Марченко Геннадий Борисович: другие произведения.

Чистилище

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Новинки на КНИГОМАН!


Читай и публикуй на Author.Today
Оценка: 5.03*175  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    На этот раз главного героя заносит в 1937-й год. Разгар сталинских репрессий, и неудивительно, что наш современник тут же оказывается записан во враги народа. Экзамен предстоит выдержать нешуточный.

  
  
  Книга 1. ЧИСТИЛИЩЕ
  
  
  Глава I
  Короткий тычок в солнечное сплетение заставил меня согнуться пополам. Пока я пытался протолкнуть в легкие воздух, мне добавили по почкам, и я, рухнув на пол, едва не отключился. Суки! Знают, куда бить. Еще бы, опыта в подобных делах у этих костоломов хоть отбавляй.
  Перед моими глазами оказались хромовые, хорошо начищенные сапоги следователя.
  - Так и будем упорствовать, гражданин Сорокин?
  Руки его подельников вздернули меня вверх, продолжая удерживать на весу - ноги пока еще плохо мне подчинялись.
  - Будешь правду говорить, падла?!
  И еще один удар в грудь, после которого я обвисаю в руках своих палачей. На этот раз к горлу подкатила тошнота, и каким-то чудом меня не вывернуло наизнанку. Еще не хватало здесь наблевать, этот гребаный садист может заставить и языком вылизывать все это безобразие. Хотя я бы его, конечно, послал куда подальше, но после этого пришлось бы вытерпеть очередную порцию физических издевательств. А мне и так уже было ой как несладко.
  
   * * *
  
  Как я оказался в столь щекотливой ситуации? В это трудно поверить, но еще вчера я находился... ровно в восьмидесяти годах отсюда. Да-да, вы не ослышались, именно в годах, а не километрах. Потому что в 1937-й я угодил прямиком из 2017-го.
  Ефим Николаевич Сорокин, бывший спецназовец-сверхсрочник, повоевавший когда-то во второй чеченской, теперь частный предприниматель... Получается, что и предприниматель бывший.
  Как это случилось? Подвела тяга к небу, вернее, к прыжкам с парашютом. Надо сказать, что форму я старался поддерживать и в спецназовском спортзале, на ремонт которого выделил когда-то стройматериалы, и периодически наведываясь в подмосковный аэроклуб.
  Я не так давно прикупил себе крыло фирмы 'PD-2'. Симпатичной такой раскраски в цветах российского флага. На этот раз тоже прыгал с ним.
  Сиганул из Л-410 вместе с десятком парней и Маринкой - нашей отчаянной боевой подругой. Не стал развлекать себя затяжным прыжком, раскрыл купол на полутора тысячах метров. И тут же меня насторожило, что вокруг никого нет. Ни ребят, ни Маринки, словно все вдруг чудесным образом испарились. Самолет тоже пропал из виду, что было весьма странно - я его покинул менее полуминуты назад, и это все-таки не скоростной истребитель, чтобы так внезапно исчезнуть из виду. Облаков тоже вроде бы прибавилось, хотя погода по-прежнему оставалась солнечной.
  Недоумевая, принялся обшаривать взглядом землю, и еще больше удивился, не узрев там ни людей, ни машин, включая мой 'Nissan', где я оставил деньги и телефон, да и вообще местность как-то изменилась. Куда пропал домик, где сидело все руководство аэродрома, включая диспетчера и начальника, и во дворе которого мы укладывали парашюты? Ох, что-то не нравится мне все это!
  Приземление прошло нормально, хотя и трава показалась мне выше и гуще, чем была раньше. А неподалеку, привязанная к столбику, паслась буренка, с интересом косящая в мою сторону - что это, мол, за дядька с неба свалился! Интересно, где же люди? Что вообще происходит?
  Голова думает, а руки делают. Кое-как затолкал парашют в ранец, и двинулся в сторону Ватулино, как называлась ближайшая к аэроклубу деревня. Она, кстати, тоже странным образом видоизменилась. Никаких современных материалов, некоторые дома вообще крыты соломой. Не успел войти, как был облаян шавками, а какой-то паренек в закатанных штанах с криком 'Шпион! Шпион!' порскнул прочь. Я пожал плечами, гадая, какие еще открытия меня ждут.
  Они и не заставили себя ждать. Появился тот же пацан, с которым рядом вышагивал... Наверное, это все же был милиционер, однако выряженный словно по довоенной моде: в подпоясанную широким кожаным ремнем белую гимнастерку с петлицами в бирюзовой окантовке, в синие галифе, заправленные в начищенные до блеска сапоги, а его гладко выбритую макушку венчала фуражка с красным околышем. Вдобавок из кобуры выглядывала рукоятка револьвера. Они что тут, историческое кино снимают?
  Я так и его и спросил, мол, что за фильм снимаете? На что 'ряженый' окинул меня недобрым взглядом, а его рука потянулась к кобуре.
  - Кто такой? Документы, гражданин, предъявите.
  - Вы извините, товарищ, но документы я в воздух не беру. Я их в машине оставил, и теперь вот не пойму, где машина и куда вообще все подевались?
  - Товарищ?! Тамбовский волк тебе товарищ! А ну, руки вверх!
  Глядя на направленный мне в грудь ствол модифицированного револьвера системы Нагана, я подумал, что шутка зашла слишком далеко.
  - Слышь, мужик, ты хорош дурака-то валять. Кто у вас тут главный? Режиссер не Михалков случайно, может, он продолжение 'Утомленных солнцем' снимает? Так я могу кого-нибудь сыграть...
  - Молчать! Руки в гору, сволочь!
  Ого, а товарищ не унимается. Вон как рожа покраснела, глаза навыкат, губы дрожат, еще и народ вокруг собираться начал, перешептывания, в которых слово 'шпион' звучало уже несколько раз, я прекрасно слышал. Дурдом какой-то!
  Ну ладно, сам напросился. Ничего сложного делать не пришлось. Учитывая, что 'милиционер' стоял ко мне вплотную, я сначала опустил на землю парашютный ранец, затем поднял руки, и тут же зажатым в левой шлемом рубанул по запястью его правой руки, в которой он держал ствол. Револьвер упал в пыль, охнувший вместе с зеваками 'ряженый' потянулся было за оружием, но удар носком кроссовки под коленную чашечку заставил оппонента со стоном свалиться мне под ноги. Я спокойно подобрал револьвер, тут же одна из баб завизжала, и народ кинулся врассыпную. Остался только беззубый старик с потухшей цигаркой во рту, в телогрейке и рваном треухе на голове, несмотря на августовскую теплынь.
  'Милиционер' предпочитал лежачее положение, хотя вполне мог, думаю, стоять на своих двоих - не так уж сильно я ему зарядил. Ну и пусть лежит, целее будет. Кстати, револьвер-то небось со спиленным бойком, а если нет, то патроны наверняка холостые. Пиротехника киношная как-никак. Как-то знакомый, без лишний афиши коллекционировавший боевое оружие, давал мне пострелять по банкам из точно такого же револьвера, так что какой-никакой опыт обращения с подобным оружием имелся. Я прицелился в ближайшее дерево, нажал на спусковой крючок, раздался выстрел... и от ствола отлетела крупная щепка. Кто-то снова завизжал, уже с той стороны дома, а я сам от неожиданности едва не присел. Вот же ни хрена себе, вот тебе и холостые!
  Единственный, кто сохранял полную невозмутимость, был тот самый старик в треухе. К нему-то я и направился.
  - День добрый, отец!
  - Ась?
  - День добрый, говорю! Дед, это Ватулино?
  - Ась?
  - Я спрашиваю, это село Ватулино?
  - Ась?
  - Тьфу ты!
  Вот же ведь, тетерев попался. В этот момент я приметил выглядывавшего из-за плетня того самого парнишку, что привел милиционера. Поманил его пальцем.
  - Слышь, пацан, это деревня Ватулино?
  Парнишка вылез из-за плетня и, ковыряя пальцем в носу, бесстрашно приблизился.
  - Ага, Ватулино... Дядь, а дашь револьвер подержать?
  - Дам, только сначала патроны выковыряю из барабана.
  Ну вот, теперь пистолет без боеприпасов - просто железка. Хотя, может, у 'милиционера' где-то заныканы запасные. Но пока он не рискует дергаться, а я, под его взглядом, в котором смешались страх и ненависть, даю револьвер поиграться парнишке. Не забыв предупредить, что оружие детям не игрушка.
  - Слушай, мой юный друг, а что это у вас тут все так вырядились? - придержал я за шиворот собиравшегося удрать мальца. - Кино что ли снимают?
  - Неа, кина тут нету. К нам в прошлом месяце приезжали кино показывать в клубе, 'Чапаева' смотрели.
  Однако... Как-то у них тут все дремуче.
  - У вас в клубе телефон есть?
  - Ага.
  - А где этот самый клуб находится?
  - Да вон он!
  И пальцем указал на высившуюся за селом церквушку.
  - В церкви?
  - Это раньше там церква была, а щас клуб.
  Все страньше и страньше... Ладно, пойдем разведаем, что к чему. Видно, слава бежала впереди меня, потому что навстречу мне никто не попался, и даже шавки предпочитали облаивать с безопасного расстояния. В кармане джинсов в такт шагам весело позвякивали экспроприированные у 'милиционера' патроны. Я на 'ряженого' не оглядывался, у меня после Чечни развилось чувство, благодаря которому я ощущал направленный в спину ствол. А сейчас это чувство помалкивало.
  Джинсы, кстати, не мешало бы простирнуть, от травы остались зеленые полосы. В отличие от некоторых своих коллег по парашютному спорту, я предпочитал обычную 'джинсу' и майку с длинным рукавом, если прыгать приходилось летом. Ну и шлем, само собой, отечественного производителя 'Matrix'.
  От околицы до церкви было метров сто. 'Клуб крестьянского досуга имени Демьяна Бедного' - прочитал я намалеванные белой краской слова на красном транспаранте. Возле бывшей церкви о чем-то горячо спорили девица с парнем. Голова девушки была повязана красной косынкой. У парня, одетого в простенький костюм и рубашку с большим отложным воротником, на лацкане красовался значок ОСОВИАХИМ. Я расслышал слово: 'Стреляли', видно, эхо выстрела и сюда донеслось. Увидев меня, бодро вышагивающего со шлемом в руке и парашютным ранцем за спиной, они застыли как вкопанные.
  - Здравствуйте, товарищи.
  Я мило улыбнулся, всем своим видом выказывая дружелюбие. Если девушка глядела скорее заинтересованно, и ответила тихо 'Здрасьте', то во взгляде парня присутствовало напряжение. Похоже, придется брать инициативу в свои руки.
  - Товарищи, мне сказали, у вас тут телефон имеется.
  - Ну, имеется, и что с того? - наконец откликнулся обладатель осовиахимовского значка.
  - Позвонить бы.
  - А вы, извините, кто такой будете?
  Снова те же вопросы. Чем я их удивляю, собственно говоря? Это они меня удивляют. Ладно бы, я словно какой-нибудь хронопутешесвтенник провалился лет на семьдесят в прошлое... Постойте-ка! А ведь как ни фантастично это звучит, но многое могло бы объяснить. Я, конечно, читал в свое время и 'Янки из Коннектикута при дворе короля Артура' Твена, и 'Машину времени' Уэллса, но это же просто литература! Красивые, но выдуманные истории о путешествиях во времени! Ладно, сейчас попробуем выяснить.
  - Фамилия моя Сорокин, я из Москвы. Прыгал с парашютом, пока летел - все странным образом поменялось. Словно в прошлое угодил.
  - Как герой Марка Твена? - округлила глаза девушка.
  Гляди-ка, не я один такой начитанный. Но нужно все-таки выяснить мое времянахождение.
  - Девушка, будьте так любезны, подскажите, какой сейчас год?
  - Тысяча девятьсот тридцать седьмой.
  - Тридцать седьмой?
  Нет, я, конечно, ожидал чего-то подобного, но все же ее слова произвели на меня эффект подобно удару обухом топора по голове. Прилетело мне как-то в одной из драк еще до армии, так что было с чем сравнивать. Услышав ответ девицы, я разве что на пятую точку не сел. Это что же получается, други дорогие, я и впрямь сорвался в прошлое аж на... дайте-ка посчитаю... на 80 лет! Ну ни хрена себе расклады! Мать моя женщина, да за что же мне это?!!
  - Вам плохо?
  - Что? А, это ерунда, сейчас пройдет... А число какое? - поинтересовался я слабым голосом.
  - 19 августа, четверг.
  У нас в 2017-м это число на субботу выпадает, как-никак в аэроклуб я по субботам и заглядывал. Здесь же четверг, а верить словам девушки повода не было.
  Все-таки негоже выглядеть барышней, падающей в обмороки при каждом удобном случае. В глубине души, конечно, теплилась надежда, что я стал жертвой чьего-то грандиозного розыгрыша, но теплилась очень слабо.
  В этот момент из черного репродуктора-тарелки на столбе что-то захрипело, после чего диктор - точно не Левитан - с середины фразы начал рассказывать, что на юге и юго-востоке Польши вчера началась крестьянская забастовка. Закончил он сообщением, что установившийся в прошлом году в Испании режим Франко продолжает проводить репрессии против несогласных с диктатурой. Тысячи ни в чем неповинных испанцев брошены за решетку, многие, поддерживавшие свергнутых в результате военного переворота республиканцев, расстреляны... А затем в эфире объявили песню повстанцев из только что вышедшего на экраны кинофильма 'Остров сокровищ', и зазвучало бодрое '...Пусть победно горит надо всеми наш гордый и свободный стяг! Ружья - за плечи, и ногу - в стремя! Кто не с нами, тот и трус и враг!...'
  Все это время мы втроем стояли и, словно завороженные, слушали звуки из репродуктора, и только на песне я, наконец, встряхнулся. Не будучи по жизни подвержен приступам депрессии, решил не заморачиваться моральными терзаниями, а принять все как должное и решать проблемы по мере их поступления.
  - Товарищи, раз уж меня угораздило так влипнуть, то мне нужно встретиться с кем-то из... вышестоящих начальников.
  - Можно пригласить председателя колхоза, товарища Кондратьева, - предложила девушка. - Ой, а вы из какого года к нам попали?
  - Оля, ты что, не видишь, это же немецкий шпион, - довольно громко прошептал ей на ухо молодой человек.
  - Ой, - снова ойкнула девушка. - Ты думаешь, Олег?
  - А ты что, всерьез веришь его россказням про машину времени?
  Нет, я на его месте тоже, понятно, не поверил бы. Но поскольку я точно знал, что каким-то чудом угодил в прошлое, то просто сказал:
  - Вот вы, товарищ, чушь несете. И знаете почему? Да потому что любой шпион не стал бы прикидываться хронопутешественником. Он бы постарался замаскироваться под обычного советского гражданина, а не ходил бы по деревне с парашютом и в импортных джинсах.
  - У нас село, - поправил меня Олег.
  - Хрен редьки не слаще, - довольно бесцеремонно парировал я.
  Ишь ты, Оля-Олег, свела судьба двух почти тезок. Только одна ко мне всей душой, а второй шпиона подозревает. Опять же, на его месте мне в голову тоже закрались бы аналогичные мысли. Время такое.
  А я же со своими знаниями могу предупредить того же Сталина о готовящемся нападении фашистской Германии на СССР 22 июня 1941 года. Главное - добраться до секретаря ЦК ВКП (б) - так, кажется, сейчас называется его должность. Если, конечно, не считать разного рода прозвищ типа Кобы или неофициального титула Вождь народов.
  - Стоять! Стоять, сука! Руки!
  Опа, снова нарисовался давешний милиционер. Теперь уже, пожалуй, можно и не закавычивать, видно, страж порядка самый что ни на есть настоящий.
  - Товарищ Дурнев, у нас тут шпион вроде бы, - пытается вставить реплику Олег.
  - Без тебя знаю, - зло отвечает лысый, направляя на меня ствол вернувшегося к хозяину револьвера.
  На этот раз Дурнев держится от меня подальше, помнит, чем в прошлый раз закончился неосторожный подход к моей персоне. Ну и пусть с ним. Надеюсь, хватит ума не выстрелить, а сдать 'шпиона' куда следует. Там-то и разберутся, что к чему. Теперь придется как-то встраиваться в существующую модель времени, пытаться выжить в столь интересную и неспокойную эпоху.
  По команде милиционера Олег мне скрутил за спиной бечевкой руки, причем так, что я легко мог бы освободиться. Но решил не делать этого до поры до времени. Затем меня обыскали, найдя лишь висевший на шнурочке маленький серебряный образ с моим покровителем - Георгием-Победоносцем.
  - Верующий? - поинтересовался Дурнев.
  Я промолчал, не посчитав нужным отвечать на этот вопрос. Милиционер, впрочем, и не настаивал.
  Затем был усажен в телегу, которой 'рулил' молчаливый мужик, и под конвоем Дурнева препровожден в райотдел НКВД. Дорога заняла чуть больше часа.
  Местный начальник по фамилии Козлов с виду казался довольно дружелюбным, хотя первым же делом поменял веревку на наручники - прообраз наручников будущего, из которых, впрочем, освободиться было не менее проблематично. С интересом меня расспросил, кто я и откуда, поинтересовался, во что это я одет, полюбопытствовал насчет марки конфискованных у меня парашюта с запаской и шлема, хмыкнул, покачал головой, все зафиксировал, при этом не выказав какого-то удивления, словно каждый день ему приходится общаться с путешественниками во времени. Затем велел своему помощнику вывести меня в коридор.
  - Может, в кутузке посидит?
  - Там битком, нечего с ворюгами и алкоголиками нары делить, - высказался Козлов. - Тем более, я так думаю, недолго ему у нас куковать.
