поддерживала свою мать и так же люто невзлюбила старшую Хасеки брата, считая, что именно я виновна во всех бедах, случившихся с их семьёй. Но больше меня она ненавидела лишь покойную законную супругу султана Ибрагима - Телли Хюмашах, так как однажды ей приходилось унижаться и прислуживать этой женщине из-за мимолётной прихоти падишаха.
     Вот и сейчас она вряд ли приехала просто так, чтобы навестить "любимую" семью. У неё была какая-то цель, определённая миссия, но какая, мне лишь предстояло выяснить.
     Фатьма Султан, несмотря на почтенный возраст, грациозно миновала дверной проём и величавой походкой прошествовала в сторону возвышенности, не переставая приторно улыбаться всем, на кого бросала свой оценивающий взгляд. За ней скромно шагала и озиралась по сторонам застенчивая девушка, примерно одного возраста с Эсмахан, и крепко сжимала в руках розу, сшитую из шёлковой ткани, будто у неё хотели отобрать столь дорогой её душе трофей. Она выглядела настолько беззащитной и одинокой, что мне хотелось обнять её и пожалеть, пусть я и знала эту девушку всего несколько минут, но юная особа определённо внушала доверие и всем своим видом говорила, что явно не представляет собой опасности.
     - Здравствуй, Турхан. Ты совсем не изменилась, - восхищённо протянула дочь Кёсем и неопределённо хмыкнула, протянув руку для поцелуя, но я проигнорировала этот унизительный жест. Все вокруг с удивлением смотрели на сцену нашей встречи, но по-прежнему оставались на своих местах, лишь Ханзаде Султан встала с подушек и подозрительно воззрилась на приехавшую без предупреждения сестру, явно не понимая, что является причиной действий самой младшей из дочерей Махпейкер.
     - Добро пожаловать, султанша. Сочту за комплимент. Почему Вы не предупредили нас о своём визите?
     - А разве мне нужно сообщать кому-то о своём приезде туда, где я должна находиться по праву и статусу? - усмехнулась госпожа и поправила пышную причёску из тёмно-русых, густых волос, чередующихся с седыми прядями. Последние явно преобладали над естественным цветом.
     - Фатьма? Почему ты не сказала, что приедешь? Я бы встретила тебя в своих покоях, сестрёнка! - улыбнулась Ханзаде и хотела обнять сестру, но та пошла на попятную и подняла ладони, отстранившись от султанши.
     - Сестрёнка? Ты говоришь "сестрёнка"? Предательница. Ты предала нашу мать и устроилась рядом с её убийцей. Сидишь вместе с этими змеями и вдыхаешь этот воздух, пропитанный кровью. А ты, Турхан, весьма неплохо поработала, раз смогла расположить Ханзаде к себе и внушить ей, что ты не причастна к смерти Валиде, - голос Фатьмы Султан сочился желчью и ядом, когда она обращалась ко мне. - Кстати, прошу внимания: Кая Фериха Султан, дочь покойной Каи Султан и внучка султана Мурада, которую ты безжалостно лишила матери, - женщина схватила смущённую девушку за плечи и вытащила на всеобщее обозрение к явному недовольству последней.
     - Но я ни коим образом не причастна к смерти Каи! Она скончалась при родах, я даже не знала об этом, покуда покойная Зейнеб не сообщила мне об этой трагедии! - сорвалась я на крик и не на шутку разгневалась, так как при жизни Кая Султан была очень хорошей девушкой и никогда не питала ко мне плохих чувств, за что и я относилась к ней, как к доброму другу.
     - Не знаю, Турхан, твои руки по локоть в крови. Почему бы и нет? - вздохнула нежданная гостья и убрала руки от Ферихи, которая с ненавистью поглядывала на "заботливую" Фатьму Султан.
     - Но ведь Турхан Султан действительно невиновна в смерти Валиде, мне отец рассказывал! - попыталась возразить девушка, на что получила суровый взгляд от сестры дедушки и понуро опустила голову, лишённая возможности высказать собственное мнение.
     - Помолчи, Фериха, ты ещё юна и многого не знаешь. Турхан Султан притворщица, а её действия - сплошная ложь. Своими добрыми делами она замаливает смертельные грехи.
     - Довольно! Выбирайте выражения, султанша! - Гевхерхан резко встала с места и подалась вперёд, пытаясь скрыть меня от взгляда госпожи, будто таким способом могла избавить от её назойливых обвинений. - Вы находитесь в присутствии правящей Валиде Султан, женщины, почитаемой и уважаемой гаремом, а не простой рабыни, поэтому ведите себя достойно в её покоях! Я никогда не проявляла неуважения ни к кому из старших членов династии, но Вы переходите все границы! Никто не заставляет Вас покидать дворец, живите в своё удовольствие, однако если ещё раз посмеете так низко обвинять мою Валиде без каких-либо доказательств, если хоть раз оскорбите её честь и достоинство, то будете иметь дело со мной!
     - Гевхерхан, Айше, отведите Фериху Султан в свои покои и не давайте ей скучать, позже я присоединюсь к вам, - я нежно улыбнулась дочерям и юной госпоже и указала головой на дверь, поэтому девушки быстро среагировали и без шума увели удручённую султаншу, глаза которой светились благодарностью за спасение от этого тревожного зрелища. - Ты, Эметуллах, тоже можешь идти. Возвращайся к детям.
     Наложница сына поклонилась и, не оборачиваясь, покинула покои Валиде Султан, которые превратились в поле брани и наполнились возгласами султанш. Фатьма, словно приготавливаясь к очередному нападению, стала во враждебную позу и сдула выбившуюся из причёски прядь, а Ханзаде, обиженная колкостями, сказанными сестрой, плотнее подошла ко мне и схватила за локоть, давая понять, что не сильно верит словам султанши и всё ещё доверяет мне.
     - Зачем Вы так, султанша? Зачем Вы раните душу этой юной девушки, похожей на нежный, весенний цветок? Зачем порочите её разум тем вымыслом, который так слепо считаете правдой? Что Вам сделала Фериха, что Вы так беспощадно используете её в своих целях? - я сделала печальные глаза и схватилась за сердце, которое резко запекло в самом центре груди, вынимая из меня всю душу. Ханзаде, заметив это, схватила меня за оба плеча и с тревогой смотрела на то, как я судорожно хватаю воздух ртом, пытаясь надышаться на целую жизнь вперёд, и не знала, что делать и как прекратить этот приступ, снова одолевший Валиде Султан. Грудь словно сдавили огромными, раскалёнными тисками и пытались выжать всё содержимое без остатка, заставляя меня страдать при каждом движении, даже при самом заурядном и незначительном. Я хотела уже было закричать от боли, но приступ столь же внезапно прекратился, как и начался, а Фатьма лишь усмехнулась и облизнула сухие губы, снова начав разговор.
     - Фериха переживёт это, она ещё молода, а вот мои дни сочтены, ибо я уже не в том возрасте, когда можно попусту растрачивать драгоценные минуты жизни, - женщина перевела взгляд на встревоженную сестру. - Я ведь не выгляжу на 70 лет, верно? Впрочем, как и ты, Ханзаде, ибо ты старше меня на год. Однако, мы обе уже дряхлые старухи, которых Аллах по неизвестной причине всё ещё держит на этой земле.
     - Ты - странный человек, Фатьма. Я не думала, что моя когда-то добрая и верящая в любовь сестра сможет так измениться. Жаль, очень жаль...
     - Очнись, Ханзаде, и оглянись вокруг. Тебя обманывают. Думаешь, почему у нашей Валиде были следы от верёвки на шее, когда её нашли в своих покоях посиневшую? Она была задушена, дорогая моя, а не отравлена послом, как считают те глупцы, что поверили в ложь, преподнесённую им убийцами. Турхан постаралась сохранить свою честь не запятнанной, однако Аллах всё видит и воздаст ей за её грехи.
     - Может, ты и права, Фатьма, не знаю, - Ханзаде Султан тяжело вздохнула и крепче сжала мою руку своей, резко подняв глаза на сестру. - У Турхан, как и у меня, есть дети. Даже если она сделала то, о чём ты сейчас говоришь, даже если она так обошлась с нашей Валиде, то я не буду осуждать её. Тебе известно, что хотела сделать покойная матушка - убить Мехмета и возвести на престол Сулеймана. Может, так случилось, и посол действительно отравил Валиде, а может, это Турхан защищала своих детей. Я не видела, что произошло в тот вечер, и не могу так открыто говорить об этом. Но я тоже мать, у меня пятеро детей, четверо из которых уже имеют свои семьи. И ради каждого из них я бы тоже пошла на всё, даже на такой грех.
     Я с удивлением взглянула на Ханзаде, но та не отводила взгляда от сестры, которая, казалось, сейчас лопнет от гнева и неожиданности, ведь она явно предполагала, что султанша поверит ей и, обвинив меня в смерти матери, станет союзником и предпочтёт месть, но этого не случилось. Госпожа удивила своими рассудительностью, справедливостью и великодушием, а потому в комнате на мгновение воцарилось неловкое молчание, что спустя некоторое время нарушилось свистящим выдохом Фатьмы.
     - Не могу поверить... Ты совсем не любила нашу Валиде? Как ты можешь так говорить, Ханзаде? - султанша всё никак не могла поверить в слова сестры, лишь разочаровано вздыхала и качала головой.
     - Почему же? Любила. Но, если ты помнишь, покойная матушка не очень хорошо обошлась с Махфируз Султан и её сыном. В этом дворце нет безгрешных, Фатьма. Слабые не выживают в этих стенах, потому что их вытесняют те, кто сильнее, умнее и хитрее. Здесь все замешаны в грязных интригах, даже ты и я. Мы в своё время были выданы замуж не просто так, а ради выгоды. Валиде заботилась о своём влиянии, о будущем сыновей, грезила султанатом. И её тоже нельзя обвинять в алчности, потому что она боролась, пыталась выжить и оградить нас от всего мирского зла.
     - Жаль... Жаль, что у меня больше нет сестры. Ещё увидимся, ибо я не собираюсь покидать Топкапы. Хорошего вечера, - Фатьма Султан тяжело вздохнула и, махнув подолом, стремглав выбежала из моих покоев, оставив нас с Ханзаде одних в тяжёлой, давящей на голову тишине.
     ***
     В коридорах царила жуткая, нагнетающая обстановку тишина, будто бы весь мир одновременно уснул и явно не спешил очнуться от нежданной спячки. Впервые за столько лет бренной жизни во дворце я наблюдала удивительное явление - гарем не издавал ни единого звука, словно полностью вымер, ибо даже слуги не суетились и не сновали взад вперёд по узеньким дорожкам между каменными, холодными, как тысячелетний лёд, стенами, отложив все свои дела на более поздний срок. Однако, вся сказка чудом превратилась в кратковременный мираж, когда я медленными шагами достигла дверей одних из самых вместительных покоев дворца Топкапы и внимательно огляделась, заметив пару стражников и яркий свет, вливающийся в коридор через широкую арку. Здесь же моих ушей достигли и отдалённые голоса рабынь, извещающие о том, что в ташлыке всё ещё остались живые души, готовые в случае опасности подоспеть на помощь, ибо в тёмных окрестностях гарема было на редкость тревожно.
     - Валиде Султан, о Вашем визите нужно сообщить госпоже? - подался вперёд один из стражников и учтиво склонил голову, но я сделала отрицательный жест и, поблагодарив за предложенную помощь, стремительно миновала дверной проём, в который меня пропустили услужливые евнухи.
     В покоях было не слишком темно, скорее, мрачновато, ибо единственным источником света служила одинокая, лишённая компании своих подружек свеча, с течением времени превратившаяся из стройной красавицы в плоское, кособокое чудище. Занавески тоже были задёрнуты, не пропуская последние лучи заката зимнего солнца в сумрачные апартаменты, в центре которых стояла роскошная кровать с массивным балдахином, а на ней, подогнув ноги под себя, отчуждённо сидела юная девушка, не выпускающая из рук шёлковой розы, так милой её сердцу. На султанше было синевато-серое платье с красными османскими узорами, подол которого волной спускался на пол; изящное рубиновое колье, подчёркивающее молодую красоту её тела, и скромная диадема со вставками из тех же камней, коими были украшены колье и серёжки. Весь её вид говорил о том, что она явно не настроена на беседу, но когда госпожа подняла глаза и увидела вошедшего гостя, её губы изогнулись в мимолётной улыбке.
     - Позволишь войти?
     Кая Фериха кивнула, встала, чтобы поклониться, и снова села на край в ту же позу, освобождая мне место, а я в свою очередь осторожно, стараясь не издавать ни звука своими шагами, дабы не нарушать эту удивительную тишину, прошла в сторону просторной кровати и с любопытством взглянула на подобие розы, которое девушка так цепко сжимала тоненькими пальчиками.
     - Роза? Очень тонкая работа, мне нравится, - восхищённо протянула я и села возле султанши, на единый миг коснувшись поверхности шёлка.
     - Вы правы, госпожа. Её заказала у портного покойная матушка, когда носила меня в утробе, ведь она знала, что у неё будет дочь, и знала, что умрёт. С тех пор, как появилась на свет, я не расстаюсь с этой искусственной розой, что хранит в себе запах моей матери и дышит ней.
     - Я беспокоилась о тебе, Фериха. Ты целых две недели не выходила из своих покоев, не показывалась ни в гареме, ни в саду, а мне всё никак не удавалось найти повода для встречи с тобой. Неужели Гевхерхан и Айше обидели тебя?
     В глазах девушки мелькнула тень радости, но тут же померкла на фоне той печали, которой были полны её глубокие карие колодцы. Она вручила мне розу и, тяжело вздохнув, будто древняя старуха, уставшая от этой жизни, подвинулась поближе ко мне и внезапно обхватила мои ладони нежными ручками.
     - Конечно же, нет, султанша, даже наоборот, они были со мной так добры и откровенны, что я впервые в жизни смогла почувствовать себя тепло, совсем как дома, и открыть кому-то душу, излить все наболевшие печали. Ваши дочери просто чудесны, пусть Айше и неродная Вам по крови, но они обе полны того искреннего милосердия, какого нет ни в ком из обитателей гарема, и в этом их особенность, этим они и схожи. Я верю, что Вы тоже очень хороший человек - Ваши глаза тому подтверждение, ведь Вы смотрите на меня так, как много лет назад смотрел на меня покойный отец, он же мне и рассказал, что мама умерла без чьего-либо вмешательства.
     - Ты ещё так молода, - я нервно сглотнула подкативший к горлу ком и едва сдерживала слёзы, норовившие вырваться наружу шумным потоком, - а уже так мудро рассуждаешь, подобно взрослому человеку. Я действительно не причастна к смерти твоей Валиде, ибо она была очень хорошим человеком, до сих пор помню её пронзительный взгляд, смотрящий тебе в самый центр души.
     - Правда? Вы помните мою матушку? - она окинула меня восхищённо-восторженным взглядом, словно нашла самого дорогого и родного в мире человека, и ещё крепче сжала мою руку.
     - Конечно, помню. В детстве она была такая бойкая, своенравная, даже несколько жёсткая и капризная, а потом резко изменилась буквально за один день, будто кто-то подменил прежнюю Каю Султан новой, нежной и доброй, способной сострадать и быть верным другом. Мой покойный муж, султан Ибрагим, посчитал решение своей матери Кёсем Султан весьма мудрым и выдал племянницу замуж за твоего отца, Мелек Ахмеда Пашу, от которого султанша часто сбегала в свой родной дворец, сторонясь его из-за большой разницы в возрасте. Однажды госпожа увидела его снова, и случилось великое чудо - Кая Султан влюбилась в собственного мужа и вернулась в свой дворец, больше я никогда не видела её. Спустя много лет покойная Зейнеб Султан сообщила мне о твоём рождении и о смерти Каи, что стало для меня великим горем. Она была замечательным человеком, ты очень похожа на неё и внешне, и душой. Ты - истинная дочь своей матери.
     - Благодарю, султанша, мне редко кто говорит об этом. Отец назвал меня в честь матушки - Кая, а имя "Фериха", что значит "счастливая", они выбирали вместе, ведь хотели, чтобы моя судьба была похожа на сказку, а сама я ступала по дорожке из золота. Говорят, моя Валиде видела вещие сны, в которых ей являлись покойные султаны Ахмед, Мурад и Мустафа и предупреждали о том, что ей не выжить после родов, что скоро "несчастная дочь Мурада" окажется рядом с ними. Кто знает, было ли это правдой, однако всё свершилось с точностью до каждой мелочи, ведь Валиде предпочла умереть, будучи матерью, а не бездетной султаншей, - девушка тяжело вздохнула и схватила стакан с водой, сделав несколько продолжительных глотков. - Я помню отца, как этот день, несмотря на то, что он умер, когда мне было всего лишь 3 года. Он бескрайне любил меня, баловал, посвящал всё своё время дочери, словно чувствовал, что скоро умрёт и оставит меня круглой сиротой. Ему не пришлось долго быть вдовцом, ведь вскоре после смерти жены его женили снова, а супругой стала Фатьма Султан, забравшая меня к себе после кончины отца.
     - Хвала Аллаху, ты не осталась совсем одна.
     - Признаться, мне смертельно одиноко, султанша, моя душа гибнет в пустыне отчаяния, одичавшая и угнетённая. Я чувствую себя никому не нужной, проводя большую часть жизни в пустых апартаментах, ведь госпоже абсолютно нет до меня дела, она занята новым браком с Кёзбекчи Юсуфом Пашой. Единственный мой собеседник - шёлковая роза, через которую я прикосновениями общаюсь с покойной Валиде. Наверное, я сошла с ума.
     - Перестань. У тебя есть мы. Оставайся в Топкапы, здесь для тебя всегда найдётся свободная минута у меня и моих дочерей. Будешь помогать мне с делами гарема.
     - А можно?
     - Разумеется! - я тихонько засмеялась, а Фериха на радостях кинулась в мои объятия, прижавшись к груди Валиде Султан, будто хотела спрятаться от всех суетных дел под моим кровом.
     Мне было жаль Каю Фериху, ибо бедная девочка в юном возрасте осталась абсолютно без родителей, навсегда лишившись возможности их увидеть, лишившись всего, что только было у неё по праву от рождения, а потому глаза прекрасной девушки всегда сияли огнём незабвенной печали, берущей своё начало из скорбящего сердца. Она была настолько беззащитна и открыта этому миру, что все без исключения наносили ей болезненные удары и пронзали грудь мечом жестокости и злобы, отчего султанша и стала такой застенчивой, отделившись от окружающего мира в страхе снова получить очередную порцию яда из разящих гнилью уст, называющих её круглой сиротой и обузой. Фериха кидалась из стороны в сторону, пыталась найти хоть кого-то, кто сможет понять её и выслушать, кто подставит своё крепкое плечо, за которое можно будет смело удержаться, распахнет свои объятия и окутает заботой и поддержкой, ибо их так не хватало госпоже на протяжении всего детства и юности. Девушка искала верных друзей, и она их нашла их в тот момент, когда уже совершенно отчаялась и разочаровалась в поисках.
     - Благодарю, Валиде Султан, да благословит Вас Аллах за Вашу доброту, - Кая Фериха нежно улыбнулась и, приложив розу к груди, долго не покидала моих объятий, словно пыталась согреться после долгих лет пребывания на людском холоде, а я и не торопилась уходить, ведь все дела, требующие моего вмешательства, ещё с утра завершены.
     ***
     Мысли смешались в единое целое, образуя несвязную кашу, в то время как я сломя голову бежала вдоль длинного коридора, спотыкаясь на пустом месте из-за невнимательности и спешки. В воздухе всё ещё витал аромат опасности, смятения, который я кожей почувствовала в с трудом озвученных словах и сбивчивом дыхании Эхсан, что подобно капризному ребёнку скривила губы, наморщила лоб и готова была расплакаться сию же минуту, как только ворвалась в мои покои с пренеприятными вестями. "У...у...у...уби...убил...убил..ли," - всего-то и промямлила служанка, но этой корявой фразы хватило для того, чтоб моё сердце остановилось, замерев в надежде на ложность слухов.
     Я всё бежала и бежала, набирала темп, а тяжелые наряды внушительно затрудняли действия, мешали свободно двигаться, отчего этот коридор стал казаться бесконечным, как все мои страдания, да и несколько сырой запах свежего, молотого кофе, идущий из султанской кухни, стал давить на голову и изрядно надоел, на долгое время отбив у меня охоту отведать чашку горячего бодрящего напитка. Сейчас мне как никогда хотелось забиться в угол и плакать, однако я не могла позволить себе такой роскоши, ибо на моих плечах лежала тяжкая ответственность - не давать своим детям погибнуть в бездне горя, не показывать гарему своей слабости и ни за что на свете не склонять голову перед житейскими трудностями, ведь если сломаешься раз - во второй раз погибнешь. Этот урок я выучила наизусть и умело следовала его негласным правилам; через боль и адские муки, горя в предсмертной агонии, совершала невозможное, руководствуясь не чувствами, а голосом разума. И он ни разу не подвёл меня, всечасно указывая верный путь из тысячи дорог к вершинам, совсем как сегодня, как всегда.
     Чинная тишина в кромешной темноте внезапно сменилась светом и истошными криками, отчего я сначала сощурила глаза от резкой смены обстановки, а когда кое-как привыкла к новому освещению, то в ужасе обнаружила целую толпу разномастного народа возле покоев Айше, а сама девушка с диким криком отчаяния безуспешно пыталась ворваться в собственные апартаменты, но крепкие стражи упорно не желали пропускать султаншу внутрь. Она ногтями царапала двери, изо всей силы била по нему кулаками, стонала, как раненный зверь, но могучие истуканы не сдвинулись ни с места, уверенно продолжая с честью исполнять свои оборонительные обязанности.
     - Айше! - я рванулась с места и кинулась к дочери, но та явно не услышала моего оклика и с усердием продолжала ломать двери и колотить стражников, не обращая внимания на собравшуюся толпу зевак, что расступилась, как морские воды, дабы пропустить Валиде Султан и не разгневать ещё одну представительницу султанской семьи.
     - Айше! - снова прикрикнула я и схватила дочь за плечи, развернув её лицом к себе и увидев налившиеся кровью, безумные, исполненные горя глаза султанши, что с некоторым удивлением смотрели на мать. - Что случилось, дорогая? Объясни мне, я ничего не пойму, Эхсан толком ничего не рассказала, застыла в проходе с каменным лицом.
     Айше Султан нервным взглядом, который можно было списать на её беременность, оглядела сбежавшихся на возгласы рабынь, и её верхнее веко судорожно задёргалось, предупреждая о том, что султанша, очевидно, весьма разгневана из-за столпотворения, но старательно скрывает свои чувства за тяжёлым, пронзительным взором, идущим из глубин её души. Дочь подняла вверх пухленькую ладонь, и все вокруг замолкли, испугались, изумлённые всем происходящим, а сотни любопытных до чужой жизни глаз воззрились на госпожу, ожидая речи из её алых уст. Я тоже несколько напряглась, будто стрела, что вот-вот должна покинуть тетиву и вылететь из лука, и аккуратно коснулась локтя дочери, но та будто не замечала моих действий и всё так же упрямо смотрела на затихший гарем.
     - Чтоб я больше никого из вас не видела возле своих апартаментов! Не смейте даже приближаться к моим покоям, а уж тем более входить в них без личного на то разрешения, иначе ваши головы полетят с плеч! Чтобы ни одна гаремная крыса не сунула свой нос в эти комнаты! Вам ясно? ЯСНО?! - дочь топала ногами, кричала во всё горло, срывалась на неистовый плач, что было совсем не похоже на мою Айше, извечно весёлую и полную сил, дарящую радость даже самому обездоленному и обозлённому человеку; сейчас же султанша больше походила на сумасшедшую, ибо в её глазах горел тот самый огонь безумия, что мне когда-то выпала честь лицезреть в глазах Ибрагима.
     - Айше, доченька, что случилось? - я искренне недоумевала, что происходит в этом тёмном участке дворца, и большими глазами изучала тоскливые лица рабынь, всей душой тревожно ожидая внятных объяснений, так как после таких неоднозначных слов личной служанки всё ещё пребывала в оцепенении, не ведая истины происходящего.
     - Валиде, - лицо дочери побагровело, а из мутных глаз покатились горькие слёзы, стекающие сплошной волной по подбородку, - эти мерзкие крысы пытались задушить моего сына, хотели убить моего Османа! Валиде, он едва не умер, понимаете?! Я ведь могла лишиться самого дорогого в своей жизни, они могли отнять у меня ребёнка! Матушка, казните этих мерзавок! Всех до единой! ВСЕХ!
     Айше громко вскрикнула, прижав трясущиеся руки к покрасневшим, горячим щекам, и издала странный, неизвестный по своей природе звук, отдалённо похожий на визг, а я заключила её в своих объятиях и нежно поцеловала в макушку, в то время как дочь не переставая содрогалась в рыданиях. В голове никак не желал укладываться прискорбный факт, что моего внука пытались убить таким жестоким образом, поступив как совершенно бесчеловечное создание, недостойное жизни на этом свете. Как можно поднять руку на маленького, беззащитного ребёнка, если даже в его глазах ещё присутствует свет Аллаха, утрачиваемый нами с возрастом? Какой стальной характер нужно иметь, чтобы накинуть смертоносную верёвку на тоненькую, нежную шейку, и совершить такой великий грех, которому нет прощения ни на земле, ни на небесах?
     - Не плачь, милая, горемычная моя, помни о малыше, что у тебя под сердцем. Как это случилось, родная? Кто посмел? Что с моим внуком, он жив? - в тревоге затаив дыхание нетерпеливо спросила я и, закидав госпожу вопросами, снова поцеловала её в макушку, как бы успокаивая дочь, и обернулась к толпе рабынь, смерив их презрительным, уничтожающим взглядом. - Учтите, девушки, если с головы султанзаде Османа упадёт хоть волос, я лично казню вас всех, не оставлю никого в этом дворце, кто способен совершить такую измену.
     - Эта девушка служила мне, матушка, была самой верной, преданной, присматривала за ребёнком, водила его на занятия, и я очень любила её, а сегодня она накинула петлю на шею моего сына. Хвала Аллаху, Керем Ага пришёл мне сообщить о предстоящих празднествах как нельзя вовремя и спас Османа, вытащил его из лап этой мерзавки. Валиде, сынок был весь синий! Синий, Валиде! - она захлёбывалась в собственных слезах, разрывая моё сердце на части, но продолжала говорить сквозь долгие всхлипы. - Его поспешно отнесли в лазарет и кое-как вернули к жизни... Осману 6 лет, а теперь он перестал говорить от испытанного ужаса, от пережитой маленьким сердечком боли, матушка! Вам несколько запоздало сообщили об этом кошмаре, что ворвался в нашу жизнь...
     - Убью... Убью своими руками... Уничтожу, раздавлю, как песчинку! - изнывая от злобы и нетерпения, закричала я и поправила сползшую в правый бок диадему, в то время как гнев стремительно закипал в моём сердце и не торопился остывать, сжигая тело и разум изнутри. - Эта хатун жива? Где она?
     - Жива, матушка, её бросили в темницу и как раз дожидаются Вас. Чтоб ей пусто было! Да покарает её Аллах! - Айше вырвалась из моих объятий и небрежно вытерла длинным рукавом мокрые щёки, печальными глазами смотря мне прямо в душу и пытаясь понять, что задумала её Валиде и какая кара ожидает неудавшуюся убийцу невинного племянника самого падишаха.
     - Медиха! Шебнем! Пусть одна из вас останется с Айше Султан и передаст Керему Аге, что я пожелала вернуть Хатидже Муаззез Султан из ссылки, а другая отправится со мной. Стража, - я обернулась к верной охране, и они тут же приосанились, заметив на себе взгляд султанши, - пропустите мою дочь в её апартаменты и больше не мешайте госпоже. Я лично возьму ситуацию в свои руки и сама решу, как поступить, пока повелитель в походе, а если мне понадобится ваша помощь, то вам сообщат об этом мои слуги.
     - Как прикажете, Валиде Султан.
     - А вы чего глазеете? Любопытно, не правда ли? - девушки тут же смущенно опустили головы и защебетали, но как только я хлопнула пару раз в ладоши, они тотчас же оживились и сдавленно захихикали. - Все по местам! А ну, бегом в ташлык, возвращайтесь к работе!
     Никто не изъявил желания досаждать Валиде Султан, а потому по единому моему слову девушки тут же встрепенулись и склонили головы в заученном поклоне, каждое действие которого было отточено в результате многолетней практики и пребывания в гареме. Меня всегда удивляла эта способность девушек - быстро возвращаться к прежним делам после вопиющего происшествия, но, честно признаться, именно это умение наигранно-равнодушно реагировать на события в жизни династии ни единожды помогало избавиться от лишних вопросов и пересудов за спиной, хотя при всём этом рабыни были жуткими сплетницами, жадными до слухов и лживых слов. Наверное, это никогда не изменится, ибо сущность гарема сохраняется в своём первозданном состоянии на протяжении многих веков, и будет оставаться такой же вечно.
     Нелёгкую роль надзирательницы для Айше выбрала немногословная Медиха Хатун, поэтому мы с Шебнем не стали долго задерживаться и поспешили в темницу на встречу с отчаянной рабыней, посмевшей так легко и без раздумий решиться на страшный грех - убийство ребёнка, являющегося потомком Эртугрула и великого Османа, члена династии Али Осман. Что являлось источником её воодушевляющей смелости, толкающей на опрометчивые поступки, мне только лишь предстояло узнать, но сердце уже ежесекундно замирало от нетерпения, смешавшегося с лютым гневом, и эта остывающая лава негодования комом застряла у меня в груди, подталкивая на самые изощрённые планы мести.
     Ступеньки, ведущие в самый тёмный подвал империи, где к Аллаху отправилось немало виновных и столько же абсолютно невинных душ, представляли собой крутой каменный склон, внизу которого едва виднелись приплюснутый подсвечник и усеянный отбрасываемыми светом тенями пол, а воздух в мрачном подземелье был несколько спёртым и сырым, витал навязчивый запах плесени. Тихие шаги кощунственно нарушили эту устоявшуюся и, казалось, издавна воцарившуюся тишину, а две пары неуклюжих ног старались аккуратно спускаться, дабы не позволить их хозяйкам покатиться вниз и лишиться сознания. Всё здесь было чуждым и будто бы источало аромат терпкой, свежепролитой крови очередной жертвы, а потому желание находиться в затхлом помещении отсутствовало как и у меня, так и у Шебнем, ибо внутренняя обстановка никак не располагала к себе и не должна была обеспечивать уют, как раз-таки наоборот, её цель - вызывать отвращение и отталкивать незваных гостей. Этой обитель смерти и самосуда, эти стены слышали немало проклятий и за столько веков полностью ими пропитались, а духи не упокоенных жертв османских палачей находили здесь своё посмертное убежище.
     - Приказываю пропустить, - каменные, без единой эмоции лица высоких, могучих стражников как нельзя точно соответствовали всей мрачности коридоров, что им посчастливилось охранять, и они с таким же безучастным выражением лица отодвинули железную щеколду, пропустив нас со служанкой внутрь дворцовой темницы.
     Этим местом мне когда-то угрожала покойная Кёсем Султан, и только сейчас я поняла истинный ужас этого помещения, в котором толком не бывала на протяжении долгих лет: капающая с потолка вода; писк огромных крыс, забившихся в угол и сидящих где-то между щелями; неприятный, сырой запах плесени, источаемый промокшими от влаги стенами; жуткие тени, большими пятнами расползшиеся по всему пространству. Когда-то меня могли сюда кинуть за непослушание. Что ж, страшно, ведь действительно есть, чего бояться. Одни только крысы с их противным попискиванием стоят более тысячи мелких ужасов.
     Пробежав глазами по шершавым стенам, в одном из углов я заметила тёмную фигуру в компании кучки деловитых крыс, вздрагивающую в свете единственного факела на всю темницу. Я поджала губы и с презрением окинула жалкий силуэт в дальней части комнаты, но не сдвинулась ни с места, так как это и не требовалось, ибо у меня для таких дел существовала верная, безропотно исполняющая приказы Шебнем. Девушка что-то тихо шептала, склонив буйную голову и отрешённо взирая на крайне неинтересную поверхность пола, отчего её засаленные и спутанные от чрезмерной грязи волосы застилали лицо, скрывая его от посторонних глаз. Вероятно, провинившаяся рабыня неустанно молилась, взывала к милости Аллаха, но с моим приходом ей уж наверняка стало ясно, что никакие молитвы не спасут её от возмездия.
     - Встать не желаешь, невоспитанная? Перед тобой сама Валиде Султан, матушка всей империи. Учитывая твой непостижимый уму поступок, ты должна сейчас ползать перед госпожой на коленях и молить о пощаде. Ты что себе позволяешь?! - строгим голосом отчитала рабыню Шебнем Хатун, но та будто не услышала слов, адресованных ей, и всё так продолжала монотонно двигать губами и твердить какие-то невнятные фразы, различить природу которых мы не смогли ввиду слишком тихого произношения.
     - Шебнем, ты знаешь, что делать, - будничным тоном процедила я сквозь зубы и уставилась на служанку, которая, кивнув, буквально одним прыжком достигла строптивой девицы и с недюжинной силой схватила её за шиворот, подтащив к главной стене и заковав её руки кандалами, прикреплёнными к каменным выступам. Хатун никак не хотела сдаваться и упорно не поднимала головы, пока разозлённая Шебнем не вцепилась в её подбородок и не откинула жуткие волосы с лица бесстыдницы.
     - Имя? Как твоё имя? Как тебя зовут? - упрямо спрашивала личная служанка, но девушка героически оборонялась и, сомкнув уста, не проронила ни словечка, безумными глазами впившись в моё лицо в немом стоне и мольбе о помиловании. - Ты что, язык проглотила?! Отвечай, хатун, ей-богу, не то пожалеешь!
     В ответ снова скупое молчание, лишь сдавленный хрип вырвался из горла рабыни, но тут же сник в пучине безмолвия, ещё сильнее разозлив и без того заведённую Шебнем, что ринулась к факелу и с противным скрипом вытащила его из настенного крепления, тут же вернувшись к онемевшей девушке. Я наблюдала за всем со стороны и не вставляла своих реплик в допрос, так как пока не видела такой необходимости, но поведение неудавшейся убийцы моего внука уже стало порядком раздражать.
     Шебнем кротко улыбнулась, будто ангельское создание, и ладонью плавно провела по кончикам языков пламени, не единожды не поморщившись от предполагаемой боли. Глаза служанки загорелись азартом, жаждой игры, а вот в лживых очах её жертвы-собеседницы промелькнула тень неистового страха.
     - Видишь этот огонь? Если станешь молчать и уходить от ответа, то он снова и снова будет ласкать твоё прекрасное личико, превращая его в отвратительную смесь крови и палёных кусков кожи, - с этими словами девушка поднесла факел к щекам рабыни, и истошный крик заполнил всё пространство, буквально оглушив меня и заставив поморщиться от того ужаса, что пришлось видеть моим глазам. Волосы хатун вспыхнули, как стог сена, что сделало её мучения ещё более невыносимыми, ибо даже Шебнем, которой выпала участь исполнять роль палача, с ужасом смотрела на эту нелицеприятную картину. Преступница кидалась из стороны в сторону в попытке сбить пламя, но скованные кандалами руки мешали ей сделать даже самое простое движение, и из-за этой жуткой невозможности избавиться от пытки, её крик становился всё более визгливым и душераздирающим.
     - На... Назира... Меня зовут Назира! - наконец промолвила девушка, и Шебнем убрала факел от её лица, затушив волосы рабыни, что судорожно хватала ртом воздух и стонала от боли, взвизгивая, словно птица, поранившая крыло. - Помилуйте, Валиде Турхан Султан, прошу! Проявите Ваши милосердие и доброту! Сжальтесь надо мной, Аллахом прошу!
     - Помиловать тебя, грешная? Я слишком долго проявляла милосердие, слишком долго жалела тех, кто ни гроша не стоит! Ты пыталась убить моего внука, хатун, тебе нет прощения! Кто приказал это сделать? Говори же! - я подскочила ближе к Назире, а Шебнем откинула в сторону факел, слегка вытащив из за пояса острый, прочный кинжал с символами династии, подаренный мною девушке в знак доверия и благодарности за верную службу.
     - Не скажу, Вы всё равно меня казните! Никто мне не приказал, сама решила! - дерзко вскинула подбородок девчонка и скривила губы от боли, так как обгоревшие щёки покрылись кровоточащими язвами и рубцами, но проявлять к ней жалости никто не собирался. Служанка тяжело вздохнула и цокнула губами, словно не одобряя поспешного решения запуганной девушки, но на единое мгновение в руках её блеснуло холодное лезвие, стальной клинок смертоносного кинжала, что молнией пронёсся мимо лица бесстыдницы и в искрометном движении остановился возле её шеи, где, отбивая чёткий ритм, пульсировала толстая вена.
     - Ты считаешь, мы здесь шутим? Хм, очень глупо показывать характер, ибо ты не в том положении, когда можно диктовать свои правила, - Шебнем хищно улыбалась и как бы заигрывала с жертвой, пугала девушку до смерти, щекотала её тонкую шейку острым кончиком ножа, в то время как истерзанная пытками Назира нервно сглатывала один комок за другим, не отрывая жутких, покрасневших глаз от руки мучителя. Она изо всех сил держалась и не издавала ни звука, словно кто-то очень сильный и влиятельный провёл с ней разъяснительную беседу и чётко изложил, как правильно вести себя в том случае, если план по совершению убийства малыша провалится, а её поймают вездесущие слуги султанш. Назира оказалась крепкой девушкой, а потому все забавные выходки служанки с ножом не помогли вытянуть из той хоть одно единственное слово, что жутко разозлило решительно настроенную Шебнем. Рабыня не хотела пасть в грязь лицом перед султаншей и боялась не справиться с порученным заданием, и именно этот страх оказаться ненужной и не оправдать ожидания госпожи побудил хатун применить крайние меры.
     Шебнем неожиданно вскрикнула и взмахнула ножом, всадив его под ребра девушки по самую рукоятку, отчего я тут же прикрыла глаза и ладонями обхватила лицо, снова пережив воспоминания того кошмарного вечера, когда стала убийцей Кёсем, пусть и сделала это чужими руками. Губы Назиры приоткрылись, и из них на выдохе вырвался сдавленный полу-хрип-полу-стон, заполнивший всё окружающее пространство единым зовом о помощи. Шебнем била аккуратно, умело причиняла адскую боль, но при этом нарочно оставляла девушку живой, дабы та смогла рассказать нам всё, что знала и чего ей так и не захотели открыть.
     - Говори! Кто приказал убить султанзаде Османа, чертовка? Говори! - брызжа слюной, прошипела темноволосая служанка и резко вырвала клинок из тела девушки, утерев окровавленное лезвие о подол вишнёвого платья. Назира вскрикнула от неистовой боли, внезапно охватившей её вместе с изъятием кинжала, и едва слышно заплакала, лишь солёные слёзы ручьём катились из глаз и, смешиваясь с кровью, сочащейся из слабо обожженных щёк, алыми струйками стекали с подбородка. Шебнем ещё пару раз повторила своё нехитрое действие с ножом, всаживая его в одну и ту же рану, и только тогда строптивая рабыня решилась идти на попятную своим принципам и принимать наши условия, что нужно было сделать с самого начала.
     - Я... я скажу.., - захлёбываясь собственными слезами, процедила истекающая кровью девушка, облизывая лопающиеся и хрустящие, как сухари, губы, и мне было её безумно жаль, даже несмотря на то, что она несколько мгновений назад едва не лишила жизни моего внука. - Я должна была уб...убить султанзаде и...и...и сбежать, меня даж-ж-же ждали возле ворот дворца, дабы...забрать отсюда и увезти далеко-далеко, но что-то пошло не так. Вернее, это...это я слишком медлила... нужно было душить сильнее... мальчик крепенький оказался, сильный. Мне даже жалко его стало, ведь крохотный совсем, не понял... что происходит... и почему любимая им Назира... пытается отправить его на небеса...
     - Как ты можешь так спокойно об этом говорить, подлая мерзавка?! - казалось, я вот-вот совсем расчувствуюсь и брошусь реветь, а девушка, прокашлявшись и немного отдышавшись, продолжила свою исповедь.
     - Потом ворвался Керем Ага. В тот момент у меня вся жизнь перед глазами пролетела, столько страшных мыслей посетило, столько боли обрушилось на мою голову в один момент, словно ледяная глыба... Думала, всё, конец. Так и вышло... Она меня бросила на полпути и не стала защищать... Я доверилась ей, наивная, а ведь говорили, что не стоило так полагать на неё...
     - О ком ты, хатун? Говори, не тяни!
     - О Фатьме Султан.
     - Я так и предполагала. Что-нибудь ещё тебе известно? - я старательно давила на девушку, но та, видимо, действительно рассказала всё, что знала и что выпала на её нелёгкую долю, а поэтому смотрела на меня с мольбой и сожалением.
     Но дальнейшая участь хладнокровной Назиры не представляла собой спасение от всех грехов, как того сознательно хотелось неудавшейся убийце, а предполагала одно из самых страшных, но достойных наказаний, так как девушка заслужила именно такую жестокую, беспощадную расправу, ибо поднять руку на невинного ребёнка - преступление, грех, и за этот грех нужно расплачиваться не только на небесах, но и при жизни.
     Я с презрением взглянула на растрёпанную, поникшую духом, измученную и истерзанную Назиру и окончательно поняла, что всё делала правильно и согласно традициям, в отличие от Шебнем, которая, оглядев результаты своей работы, не просто ужасалась, а скорее ненавидела саму себя за проявленное зверство, ведь на деле она была мягким и тщедушным человеком, открытым и отзывчивым, способным жалеть и сострадать. Служанка откинула кинжал в сторону и обхватила лицо окровавленными ладонями, издав что-то отдалённо похожее на судорожный вздох, в то время как сгорающая в агонии узница шипела и скрючивалась в разные позы, не контролируя своё тело в приступах жгучей боли. Нетрудно предположить, что бедной девушке ещё долго будет сниться по ночам эта душераздирающая картина: кричащая рабыня с опаленным лицом и обгоревшими волосами, с тремя кровоточащими ранами на животе смотрит прямо в душе и обвиняет в своих мучениях.
     - Стража! - не своим голосом крикнула я, и в темницу очень скоро ворвались всегда готовые воины, в руках которых было по факелу, а длинные, остроконечные мечи уютно располагались за поясами. - Казнить эту рабыню и бросить в море, а мне срочно позовите Фатьму Султан, пусть придёт в мои покои. Я сейчас тоже поднимусь.
     ***
     Гарем - это место, которое по определению не может быть тихим, в нём всегда есть место шуму и возгласам. Так и случилось сегодня: даже через стены своих апартаментов я слышала, как внизу шумят и веселятся девушки, недавно пришедшие с занятий и с аппетитом принявшиеся обедать.
     Уже около получаса я ходила туда-сюда по покоям, не находя себе места от тревоги и раздражения, охватившего душу, но слуги словно издевались над разгневанной султаншей и совершенно не спешили оповещать Фатьму Султан о том, что ей немедленно следует пройти в мои апартаменты для важнейшего разговора. Я готова была сорвать злость на любом, кто окажется подле меня, а потому сейчас больше походила на грозную вершительницу судеб и глазами метала молнии, взмахивая подолом изумрудного платья при каждом новом шаге.
     Мысли пчелиным роем скопились в голове и своим жужжанием давили на виски, ибо каждая из них пыталась перекричать другую и занять место значимой проблемы, но почти у всех тяжёлых дум были равные шансы на получение этого "титула". Так тяжело мне было лишь единожды в жизни - когда я потеряла Ахмеда, но даже тогда моя голова настолько не распухала от мыслей и образов, видимых с завидной частотой, в тот момент мне просто хотелось умереть и отправиться следом за малышом, чего мне так упрямо не позволили совершить покойные Хюма Калфа и матушка Гюльсур, ведь они видели во мне будущее этой империи, видели огненную и могущественную Валиде Султан в голубых глазах шустрой, русоволосой девчонки и, возможно, если бы не они, то я вряд ли бы сейчас была той, кем являюсь. Две калфы с золотыми руками и не менее драгоценными душами, полными доброты и искренности, проложили мне дорогу в этот мир и никогда не переставали напоминать о том, сколько крови прольётся за время моего возвышения, и их слова всегда таили в себе непререкаемую истину, а лица их я всю оставшуюся жизнь буду вспоминать с необыкновенным теплом.
     Наконец, двери распахнулись, впуская внутрь нерасторопного Керема Агу, который, опустив глаза, прошествовал в мою сторону и, не поднимая головы, проделал неуклюжий реверанс. Я немного напряглась, увидев на редкость странное поведение аги, но не вымолвила ни слова, выжидая, когда слуга заговорит первым и посвятит меня в известные ему обстоятельства. Но евнух подозрительно молчал и всё так же не поднимал глаз, будто чего-то боялся, хотя обычно он не страшился быстро угасающего гнева госпожи, ибо знал мой характер лучше других. Что-то мешало ему начать разговор, и это что-то явно неприятное или жуткое, не предназначенное для моих ушей.
     - Керем? Может, ты уже скажешь что-нибудь? Где Фатьма Султан? - не выдержала я и рванулась в сторону слуги, схватив его за грудки и прижав к колонне, предварительно хорошенько потрусив его. - Керем! В чём дело?
     Он всё-таки поднял полные страха и безысходности глаза и нервно сглотнул, а я с недоверием взирала на него с высоты, не выпуская из рук краёв кафтана.
     - Султанша... Пустите меня... Я всё скажу, не серчайте.
     Я откинула Керема от себя и развернулась к софе, прижав ладонь к подбородку и сжав лицо одним движением руки, причиняя самой себе невероятную боль. Постоянное неведение и незнание того, что происходит в стенах гарема, сводило меня с ума, ибо я как никто другой должна была знать даже о каждой мухе, пролетавшей в коридорах дворца, о каждой трещине на высоких потолках, о малейшей пылинке и изменении её местоположения. Обо всём и обо всех слуги обязаны докладывать Валиде Султан, ибо мать правящего султана всегда должна быть в эпицентре всех событий, касающихся гарема. Но меня всё время от чего-то оберегали, охраняли моё спокойствие, постоянно что-то скрывали, утаивали и недоговаривали значимых фактов, из-за чего я всё время попадала в неловкие ситуации. Сегодня же просто наступил день, когда моё терпение с треском лопнуло, не выдержав постоянной лжи.
     - Объясни мне, Керем, что происходит в этом дворце?! Почему без моего ведома снова происходят какие-то события, причиняющие вред моей семье?! Может, завтра убьют и меня, а вы всё так же будете молчать и бездействовать?!
     Керем смутился, но возражать не стал, лишь сделал суровый взгляд и поджал губы, словно его охватило недовольство за всех, кто ниже него по уровню полномочий, а значит и вины на них больше, чем на самом аге.
     - Виноват, султанша, не спорю. Прошу простить меня, но для Вас есть неприятная новость, - я в удивлении приподняла бровь и приосанилась, ожидая, что же скажет Керем и чем удивит на этот раз, - Фатьма Султан этой ночью скончалась. Лекари говорят, что у неё остановилось сердце во время сна.
     - Да покарает их Аллах! - я с грохотом смела всё со столика и схватилась за голову, принявшись считать круги, прогуливаясь по покоям. - Это не мог быть яд? Она не могла покончить с собой и таким способом увильнуть от нехорошей участи?
     - Всё возможно, госпожа, но лекари настаивают на естественной смерти. К тому же, подле султанши не было ничего найдено, лишь недочитанная книга. Теперь всё её имущество будет конфисковано в пользу государства.
     - Проклятье!
     Я стукнула рукой по тахте и обмякла, спустившись на мягкое сидение и обхватив голову руками, но что меня настолько сильно расстроило, я и сама не могла понять, будто в один миг что-то внутри изменилось, нарушило ритм, воскресило давно забытую грусть и чувство всепоглощающей боли. Что-то вокруг меня происходило (возможно, засуетился вездесущий Керем?), но я не обращала внимания ни на что, лишь сидела в одной позе, обхватив руками ноги и прижав к себе, и не могла поверить во всё случившееся, ибо это произошло в один день и изменило жизнь всего дворца, повернуло её в другое русло. Фатьма Султан умерла, Назира Хатун казнена, беременная Айше едва не потеряла ребёнка, а маленький Осман лишился дара речи. В прошлом году скончался Фазыл Ахмед Паша. За что нам все эти беды, о милостивый Аллах? Почему ты всё время заставляешь меня страдать? В чём я провинилась? Или это наказание за тёмные грехи прошлого, которые я буду волочить за собой до самой смерти? Ответь, Всевышний, не молчи. Не терзай меня своим молчанием, не смотри на нас с презрением с небес, ведь мы все - твои дети.
     Сердце внезапно скрутило, свело, сдавило мощными тисками, лишив меня способности двигаться и стремительно отбирая последний воздух, который только успела вдохнуть. Я как рыба бесполезно двигала губами, но боль и жжение не проходили, лишь усиливались, а Керем как обезумевший крутился около меня, не в силах ничего сделать, но намекнуть ему, чтоб позвал лекаря, я не могла из-за отнявшегося языка, что онемел в одно мгновение и лишил меня возможности говорить. Разум с каждой секундой всё мутнел, и последним, что я видела перед своим падением в тёмную бездну, были глубокие, полные безответной любви и страха глаза Керема...

Примечание к части

     Вот и настал этот знаменательный день)) Сегодня "Восходящему солнцу" ровно год; прошёл год с того момента, как я впервые открыла документ и написала текст первой главы. Такой объём юбилейной части неотрывно связан с этой прекрасной датой - 18 ноября. Приятного чтения, мои дорогие читатели.
>

Глава 41

     - Я буду жить, Незиме Хатун?
     Калфа тяжело вздохнула и, неопределённо пожав плечами, в спешке собрала аккуратный чемоданчик, тотчас же покинув покои, и только по округлившимся глазам Керема можно было понять, что произошло что-то неладное. Ага молчал и смотрел куда-то в одну точку, отчего эта тишина становилась в разы тягостнее, под конец став совсем невыносимой и уничтожающей изнутри, выпивающей все соки из внимающих её немому шепоту. Я с недовольным выражением лица сидела на постели, погрузившись всем телом в подушки, и, сложив руки на груди, медленно начинала гневаться и изливать из себя всё накопившееся за долгие годы негодование, а евнух так и не сдвинулся с места, крайне сосредоточенным взглядом прожигая дырку в полу.
     Опять все меня игнорируют и не хотят отвечать на заданные вопросы из-за глупых предостережений от бед и сохранности здоровья госпожи, но эти чрезмерно заботливые совершенно не понимают, что своим молчанием делают мне только хуже. Я шумно выдохнула и единым рывком приподнялась с постели, заполучив в свои руки гладкий, тяжелый серебряный стакан, лишенный содержимого, что ранее стоял на столике подле моего ложа, и спешно его оглядела, оценивая примерные свойства данного предмета. Даже не думая прицеливаться, я запульнула ним в остолбеневшего слугу, и стакан влетел точно Керему в лоб, с грохотом упав на пол после удачного столкновения, а мужчина наконец пришёл в себя и поднял на меня удивлённые глаза, в то время как я готова была взорваться от хохота, смешанного с жутким гневом.
     - Госпожа?
     - Не ожидал, да? Почему ты молчишь? Или уже не по душе тебе отвечать на вопросы взбалмошной старухи? Ухх, я вам всем покажу, где раки зимуют!
     - А где они зимуют? Я не понял ваших слов, султанша, - в искреннем недоумении протянул рассеянный после визита лекарши Керем.
     - О Всевышний! Забудь, тебе этого никогда не понять, - я тяжело вздохнула и приложила ладонь ко лбу, снова ощутив неподъёмную тяжесть в области сердца, что с каждым мгновением стремительно превращалась в навязчивое жжение. - Что тебе сказала калфа? Отвечай немедленно, Керем, и только правду, иначе отправлю в Старый дворец! Будешь там отмалчиваться и прислуживать Дилашуб с Гюльнар, коли мне служить стало в тягость.
     - Султанша, помилуйте! - он хотел было кинуться мне в ноги, но я решительным жестом остановила евнуха, так как не позволяла, чтобы настолько верные и преданные на протяжении долгих лет слуги падали на колени из-за сущих пустяков и неурядиц, да и сама ведь никогда не любила кланяться. Жизнь, правда, научила и голову склонять, и вовремя о себе заявить. - Не высылайте, всё скажу!
     Я поудобнее расположилась на подушках и с любопытством воззрилась на Керема, ожидая, когда тот осмелится начать разговор, но мужчина словно онемел и явно не торопился озвучивать ранее услышанное ним, лишь глубокие карие глаза таили в себе многовековую печаль, чем выдавали все мысли и терзания безутешного аги. Он переминался с ноги на ногу и время от времени пыхтел, как самовар, а я в свою очередь терпеливо ждала того момента, когда слуга промолвит хоть единое словечко.
     - Валиде Султан... Мне тяжело об этом говорить, - одинокая слеза скатилась по его щеке, и это страшное, впервые наблюдаемое мною явление заставило не на шутку испугаться и напрячься всем телом, в то время как в голове крутились сотни тысяч вариантов предполагаемых слов Незиме Калфы, - я не знаю, с чего начать... Всё плохо, госпожа. Очень и очень плохо. Жизнь всего дворца, судьба целого мира рушится на моих глазах в вашем лице. Я, - он нервно сглотнул и приосанился, - не хочу верить в сказанное главной лекаршей, но, увы, хатун заявила, что ещё один-два таких приступа, и мы лишимся нашей покровительницы, матушки всей империи...
     В голове будто раздался выстрел, и тысячи голосов, твердящих о неминуемом, вырвались наружу и заполнили всё пространство души без остатка, не оставив без внимания ни единого уголка, не позволяя мне даже думать о чём-то другом, а вся пустота миров скопилась в моём сердце и не пускала туда иных чувств, кроме разбитости и угнетённости. Смерть подкралась ко мне слишком близко и уже дышала в затылок, обжигая своим ледяным дыханием. Неужели моя богатая на происшествия жизнь так внезапно оборвется, и я бесславно завершу свой век в одну секунду? Неужели Аллах решил забрать меня к себе, так и не позволив увидеть правнуков и вдохнуть их чистый, девственный запах, подобный ангельскому аромату райских цветов?
     - Видимо, судьба моя такая, Керем - страдать и быть несчастной, найти свой смысл жизни в детях и внуках и умереть в один день, без права на исправление ошибок. Самое худшее то, что я за столько лет не смирилась со своей любовью к Ибрагиму, а потому во мне до сих пор противостоят друг другу два чувства - любовь и ненависть.
     - Хуже, моя госпожа, жить долгие годы рядом с любимой женщиной и не иметь возможности даже дотронуться до неё, наблюдать, как она страдает от любви к другому. Это поистине больно, султанша.
     - Хм, - насмешливо протянула я и прищурила глаза, вцепившись взглядом в потолок, - разве тебе знакомо хоть что-либо из того, что пережила я, Керем? Тот, кто не терял близких и любимых, не знает, что такое боль. Ты, как мне известно, был оторван от родных земель, но живых родственников у тебя не было.
     - Это так, госпожа.
     - Ну, вот. Давай больше никогда не будем возвращаться к этой теме, ибо мои раны даже с течением времени не затянулись и ещё слишком свежи. Каждый раз, когда кто-либо причинял мне нестерпимую боль, я всей душой желала, чтобы нежданно-негаданно появился человек, который сказал бы: "Это я виноват во всех твоих бедах и я буду отвечать за содеянное, ты не должна страдать!". Но такой смельчак, разумеется, ни единожды не появился, так как на деле его и не существовало, а я лишь продолжала тешить себя надеждами на чудотворное успокоение. Всю жизнь я скиталась от спасения к спасению, но чем ближе оно становилось, тем сильнее отдалялся от меня целый мир. Никого рядом не осталось, все ушли, даже враги: Фатьма предательски сбежала от меня с помощью смерти, оставив один на один с совершенным ею злодеянием. И кто теперь в ответе за испорченное детство Османа, Керем?
     - Султанша, Вам тяжело, но у меня есть для Вас приятнейшая неожиданность, которая, надеюсь, затмит горе от услышанного ранее, - с этими словами он направился в сторону дверей, даже не удосужившись выслушать моё мнение относительно нежданного подарка, но в этом и был весь Керем. Своими прямотой и вынужденной обходительностью он умел внушить доверие любому, кому требовалось, и эта способность слуги не раз помогала нам в трудные минуты, а в большей степени проявилась во время заговора против Махпейкер. Не сумей он тогда внушить евнухам, что ситуация обернётся всеобщим благополучием, то вряд ли я сейчас бы восседала на этой просторной, поистине королевской кровати.