  В коридоре на лавочке в рядок сидели какие-то понурые граждане, для которых я не представлял интереса. От нечего делать стал прислушиваться к происходящему за дверью. Сюда доносился только глухой бубнеж начальника, четко я расслышал лишь последнюю фразу:
  - Так точно, товарищ Реденс!
  Ни о чем не говорящая фамилия. Вот если бы прозвучало 'товарищ Берия'... Как-то некстати вспомнился стишок, который я пробормотал вслух:
  'Сегодня праздник у ребят,
  Ликует пионерия!
  Сегодня в гости к нам пришел
  Лаврентий Павлыч Берия!'
  По-моему, там было продолжение, что-то про Мингрельца Пламенного, только я его не помнил. Да и тычок конвоира в плечо дал понять, что не время для стихотворных потуг. Как раз в коридор выглянул начальник отдела.
  - Сидите? Это хорошо.
  После чего снова скрылся в кабинете. А примерно через час, когда солнце уже клонилось к закату, во дворе раздалось тарахтение. Сквозь запыленное окно можно было разглядеть, что это черная 'эмка', в которой я без труда опознал классический 'воронок'. С переднего пассажирского сиденья выбрался перехлестанный ремнями чекист с планшетом на боку. На заднем сиденье я разглядел еще двоих, которые покидать автомобиль не собирались. Проходя мимо по коридору, вновь прибывший бросил на меня загадочный взгляд, после чего скрылся в кабинете. Через минуту вышел, застегивая планшет, вместе с местным начальником.
  - Кулемин, отконвоируешь задержанного в машину товарища Шляхмана.
  Значит, этот крутой перепоясанный и есть Шляхман. Меня усадили на заднее сиденье, промеж двух амбалов, от одного из которых несло смесью табака и чеснока. Хорошо хоть наручники догадались перецепить спереди, иначе я бы всю поездку ощущал серьезный дискомфорт. В багажное отделение закинули вещдоки. Шляхман ограничился лишь одной фразой: 'Поехали', и затем всю дорогу до Москвы молчал. Это молчание и его, и его подручных меня слегка нервировало. И было оно таким гнетущим, что я даже не сделал попытки завязать разговор.
  Ну а что дергаться раньше времени? С моими показаниями этот крендель наверняка ознакомился, ничего нового я ему не скажу. А так-то меня интересует, что со мной будет дальше? А так же то, как обстоит дело в будущем без меня. Прежде всего с моим бизнесом. В качестве наследника я еще год назад указал своего сына, который переходил на 3-й курс МГУ. Почему не жену? Потому что ее нет, разбежались мы четыре года назад, после того, как я ее застукал на месте преступления. Вернее, в постели с чужим мужиком. Что удивительно, таким задохликом, что даже мараться об него не стал, просто пинками выгнал на январский мороз в чем мать родила. А жене сказал, что не жена она мне больше. Тот задохлик, кстати, в ее жизни, насколько я знаю, больше не появлялся, но со своими вполне еще товарными внешними данными и моими отступными она нашла себе какого-то бизнесмена, и сына, зараза, увела с собой.
  Однако, поступив в универ, Димка решил жить отдельно, хотя вроде бы отчим относился к нему неплохо. Во всяком случае, так мне докладывали мои люди, поскольку с бывшей я не общался, а сын в силу возраста с родителями не откровенничал, разве что с бабушкой. Ну а я стал оплачивать ему съемную квартиру в Кунцево, причем на год вперед. Мой адвокат Жорик по идее человек проверенный, все бумаги тем более были заверены у нотариуса. Но что-то грызла меня какая-то жаба, что-то не давало покоя...
  А вот и Москва! Теперь-то я не сомневался, что угодил в прошлое, такие декорации даже Сергею Бондарчуку было бы не под силу организовать. Многие здания и улицы были знакомы, но попадалось достаточно и незнакомых строений. Немало улиц было закатано в асфальт, но хватало и булыжных мостовых, а одна из улочек оказалась покрыта досками. А на Ленинских горах вместо высотки МГУ, в которой через восемь десятилетий будет учиться мой сын - скопище деревянных построек.
  Мысли вновь вернулись к родным и друзьям, оставшимся в 2017-м. За думами я не заметил, как уже в сумерках мы завернули во двор страшного в эти годы дома на Лубянке.
  - Выходи, - вернул меня в действительность толчок локтем в бок.
  Меня отконвоировали в какое-то подвальное помещение без окон. Из всей обстановки - стол с лампой, привинченный к полу ножками табурет, и стул для следователя. Меня усадили на табурет, освободили руки, и мелькнула мысль, что все еще, быть может, образумится. Шляхман устроился напротив, распластав перед собой чистый лист бумаги и вооружившись пером. Рядом лежал протокол, написанный Козловым, включая опись конфискованного имущества.
  - Фамилия, имя, отчество, дата рождения?
  - Послушайте, вот же у вас же есть мои показания, которые конспектировал начальник райотдела, зачем же повторяться...
  - Фамилия, имя, отчество и дата рождения? - с нажимом и раздельно повторил следователь, не поднимая глаз от бумаги.
  - Сорокин Ефим Николаевич, 12 декабря 1980 года.
  - То есть вы продолжаете настаивать на том, что попали к нам из будущего? - теперь уже взгляд направлен мне в переносицу.
  - Да, продолжаю. А вы что, не верите? Я же могу рассказать, когда на нас немцы нападут...
  - Молчать! Я тебе, гнида, слова не давал. Отвечать на конкретные вопросы!.. Итак, вы настаиваете, гражданин Сорокин, что родились в 1980-м году?
  Как он ловко с 'вы' на 'ты' переходит и обратно, только что ярился, и тут же снова воплощение спокойствия. Ай да Шляхман!
  - Да.
  - Громче!
  - Да, я родился в 1980-м. Вы меня что, всерьез за шпиона принимаете?
  - Рыков, - кивнул Шляхман своему помощнику.
  В следующее мгновение мне прилетела такая мощная оплеуха, что, лишь вцепившись пальцами в табурет, я избавил себя от падения на холодный пол. В голове гудело несколько секунд, а затем во мне поднялась волна такой ненависти, что, невзирая на возможные последствия, я резко вскочил и зарядил апперкот не ожидавшему такой ответки Рыкову. Подручный следователя кулем осел на пол, а сам Шляхман уже судорожным движением расстегивал кобуру.
  - Да ты... Ты что, сука! Я же тебя, гнида, на месте расстреляю!
  - Расстреливай, - выдохнул я. - Да только и до тебя очередь дойдет, как до многих твоих подельников. А на том свете я уж тебя достану, не сомневайся.
  - Петров! Петров, мать твою!
  Металлическая дверь распахнулась, и в проеме возник второй амбал, также вооруженный револьвером.
  - Одень на него 'браслеты'!
  Я молча протянул руки вперед. Сопротивляться против двух вооруженных людей было бессмысленно. Вернее, уже трех - Рыков понемногу приходил в себя после моего нокаута, шаря непослушными пальцами по кобуре.
  - Руки назад, - рявкнул Петров.
  Ладно, хрен с тобой, золотая рыбка. Завел руки за спину, на запястьях тут же защелкнулись наручники. К этому времени Шляхман малость успокоился. Вернув пистолет на место, и заложив большие пальцы рук за ремень, он остановился напротив, буравя меня своими бесцветными глазенками.
  - А наш цветочек-то оказался с шипами, - задумчиво протянул он, покачиваясь с пятки на носок и обратно. - Кто же ты такой, Ефим Сорокин? Что не наш человек - понятно. Наш человек не будет ходить в иностранной одежде, да еще и с иностранным парашютом в цветах царского флага. И по-нашему как ловко шпарит. Где ж это тебя языку-то так хорошо обучили?
  - А я думаю, товарищ Шляхман, он из этих... из бывших, - подал голос Петров.
  - Верно мыслишь, Петров. Судя по возрасту, вполне мог быть каким-нибудь кадетом, воевать на стороне белых, а потом сбежать во Францию от справедливого наказания. Ну а затем его завербовали и забросили на бывшую родину... Так на чью разведку работаем, гражданин Сорокин?
  Я хранил гордое молчание. Ну а что толку доказывать, я свою версию уже озвучил. Не хочешь верить - дело твое.
  Короткий тычок в солнечное сплетение - и я ловлю ртом воздух.
  - Так и будем упорствовать?
  Ну а дальше по отработанной схеме... Что ж не покуражиться над беспомощным человеком? Когда тело уже ломало от боли, меня усадили на табурет и предложили снова покаяться, признавшись в подготовке покушения на товарища Сталина. Подняв глаза на Шляхмана, я плюнул ему в лицо:
  - Да пошел ты!
  Тут же на меня вновь обрушился град ударов, и на этот раз после крепкой плюхи по затылку носком сапога я все же отключился. Очнулся на полу от вылитого мне на голову ведра ледяной воды. Все та же комната, все те же лица. И очередной приступ сдерживаемой тошноты. Похоже на легкое сотрясение мозга.
  - Гляди-ка, какой упорный, - разминая пальцы, удивлялся Шляхман. - Ну, у меня и не такие кололись. Сегодня мне некогда с тобой возиться, гнида, а завтра мы продолжим.
  - Куда его, в 'нутрянку'?
  - Слишком много чести, чтобы во внутреннюю тюрьму сажать. Пусть в 'Бутырке' обживается, с уголовниками и прочей политической швалью. А завтра я приеду на допрос, и ты все у меня подпишешь, сучонок!
  Снова 'воронок', дорога до Бутырской тюрьмы словно в тумане. Стемнело уже окончательно, на Лубянке я провел порядка двух часов. Очнулся окончательно, когда меня перед заселением в камеру принялись обыскивать, заставив догола раздеться и не стесняясь даже заглядывать в задний проход.
  - Это что? - ткнул надзиратель в образок на моей шее.
  - Это мое распятие, Георгий Победоносец.
  - Верующий? - второй раз за день услышал я этот вопрос.
  - Умеренно.
  - Серебро?
  - Подделка, - сказал я, направляемый внутренним чутьем.
  - Все равно придется снять, раз уж шнурки положено сдавать.
  Ну не драться же с ними! Один хрен изымут, только еще и синяков наставят. А оно мне не нужно.
  - Только не потеряйте, - предупредил я, снимая Георгия.
  - Не боись, он больше тебе, может, и не пригодится, - хмыкнул надзиратель.
  Затем с меня сняли отпечатки пальцев, сфотографировали фас и профиль, а врач провел поверхностное освидетельствование, составив на меня медицинскую карту.
  После чего мне вручили изжеванный матрас с подушкой и тощим одеялом, кусок хозяйственного мыла, алюминиевые тарелку, ложку и кружку, сменившими уже Бог знает какого по счету владельца, и препроводили в камеру, скудно освещаемую забранной в сетку лампочкой. Вытянутое помещение, заканчивавшееся зарешеченным оконцем, было рассчитано от силы на 25 подследственных, здесь же толпилось, пожалуй, больше полусотни бедолаг. Они тут в пересменку что ли спят? Кто лежит прямо на полу, кто сидит, кто просто стоит... Небольшой свободный пятачок только возле параши, занавешенной какой-то тряпкой, рядом ржавый умывальник, из такого же ржавого крана капает вода. Черт, еще и вонь! Пахло немытым телом и, как мне показалось, смертью. Не смрадом разложения, а предчувствием близкого финала, который вроде бы и запаха не имеет, но именно так же пахло в том сарае, куда меня, раненого, затащили чехи. Хотел я тогда, чтобы в плен не попасть, последнюю пулю оставить себе, но так уж удачно появилась передо мной оскаленная рожа какого-то ближневосточного наемника, что я не без удовольствия нажал на спусковой крючок поставленного на одиночные АКМ. И с не меньшим удовольствием наблюдал, как на лбу бандита появляется красное пятно, а затылок взрывается красными брызгами, перемешанными с кусками черепа, волосами и мозговым веществом. Затем достал нож и собрался дорого продать свою жизнь, но пуля в плечо нарушила мои планы. Кость, к счастью, не задело, рана оказалась по большому счету пустяковой, но меня повязали и отконвоировали в этот аул, в сарай, где держали пленных срочников.
  Вот тогда, оказавшись вместе с такими же бедолагами, я сразу почувствовал запах смерти. Люди знали, что их ждет. Периодически одного из них выводили во двор и перерезали глотку, снимая все на видеокамеру. После чего отделяли голову от туловища, держали за волосы перед объективом видеокамеры, и говорили, что так будет с каждым, кто пришел на их землю с оружием. А останки сами же пленные и закапывали. Обычно брали двоих, вручали им лопаты и под конвоем отводили в ближайший лесок, хотя это скорее можно было назвать зарослями.
  От срочников я узнал, что их сдал чеченам их же командир, полковник Ивановский. Приказал по рации защищавшим блок-пост парням сдать оружие, мол, он договорился с чеченским командиром, что их не тронут, если они позволят пройти отряду боевиков. Не тронули... Только в плен взяли и теперь вырезают, как баранов, поодиночке.
  - Лучше бы я весь рожок в них выпустил, да там бы и полег, - с бессильной злобой говорил сержант Рюмин, глядя в одну точку остекленевшим взглядом. - Не хочу подыхать вот так, с перерезанной глоткой.
  После одной из таких казней меня, уже более-менее оправившегося от раны, и как раз этого сержанта повели закапывать очередной обезглавленный труп. Мы же его и тащили - я ухватил тело подмышки, а Рюмин за ноги. Лопаты нам вручили уже на месте захоронения.
  Лопаты были штыковыми, и заточены прилично, а учитывая, что у меня имелись кое-какие навыки владения разными видами холодного оружия, я управился без лишнего шума. Слишком уж самонадеянными оказались наши конвоиры. А затем мы с Рюминым, вооруженные трофейными автоматами, вернулись к стоявшему на отшибе аула сараю и выкосили немногочисленную охрану. С одним, впрочем, раненым мною в бедро, я немного пообщался. Выяснилось, что полковник Ивановский давно уже сотрудничает с полевыми командирами, и за то предательство с блок-постом получил на свой заграничный счет 5 тысяч 'зеленью'. Выслушав показания, я, сильно не заморачиваясь, прирезал боевика так же, как он резал наших парней. Разве что голову оставил на месте. Не тащить же этого калеку по горам в качестве живого свидетеля.
  Ну а освобождать пришлось только двоих - остальных к тому моменту чехи уже пустили в расход. Вот так, вчетвером, мы ударились в бега, и спустя два дня блужданий по горам вышли к Аргуну. В тот аул на следующий день отправился хорошо экипированный отряд, а насчет предателя доложили куда следует, надеясь на справедливое расследование. Каково же было мое удивление, когда через месяц в списке награжденных боевыми орденами и медалями я обнаружил фамилию полковника Ивановского! После этого я понял, что не хочу иметь никакого дела с армией, которой командуют продажные полковники и генералы, и уволился на гражданку.
  И вот сейчас я вглядывался в лица тех, кто были современниками моих деда и прадеда, и видел в их глазах безнадегу. За редким исключением - эти люди еще надеялись, что все с ними произошедшее в последние дни - всего лишь ошибка. Что ТАМ разберутся и отпустят, да еще, возможно, принесут извинения.
  - Опа, новенький, - крикнул кто-то из задних рядов.
  Лица практически у всех равнодушные, лишь некоторые посмотрели в мою сторону заинтересовано.
  - Здорово всем! - сказал я, вспомнив нейтральное приветствие из когда-то прочитанного о правилах поведения новичков в камере.
  - И тебе не хворать, - ответил протиснувшийся вперед чуть прихрамывающий невысокий мужичок в потрепанном пиджачишке. - Тебя как кликать-то, бедолага?
  - Ефим. Ефим Сорокин.
  - А меня можешь звать Костыль. И какую статью шьют?
  - Без понятия. Предлагают записаться в шпионы.
  - Ха, да тут полкамеры 'шпионов' и 'диверсантов', а остальные враги народы, - растянул в улыбке щербатый рот уголовник, в каковые я его сразу же записал. - А любопытный у тебя прикид, не по-нашему вон на штанах написано. Дипломат что ли?
  Хм, интересный вопрос. Можно и дипломатом прикинуться, только как долго смогу косить под работника заграничного посольства или консульства. А ну вдруг в этой толпе кто языками владеет, устроит мне экзамен? Я-то сам по-английски с пятого на десятое могу общаться, но на дипломата такой уровень не тянет. С остальными языками и вовсе беда. Сказать, что был частным предпринимателем, барыгой? В эти годы барыгой можно было быть лишь подпольно, золотые времена НЭПа уже прошли, насколько я помнил. А может, прикинуться каким-нибудь спортинструктором?
  - Че молчишь-то, Ефим Сорокин?
  - Инструктором РККА был по рукопашному бою.
  - Типа вроде как драться умеешь? - ощерился Костыль.
  - Типа вроде как.
  - А что, может, проверим?
  - Рискнешь? - криво ухмыльнулся я в эту наглую уголовную морду.
  - А че, ты меня за фраера что ли держишь?
  И Костыль бесцеремонно схватил меня за отворот майки. Вернее, попытался схватить, потому как я его руку перехватил и, недолго думая, заломил запястье, заставив слишком любопытного подследственного с перекошенной от боли рожей присесть на корточки.
  - Никогда. Так. Больше. Не делай.
  - Понял, бля, понял!.. Отпусти, бля, больно!
  Я отпустил запястье, и увидел, что на освободившееся пространство выперлись трое нехилых таких 'жильцов', габаритами мало уступающие подручным Шляхмана.
  - Сссука! - просипел Костыль, держась за запястье. - Ну все, хана тебе, инструктор.
  - Ну-ка заканчивай, Костыль, свое представление.
  Вперед выступил высокий короткостриженый мужчина с щеточкой усов над верхней губой по нынешней моде, в распоясанной гимнастерке с оторванными петлицами. Сразу было понятно, что прежде чем сюда угодить, он занимал серьезный пост в армии или органах.