     Мужчина осторожно толкнул пальцами дверь, заранее приоткрытую стражниками, и я сощурила глаза в попытке разглядеть таинственного визитёра, ибо только сейчас догадалась, что вся эта ситуация была спланирована задолго до моего пробуждения и возвращения в сознание. Яркий, золотисто-синеватый свет волной хлынул в комнату, где все окна были прикрыты изысканными занавесками из толстой, непроницаемой ткани для поддержания сумрачной обстановки, ибо при участившихся приступах головной и сердечной боли я наиболее предпочитала находиться именно в лёгкой, не сдавливающей голову темноте. Подол роскошного, шуршащего черного платья со светло-коричневыми оборками едва заметно появился в самой гуще света и вскоре выдал свою хозяйку, лицо которой с искренним любопытством высунулось из-за укрытия и устремило взор прямо на меня, а улыбка этой женщины была способна растопить любые льды, вводившие моё сердце в глубокое забвение. Темноволосая госпожа распахнула объятия и торопливо зашагала мне навстречу, а я мигом подскочила с тёплой постели и неимоверно радостно прокричала (вернее, провизжала):
     - Муаззез!
     Подруга сомкнула руки на моей спине, а я, прижавшись к её груди, словно маленький ребёнок смотрела в одну точку и всё никак не могла поверить в столь внезапное счастье, обрушившееся на мою голову. Керем лишь стоял в сторонке и наблюдал за встречей старых подруг, сестёр, союзниц, которым разлука лишь пошла на пользу и заставила переоценить некоторые поступки по отношению друг к другу.
     Иногда мы делаем близким больно вовсе не для того, что заставить страдать, а с исключительно обратной целью. Мы желаем укрепить свою дружбу, проверить её расстоянием и иными тяготами, а потому неосознанно подчиняемся воле дурных сил, что движут нами ежечасно, но в обычные дни тихо дремлют в самом тёмном закутке их дома - бессмертной души. Жизнь заставляет нас это делать - терзать самых родных и любимых, заменить которых, увы, невозможно никем на этом свете. Но что мы можем противопоставить силам судьбы, её воле? Разве что собственные домыслы, не имеющие в своей основе никаких убедительных фактов, лишь скупое рассуждение об истине человеческого существования в целом.
     - Так быстро? Ты же не могла приехать из Старого Дворца всего за один день! Как тебе это удалось? - закидала я подругу вопросами, едва успев выпутаться из её объятий и пригласив присесть на софу. Заметив воцарившуюся идиллию между султаншу, главный евнух гарема поспешил удалиться и плотнее закрыть за собой двери, так как знал, что поговорить нам нужно о многом.
     Муаззез грациозно обогнула столик и не менее изящно присела на софу, откинув на спину длинные, каштановые волосы, по темноте своего оттенка близкие к черному. За время ссылки она сильно осунулась, кожа пожелтела, и это как нельзя ужасно портило её внешний облик, затмевая редкостную красоту полячки впалыми скулами и синяками под глазами. Возможно, в этом холодном, мрачном, лишённом живых звуков дворце она переживала не лучшие дни, но уж точно не видала тех ужасов, что довелось пережить мне и моим дочерям.
     - Я выехала раньше, чем ты приказала меня вернуть, потому что Керем сообщил мне, что твоё здравие оставляет желать лучшего. Но, честно, я бы хотела тысячный раз извиниться перед тобой за этот случай с Тиримюжган. Я не желала ей смерти, лишь хотела припугнуть, но...
     - Довольно, милая, - перебила я подругу и накрыла её ладонь своей, понимая, что не могу снова потерять столь близкого мне человека, ибо все уже давно покинули меня, отправившись в мир иной, - пусть я и любила Тиримюжган, как родную сестру, но и тебя я люблю настолько же сильно. Давай забудем о твоей причастности к этому вопиющему преступлению и начнём жить заново, без старых обид, идёт?
     - Но я-то не смогу забыть о том грехе, что совершила по неосторожности. Если бы я только могла повернуть время вспять и не отдавать тот приказ... Всё было бы по-другому, Турхан.
     - Это так. Однако, мы не властны над прошлым и будущим. Даже над настоящим мы иногда теряем свои полномочия. Перестань думать, ибо это делает больно и мне, воскрешая неприятные воспоминания.
     Муаззез кивнула и тяжело вздохнула, отчего её немой стон острым лезвием пронзил мои многострадальные виски, и от этой жгучей боли хотелось забиться в угол и кричать, но я лишь прислонила ладони к ушам и, постанывая, потёрла их сверху вниз, вызвав недоумевающий взгляд султанши, не ожидавшей застать подругу в таком состоянии.
     - Турхан? - её глаза сочились искренним волнением. - Позвать лекаря? Тебе снова плохо?
     - Нет, - я резким жестом остановила все попытки Муаззез хоть как-то устранить мои боли, и та повиновалась, но с нескрываемой тревогой всё так же взирала на меня и тяжело вздыхала, в то время как я уже потихоньку приходила в себя.
     Наконец, боль окончательно оставила меня и канула в Лету, позволив вдохнуть полной грудью и свободно оглядеть комнату, не отвлекаясь на порывистые покалывания возле ушей и в висках. Я судорожно сглотнула и резко подалась вперёд, костлявыми пальцами цепко обхватив скользкий стакан и в одно мгновение осушив его, ибо во рту внезапно пересохло, а сознание помутилось от навязчивой жажды.
     - Хвала Аллаху, отпустило, - с улыбкой проговорила я и откинулась на спинку софы, так как после внезапного приступа неизвестной доселе природы было очень трудно сидеть, сохраняя осанку и скрестив ноги.
     - Дай Аллах, такое больше не повторится, - подруга подвинулась ко мне и беглым взглядом прошлась по покоям, остановившись на стойке возле колонны, словно заметила что-то неладное в её внешнем убранстве, - но ты ведь знаешь, что такое состояние теперь станет для тебя привычным. Керем всё рассказал мне, можешь не скрывать. Береги себя и поменьше волнуйся, минутный гнев не стоит жизни.
     - Ах, Керем! - я тяжело вздохнула и поджала губы, всем нутром испытывая жуткое желание наказать дотошного слугу за проявленное самовольство, но лишь присутствие степенной и крайне умиротворенной Муаззез сдерживало тех демонов, что столь скоро проснулись в моей душе и норовили вырваться наружу, дабы показать всю свою силу и мощь. - Ничего не может держать в тайне от тебя... Наверное, поэтому покойный Узун Сулейман Ага так долго не соглашался на наши условия, ибо знал, что Керем не удержит язык за зубами.
     - Ага, хороший был человек, но быстро вкус власти почувствовал и ошибочно решил, что ты вовек не забудешь его заслуг и всё будешь позволять. Ссылка стала для него могилой, но всё-таки он заслужил этот отъезд. А помнишь тот страшный пожар? Если бы не ты, то весь дворец сгинул бы в огне, но, хвала Всевышнему, Топкапы медленно преобретает первозданный вид, словно и не было жутких происшествий тех страшных дней. Больше месяца жили в Эдирне. Жуть.
     - О да, помню-помню. До сих в моих покоях кое-где остались следы от огня, но постепенно слуги убирают их, что не может не радовать. Единственное, за что я благодарна тому пожару, это то, что наконец смогла отреставрировать и частично изменить, расширить личный хаммам Валиде Султан в моих апартаментах. Я туда даже попросила березовые и дубовые веники из листьев принести, чтоб купаться не только по-турецки, но и время от времени вспоминать детство, проведенное на донских землях.
     - У тебя там даже не хаммам, а целый банный комплекс, как в Европе!
     - А чем я отличаюсь от европейских королев-матерей? Я ведь тоже мать императора, наследника огромнейших территорий, потомка Фатиха и Сулеймана Великолепного, члена великой династии. Всё, что я имею - лишь малая часть того, что могу иметь по праву, статусу и титулу... Что это мы о Сулеймане Аге заговорили, о прошлом? Старость ли?
     - Керем это всё, Турхан, Керем, а не старость! - во весь голос рассмеялась изрядно повеселевшая султанша, и я с необыкновенным задором подхватила её поистине детскую радость, зайдясь в таком же искреннем хохоте и только сейчас заметив, насколько мне не хватало её звонкого голоса и привычного тепла, без которого весь дворец словно окутывался зимней стужей.
     - Ты мне расскажи о своей ссылке. Ты следила за нашей малышкой? - в скором времени перестав смеяться, наконец задала терзающий меня вопрос и с выжиданием посмотрела на Муаззез, которая смахнула выступившие от смеха слёзы и сделала крайне серьёзное, сосредоточенное выражение лица.
     - Конечно, Турхан. Или ты думаешь, что я уеду из дворца и буду отсиживаться, ничего не делая?
     - Какая она? Взрослая, наверное, красивая? - воодушевлённо протянула я и прикрыла глаза, представляя образ юной, молодой девушки, столь близкой и родной мне, до боли в сердце.
     - Разумеется! Так подросла, что, кажется, ей не 11 лет, а целых 16! Щёчки розовые, румяные; глаза синие, совсем как у тебя, огнём горят и добром светятся; медные с каштановым отливом локоны на свету золотом переливаются, а улыбка выше всяких похвал, даже самый черствый человек не устоит перед её ангельским взглядом. Красавица, несравненная красавица! А как на мать свою похожа! Разве что глаза голубовато-синие, как у бабушки!
     Думать об этой девочке было мучительно сложно, ведь эти мысли причиняли невероятную боль, разрывали сердце, терзали душу, заставляли переосмыслить всю свою жизнь и пожалеть о том, что мне пришлось сделать ради спокойствия и тишины во дворце. В течение одиннадцати лет несчастная султанша коротает бесконечно долгие дни в каменных стенах чужого дворца, в то время как в Топкапы живет целая армия наложниц-бездельниц, не умеющих ничего, кроме как ублажать моего сына в тёплой императорской постели и рассказывать ему небылице о своей прошлой жизни. Несправедливо, но... Наверное, это одна из моих самых больших ошибок, совершённых за всю жизнь.
     Бехидже появилась на свет за три месяца до гибели её матери Гюльбеяз от рук Гюльнуш, а потому бедная девочка никогда в своей жизни не видела лица матушки, что была чиста, как горный воздух, как родниковая вода. Именно рождение маленькой султанши и побудило Махпаре на дальнейшие действия, ведь венецианка боялась, что самая любимая фаворитка Мехмеда родит шехзаде - соперника для тогда ещё единственного наследника, Мустафы, сына Гюльнуш, и тогда падишах сможет несказанно возвысить новоиспечённую любимицу, позабыв о своей первой, настоящей любви - Рабии Эметуллах. Совершив этот страшный грех, Махпаре очень корила себя и сожалела о содеянном, но вернуть уже ничего не могла, а потому в течение двух недель ходила на могилу Гюльбеяз, дабы попросить прощения, ведь тело девушки достали из морской воды и похоронили со всеми почестями, достойными любимой женщины повелителя. Несмотря на то, что муки совести продолжали терзать девушку, она никак не желала видеть дочь покойной во дворце, криком кричала и молила увезти это дитя подальше от дворца, ибо в каждом взгляде маленькой султанши Эметуллах видела Гюльбеяз. Эта необъяснимая и ни чем не оправданная неприязнь, даже ненависть к Бехидже удивляла всех обитателей дворца, ведь Уммю Гюльсум - дочку ненавистной всем Гюльнар - Махпаре приняла как родную, а тут строптиво упиралась и не желала даже имени ребёнка слышать, не разрешала малышке и брата Мустафу видеть, упрямо отвергая все мои попытки доказать ей невиновность малышки.
     Так продолжалось год. Скрепя сердце я всё же решилась на опрометчивый поступок и, собрав целую толпу нянек и слуг для маленькой султанши, выделила ей второй по размеру дворец в Эдирне, куда она и отправилась на долгие годы, пропав с глаз мачехи Гюльнуш и своего отца. Отправить Бехидже в Старый дворец я не смогла, так как боялась дурного влияния Салихи Дилашуб на доверчивого ребёнка, а потому девочка с ранних лет стала полноправной и единоличной хозяйкой собственного дворца, пусть и во многом уступающего в своём величии громадному и богатому Топкапы.
     Гарем со слезами на глазах провожал малышку Бехидже, которую рабыни из-за её медных, вьющихся локонов прозвали Хюррем - в честь её великой, столь же рыжеволосой и небезызвестной родственницы, о коей мне так много рассказывала покойная Кёсем Султан. С тех пор я лишилась спокойного сна, в душе коря себя за такой мерзкий поступок, ведь я фактически выгнала внучку из родного дома из-за капризов помешавшейся на тот момент Гюльнуш, но если бы я знала, что Бехидже сейчас думает обо мне, то стало бы намного легче. Может, она любит свою бабушку, ведь я иногда посещаю её и дарю подарки, однако это самая малость, ибо никто не сможет возместить ей потерянную в раннем детстве материнскую заботу.
     - Дай Аллах ей долгих лет жизни!
     - Аминь! Она о тебе спрашивала. Прекрасная девочка, хвала Всевышнему!
     - Я подумала и всё-таки решила вернуть Бехидже во дворец, ведь за столько лет Махпаре, должно быть, уже остыла и не так яростно воспримет малышку, недели прежде. Тем более Бехидже уже взрослая девочка, она должна воспитываться отцом и бабушкой, коли рано потеряла мать, ведь я так или иначе безмерно люблю внучку. Надо позвать Керема, ведь у меня к нему есть поручение не только касаемо Бехидже, но и ещё одно исключительно личное дело.
     - Правильное решение, Турхан. Так нужно поступить намного раньше, ибо девочка могла не страдать все эти годы, а жить в мире и согласии с нами.
     - Какой мир и какое согласие могут быть в гареме, Муаззез? Уж поверь, что в её дворце намного тише и размереннее жизнь, чем у нас в Топкапы, - смеясь, проговорила я и вытащила из тарелки круглое, румяное яблоко.
     - Ты права, Валиде Султан, - с улыбкой приподняла бровь подруга и едва слышно вздохнула, словно устала от тяжёлых будней, - у нас всё бурлит, кипит, жизнь не стоит на месте. Я ведь и поблагодарить тебя хотела, что с Ахмедом разрешила увидиться. Да продлит Аллах твои дни и сделает тебя самой счастливой! Дай Аллах, ты никогда больше не познаешь печали!
     - Аминь, Муаззез, аминь. К чему такая благодарность? Ты - мать, и я мать. Ты имеешь право видеться с сыном, пусть и очень редко, ведь он - твоё дитя. Однако, если не будешь совершать ошибок и всегда находиться со мной поблизости, то я смогу уговорить Мехмеда разрешить тебе видеть Ахмеда чаще.
     - И всё-таки спасибо. Я очень счастлива теперь.
     - Храни тебя Аллах.
     - И тебя, Турхан.
     ***
     Апрель 1679г.
     Осман так и не стал нормально разговаривать, нам оставалось лишь надеяться на чудо, что малыш однажды сможет произнести хоть пару слов своим прежним голосом, но это было маловероятно при таких обстоятельствах. Айше родила хорошенького мальчика, которого назвала Селимом, и с рождением ребёнка полностью погрузилась в хлопоты, дабы хоть как-то забыться в суете и приглушить ежедневное горе, которое болью в сердце отзывалось при каждом взгляде на маленького Османа. Она всё так же смеялась, проказничала и шутила над всеми подряд, но что-то в ней изменилось, перестало быть прежним - потух огонь в глазах, его поглотила бездна печали и безысходности.
     Эсмахан тоже обзавелась ребёнком, вернее, детьми - с разницей в год она родила сына и дочь, которых Мехмед назвал Ибрагимом и Турхан, словно специально затрагивал самые болезненные струны души своей матери; та же участь постигла и мою племянницу Нурбахар - она стала счастливой матерью прекрасной Михришах Султан, так похожей на её красавицу-маму. Жизнь куда-то бежала, спешила, время утекало сквозь пальцы, а я даже не успевала опомниться, с каждым разом всё яснее осознавая, что дни уже давно приобрели неимоверную скорость и на крыльях мчались вслед за минутами, часами, один за другим меняя сутки.
     Фатьму Султан похоронили без излишней помпезности и шума, на этот раз я постаралась обеспечить полную секретность её смерти, ибо крайне не хотелось, дабы снова объявились очередные представители династии и обвиняли в смерти своей родственницы правящую Валиде Султан. Признаться, я слишком устала от чрезмерной суеты и постоянных упрёков в свой адрес, а потому и поступила на этот раз согласно своим собственным представлениям, послушав голос разума, а не извечно сострадающего сердца. Кёзбекчи Юсуф Паша являлся одним из тех немногочисленных посвящённых, кого удосужились и сочли нужным оповестить о смерти султанши, ведь он всё-таки был мужем покойной, а значит имел на это право. Но мужчина оказался не менее корыстным, чем его жена - сразу же после похорон потребовал оставить ему всё имущество Фатьмы Султан, а там было немало всякого добра, не считая золота и драгоценностей. Пришлось согласиться, иначе бы этот подлец на весь Стамбул растрезвонил о коварном плане султанш дворца Топкапы, а уж тогда проблем было бы намного больше, нежели потеря возможности пополнить казну конфискованным имуществом династии, и одна из них - утраченное доверие народа и смена любви на ненависть. Такого я никак не могла допустить, ибо всегда держалась за любовь османов, как за единственную спасительную соломинку вне дворца.
     Но султанша ушла не одна, ведь вскоре после её таинственного ухода в Топкапы снова заглянула смерть, и на этот раз её визит принёс намного больше слёз и страданий, мук и боли, ибо милосердная из милосердных султанш, имя которой - Ханзаде Султан, безвременно покинула нас. Я не видела её последних минут, но с ней были Нурбахар и Бахарназ - дочь госпожи от первого мужа, и обе девушки утверждали, что, умирая, она улыбалась и повторяла имя моего брата. Ни "Демир", а именно "Дмитрий", что без сомнений странно, ведь ни я, ни покойный брат, ни кто-либо другой не говорили ей прежнего имени её возлюбленного мужа, ибо сам он старался избегать подобных разговоров с супругой, открываясь в своём первозданном облике лишь передо мной. Возможно, они нашли друг друга на небесах и там обрели вечное счастье, но как бы не было, внезапный уход Ханзаде не только погрузил всех в скорбь, но и объявил о том, что все до единой дочери покойной Кёсем Султан покинули этот мир, окончательно поставив точку в этой незаконченной истории и лишив меня всех, кто был связан с Махпейкер тесными узами родства.
     Я сидела на софе и при приглушенном свете читала книгу, изредка поглядывая на пламя свечи, что в один миг разгоралось, а потом так же быстро снова затухало и становилось бледным и неясным, словно осенняя погода, хотя на улице стояла тёплая, бархатная весна, а воздух был мягким, влажным и свежим. Фериха Султан сидела рядом со мной и что-то напевала себе под нос, перебирая мощные струны арфы, но её музыка совсем не мешала мне сосредоточиться, наоборот, она успокоивала и позволяла разуму на мгновение отойти от всего мирского и погрузиться куда-то на дно собственных фантазий, познать всю их глубину и эстетическую завершённость. За последний год она изрядно похорошела и перестала быть такой замкнутой и забитой, чему очень поспособствовало общение с Гевхерхан и Айше, от одной из которых Фериха перенимала статность, мудрость и умение промолчать там, где нужно, а от другой непреклонность, детскую наивность и весёлый нрав.
     - Пой, красавица, пой, родимая, ведь ты знаешь, что им любимая.., - только начала Фериха набирать темп припева, как вдруг остановилась и убрала пальцы от арфы, чем крайне удивила меня и заставила поднять глаза и оторваться от книги, ведь, читая, я уже замерла в ожидании кульминации всей песни.
     - Ну, чего же ты остановилась? Давай, "сад вишнёвый, ну что за диво! Не смотри в глаза так пугливо..." Давай дальше, ещё две строки! - с азартом протянула я и не успела дать пару наставлений султанше, как двери покоев внезапно открылись, разрезав тишину грохотом, словно острым клинком, а на пороге показался Мехмед, весь напыщенный, в высоком тюрбане и торжественных одеждах, расшитых золотом и серебром.
     - Внимание! Достопочтенный Султан Мехмед Хан!
     Девушка оттолкнула арфу куда-то себе за спину и одним рывком поднялась с места, склонив голову и исподлобья принявшись изучать зрелых лет падишаха, в то время как я не торопясь встала с уютного сидения и, тяжело вздохнув, улыбнулась сыну, дабы тот не подумал, что мать ему не рада.
     - Валиде, - Мехмед стрельнул глазами в сторону Ферихи и с любовью посмотрел на меня, нежно коснувшись губами материнской руки, - Вы как всегда прекрасны и излучаете свет! С каждым годом Ваша красота становится всё ослепительнее!
     - Как говорят в Европе: "Самое вкусное вино то, что дольше всех лежало на твоей полке", мой Лев. Здравствуй, родной, - я заключила сына в своих объятиях, а тот рассмеялся и носом коснулся моих волос, совсем как в свои детские годы - маленький Мехмед очень любил нюхать мои волосы и играть с ними, ему безумно нравился их розовый аромат.
     - Я, наверное, позже зайду, султанша. Повелитель, Валиде Султан. С Вашего позволения, - смутилась обескураженная неожиданным визитом незнакомого ей ранее султана Фериха и, получив наше разрешение и бросив пару двусмысленных взглядов на Мехмеда, позвала Керема и заставила его тащить за собой арфу, а сама медленной походкой, женственно покачивая бёдрами, грациозно покинула апартаменты, единожды обернувшись на нас.
     Мехмед загадочно улыбнулся и посмотрел куда-то в стену позади меня, явно обдумывая нечто постороннее, и это мне жуть как не понравилось, ибо уж очень кричащими были эти переглядки. Сын осторожно поправил перстень на большом пальце и искоса посмотрел на меня, будто в чём-то подозревая или догадываясь о какой-то ситуации, что содержала в себе подвох.
     - Как не приду, Вы всё беседуете со слугами. Уж больно богато Вы их наряжаете, матушка, - усмехнулся падишах и сел на тахту, величественно откинув подол кафтана, а я, последовав его примеру, тоже заняла удобную позицию на софе и с возмущением приподняла бровь.
     - Если захочу, то все мои служанки, даже самые мелкие из них по титулу, будут ходить в золоте, мои средства мне позволяют. А коли уж на то пошло, то эта девушка отнюдь не прислуга, а Кая Фериха Султан - дочь твоей покойной кузины Эсмахан Каи Султан и Мелек Ахмеда Паши, внучка султана Мурада и правнучка Кёсем Султан, она уже второй год живёт в Топкапы, сынок.
     - Да? А почему я не знаю? Куда смотрят Керем и Эхсан, почему так плохо работают и не оповещают падишаха? - вспылил сын и большими бледными пальцами обхватил запястье правой руки, потирая его и морщась от боли, словно что-то резко укололо его в то место.
     - Тебя оповещали, Мехмед, но ты как всегда ничего не заметил дальше своего носа, ибо всё время пропадаешь в Эдирне на охоте, и, как вижу, ты нарядился, а значит снова поедешь туда. А Керем... Керем есть Керем. На нём всё держится, я без него не смогу. Он работает, так сказать, на благо гаремного просвещения. Сейчас он втройне занят, ибо преподаёт девушкам литературу, а особо любознательным рабыням ещё и венецианский, вернее, итальянский язык, - вздохнула я и зачерпнула из чаши горстку сушёного инжира, во все глаза уставившись на Мехмеда и не переставая жевать сладкое угощение.
     - Всё ясно, учту и исправлюсь. Я пришёл, Валиде, чтобы попрощаться, ибо, как Вы уже предположили ранее, я еду охотиться и немного отдохнуть после недавнего похода. Я сделал всё, как Вы просили, и нашёл достойных архитекторов для строительства Ваших новых больниц и столовых. Дай Аллах, Ваши дела зачтутся Вам Всевышним как благие!
     - Дай Аллах, сынок. Охотник ты мой, всё никак не насытишься своим увлечением, беда-беда! Езжай, что ж поделать, да благословит тебя Всевышний! - недовольно покачала головой и приподнялась с софы, дабы обнять сына и благословить его в добрый путь, но в душе я сожалела, так как знала, что этот очередной порыв охотничьей страсти затянется на долгие недели.
     - Благодарю, Валиде. Вы следите за здоровьем? Принимаете все лекарства, что выписал лекарь? - с тревогой в голосе протянул Мехмед, как только выпутался из моих цепких рук, на что я одобрительно кивнула, прикрыв глаза и добро улыбнувшись.
     - Не беспокойся, сынок. Я пока ещё хочу жить, а потому не хочу рисковать и выполняю все предписания.
     - Замечательно. Помните, что я никогда не забываю о Вас и волнуюсь, пусть и не показываю этого. Берегите себя в моё отсутствие, Валиде, ибо Вы самое ценное, что у меня есть.
     - Как и вы, мои драгоценности: ты, Гевхерхан и Айше, сынок. Обязательно буду беречься. Ради тебя.
     Мехмед ещё раз обнял меня, да так крепко, что я едва не начала задыхаться от таких крепких объятий взрослого сына, и не спеша покинул покои матери, а я всё так же с тёплой улыбкой смотрела ему вслед, думая обо всём на свете. Не нравится мне эта история с их взглядами, а это значит, что нужно пронаблюдать за этой парочкой, дабы по глупости не совершили ошибок и не испортили себе жизни.

Глава 42

     Солнце кроваво-алыми лучами озарило мир и нарочито медленно принялось выплывать из за горизонта, мало-помалу придавая миру столь же яркий багровый оттенок, отчего все дворцовые скверы казались залитыми кровью. Этот солнечный свет нисколько не вызывал умиления, он был на удивление ужасающим, а потому, дабы не смотреть на это крайне неприятное зрелище, я в спешке отошла от перил и села обратно на подушки, принявшись с невероятным усердием вышивать какой-то причудливый узор, диктуемый мне собственными вспышками активности воображения, только вот что это было - никак не могла понять, да и особенно не старалась. В скором времени уже всё пространство вокруг меня стало раскаленным, красным, и дышать, казалось, тоже стало тяжело. Лёгкие сковало в незримых тисках, но реально ощущаемых, отчего я внезапно вдохнула и замерла на несколько мгновений, беспрестанно гонимая своими страхами. Чего я боялась? Да кто ж знает это... То ли страшилась неизбежного, то ли неизвестности... Однако, и то, и другое одинаково заполняло просторы моих мыслей и невыносимо давило на виски, усиливая и без того жуткую мигрень, что стала частой и нежеланной гостьей.
     - Керем, ты узнал всё, что я просила? - шепотом, словно пугаясь собственного голоса, произнесла я и тяжело вздохнула, с досадой отложив могучие пяльцы на стопку шелковых подушек. Мужчина утвердительно кивнул и скрестил руки за спиной, приготавливаясь к долгому разговору, но я нарушила все его наскоро составленные планы, заставив чрезмерно услужливого евнуха занять позицию подле меня, а потому тот с улыбкой сделал несколько неуверенных шагов вперёд и плюхнулся на подушки, что не так давно взбивала старательная Шебнем.
     - Конечно, госпожа, по-другому я не мог. Ваше слово намного выше моего собственного. Тем более, если это так важно для Вас.
     - Замечательно. Дай Аллах, ты привёз мне добрые вести, - с надеждой протянула я и похлопала верного слугу по руке, отчего тот вздрогнул, смутился и приосанился, а в глазах появился слабый огонёк внезапно вспыхнувшей надежды, но это пламя так же быстро потухло, как и разгорелось, стоило мне убрать свою ладонь и дружески тепло улыбнуться. Керем чётко почувствовал моё нетерпение и как можно скорее настроился на серьёзный лад, всем сердцем понимая, что эта тема затронет самые сокровенные струны души его госпожи.
     - Как Вы и просили, я вместе с рабыней славянского происхождения несколько месяцев назад отправился туда, где Вам пришлось провести свои детство и раннюю юность, следовал чётко по Вашим указаниям. На том месте, где ранее располагалось Ваше поселение, уже основалось новое, состоящее исключительно из казачьих лагерей, лишь местами показывались редкие хижины беглых крестьян, которые, как мне объяснили прохожие, скрываются от своих хозяев. Очень долго пришлось искать людей, которым хоть самую малость была знакома Ваша семья, но Аллах, к счастью, благословил мои старания, а потому я всё-таки нашёл одного старика, что знал и Вас, и Демира Пашу, и остальных членов Вашей семьи.
     - О, Всевышний! - я всплеснула руками и вскочила с места, так как не надеялась на такую удачу. - Спасибо тебе, милостивый Аллах! Благодарю тебя всей душой тысячу раз! Хвала Создателю!
     - Султанша, присядьте, - с улыбкой проговорил Керем и успокаивающим жестом указал сначала на софу, а затем на подушки, тем самым убедив меня не спешить, контролировать эмоции и занять прежнее место, - Вам нельзя волноваться, помните об этом. Вы нам безмерно дороги.
     - Я спокойна, Керем. Почти. Можешь говорить, - с нетерпением промолвила я и буквально прыгнула на софу, отчего та неестественно заскрипела и пошатнулась, вызвав волну кратковременного смеха, после которого евнух решился продолжить повествование.
     - Его звали... Эмм... Имя такое сложное для меня... Пантелей, кажется. Или Епифан. Запамятовал я.
     - То же мне! Сложные имена нашёл! У нас так многих старожилов в поселке звали. Я раньше "Хатидже Муаззез" и имя одной из своих временных служанок, "Сениепервер", выговорить никак не могла. Вот это - сложные имена!
     - Пантелей. Точно, старец Пантелей. Вспомнил, - напряженный слуга наконец расслабился и потёр вспотевший лоб, - как есть вспомнил. Так вот, я у него расспросил о Яковлевых, не остался ли кто-либо жив, да и рассказал ему эту историю Вашего брата Ивана, но как оказалось, он знал её и без моих подсказок. Назвал меня странными словами - "бес проклятущий", но побеседовать согласился, даже травяным чаем напоил, из уважения к моей русской помощнице, всё время ей что-то говорил мимоходом, а она то смеялась, то отвечала, то в миг мрачнела и тяжело вздыхала. Я такого вкусного чая в жизни не пробовал!.. Потом начал рассказывать: после того, как татары совершили набег на деревню, живых осталось только 3 человека - сам старец да один юноша с его молодой женой, а казаки, которые в тот день оказались далеко, стали бдительнее и впредь достойно защищали свои земли, не позволяя "поганым" проливать кровь русского народа. Ваши мать, отец, братья и даже Вы долгое время считались погибшими, лишь спустя некоторое время стало известно, что Вас взяли в плен вместе с остальными девушками и продали в рабство. Но так как та девушка, Анна, по настоянию родителей вышла замуж за сына более богатого казака и уехала в другое поселение, то, соответственно, она осталась жива и родила сына, немного позже на свет появился ещё один мальчик. Старший сын Анны спустя много лет женился, и супруга подарила ему четверых детей - двух сыновей и двух дочерей, но сам мужчина, к сожалению, погиб во время войны, а потому дальнейшая судьба его семьи неизвестна, кроме как то, что его жена вышла замуж второй раз за старого вдовца, и тот заменил её детям отца, которого они потеряли в столь раннем возрасте. Я не смог найти их, султанша... Простите меня...
     Родители Аньки всегда были строгими и крайне неприятными людьми, в отличие от их дочери, что являлась образцом душевности, нежности и красоты и была словно ангел, спустившийся на землю. Наверное, именно это гармоничное сочетание внешней красоты и душевной прелести и привлекло моего брата Ивана, что был на год младше Дмитрия и совсем не походил на него - Димка был вылитый отец, а Ваня взял все черты матушки. Они даже собирались пожениться, на что наш тятенька Степан Семёнович давал своё великодушное согласие, ибо такая невестка, как Анна, по его словам была бы не лишней в нашем доме, а только украсила бы его. Но Ванька заигрался, почувствовал себя вольной птицей, а неимоверно любившая его невеста позволяла мужчине всё и прощала любые ошибки, а потому очень скоро тот переступил грань разумного и нарушил вековые традиции казачьих семей, которые наш отец, потомственный казак, чтил не меньше, чем остальные жители Дона. Об этом долгое время никто не знал, ведь оба думали, что свадьба разрешит все их проблемы, но родители невесты в один момент отказались выдавать свою дочь за Ивана, найдя ей более богатого и перспективного жениха, но до ужаса безвольного и зависимого от старших членов семьи, за которого та, дабы скрыть свой позор и не огорчать родителей, со слезами на глазах и вышла, навсегда покинув родную станицу. Лишь после отъезда Анны нашим родителям стало известно о приключениях Ваньки, за что отец едва не выгнал его из дома, и только слёзы горячо любимой жены остановили отца и оградили его от скоропалительного решения. Но нестрогое наказание отца было не самым страшным, что пришлось пережить брату, ибо изо дня в день его съедали муки совести и мысли о ребёнке, который когда-то родится вдалеке от родного отца и будет считать им абсолютно чужого мужчину. Наверное, он даже умирал в тот день с этими мыслями, ибо в глазах брата как всегда отражалась глубокая печаль.
     - Спасибо тебе, Керем, я вовек не забуду твоей помощи! - со слезами на глазах проговорила я и кинула пузатый мешок с золотом в руки верного слуги, а тот ловко поймал его и счастливо улыбнулся. - Надеюсь, та девушка получила свободу?
     - Благодарю, Валиде Султан, разумеется. Я в тот же день отдал её на попечение старца Пантелея, который с радостью принял девушку в семью, так как не имел своих детей. Я не сказал, что она бывшая рабыня, да и ей приказал молчать, дабы у хатун не возникло лишних проблем, ведь, как известно, у русских предвзятое отношение к тем девушкам, что вернулись домой после пребывания в рабстве. Пусть думает, что она просто переводчица, тогда, может, замуж её выдаст.
     - Прекрасно! А деньги дал? - я посмотрела на Керема пронзительным взглядом, но тот лишь улыбнулся и кивнул головой, отодвигая все мои сомнения в его честности и объективности.
     - Дал, но старик их не взял, ибо посчитал это оскорблением. Сказал, что сам обеспечит нежданно-негаданно появившуюся названную внучку.
     - Пусть будет так, коли почтенный старец сего пожелал.
     ***
     Свечи тускло освещали просторную комнату, по которой гулял сквозной ветерок, вызванный приоткрытыми дверьми, и от этого пламя дрожало и поднималось, словно играло с кем-то невидимым. На столе возвышалась огромная стопка писем, свертков, ценных посланий, но разбирать их не было никакого желания, да и благотворительностью в последнее время я интересовалась больше, чем изменениями в составе Совета Дивана, а потому позволила себе расслабиться и посидеть на софе в своё удовольствие, подогнув под себя ноги и всем телом оперевшись на спинку. В покоях становилось то холодно, то жарко, и эти скачки температуры, замечаемые лишь мной, изрядно беспокоили и не давали сосредоточиться, да и присутствие на редкость поникшей Эхсан Хатун никак не воодушевляло, а наоборот убивало во мне всю тягу к жизни и обрывало все попытки представить, что во дворце хотя бы сегодня всё прекрасно и ничего эдакого не происходит.
     Женщина вздыхала и потирала затёкшие локти, нервно кусала губы и смотрела в пол, но я нарочно ничего не произносила, дабы она сама в конце концов не выдержала и излила всё, что так терзает её душу. Эхсан никогда не была со мной настолько же открытой и искренней, как покойная Тиримюжган, и эта её нарочито наигранная скрытность всегда вызывала странные ощущения, подозрения, заставляла задумываться о худшем. Может, я считала её неискренней лишь потому, что с Керемом и со своими остальными личными служанками - Гюльсур, Тиримюжган, Махпаре и Шебнем - я привыкла быть открытой и не считать их за слуг, больше за друзей, а Эхсан, возможно, доселе не знала никаких других отношений, кроме как "повелитель - раб", поэтому и вела себя сдержанно.
     - Султанша, - терпение Эхсан наконец лопнуло, и я довольно улыбнулась, - у меня сразу несколько новостей.
     - Не прошло и трёх лет, как ты решила заговорить, - усмехнулась я и прикрыв рот рукой, от усталости зевнула.
     - Простите меня, госпожа. Я действительно сделала как-то глупо. Во-первых, сегодня я выплатила жалование рабыням с добавкой, как Вы того желали; во-вторых, вчера было закончено строительство ещё одной Вашей больницы, которой будет заниматься Бехидже Султан; а...
     - Замечательно! Как Бехидже? Она уже привыкла ко дворцу? Или до сих пор кроме меня никого не признает и ни с кем толком не общается? - оживилась я и перебила хазнедар гарема, которая едва открыла рот, чтобы озвучить следующую новость.
     - Султанша очень Вас любит, верно. Она очень сблизилась с тётушками и кузинами, и учителя госпожу хвалят, ведь для своих 13 лет Бехидже Султан весьма неплохо разбирается в точных науках, даже говорят, что у неё талант.
     - Гюльбеяз тоже неплохо разбиралась в цифрах. А Эметуллах? Как она относится к девушке? В последнее время я редко вижу их из-за участившихся головных болей, - вздохнула я и потянулась, отчего в груди приятно хрустнуло, а по жилам растеклась волна тепла и краткого удовольствия.
     - Гюльнуш Султан, эх, Гюльнуш Султан... Она разрешает ей видеться со своими детьми, но сама отгораживается от Бехидже Султан толстой ледяной стеной, старается избегать встреч с молодой султаншей, а если и сталкивается с ней в коридорах дворца, то проходит мимо с гордо поднятой головой. Повелитель же души не чает в рыжеволосой госпоже. Кстати, третья новость... Повелитель с султаншей вернулись из Эдирне, - тихо промолвила Эхсан и вжалась в платье всем телом, словно произнесла что-то неистово страшное.
     - Наконец-то! Надеюсь, они с Махпаре прекрасно отдохнули, ибо уже давно не ездили туда вместе, охотники.
     - Простите, госпожа, если я ничего не путаю, то с повелителем была не Махпаре Султан, а...
     Не успела застенчивая служанка договорить, как двери внезапно распахнулись, впуская в апартаменты тьму, и на пороге появилась светящаяся Кая Фериха Султан, как никогда красивая и оживлённая. В её глазах горели огни, наступала весна и цвели цветы, в волосах путались солнечные зайчики, и вся она была подобна первому весеннему дыханию, с которым оживают первые почки и распускаются листочки, с которого начинается новая жизнь, а пар, идущий от земли, как нельзя напоминает об уходе седовласой владычицы. Но такие изменения были очень странными, ибо на дворе стоял первый месяц зимы, а в такое время Фериху редко увидишь счастливой, так как она крайне не любила это время года, предпочитая белому савану зелёные ковры.
     - Валиде Султан, - голос девушки прозвучал подобно звону хрустальных колокольчиков, а глаза наполнились истомой и по-детские наивной радостью. - Рада Вас видеть.
     - А вот, собственно, и моя новость.., - с испугом протянула Эхсан, склонив голову в поклоне и поспешив сбежать и скрыться с моих глаз, оставив меня наедине с испытанным потрясением.
     Я не сразу осознала, что пыталась донести до меня служанка, а потому, пребывая в глубоких раздумьях, склонила голову и вопросительно посмотрела на Фериху, которая, очевидно, поняла слова хазнедар как нельзя правильно, поэтому в страхе попятилась назад и скрестила руки перед собой, теребя подол ярко-красного платья и будто защищаясь от моей реакции.
     И тут меня осенило, будто какой-то дар прозрения настиг меня в этот момент, отчего я поджала губы и неуклюже встала с софы, пытаясь подойти к девушке как можно ближе, но что-то мне мешало двигаться, какая-то неизвестная тяжесть приковывала ноги к полу, из-за чего они казались набитыми камнями. Девушка жалобно пискнула и прищурила глаза, оказавшись беззащитной под прицелом сурового взгляда прежде спокойной и невозмутимой Валиде Султан, ибо редко меня что-то могло настолько разозлить и привести в состояние лютого гнева. Но сейчас был именно тот случай.
     - Фериха! - от одного только этого возгласа султанша уже едва не потеряла рассудок, ибо по природе своей была очень чувствительной и легко ранимой особой. - Как ты могла?! Как посмела вонзить мне нож в спину?! Как не постыдилась этого?! Отвечай, Фериха!
     - Я не виновата, султанша! Повелитель сам пожелал взять меня с собой, а я не смела отказать! - парировала юная госпожа и приподняла голову, впервые решившись на подобную дерзость, чего прежде от неё не было слышно даже в самых трудных ситуациях.
     - Или не пожелала отказать?! - гневно прокричала я и вплотную приблизилась к Ферихе, отчего её сбивчивое дыхание обожгло моё лицо. Девушка боялась, и это отчётливо читалось по её лицу, но уверенно держалась перед самой могущественной женщиной империи, и эта смелость достойна похвалы. - Я же старалась быть тебе самым родным человеком... Делала для тебя всё, оберегала, любила. А ты? Подверглась влиянию чар моего сына? Да, он красивый и мужественный, но если женщина не пожелает сдаться, то он не станет бороться, тем более, когда эта женщина - член Династии Османов...
     На смену уверенности пришло осознание неправильности совершённого, и Фериха, стыдясь своего поступка, опустила глаза и тяжело вздохнула, будто на её голову в один миг обрушились все мирские проблемы. Девушка дрожала, как осиновый лист, ведь понимала, что я этого просто так не оставлю, а значит с Мехмедом ей придётся прекратить... общение.
     - Султанша, простите... Понимаете, в моей жизни впервые появился кто-то настолько дорогой мне, настолько ценный и любимый, что я смогла поверить в себя. Тот, кого я впервые смогла обнять и получить столь же крепкие объятия взамен, тот, что воскресил во мне неведомые чувства, и даже моя шёлковая роза и тоска по родителям отошли на второй план. Я люблю повелителя, госпожа моя. Не судите строго, Вы ведь тоже любили, я знаю! Сильно любили, как и я!
     - Любила, - я приобняла Фериху и тут же отпустила, а мой голос дрогнул и треснул, подобно фарфоровой чаше, в то время как по щеке скатилась одинокая слеза - то ли от жалости к Ферихе, то ли от боли, который были полны мои воспоминания, - и до сих пор люблю. Но разве мне кто-то поможет? Моя любовь имела возможность существовать, пусть этот миг и был столь краток. А ваша не имеет такого шанса, да и неправильно это.
     - Но...
     - Ты ещё чиста? У вас было что-нибудь? - перебила я девушку, подняв ладонь в останавливающем жесте.
     - Нет... Аллахом клянусь, что нет. Падишах только целовал меня, больше ничего, - призналась взволнованная султанша и тихонько заплакала, но я уже перестала смотреть на неё, погрузившись в тяжёлые мысли.
     Всё вокруг смешалось, голова наполнилась гулом голосов, каждый из которых твердил свою собственную непреложную истину, а я соглашалась с каждой из них. Не было конца и края нахлынувшим воспоминаниям, стеснившим лёгкие в судорожном порыве, и все они отражались слезами на моих щеках. Всё пустое, всё потерянное, всё тусклое и невзрачное. Нет сил, нет желания. Только пустота. Убивающая и лишающая рассудка пустота, и в ней погибнет каждый, что хоть единожды коснется её просторов. Нет погибших, но есть раненные. Раненные судьбой, болью, отчаянием. И я приобрела в течение жизни несметное количество ран, каждая из которых до сих пор кровоточит и ноет.
     - Раз так, то я подберу тебе подходящую кандидатуру на роль мужа, и ты в скором времени выйдешь замуж. Хватит сидеть в девушках. Это решение не обсуждается.
     - Но, султанша, помилуйте! Прошу, не надо! - Фериха зашлась в рыданиях и опустилась на пол, а я с тяжёлым вздохом села на софу, с жалостью глядя на заплаканную девушку, что ещё недавно излучала счастье и была полна солнечной радости, но такова наша судьба, судьба турецких султанш - быть рабынями древних устоев, соблюдать законы и повиноваться воле старших членов семьи.
     - Это решение не обсуждается, - дрожащим голосом повторила я и со вздохом откинулась на спинку софы, пытаясь успокоиться и собраться с мыслями, не быть слабой и податливой, но такое было просто невозможно в свете последних событий, омрачивших мою и без того нелёгкую жизнь.

Примечание к части

     С наступающим Новым 2016 Годом, дорогие читатели! Счастья и мира вашему дому, здоровья, любви и благополучия!
>

Глава 43

     Я проснулась на удивление рано, так как в покоях ещё было довольно сумрачно, обнаружив, что около моей кровати уже сравнительно давно воркует Бехидже, сжимая в руках какой-то странный листок и едва слышно нашёптывая что-то отдалённо похожее на стихи. Прикрыв глаза, она медленно шагала по комнате, путаясь в полах своего же платья и непринуждённо улыбаясь, но неведомая сила будто мешала девушке закончить столь срочные дела, потому она каждый раз сбивалась на одной и той же строчке, тяжело вздыхая и хмуря брови. Когда внучка сбилась уже в десятый раз, улыбка окончательно сползла с её лица, уступив место гневу, но и он выглядел весьма смешно на фоне миловидного личика Бехидже, отчего её недовольство нельзя было принимать всерьёз.
     Огненно-рыжие кудри сдерживала толстая лента из голубого шёлка, подобранная в тон её изысканному платью, что, как я догадалась по фасону и длине рукава, шила моя знакомая портниха, которой я доверяла пошив платьев к свадьбам Айше и Гевхерхан. Эта искусная работница в очередной раз оправдала все мои ожидания и не заставила усомниться в её мастерстве, ибо наряд внучки был на редкость замечательным и очень отличался от нарядов остальных султанш дворца Топкапы. Незамысловатую причёску юной госпожи украшала роскошная диадема с крупными камнями и жемчугом, а на вздымающейся со вздохами груди сияло ожерелье с множеством мелких сапфиров, что блеском своим ослепляли любого, кто посмеет взглянуть на них. До чего же хороши все мои внучки, до чего же грациозны и изящны. Но будут ли их судьбы столь же прекрасными? Одному Аллаху ведомо.
     - Бехидже? Что ты учишь? Как всегда закончила все задания по арифметике за считанные минуты, верно? - улыбнулась я и приподнялась с подушек, уткнувшись локтями в скользкую шёлковую простынь, с досадой заметив, что сердце колотится чрезвычайно быстро.
     Услышав мой голос, девушка резко открыла васильковые глаза и смутилась, одарив меня радостной улыбкой и восхищённо-восторженным взглядом, от которых в миг стало тепло и легко на душе. Она небрежно кинула листок на низенький столик и, подбежав к краю султанского ложа, с благоговением коснулась губами моей руки, тотчас же прислонив её ко лбу.
     - Вы как всегда правы, Валиде Султан. Персидские стихи учу. Дай Аллах, Вы сегодня в добром здравии? - с нотками тревоги в голосе протянула Бехидже и нахмурила тонкие бровки, ожидая ответа от совсем поникшей бабушки.
     - Если бы это было так, дорогая... Я уже не в том возрасте, когда хорошее самочувствие можно считать обыденным делом. Сил ни на что нет; целыми днями лежу в постели, как бревно, никому нет дела до меня. Да что мы всё обо мне? Ты как? Чем занималась сегодня? Почему поднялась в столь ранний час?
     - Валиде Султан, Вы что? - внучка изогнула бровь в удивлении и присела на край моей постели. - Уже почти полдень, все рабыни приступили к работе.
     - Да? А почему в апартаментах так темно? - я откинула толстое одеяло и спустила ноги на пол, погрузив замёрзшие ступни в длинный ворс ковра, по которому время от времени пробегал назойливый сквозной ветерок.
     - Занавески задёрнуты, дабы Вас не разбудить. Да и зима ведь, солнца нет почти, - вздохнула Бехидже и устремила взгляд на завешенные окна. Лицо юной султанши внезапно помрачнело и исказилось от грусти и тоски, но потом его снова озарила столь же неожиданная улыбка, полная счастья. - Я уже успела сходить на занятия, прогуляться по гарему, узнать все новости и приступить к выполнению заданий. Девушки шумят с самого утра, неугомонные.
     - Мне не нравится, что ты собираешь гаремные сплетни. Тебя не должны касаться пересуды рабынь. Всегда помни, кто ты есть по крови, - отчитала я внучку и с трудом встала с постели, схватившись за вовремя подставленную руку Бехидже, что от стыда покраснела и отвела взгляд, принявшись изучать странные узоры, коими был изрисован весь ковёр.
     - Простите, Валиде Султан, я больше не буду совершать подобных ошибок, за которые Вам приходится краснеть.
     - Очень надеюсь на это.
     Я осторожно подошла к зеркалу и принялась внимательно изучать своё отражение, в то время как Бехидже приказала распахнуть занавески и принести мне несколько нарядов на выбор, за что я мысленно поблагодарила заботливую внучку. Из Зазеркалья на меня пронзительным взглядом смотрела измученная женщина в годах, со спутанными русыми волосами, одетая в светло-оранжевую ночную рубашку. Казалось, её ничего не интересовало в этом мире, ибо лицо её было слишком избитым и усталым, но лишь бездонные глаза выдавали молодость души, сверкая невероятным блеском, излучая радость и ненасытность каждым мгновением. Это была эдакая юная девушка, которую злой колдун превратил в старуху и наслал кучу болезней, но вот снять это заклятье может только смерть. После смерти все мы молоды, все юны.
     - Сегодня я встретила Эметуллах Султан. Она прогуливалась по ташлыку, общалась с девушками, а как меня увидела, так сразу ушла, - с досадой проговорила Бехидже и отошла к окну, которое уже освободили от штор извечно спешащие слуги, открыв для нас дивный пейзаж - заснеженный дворцовый сад.
     У меня внутри всё похолодело, как только внучка завела разговор про Гюльнуш, которая отчаянно сопротивлялась сближению с ней. Бехидже как ласковый котёнок пыталась согреться рядом с Хасеки, старалась хоть как-то наладить с ней отношения, но упрямая венецианка стояла на своём и не подпускала к себе султаншу, словно та могла причинять ей ни с чем не сравнимый вред. Я и разговаривала с Эметуллах, и просила поговорить с ней Гевхерхан и Айше, однако Мехмеда в это дело не впутывала, но всё было без толку - отношение Хасеки Султан к Бехидже ни коим образом не изменилось, даже стало ещё хуже: если раньше она хоть иногда перекидывалась с девушкой парой фраз, то теперь и вовсе перестала уделять ей даже самую малость своего драгоценного внимания, принявшись всячески избегать госпожу.
     - Может, на ней сказывается беременность, - сама мало веря в сказанную чушь, вздохнула я, - не всегда легко носить ребёнка под сердцем. Назначенный срок приближается, вот она и нервничает.
     - Возможно, Вы правы, - рыжеволосая пожала плечами и усмехнулась, - но ведь Гюльнуш Султан не всегда была беременна, это факт. Одна из гаремных девушек плохо отзывалась о госпоже.
     - Кто посмел злословить о матери старшего наследника?
     - Неважно, госпожа. Эта девушка говорила, что Хасеки Султан очень жестокая женщина, но отходчивая, что она убила мою покойную матушку и подговаривала повелителя казнить его братьев, дабы те не мешали Мустафе и Ахмеду, но Вы помешали их казни. Я не сильно поверила тем бредням, что пыталась донести до меня эта хатун, а потому наказала её. Мне даже жаль Махпаре Султан. Мне кажется, она просто не может смириться и принять ошибки прошлого, а потому и сторонится меня, так как я напоминаю ей о совершённом грехе. Свою боль она выражает через равнодушие, пытается быть хладнокровной, но я же вижу, что она не так плоха, как хочет казаться. Сестра Гюльсум счастлива рядом с ней, и это доказательство тому.
     - Откуда в тебе столько мудрости? - улыбнулась я, выбрав один из принесённых нарядов, и снова повернулась к зеркалу, принявшись разглаживать морщины, а Бехидже всё так же стояла у окна, наблюдая за падающими снежинками. - Ты очень снисходительна к Махпаре. Другая султанша на твоём месте обвиняла бы Гюльнуш во всех смертных грехах.
     - Зачем? Разве это вернёт мою Валиде? Дильбер Калфа говорила, что нужно уметь прощать.
     - Дильбер Калфа? Кто это?
     - Хатун, что с самых первых дней была со мной в Эдирне, воспитывала и учила всему самому главному. Вы же сами отправили её со мной.
     - Ах, да, - вспомнила я и наконец отошла от зеркала, так как сил на прихорашивание уже не осталось, а внучка изрядно расстроилась и перестала улыбаться.
     Решив, что пора закончить этот неприятный для нас обеих разговор, я тотчас же отложила в сторону корону с рубинами и тихонько двинулась в сторону Бехидже, с каждым шагом ощущая, как голова и ноги становятся всё тяжелее и тяжелее, будто наливаются кровью. Внучка, очевидно, не слышала моего пыхтения, так как задумавшись смотрела куда-то в вышину, в самый эпицентр зимнего неба, откуда, казалось, и сыпется весь снег, лишая остальную часть небес возможности украшать сады снежными барханами. "Ну, вот, совсем состарилась, что даже ходить тяжело!" - пронеслась в моей голове гневная мысль, которая и заставила двигаться дальше, дабы доказать, что я ещё не совсем безнадежна, а значит смогу достичь своей цели и обнять внучку. Каждое движение давалось тяжело, но я напрягала все мышцы и шла, двигалась с таким напором, будто от этого зависела вся моя жизнь. Возможно, так и было, ибо я добилась своего и оказалась подле Бехидже, положив ей руку на плечо и зайдясь в сильном кашле.
     - Ты, кажется, стихи учила? - сквозь сбивчивое дыхание прошипела я и широко улыбнулась, а юная госпожа, резко обернувшись, одарила меня столь же искренней улыбкой. - Прочитаешь?
     - Конечно, - тихо промолвила внучка, оказавшись в моих объятиях и по-детски наивно обрадовавшись уделённому ей вниманию.
     А мне становилось всё хуже и хуже. Внутри словно взорвался вулкан, горели адские костры, но в то же время замерзали быстрые реки, ибо жар и холод смешались воедино, вызывая дрожь и жгучую боль во всех уголках тела, лишая сил и способности мыслить. Взгляд стал бессмысленным, безумным, и Бехидже это заметила, так как стала крепче держать меня и что-то в отчаянии шептать, но голос рыжеволосой султанши звучал неестественно, будто за сотни миль отсюда, и разум всё сильнее покидал меня, оставляя беспомощное тело один на один с охватившим приступом.
     - Валиде Султан! Бабушка! - это было последним, что я слышала, прежде чем лишиться сознания и отправиться в путешествие по мирам из сновидений.
     Руки дрожали и колотились, совершая странные движения, голова склонилась набок, всё тело в один миг онемело и лишило меня возможности контролировать его действия. Сил совершенно не осталось, боль достигла своего апогея, все звуки смешались в единый, давящий на виски гул, отчего я откинулась на руки внучки, погрузившись в кромешную, всепоглощающую тьму, где было пусто и холодно, как в самом страшном сне.
     ***
     С этого дня я окончательно потеряла покой, ибо светлые дни жизни уступили место тёмным, власть которых будет сильна до последнего моего вздоха, высасывая из изнеможённой султанши все соки и лишая желания и возможности бороться. Я перестала верить в чудесное выздоровление, смирилась со множеством недугов, одолевших меня, и великодушно впустила в свои покои заждавшуюся старость, что давно стучала в окно и грозилась нагрянуть с минуты на минуты, если сама не смирюсь со своим поражением и не признаю её власть и могущество. А что оставалось делать? Невозможно быть вечно молодой и здоровой, полной сил и румяной, как наливное яблоко, шустрой, изящной и быстрой, как лань. Понимание всей серьёзности этой многовековой истины и убивало во мне любые попытки что-то изменить, воспротивиться судьбе, бросить вызов древним устоям, хотя такое желание возникало крайне часто. Вместо буйности и своенравия пришло умиротворение, а после и раскаяние.
     Я стала чаще вспоминать далёкое прошлое, что из года в год терзало меня резкими вспышками уныния и тоски по давно прошедшему, чего не сможет мне вернуть никто в этом мире. Как бы не было странно, но кошмары меня совсем не тревожили, наоборот, мне виделись яркие и светлые сны, наполненные нежностью, заботой, любовью и благоуханием, отчего так часто не хотелось возвращаться в реальность, где меня снова ждали жуткие головные боли и нескончаемые пузырьки с лекарствами, от которых порой становилось ещё хуже.
     Больше всего я размышляла о жизни, что появилась у меня в стенах дворца, навсегда изменив привычный быт одинокой девочки Нади и заставив её жить по тем правилам, что диктовали гаремные устои и нелёгкие условия существования в нём. Помню, как нам ещё на корабле сказали, что все мы - подарок Кёр Сулеймана Паши, предназначенный для достопочтенной Валиде Кёсем Султан, старший сын которой является падишахом и уже долгое время подвержен страшной болезни, а младший заточён в Кафесе - "Золотой клетке". Тогда слова Мустафы-рейса показались мне весьма странными, ведь я до конца не поняла, что из себя представляет "Золотая клетка" и её обитатель, но и желанием узнать особо не горела, потому пропускала слова доброго аги мимо ушей и тихонько плакала в уголке от тоски по умершим родным, учась называть Бога по-турецки - Аллахом. Аги так старательно учили нас основам разговорного турецкого, что, казалось, их страх неугодить султанше затмевал разум, отчего они даже забывали заставлять нас мыть пол в каюте. Наверное, именно тогда я впервые задумалась, какой ад ожидает нас после прибытия в Царь-град.