  - Ты, комбриг, затухни, а то и сам отхватишь, - кинул ему Костыль. - И твои заслуги бывшие тебе не помогут, будешь под нарами копошиться и жрать у параши.
  Вот ведь, казалось бы, теснота такая, что и шагу ступить негде, а умудрились моментально освободить пятачок в несколько метров, может быть, чуть поменьше классического ринга. Я находился в центре этого пятачка, а подручные Костыля обступали меня с трех сторон. Один из них - долговязый - поигрывал ножкой от табурета, еще один - со шрамом попрек рожи - сжимал в руке носок, набитый, кажется, песком, а их главарь - заточку сделанную из ручки обычной ложки.
  Отрабатывали мы и такие ситуации, причем с боевым оружием, так что в осадок я выпадать не спешил, а всего лишь чуть поменял стойку, на что побитое на Лубянке тело отозвалось легкой болью. Не так уж и сильно меня покалечили палачи Шляхмана, чтобы я не мог отбиться от простых уголовников.
  Первым меня атаковал обладатель деревяшки. Ну кто же так бьет-то!.. Размахнулся, словно топором полено рубить собрался. Я даже, кажется, успел усмехнуться, прежде чем сделать полшага вперед, сокращая дистанцию, и нанести опережающий тычок согнутыми в фалангах пальцами подмышку. Аккурат в нервный узел!
  Движение заняло сотые доли секунды - с реакцией у меня всегда был порядок. Ножка от табуретки с глухим стуком покатилась под ноги одного из зрителей, который испуганно отступил в сторону. Дальнейшая судьба самопального оружия меня не интересовала, потому что, не давая обезоруженному, чья правая рука повисла плетью, прийти в себя, я шлепнул его ладонью по гортани. Отвернувшись от захрипевшего противника, рубящим ударом ребра ладони сломал ключицу следующему оппоненту, который, вопя благим матом от болевого шока, рухнул на колени. Третий малость замешкался, обозревая картину внезапного падения товарищей, причем падения в буквальном смысле слова - оба со стонами корячились на полу. Этим замешательством я и воспользовался, на этот раз решив сделать все не только эффективно, но и эффектно. Удар ногой в прыжке с разворота - самое то, когда нужно выпендриться, хотя в реальном поединке с равным соперником после такой 'красоты' скорее тебя самого отправят в нокаут. Блоки, нырки и уклоны еще никто не отменял, а также одновременную атаку соперника, который находится в неустойчивой позиции.
  Ну а у меня все получилось как в учебном фильме: кроссовки даже без шнурков держались на ногах неплохо. И лежавший на полу в отключке уголовник - прекрасное тому подтверждение.
  - А теперь ты, Костыль, - с улыбкой, не предвещавшей ничего хорошего, сказал я, делая шаг в сторону главаря.
  - Не подходи, сука, порешу!
  Костыль выставил перед собой заточку, делая выпады в мою сторону, впрочем, на безопасном пока для себя расстоянии. Я сделал еще шаг, еще... Противник отступал, пока не уперся спиной в находившийся под оконцем столик с парой табуреток, одна из которых была о трех ножках. После этого бросил подпиленную ложку на пол и поднял руки, словно сдающийся в плен немец на кадрах военной кинохроники.
  - Твоя взяла, - выдавил из себя Костыль, глядя на меня исподлобья.
  Я подобрал с пола заточку, провел по заточенному краю ногтем. Острая, такой легко можно горло перерезать. Себе, что ли, оставить... А если обыск? На фига мне такие проблемы? Поэтому просто зашвырнул ногой заточку под дальнюю отсюда шконку. А вот ножку я велел Костылю присобачить на место, чтобы порядочным людям было комфортно сидеть. Уголовник проглотил и это оскорбление, тем более что его подручные все еще приходили в себя. Те двое очухаются, а третьему, со сломанной ключицей, прямая дорога в 'больничку'. Блин, может легко меня сдать, пусть даже это и потянет на стукачество, что наверняка не добавляет баллов в блатной среде. Но теперь уж что об этом думать: что сделано - то сделано.
  - У твоего подельника перелом ключицы, пусть ему окажут первую помощь, - сказал я Костылю.
  Ожегши меня взглядом, тот принялся барабанить в железную дверь. Через несколько секунд открылся 'глазок'.
  - Че за дела?
  - Корешу моему плохо. С верхней шконки упал, ключицу сломал. В 'больничку' ему надо.
  'Глазок' закрылся, а через несколько минут в двери провернулся ключ, и в камеру вошли два надзирателя в разных званиях, в которых я пока практически не разбирался.
  - Этот что ли?
  - Он, - кивнул Костыль.
  - Слышь, идти можешь?
  - Могу, - сквозь зубы ответил бедняга, держась за плечо.
  - Тогда вперед.
  Дверь захлопнулась, и жизнь камеры вернулась в обычное русло.
  - А вы молодцом себя проявили. Я и сам люблю побороться, изучал самбо, но такую манеру боя вижу впервые.
  Ага, давешний комбриг нарисовался. Смотрит с симпатией, видно, местный авторитет всем успел порядком надоесть.
  - Комбриг Феликс Осипович Кржижановский, начальник пехотного училища.
  Представляясь, комбриг даже чуть щелкнул каблуками, после чего протянул мне руку. Рукопожатие было крепким, видно, и впрямь борьбой увлекается.
  - Ну а я уже представлялся. Правда, не вам, а этому, - кивнул я на затихарившегося уголовника.
  - Но мы все прекрасно слышали, что вы Ефим Сорокин, инструктор РККА по рукопашному бою, - улыбнулся Кржижановский. - Давайте присядем, что ли... Эй, товарищ, подвиньтесь чуток... А в каком звании, если не секрет, под чьим командованием?
  Этак он меня сейчас втянет в расспросы, так что я сам запутаюсь. Не зная местных реалий, довольно легко попасть впросак.
  - Не спрашивайте, военная тайна, - понизив для солидности голос, сказал я. - Служба в секретном подразделении не предполагает широкой огласки.
  - Понял, - так же тихо ответил комбриг и перешел на другую тему. - Вас били?
  - Было дело. Не то что бы сильно, но завтра обещали продолжить.
  - А меня еще нет, но угрожали, требовали написать донос на самого себя, что я якобы являюсь врагом народа и провожу на своей должности вредительскую деятельность. Какая чушь! Мне бы только до товарища Сталина добраться, уж он бы разобрался.
  - И как вы собираетесь добираться?
  - Моя супруга должна была позвонить товарищу Молотову. Может быть, даже и он сможет решить мой вопрос, разобраться с этой глупой ситуацией.
  - Почему же глупой? Тысячи командиров и сотни тысяч простых, так же ни в чем неповинных людей были уже расстреляны или оказались в лагерях. Хотите сказать, что это была ошибка, что советское руководство ошибается?
  Комбриг отстранился от меня, в его взгляде появилась настороженность.
  - А откуда вы взяли эти цифры?
  Вот блин, народ-то тут, похоже, и не в курсах.
  - Методом простого подсчета, используя арифметическую прогрессию. Где-то знакомого арестовали, где-то в газете напечатали, по радио сказали... Вот и прикидываешь, сколько могло бы набежать в общей сложности. И цифры получатся серьезные, поневоле задумаешься, не по ошибке ли людей под одну гребенку метут?
  - Советское руководство не может ошибаться, - покачал головой комбриг. - Только виновные несут заслуженное наказание.
  - То есть вы считаете себя виновным? Нет? Но ведь ошибки быть не может, сами же только что об этом сказали.
  - Ну... Может быть, за редким исключением.
  - Поверьте, каждый оказавшийся на вашем месте считает, что именно с ним ошиблись, и что правда восторжествует. Только когда их ведут по расстрельному коридору, они начинают понимать, что дело пахнет керосином. Да только уже все, поздно пить 'Боржоми', если почки отвалились. Так что оставь надежду, всяк сюда входящий, - процитировал я фразу из Данте, которая позже приглянется руководству какого-то фашистского концлагеря. - Кстати, как часто у вас тут кормят? А то с утра не евши, кишка кишку грызет.
  - Ужин уже был, теперь только утром, - пробормотал взгрустнувший после моей отповеди комбриг. - Но ведь есть же случаи, когда ошибка выяснялась, и человеку возвращали свободу, звание...
  - Один на тысячу? Может быть, и есть, если заступается кто-то из больших начальников. Так что будем лелеять наш шансик на заступничество. А по-хорошему все эти репрессии - государственная доктрина. Трудно понять, чего добиваются Сталин и... и Ежов.
  Насчет фамилии нынешнего наркома внутренних дел я мог и заблуждаться, все-таки Ягода, Ежов и Берия как-то шустро меняли друг друга, и даты их пребывания во главе наводящей на простых граждан ужас организации стерлись в моей памяти. Но, к счастью, с фамилией Ежова я, кажется, угадал, потому что моя фраза не вызвала у собеседника удивления и тем паче подозрения.
  - Так вот, трудно понять, чего добиваются Сталин и Ежов, но за несколько лет репрессий поменялся практически весь командный состав РККА и НКВД. Причем убирают профессионалов, а назначают порой малограмотных выскочек, - почти цитировал я по памяти вычитанное когда-то в периодике. - Вы же, наверное, и в Гражданскую повоевали?
  - Так точно, и даже империалистическую захватил. Служил в звании подпоручика.
  - Видать, и это припомнили? Молчите? Значит, припомнили.
  - Но в Гражданскую я был красным командиром!
  - Это уже мало волнует тех людей, которые решили отправить вас сюда. Вполне вероятно, что донос на вас накатал какой-нибудь ваш заместитель, метящий на ваше место.
  - Егоров? Нет, что вы, он точно не мог.
  - Ну, может быть, правда когда-нибудь и вскроется, но не факт, что вы уже будете в состоянии отомстить негодяю. В лучшем случае, отделаетесь лагерями, хотя и там есть шанс протянуть ноги. Еще не подписали признательные показания?
  - И не буду! Почему я должен клеветать на самого себя?!
  - Будете. Никто еще не выдерживал их пыток... Опять же, за редким исключением. Говорите, вас еще не били? Вот как начнут бить - так сразу вспомните мои слова... А у вас тут, кстати, как спят, в пересменку?
  - Да, по очереди, мест на всех не хватает. Но вы новенький, после допроса, думаю, вам уступят.
  В общем, определились с местом моего ночлега, и вскоре, несмотря даже на тусклый свет из-под потолка, я провалился в первый свой сон в прошлом.
  
  Глава II
  То ли снилось что-то, то ли нет... Утром, когда раздался стук в железную дверь, возвещающий о прибытии утренней баланды, я все еще сладко дрых, аки невинный младенец. Впрочем, таковым и являлся, как и большинство нечастных, оказавшихся со мной в одной камере 'Бутырки'. Не обращал внимания даже на клопов, изрядно покусавших свежее тело. Проснулся, когда меня кто-то легко потрепал за ногу. Оказалось, давешний комбриг.
  - Я в вашу посуду каши взял, правда, она уже остыла.
  Пшенка и мутный чай. Не мой привычный завтрак с тостами и кофе, но я так проголодался, что и совсем чуть-чуть подсоленную пшенную кашу на воде схомячил за один присест, да еще и ложку облизал до состояния идеальной чистоты.
  Пока ел, Кржижановский негромко проинформировал, что всю ночь он и еще один товарищ - бывший военный инженер Куницын - присматривали, чтобы уголовники чего со мной во сне плохого не учинили. Комбриг даже подобрал выброшенную мною заточку. Но Костыль и его поредевшая банда никаких инсинуаций в мой адрес не предпринимали. Пока, во всяком случае.
  Кстати, в камере имелось еще несколько уголовных элементов, но те были мелкими сошками, сами побаивались Костыля и старались от него как-то дистанцироваться, кучкуясь собственной компанией. Это хорошо, иначе, объединись они с костылевскими - мне и моим новым товарищам пришлось бы тяжко.
  - Тогда давайте меняться, - сказал я. - Вы ложитесь на мое место, а я буду за вами приглядывать... Нет-нет, заточка мне не нужна, оставьте себе, я и без нее справлюсь, если что.
  Тем временем за столиком у окошка Костыль и его два подельника, опасливо косясь в мою сторону, курили в круг самокрутку и играли в карты. Святцы - всплыло в памяти жаргонное название игральных карт. Да, теперь придется их запоминать, словечки-то блатные, могут и пригодиться. Если, конечно, не расстреляют, чего мне бы категорически не хотелось.
  Делать было нечего, почему бы не продумать линию поведения на грядущих допросах? Шляхман обещался сегодня наведаться, и предчувствие этой встречи поселило в моей груди неприятный холодок. Бить будут, однозначно, но и помимо этого у нынешних палачей богатый арсенал. Кое-что из когда-то прочитанного о методах допроса в годы репрессий отложилось в моей памяти, и эти знания оптимизма мне не прибавляли.
  Может, сразу сознаться, не дожидаясь, пока сделают инвалидом? Один хрен напишут сами все за меня, если уж приспичит. Просто, наверное, этому Шляхману по кайфу заставить меня сдаться, сломаться, доказать саму себе и своим подручным, что он крутой следак. Мда, положение - не позавидуешь. Почему не закинуло в XIX век, например, или вообще во времена Владимира Мономаха? А лучше во времена хрущевско-брежневской оттепели, там бы точно пришлось полегче. А теперь в лучшем случае лагерем отделаешься - что-то не очень обрадовался Шляхман известию о моем прибытии из будущего. Тем более какой-то Реденс там фигурировал, видно, он и дал команду этому следователю с нерусской фамилией взяться за меня со всей ответственностью. То есть до товарища Сталина мне, судя по всему, не добраться. Хотя не факт, что и он мне бы поверил. Чего доброго, вообще дал бы приказ расстрелять. Нет человека - нет проблемы.
  - Череп, бороду шьешь, - донесся до меня голос Костыля.
  Я повернул голову. Это он к лысому подельнику, видно, обращается, который тут же растопырил пальцы:
  - Костыль, ты че?! Че за гнилой базар, в натуре?
  - Думаешь, я не просек, что у тебя бубновый туз в шкерах заныкан?
  - Гонишь, нах! На, гляди, где туз?
  И картинно задрал штанины, обнажая волосатые ноги, обутые в стоптанные ботинки без шнурков. Неизвестно, чем бы у них там все закончилось, но в этот момент распахнулась входная дверь, и нарисовавшийся в проеме надзиратель крикнул:
  - Сорокин, на выход.
  В груди неприятно кольнуло и, к моему удивлению, вместе со мной в сторону двери направился еще один мужичок.
  - Сорокин Ефим, - уточнил надзиратель.
  Понятно, это мой однофамилец рванулся. Я был бы, честно говоря, не против, если бы вызвали не меня, но и мой однофамилец, услышав имя, облегченно вздохнул. Ладно, бедолага, буду отдуваться за нас двоих. А второму Сорокину я порекомендовал приглядеть за все еще спавшим Кржижановским. Мол, если что - толкай комбрига, а ежели не углядишь - вернусь и спрошу по полной. Мужичок закивал, обещая все выполнить в четкости.
  На этот раз обошлось без наручников. Странно, в прошлый раз я продемонстрировал, что меня лучше не трогать, поскольку могу дать сдачи. Откуда такая самоуверенность?
  В комнате для допросов я обнаружил не только Шляхмана с обиженным на меня Рыковым, но и еще какого-то сотрудника НКВД, скромно сидевшего в сторонке, нога на ногу. Исходя из моих скромных познаний, три ромба в петлицах соответствовали званию комиссара госбезопасности какого-то там ранга. В любом случае, званием он был повыше моего следователя, потому что Шляхман поглядывал в его сторону уважительно. Внимание привлекали и наколки на его руках, особенно якорь на правой. Из моряков, что ли... Небось был каким-нибудь анархистом.
  - Ну что, Сорокин, подумали?
  - Над чем, гражданин следователь?
  - Над тем, стоит ли признаваться в антигосударственной деятельности. Троцкизм или шпионаж? А? Что молчите? Кстати, мы тут потрясли кое-какие архивы, отыскали трех Ефимов Николаевичей Сорокиных примерно вашего возраста, однако ни один под внешнее описание не подходит. Так как ваша настоящая фамилия?
  Мне это уже начинало надоедать. Все по кругу, решили, видно, измором взять. Как-то мне довелось проходить в числе подозреваемых в деле со смертью делового партнера. Там тоже следак попался дотошный, все предлагал мне взять вину на себя. Мол, в организме покойного обнаружен сильнодействующий яд, а его смерть вам была выгодна по ряду причин. Признайтесь, и получите минимальный срок. Не уболтал, тем более что я действительно никого не травил. Потом выяснилось, что его на тот свет отправила собственная женушка, заподозрив в измене. А вот возьми я вину на себя, и чалился бы по 'мокрой' статье, пусть даже с минимальным сроком. И бизнесу моему пришел бы трындец, и пятно на биографии на всю жизнь.
  - Сорокин моя настоящая фамилия, Ефим Николаевич. И от своих прошлых показаний я не отступлю.
  - А почему в камере представились инструктором РККА? Да еще и подследственному Фомину ключицу сломали.
  - Может, я и есть инструктор РККА, и служу в секретном подразделении? Настолько секретном, что не имею права разглашать сведения о себе.
  - А вы интересный фрукт, - наконец произнес сидевший в тени незнакомец. - Позвольте представиться - первый заместитель наркома внутренних дел СССР Михаил Петрович Фриновский . Я тут, честно говоря, немного по другим делам заезжал, но встретил Василия Иосифовича, который рассказал мне про ваш случай. И он меня заинтересовал. Не каждый день к нам попадают путешественники во времени, так что решил заглянуть на допрос. Конечно, в фантастические истории такого рода поверить достаточно трудно, но, что интересно, даже по отпечаткам пальцев следствию пока не удалось выяснить ваше прошлое. Словно и в самом деле прибыли из XXI века. Кстати, как там, в будущем? Через сколько лет коммунизм установится на планете?