     Помню, как с ненавистью посмотрела в глаза Кёсем и удивилась, что именно меня она выбрала для своего сына, хотя я нарочно дерзила и была крайне хамоватой с царственной особой султанского двора, но мудрая Махпейкер отчего-то терпела мои гнусные выходки, пусть иногда и заставляла замолчать, грозясь темницей или убийством. Знала бы тогда всемогущая госпожа, что эта русская голубоглазая девчонка однажды поможет ей отправиться на тот свет - никогда бы не обратила на меня внимания, отправив в качестве служанки одной из своих четверых дочерей, а на моём месте оказалась бы любая другая рабыня, привезённая вместе со мной. О Аллах, случись всё по-другому, как бы я жила без моих Мехмеда и Гевхерхан? Как бы жила без Айше и внуков? Хвала Всевышнему, что всё сложилось именно так, а не иначе, ибо сложно представить мою жизнь вне Топкапы. За столько лет я привыкла к этим стенам, пропитанным кровью; к этому заманчивому запаху лукума и свежего шербета; к извечно щебечущим наложницам, требующим внимания и заботы, словно маленькие дети; к борьбе за себя и за своих детей, что не всегда даётся легко и без жертв, ибо на пути к власти дорога устлана мёртвыми телами; к суете и томительному ожиданию, что властвуют в гареме испокон веков. Я стала самой могущественной женщиной в империи, за что чрезвычайно благодарна Всевышнему, пусть и тоскую по своей семье день изо дня. Молитвы превратились в средство избавления от навязчивых мыслей, потому я и стала частым гостем своей мечети, отдавая несколько дней в неделю Аллаху, таким образом хоть на сотую толику успокоив свою душу.
     ***
     С самого утра я лежала на кровати, разглядывая страницы крайне неинтересной книги с растянутым сюжетом, где-то раздобытой и принесённой мне Керемом месяц назад, и от этого занятия никакие мысли не шли в голову - одна пустота, будто в голове образовалась дыра, с каждым днём разрастающаяся всё сильнее и сильнее. Пообещав себе, что больше никогда не стану доверять вкусу Керема, я попросила Шебнем сходить в библиотеку и найти что-то стоящее, более подходящее по времени года и настроению, на что служанка с радостью откликнулась и бросилась исполнять приказ. Чтобы не тратить зря времени я быстро надела принесённый мне служанками наряд (не без помощи, конечно) и стала ходить по апартаментам туда-сюда, так как чувствовала себя на редкость прекрасно, ибо головная боль не соизволила мучить меня в раннее время.
     Но провинившийся евнух словно почувствовал мой гнев, потому что через некоторое время после ухода Шебнем он бесцеремонно ворвался в мои покои и сделал неуклюжий реверанс, так как явно не ожидал увидеть меня вне постели. Его глаза округлились от удивления и внезапной радости, а уголки рта растянулись в счастливой улыбке, образуя ямочки на впалых щеках.
     - Валиде Султан. Хвала Аллаху, Вы сегодня в добром здравии!
     - Стучать не пробовал? Или уже совсем забыл, как следует входить в покои султанши? - я попыталась отругать Керема за мелкий недочёт и быть крайне серьёзной, но отчего-то не выдержала натиска его доброго взгляда и заулыбалась, в душе разгневавшись на саму себя за проявленную в очередной раз слабость.
     - Простите, султанша. У меня для Вас столько новостей, что голова кругом! - всплеснул руками Керем и ещё раз склонил голову, а я в удивлении изогнула бровь и жестом пригласила его присесть, сделав это раньше слуги и пронзительным взглядом уставившись на пришедшего.
     Керем улыбнулся и скрестил руки, а на лице его показалось непонятное мне смятение, словно что-то тревожило его так сильно, как никогда, а потому он долго не мог начать разговор, глядя на меня с долей сочувствия и некого замешательства.
     - Начну с неприятного, - он выдохнул и напрягся, отчего вены на его руках резко вздулись, а кожа побагровела, - Эхсан сегодня утром предстала перед Аллахом. Да упокоит Всевышний её душу.
     - О Аллах! - от неожиданности я вскрикнула и подпрыгнула на софе, а Керем лишь с ужасом смотрел на меня, боясь очередного приступа, который может стать последним, но, к счастью, ничего страшного не произошло.
     Я отчаянно не могла поверить в смерть одной из давних и верных служанок, что была рядом с самого начала моего пути и всячески старалась способствовать моему возвышению, исполняю приказы наряду с покойными Гюльсур и Тиримюжган. Пусть она не всегда была со мной открытой и многого стеснялась, пусть скрывалась из виду и боялась доставить неприятностей, но зато она никогда не предавала и делала всё ради благополучия и счастья моего и моих детей, была для них няней и верной подругой в детские годы. Её тёмные, как ночь, глаза не выходили из головы, ибо они всегда излучали добро и наставляли на истинный путь, потому и смириться с её смертью было крайне тяжело, так как я не представляла своей жизни без косвенного присутствия в ней Эхсан. Она придавала сил, напоминала о былой молодости, ведь была последним оставшимся человеком, связывавшим меня с тем временем. Теперь и её нет, а значит нет и моей юности.
     - О Аллах.., - снова прошептала я и прикрыла глаза от боли, ибо слушать это было невыносимо. Керем всё говорил и говорил о значимости Эхсан, что я сама прекрасно понимала, качал головой и тяжело вздыхал, но во всём этом не было искренности, не было настоящего сочувствия, как мне показалось, поэтому я лишь кивала и отрешенно смотрела сквозь прикрытые веки куда-то в стенку, чего евнух совсем не замечал, продолжая свои пустые разговоры.
     - Помолчи, Керем. Хватит, - не выдержала я и подняла ладонь вверх, оборвав седовласого слугу на полуслове и заставив его окончательно замолчать, отчего на душе в миг стало легче и светлее. - Похороните её там же, где и Тиримюжган. Пусть будут вместе, рядом. Я так желаю.
     - Как прикажете, султанша, - протянул несколько обиженный Керем и отвёл глаза - то ли стыдился чего-то, то ли боялся получить очередной выговор. Мне даже стало его жаль, а потому я поспешила исправить допущенный порыв гнева, ибо в последнее время стала слишком часто срывать свою злость на несчастном аге, благодаря которому я и мой сын имеем честь жить.
     - Извини меня, пожалуйста. Извини, что не ценю, что часто ругаю, что подозреваю на пустом месте. Ты мне дорог, правда, ведь когда-то подарил шанс спасти сына, и эта заслуга, это благое дело никуда не денется от тебя. С Гевхерхан бы ничего не стало, она султанша, а мы могли умереть, если бы не появился ты, Сулейман Ага и Мелек Хатун, что пусть запоздало, но всё же сообщила об их планах, как и ты. Спасибо, - я накрыла своей ладонью руку евнуха и виновато улыбнулась, отчего тот в один момент растаял и сменил гнев на милость.
     - Вам не следует извиняться и благодарить. Это мой долг, - смутился и без того растроганный Керем и решил продолжить разговор с того места, где остановился, и я была весьма благодарна ему ещё и за это. - Есть ещё кое-что, на этот раз вести радостные. Вы не поверите, но случилось чудо - султанзаде Осман заговорил! И знаете, кто этому поспособствовал? Афифе Кадын, та самая поэтесса, что недавно приглянулась падишаху.
     - Благослови её Аллах! Как это случилось? - не помня себя от счастья, я встала с софы и засуетилась от приятного волнения, измеряя шагами комнату от начала до конца, что хоть на малую часть, но успокаивало и дарило умиротворение.
     - Она читала ему свои стихи, дабы развеселить извечно грустного султанзаде, а тот настолько воодушевился и проникся смыслом её творений, что пытаясь сочинить собственные рифмованные строки начал произносить их вслух. Это поистине грандиозное событие, госпожа!
     - Аллах-Аллах, нужно срочно поблагодарить эту девушку!
     - И я так считаю, султанша. У неё чистые намерения, она старается ни с кем не ругаться в гареме, сохраняя спокойствие даже в самых сложных ситуациях, что удивительно для прелестных обитательниц сераля. Думаю, Афифе будет весьма полезной для Вас, пусть и не станет столь же преданной, как Гюльнуш Султан.
     - Дай Аллах, ты прав. Есть ещё какие-то вести? Если таковых нет, то я отправлюсь к Осману, - уже было ринулась я к выходу, как Керем внезапно остановил меня и загадочно улыбнулся, вызвав чрезвычайное недоумение.
     - Есть одна новость, госпожа, не спешите.
     - И что это за новость? - я с подозрением смотрела на верного слугу, ибо уже боялась предположить, что могло случиться настолько важное за столь короткий срок, тем более, если это происшествие было не самым весёлым.
     - Эметуллах Рабия Гюльнуш Султан этой ночью родила прелестную девочку, сейчас она спит в своих покоях. Роды были очень тяжёлыми, повитухи боялись плохого исхода. Хвала Аллаху, всё благополучно завершилось.
     - Всевышний решил за эту ночь и обрадовать меня, и огорчить! Новости сыплются на меня как из рога изобилия! Благослови Аллах мою крохотную внучку! Навестим их, как только Махпаре проснётся! - от счастья я не могла устоять на месте, всё металась и металась по ставшим мне тесными апартаментам, благодарила небеса за подаренную радость, что стала лучом света среди непроглядной тьмы всех событий, обрушившихся на мою голову за последние месяцы, а то и годы. Я давно ждала чего-то светлого, радостного, искреннего и нежного, что могло бы лишить меня хоть на время тех страхов, которыми я живу день в день, боясь однажды уснуть и не проснуться. И это событие ворвалось в мою жизнь, преобразив её и добавив ярких красок, изменив обычный уклад и сделав его особенным, оттого-то сердце и билось так часто, ибо вся та радость, что пришла с рождением маленькой султанши, не могла уместиться в нём целиком, потому рвалась наружу, выплёскивалась счастливой улыбкой и слезами, отражалась в каждом взгляде. Все проблемы на время остались позади, а вокруг воцарилось счастье.
     ***
     Я не стала дожидаться возвращения Мехмеда из похода, решив написать ему письмо и известить о рождении чудесной дочери, ибо столь долгое ожидание не украсило бы жизнь ребёнка, живущего без имени, к тому же, и Махпаре согласилась со мной, добавив пару своих слов в длинное послание к падишаху. Ответ не заставил себя ждать, чему очень поспособствовали наши молниеносные гонцы, чьи кони словно на крыльях летели в лагерь султана-охотника с доброй вестью, а в своём письме Мехмед велел назвать девочку Фатьмой, чем поставил меня в неловкое положение, ибо ни мне, ни его сёстрам не хотелось называть ангельски-чистого ребёнка именем женщины, что намеревалась убить крохотного Османа, но решение падишаха никто не имел права оспаривать, поэтому мы повиновались воле моего сына. Маленькая госпожа получила долгожданное имя, в честь чего в гареме устроили ещё один пышный праздник, на котором все жители огромного дворца изрядно повеселились и получили подарки от меня и моих дочерей, лишь усилив всеобщий восторг.
     Признаться, этот поход Мехмеда оказался весьма кстати, путь и навредил границам моей Родины - за это время я успешно завершила поиски достойного жениха для Каи Ферихи Султан, после чего быстро и без лишнего шума выдала её замуж, предоставив госпоже и её супругу дворец в санджаке, что находился крайне далеко от столицы. Фериха много плакала, грозилась убить своего мужа и вернуться таким образом во дворец, к Мехмеду, но я лишь смеялась над её пустыми угрозами, нелепыми сотрясаниями воздуха, но из-за предосторожности отправила с ней свою служанку Лале, дабы та следила за болезной и склонной к истерикам султаншей, не давала совершать ей лишних глупостей. Гевхерхан являлась одной из тех немногих, кто поддерживал насильно выданную замуж султаншу, а потому осуждала моё суровое решение и всё твердила, что эту проблему можно было решить другим способом, более мягким, не причиняющим боль молодой госпоже, но не имея возможности что-либо исправить, дочь лишь качала головой и сокрушалась над судьбой несчастной девушки. Вот только Айше, обрадованная выздоровлением сына и подружившаяся с Афифе, считала этот поступок правильным и достойным обычаев турецкого народа, потому и смотрела на угнетённую этим событием Гевхерхан с усмешкой.
     ***
     - Мама!
     Я внезапно обернулась, так как чьё-то горячее, словно пламя, дыхание обожгло мою шею, но никого, кроме стоящей рядом со мной и смотрящей вдаль Махпаре, не было на террасе, отчего в один миг ледяной ужас сковал грудь, а по спине стремительно пробежал холодок. Дернувшись, попыталась отделаться от навязчивого видения, но разум отчаянно пытался сохранить это жуткое воспоминание, будто от него зависела вся моя никчёмная жизнь, однако от странного ощущения постороннего присутствия становилось только больнее.
     - Ты слышала это, Махпаре? - обратилась я к замечтавшейся невестке, что как и я, положив руки на перила и уткнувшись носками башмачков в крохотные расстояния между миниатюрными колоннами, наблюдала за кипящей жизнью весеннего сада, в котором весело играли возле бассейна молодые, румяные наложницы, пытающиеся хоть как-то развеяться и отдохнуть от могучих стен дворца.
     - Что именно? - в глубоких глазах венецианки отразилось искреннее недоумение, а потому я сразу почувствовала себя сумасшедшей, ибо нормальный человек не станет слышать всякие несуразные звуки.
     Погода была прекрасной даже для весны, и именно из-за такого благоволения природы я впервые за столько времени решилась выйти на террасу в компании Махпаре, которая, как сообщили слуги, сбежала ко мне в покои от Бехидже, внезапно нагрянувшей с визитом к её детям. Кроны деревьев изредка содрогались от порывов нежного, ласкового ветра, что нёс в себе ни с чем не сравнимые запахи мокрой стружки, свежескошенной травы, распустившихся тюльпанов, и от этого смешения ароматов захватывало дух, но стоило посмотреть на ясное солнышко и идеальные облака, похожие на взбитые подушки, то поистине детский восторг от прихода нового времени года становился ещё более сильным. Суровые стражники казались несколько смешными, забавными, и даже на их лицах можно было заметить пусть слабую, но всё же улыбку, которая в очередной раз подтверждала, что все мы родом из детства.
     - Да так, ничего, - попыталась поскорее избавиться от лишних вопросов удивлённой хасеки, но она и сама не стала продолжать разговор, снова принявшись рассматривать мелкие, будто игрушечные, фигурки рабынь, резвящихся на свежем воздухе. Всё бы ничего, если бы меня не застал врасплох очень личный вопрос, которому я и сама была не рада, но и не озвучить не могла, так как изнывала бы от любопытства и собственных домыслов.
     - Гюльнуш, ты бы хотела однажды вернуться на Родину? Хотела бы вернуть семью?
     Взгляд черноволосой султанши из спокойного и ни чем не обременённого внезапно стал сосредоточенным и серьёзным, даже немного грустным, ибо печаль затаилась в глубинах её чертовски красивых карих глаз, но Рабия старательно хотела скрыть свои истинные эмоции, а потому попыталась улыбнуться и одёрнула подол ярко-красного платья. Было видно, что в ней боролись противоположные чувства, и это ощущение двойственности сильно беспокоило прежде невозмутимую госпожу.
     - Не знаю. Я мало счастья видела у себя на Родине, да и мой отец, Ретимо Верцини, исчез в тот злополучный день, но его взгляд навсегда останется в моей памяти. Он смотрел на меня такими глазами, словно это ни его дочь, а огромный кусок мяса повис на плечах мощного, высокого османа, лицо которого было покрыто многочисленными шрамами. Отец позволил им забрать меня, даже не попытался воспротивиться и вырвать из рук пленивших, а ведь мог! Он предпочёл, чтобы я стала рабыней, чтобы увидела все эти ужасы гаремной жизни и почувствовала боль, чтобы стала убийцей и наблюдала за людскими смертями. Именно он, мой родной отец, счёл меня достойной этих страданий, будто знал, что мне предстоит судьба султанши. А если бы я не стала женой падишаха? Если бы отправилась на невольничий рынок, и меня выкупил бы какой-нибудь старый осман и сделал своей наложницей? Я бы не вынесла этого, избавила бы мир от себя. Простите, Валиде Султан, что говорю всё это... Вы ведь сами спросили... Простите, Валиде.
     Из глаз смуглой госпожи прыснули слёзы, струйками скатившиеся по щекам, и она в едином порыве от перил и выбежала из апартаментов, закрыв ладонями лицо и лишив меня своего общества. Жаль, что я не знала, что эта тема настолько болезненна для Гюльнуш, и начала этот несчастный разговор, обернувшийся исповедью и слезами. Я редко видела её настолько угнетённой, раздавленной, опустошенной, что этот внезапный всплеск эмоций наложницы сына привёл меня в замешательство, хотя мне и самой было бы крайне трудно говорить о своём прошлом. Это всегда боль, которая разрывает изнутри, уничтожает веру в будущее, на миг превращает тебя во внезапно осиротевшего ребёнка, каким ты стал много лет назад, и каждый раз она по-разному сильна.
     В ужасном состоянии я отошла от перил и села на подушки, взяв в руки недочитанную книгу и продолжая в душе корить себя за излишнее любопытство, но это уже точно не поможет и не избавит Махпаре от слёз и боли...
     - Мама!

Глава 44

     1682г.
     - Спасибо, Румейса, - девушка плавным движением руки аккуратно поставила стакан с лекарством на прикроватную тумбочку и склонила голову в обязательном поклоне, тотчас же отойдя на приличное расстояние от кровати Валиде Султан. Хатун замерла в укромном уголке и устремила свой потерянный взгляд в пол, а на лице её отразилась глубочайшая усталость, будто она не лекарство мне целыми днями носила, а трудилась во благо чистоты и порядка в гареме. Иногда я поражалась тому, насколько быстро выбиваются из сил мои новые молодые служанки, а потому всё чаще с досадой и болью вспоминала юность и своих первых, самых верных слуг - Гюльсур и Тиримюжган, тепла и искренней заботы которых мне сильно не хватало на данный момент.
     В комнате снова расположилась целая делегация султанш, что явно не хотели дать мне спокойно поспать и щебетали, сидя на подушках почти возле самого края моего ложа, а если б у меня была такая возможность, то я, наверное, с радостью присоединилась бы к ним, но судьба отняла у меня и этот шанс, потому мне оставалось лишь с горечью наблюдать за женщинами. Уже около двух месяцев я не могла встать с постели, так как в результате последнего приступа перестала чувствовать ноги от кончиков пальцев до колен, в то время как все остальные части тела продолжали нормальную жизнь и двигались по первому моему зову. Однако, Всевышний счёл меня достойной своего благословления, а потому спустя две недели пальцы ног стали частично шевелиться, подарив мне невероятное восхищение и сделав меня необыкновенно счастливой, ведь только в этот момент я печально осознала, что на самом деле всегда была счастливой, так как имела возможность ходить. Я так жалела, что не смогла увидеть море перед этим страшным событием, отчего самой заветной мечтой стало посещение лазурных берегов, на которых смогу вдохнуть аромат прибоя и зарыться пальцами в песок. Острая нехватка сил и внимания со стороны сына порой доводила меня до состояния слепой истерики, ибо иной раз сама не понимала, из-за чего плачу, а ведь мне просто хотелось видеть рядом всех детей, а не только чрезмерно заботливых Гевхерхан и Айше, но Мехмед будто специально затеял эти многочисленные походы, по вине которых уже более полутора лет не показывался в Топкапы, а в перерывах между сражениями охотился. Знал ли он о том, что его мать больна? Наверное, да, ибо мимо ушей падишаха вряд ли пройдёт такая важная новость. Если он даже и хотел вернуться, то почему не вернулся?
     Но дабы окончательно свести меня с ума, появился ещё и он. Этот голос, что не давал покоя моей душе и эхом звенел под куполом апартаментов и днём, и ночью, повторяя лишь одну-единственную фразу, от которой захватывало дух и замирало сердце - "Мама!". Я считала себя сумасшедшей, потому нарочно перестала обращать внимание на этот настойчивый, по-детски нежный глас, но моё наигранное безразличие лишь усугубляло ситуацию, так как он стал звучать чаще и пронзительнее, заставляя меня тихо стонать от страха в собственной кровати, натянув на голову мягкое, тёплое одеяло. В такие моменты я выгоняла всех служанок прочь, оставаясь один на один со своими страхами, дабы рабыни часом не подумали, что султанша совсем лишилась рассудка. Иногда даже казалось, что я знаю этот изящный тембр очень давно, но всё никак не могла вспомнить и понять, откуда он мне известен...
     - Валиде Султан, Вы посмотрите, как выросли наши Мустафа и Ахмед! Один из них уже превратился в статного молодого человека, безумно красивого! - воскликнула приехавшая совсем недавно Эсмахан и с гордостью посмотрела на кузенов, на что старший сын повелителя, 17-летний голубоглазый юноша, лишь скромно улыбнулся и смущённо склонил голову, зато Ахмед был крайне недоволен и надул губы, так как Мустафу похвалили больше, чем его.
     - Знаю, дорогая, знаю. Наши внуки растут столь же быстро, как стареем мы. Ты ведь и правнуков привезла мне, верно? - тихо произнесла я и улыбнулась Мустафе, с осторожностью взяв лекарство, одинокое стоявшее на тумбочке, и залпом осушив стакан с чудодейственным содержимым.
     - Конечно, султанша. Кстати, о той хатун...
     - Постой, Эсмахан, - перебила я шуструю внучку, как только поняла, о чём зайдёт речь в её разговоре, а потому поспешила создать нужную обстановку и оставить тесный круг лиц. - Дети, вы можете идти. А ты, Махпаре, изволь остаться.
     Младшие члены султанской семьи поклонились и стройной колонной двинулись к выходу, и лишь один Мустафа решился обернуться и обратить свой недоумевающий взор на меня, пытаясь найти в глазах изнеможённой бабушки ответ, но, не найдя его, внук с досадой поджал губы и стремительно скрылся из виду, оставив в воздухе терпкий запах неопределённости. Я жутко не любила это ощущение, которое вызывало у меня массу угрызений совести, но пойти против собственной же воли не могла, ибо в эту минуту решался крайне важный вопрос, от которого зависела дальнейшая жизнь многих обитателей дворца Топкапы.
     - Продолжай, милая, - кивнула я внучке и приподнялась с подушек, в чём мне любезно подсобила услужливая Шебнем, ни на минуту не покидавшая мои покои в целях безопасности. Служанка говорила, что некоторые особо "дружелюбные" нам люди могут воспользоваться моим нынешним бедственным положением и помочь отправиться на небеса, а этого она никак не могла допустить, к тому же, я и сама понимала, что моя смерть станет приговором для Мехмеда.
     - Валиде Султан, как Вы и просили, я выбрала самую верную мне и Вам наложницу и отправила её в Старый дворец. Мне понятно Ваше беспокойствие, ведь после смерти маленького шехзаде Баязида нам всем стало страшно. Умер он весьма странно, неестественно. Где это видано, чтобы маленький ребёнок, не имеющий никаких проблем с сердцем вдруг уснул и не проснулся? - Эсмахан прищурила глаза и подозрительно взглянула на Гюльнуш, на что та, заметив на себе прожигающий взор молодой султанши, возмущённо всплеснула руками и насупила чёрные, как ночь, брови, придя в искреннее негодование.
     - Извините, султанша, но если Вы считаете, что я на такое способна, то поспешу Вас разочаровать. Может, я и не ангел, но в жизни не поднимала и не подниму руки на ребёнка. Тем более, к Сиявуш я не испытывала никакой неприязни, ведь Мехмед давно потерял к ней интерес, - Рабия Султан гневно охнула и с раздражением села на подушки, взмахнув полами роскошного одеяния.
     - Успокойся, Гюльнуш, я тебе верю. Ты не детоубийца, ибо воспитана мной с ранней юности, - попыталась я остудить пыл невестки и уставилась на затеявшую этот разговор внучку в ожидании продолжения беседы. Та не заставила долго ждать и, виновато улыбнувшись разозлённой Махпаре, снова вернулась к затронутой теме.
     - Я передала этой девушке все Ваши указания, рассказала, как Вы и просили, о нравах и вкусах Дилашуб Султан. Конечно же, мать шехзаде Сулеймана не смогла её не заметить, ибо, как оказалось, она чувствует себя безмерно одинокой, - Эсмахан усмехнулась, увидев насмешливое выражение лица тётушки Айше, но сквозь смех продолжила, стараясь максимально сохранять серьёзность в присутствии меня. - Она уже делает успехи, потому просила меня в своём послании отдать Вам кое-что, ибо это предназначалось "именно для Валиде Султан".
     Я не на шутку заинтересовалась такой таинственностью далеко неглупой хатун и уже приготовилась читать посланные мне строки, а Эсмахан, видя моё искреннее нетерпение и жажду узнать о том, что же сокрыто в тоненьком свёртке, ловко вытащила послание из лифа платья и протянула его мне с нескрываемым восторгом, который был мне совсем непонятен. Пытаясь не нарушать воцарившейся в апартаментах тишины, с трепетом оттянула край записки и развернула её перед собой, тотчас же прищурив глаза из-за плохого зрения, что так сильно мешало мне читать текст без лишнего напряжения. Тяжело вздохнув и наконец собрав все корявые иероглифы воедино, скрепя сердце начала читать, попутно разбираясь в тонкостях письма девушки, ибо судя по форме палочек, она явно освоила османскую письменность сравнительно недавно:
     "О, венец, укрытый паранджой! Госпожа моя, Валиде Султан! Приветствую Вас и выражаю своё глубокое почтение Вам и Вашему могуществу! Ваша покорная раба Асие несколько месяцев ждала нужного момента, дабы связаться с султаншей, и, к счастью, этот момент настал, ибо сейчас Вы читаете моё письмо. Перейду к делу, Госпожа. Дилашуб Султан, как Вы и хотели, приняла меня к себе на службу, но благодаря полученным от Вас сведениям я в считанные недели стала её личной служанкой, которой она доверяет все секреты, все тайны, но относительно своего прошлого хранит молчание. Она осторожна, боязлива и давно уже не так безвольна и простодушна, как была по Вашим словам во времена покойной Кёсем Султан. Султанша амбициозна, её мечты относительно трона неугасаемые, а потому она каждый день начинает с того, что просит всех служанок говорить ей: "Доброе утро, Валиде Султан!". Она очень скучает по шехзаде Сулейману и говорит, простите меня, что Ваш век близится к концу, а она после Вашей смерти уж точно постарается окончить правление нашего повелителя. Но будет честным сказать Вам, госпожа моя, что Дилашуб Султан всегда с благодарностью и теплом говорит о том, как Вы взяли под свою опеку шехзаде Сулеймана и шехзаде Ахмеда, а потому султанша не беспокоится за сохранность жизни своего сына и называет Ваш поступок "заслуживающим одобрения, добрым делом", в то же время не переставая проявлять свою неприязнь к Вам. Она верит в наступление своего султаната, и этой слепой веры стоит бояться, госпожа. От отчаяния Дилашуб Султан может натворить немало дел, а её угрозы могут стать реальной опасностью. Будьте осторожны и берегите себя во благо государства. Молюсь о Вашем здравии и целую подол Вашего одеяния.
     Ваша покорная рабыня Асие."
     Я тяжело вздохнула и откинула записку в сторону, схватившись за виски и принявшись напряжённо думать о будущем. Нет, не бывать этому, не позволю. Салиха Дилашуб ни за что не станет следующей Валиде Султан, но и шехзаде Сулеймана я не могу подвергнуть казни, ибо это будет бесчеловечно и не достойно меня, ибо я не жестокая, я борюсь за справедливость. Ведь так, папа? Ты говорил мне, что нужно быть справедливой и верной своему сердцу, творить добро и думать в первую очередь о людях, нежели о себе, но в то же время быть сильной и бороться до конца, не сдаваться ни в коем случае и ни в какой ситуации не падать духом. Как совместить это всё, тятенька? Как в очередной раз спасти сына и не запятнать руки кровью? Как, папа?.. Оставить всё по-прежнему, послушав зов сердца и плач души?..
     - Ох, милые... Дилашуб снова впадает в крайности и сходит с ума, помешавшись на восстановление якобы справедливости, - я развела руками и хлопнула по шёлковому покрывалу, поджав губы и с неимоверным воодушевлением представив, как сейчас могла бы носиться по комнате от волнения, а не лежать в кровати и рвать на себе волосы от безысходности и неопровержимых фактов. От этой картины, всплывшей в сознании, стало неистово больно и стыдно за себя, за своё жалкое положение.
     - Что опять случилось у неё? Не может человек жить спокойно, каждый день что-то выдумывает. Вот у кого жизнь насыщенная, не то, что мы! - в своей манере воскликнула Айше и, зайдясь в заливистом хохоте, передала уже смеющейся Гевхерхан корзинку с фруктами.
     - Она велела своим служанкам говорить ей по утрам: "С добрым утром, Валиде Султан!". Не оставляет своих надежд на султанат, - веселье Айше передалось и мне, а потому уже и я стала улыбаться, всё сильнее осознавая, какую всё-таки нелепость придумала одержимая троном Дилашуб.
     Услышав о попытках Дилашуб приравнять себя ко мне, все находящиеся в апартаментах султанши разразились хохотом и отбросив в сторону все предметы, что были у них в руках, дабы ненароком не сломать их; Гюльнуш, боясь расплескать свежий шербет на чистые подушки, поставила стакан на столик и вернулась на место, присоединившись к всеобщему веселью, которое вызвала единственная фраза, пересказанная мною. Больше всех смеялась Айше, ибо она и раньше относилась к сербке предвзято, с неприязнью и подозрением, а теперь и вовсе имела все основания счесть ту за сумасшедшую, и я уверена, что она так и сделает. Гевхерхан же впервые за долгое время так искренне и непринужденно хохотала, и её приподнятое настроение стало для меня великолепным успокоительным, за что спасибо затейнице Дилашуб, так как после смерти мужа дочь редко позволяла себе улыбаться и открывать душу.
     - Валиде, отправьте ей нашего лекаря, пусть осмотрит султаншу, а то она совсем помешалась на собственных домыслах и несбыточных мечтах, - сквозь смех произнесла Айше и покачала головой, вытирая выступившие от смеха слёзы шелковым платочком с изящной вышивкой.
     - Вы смеётесь, а у меня душа болит... Она говорила, что после моей смерти обеспечит гибель Мехмеду. Этого Я не могу ей позволить, ибо жизнь сына мне дороже собственной, - я опустила руки на покрывало и до боли сомкнула веки, с ужасом представляя, как шелковый шнурок затягивается на шее взрослого, но всё же моего родного сына, и эта боль отразилась лёгкими покалываниями в области сердца, от которых стало немного трудно дышать.
     - А Вы не думайте, Валиде, ибо есть я и Гевхерхан, есть Махпаре, Эсмахан, подрастут Бехидже, Гюльсум и Рафие Шах, и мы уж точно не допустим смерти брата. Хватит терзать себя этими мыслями, вон уже как осунулись! - дочь вскочила с места и, эмоциально взмахивая руками, подскочила к моей постели, сев на самый край, дабы не теснить матушку. - Руки тоненькие, кожа бледная... Худенькая такая, что даже страшно за Вас!
     - Уж кому не помешало бы осунуться, так это тебе, Айше, - усмехнулась Гевхерхан и схватилась за пяльцы, пряча весёлый взгляд за прочной тканью от гнетущего взора сестры.
     - Хм, поговорим об этом через лет 15, когда и Вы, султанша, будете выглядеть не лучшим образом, - вздёрнула подбородок Айше и состроила довольную улыбку, так как в душе надеялась взять реванш и отпустить такую же насмешку в сторону сестры, но сейчас она не имела такой возможности, так как Гевхерхан от природы обладала стройным телом и ничто не влияло на её фигуру, даже чрезмерные празднества.
     - Посмотрим, посмотрим, - златовласая хитро улыбнулась и придвинулась к дочке, так как знала, что теперь младшая сестра будет ещё долго смотреть на неё таким жутким взглядом, от которого мороз по коже.
     Воцарившаяся в покоях уютная и тёплая атмосфера великолепно подействовала на взвинченную недавним высказыванием со стороны Эсмахан Махпаре, так как сейчас девушка уже не хмурила брови и спокойно наблюдала за обменивающимися колкостями сёстрами, но по глазам темноволосой венецианки было понятно, что думает она сейчас далеко не о султаншах и витает где-то в облаках, в мире мыслей. На смуглом лице красавицы отразилась печать приятного забвения, ибо иногда её пухлые, упругие уста содрогались в нежной улыбке, но понять, о чём хасеки думает, всё равно не представлялось возможным. Я предполагала, что это могло быть как-то связано с будущим её сыновей, но этот вариант не рассматривала как серьёзный, ведь такие мысли обычно тяжелы и утомляющи, а Махпаре улыбалась совсем по-детски, и от этой улыбки хотелось летать.
     - Хорошо, что Муаззез сегодня ушла навестить сына, ведь... Не в обиду ей будет сказано, я всё равно её очень люблю, уважаю и ценю, но... Если Аллах позволит, если благословит наш род, то я бы очень хотела, чтобы династия османов продолжилась именно от моего сына. Дай Аллах, это будет так, - на одном дыхании промолвила я, испытывая невероятные угрызения совести, но все остальные лишь с благоговением посмотрели на меня и стали улыбаться и кивать, ведь все они хотели того же. Особенно Гюльнуш, которой до умопомрачения приятно было слышать эти слова.
     - Аминь, Валиде, - с улыбкой кивнула Айше и загадочно улыбнулась, словно у неё в голове созрел коварный план по осуществлению затеи. - Мне вот никогда не нравилась эта Муаззез Султан. Есть в ней что-то... странное, подозрительное. Пусть она и дарила мне в своё время материнское тепло, за что большая благодарность госпоже, но всё равно не смогла внушить к ней доверия.
     - Зря ты так, Айше, - упрекнула её Гевхерхан, снова принявшаяся заступаться за приятную нам всем султаншу, что с давних времён была подле меня и верно хранила все тайны былых времён, многие из которых были связаны с борьбой против покойной Кёсем Султан.
     Пока Гевхерхан продолжала говорить, отчитывать "неблагодарную" сестру, я внезапно почувствовала себя нехорошо и аккуратно прилегла на подушки, расслабив руки и плечи, но это незамысловатое действие, разумеется, не помогло, а потому я жестом позвала стоящую рядом Шебнем и попросила наклониться пониже, даже просьба звучала как можно тише и не пугала присутствующих женщин.
     - Принеси мне то лекарство, что выписала Хайме Хатун. Скажи, пусть поторопятся. Сильно давит сердце.., - стоило мне промолвить эти слова, как Шебнем сорвалась с места и бросилась исполнять приказ султанши, выбежав из покоев, подобно ветру, и скрывшись за прочными деревянными дверьми, что были украшены вырезанными причудливыми узорами.
     Все щебетали и о чём-то разговаривали, пытались вовлечь и меня в их разговоры, а я только кивала, соглашаясь непонятно с чем, и продолжала смотреть в дивной красоты потолок, чью божественную прелесть заметила лишь в последние годы и месяцы, когда ничего не оставалось, как лежать и наблюдать за игрой света, что скользил по рисункам, создавая новые отблески давно знакомых цветов, и убегал с приходом вечера, окрашивая всю комнату единым оттенком. Голова гудела, будто в ней скопился пчелиный рой, но эту боль можно было перетерпеть, и только вера в скорый приход Шебнем позволяла держаться и не опускать руки в борьбе с резко одолевшей хворью...
     ***
     Я одиноко лежала на недавно застеленной новыми простынями кровати и сжимала в руке тоненький свёрток, что совсем недавно передал мне извечно спешащий Керем, предупредив, что это не столь важное известие и что не следует сильно переживать и торопиться, а лучше повременить с его прочтением, сделав это после визита важной гостьи. Эта загадочность отнюдь не удивляла меня, ибо в последнее время такое поведение стало обычным для верного аги, будто он знал что-то особенное, чего не довелось узнать мне, а может, и не следовало знать вовсе.
     Возле моей постели стояла скрюченная фигура темноволосой, кудрявой, с пышными ресницами женщины, по глазам которой было видно, что ей известно о нас всех во много раз больше, чем мы сами о себе знаем. На её лицо довольно давно упала тень старости, а потому взгляд женщины был несколько усталым и измученным, но не лишённым мудрости, с которой она упрямо озиралась по сторонам, словно хотела доказать, что в её жизни ещё не всё потеряно и что она гораздо моложе и живее, чем кажется. Карие глаза старушки смотрели в упор на меня, но от этого взгляда совсем не хотелось спрятаться или укрыться в тени, напротив - темноволосая женщина будто всем телом излучала добро, так как в её присутствии я чувствовала себя как никогда спокойно, словно на меня глядела ни незнакомка, а родная мать, чей взор был приятен и по-особенному чист и светел.
     - Валиде Султан, госпожа, для меня честь предстать перед Вами, - старушка низко поклонилась и тут же подняла глаза на меня, сложив руки на поясе и что-то прокряхтев, а я единым жестом приказала служанке принести почтенной женщине мягкое сидение, дабы та не утруждала себя и берегла столь хрупкое здоровье. Когда шустрые слуги наконец раздобыли для старушки пару высоких подушек и подложили под спину, гостья кивнула и благодарно мне улыбнулась, отчего на душе в миг стало светлее.
     - Здравствуй, Шехсан Хатун, много слышала о тебе. Сразу хочу задать вопрос: ты не колдунья? Я боюсь связываться с тьмой, поэтому прошу честного ответа.
     - Что Вы, госпожа? - обиженно протянула добрая старица и встряхнула руками, демонстрируя отсутствие различных колец и колдовских атрибутов. - Я не совершаю никаких обрядов, а лишь говорю то, что вижу. Я тяжело больна с самого детства, и этот дар был послан мне свыше. Моё призвание - помогать, а не сбивать с истинного пути.
     - Замечательно, - я на локтях приподнялась и с интересом взглянула на женщину, что терпеливо ждала вопросов любопытной султанши, а в голове всё крутились навязчивые мысли, которые и заставили меня обратиться к Шехсан, дабы успокоиться или навсегда потерять спокойный сон - третьего я не ожидала, да и не стоило. - Скажи мне правду, хатун. Я хочу правды.
     - И какая же правда Вам по нраву, султанша? Что именно Вы хотите узнать? - женщина прищурила глаза и тяжело вздохнула, будто знала обо всех моих тайнах и крайне не хотела отвечать на прямые вопросы, но сердцем понимала, что я не отпущу её, пока не выведаю всё до малейшей крупицы.
     - От кого продолжиться династия Османов? От моего сына? Или от сыновей Дилашуб и Муаззез?
     Шехсан Хатун поджала потрескавшиеся губы, сделала большие глаза и, не промолвив ни единого словечка, прикрыла глаза и стала совершать странные действия, больше похожие на безумство, нежели на попытку ухватить хотя бы кусочек будущего из бездны снов. Она щёлкала пальцами в воздухе и жутко мычала, иногда доходя до высокой ноты и делая эти звуки до боли пронзительными и устрашающими, а потому я уже стала сомневаться в правильности своего поступка, ибо слишком боялась последствий этих предсказаний. А может, я боялась вовсе не этого? Может, я замирала в ужасе от страха услышать совсем не то, что ожидала? А ведь если она скажет неутешительные вещи, то я точно не смогу больше найти успокоения и буду всё время думать о плохом, добивая себя этими мыслями и сокращая последние годы жизни до нуля.
     - Вижу... Вижу трёх львов, - прошамкала напряжённая женщина и несколько раз причмокнула губами, словно хотела пить, но нарочно об этом не просила. - Тот, что слева, держит в лапах лук и стрелы, гривой размахивает из стороны в сторону. Тот, что посредине, ничего не имеет при себе, лишь одиноко смотрит по сторонам, смотрит и ухмыляется, ибо смертью от него разит. Как быстро вершин добьётся, так скоро с неё и упадёт, разобьётся. А вот третий лев умён, добр, не тщеславен, лапы крупные, глаза мудрые, да взгляд пронзительный, интересный. Только тоже не жить ему долго, так как мало толку, ведь не успеет ничего преобразить, воплотить в жизнь.
     - Что это значит, хатун? - попыталась я хоть как-то разобраться в этих таинственных фразах старой женщины, как та мигом остудила мой пыл, подняв палец вверх и покачав головой, словно осуждая мою нетерпеливость.
     - Тише. Рядом с этими львами трёх львят вижу, да все они хороши, не обделены ни талантами, ни способностью любить, да сострадать способны. Один из них меч в лапах зажал и не отпускает, ибо в этом вся его жизнь, вся сила. Не похож на остальных, так как добра в нём больше, больше щедрости. Второй с цветком сидит да любуется на него, но первого львёнка сторонится, будто винит в чём-то, ведь в глазах у него обида страшная, да такая, что изнутри сжигать будет, если тот прощать не научится. В нём будущее, в нём целая вечность. А вот третий совсем странный, как не от мира сего, и при себе ничего не имеет. Ласковый, податливый, искренний такой, да к первому львёнку всё жмётся, словно защиты ищет, любит его со страшной силой. Нет у него ни будущего, ни прошлого. Одна пустота.
     - Кто эти львы и львята, Шехсан Хатун? От кого династия продолжится? Ты мне это скажи!
     - Скажу. Династия продолжится от того, чья мать - львица с орлиными крыльями, ибо её будущее я светлее остальных вижу. Ей дано судьбы вершить, быть истинной императрицей, суждено султаншей великой стать.
     - И кто эта львица? Ох, запутала ты меня, хатун! - я схватилась за голову и впилась пальцами в кожу, ибо это состояние неопределённости начинало сводить с ума и не на шутку беспокоить, так как ничего конкретного Шехсан не сказала, лишь дала прозрачный намёк, облачную подсказку, об истинной природе которой я уж точно не догадаюсь вовек. Слёзы ручьями лились из глаз, омрачая и без того потемневшее от болезни лицо, вот только хатун по-прежнему сохраняла спокойствие и была на редкость невозмутима, перестав мычать и открыв глубокие глаза.
     - Всё идёт своим чередом, султанша, и Вы не можете сразу всё понять, ибо многое станет ясным спустя время. Вы, главное, молитесь и верьте, и тогда Аллах услышит Вас, исполнит Ваше желание, - женщина улыбнулась и накрыла мою ладонь своей, пытаясь хоть немного успокоить и внушить надежду на прекрасное будущее, но мне отчего-то становилось лишь хуже и безрадостнее.
     - Ты считаешь, что это так легко, хатун? Жизнь моего сына зависит от того, насколько рано Аллах заберет меня к себе! Когда я умру, Шехсан? Когда? - этот вопрос шёл из самых глубин моей души и выливался наружу вместе с моими слезами, что градом катились из усталых глаз и оседали на светло-голубом наряде, тут же высыхая и оставляя шёлк небесного цвета в прежнем состоянии.
     Ясновидящая в один миг переменилась в лице и заметно помрачнела, словно свинцовые тучи затмили ясное солнце и принесли с собой пасмурную погоду, ибо единственный луч света в этой непроглядной тьме - её улыбка - испарился вместе с последним словом, в отчаянии произнёсенным мной. Турчанка опустила глаза и нахмурила брови, отчего её взгляд сразу стал серьёзным и задумчивым, но с ответом женщина явно не спешила, ибо её рука, что по-прежнему лежала сверху моей, стало мертвенно-ледяной, будто жуткий страх сковал всё тело добродушной хатун. Я ни чуть не удивилась и смахнула слёзы рукавом, однако в душе у меня творилось что-то невероятное, и от этого всего страшно хотелось укрыться где-то в глубокой чаще леса, предаться всеобщему забвению, уснуть и не проснуться, дабы все проблемы наконец отпустили и позволили вздохнуть свободно, не бояться совершить лишнего движения.
     - Вы сами знаете, госпожа, ибо ОН уже пришёл за Вами, ОН близко. Вы часто слышите его голос и испытываете поистине животный страх, но пугаться не стоит, - в глазах темноволосой кудесницы появилась печаль, смешанная с умиротворением и чувством неизбежности.
     - Да, слышу, но не могу не пугаться. Этот детский голосок сводит меня с ума, - я с сожалением покачала головой и сжала веки, но женщина ничего не ответила, лишь тяжело вздохнула и провела ладонью по моей щеке, чтобы хоть на сотую толику утешить и ободрить. - Когда это закончится? Я схожу с ума...
     - Если мы потеряем Вас, то это обернётся ужасной бедой для всей империи, упаси нас Аллах... Он скоро появится перед Вами, госпожа, но не для того, чтобы забрать, а чтоб напомнить о себе и объявить о своём присутствии. Однако, у Вас по-прежнему мало времени. Торопитесь. Нужно завершить те дела, что ещё не закончены. Вы знаете, что делать.
     ***
     Я не привыкла к одиночеству, а потому так тягостно во времена покоя, когда ни единой души нет рядом, и только кроваво-алый закат, встречающийся с золотом осенней листвы, озорными лучиками прорывается в никем не тронутую обитель пожилой Валиде Султан, где от тишины даже самые стойкие сходят с ума. Едва слышно, как за окном шумит тёплый дождь, ещё не успевший впитать в себя весь мертвенный холод наступающей зимы, а тяжёлые капли стекают с куполов дворца и отчаянно срываются вниз, разбиваясь о землю. Если бы я только могла, то тотчас выбежала бы в самый эпицентр ливня, подставив лицо под мощный поток небесной благодати, и в этот момент не думала бы ни о чём и восторженно кричала, совсем как в далёком детстве.
     Тишина. Пустота. Бессилие.
     Я в жизни не представляла, что старость может оказаться настолько скучной и пресной, выжимающей из тебя все соки, ведь в молодости это время кажется самым прекрасным из-за радости рождения внуков, из-за постоянного безделья и приобретённой мудрости, но только дожив до этих лет с печалью осознаешь, насколько был глуп и не ценил своих силы и красоты. В эти дни ничего не остаётся делать, кроме как читать и вспоминать былое, а прошлое моё, как известно, весьма богато на события, только вот от вновь пережитых моментов вряд ли станет лучше и веселее, ибо вместе с радостями вспоминаешь и о своих грехах. А их немало накопилось за всю жизнь.
     - Мама!
     Опять он. Испугавшись не на шутку, я дрожащими руками накрыла голову одеялом, оставив лишь небольшое отверстие для слежки, и с неимоверным сожалением подумала, насколько глупо поступила, когда отправила Шебнем за этим злополучным травяным чаем, ведь знала, что он заваривается очень долго, а теперь придётся изнывать от страха, зубами вцепившись в скользкую ткань.
     - Мама!
     Голос прозвучал почти над самым ухом, отчего сердце бешено заколотилось, разрывая грудь изнутри, а из глаз прыснули слёзы страха и отчаяния, ибо я в конец не знала, что мне делать и как спрятаться от этого видения, ведь душераздирающий оклик стал реальным - чьё-то горячее дыхание коснулось моей шеи и упорхнуло, подобно дуновению ветра, оставив лишь неприятное воспоминание. Собрав всю волю в кулак и сделав его стальным, я нервно сглотнула и откинула одеяло, так как встать с кровати всё равно не имела возможности, поэтому и страх был бессмысленным - сколько ни прячься, меня всё равно достанет мой палач. Наверное...
     В покоях было как всегда пусто, но что-то неведомое мне любезно подсказывало, что я далеко не одна в этом помещении, а потому не стоило расслабляться и вероломно поддаваться чувствам, ибо в любой момент то, что так долго меня пугало и не давало спокойно спать, могло появиться прямо перед глазами. Ожидание чего-то страшного, неизбежного сводило с ума, и я с замиранием сердца прислушивалась к каждому шороху и молилась, молилась отчаянно и всей душой, будто надеялась, что Аллах спасёт меня от неминуемого и избавит от этих настойчивых голосов.
     Но не спас.
     Не веря своим глазам, я с ужасом наблюдала за тем, как могучие двери, что столько лет впускали в мои апартаменты различных гостей, со скрипом приоткрылись, обнажая коридор и его просторы, а в комнату неспешной походкой зашёл высокий, статный мужчина, которого я раньше нигде не видела. Он, казалось, не шёл, а парил над полом, застеленным коврами, а лицо его было ангельски прекрасно: пухлые губы, прямой нос, правильные, пропорциональные черты лица и глубокие, затягивающие в свой омут карие глаза, что показались до боли знакомыми. Русоволосый гость был среднего телосложения, но руки и ноги выглядели крепкими, развитыми, будто бы он занимался спортом долгие годы, ибо его внешности мог позавидовать любой другой мужчина, даже мой Мехмед. Страх испарялся с каждым последующим шагом таинственного незнакомца, так как я почему-то чувствовала его надежность, добро, но сам сам факт присутствия постороннего человека вежливо напоминал о том, что что-то здесь не так.
     - Мама... Матушка, - он широко улыбнулся и сел на край ложа, протянув сильные руки в мою сторону, а я с открытым ртом ошеломлённо смотрела на мужчину, успев слегка приподняться над кроватью.
     - А... Ах... Ахмед? - еле выговорив имя покойного ребёнка, я с ужасом распахнула глаза и восхищённо-испуганным взглядом воззрилась на пришедшего, умом понимая, что это невозможно. Однако, стоило мне снова посмотреть в эти чистые и невинные глаза, несвойственные взрослым людям, все сомнения отпадали сами собой, а им на смену приходило непонимание и безумная радость, ибо передо мной сейчас находился мой родной, любимый, до боли желанный сын, погибший от безжалостной болезни более 40 лет назад. Сколько бессонных ночей я провела, горюя о нём, сколько слёз пролила, не имея надежды на будущее, и только Мехмед, Гевхерхан и Айше придавали мне сил и желания продолжать жизнь, а теперь я сидела рядом с ним и не знала что сказать, в одну секунду лишившись дара речи.
     - Да, матушка, это я, Ваш сын.
     - Ахмед! - я не знала, что могу так громко рыдать, но теперь открыла этот факт для себя, а сын, в объятия которого я кинулась сию же минуту, лишь улыбался и гладил меня по распущенным волосам, украшенным цветными лентами и роскошной короной. От него не исходило ни тепла, ни холода, и именно эта независимость от обстановки немного пугала помутнённый счастьем разум, но я упрямо не желала слушать его навязчивые утверждения о невозможности этой встречи и продолжала прижимать к себе такого живого, такого настоящего, чудом появившегося здесь Ахмеда.
     - Валиде, не плачьте, я здесь, я с Вами и я Вас люблю, - я выпуталась из его цепких рук и приподняла голову, чтобы посмотреть прямо в глаза своему ребёнку, а он улыбался и светился таким же искренним счастьем, каким была полна и я.
     - Как же ты вырос, родной! - я развела руки в стороны и с ног до головы оглядела возмужавшего Ахмеда, которого в последний раз видела в тот жуткий, чёрный день, когда его крошечное бездыханное тело, покрытое многочисленными ранами и увечьями, камнем лежало на грубом столе Хюмы Калфы, а я стонала возле него, подобно раненной волчице, даже не предполагая, что внутри меня зарождаются целых две новых жизни. - Я столько лет жила без тебя, столько лет лила слёзы, тоскуя по тебе, а ты так неожиданно взял и появился, но зачем пугал-то этим голосом? Почему сразу не объявил о своём присутствии?
     - Я не мог, Валиде, мне было запрещено. Но я был рядом с Вами всегда. Как и отец, - его голос звучал так нежно, речь текла подобно хрустальному роднику, и слушать его можно было бесконечно.
     - Отец? Ты об Ибрагиме?
     - Разумеется. Мы все сейчас вместе, по Вам скучаем. Скоро и Вы рядом с нами будете.
     - Я?.. Но... Как же Мехмед, Гевхерхан, Айше? Как же мои внуки и правнуки? Ты заберешь меня прямо сейчас, сынок? - желание жить определённо преобладало над желанием быть рядом с покойным сыном, а потому я в испуге отстранилась и сделала большие глаза, схватившись рукой за горло.
     - Нет, не сейчас, - успокоил меня улыбающийся Ахмед и провёл ладонью по покрывалу в том месте, где лежали мои обездвиженные ноги, у которых двигались лишь пальцы. - У Вас ещё есть время, ибо мне запрещено забирать Вас раньше положенного срока. И я люблю Вас очень сильно, Валиде, и уважаю, поэтому не могу так поступить. Но я вернусь.
     - Ахмед... Не уходи, пожалуйста! - схватила я сына за руку, будто пыталась остановить, но тот всё равно встал с кровати и тяжело вздохнул, прикрыв свои бархатные глаза. В его взгляде было сожаление и доля надежды, и только в глубине этих восхитительных глаз таилась беспросветная, никому неведомая печаль, лишь в очередной раз доказывающая добрые намерения покойного ребёнка. - Если я и сошла с ума, сынок, то уж точно не хочу терять тебя! Останься, будешь всегда рядом, увидишь Айше и Гевхерхан, твоих милых сестрёнок! Останься, умоляю!
     - Я не могу, матушка. К тому же, я и так вас всех вижу. Я вернусь, не грустите. Помните обо мне.
     Ахмед тепло улыбнулся и, проведя нежной рукой по щеке измученной страданиями матери и коснувшись моих не двигающихся ног, буквально испарился в воздухе, так как его силуэт так же быстро пропал из виду, как и появился, но в душе остался непонятной природы осадок, не дающий успокоиться и прийти в себя после такого удивительного визита. Я всё никак не могла понять, как такое возможно, и лишь разум снова твердил, что я только что видела покойного сына и что это не совсем нормально для человека, в очередной раз убеждая меня в собственном сумасшествии.
     Внезапно что-то изменилось, и эти изменения явственно дали о себе знать слабыми покалываниями в области пятки на правой ноге, а потому я с опаской попробовала пошевелить ступнёй, но это действие не дало никаких результатов. Я всё ещё не чувствовала ног, и это вряд ли смог бы изменить мой чудесный покойный сын, явившийся, чтобы предупредить о грядущем, а ведь так хотелось верить в чудо, способное даровать человеку надежду. Я и сама Надежда, в своё время потерявшая великую любовь, а теперь и утратившая веру...
     - Ахмед... Это был Ахмед, - с ужасом протянула я, уставившись бессмысленным взглядом в стену, а щеку опалила горячая, одинокая слеза, напоминающая о неизбежном.

Глава 45. Путь так далёк...

     Я без излишнего интереса смотрела в одну точку, гонимая собственными сомнениями и слепыми страхами, и пыталась найти ответы на многочисленные вопросы, возникшие в утомлённой гаремными делами голове, в то время как поникший духом сыном сидел на самом краю материнского ложа и что-то упорно высматривал через узкую щель между дверью, ведущей на опустевшую террасу, и красочной стеной, сжимая мою холодную руку своими мощными, крепкими ладонями и пряча за спиной алую подушечку, накрытую роскошным платком из серебристой парчи, недавно привезённой в наш дворец по заказу Айше. Девушка уже успела за столь короткий срок приказать портнихам сшить из любимой ею ткани дюжину платьев с непростыми, требующими времени узорами, а продуманный Мехмед, воспользовавшись благим случаем, выделил круглую сумму на пошив изящного платка, с которым было бы нестыдно преподносить подарки или использовать его в качестве богатого дара. Сестра падишаха, недавно потерявшая супруга, но нисколько не расстроенная этим печальнейшим событием, счастливо улыбалась служанкам и примеряла новые украшения, подаренные ей Гевхерхан, сидя на высокой тахте в моих апартаментах, ведь в последние дни она крайне беспокоилась и молилась за моё здоровье, потому почти не покидала просторных комнат сражённой недугом Валиде Султан.
     - Матушка, я хочу преподнести Вам подарок, сделанный своими руками. Пусть он не достоин Вас, но я попытался сделать его с необыкновенным теплом, чтобы Вы смотрели на него и вспоминали о том, как сильно я люблю Валиде всех Валиде Султанш, - сын вытащил подушку из за спины и откинул прекрасный платок, отчего мои глаза тут же сощурились от ослепительного блеска, вызванного драгоценными камнями, коими пестрило всё изящное украшение.
     Это было дивной красоты колье и, признаться, оно ни в чём не уступало изделиям европейских мастеров - такое же всеобъемлющее в своём убранстве и до неприличия роскошное, ибо от одного только взгляда на это бриллиантовое чудо в глазах мерещились горы золотых монет. Любой нищий или крестьянин мог бы изрядно поправить своё положение, продав лишь крошечный камушек из окантовки этого колье, что уже говорить об истинной стоимости сего великолепия, заставляющего замирать от единого взгляда на него. И от этой величественной красоты действительно захватывало дух: на золотой основе по краям аккуратно располагались искрящиеся алмазы, словно чистое зеркало отражая наши удивлённые лица; в центре светился огромный каплевидный сапфир, окруженный теми же бриллиантами, а по бокам от него на алмазных подвесках чередовались изумруды и столь же синие, словно неизведанные океанские глубины, массивные сапфиры. Воистину детская радость переполняла мою многострадальную душу, а потому я с замиранием сердца смотрела на дорогой подарок и глупо улыбалась, одновременно замечая на себе крайне довольные взгляды Мехмеда. Он знал, какие я люблю камни и драгоценные металлы, обладал непревзойденным мастерством ювелира, а потому угодить пожилой матери для него не составило никакого труда.