  Издевается, что ли, или впрямь интересуется? Во всяком случае, по его непроницаемой роже трудно было определить.
  - Хотите правду? Что ж, слушайте.
  Ну и вкратце рассказал, что через четыре года на СССР без объявления войны нападет фашистская Германия. Что самая кровопролитная война в истории продлится почти четыре года, и мы потеряем 20 миллионов людей. Однако Советский Союз восстанет из руин и станет одной из сильнейших держав в мире, во многом благодаря своему ядерному статусу, а нашим главным соперником будет еще одна ядерная держава - Соединенные Штаты. Что в странах восточной Европы установится социалистический строй. Что в 1953-м не станет Сталина, а ему на смену придет Хрущев, который тут же возьмется за развенчание культа личности Вождя народов и реабилитацию невинно репрессированных (ну извини, Никита Сергеич, ежели я тебя подставил). Про расстрел Берии, как и про высшую меру его предшественнику Ежову, я решил умолчать, мало ли... Что затем Хрущева сменят на Брежнева, это будут самые спокойные годы в истории СССР. Пусть 'эпоха застоя', однако многие мои современники пенсионного возраста - да и некоторые помладше - не отказались бы в нее вернуться.
  Что в середине 80-х Горбачев затеет Перестройку, которая станет началом конца моей страны, а довершит все Ельцин. Наши бывшие союзники по соцлагерю тут же переметнутся на сторону новых западных 'друзей'. И Россия, которая скатится до состояния страны третьего мира, реально станет колоссом на глиняных ногах, и лишь наличие ядерного арсенала все еще будет оставаться сдерживающим фактором.
  - А затем Ельцина сменил выдвиженец силовых структур Владимир Путин, и страна начала укреплять свои позиции на международной арене. На момент моего попадания в это время Путин был у власти по существу семнадцатый год, если не считать четыре года символического нахождения в роли Председателя правительства Российской Федерации, когда он все так же, по существу, управлял страной.
  На какое-то время в допросной воцарилась тишина. Я даже слышал раздающиеся за дверью шаги надзирателя.
  - Да-а, интересные вещи вы нам рассказали, гражданин Сорокин, - нарушил молчание Фриновский. - Записал все, Шляхман? Что же это, выходит, товарищ Сталин устроил культ личности? И якобы невинных людей велел расстреливать и ссылать в лагеря?
  - Не все из них, конечно, были невинными, но сотни тысяч пострадали ни за что. Если верить нашим историкам, - тут же добавил я.
  - Историкам, значит... Ну-ну.
  Фриновский поднялся и, заложив руки за спину, остановился в метре от меня. Мне пришлось глядеть на него снизу вверх. Ничем, на первый взгляд, не примечательное лицо чуть полноватого человека с короткой стрижкой. Вот только в глазах сквозил такой металл, что я словно почувствовал исходящий от этого человека могильный холод.
  Не успели в моей голове промелькнуть все эти мысли, как короткий боковой в скулу отправил меня на цементный пол. Ох ты ж ни хрена себе, ударчик-то у этого козла поставленный. А под глазом, чувствую, уже наливается гематома. Медленно поднявшись, поднял взгляд на как ни в чем ни бывало стоявшего в прежней позе Фриновского.
  - Вот как с такими надо, Шляхман, а ты все политесы разводишь, - процедил заместитель Ежова, не сводя с меня ледяного взгляда. - Он тебе тут сказки рассказывает, а ты и уши развесил. Я этих паскуд за версту чую, еще с революции, и ставил к стенке без всяких рассусоливаний.
  Я слушал его и думал - врезать сразу в 'ответку' или обождать? Они-то привыкли иметь дело с безропотными подследственными, а я молча терпеть насилие над собой не намерен. И по хрен, что отметелят до потери пульса, зато будут знать, как поднимать руку на российского спецназовца.
  - Виноват, товарищ заместитель народного комиссара! - вытянулся в струнку следак.
  - Виноват... Разучился допросы вести? Я по его морде вижу - засланный казачок.
  И без предупреждения - еще один удар. Впрочем, я-то ждал такой подлянки, а потому в последний миг уклонился и, не мудрствуя лукаво, зарядил Фриновскому в печень. Тот, выпучив глаза и широко открыв рот, стал медленно оседать на пол. Не успел я осознать сам факт того, что применил физическое насилие к самому заместителю народного комиссара, как мне сзади прилетело по почкам.
  Хорошо так прилетело, в глазах тут же потемнело, и мне уже стало не до угрызений совести. Затем я ощутил себя вновь лежащим на холодном полу, а мои бока в это время отбивали чьи-то сапоги. Я лишь постарался принять позу младенца, чтобы хоть как-то снизить эффективность ударов.
  - Ладно, хватит, а то сдохнет прямо здесь, - услышал я голос Фриновского. - Сорокин, встать!
  Я медленно поднялся, вытирая рукавом футболки сочащуюся носом кровь. Неплохо меня обработали, неплохо... Кажется, еще и по зубам досталось. Вроде не выбили, но надо будет задним числом произвести ревизию.
  - Давай его в камеру, и будешь мне лично докладывать, как идет следствие, - обернулся Фриновский к Шляхману.
  Последний отдал команду, и меня, нетвердо стоявшего на ногах, отконвоировали в камеру. Голова кружилась, мутило, и что хотелось в этот момент только одного - чтобы сознание отключилось и не возвращалось как минимум в течение ближайших десяти часов. Но, как назло, в забытье впадать я не спешил.
  Тем временем чьи-то заботливые руки уложили меня на шконку, кто-то стал протирать влажной тряпкой кровоточащие раны, а в общем бубнеже я разобрал голос комбрига Кржижановского:
  - Нельзя же так с человеком, пусть даже он и подозревается в шпионаже или вредительстве. Есть же закон!
  - Ага, закон-то что дышло, как поворотил - так и вышло, - это уже Костыль вроде бы прорезался.
  Блин, и на спине лежать больно, и на животе, и на боку. Слева, кажется, пара ребер дали трещину - при глубоком вдохе болело немилосердно. Надеюсь, хоть не сломаны. Языком повозил во рту... Один нижний зуб чуть качается, остальные вроде еще крепко держатся. Ну хоть спасибо, что без зубов не оставили, причем не вставных, а все еще своих. Гигиене полости рта я с детства уделял особе внимание, даже в чеченскую командировку не расставался с зубной щеткой и зубочистками. Причем, по примеру некоторых голливудских персонажей, постоянно перекатывал одну зубочистку во рту. Второй день без зубной щетки меня немного смущал, и еще неизвестно, когда она вообще у меня появится, хотя по сравнению с той переделкой, в какую я угодил, это было сущим пустяком.
  - Ну че, инструктор, отмахался? - снова Костыль. - Теперь ты в моей власти. Щас подумаем, как тебя лучше попользовать...
  - Шел бы ты отсюда, Костыль, подобру-поздорову, - охолонил его твердым голосом Кржижановский.
  - Опа! Ты че, комбриг, белены объелся, в натуре? Совсем страх потерял?
  Повернув голову, вижу, как Феликс Осипович выпрямляется, оказавшись на голову выше настырного уголовника, чьи двое подельников разом напрягаются. Но вижу, что и вокруг комбрига начинает кучковаться народ с лицами, наполненными решимостью. Ага, а Костыль, оказывается, струхнул, глазки-то забегали.
  - Ты что же думаешь, мы тут так и будем терпеть твои выходки? - грозно вопрошает комбриг. - Не сумеем дать достойный отпор?
  - Ладно-ладно, не кипешуй, комбриг, - стушевался Костыль. - Никто твоего кента трогать не собирается, это мы так, шуткуем.
  И в сопровождении двух 'быков' двинулся в 'блатной угол'. Фух, отлегло! Воспользовавшись моей беспомощностью, и впрямь могли сотворить со мной какое-нибудь безобразие. Понятно, грыз бы глотки врагов зубами, но так или иначе - сила сейчас на их стороне. И если бы не Кржижановский... Обязан я ему теперь, сильно обязан.
  - Спасибо, товарищ комбриг, - выдавил я из себя.
  - Да не за что, это вам спасибо, товарищ инструктор, что подняли ил со дна нашего болота, показали им вчера, где раки зимуют. А то, видишь ли, установили тут свои порядки... Я смотрю, вам сегодня крепко досталось.
  - Да уж, так меня еще не били. Ребра, гады, поломали, почки тоже, похоже, отбили.
  То, что почки отбитые, я убедился во время посещения параши, куда кое-как, не без помощи добрых людей, все-таки добрался. Правда, нужду справлял за занавеской один. Без особой радости наблюдая за красноватой струей, с тоской думал, что же меня еще ждет в будущем. И, похоже, ничего хорошего. Если уже после двух дней допросов такое со мной сотворили, то дальше будет только хуже. Даже если и до смерти забьют - закопают где-нибудь на окраине Москвы в братской могиле - даже креста не поставят. Ох ты ж Боже ты мой! За что меня так угораздило-то?!
  Между тем принесли обед: баланду с куском хлеба на брата, овсяную кашу с куском настолько просоленной селедки, что жгло рот, и по стакану светлого чая. Кусок сахара выдавали отдельно, и многие предпочли припрятать его до лучших времен. А я кроить не стал, тут же опустил в еще горячую воду. Не так же грызть, как некоторые. Чудо, что не сломали челюсть, удары у того же Фриновского весьма чувствительные. Хотя самым твердым из пайка помимо сахара был кисловатый хлеб, но при желании и его можно было размочить до состояния тюри.
  Невольно вспомнилось, как в детстве бабушка крошила мне хлеб в тарелку с молоком, и я с удовольствием уминал эту тюрю за обе щеки. Эх, где ты, мое беспечное детство, которое уже не вернуть...
  Хотел разбудить Кржижановского, но тот, словно услышав, что принесли хавчик, сам проснулся. После обеда рядом со мной присел немолодой, интеллигентного вида товарищ.
  - Куницын, Степан Порфирьевич, артиллерийский инженер, - представился он.
  - Очень приятно, Сорокин, - пожал я протянутую руку.
  - Хотел выразить вам свою признательность.
  - За что?
  - За то, что поставили на место этих уголовников.
  - Ах, вон вы о чем... Да не за что, рад, что пробудил ваше общество от спячки своим примером, - усмехнулся я. - И вам спасибо, что прикрываете меня теперь, когда я немного не в состоянии постоять за себя.
  К нашей беседе присоединился комбриг. Как-то невольно они двое переключились на воспоминания, и Куницын спросил меня:
  - А вы, Ефим Николаевич, сами-то откуда родом будете?
  Блин, как бы ответить, чтобы не запалиться... Сам-то я из Подольска, но мало ли, вдруг здесь кто-нибудь тоже из подольских, начнут ловить на нестыковках. Все-таки Подольск 2017-го и 1937-го - две большие разницы. Ладно, если что - сошлюсь на секретность.
  - Из Подольска я.
  - Из рабочей семьи?
  - Отец у меня железнодорожник был, умер, а мать портнихой работала.
  Тут я не соврал, так оно и было на самом деле. К счастью, после этого вопросы о малой Родине закончились, и начали обсуждать наше будущее. Оба моих собеседника были уверены, что следователи во всем разберутся, и вскоре они окажутся на свободе и будут восстановлены в правах и званиях.
  - Наивный вы народ, - покачал я головой. - Не хочу пугать, но отсюда вас вряд ли выпустят. Либо расстрел, либо, в лучшем случае, лагеря.
  - Опять вы за свое, товарищ Сорокин, - вздохнул Кржижановский. - Ну нельзя же быть настолько пессимистичным, нельзя же так категорично не верить в справедливость!
  - Действительно, - присоединился артиллерист. - Я вчера невольно подслушал ваш разговор, и кое в чем вынужден не согласиться...
  - Я вас понимаю, - предвосхищая аргументы собеседника, сказал я. - И не собираюсь вас переубеждать. Просто когда вам зачитают приговор - вспомните наш разговор.
  Между тем Костыль сотоварищи затеяли чифирь. Делали они его оригинально. Приоткрыли окошко, под которым на полу развели самый настоящий костерок из тряпок и газет, пристроили на него кружку с водой, и когда вода закипела - бросили в нее несколько щепоток черного листового чая, хранившегося в плотной бумаге. После закипания сняли с огня, накрыли сверху донышком другой кружки. Сняли ее через 15 минут, и по 'хате' поплыл характерный запах.
  Уголовники пили напиток по очереди, заодно пуская по кругу самокрутку, видно, для усиления воздействия. Курить я пробовал еще до армии, не понравилось, так и не научился. А вот крепкий чай уважал, научился пить его в Чечне, и предложи мне Костыль сейчас хлебнуть чифиря - может быть, и не отказался бы.
  - На прогулку! По двадцать человек.
  Дверь со скрипом отворилась, и первая группа во главе с Костылем и его подельниками отправилась дышать свежим воздухом. Я от прогулки отказался, и мои новые знакомые ушли гулять без меня. Еще одним, кто не пошел на прогулку, был летчик Ян Рутковский, вернувшийся весной из Испании. Он лежал по соседству, у него после избиения на допросе с неделю назад отказали ноги, вернее, он передвигался, но маленькими шажками, как я недавно до параши. И тоже все началось с отбитых почек. Как бы и самому преждевременно не стать инвалидом. А в медчасть его почему-то не переводят. У-у, звери!
  Глядя на этого молодого, здорового парня, я его искренне жалел. Вся-то вина летчика была в том, что, вернувшись из испанской 'командировки', он раскритиковал конструкцию наших истребителей. Вот буяна и упекли сюда, и дальнейшая его судьба не выглядела особенно веселой. Если в СИЗО не загнется - скорее всего, загнется в лагере. А то и расстреляют за антисоветскую агитацию, которую ему инкриминируют, где-нибудь в подвальном коридоре.
  Делать было нечего, время спрессовалось в одну растянутую, как кисель, субстанцию. По праву больного меня никто из сокамерников не тревожил, и я мог хотя бы насладиться лежанием на жестком матрасе, разглядывая нацарапанные на стенах надписи. Тут, судя по всему, не красили стены с дореволюционных времен. Глаза - один из которых был прилично затекшим - натыкались на даты, самая старая из которых относилась к 1897 году. 'Гога из Тифлиса - 1897', а чуть ниже те же цифры и надпись, сделанная грузинской вязью. Нацарапать что ли ради смеха - 'Здесь был Ефим Сорокин, родившийся в 1980-м году, в год проведения московской Олимпиады'... То-то сидельцы затылки будут чесать.
  Периодически кого-то вызывали на допрос, кто-то возвращался изрядно побитым, а двое из вызванных и вовсе не вернулись, и этот факт не внушал мне и другим оптимизма.
  Настало время ужина. Блатные, как обычно, кучковались на примыкающих к окну нарах, и я приметил, что они там о чем-то перешептываются, изредка бросая взгляды в нашу сторону.
  - Затевают какую-то пакость, - негромко проинформировал я комбрига. - Ночью нужно быть готовыми ко всему.
  - Установим поочередное дежурство, - так же тихо ответил Кржижановский. - Нас уже несколько человек набирается, из военных, да и остальные из сочувствующих, так что дадим вам отоспаться, справимся своими силами.
  Как и вчера перед сном, свет выключили где-то часов в 11 вечера, и камера погрузилась в темноту. Слабый луч лунного света, падавший в зарешеченное оконце, и тлеющий красным кончик папиросы из блатного угла - вот и все освещение. Хорошо хоть фрамугу приоткрыли, а то бы вся камера провоняла табаком. Запасы махорки у них, наверное, солидные, передачки, небось, кореша с воли передают.
  Сон не шел. Сокамерники ворочались, что-то бормотали, разговаривали... Правда, постепенно все же затихали. О том, сколько прошло времени после отбоя, можно было только догадываться. А мне все равно не спалось. Ныли побои, в боку ломило, нужно показаться медику, может, хоть какую-то фиксирующую повязку на ребра наложит, а еще лучше, если в 'больничку' определят.
  Я закрыл глаза, пытаясь все же уснуть. Видно, с закрытыми глазами у меня обострился слух, потому что я расслышал какое-то шевеление в 'блатном углу'. Открыл глаза - и различил в сумраке три крадущиеся в нашу сторону тени. Чуть толкнул лежавшего рядом комбрига, тот стиснул мое запястье - мол, все вижу, нахожусь в полной боевой готовности.
  Я смотрю в щелочку из-под опущенного века правого глаза, левый и так заплыл. Надеюсь, Кржижановский тоже догадался прикрыть веки, не сверкать белками глаз в мутном лунном свете.
  Тени совсем рядом, объясняются знаками. В руке одного из них виден какой-то слаборазличимый предмет, похоже, очередная, сделанная из 'весла' заточка. У них тут склад что ли?!
  - Бей блатных!
  Я даже вздрогнул от неожиданности. Крик комбрига поставил на уши, показалось, разом всю камеру. Началось какое-то броуновское движение, кто-то закричал, послышались звуки борьбы, пыхтение, чей-то болезненный вскрик, матерщина и возня под шконкой. Я пытался что-то разглядеть, но в такой суете это занятие выглядело крайне бесперспективным.
  И тут неожиданно загорелась забранная в сетку лампочка под потолком. Куча-мала моментально рассосалась, а в освободившемся пространстве на полу я увидел долговязого уголовника, лежавшего без движения. Его двое подельников - Костыль и шрамированный по кличке Рубец - успели отползти в свой угол. Обоим досталось прилично, но их жизни ничего не угрожало, тогда как из-под долговязого натекала лужа крови. Похоже, блатарю проломили голову. Интересно, чем? Разве что ногами, больше нечем.
  Дверь распахнулась, и в помещение влетело пятеро вооруженных револьверами надзирателей.
  - Всем встать! К стене!
  Пришлось подчиниться даже нам с 'испанцем'. Единственным, кто не мог выполнить распоряжения, был долговязый. Один из вертухаев с двумя красными поперечными полосками в петлицах склонился над ним, приподнял за волосы голову, отпустил ее, отчего она с глухим стуком вернулась в прежнее положение, проверил пульс и озвучил вердикт:
  - Еще живой. Романцев, Сидоров, схватили быстро и в санитарный блок. Там сегодня Пущин дежурит, пусть посмотрит, может, его в госпиталь надо отвезти. Если что - поедете с ним. Ежели вдруг окочурится - тело привезете обратно.
  Когда покалеченного унесли, все тот же надзиратель спросил:
  - Кто это сделал?
  Ответом ему была тишина.
  - Еще раз спрашиваю - чьих рук работа?
  - Сам он с шконки упал, - раздался чей-то голос.
  - Кто это сказал? Шаг вперед.
  От стенки отлепился невысокий мужичонка лет 45-50 с небритой, впрочем, как и у всех здесь, физиономией.
  - Фамилия?
  - Куприянов.
  - В карцер его. Остальным спать, завтра с вами следователи разбираться будут.
  Вот так вот, особо не заморачиваясь. Понял, что ни от кого сейчас правды не добьется, решил хотя бы на одном отыграться, не вовремя предложившем свой вариант физического увечья уголовника. Несчастный Куприянов в моих глазах выглядел сейчас новоиспеченным Иисусом, взявшим на себя грехи пусть не всего человечества, так хотя бы одной камеры.
  До утра я так и не сомкнул глаз, как, вероятно, и все остальные. После завтрака Костыля увели на допрос, подозреваю, что в связи с ночным происшествием. Возможно, он был обычной наседкой и регулярно стучал начальству изолятора на сокамерников. Даже скорее всего так и было. Вернулся блатной примерно через час, с непроницаемой физиономией, на которой красовался фингал вроде моего. Но это было результатом еще ночных разборок.
  А мне стало чуть получше, кровь с мочой уже не шла, и я даже нашел в себе силы посетить баню. Туда тоже водили небольшими группами по 12 человек. Баня была основательная, с кафельными стенами, а около печей трещали сверчки, придавая помывке какой-то сюрреалистический колорит. Мылился я аккуратно. Не в том смысле, что боялся уронить мыло, потому что нагибание за ним в такой среде известно к чему могло привести (хотя блатные и мылись в другой группе). Просто левый бок превратился в сплошной синяк, и каждое прикосновение к нему причиняло серьезный дискомфорт. После помывки показал его надзирателю, заявив, что ребра сломаны, и попросился к врачу.
  - Точно сломаны? - недоверчиво спросил молодой охранник.
  - Клянусь здоровьем товарища Ежова!
  - Ты, это, думай, что говоришь-то, - заозирался парень. - Ладно, пойдем отведу.
  В медсанчасти меня осмотрел все тот же похожий на дедушку Калинина врач с седоватой бородкой клинышком, который встречал меня во время поступления в Бутырку.
  - Ребра сломаны, говорите?
  - Скорее, треснули, насколько я могу судить.
  - А мне сказал, что сломаны, - вскинулся вертухай.
  - Сейчас выясним, - успокоил его врач.
  Пропальпировав мой бок, 'Калинин' покачал головой:
  - Действительно, в двух ребрах трещины. Вы, случайно, не медицинский заканчивали? Политехнический? Ну, тоже хорошо, уважаю образованных людей.
  Туго обернув мой торс бинтом, на прощание посоветовал по возможности соблюдать покой, лишний раз не нагибаться, а через неделю пообещал посмотреть меня снова.
  - Ну, если следующий допрос будет таким же, как предыдущий, то, боюсь, не только треснутых, но и сломанных ребер прибавится, - грустно пошутил я.
  - Я постараюсь донести до сведения вашего следователя, что физические методы допроса до добра не доведут.
  - Вашими бы устами...
  А из медсанчасти меня отконвоировали к местному парикмахеру. Одноглазый умелец за 10 минут ручной машинкой обкорнал мою шевелюру, превратив ее в ежик.
  - Брить пока нечего, - сказал он. - Все равно бритвы нет, этой же машинкой и брею, вернее, состригаю усы и бороду. Так что через пару недель, ежели не расстреляют или по этапу не уйдешь, жду у себя. А пока свободен.
  В тот же день побывал и на прогулке. Вывели нашу группу во внутренний дворик, в углу которого высилась, как мне объяснил артиллерийский инженер, знаменитая башня Пугачева, где, по преданию, сидел сам Емельян Пугачев. И вроде бы в этой башне приводят в исполнение приговоры, то бишь расстреливают тех, кому вынесен окончательный и бесповоротный приговор.
  - А затем тела на грузовике отвозят к крематорию, сооруженному в бывшей кладбищенской церкви преподобного Серафима Саровского, - проинформировал Куницын.
  - Да ми́нет нас чаша сия, - мелко перекрестился примкнувший к нашей прогулочной группе коренастый Василий.
  Следователи кололи его на признание в антисоветской деятельности, и в создании у себя в деревне, что в Рязанской губернии, троцкистской ячейки. Смех и грех! Этот набожный крестьянин, насколько я изучил его за несколько дней, совместно проведенных в камере, понятия не имел, кто такой Троцкий. А вся антисоветская деятельность заключалась в ударе по физиономии комиссара, когда тот с парой красноармейцев приехал забирать у многодетного Василия последние запасы зерна.
  Глядя на зарешеченное небо, как-то резко взгрустнулось. Еще два дня назад я взлетал под облака, чтобы провести несколько секунд в свободном полете, а сейчас могу видеть лазурную синеву только сквозь решетку.
  А вернувшись с прогулки, обнаружил в камере пополнение. К нам подселили не кого-нибудь, а бывшего начальника ростовского рынка по фамилии Станкевич. Плечистый мужик с рыжей бородкой оказался на редкость разговорчивым, и тут же поведал свою историю, из которой выяснилось, что все женщины по своей сути... бляди.
  Начал издалека, с 1918 года, когда он был военкомом в небольшом уездном городе. Там-то по весне он и влюбился в одну симпатичную девушку. Поселились молодые в доме бывшего купца, который со всеми пожитками сбежал черт знает куда, а вернее всего, за границу. Хорошо хоть мебель оставил.
  Впрочем, счастье длилось недолго. Шепнули Станкевичу, что благоверная ему изменяет с начальником продовольственной базы.
  - Ну и решил я ее проверить. Сказал, что отправляюсь в рейд на неделю бандитов ловить, она меня проводила, накрыв на стол перед отъездом 'шрапнель' с воблой. Выехал на другой конец города, оставил каурого у знакомого, а сам огородами домой. Сижу под окнами, жду. И вот где-то ближе к полуночи появляется женушка, встречает у калитки начпрода, и они тут же начинают целоваться.
  - А ты их шашкой? - спросил кто-то.
  - Была такая мысль, но подумал, что не стоит торопиться. В общем, они в дом, а я сапоги долой, чтобы шпорами не звенеть, и в кухонное окно. Гляжу - а они уже в столовой, и на столе яичница, утка жареная, да бутыль самогона. Ну, думаю, тварь ты этакая, меня, значит, под бандитские пули послала, накормив 'шрапнелью' с воблой, а любовника самогоном с уткой привечаешь! Да и что за любовник - пузо как бочонок, голова лысая, нос картошкой.... Неужто я в постели так плох был? Обида взяла, братцы. И как только они в спальню переместились - тут уж я маузер наголо! Они, понятное дело, чуть там же с перепугу Богу душу не отдали. А я их в столовую в одних рубахах под конвоем, садитесь, говорю, доедайте, че ж добру пропадать. Влил в глотку начпроду оставшийся самогон, да так без порток на улицу его и отправил. А жену свою несознательную нагайкой отходил. Дали мне в тот раз строгий выговор с занесением в личное дело и отправили на фронт.
  Примерно в том же духе была история и второй жены. На третий раз наш герой решил взять в жены девицу из глухой деревни, понадеявшись, что в простоте своей не станет она ему изменять. К этому времени Станкевич занимал на первый взгляд скромную, но все же небездоходную должность заведующего колхозным базаром в Ростове-на-Дону. И возникла у него преступная идея, заключавшаяся в том, чтобы сделать крупную растрату или хищение, затем полученное припрятать, сесть на пару лет в тюрьму, а после освобождения жить в свое удовольствие. Первая часть плана прошла без сучка и задоринки: в 1933-м году его посадили, правда, впаяли не два, а четыре года, а так как друзей в городе хватало, то отбывал он срок завхозом Ростовской тюрьмы, имел пропуск, и раз в неделю приходил и ночевал дома. За это время жена родила ему даже двоих детишек, которых хоть и после некоторой заминки, но все же зарегистрировали отпрысками Станкевича.
  При этом он наивно считал, что любушка его ждет каждый раз с нетерпением, говея перед встречей. А та оказалась ничуть не лучше своих предшественниц. Опять же, узнав об изменах от третьих лиц, Станкевич изменил график появления дома.
  Дверь в квартиру в тот раз он попытался открыть своим ключом, но она оказалась запертой изнутри. Принялся стучать. Наконец жена открыла минут через пять, и вид у нее при этом был крайне растрепанный. Оттолкнув ее, ворвался в спальню, но там любовника не оказалось. Наш Отелло тут же просчитал план действий негодяя. Расчет у последнего был прост: пока муж будет искать его в спальне, он выскочит из уборной в прихожую и даст деру через парадную. Но Станкевич был человеком весьма искушенным, а потому сразу же к уборной и направился. Дверь оказалась заперта, но сорвать хилый крючок было делом одной секунды. Каково же было удивление обманутого мужа, когда он увидел перед собой трясущегося от страха... прокурора Ростова. Ай да жена, ай да деревенская простушка! Как бы там ни было, прокурор в одних портках со штанами подмышкой вылетел в окно второго этажа. Небольшой сугроб смягчил падение, но все же без некоторых телесных увечий не обошлось. Досталось и неверной супруге, после чего в тяжких мыслях Станкевич вернулся в тюрьму.
  Прокурор, будучи не совсем дураком, о том, что имел чужую жену, умолчал. А вот отомстить все-таки отомстил, и уже через несколько дней нашего рассказчика перевели во внутреннюю тюрьму НКВД, и там взялись за него по всем правилам 1937 года.
  При помощи различных подручных предметов настойчиво внушали, что он не мошенник или растратчик, а член подпольной троцкистской организации. Видя, что дело плохо, и ему отобьют почки или печенку, он решил пойти ва-банк. На очередном допросе заявил, что хочет сообщить следствию о своей преступной контрреволюционной деятельности. Но все же хочет умереть советским человеком и помочь органам. После чего явно повеселевший следователь вызвал стенографистку, и та принялась записывать показания:
  'Меня обвиняют в том, что я троцкист, но следствие на неверном пути. Я гораздо более тяжкий преступник. Я член тpoцкистско-зиновьевского центра и соучастник убийства Сергея Мироновича Кирова. В город Ростов я прибыл по заданию этого центра с целью организовать ряд диверсионных и террористических актов'.
  А далее он перечислил имена и фамилии тех, кто ему когда-либо насолил. Первым был ревизор, раскрывший его растрату, затем главный бухгалтер и так далее. Уже на следующую ночь было арестовано 20 человек, и потянулась цепочка очных ставок. Конвейер заработал, практически все сознались в своей контрреволюционной деятельности и оговорили еще кучу людей. Дело обрело громадный размах. Доложили в Москву, и последовала директива доставить соучастника убийства товарища Кирова на Лубянку.
  В Москве допрос начался по отработанной схеме.
  'Вы подтверждаете ранее данные показания?'
  'Да, но в Ростове я не мог сказать всю правду, так как враги народа пробрались в органы НКВД и я не мог до конца раскрыть подпольную организацию'. И после вопроса 'Кто?' он принялся перечислять имена следователей, которые его били, и в первую голову прокурора Ростова.
  Через пару недель его перевели в Лефортово, военная коллегия заседала прямо в камере. Подсудимого вводили четыре бойца, и председатель Военной коллегии Верховного суда СССР товарищ Ульрих спрашивал имя, год рождения и говорил: 'Что вы имеете сказать в свое оправдание?' Затем подсудимого выводили, через минуту вводили снова и зачитывали приговор.
  И вот заводят Станкевича в эту страшную камеру, задают тот же самый вопрос, и вдруг он заявляет, что все ранее данные им показания - ложь, а оговоренные им люди невиновны. И он может немедленно и неопровержимо доказать свою невиновность.
  'Я мошенник и вор, политикой не занимаюсь, нахожусь в заключении с 1933-го года, срок отбываю в городе Ростове, в Ленинграде никогда не был и в убийстве товарища Кирова участвовать не мог'.
  Ульрих багровеет и задает вопрос: 'Так почему же вы дали такие показания?'
  'Ростовский прокурор жил с моей женой, а я его поймал и отлупил'.
  Это было так неожиданно, что Ульрих заинтересовался, и потребовал рассказать всю подноготную, то есть с первой измены. Эффект был потрясающим - Ульрих хохотал до слез.
  В итоге дело направили на доследование, и этот рыжий теперь оказался в Бутырке. Мы тоже посмеялись над его рассказом, хоть немного расцветившим нашу камерную серость, но кто-то из бывалых трезво заметил:
  - Рано радуешься. Кроме Верховной коллегии и Верховного суда есть Особое совещание НКВД, которое припаяет 10 лет как социально опасному элементу, чтобы отпала охота шутить над органами.
  - Ты думаешь? - погрустнел Станкевич.
  Впрочем, вскоре принесли ужин, и он немного воспрял духом. А я, выскабливая алюминиевую плошку, размышлял о превратностях судьбы. Может быть, в тот раз парашют не раскрылся и я разбился, а все эти приключения - в посмертии? Или кто-то, живущий за облаками, с каким-то неведомым мне умыслом отправил меня именно в этот страшный год? Может, это мне испытание свыше? А если я его выдержу и выживу, получу за это какую-нибудь награду? Одни вопросы и никакого намека на ответ.
  
  Глава III
  Несколько дней меня не трогали, хотя, признаться, я каждый раз непроизвольно вздрагивал, когда дверь камеры со скрипом отворялась. Странно, но побоище простых обитателей камеры с блатными не понесло каких-либо серьезных последствий, за исключением разве что угодившего в карцер Куприянова. Вернулся тот малость отощавшим и понурым, так что все, у кого были заныканы какие-то запасы еды, тут же скинулись, и вскоре несчастный Куприянов выглядел куда более повеселевшим.
  А вот Кржижановский после допроса едва стоял на ногах.
  - Били, - глухо констатировал он. - Заставляли признаться во вредительстве и организации контрреволюционной деятельности, требовали выдать сообщников. Я не подписал. Зато получилось подглядеть, кто на меня донос накропал, благо что бумага лежала под рукой у следователя. Подписи я не увидел, а почерк узнал. К сожалению, вы оказались правы - это был Егоров, он левша, а написан донос явно левшой, с характерным наклоном букв. Не ожидал от него, не ожидал... Вот так вот разочаровываешься в людях.
  - А вы, если все же совсем туго придется, по примеру того же Станкевича укажите его фамилию в числе тех, кто ведет скрытую антисоветскую деятельность. Глядишь - тоже на нары загремит.
  - Я так не могу, это против моей совести.
  - Феликс Осипович, уж в вашей ли ситуации выгораживать подонка, который на вас возвел поклеп? Впрочем, дело ваше, но я бы не смог жить спокойно, зная, что негодяй, засадивший меня в тюрьму, живет в свое удовольствие. А в вашем случае, скорее всего, он займет ваше место. Будет радостно потирать потные ручонки и думать, какой же он молодец, как ловко он все обстряпал.
  В этот момент в двери приоткрылся глазок, затем окошко, через которое подавали пищу, и мордатый надзиратель приказал:
  - Всем встать возле своих шконок.
  Мы без особой охоты, но выполнили команду, причем пришлось вставать по двое у каждой шконки, поскольку спать приходилось по очереди. После чего в двери послышался скрежет проворачиваемого ключа, и в камеру вальяжно ступил, как мне тут же шепнул артиллерийский инженер, комендант Бутырской тюрьмы Михаил Викторович Попов, который раз в месяц делает обход, интересуясь положением дел в камерах. Обладатель рыжих усов вразлет, Попов и сейчас не обманул ожиданий.
  - Ну что, граждане уголовники и несознательный элемент, есть жалобы, претензии?
  Прошел вдоль шконок, перевернул один матрас, второй, брезгливо отряхнул ладони.
  - Что молчим? Так есть или нет?
  - Никак нет, гражданин начальник, - откликнулся Костыль.
  - Да у тебя, Сморчков, никогда претензий нет, - ухмыльнулся Попов. - А у твоего дружка Пузырева есть. Завтра к нему в госпиталь как раз следователь отправится, показания взять. Может, и расскажет, кто ему голову проломил, раз здесь нет желающих признаться. Сказки с падением со шконки можете кому-нибудь другому рассказывать.
  Лица многих тут же поскучнели. Понятно, что конкретно на кого-то этот самый Пузырев, возможно, и не покажет, разве ж углядишь в потемках, кто из толпы тебе сапогом или ботинком по черепушке заехал. Но общую канву вполне может раскрыть, и тогда многим не поздоровится.
  - И вообще странно, что неприятности случаются, Сморчков, только с твоими подельниками. Один якобы со шконки свалился - перелом ключицы, второй - череп проломлен... Ладно, раз просьб и пожеланий нет, тогда идем дальше.