     - Сынок, мой Лев, - я с восхищением протянула руки к украшению, намереваясь взять его, но по какой-то причине внезапно отдёрнула ладонь, чем удивила чрезвычайно радостного падишаха, который тут же упал духом и понуро опустил глаза, словно малолетний ребёнок, - спасибо за этот дивный подарок, но как я могу его принять? К чему мне это великолепное колье, если я и встать-то толком не могу... Где мне демонстрировать его красоту?.. Лучше подари его Айше, ведь ей очень пойдёт лазурный блеск сапфиров, он лишь удвоит её редкостную красоту.
     Любопытная дочь, услышав мои слова, обернулась, отбросила в сторону новые украшения и, презрительно ухмыльнувшись, состроила недовольное выражение лица, в то время как в бездонных карих глазах появился недобрый блеск, что указывало на жуткую обиду их прелестной обладательницы.
     - Простите, не принимайте моё поведение на свой счёт, Валиде, - она немного с грустью произнесла эту фразу, а взгляд заметно смягчился. - Мне ничего не нужно от Повелителя, который готов бросить мать в таком состоянии. Давай, расскажи нашей Валиде, что ты задумал, Мехмед!
     Гневный крик Айше словно гром среди ясного неба раздался под куполом просторных покоев, и, казалось, только я одна не понимала, что всё-таки происходит подле моей кровати, ведь Мехмед тотчас же вспылил и вскочил с места, направившись к не менее разъярённой сестре, что вскочила с тахты и со злости опрокинула шкатулку с жемчугом, который с шумным звоном прыжками покатился по полу.
     - Ты как смеешь так со мной разговаривать?! Не забыла, что перед тобой не просто брат, а султан, Повелитель мира! Ещё хоть слово скажешь, и я клянусь Аллахом, задушу тебя, не посмотрю, что ты моя сестра! Совсем забыла о правилах и традициях. Где ты набралась этой дерзости?!
     - Делай, что хочешь, Мехмед, я не боюсь ни тебя, ни смерти! В отличие от тебя, мы с Гевхерхан и Гюльнуш не бросили матушку в трудную минуту! Мы всегда рядом, а ты не можешь даже единожды пожертвовать своими интересами ради её улыбки! Ты знаешь, насколько прекрасна её улыбка? А мы знаем. Опомнись, Мехмед!
     - Ты думаешь, я ради себя это делаю, Айше? Мой долг - защищать эту великую империю от всех бед и мелких неурядиц, а также моим долгом является и улучшение её благосостояния! Я не позволю, чтобы мои подданные считали меня зависимым от гарема, а уж тем более от султанш!
     - Как ты можешь так говорить, как можешь сравнивать матушку с остальными султаншами и бросать её? Неблагодарный! Ты не достоин быть сыном нашей Валиде!
     - Хватит! - что есть силы закричала я, как только Мехмед занёс руку над Айше, намереваясь её то ли ударить, то ли задушить, и дети беспрекословно повиновались слову матери, застыв в тех позах, в которых находились во время моего возгласа. - Вы оба не забыли, что находитесь в моём присутствии? Что за кошка пробежала между вами, что за бесконечные распри?! Объясните мне наконец, что происходит!
     Сын тяжело вздохнул и отошёл от сестры, бросив на неё страшный взгляд, означавший что-то вроде: "Я ещё припомню тебе этот случай, не сомневайся!", но и такой исход событий доставил мне невероятное облегчение, а потому я поспешила отложить колье в сторону, так как всё это время прижимала его к груди, будто оно могло спасти меня от чего-то неминуемого. Встретившись со мной глазами, молодая султанша стыдливо опустила взгляд и уставилась в пол, но долго не смогла выдержать эту паузу, поэтому в скорости кинулась собирать крупный жемчуг, не подпуская к этому делу хватких служанок, сколько бы они не пытались предлагать госпоже свою помощь.
     Падишах осторожно подошёл к моей постели и в своей привычной манере откинул полы роскошного кафтана, усевшись на край ложа и с неловкостью и страхом взглянув на меня. Я знала, что этот печальный взор не предвещает ничего доброго и уже примерно догадывалась, о чём станет говорить сын и какие аргументы приводить в свою защиту.
     - Валиде, - Мехмед сделал паузу и сдавленно покашлял, - я бы хотел начать издалека, дабы не огорчать Вас и поступить по совести, как полагается в таких ситуациях, но я не в силах долго оттягивать время и ждать момента, когда не говорить об этом станет глупо.
     - Говори уже, Лев мой. Я много чего повидала на своём веку, поэтому удивить меня будет сложно, - я нежно улыбнулась сыну и дотронулась до его плеч, ожидая ответа на негласно возникший вопрос.
     - Я ухожу в поход, матушка. И возможно, на целых два года, может дольше. Как только я стану ненужным моей армии и главнокомандующему, то тотчас же вернусь к Вам, Валиде. Вы же дождётесь меня, я в это верю.
     В воздухе повисло неловкое молчание. Дети ждали моей реакции, а я в свою очередь ждала очередного возражения Айше, но дочка смиренно сидела на тахте и который раз подряд перебирала одни и те же украшения, старательно делая вид, что она ничего не слышит, но по дрожащим ресницам султанши и её сопению можно было с лёгкостью понять, что её гнев стремительно нарастает.
     В сердце зловещей тенью пробралась назойливая печаль, так яро пытающаяся овладеть разумом и заставляющая верить в истинность слов Айше, но какой-то голос будто твердил мне, что всё это пустое, что не стоит так убиваться и обвинять Мехмеда во всех смертных грехах, ведь в действительности прав именно он, если рассуждать с точки зрения положения султана в имперском обществе. Хотелось и плакать, и смеяться, поэтому и без того больное сердце ещё сильнее сдавило в ледяных оковах то ли страха, то ли беспомощности, словно мои собственные чувства настойчиво грозили убить меня раньше времени. Заплакать перед сыном - значит показать свою слабость, а я совершенно не хотела, чтоб меня жалели, а уж тем более отменяли такие грандиозные события масштаба всего мира из-за чувства сострадания к больной матери. Он должен был идти, и я понимала это как никогда ясно.
     - Ты прав, сынок. Европа - вот твоя цель. Я благословляю тебя, пусть Аллах пошлёт победу нашим храбрым воинам! Пусть сохранит моего сына в добром здравии для нас и великой Османской Империи! - с трудом выговорив эти долгожданные для сына слова, я протянула ему тонкую, жилистую руку, к которой падишах тут же прильнул губами и поднёс её ко лбу.
     - Спасибо, Валиде! Дай Аллах, Вы совсем скоро поправитесь и будете встречать победителей с распростёртыми объятиями возле дверей своих покоев!
     - Аминь, сынок, аминь. Спасибо за великолепный подарок, я очень довольна, - я крепко обняла широкоплечего сына и уткнулась носом в мех его кафтана, стараясь как можно дольше цепляться за эту возможность побыть рядом с ребёнком и не выпускать Мехмеда из цепких рук, но время расставания всё равно настало, а потому он в последний раз поцеловал мою дрожащую руку и неторопливо вышел из покоев, до последнего озираясь на лежащую в пышной кровати мать.
     Как только двери за спиной сына с треском захлопнулись, я тяжело вздохнула и прижала к лицу сухие костлявые ладони, легонько надавив на усталые глаза, которые уже пощипывало от напряжения и света, потоком вливающегося в комнату через громадные окна. Рядом с обездвиженными ногами лежало подаренное с любовью диковинное колье и изумительный платок, достойный только молодой и наипрекраснейшей султанши, и от одного только взгляда на сверкающие сапфиры уже хотелось расплакаться и молить Мехмеда не уезжать, но что-то всё время останавливало меня за секунду до истерики, будто всё моё внутреннее "я" не желало проливать в этот день горькие слёзы, каким бы тяжёлым он не был.
     - Матушка, почему Вы позволили повелителю уехать? Зачем Вы разрешили так поступить с Вами? - Айше осторожно взяла кусочек яблочного лукума из глубокой чаши и кинула его в рот, поспешно сложив перед этим все многочисленные украшения в огромную золотую шкатулку с османским орнаментом, оставив на тахте лишь ту злополучную коробочку с жемчугом, явно намереваясь что-то заказать у лучшего ювелира Стамбула.
     - Он должен был идти в этот поход, Айше. За столько лет я успела привыкнуть, что мой сын - Падишах, а повелителю свойственно уходить в дальние походы, ведь он и так долгое время уделял слишком много внимания охоте в обожаемом им Эдирне, поэтому пусть спешит, коли у него появилась тяга к сражениям и его меч рвётся в бой, дабы рубить головы противников. Он заслужил этот поход. Мехмед никогда не проявлял ко мне неуважения, всегда старался слушаться и выполнять все просьбы, бескрайне почитал и любил, не давал повода думать о плохом и делал всё для того, чтоб я гордилась ним как сыном, пусть иногда это у него получалось сравнительно плохо. Сын прав, это его долг - защищать границы Родины, долг как падишаха и просто османского воина. Я уже смирилась даже с тем, что он предпринимал несколько попыток воевать с Русью, так как я попыталась понять сына и найти ответ на терзающий меня вопрос. Так же как и я всяческими способами стремлюсь защищать целостность своей Родины, так и Мехмед старается во благо своей страны, ведь несмотря на то, что в нём течёт моя русская кровь, он всё же осман. Он - член Династии Османов, Падишах. Мой сын вырос здесь, в османских традициях и в османском обществе, поэтому именно здесь его Родина, здесь колыбель его души, а ни где-нибудь в другом государстве. Я понимаю моего Льва и поддерживаю в этом начинании, поэтому глупо злиться на него из-за похода.
     Султанша встала с тахты и плавной походкой приблизилась к краю моей постели, нежно присев на неё и устремив свой удивлённый взгляд на меня, словно осуждая в чём-то, но в то же время понимая истину этих слов. Айше не пыталась шутить, не отпускала по каждому поводу свои искрометные шуточки, не ухмылялась и даже не стреляла глазами: дочь просто сидела и смотрела на меня во все очи, словно силясь подобрать слова для последующей беседы.
     - Валиде, - наконец осмелилась заговорить султанша, - Вы впервые за столько лет с таким тяжёлым и печальным взглядом благословляли Повелителя, а теперь говорите мне, что всё в порядке, что Вы всего лишь стали мудрее и осознали ошибки. Вы думаете, я поверю? Что произошло, матушка? Вы меня очень пугаете.
     - Моя милая доченька, - я с улыбкой накрыла ладонь Айше своею и распрямила затёкшие плечи, - в тех землях, где я родилась, люди говорили, что умирающий всегда чувствует приближение своей смерти, и они никогда не ошибались. Я тоже чувствую её, она уже дышит мне в затылок, когтями скребёт по моей спине, царапая кожу, вносит в и без того поседевшие волосы крупицами ещё большую седину. Поэтому я точно знаю, что мы больше никогда не увидимся с сыном, он не успеет вернуться, его не встретит здоровая и посвежевшая мать, как бы сильно Мехмеду этого ни хотелось. Это наша последняя встреча.
     - Валиде! - Айше не на шутку испугалась таких серьёзных слов из уст больной матушки, что тут же кинулась ко мне в объятия и начать плакать что есть мочи, будто я уже в этот момент отдала Богу душу. Я нежно провела ладонью по волосам приёмной дочери, которую всегда безумно любила, и как можно крепче обняла султаншу, пытаясь её успокоить и отдать хотя бы часть своего душевного тепла. - Вы не станете нас бросать, верно? Вы же не оставите нас на растерзание Дилашуб Султан? Вы выздоровеете, матушка, слышите?! Я найду способ Вас излечить!
     - Дорогая моя, звёздочка моя ясная, частичка души моей... Я безумно рада, что вы, мои дети, так сильно любите свою матушку, несмотря на все мелкие неурядицы и редкие разногласия между нами. Но этот час когда-нибудь пришёл бы, рано или поздно вам пришлось бы хоронить Валиде Султан.
     - Только не в этом году и не сейчас, нет... Всё наладится, выход всегда есть! - дочка пуще прежнего зашлась в истерике и уткнулась носом в моё плечо, в то время как я с непринуждённой улыбкой продолжала гладить её волосы и прищуренными глазами смотреть в залитое светом широкое окно.
     - Нет, Айше, не в этот раз. Я чувствую её ледяное дыхание...
     ***
     Могучие двери с противным щелчком распахнулись, нарушив привычную для подземелья тишину, и я на негнущихся ногах с трепетом зашла в угрюмую сырую темницу, где в сотни раз тише и темнее, чем снаружи, где ещё совсем недавно раздавались крики и мольбы о пощаде, где велась ожесточённая борьба за жизнь, но смерть одержала верх над своей извечной соперницей. Именно здесь он испустил свой последний вздох, здесь сиплым голосом читал молитвы перед единственным лучом света, проникающим в помещение через небольшое отверстие окна, здесь взывал к небесам и просил у Аллаха прощения.
     Я всё плакала и протяжно завывала, делая редкие неловкие шаги в одном направлении, пока не достигла цели и не остановилась почти у самой стены, с невероятной болью сжав веки и обхватив ладонями голову. У самых моих ног лежало бездыханное тело Ибрагима, ещё не успевшее остыть и превратиться в мертвый камень, предсмертный крик навеки застыл в его широко распахнутых глазах, а потому смотреть на него было в разы тяжелее, отчего сердце просто разрывалось на части, а душа металась из угла в угол, упрекая себя и весь мир в содеянном. Такой родной, такой любимый, но до неприличия сумасшедший. Это его врождённое безумие и вызывало неимоверную жалость, ведь таких людей не принято судить за их поступки, так как они не властны над своими действиями, не осознают всей сути совершаемого, но всё равно подвергаются осуждению.
     - Ибрагим.., - я села на холодный мокрый пол темницы, усыпанный какими-то крошками, и осторожно дотронулась до щеки покойного супруга, на которой всё ещё блестела дорожка от слезинки, выкатившейся из усталых глаз, измученных ожесточенной борьбой за выживание. - Как мы докатились до такого? Как смогли предать любовь друг друга? Ты не смог уйти от смерти, но вижу, что боролся...
     Я тяжело вздохнула и, поджав губы, провела рукой по его изрядно поредевшим за последние годы волосам, мрачным взглядом оглядела его тучное тело, как живой груз замотанное в необъятных размеров кафтан, его короткую шею, на которой красовались пурпурно-алые следы недавней работы палача, и от этих наблюдений слёзы лишь сильнее нахлынули и очередным порывом эмоций вырвались наружу.
     - Это мы... Мы тебя предали, Ибрагим. Я, Валиде Султан, паши и улемы. Самое страшное, что именно родная мать дала приказ убить своего ребёнка... Наверное, тяжело быть брошенным собственной матерью.., - я втянула носом столько воздуха, сколько могла, и прикрыла глаза, так как на миг стало трудно дышать от сдавливающей меня боли. - Теперь с благословения Аллаха на престол взойдёт шехзаде Мехмед. Наш сынок ещё такой маленький, а уже должен принять на себя эту тяжкую ношу... Но он справится, я верю, он покончит со смутой и станет достойным правителем, великим падишахом, какого ещё свет не видывал!
     Пустые глаза Ибрагима с ужасом смотрели куда-то в потолок, в шероховатую стену, поэтому я поспешно провела ладонью по длинным ресницам и прикрыла веки почившего султана, дабы мне не было так страшно и совестно находиться рядом с ним, но чтобы я не делала в данный момент, это уже не поможет мне избавиться от жутких воспоминаний. Этот взгляд убиенного падишаха будет сниться в кошмарах всю оставшуюся жизнь, а этот грех тяжким бременем повиснет у меня за плечами, с каждым разом оттягивая назад и увлекая за собой в бездну.
     - Прости меня, если сможешь. Я люблю тебя, Ибрагим, и буду всю жизнь оплакивать тебя. Я не брошу твоих детей, не оставлю без защиты маленьких шехзаде и султанш, пусть они и не мой крови, всегда буду рядом с ними и стану их опорой, не позволю Кёсем Султан распоряжаться их жизнями. Рядом с ними всегда будет сильная Валиде Султан, способная дать им кров и защиту. Прости меня...
     - Матушка? Матушка! - настойчивый тон Гевхерхан вырвал меня из воспоминаний, и я неохотно обернулась к дочери, которая с невероятным усердием безуспешно пыталась достучаться до меня и во все глаза уставилась на задумавшуюся Валиде.
     - Я немного отвлеклась, доченька, извини. Ты что-то говорила?
     - Настолько отвлеклись, что не заметили вошедшую Шебнем?! Хатун пришла оповестить Вас о приезде нашей дорогой сестры Бейхан, ведь узнав о Вашем состоянии, она тотчас отправилась в путь и наконец добралась до Стамбула, ведь, как Вы знаете, её дворец находится совсем не близко, - с улыбкой произнесла восхищенная Гевхерхан и приосанилась, увидев, что я тоже крайне обрадовалась визиту драгоценной гостьи.
     Бейхан была дочерью покойного падишаха Ибрагима и Айше Султан, но вопреки всем моим предположениям, выросла милой и учтивой девушкой, доброй, мягкой и великодушной, что совсем не вязалось с образом её матери - полной, неопрятной, нахальной и алчной женщины, потому-то девочка очень быстро привязалась ко мне и моим детям. Возможно, на её характер повлияло и то, что Айше умерла при родах, оставив малышку сиротой, и воспитывать её поручили кормилице, доброй и открытой рабыне, но едва девочке исполнился год, как заботливая бабушка Махпейкер Султан поспешила выдать замуж всех своих внучек, эта участь постигла и Бейхан. Всего девушка трижды была замужем: за Хасаном Пашой, за Ахмедом Пашой и за Османом Пашой, губернатором Диярбакыра, после смерти которого она и осталась жить в той же провинции, так как местное население очень любило султаншу и почитало.
     За свой маленький рост и вздёрнутый носик Бейхан получила прозвище Биби, данное ей гаремными девушками во время её недолгого проживания в Топкапы после смерти второго супруга, и это имя очень понравилось молодой султанше, в миг ставшей любимицей рабынь. Несмотря на то, что Бейхан была младше Мехмеда и Гевхерхан на три года, но старше Айше на год, это нисколько не мешало им быть близкими и сохранять доверительные отношения, поэтому на каждый праздник она старалась прислать какие-нибудь ценные дары из той провинции, где жила со своим супругом, всегда искала что-то редкое, особенное, дабы порадовать семью падишаха и Валиде Султан, ведь и меня она безмерно почитала, уважала, одобряла мои решения. Она совсем не походила на свою покойную мать, и это не могло не радовать.
     - Скажи Шебнем, чтоб она привела ко мне Бейхан и выделила госпоже просторные покои. Хочу поскорее увидеться с ней, - я поправила массивную корону и струящиеся по плечам локоны волосы, взглядом дав знак Гевхерхан, чтоб не сидела на месте, а поторапливалась когда того просят, и дочка послушно отправилась к дверям, что-то проговорив через узкую щель служанке и захлопнув их.
     - Сестра уже направляется в Ваши покои, с минуты на минуту будет здесь, - процитировала слова служанки дочь и села на тахту возле моей кровати, с волнением поглядывая на двери и одергивая подол бирюзового платья, и без того идеально сидящего на стройной фигуре дочери. Её синие глаза загорелись от томительного ожидания встречи, отчего госпожа стала ещё прекраснее, а её лучистый взгляд приносил мне невероятное счастье.
     И наше терпение было вознаграждено. Спустя некоторое время резные двери апартаментов распахнулись, и на пороге показалась невысокая фигурка молодой султанши, которая, казалось, с каждым годом становилась ещё красивее, величественнее, с возрастом приобретая всё новый шарм и неповторимую грациозность. Тёмные, как самая долгая ночь в году, волосы почти достигали пят и были украшены различными лентами, драгоценными камнями, в то время как на голове девушки светилась ясная, как солнце, диадема с рубиновыми вставками, необыкновенно дополняющая образ госпожи. Пламенно-алое платье идеально сидело по миниатюрной фигуре, изумительно выделяя осиную талию и подчёркивая царственную осанку сестры падишаха, от которой так и веяло благородством, а глубокие карие глаза так напоминали её отца, что я невольно сжалась от боли, причиняемой мне каждым воспоминанием об Ибрагиме. За эти годы султанша очень выросла, даже постарела, но возраст нисколько не препятствовал её желанию отлично выглядеть и сохранять девичью красоту, потому она по-прежнему оставалась нежной розой, украшением гарема.
     - Валиде Султан, - Бейхан с счастливой улыбкой преподнесла мою руку к губам и ринулась обнимать меня, а я лишь с не меньшей радостью обхватила султаншу руками, - я так счастлива снова видеть Вас! Мне очень жаль, что всё так вышло... К сожалению, мне стало известно о Вашем недобром здравии...
     - Здравствуй, дорогая Бейхан, - я оглядела госпожу с ног до головы и довольно улыбнулась. - В моём возрасте это свойственно, не переживай, милая. Как ты? Как идут дела в Диярбакыре?
     - Хвала Аллаху, там всё хорошо. Я тоже в полном порядке. Очень соскучилась по Вам и Повелителю, по милым деткам. Гюльнуш ведь здесь? Хотелось бы и её увидеть.
     - Здесь, конечно же. Чуть позже я позову её сюда.
     - Гевхерхан, моя прекрасная сестрёнка! - Бейхан кинулась в объятия к сестре, которая всё это время наблюдала за нашей беседой и с нетерпением ждала внимания со стороны султанши. - Как же я скучала по тебе и Айше!
     - И мы, Бейхан, - дочка поправила волосы и с восхищением принялась разглядывать сестру. - Ты совсем не изменилась, ни капельки, будто годы тебе ни по чём.
     - Ты преувеличиваешь, родная, я жутко состарилась, но правда в том, что у меня действительно есть преимущество, ведь мне ещё не приходилось брать на руки своих детей. Надеюсь, однажды я всё-таки стану матерью и познаю это великое счастье, лишь бы муж нашёлся подходящий среди пашей.
     - Аминь, Бейхан, аминь, - Гевхерхан печально улыбнулась и бросила на меня неоднозначный взгляд, словно обвиняя меня в том, что сестра всё ещё не обзавелась семьёй. - Это дело времени.
     Султанша рассеянно кивнула и по моему приглашению прошла к тахте, присев рядом с Гевхерхан и долгим взглядом осмотрев громадные апартаменты, в которых мало что изменилось после её последнего визита, кроме моих ног, конечно же, и приближенных служанок, ведь часть из них я пожелала выдать замуж из-за неподходящего возраста - чем старше прислуга, тем она нерасторопнее. Бейхан с некой досадой взглянула на прикрытую пышным одеялом часть моего тела, но тут же сменила выражение лица и одарила нас всех потрясающей улыбкой, так как знала, что я чертовски не люблю жалости со стороны других и отвергаю любые попытки утешать меня.
     - Я слышала, что Вы выдали замуж Уммю Гюльсум, Хатидже и Эметуллах, дочку Афифе Хасеки. Должно признать, это было мудрым решением. Младшие девочки получат прекрасное воспитание в семьях знатных государственных деятелей. Осталось только Бехидже и Фатьму замуж выдать, как только подрастут, - мечтательно протянула султанша и покачала головой, поймав на себе подозрительный взгляд златовласой госпожи.
     - Повелитель так пожелал, счёл это уместным. В последние годы он слишком увлечён этой поэтессей Афифе, наверное, это она посоветовала ему принять такое решение. Я лишь занималась организацией празднеств, - пояснила я и недовольно поджала губы, жестом попросив служанку подать воды. - Махпаре определённо не нравится такое поведение падишаха и его расположение к другой рабыне, но она с честью сохраняет спокойствие.
     - Очень печально, что Афифе Хатун так и не удалось стать матерью наследника... Родить двух сыновей с разницей в год и так скоро их потерять... Никому не пожелаешь такого горя... А ведь такие великие имена им дали - Ибрагим и Сулейман... Жаль...
     - К сожалению, Бейхан, это так. Но она снова беременна и, дай Аллах, в этот раз осчастливит нас.
     - Дай Аллах, Валиде, дай Аллах.
     - В Диярбакыре, как погляжу, все обо всём осведомлены, - усмехнулась Гевхерхан и опустила голову, так как не любила разносить слухи и порицала тех, кто внимал этим лживым сплетням, но отчасти она понимала, что в людских пересудах всегда есть доля правды. - Ничего не упустят. Какие молодцы!
     - У нас много о чём говорят. Целые легенды слагают, - султанша сделала вид, что не заметила упрёка в словах старшей сестры и продолжила настаивать на своём, будто хотела сказать что-то важное, но не могла решиться.
     В одно мгновение я осушила доверху наполненный стакан и передала его сонной служанке, что уже который час стояла подле моей кровати и ждала каких-нибудь указаний, и девушка тут же выполнила поручение, захватив с собой вазу с фруктами, что уже сравнительно давно опустела и лишь занимала место на столике. Я с нескрываемым интересом устремила свой взгляд на Бейхан, давая девушке понять, что меня заинтриговали её наблюдения, а потому она широко улыбнулась и заправила за ухо выбившуюся прядь, смутившись таким вниманием со стороны Валиде.
     - И о чём же гласит людская молва? - наконец задала я прямой вопрос Биби Султан, и она тут же поспешила на него ответить с искренним энтузиазмом.
     - Народ встревожен, особенно бедная его часть: говорят, что Вы при смерти и скоро покинете нас, власть сменится, гарем возглавит Дилашуб Султан. Люди любят Вас, а поэтому очень боятся этого прискорбного события, упаси Аллах. Говорят, что тогда изменится абсолютно всё, мир перевернётся.
     - Пока мой Мехмед управляет государством, Салиха Дилашуб не станет Валиде Султан. Исключено! - процедила я сквозь зубы, заставив султанш вздрогнуть и приосаниться.
     - Насколько мне известно, нашего повелителя не очень любят в Юго-Восточной Анатолии, так как считают, что империей распоряжаются женщины и отпрыски Кёпрюлю, к которым у народа нет никакого доверия. Если покойные Мехмед Паша и Ахмед Паша ещё были в почёте, то нынешний Визир-и-Азам не может похвастаться тем же. Империя держится на уважении к нашей Валиде Турхан Султан, но стоит Вам уйти, как она рухнет при первой же возможности. Бунта в этом случае не избежать.
     - Неужели в Диярбакыре настолько ненавидят моего сына?
     - Скорее, недолюбливают, ибо ненависть слишком сильное чувство, как и любовь. Империя на грани, Валиде, и я не властна над этим, хоть и всячески подавляла общественное мнение своими силами. Долго их не удержишь.
     Я тяжело вздохнула и прислонила ладони к щекам, не зная что и делать с обрушившейся на меня новостью, ведь это означало только одно - с моей смертью настанет конец и моему сыну, а этого я допустить никак не могла, но и помощи просить было не у кого, ведь Мустафа Паша оказался властолюбивым, чванливым и корыстным, во всём перечил мне и не желал слушать советов, даже просьбы мои выполнял с неохотой, словно ему было в тягость возиться с пожилой Валиде Султан. Вероятно, он считал меня старой и помешанной на благотворительности интриганкой, мечтающей заполучить в свои руки власть над действиями Великого Визиря ради лживого чувства господства над всем и вся, но он глубоко ошибался. Своим демонстративным равнодушием он лишь больше выводил меня из себя, делая хуже только самому себе, ведь узнай Мехмед о его неповиновении Валиде Султан, то буйная голова строптивого паши тотчас же окажется на плахе, а на его драгоценном месте очутится второй родной сын Мехмеда Кёпрюлю или любой другой паша, более достойный и услужливый, нежели прежний. Я осталась одна со своими проблемами, и никто не мог мне помочь - только я сама могла избавиться от тяжкого груза, от этого бремени, но в силу проблем со здоровьем не имела такой возможности. А нужно было действовать, и как можно скорее.
     Взяв у служанки стакан с шербетом я лишь покачала головой и глубоко задумалась о нависшей над нами проблемой, в то время как султанши, не обременённые ни чем и не рассуждающие о ближайшем будущем, тихо беседовали и смеялись, сидя на тахте подле моей кровати. Даже сложно представить, какая жизнь ждёт их без меня...
     ***
     Июль 1683 года.
     "Дорогая моя Муаззез!