  Дверь захлопнулась, и народ как-то разом выдохнул. А тут и вечернюю пайку принесли, так что некоторое время людям было чем заняться.
  - Феликс Осипович, - обратился я к комбригу, пытаясь языком выковырять застрявший между зубов кусочек уже опостылевшей селедки. - Я смотрю, тут с зубными щетками вообще беда.
  - Это точно, я вот тоже привык на воле каждые утро и вечер зубы чистить, а здесь такой возможности не имеется. Ни щетки тебе, ни порошка.
  - И сделать не из чего, - подключился артиллерист. - Помню, в деревне, когда маленький был, у нас умелец мастерил щетки для чистки зубов из деревянной палочки со свиной щетиной. Здесь же ни деревяшек, ни щетины. Да и ножа нет, не пальцем же выреза́ть.
  - Ну, предположим, заточка у товарища комбрига имеется, - напомнил я. - А вот с остальным, да, проблема. Да хотя бы деревяшка была, могли бы зубочисток настрогать. Не табуретки же портить, в самом деле.
  - Я знаю, где взять деревяшку.
  Это дал о себе знать бывший главный бухгалтер завода 'Калибр' Павел Иванович Коган.
  - Знаете? Ну-ка, рассказывайте.
  Оказалось, что баней заведовал истопник, с которым Коган в силу своего общительного характера уже успел не то что бы подружиться, но, во всяком случае, навести контакты. В итоге уже в следующее посещение помывочной за кусок сахара истопник настрогал с сотню тонких щепочек, которыми вполне можно было выковыривать застрявшие в зубах остатки пищи. Нам оставалось только скрытно пронести эти щепочку в камеру.
  А перед этим меня успели снова вызвать на допрос. Причем случилось это прямо посреди ночи. Явно уставший Шляхман с черными кругами под глазами на этот раз обошелся без физических инсинуаций. Вероятно, тюремный доктор, к которому я успел наведаться только вчера, успел его проинформировать о состоянии моего здоровья. Да и на прошлом допросе Шляхман, видимо, понял, что одними побоями заставить меня подписать признание - дело бесперспективное.
  Хотя без наручников не обошлось - прошлого раза им хватило, чтобы почувствовать крепость кулаков российского спецназовца. Пусть даже и бывшего, однако ж поддерживавшего форму регулярными тренировками. Во всяком случае, до того момента, как угодил в это время.
  Хотя и в камере по мере сил - особенно до избиения - старался делать кое-какие физические упражнения. Отжимания, пресс, растяжка, бой с тенью... Глядя на меня, к занятиям по физподготовке подключились сначала комбриг с инженером, а затем и еще несколько человек - в основном из военных. Мне даже вспомнился виденный в детстве фильм 'Не бойся, я с тобой!', где главный герой в исполнении Льва Дурова обучал азербайджанских зеков премудростям восточных единоборств. Они потом, кажется, даже бунт учинили, хотя сцены боев - глядя с высоты прожитых лет - были поставлены на редкость непрофессионально. Мюзикл, что с авторов взять!.. Впрочем, для неизбалованного советского зрителя, видевшего из подобного разве что 'Пираты XX века', и это казалось настоящим прорывом.
  Так что на этот раз следователь изводил и себя, и меня одними расспросами. Причем я видел, что ему самому хочется поскорее все это закончить, но не может - то ли указание свыше, то ли на принцип пошел.
  - Поймите, Сорокин, вы, конечно, можете не подписывать протокол. Я просто внесу в него запись о вашем отказе и удостоверю ее своей подписью. Поверьте, этого достаточно, чтобы дело ушло в суд по статье: 'Нелегальный переход на территорию СССР с целью шпионажа в пользу иностранного государства'. Тем более что у меня имеются показания жителей Ватулино, в частности участкового инспектора милиции Дурнева. Одного этого достаточно, чтобы припаять вам как минимум 10 лет за шпионаж, а то и высшую меру социальной защиты.
  - Как хотите, - устало вздохнул я. - Но своей подписи я под этим не поставлю. Я - человек из будущего...
  - Да из какого на хрен будущего!
  Шляхман перегнулся через стол, его нижняя губа затряслась, налитые кровью глаза вылезли из орбит, казалось, еще мгновение - и он зарядит мне по физиономии. Однако сдержался, сел на место.
  - В общем, так, гражданин Сорокин или кто вы там на самом деле... Устал я с вами цацкаться. Все подследственные как подследственные, один-два допроса - и подписывают. Обычно даже и бить-то не приходится. А вы решили упереться, думаете, это спасет вас от наказания? Откуда вы на мою голову только свалились... И точно, свалился, парашютист недоделанный. И ведь что странно... Во время обыска - у меня тут пометочка - записано, что на брюках и ботинках американские бирки, а на майке - китайская, парашют и вовсе произведен в Германии. Как планировали связываться со своими хозяевами? Жители Ватулино видело только один парашют, получается, прыгали с рацией? Хотя окрестности мы прочесали - рации не нашли. Или у вас в Москве имеется связной? Как его фамилия?
  Я молчал. Мне уже поперек горла стоял этот Шляхман. Пусть бьют, ломают ребра - я ничего больше говорить не буду. Надоело!
  - Сорокин, я последний раз вас спрашиваю, на чью разведку вы работаете?! Поймите, молчание вас не спасет, оно только усугубит ситуацию.
  - На марсианскую, - выдавил я из себя плоскую шутку.
  - На марсианскую? Погодите... Так это же планета такая - Марс!
  - Вот оттуда меня и забросили.
  - Ерничаете? Ну-ну... Посмотрим, как вы через недельку будете ерничать.
  В итоге я вернулся в камеру лишь под утро, злой и невыспавшийся.
  А через пару дней по мою душу заявились вертухаи, заломили руки и, ничего не объясняя, куда-то повели.
  'На расстрел', - мелькнула в голове шальная мысль, от которой я ощутил серьезный дискомфорт. Даже не подумал, что для начала меня должны были судить, а только после этого ставить к стенке. Ну да в запарке и не такое забудешь.
  К счастью, мои худшие опасения не оправдались, все ограничилось карцером. Узкое, похожее на пенал, сырое и прохладное помещение, хотя снаружи было градусов 20 тепла. Покрытые плесенью стены, тусклая лампочка в мутном решетчатом плафоне, откидная шконка, прикрученные к полу столик с табуретом, да ведро-параша в углу... И маленькое окошечко под потолком, в которое с трудом проникал свет с воли.
  - Шконку до отбоя не трогать, - приказал вертухай. - Матрас и подушку получишь перед отбоем, утром сдашь.
  - За что хоть меня сюда?
  Ответом мне было молчание. Оббитая железом дверь захлопнулась, и я остался наедине сам с собой. Сел на табурет, опершись локтями на столик, подпер ладонью подбородок.
  В конце концов, карцер - не самое плохое место. Вон, Куприянов вернулся - ничего, живой. Возможно, именно в этом карцере он и коротал дни. Знать бы еще, за что я сюда угодил.
  Ой, тоска-то какая! И мысли всякие дурные в голову лезут. Нет, вешаться на шнурках я не собирался, тем более что у меня их сразу же по прибытии в Бутырку конфисковали. Нашел кусочек тонкой веревочки длиной в несколько сантиметров, который продел в верхние дырочки из-под шнурков - так было лучше, чем вообще без них. Чудо еще, что во время первой же драки с местными авторитетами кроссовка не улетела после 'вертушки'. Хорошо бывшим военным, они-то хоть в сапогах.
  А мысли дурные были такого плана: не покаяться ли мне в том, чего я не совершал? Может, все-таки не расстреляют, а в лагерь отправят? Всяко в лагере лучше, чем в набитой людьми камере, многие из которых предпочитают ходить с голым торсом по причине жары и повышенной влажности. Пусть даже лес заставят валить или породу на тачках возить, а уже хотя бы есть в этом какая-то определенность. А глупой мысль была потому, что подпиши я протокол с признанием в шпионаже - и 99 процентов, что меня шлепнут. Тут даже к бабушке не ходи.
  Потом накатило какое-то философское настроение. Были бы карандаш с бумагой, я, наверное, с тоски затеял бы писать какой-нибудь труд. Не могу вот так сидеть, ничего не делая, по жизни всегда находил себе какое-нибудь занятие. Поотжиматься, что ли? Вроде как ребра уже не очень побаливают.
  Уперся кулаками в цементный пол, сделал полсотни отжиманий. Попробовал упражнения на пресс - нет, сразу дал знать о себе левый бок. Зато упражнения на растяжку прошли нормально. Ладно, отжимания и растяжка - вот два моих способа, как убить время. А заодно и согреться, если уж на то пошло.
  Однако на следующий день как раз во время занятий откинулась задвижка глазка, и строгий голос немолодого надзирателя предупредил:
  - Гражданин Сорокин, ну-ка немедленно прекратите! Не положено!
  Я, не вставая с поперечного шпагата, поинтересовался:
  - А если не прекращу?
  - Шутки шутить удумали? Тут с такими шутниками разговор короткий!..
  - Ладно, босс, не кипятись.
  Я встал на ноги и затянул:
  - Черный во-о-рон, что ж ты въе-е-есся...
  - Не положено!
  - Тьфу ты! Что ж у вас тут можно-то?
  - Сидеть и стоять. И молчать.
  - Ну нормально! Мало того, что засунули в холодный пенал, еще и делать ничего нельзя. Я, может быть, физкультурой согреваюсь. У вас тут температура как в погребе, дали бы, что ли, шинель какую.
  - Так, гражданин Сорокин, еще одно слово - и останетесь без ужина.
  - Без ужина вы меня не можете оставить, это нарушает международную конвенцию.
  - Чиво? - протянул вертухай. - Какую еще конвенцию?
  - Международную, принятую генеральной ассамблеей ООН.
  Похоже, у надзирателя процесс переваривания моих фраз закончился полным несварением. Тем более откуда ему, бедолаге, знать, что никакой Организации Объединенных Наций в природе еще не существовало. С прощальным: 'Ты у меня договоришься, Сорокин!' он вернул задвижку на место, и с той стороны двери послышались его удаляющиеся шаги. Ужина, впрочем, не лишил. Хорошо хоть пайку не урезали. При этом посуду после еды я должен был возвращать через окошко надзирателю - на прием пищи мне давали буквально пять минут.
  На второй день я принялся мерять свою узкую камеру шагами от двери к дальней стенке, к маленькому окошку. Семь шагов туда, семь обратно, семь туда, семь обратно... И ведь окошко хрен приоткроешь, нет тут такой опции - в смысле, форточки. Потом разглядел, что в камере я не один. Слева от оконца свою паутину связал махонький паучок, который притаился как раз на краю своего смертельного для мух кружева.
  - Тебя-то сюда за что? За вредительство или шпионаж, как меня?
  Паучок по-прежнему неподвижно взирал на меня сверху. Может, околел? Я подпрыгнул и кончикам пальцев чуть коснулся паутины. Мой молчаливый сокамерник встрепенулся, оббежал паутину по кругу и снова притаился в том же самом месте.
  - Чем же ты там питаешься? Тут ведь даже окно не открывается, мухи как сюда залетают? Молчишь? Ну молчи, молчи... Следователь тебя заставит говорить. Попадешь к какому-нибудь Шляхману - он из тебя всю душу вынет. А если еще и Фриновский подключится... О-о, брат, тогда я тебе не завидую. Будешь потом кровью харкать. Что молчишь? Тебя хоть как звать-то? Имя, погоняло есть? Ладно, сам придумаю... Будешь Бармалей. Не спрашивай, почему.
  Прошел еще несколько раз от окна к двери и обратно. Тут и обед подали. Все схомячил, вернул посуду разносящему, и снова принялся мерять карцер шагами. Только не сидеть молча, иначе депрессия захлестнет с головой. Вон лучше еще с Бармалеем пообщаться.
  - Ты-то, дурень, небось и не понимаешь, что сидишь в карцере. Много ли тебе надо - угол с паутиной да свежая муха. А нам, людям, нужно общение, иначе мы можем крышей двинуться. А вот чтобы не двинуться - я разговариваю с тобой. Ладно, можешь не отвечать, главное, что слушаешь. Знаешь, кто я такой на самом деле? Не поверишь - хронопутешественник! Я, может быть, твоих прапраправнуков видел. Представляешь, какая жизнь будет через восемьдесят лет? Техника, конечно, шагнет далеко вперед, а вот люди останутся такими же - мелкими и злобными существами в своей массе. Ну, за редким исключением, типа меня, комбрига или артиллерийского инженера. Или тех ребят, с кем я воевал плечом к плечу, и на которых мог положиться, как на самого себя.
  Еще несколько ходок от двери к окну.
  - Не понять тебе, Бармалей, какой это кайф - прыжки с парашютом. Я вот еще собирался вингом заняться, уже себе вингсьют присмотрел - костюм-крыло, да не успел - в прошлое забросило. А ты вот сидишь там, и нет у тебя иных забот, кроме как из мухи все соки выжать. Скучное ты существо, Бармалей.
  В этот момент послышалось жужжание. Ого, каким-то чудом в карцер залетела муха. Я устроил за ней настоящую охоту, но все-таки поймал живьем и в прыжке приклеил к паутине. Двукрылое насекомое тут же отчаянно затрепыхалось, пытаясь освободиться, а Бармалей шустро посеменил знакомиться с новой соседкой. Как кусал - я не разглядел, но вскоре муха затихла, а паучок вернулся на прежнее место. Видно, решил подождать, пока жертва испустит дух окончательно, а может, еще по какой причине. Но через час Бармалей приступил к трапезе, занявшись высасыванием из насекомого соков. А мне запоздало муху стало жаль. Но соседа по карцеру тоже было жалко, в общем, уговорил я себя, что поступил правильно.
  На следующий день вновь дежурил тот самый немолодой надзиратель лет пятидесяти. Дождавшись, когда он заглянет в глазок, я спросил:
  - Товарищ лейтенант...
  - Сержант я, - ответил тот, но видно было, что слегка польщен.
  - Товарищ сержант, вот я сижу тут, как орел молодой в темнице сырой, и мучаюсь догадками.
  Молчит, но глазок не закрывает. Видно, заинтересовался, ждет, что я дальше скажу.
  - Не могу понять, за что меня сюда определили? Если бы хоть знал, то, может быть, пребывание в карцере показалось бы не таким тягостным.
  - А то прямо не знаешь!
  - Клянусь!
  Зрачок на какое-то время пропал из дыры глазка, похоже, надзиратель оглядывался, потом появился снова.
  - Пузырева бил?
  - Которого в госпиталь увезли с пробитой головой?
  - Ага, его. Этот-то Пузырев, когда очнулся, на тебя и показал.
  - Как он мог показать?! Я ведь в лежку был, после допроса пошевелиться не мог!
  - Ну, это уже не ко мне. За что купил - за то и продаю.
  Надзиратель ушел, а я остался вновь наедине со своими мыслями. Вот же сука этот Пузырев! Гадом буду, вернусь в камеру - еще раз по больной башке ему настучу. Хотя еще неизвестно, когда он сам-то из больнички выйдет, на мой взгляд, ему постельный режим был обеспечен на месяц как минимум. Ну, может, еще встретимся.
  В карцере я пробыл ровно неделю, после чего меня, малость неухоженного, но все еще бодрого, вернули в общую камеру. На прощание я мысленно пожелал Бармалею удачи. Он-то остается в одиночке, бедолага, до следующего постояльца, который может оказаться не таким добрым, как я. Возьмет - и смахнет паутину вместе с Бармалеем.
  Меня сразу обступили старые знакомые, коими я считал комбрига, артиллерийского инженера и еще нескольких человек.
  - Ну как вы там? За что вас в карцер?
  Пузырев, как я и предполагал, еще не появлялся, а его подельники во главе с Костылем затихарились в 'блатном углу'. Косясь в их сторону, я негромко поведал причину моего заточения.
  - Вот же сволочь! - с чувством выдохнул Куницын. - Жаль, что мы его не добили.
  - Тогда было бы еще хуже, - взвешенно ответил я. - Репрессии для отдельно взятой камеры последовали бы такие, что мама не горюй. Всем бы досталось, кроме этих.
  Я кивнул в сторону напряженно прислушивавшихся к нашему разговору уголовников, которые тут же сделали вид, будто заняты перекидыванием затертых до сальности картишек.
  - Теперь, если что, могут и срок накинуть, - покачал головой Павел Иванович.
  - Пусть сначала докажут, что это он бил, - вставил Кржижановский. - Неужто они поверят словам какого-то уголовника, который в темноте даже и не видел, кто его лупит?! Если надо будет - я выйду и скажу, что это моих рук дело. Тем более что я действительно принимал участие в этой схватке.
  - И я присоединюсь, - это уже инженер.
  - А я предлагаю придерживаться версии с падением с нар, как сразу сказал Куприянов.
  Коган смотрел на нас, как воспитатель в детском саду смотрит на своих маленьких подопечных, сказавших какую-то глупость.
  - Нет, ну а что, не знаю как вас, а меня на допросе по поводу этого события не спрашивали, они под меня как вора и антисоветского элемента копают, им не до таких мелочей. Вас спрашивали? Тоже нет? Вот, значит, можно сейчас всем скопом сговориться, что этот ротозей во сне свалился с нар головой вниз.
  - А я надзирателю в карцере сказал, что в своем физическом состоянии не мог принимать участия в ночном побоище.
  - Ну, про побоище вы зря, конечно... Может быть, этот надзиратель уже и забыл, что вы ему сказали.
  - Костыль наверняка все рассказал, его тоже на допрос вызывали. Да и Попов тогда заявил, что не верит в историю с падением со шконки.
  - Ладно, черт с ним, с Пузыревым... Вы-то тут как без меня? - поинтересовался у сокамерников. - Я смотрю, Феликс Осипович, вы прихрамывать начали...
  - А, - махнул комбриг рукой. - Снова били, лупцевали палкой по пяткам. Кости, вроде бы, целы, а все равно больно. Особенно левая нога хромает.
  - По-прежнему стоите на своем?
  - Стою за правду, и менять свою позицию не собираюсь.
  - А у меня бывшую жену арестовали, с которой я второй год в разводе, - вздохнул Куницын и добавил. - Следователь у меня не зверь, с ним и по душам поговорить можно, вот он и сообщил на допросе. Баба-то с характером, что уж тут, тяжеловато с ней было жить, но все равно жалко. Я спросил у следователя, что там с нашим общим сыном, говорит, бабка забрала, то бишь ее мать.
  - Я слышал, уже и детей врагов народа арестовывают, - вставил Коган.
  - А их-то за что? - изумились одновременно комбриг с инженером.
  - Да все за то же, потому что состоят в родственных связях с вредителями и троцкистами.
  - Сталин же еще два года назад сказал на совещании передовых комбайнеров, что сын за отца не отвечает!
  - Ха, ну честное слово, вы как дети! Сказать - одно, а законы пишут другие люди. Вот и увозят 'воронки' подростков.
  - Так уж и подростков?
  - Вы, наверное, незнакомы с последней редакцией статьи 12 УК РСФСР от 35 года. Поправки разослали только судьям и прокурорам. А у меня деверь в помощниках могилевского прокурора, он и рассказал... В общем, сейчас несовершеннолетние, достигшие двенадцатилетнего возраста, и уличенные в совершении краж, в причинении насилия, телесных повреждений, увечий, в убийстве или попытке к убийству, привлекаются к уголовному суду с применением всех мер наказания. Включая высшую меру социальной защиты.
  - Но при чем здесь дети врагов народа?
  - Э-э, так тут можно подвести под любую статью, было бы желание. Отец твой троцкист, а ты замышлял убийство Ежова. Мальчонку иди девку запугать - много ума не надо, все подпишут. Вот тебе и расстрельная статья. Правда, лично я не слышал, чтобы расстреливали, хотя, выходит, теоретически могут.
  - Страшные вы вещи говорите, товарищ Коган, - покачал головой инженер.
  - Так что ж теперь, в страшное время живем.
  - В непростое, - поправил комбриг. - Трудное и непростое. Наша страна окружена внешними врагами, да и внутри еще не всех вывели. Много желающих вставить палки в колеса молодому советскому государству, набирающему ход и грозящему капиталистам мировой революцией.
  Я не вмешивался в разговор. Машинально ковырял щепочкой в зубах и размышлял, как хорошо работает наша пропагандистская машина. Не хуже, чем у немцев с их Геббельсом. А ведь, как ни крути, и впрямь, время такое, что если безоглядно не верить в светлое коммунистическое будущее - поневоле собьешься с пути. А сбиваться нельзя, в самом деле, врагов еще хватает и внутри станы, и снаружи. Это как в армии, где приказы командира не обсуждаются. Во время боевых действий каждая минута промедления может стоить десятки, сотни, а то и тысячи человеческих жизней. А страна сейчас вынуждена жить по полувоенным законам, пока что не до либерализма и демократии. Хоть и не по вкусу мне поговорка: 'Лес рубят - щепки летят', но эта эпоха под данное определение подходит как нельзя кстати. Печально лишь то, что я, похоже, оказался одной из таких щепок. Не говоря уже о комбриге, инженере и сотнях тысячах других советских граждан, которые, уверен, попали под одну гребенку.
  Хотя, насколько я помнил из прочитанного, Ежов с подельниками выводили 'ленинскую гвардию', проводя своеобразную чистку партийных рядов. Понятно, не самовольно, а по указанию известного кого. Не знаю уж, оправдано это было или нет, но вывели всех практически всех руководителей высшего и среднего звена, да и внизу. Скорее всего, прошерстили изрядно. Как по мне - и те хороши, и эти.
  А через день меня забрали. Причем не первого, до меня из камеры взяли еще двоих, и они уже не вернулись, что заставило остальных невольно притихнуть, погрузившись в мрачные размышления. Брали и из соседних камер. Кто-то явно упирался с криком: 'Не пойду! Тираны! Не дамся!' - из коридора крики доносились вполне отчетливо, вызывая у народа желание забиться под шконку или сделаться невидимками. А потом откуда-то издалека донесся 'Интернационал', который закончился после первых двух строчек. Видно, конвоиры привели поющего в чувство.
  - Похоже, у Особого Совещания при НКВД СССР сегодня расстрельный день, - не выдержав, прокомментировал Коган, который всегда был в курсе происходящих в тюрьме событий. - Интересно, кто приводит приговор в исполнение - Блохин или Магго ?
  - Может, их по этапу сразу отправили? - с надеждой предположил Коля Ремезов.
  Коля был на воле путейцем, числился всегда в передовиках, собирался вступать в комсомол, но тут черт попутал - стырил какой-то важный болт, который должен был заменить грузило для удочки. Теперь ему грозило от пяти до восьми лет лагерей.
  - По этапу? Хм, может, и по этапу. Отчего же, вполне может быть.
  Как бы там ни было, дошла очередь и до меня. Завернули руки, зафиксировав запястья наручниками, и привели в помещение без окон, где за столом восседали трое, а отдельно в уголке - моложавый сотрудник НКВД в очках, вооруженный пером и бумагой. Похоже, секретарь.
  'Тройка', - всплыло в памяти знакомое слово, и по спине протянуло холодком.
  Конвоир велел остановиться метрах в трех от стола. Три пары глаз равнодушно прошлись по мне, и я понял, что дело попахивает керосином. В центре восседал непримечательный сотрудник органов с четырьмя ромбами в петлицах и звездочкой над ними. Кажется, большая шишка. По правую руку от него - мужчина лет пятидесяти в гражданском, вытиравший несвежим платком потную залысину. По левую - еще один в гражданском, с бородкой и в круглых очках, придававшими ему сходство с Троцким, чье имя сейчас склонялось исключительно в негативном оттенке.
  Перед энкавэдешником лежала раскрытая папка. Что там было написано на листах - отсюда не разобрать, но вроде бы как убористый почерк Шляхмана. Скорее всего, так и есть, не просто так же меня сюда притащили.
  - Сорокин Ефим Николаевич? - ровным голосом поинтересовался сидевший в центре.
  - Я.
  - Гражданин Сорокин, вы обвиняетесь в шпионаже в пользу иностранного государства и организации на территории СССР террористической деятельности...
  - Что за бред? Вы вообще читали мои показания?
  - О том, что вы якобы прибыли из будущего? - вступил сидевший слева за столом. - То есть, таким образом вы надеялись на смягчение приговора? На то, что вас отправят на психиатрическую экспертизу и дальнейшее лечение? В таком случае, гражданин Сорокин, вы сильно заблуждались.
  - По-моему, это вы сейчас заблуждаетесь, - пробормотал я.
  - Товарищ Реденс, продолжайте, - попросил лысоватый.
  Вот он какой, этот Реденс, оказывается. Между тем тот откашлялся и продолжил:
  - Спасибо, товарищ Волков... Итак, гражданин Сорокин, вы обвиняетесь в шпионаже в пользу иностранного государства...
  - Какого именно, может быть, поясните все-таки? - не выдержал я. - А то самому жуть как интересно.
  Чувствительный тычок прикладом в спину заставил меня податься вперед, но рука конвоира тут же вернула мое тело на исходную позицию.
  - Ваше ерничанье вас не спасет, - устало произнес обладатель бородки клинышком, сняв очки и массируя покрасневшие глаза. - Скажите спасибо, что мы еще вам озвучиваем приговор. А то могли бы и без суда, как говорится.
  Без суда? Что этот очкарик имел в виду? Я видел, как шевелятся губы майора, опустившего глаза в приговор, и чувствовал, как по спине стекает липкая струйка пота.
  - ...приговаривается к высшей мере социальной защиты - расстрелу. Приговор обжалованию не подлежит.
  Читавший захлопнул папку, и все поплыло перед моими глазами. Захотелось проснуться и посмеяться над таким реалистичным кошмаром. Но, к сожалению, я прекрасно понимал, что это был не сон, а самая что ни на есть настоящая реальность. Реальность, в которой мне предстояло расстаться с жизнью.
  - Вперед!
  Снова толчок в спину, и вот уже два конвоира куда-то ведут меня по коридорам. Спускаемся вниз на несколько пролетов. Один из охранников открывает металлическую дверь. Впереди - слабоосвещенный коридор, справа - вход в помещение. Оттуда появляется перепоясанный ремнями немолодой мужчина в форме НКВД, с густыми, вислыми усами, и в таких же очках в круглой оправе, как у одного из членов 'тройки'.
  - Еще один? - ровным, чуть уставшим голосом спрашивает он, как бы констатируя данный факт.
  - Так точно, товарищ капитан госбезопасности, - ответил конвоир, протягивая ему документ.
  Пока тот читает, до меня доносится вполне различимый запах спирта.
  - Ясно, восьмой, значит, сегодня... Не дали чай допить. Ладно, бери колотушку, идем.
  На хрена им колотушка, если у этого в очках имеется револьвер? Может, оглушить сначала хотят?
  Меня снова толкают в спину, а я думаю, что глупо погибаю. Ладно, в Чечне, там хоть все было понятно, а тут... Свои же, суки, кончать собираются! Вижу впереди на полу бурые пятна. Вот она, бутырская Голгофа! Неужто здесь так глупо закончится мой жизненный путь?! И руки скованы, а ногами много против троих вооруженных, подготовленных бойцов много не наработаешь. Эх, хотя бы погляжу смерти в лицо!
  Останавливаюсь, поворачиваюсь к троице палачей лицом.
  - Так стреляй, - говорю очкастому. - Хочу перед смертью посмотреть на твою рожу.
  Тот вышел из состояния какой-то задумчивости, с интересом посмотрел на меня, поглаживая пальцами потертую кожу кобуры. Конвоиры, не зная, что предпринять, вопросительно глядят на главного в этом коридоре.
  - Забавно. Что ж, так даже интереснее.
  Он извлекает из кобуры револьвер, крутит барабан и вскидывает руку на уровне моего лба. Непроизвольно зажмуриваюсь, вспомнив в этот момент почему-то не свое детство, не сына и уж тем более не бывшую, а Бармалея. Интересно, если существует реинкарнация, я могу возродиться в следующей жизни пауком?
  - Стойте! Петр Иванович! Товарищ Магго, остановитесь!
  Медленно открываю глаза, и вижу, как по коридору летит запыхавшийся комендант Бутырской тюрьмы.
  - Фух, успел, - со свистом дышит Попов, вытирая рукавом вспотевший лоб.
  - Что такое? - с досадой спрашивает палач, опуская ствол.
  - Звонок... От Фриновского. Приказ отправить дело Сорокина на доследование.
  - Твою мать! - вполголоса выругался Магго. - Что еще за новости?
  - Это не ко мне, мне приказали - я выполнил. Фух, хорошо, что успел.
  Да уж, хорошо. Мелко закололо кончики пальцев - к онемевшим конечностям стала возвращаться чувствительность. Было такое чувство, будто меня вытащили из моей шкуры и потом снова в нее засунули. Больно, но приятно. Значит, еще поживем.
  
  Глава IV
  - Живой!
  Кржижановский и Куницын меня обняли чуть ли не одновременно, а еще несколько человек крепко пожали руку, словно бы поздравляя с возвращением с того света. По существу, так оно и было, я находился всего в одном мгновении от ухода из мира живых. Мгновении, которого было достаточно, чтобы спустить курок направленного в голову револьвера.
  - Мы думали, вас, как и многих, повели на расстрел, - сказал комбриг. - Даже попрощаться не успели, так быстро вас увели. Ну, рассказывайте, какой срок дали?
  - Так ведь на расстрел и повели, - сказал я. - Тот самый Магго, которого вы поминали, Павел Иванович, уже курок взвел. В последний момент Попов прибежал с криком, что Фриновский велел отправить дело на доследование.
  - Видно, есть у вас заступник кто-то там, наверху, - покачал головой Коган. - Но надолго ли его хватит, этого заступничества...
  На несколько минут воцарилось гнетущее молчание. Каждый думал о своем. Может, кто-то заранее и завидовал, предчувствуя, что вот его-то могут и кончить в подвале Пугачевской башни, и по его душу никакая шишка звонить не будет.
  - Так что же, получается, вами заинтересовался сам Фриновский, - наконец нарушил молчание артиллерист.
  - Второй раз, - напомнил я. - Сначала морду бил, а теперь из-под пули вытащил.
  - Возможно, он так же просто исполнил чей-то приказ, - предположил Коган.
  - Над Фриновским, если я не ошибаюсь, стоит Ежов, а над Ежовым... В общем, вы и так знаете, - констатировал комбриг.
  - А может и правда в деле нашли какие-то недоработки? Уточнят - и снова под суд, и возможно, с тем же исходом, - добавил 'оптимизма' прислушивавшийся к нашему разговору Станкевич.
  - Типун вам на язык, - отмахнулся Коган. - Лично я предпочитаю верить в справедливый исход. Уверен, Ефим Николаевич, что ваше дело на расстрельный приговор никак не тянет.
  В этот момент распахнулось окошко для подачи еды, в котором показалось тщательно выбритое лицо конвоира:
  - Всем встать!
  Затем провернулся ключ в замке, и вместе с заглядывавшим в окошко вошел еще один.
  - Куприянов!
  Лицо нашего сокамерника тут же посерело, но он, покачнувшись, все же нашел в себе силы сделать шаг вперед.
  - Руки за спину, на выход.
  Несчастный Куприянов обвел взглядом камеру, словно пытаясь запомнить наши лица и, обреченно опустив голову, двинулся к выходу. Уже в дверном проеме он обернулся и, прежде чем ему рукояткой револьвера промеж лопаток придали ускорение, крикнул:
  - Прощайте, братцы!
  Дверь захлопнулась, вновь провернулся ключ, и камера опять погрузилась в гнетущее молчание.
  - Сидим тут, ждем, пока нас по одному не отправят на бойню!
  Огромный, под метр девяносто и широкоплечий капитан Кравченко, на которого с опаской поглядывали даже уголовники, в сердцах двинул кулаком по стойке шконки, так что та покачнулась, а за ней и соседние. Кравченко в камере находился почти неделю. По национальности украинец, служил на западной границе, полгода назад перевели в Москву. Не успел семью в столицу перевезти и обжиться - как последовал арест. По мнению капитана, он стал жертвой чьего-то навета. Ему инкриминировали связь с польской разведкой. То есть ситуация, близкая к моей, шпионажем здесь тоже попахивало.
  - Ну а что вы предлагаете? - поинтересовался Коган. - Устроить бунт? Тогда нас точно всех перестреляют.
  - Да уж лучше так, чем подставлять им свой затылок. За свою жизнь я дорого возьму.
  Я был согласен с Кравченко, уж лучше погибнуть в бою, чем быть безропотной овцой на заклании. Другое дело, что бунт и впрямь ничем хорошим не закончится. Расстреляют всех прямо в камере, а так хоть у кого-то есть шанс уцелеть, пусть даже отсрочить свою гибель в лагерях. Но, опять же, если подумать, восстание может погнать волну, стать примером для других. И тогда наверху задумаются: может быть, они делают что-то не то, загребая в тюрьмы и правых и виноватых?
  А на следующий день, сразу после ужина, за мной снова пришли. На этот раз я успел на всякий случай попрощаться с товарищами, после чего меня снова упаковали в наручники и повели совсем не в ту комнату, где мне выносили приговор, и не в подвал Пугачевской башни. Меня вывели во внутренний двор, где я успел глотнуть свежего воздуха начала сентября, еще хранившего тепло лета, прежде чем оказаться втиснутым на заднее сиденье 'воронка'. По бокам сидели двое молчаливых конвоиров, принявших меня словно эстафетную палочку у надзирателей Бутырки, а впереди по традиции место занял не кто иной, как Шляхман.
  Как и в первый раз, следователь предпочитал хранить молчание. С заднего сиденья полностью разглядеть его лицо было трудно, но я догадывался, что Шляхман пребывает не в лучшем настроении. По пути, проезжая мощеную мостовую, мы умудрились продырявить колесо, только в этот момент старший группы наконец дал волю чувствам, негромко выругавшись себе под нос. Несколько минут ушло на замену колеса, после чего мы продолжили наше небольшое путешествие.
  Теперь наш путь пролегал в обратном направлении - из Бутырки на площадь Дзержинского , к зданию, при СССР наводившему ужас на обывателей, а особенно в это время. Что там на этот раз со мной собирались делать, я не знал, но ничего хорошего от итогов этой поездки не ждал. Доследование может включать в себя все, что угодно, включая новую порцию допросов с применением самых изощренных пыток. Только могли бы все это проделать и в СИЗО, необязательно было везти меня в цитадель ОГПУ.
  Хмурый Шляхман возглавил нашу небольшую процессию, двигавшуюся по коридорам страшного здания. Несмотря на вечернее время, то и дело мимо шныряли сотрудники, кто в гражданском, кто в форме НКВД. Да, процесс выявления врагов народа не останавливался ни на минуту. Не удивлюсь, если тут и ночами в кабинетах горит свет, а из подвала доносятся крики допрашиваемых.
  Нет, и не в подвал меня повели, напротив, мы поднялись по лестнице и оказались перед дверью приемной наркома внутренних дел СССР. Не успел я осмыслить данный факт и как следует напрячься, как мы оказались в помещении с плотными шторами, не пропускавшими внутрь ни лучика света. В приемной помимо порученца-секретаря я обнаружил еще и Фриновского, который при нашем появлении встал со стула и одернул китель.
  - Почему так долго? - негромко спросил он у Шляхмана.
  - Колесо пробили на Каретном ряду, менять пришлось.