     Казалось, ещё вчера мы с тобой, молодые и не видевшие гаремной жизни во всех её красках, сидели в шатре и в шутку спорили, кто же из наших сорванцов быстрее выведет главного евнуха из себя и загоняет его до умопомрачения, а когда наши ожидания не оправдывались или всё-таки сбывались, то вдвоём хохотали во весь голос, а наши служанки подхватывали эту волну смеха и тоже потешались над озорными шехзаде, пусть и пытались скрывать это от внимательных глаз султанш. Оказывается, это было настолько давно, что помнят об этом только небеса и мы. Наши дети выросли, стали взрослыми, мудрыми мужчинами, а мы постарели и утратили прежнюю красоту, завяли и сбросили свои лепестки, словно садовые розы с приходом осени, но истина не изменилась - мы по-прежнему остаёмся султаншами, властительницами гарема, верными друзьями, прошедшими через огонь и воду, дабы добиться нынешних высот.
     Мы столько раз разочаровывались в этой жизни, но всегда находили поддержку в лице друг друга, ведь даже в самые тяжёлые моменты мы не покидали этих стен и ценили то, что имели, даже пытались помириться с Салихой, но она настойчиво отталкивала нас, считала себя лучше остальных и довольствовалась гордым одиночеством. Мы оставались преданными дружбе, Муаззез, хотя нам часто говорили, что в этих холодных стенах её не существует, как, впрочем, и любви в целом. Ты помогала мне, и за это я благодарю тебя от всего сердца и прошу прощения за причиненную боль, ибо я нередко сомневалась в твоих чистых намерениях, особенно после смерти Тиримюжган, которую ты так безжалостно предала смерти. Я не забыла этого, ведь любила её как родную сестру, но всегда отчаянно пыталась выбросить это из головы, так как не могла отказаться от тебя, бросить преданную подругу из-за самовольного убийства столь ценной для меня служанки. Не могла.
     Прошу тебя, госпожа моя, если в один прекрасный день я предстану перед Аллахом, то не бросай моего сына и султанш, защити моих внуков и поддержи Махпаре, умоляю тебя. Я вверяю гарем и своих детей тебе, никогда не забывай об этой просьбе и гляди в оба, ведь враги всегда рядом, они так и ждут какой-нибудь ошибки, дабы устранить Мехмеда и стереть его в порошок. Опасайся Салихи, избавься от неё при первой же возможности или она избавится от наших сыновей, так как ей терять нечего, а за будущее шехзаде Сулеймана она намерена бороться изо всех сил, что только есть у неё в запасе. Помни мои слова, Муаззез, ибо я оставляю на тебя весь свой прежний мир, успевший за столько лет стать родным.
     Хасеки Валиде Турхан Хатидже Султан."
     Свернув в трубочку написанное за несколько минут послание к подруге, я осторожно положила его в украшенную золотом и алмазами шкатулку и тщательно запечатала её, ведь печать самой Валиде Султан мало кто осмелится сорвать до положенного срока, да и так надёжнее - сразу видно, если письмо читали. Оглядев результаты своей работы долгим и придирчивым взглядом, я с опаской обернулась и взглянула в наполненные печалью глаза Керема, что уже который час наблюдал за действиями своей госпожи и недоумевал, к чему все эти меры, ведь ага продолжал искренне верить, что болезнь отступит, а я снова вернусь к прежней жизни, будто этих страшных дней и не было вовсе, потому он и был всегда рядом, мой преданный слуга и без памяти влюблённый мужчина. "Султанша, посмотрите, как прекрасно вокруг! Лето, цветы так и манят своим волшебным ароматом!" - до сих пор звучали в ушах беспечные слова вдохновлённого весной Керема, что изо дня в день разрывали моё безутешное сердце, причиняя невероятную боль и без того растерзанной муками душе.
     Признаться, в последние месяцы мне действительно стало намного лучше, ибо я даже решилась наивно полагать, что смерть изменила свои планы на меня и позволила пожить ещё немного, но только через несколько дней сердцем почувствовала, что чертовски ошибалась, ведь болезнь снова дала о себе знать. Жуткие боли пронзали меня с ног до головы: иногда я душераздирающе кричала, сжав зубами подушку, чтоб никто не слышал моих диких воплей, а иногда резко теряла сознание, так как сердце билось через раз и в любой момент могло замереть навеки, заставив меня покинуть этот мир и оставить детей круглыми сиротами. Один лишь Керем видел мои страдания и единственный из всех знал, какие ужасы испытываю я с приходом ночи и насколько велик мой страх перед внезапной гибелью.
     Чтобы поднять мне настроение он шёл на самые отчаянные поступки, ведь однажды решился сводить меня в сад, посадив в огромный паланкин и заставив остальных евнухов и стражей нести меня на плечах в течение всей прогулки, а сам шёл рядом с ними и что-то увлечённо мне рассказывал, но я не слышала его слов, ибо разум мой занят другими мыслями, и все они касались исключительно моего сына, которому грозила опасность в случае моей внезапной смерти. Я безумно скучала по нему и желала видеть сына рядом, но он уже более полугода находился в походе вместе со своими фаворитками, однако Махпаре в этот раз осталась в столице, так как вышедшая замуж Гюльсум забеременела и нуждалась в поддержке старшей хасеки. Я всем сердцем чувствовала, что больше никогда не увижу моего Мехмеда, об этом вежливо намекали и мои неподвижные ноги, ставшие для меня невероятным стыдом и обузой, отчего я нередко запиралась в своих покоях (вернее, просила об этом Гевхерхан или Айше) и что есть силы плакала, горько, отчаянно, надрывно, будто желала выплакать все слёзы без остатка, а заботливые, потерявшие любую надежду дочери бросались к моей постели и тоже рыдали, оплакивая жалкое состояние их постаревшей матери.
     - Керем Ага, - окликнула я замершего неподалёку от меня слугу, и он, переваливаясь с ноги на ногу, тотчас же подошёл ко мне, сверкнув своими печальными глазами. - Отдашь это письмо Муаззез когда придёт время.
     - И когда же оно придёт, Турхан Султан? - с недоверием взглянул на меня евнух и аккуратно обхватил свёрток тонкими пальцами, совсем не похожими на мужские, словно боялся навредить столь ценному для госпожи посланию.
     - Ты сам поймёшь, когда нужный момент настанет. И поверь, это случится в скором времени, даже глазом моргнуть не успеешь.
     Керем переменился в лице и тут же поник, словно понял, о каком именно событии я пытаюсь донести до него, а потому сию же минуту подошёл к моей постели и присел на самый край, жалобными глазами уставившись на меня с немой мольбой о помиловании. Я тяжело вздохнула и поджала губы, легонько похлопав верного слугу по ладони и взглядом намекнув, что ничего уже не изменишь, да и стоит ли противиться судьбе, когда будущее так очевидно, что даже страшно представить иной исход. Я уже смирилась с этой бесконечной зимой, ибо весна моей души давно закончилась, обратив привычное бытие в беспробудный кошмар, от которого душу обволакивало холодом, а сердце покрывалось толстой коркой льда.
     - Я ведь уже говорила тебе, Керем. Моим благотворительным фондом будут управлять Гевхерхан и Айше, а помогать им должны ты и Бейхан, чтоб султаншам не такими утомительными казались благие дела. Часть моего имущества, некоторые поместья и земли я переписала на тебя, Шебнем и Эхсан в качестве подарка за долгую и верную службу, ведь вы всегда были преданы мне, всегда уважали труд, и за это я уважаю вас. Вы ни в чём не будете нуждаться. Шебнем я уже поручила ухаживать за могилами Тиримюжган и Гюльсур, ибо их вечная память не должна покрыться слоем пепла и зарости сорняки, эти женщины умерли ради меня, погибли, сохраняя преданность своей госпоже, заменили мне родственников. А насчёт моей мечети ты всё знаешь, - услышав эти совсем уж печальные слова, Керем стал чернее тучи, ведь я уже не раз заводила подобный разговор, а преданный евнух до смерти не любил эту тему и всячески отвергал её при любом упоминании.
     - Султанша, я...
     - Довольно, Керем, ты должен принять это как неопровержимый факт, ведь нельзя изменить действительность. Я угасаю, мои силы иссякают, утекают в бездну, и каждое новое утро я молюсь Аллаху, благодарю его за то, что взошло солнце, а я смогла лицезреть его лучи... Смерть близко, она дышит мне в спину и настойчиво зовёт к себе, но я тщетно пытаюсь ей сопротивляться. Ай, хватит уже... Ты ведь привёл их ко мне, как я просила?
     - Конечно, Валиде Султан, наши шехзаде ждут Вашей аудиенции.
     - Пусть войдут.
     Слуга склонил голову в чинном поклоне и тотчас же ринулся к дверям, еле передвигая ногами и шаркая ними, как свойственно лишь старикам, а я в это время напрягла руки и с трудом приподнялась над подушками, вместе со всем телом подтягивая и тяжёлые, неподвижные ноги, дабы предстать перед гостями в должном виде. Заправив все выбившиеся пряди в строгую причёску, я лишний раз отряхнула обшитый жемчугом лиф платья и с тревогой выдохнула, устремив свой взгляд на двери, что в ту же секунду распахнулись по приказу главного аги гарема.
     Весь мир будто замер, а на пороге показались две важные, статные фигуры, скромно склонившие головы и скрестившие руки за спиной, и от их появления мне стало и волнительно, и как никогда радостно, словно я увидела своего сына после долгого похода, длившегося более 5 лет. Мужчины прошествовали внутрь моих покоев и остановились возле ложа Валиде Султан, как можно скромнее опустив глаза и стараясь не смотреть на сражённую недугом мать падишаха.
     Это были Сулейман и Ахмед, сыновья Салихи и Муаззез, уже который год заточённые в Кафесе и находящиеся под моей личной защитой, ибо Мехмед ни один раз пытался избавиться от младших братьев, дабы обеспечить безопасность себе и будущее своим детям и внукам, но я из-за своей чрезмерной честности не позволяла ему убить ни в чём невиновных шехзаде, а потому опекала их, как могла, и обеспечивала наследникам комфортное существование в пределах Кафеса, насколько это было возможно в их положении.
     Сулейман был очень похож на свою мятежную мать, Салиху Дилашуб - такой же светловолосый, величавый, даже некие рыжие проблески виднелись в его волосах, но глаза у шехзаде были столь же глубокие и карие, как у его отца-падишаха, отчего мне на миг стало тяжело и душно в этой комнате, ибо от одного только упоминания об Ибрагиме моё сердце пронзала беспросветная печаль. Несмотря на такую неприятную схожесть со своей матерью, шехзаде Сулейман отличался простотой характера, не любил ссоры и ругань, больше предпочитал заниматься каллиграфией и молиться, отчего всегда казалось, будто он и не сын Салихи вовсе. Ахмед же, напротив, сильно походил на Ибрагима, иногда проявлял своенравие и мог обидеть другого, но в целом имел характер, схожий со старшим братом Сулейманом, возможно, потому, что вырос рядом с ним, а после так же, как и он, был заточён в Кафес, хотя обычно это заключение делает из шехзаде безумцев, глупых тиранов, не думающих о политике и любых делах государственной важности, поэтому я всегда удивлялась тому, насколько непохожими на остальных были эти шехзаде.
     - Валиде Султан, - хором проговорили царственные братья и снова поклонились, отойдя в сторону. - Для нас честь предстать перед Вами.
     - Шехзаде Сулейман, шехзаде Ахмед... Добро пожаловать, мои храбрые Львы! Простите, что я смею с вами говорить, находясь в столь неприглядном виде и бедственном положении, - я протянула руку наследникам, и они по очереди коснулись её губами и преподнесли ко лбу, выражая своё уважение к матери их старшего брата-падишаха.
     - Не стоит извиняться, Валиде, мы были осведомлены о Вашем здравии. Хвала Аллаху, Вы в скором времени поправитесь и снова ослепите нас всех своей красотой, хотя Вы и сейчас прекрасны, - неторопливо произнёс Сулейман и безмятежно улыбнулся, заставляя своей искренней улыбкой улыбнуться ему в ответ. - Дай Аллах, причина, по которой Вы позвали нас, не связана с Вами?
     - Увы, это касается меня и вас, мои шехзаде. Надеюсь, вы довольны теми условиями, что я обеспечила вам? Я бы хотела, чтобы Кафес меньше всего походил на заточение, - я ощутила резкую боль, пронзившую сердце, словно лезвие ножа, и скорчилась от внезапного приступа, но он так же быстро отступил, как и охватил меня, поэтому наследники почти ничего не заметили.
     - Да пошлёт Вам Аллах долгой жизни, мы всем довольны, госпожа. Вы позволили мне видеться с матушкой, пусть редко, но это истинное счастье! - воскликнул Ахмед и тотчас же снова поцеловал мою руку, в то время как в глазах Сулеймана отразилась невероятная печаль, ибо я уже долгие годы не пускала Дилашуб во дворец и ограждала наследника от дурного влияния помешавшейся на власти матери. Я единым жестом пригласила мужчин присесть, и они тут же повиновались, выбрав для себя мягкую тахту, обшитую зелёным бархатом, на которой обычно любили отдыхать Гевхерхан и Айше, обмениваясь последними новостями из жизни гарема и государства в целом.
     - Если Вы довольны, то и я могу спать спокойно, - я немедленно приказала стоящей неподалёку служанке принести шербет и сладости и одарила наследников ослепительной улыбкой, но в скором времени изменила выражение лица на безмерно печальное. - Я хотела поговорить с вами на одну тему, если позволите.
     - Мы слушаем Вас, Валиде Султан.
     Я нервно сглотнула и поправила ладонью край причёски, не зная, как начать столь тяжёлый для меня разговор, но заметив удивлённые и заинтересованные лица шехзаде, решилась на этот шаг.
     - Если вы помните, то однажды я спасла вас от неминуемой казни и взяла под свою защиту. Пусть это было давно, но вы до сих пор живы и ни в чём не нуждаетесь, хвала Всевышнему.
     - Вы правы, султанша, за это мы будем благодарны Вам всю оставшуюся жизнь, и.., - начал было Ахмед, но я вежливо его прервала, пытаясь продолжить ту мысль, которую хотела донести до слушателей.
     - Это мне дорогого стоило, я едва не лишилась доверия собственного сына, но Аллах уберёг меня от ненужных потерь и с лихвой вознаградил за проявленное бесстрашие. Я очень люблю вас и уважаю, именно поэтому и хочу взять с вас слово, обещание.
     - И что же вы хотите, Валиде Султан? - Сулейман в удивлении приподнял бровь и приосанился, так как понял, что произнесённое сейчас вряд ли понравится им обоим, но перечить не стал. Набрав полную грудь воздуха, я с трудом заставила себя произнести эти слова, от которых зависела дальнейшая жизнь всей моей семьи и моего рода.
     - Поклянитесь мне, что если когда-нибудь один из вас станет падишахом, то он ни в коем случае не притронется к моим внукам, не казнит их. Это моя единственная просьба, ибо больше мне ничего не нужно, кроме как знать, что моя семья будет в безопасности. Вы клянётесь Аллахом, что не причините им вреда?
     - Но, султанша.., - попытался возразить ошеломлённый неожиданной просьбой Сулейман, но я резко оборвала поток его слов, подняв ладонь вверх и сделав серьёзный взгляд, от которого по спине пробегал холодок, и всё так же настойчиво твердила одну единственную фразу.
     - Вы клянётесь?
     - Клянусь Аллахом, что ни за что не лишу жизни своих племянников и всегда буду их защищать даже от самого себя, - Ахмед встал с тахты и склонил голову, первым решившись на отчаянный шаг, в то время как Сулейман продолжал сидеть на своём месте, пребывая в тяжёлых думах. Я прекрасно понимала, что принять такое решение весьма нелегко, но ждала от каждого наследника положительного ответа, вернее, всей душой надеялась на это.
     - Отлично. А ты, Сулейман? - я устремила свой взор на задумавшегося шехзаде, и он приподнял глаза, широко улыбнувшись мне и кивнув головой в знак согласия.
     - Клянусь, Валиде Султан. Да будет Аллах свидетелем, что я пообещал Вам быть справедливым к своей семье.
     - Хвала Аллаху! Вы осчастливили меня, мои шехзаде!
     Наконец принесли шербет и огромную чашу с лукумом, а потому я пригласила шехзаде занять прежние места и отведать угощений, ведь теперь я была абсолютно спокойна за будущее своих внуков, ибо клятвы слетели с уст обоих наследников, а в соблюдении их я нисколько не сомневалась. Теперь изменится всё, даже небо над головой будет казаться совершенно иным, ведь моё сердце избавилось от ещё одной боли, ему стало легче, а душа освободилась от лишних мук, терзающих её изо дня в день...
     ***
     5 июля 1683г.
     Книга моей жизни прочитана и оставлена в стороне, её шуршащие страницы, истёртые до дыр, покрылись толстым слоем древесной пыли и пепла несбывшихся надежд, а вся та неистово жгучая боль, выпавшая на мой век, испита мною без остатка. Была ли я султаншей на самом деле или же всю свою сознательную жизнь лишь примеряла на себя эту маску, скрывая под ней хрупкую, обездоленную девочку, истосковавшуюся по родным и тщетно мечтающую вернуться в родные края, дабы снова познать их тепло и столь привычный свет ясного солнца? Хотела ли я стать такой, какой сделала меня жизнь в проклятом гареме, где даже самые стойкие сходят с ума и пускаются во все тяжкие, где терпкий запах крови заполняет каждый коридор, а угрюмые, мощные стены пропитаны ледяным страхом и тайнами, коих немало скрывается в тёмных закоулках мрачного дворца? Пыталась ли я изменить своё будущее, дабы забыть прошлое, мечтала ли о почестях и неоспоримой власти, надеялась ли на любовь и силу веры, ведь даже её мне пришлось навсегда изменить во имя спокойствия и благополучия детей?
     Я никогда не забывала о совершенных в трудные годы грехах, потому так самозабвенно молилась в своей мечети и взывала к лазурным небесам, чтоб великий Аллах избавил меня от тяжкого груза прошлого, что подобно камню тянулся следом за мной на протяжении всей жизни и не давал спокойно уснуть, ибо в самых страшных кошмарах передо мной снова представали задыхающаяся Кёсем и убиенный Ибрагим, в пустых глазах которого таился застывший ужас от осознания неминуемой участи. Молитвы не помогали заглушить голос живой совести, и даже благие дела оказались бессильны перед могущественным взором самого Всевышнего, именно поэтому он и послал мне эти муки в наказание, дабы я умерла в страданиях и очистилась от всей грязи, покрывавшей мою душу. Ледяное дыхание смерти уже болезненно обжигало мою кожу, потому я тщательно готовилась к встречи с ней и дорожила каждым днём, ибо любой из них мог быть последним, солнце могло больше не взойти.
     Погрузившись в свои бренные мысли, я настолько увлеклась, что совсем не заметила прихода старшей хасеки сына, а потому Махпаре с завидным спокойствием поклонилась и присела на край моего ложа, устремив взгляд своих восхитительных карих глаз на полусонную султаншу. Женщина как всегда выглядела великолепно, всё в её внешности было безукоризненно и заставляло любого обращать свой взор на неё, ибо венецианка обладала потрясающим вкусом: красное шелковое платье идеально сидело по стройной фигуре султанши, а роскошный кафтан с османским орнаментом придавал ему небывалое изящество; завершила образ аккуратная корона из чистого золота, украшенная рубинами и алмазами и всем своим видом кричащая о богатстве и высоком положении её обладательницы. Гюльнуш слегка провела ладонью по волосам и еле заметно приподняла уголки губ в безмятежной улыбке, но тут же настроилась на серьёзный лад и нахмурила брови, ожидая услышать что-то не совсем приятное из уст Валиде Султан.
     - Госпожа, Вы меня звали? Что-то случилось? - тихий, но уверенный голос Махпаре подобно грому прозвучал в таинственной тишине, чем заставил меня вырваться из пучины мыслей и обратить свой взор на терпеливо ждущую внимания невестку.
     - Что? Ах, да, Махпаре... Звала, дорогая. Ты не знаешь, где Гевхерхан и Айше? - выпалила я первое, что только пришло на ум, и с безумной улыбкой уставилась на удивлённую таким вопросом Гюльнуш, которая не стала медлить с ответом.
     - Насколько мне известно, султанши сейчас у Бейхан Султан, обсуждают последние новости гарема. Вы об этом хотели со мной поговорить?
     - Разумеется, нет, - наконец очнулась я и вспомнила об истинной причине, по которой позвала к себе Махпаре, поэтому напряглась всем телом и накрыла своей ладонью тоненькую ручку хасеки. - У меня несколько другая проблема.
     - Я вас внимательно слушаю, Валиде.
     Я долгим взглядом окинула заинтересованную невестку и поджала сухие губы, так как знала, что мне будет тяжело говорить об этом вслух, но ждать я больше не могла, поэтому собралась с силами и постаралась успокоиться, после чего и начала разговор издалека, с каждым словом приближаясь к основной теме.
     - Год назад я приглашала к себе гадалку и просила её, чтоб она узнала будущее моей семьи, так как даже в те славные дни я уже чувствовала близость кончины...
     - Валиде Султан! Не пугайте меня, Аллах-Аллах, Вам ещё рано покидать нас, не говорите глупостей! - перебила меня черноволосая госпожа и выпучила глаза от испуга, что есть силы вцепившись тонкими холодными пальцами в мою костлявую руку, но я единым жестом отвергла все её отчаянные возражения и столь же спокойно продолжила.
     - Как уже говорила, я звала гадалку. В тот день она много чего рассказала мне, но всё это было покрыто пеленой тайн, ибо хатун по-своему трактовала события и говорила то, что всплывало в её голове, а мне только оставалось строить догадки и расшифровывать всё самой. И, знаешь, со временем я почти всё поняла, за исключением некоторых мельчайших деталей, и оказалось, что всё не так плохо и загадочно, как вздумалось. В видениях Шехсан Хатун была и ты, - услышав это, Махпаре встрепенулась, воодушевилась и навострила уши, а в глазах женщины метнулись искры заинтересованности.
     - Я? - тонким голосом прохрипела от неожиданности венецианка и тут же умолкла, застыв в ожидании продолжения важной беседы, а я утвердительно кивнула матери моих внуков.
     - Львице с орлиными крыльями суждено стать великой султаншей, императрицей, вершить судьбы людей. От неё и продолжится род Османов, от её львёнка.
     - Орлиные крылья?.. Львица?.. Венеция? Это ведь Венеция, а я единственная венецианка среди хасеки нашего повелителя. Это значит, что я буду Валиде Султан? - в глазах женщины разгорелось всеобъемлющее пламя, и ничто не в силах было его потушить, ибо Махпаре поняла всё должным образом и вынесла правильный вывод, поэтому и смотрела на меня с восхищением, в то время как моё сердце разрывалось на части от внезапно нахлынувшей боли и сковавшей всё тело в своих оковах.
     - Мне неведомо, что станет с вами после моей смерти. Если будешь всё делать правильно, то станешь Валиде, но если допустишь хоть малейшую оплошность, то враги тотчас же воспользуются этим и уничтожат тебя. Поэтому будь мудрой, Махпаре, защищай своих сыновей от любых невзгод, ибо они самое ценное, что есть у тебя и династии, - размеренным тоном проговорила я и прижала руку к груди, внутри которой вспыхнул пожар, а его огни пожирали в своих языках всё моё дряхлое тело, убивая последнюю тягу к жизни и высасывая все соки из растерзанной души.
     - Я всегда буду помнить о Ваших советах и напутствиях, даже не сомневайтесь, - Гюльнуш крепко сжала мою руку, перед этим коснувшись её губами, и тепло улыбнулась, словно вспомнила о чём-то приятном и дорогом её сердцу, отчего и мне на миг стало привольно. - Вы всегда были и остаётесь моей путеводной звездой, султанша, ведь Ваша судьба достойна восхищения, как и все Ваши деяния, ибо наша Турхан Султан немало сделала для Османской Империи. С того момента, как я попала в этот дворец в качестве подарка для нашей султанши и оказалась у Вас в служанках, не было ни дня, чтоб я не смотрела на Вас с трепетом и неимоверным уважением, мне всегда хотелось хоть на самую малость стать похожей на Вас, а Ваша материнская любовь и благосклонность ко мне и вовсе сделали меня несказанно счастливой. Ваша ангельская красота, Ваши ум, истинное благородство и величайшая мудрость вызывали бурю восторга у юной рабыни Евгении Вории, и до сих пор я не могу даже частично воплотить в жизнь то, что смогли сделать Вы. Не покидайте нас, госпожа, Вы мне как матушка... Я обещаю, что никогда не заставлю Вас огорчаться.
     - Моя Гюльнуш Султан... Береги своих детей, стань следующей Валиде Султан, не позволяй Салихе Дилашуб занять место, принадлежащее тебе по праву. Но.., - я осеклась и сделала суровое лицо, отчаянно борясь с нарастающей силой сердечной боли. - Я знаю, на что ты способна, Гюльнуш. Ни в коем случае не трогай несчастных Сулеймана и Ахмеда, ведь если с их голов упадёт хоть волос, то я достану тебя даже с того света и жестоко покараю, так как шехзаде находятся под моей личной защитой. Это мои мальчики, Махпаре, и я никому не позволю обидеть их или причинить им какой-либо вред, ибо за столько лет они стали мне родными и близкими людьми, наравне с Мехмедом. Усвой это и не совершай ошибок.
     - Как прикажете, Валиде Султан. Клянусь, что ни за что не стану представлять угрозу для наследников, - со всей серьёзностью произнесла удручённая Гюльнуш и с тревогой оглядела меня, так силы начали покидать бренное, изувеченное муками тело пожилой султанши, и я медленно стала превращаться в тяжёлый камень, лишённый и чувств, и души.
     - Отлично... Не бросай моего сына... Спаси его от беды, доченька.., - на одном дыхании прошипела я и разжала дрожащие пальцы Махпаре, в то время как мой взгляд приковала к себе таинственная фигура, своевольно расположившаяся около дверей в апартаменты Валиде и пронзающая меня своим любопытным взором, в котором было всё: и лютый страх, и обжигающее тепло, и невероятная надёжность, ибо хотелось верить ему без единого слова, да слова и не требовались, ведь я впитывала его доброжелательность вместе с воздухом, ощущала её всеми фибрами души.
     Тяжелый, последний вздох надрывно вырвался из изнеможённой груди и неясным шипением раздался среди мёртвой тишины просторных покоев, столько лет служивших мне пристанищем.
     Передо мной стоял мой покойный сын Ахмед, сжимающий в руках что-то светлое, похожее на книгу в золотой обложке, и широко улыбался, всем своим видом маня к себе, но я отчего-то неистово боялась его, ибо знала, что он пришёл за мной, но умирать отнюдь не хотелось, как бы старательно я не готовилась к этому событию. Глаза мужчины излучали свет и дарили только ощущение спокойствия, говорили о том, что где-то там меня ждёт лучший мир, вся моя погибшая семья, но страх сковал меня с ног до головы, запихнув в свои тесные ледяные оковы. Я попыталась осилить его и сделала первый неуверенный шаг, встав с продавленной кровати и обнаружив, что мои ноги снова могут слаженно двигаться и что встревоженная чем-то до потери сознания Махпаре совсем не заметила моих действий. Она в слезах кинулась куда-то в сторону террасы, обхватив руками рот и пухлые щёчки, а в карих очах женщины отразилась такая глубокая печаль, какой я ни разу не видела в глазах Гюльнуш, потому мне на миг стало стыдно за свой внезапный уход, ведь я же умерла, не так ли?
     Сын сделал несколько шагов ко мне и остановился, протянув свою руку испуганной Валиде Султан. Но Валиде ли я теперь? Нет. Я снова Надя, русская девочка Надя, снова потерявшая смысл жизни и отправившая в путь, который продолжится в лучшем месте, где я, наверняка, встречу тех, кого так давно мечтала обнять и по ком лила горькие слёзы все эти годы, всю свою сознательную жизнь. Нет больше ни власти, ни титулов, ни дорогой одежды и звонких монет, есть только моя душа, светлая душа, избавившаяся от бренного тела и тяжкого груза вселенских грехов, что так долго тянулись за мной таинственной тенью.
     - Вы готовы, матушка?
     - Да, мой милый.
     Я осторожно вложила свою ладонь в светящуюся руку улыбающегося сына и в последний раз оглядела покои, в которых прошли мои самые счастливые годы и в которых происходило столько событий, что помнят об этом только луна и звёзды, но и то лишь меньшую часть. Осознав, что все мои дела на этом свете успешно завершены, я непринуждённо улыбнулась и вместе с сыном сделала робкий шаг навстречу яркой пучине небесного света...
     ***
     Я - Надежда... Младший ребёнок и единственная дочь Ольги и Степана Яковле