  - Да там менять-то три минуты... Ладно, добрались и добрались, товарищ нарком пока на месте, ждет.
  Порученец приоткрыл массивную деревянную дверь, предлагая нам пройти внутрь. Первым зашел Фриновский, следом Шляхман, а третьим я. Мои конвоиры остались в приемной.
  Из-за стола навстречу нам поднялся невысокий человек, ростом мне по грудь, с большими звездами на рукавах, и чуть поменьше - в петлицах. Читал я чьи-то мемуары про Ежова, помню, автор называл его кровавым карликом. Насчет карлика, пожалуй, соглашусь, а вот насколько он кровавый - посмотрим.
  - Это и есть наш гость из будущего? - поинтересовался хозяин кабинета, разглядывавшая меня, словно музейный экспонат.
  - Так точно, товарищ народный комиссар! - отрапортовал Фриновский.
  - И впрямь одет не по-нашему. Даже за границей, думаю, так сейчас не одеваются. Обувь у вас интересная, как, вы говорите, называется?
  Это уже ко мне вопрос.
  - Кроссовки, - ответил я.
  - Угу, кроссовки... Чем-то иностранным попахивает...
  - От английского слова 'кросс', в данном случае это обозначает бег по пересеченной местности.
  - И что, удобно?
  - Удобно, особенно во время занятий спортом. Хотя в будущем многие используют кроссовки и как обычную обувь.
  - Любопытно, любопытно... Думаю, нам о многом предстоит с вами поговорить. Товарищ Шляхман, наручники с подследственного, пожалуй, можно снять.
  - Может, не будем рисковать, товарищ народный комиссар? Уж больно норовист подследственный.
  - Не люблю, когда мне ни за что ни про что морду бьют, - ответил я, играя со следователем в гляделки.
  - Ну, пока мы вам тут ничего бить не собираемся, - растянул в подобии улыбки тонкие губы Ежов. - Обещаете обойтись без рукоприкладства?
  - Договорились.
  Освободившись, я потер онемевшие запястья.
  - Товарищи, вы пока можете обождать в приемной, - повернулся нарком к Шляхману и Фриновскому.
  Те чуть замялись, но все же выполнили команду, оставив нас с Ежовым наедине.
  - Пожалуй, присядем, - предложил он, и сам вернулся на свое место.
  Я уселся с краю длинного стола, пытаясь понять, о чем пойдет разговор. Хотелось бы, чтобы по его итогам тюремная эпопея для меня наконец-то закончилась, не говоря уже о том, что мне совсем не хотелось снова оказаться в подвале Пугачевской башни и принять ни за что ни про что пулю от какого-то там Магго.
  Сидевший напротив Ежов выглядел более-менее спокойным, хотя легкий тремор державших карандаш пальцев скрыть не мог. Подушку, что ли, на стул подкладывает, чтобы казаться выше?
  - Чаю? - предложил он, глядя на меня.
  - Не откажусь. Если можно, с лимоном.
  Ежов как ни в чем ни бывало поднял трубку телефона внутренней связи и попросил принести два стакана чая с лимоном. Отдав распоряжения, снова обратил внимание на мою персону.
  - В каком году, напомните, Ефим Николаевич, вы родились?
  - В 1980-м, 12 декабря, в Москве, - уточнил я дату на случай, если нарком собирается ловить меня на нестыковках. - У вас вон, я вижу, как раз мои показания на столе.
  - Мало ли, вдруг следователь что-то напутал. А иногда одна буква или цифра решают многое, порой от этого зависит жизнь человека.
  Я выдержал его пристальный, немигающий взгляд, хотя очень хотелось отвести глаза. Передо мной сидел человек, отправивший на тот свет десятки, если не сотни тысяч людей. Пусть, возможно, и не стрелявший их лично, но под многими расстрельными приказами стояла его подпись.
  Что я еще читал про этого садиста? То, что он вроде бы происходил из крестьян, был малообразован и любил лично присутствовать не только на допросах, но и на расстрелах. А потому никаких иллюзий насчет его человеколюбия не питал.
  В этот момент принесли заказанный чай, а заодно и вазочку с печеньями. Стаканы в мельхиоровых подстаканниках с узорами. В золотисто-коричневой, ароматной жидкости плавали мелкие чаинки, а на край стакана был насажен кружок лимона. Лимон я отправил в чай, помешал ложечкой - кажется серебряной - и только после этого отхлебнул из стакана. Неплохо. Надо признать, за время, проведенное в камере, я уж и забыл вкус хорошего чая.
  Нарком тоже отхлебнул, глядя на меня исподлобья.
  - При вас были найдены любопытные вещи, - наконец нарушил он молчание. - В частности, парашют неизвестной конструкции и из неизвестного материала, который специалисты пока не смогли распознать.
  - В будущем этот материал будет называться рипстоп, а в целом это нейлоновая материя.
  - Нейлоновая? Мне это слово тоже ни о чем не говорит.
  Хм, я почему-то был уверен, что нейлон уже изобретен, за границей наверняка телки фланируют в нейлоновых колготках. Или все же нет? Знал бы, куда забросит - почитал бы соответствующую литературу.
  - Тут вот мне пишут, что высотомер также необычной конструкции, хотя принцип работы вроде бы понятен. Там еще маркировка стоит и дата - 15 марта 2015 года. Конечно, всего этого недостаточно, чтобы однозначно убедить меня в том, что вы и впрямь свалились к нам из будущего, но задуматься заставляет.
  - Знал бы, что понадобятся доказательства - захватил бы побольше, - хмыкнул я, отправляя в рот приятно хрустнувшее печенье. - Сотовый телефон, ноутбук... Да мало ли, чем вас можно удивить.
  - Но самое главное - знание будущих событий. Разве не так?
  - Если этими знаниями только можно воспользоваться. А то пустят в расход, как говорится, ни за понюшку табаку, и никакой пользы родной стране принести не успеешь.
  - И это верно.
  Ежов сделал еще глоток и, понизив голос, спросил:
  - Так что, меня и в самом деле должны расстрелять в 40-м году?
  - Должны... Если мне память не изменяет. То, что расстреляют - это точно, как бы вам ни неприятно это было слышать, насчет даты не совсем уверен, я же не историк, может, и ошибся годом, но все же, кажется, 40-й.
  - То есть подробностей не знаете?
  Я пожал плечами.
  - Запишут, скорее всего, во враги народа. Как вы Ягоду, так и вас... В это время, по-моему, ничего удивительного в том, что сегодня ты кого-то расстреливаешь, а завтра уже тебе пулю в затылок.
  Ежов поерзал на месте, затем, не выдержав, встал и принялся расхаживать по кабинету в своих мягко ступавших, начищенных до блеска сапожках. Это продолжалось минуты три, я уже успел допить чай и внаглую доесть печенья, когда, наконец, опершись поясницей в высокий для него подоконник и скрестив на груди руки, нарком спросил:
  - Ладно, разговор не обо мне, хотя неприятно слышать, что тебя обвинят в измене Родине и поставят к стенке. Вы же упоминали, что Советскому Союзу предстоит долгая и кровопролитная война с фашисткой Германией?
  - Да, так и будет. Германия на нас нападет рано утром 22 июня 1941 года. Первой под удар попадет Брестская крепость, гарнизоном которой командовал... вернее, будет командовать лейтенант Кижеватов.
  - Брестская? Так ведь Брест польский.
  - Если ничего не путаю, после начала Второй мировой в 1939 году Брест захватили немцы, и по договору передали Советскому Союзу. В Бресте вроде бы даже прошел совместный парад войск Вермахта и РККА.
  - Вот как? А почему мы не вступили в войну против немцев?
  Ну, про пакт Молотова-Риббентропа не слышал разве что ребенок, так я и сказал Ежову. На что тот покачал головой и задумчиво потер пальцами чисто выбритый подбородок. И снова задумался о чем-то своем.
  - Товарищ Ежов, - окликнул я его.
  - Да? - очнулся нарком.
  - А вы не думаете, что мне не мешало бы встретиться лично с товарищем Сталиным?
  - Сталиным?
  Ежов с интересом поглядел на меня, словно я был каким-то редким экспонатом кунсткамеры.
  - Ну да, действительно, как же с Генеральным секретарем ЦК не встретиться... Встретитесь обязательно, Ефим... ммм...
  - Николаевич.
  - Обязательно встретитесь, Ефим Николаевич. Но вы должны сами понимать, что у товарища Сталина каждый день расписан по минутам, и выкроить время даже для вас, человека из будущего - не так-то просто.
  - Я прекрасно понимаю, и готов ждать столько, сколько нужно, хотя лучше не затягивать: наша армия и оборонная промышленность должны успеть подготовиться к нападению фашисткой Германии. И кстати, - набравшись наглости, добавил я, - желательно ждать в более комфортных условиях, чем Бутырская тюрьма.
  - Конечно, конечно, я все прекрасно понимаю. Естественно, в камеру мы вас не вернем, устроим получше.
  - Там, между прочим, со мной вместе своей участи дожидались люди, которые явно попали туда по недоразумению.
  - Ну, следствие разберется, кто в чем виноват, - прорезался металл в голосе Ежова, и он тут же сменил тему. - Думаю, сегодня я услышал достаточно. Предлагаю вам обождать в приемной, а я пока дам товарищу Фриновскому кое-какие распоряжения.
  Он даже пожал мою руку своей маленькой и влажной ладошкой, после чего мне уже свою ладонь захотелось обо что-нибудь вытереть. Я вышел в коридор, а Фриновский скрылся в кабинете шефа. Появился он оттуда минуты через три.
  - Сорокин, пойдемте, я вас пока устрою, а завтра снова встретитесь с товарищем Ежовым, продолжите ваше общение.
  Опа, а ведь он мимолетом, а все же перемигнулся со Шляхманом, и тот понятливо чуть опустил подбородок. Не иначе друзья-товарищи что-то задумали, возможно, с подачи наркома, и мне это оч-чень не понравилось. Но пока придется делать то, что говорят, изображать из себя послушного подследственного.
  - Руки за спину? - поинтересовался я на всякий случай.
  - Не стоит.
  - Как скажете.
  Уже лучше, в случае чего свободные руки могут многое решить. Интересно, куда меня определят. Может быть, в какую-нибудь ведомственную гостиницу? Пусть даже и под охраной, но все же в приличных условиях, где я смогу наконец нормально помыться, отъесться и отоспаться.
  В компании с Фриновским, Шляхманом и парой давешних конвоиров мы спустились на первый этаж, где мой следователь своих помощников попросил дождаться его в машине, припаркованной во дворе здания. А мы направились не к выходу, а в дальний конец коридора. Там обнаружилась еще одна, слабоосвещенная лестница, больше похожая на запасной выход.
  - А куда мы идем, если не секрет? - с невинным видом поинтересовался я у сопровождающих.
  - Сейчас все узнаете, - успокоил меня Фриновский.
  Лестница закончилась, мы остановились у железной двери, которую охранял молодой сотрудник НКВД с парой квадратиков в петлицах и кобурой на боку. Рядом с ним находилась тумбочка с черным телефоном без диска. При нашем появлении чекист вытянулся в струнку:
  - Здравия желаю, товарищ комкор!
  - Вольно, товарищ сержант. Мы ненадолго, нам тут нужно товарища определить.... На жительство.
  - Так точно! - невозмутимо отрапортовал энкавэдэшник, открывая ключом дверь.
  - Здесь у нас специальные гостевые комнаты, - сказал мне Фриновский, видимо, заметив что-то на моем лице. - Не 'Метрополь', конечно, но лучше, чем камера.
  Заместитель народного комиссара посторонился, пропуская меня вперед. На какое-то мгновение наши взгляды встретились, и я понял, что он знает, что я знаю. В общем, как в дешевых голливудских фильмах.
  Нет, ребята, все не так, все не так, ребята... Я шагнул вперед, будучи уверенным, что сразу же Фриновский или Шляхман пулю в затылок мне не пустят. А когда настанет этот момент, надеюсь, моя чуйка меня не подведет.
  Дверь за нами захлопнулась, провернулся ключ. Надо же, какие порядки. Ну, пока для меня это не главный момент, есть вещи и поважнее. Неторопясь двигаюсь вперед, за мной - спаренные шаги Фриновского и Шляхмана. Стараюсь полностью абстрагироваться от окружающей обстановки, для меня сейчас важно уловить тот момент, когда ствол нагана будет направлен мне в затылок. Тогда на принятие решения у меня останутся доли секунды, и от того, насколько точно я среагирую, зависит - продлится ли мое существование на этой земле еще на какое-то время или мои бренные останки сегодня же ночью закопают в братской могиле. И даже креста, скорее всего, не поставят.
  Семь, восемь, девять... двенадцать шагов. Ну что ж ты, Фриновский, сука, ждешь? До конца заканчивавшегося темным тупиком коридора оставалось метров двадцать, и я не сомневался, что именно он возьмет на себя удовольствие пристрелить хронопутешественника, который выложил все, что им с Ежовым было нужно. Николай Иванович... Тот еще артист, чаем с лимоном отпаивал...
  Вот! Вот она, моя чуйка! У меня словно бы третий глаз появляется на затылке, который видит, как комкор неслышно расстегивает кобуру, достает из нее револьвер, поднимает ствол на уровень моей головы... А в следующее мгновение я разворачиваюсь и бью по запястью руки, сжимавшей оружие. Раздается выстрел, пуля с рикошетом от стены уходит в глубь коридора, и тут же следует удар в гортань. Если с уголовником в камере я миндальничал, не вкладывал в удар полную силу, то на этот раз моей задачей было вывести противника из строя надолго. А возможно, и навсегда. Скорее всего, получился последний вариант, поскольку я явственно услышал хруст и, держась за горло татуированной лапой, Фриновский с выпученными глазами медленно оседает по стенке на пол. А мне уже приходится работать со Шляхманом, который судорожно пытается извлечь из кобуры револьвер. Поставленный удар в челюсть опрокидывает следователя на пол, Шляхман на несколько секунд оказывается в прострации. Этого времени мне хватает, чтобы перевернуть его на спину и, уперевшись для удобства коленом меж лопаток, свернуть шею. Никогда не считал себя садистом, но сейчас хруст позвонков слышится мне райской песней, доставляя настоящее эстетическое удовольствие.
  Фриновский все еще бьется в конвульсиях. Короткий взгляд в сторону двери... Хорошо, что там нет глазка, а значит, постовой ничего не видел, и если и слышал что-то, то лишь только выстрел, после чего наверняка сделал соответствующие выводы. Мол, завалили очередного бедолагу, к этому не привыкать. Значит, у меня есть какое-то время на обдумывание дальнейших действий.
  Есть, но не так много, как хотелось бы. Минута, может быть, две. После этого сержант забеспокоится, хорошо если сам заглянет - уж с ним я как-нибудь разберусь - но ведь может по какому-нибудь протоколу или, вернее, уставу вызвать подкрепление. И даже с трофейным револьвером я в перестрелке против нескольких человек, особенно в замкнутом пространстве, ничего не стою. Эх, сюда бы мой верный АКМ...
  Мысль, что делать дальше, созрела мгновенно. Так, форма уже затихшего наркома для меня будет маловата, в смысле, по росту - так-то Фриновский был шире меня раза в полтора. Я и так-то упитанным никогда не был, а уж после тюремной диеты и вовсе добился невиданной ранее стройности. Ну а заместитель Ежова питался, надо думать, от души, ни в чем себе не отказывая. Тем более что он успел, кажется, малость обгадиться.
  А вот со Шляхманом мы приблизительно одной конституции, да и званием он помельче, не так привлекает внимание, как обмундирование наркома. При этом его сфинктер, похоже, оказался крепче шейных позвонков, да и спереди галифе были сухими. Спасибо тебе, товарищ Шляхман, выберусь живым - свечку за тебя поставлю! Только бы выбраться.
  Я быстро скинул с себя кроссовки, джинсы и майку, и принялся стягивать с еще теплого следователя амуницию. Блин, у нас и нога одного размера! Везуха!
  Трупы я отволок в тупичок, с противоположного конца коридора даже и не поймешь, что там за бесформенная куча. Все, теперь можно пытаться покинуть этот подвал. Поправив портупею и пожалев, что нет зеркала, дабы оценить свой прикид, я громко постучал в дверь. Фух, только бы сержант не стал ничего спрашивать, потому что копировать голоса у меня никогда не получалось.
  На мое счастье, тот открыл без вопросов. И тут же почувствовал упиравшийся в подбородок ствол револьвера.
  - Тихо! Одно слово или неверное движение - и ты покойник. Ты меня понял?
  Глядя на меня выпученными от испуга глазами, сержант промычал что-то невнятное, но вроде бы согласился с моими доводами. Вот и ладненько.
  - Какой-нибудь запасной выход есть?
  Отрицательно трясет головой и одновременно пожимает плечами. Мол, может быть и есть, но как бы не в курсе. Делать нечего, придется пробиваться через основной. Вот только что делать с сержантом, не убивать же парня. Сколько ему, лет двадцать пять? Перепуган до смерти, нет, не поднимется у меня рука его завалить. А вот усыпить - запросто. Стоит только пережать на какое-то время сонную артерию. Главное - не переборщить. Ну да как-то приходилось это делать, и в этот раз получилось. Сержант сполз по стеночке и завалился на бок. Отдохни, дорогой. Боюсь, что задним числом тебя по головке точно не погладят, но извини - моя жизнь мне дороже. Тут еще нужно из здания выбраться живым. Или мертвым, это уже как получится. Отстреливаться буду до последнего патрона, но живым не дамся. Хватит с меня расстрелов, и так уже поседел... частично.
  А может, сначала навестить дорого Николая Ивановича Ежова? Поговорить с ним по душам, а в случае чего и в заложники взять... Хм, заманчивая перспектива. А что потом? Из кровавого наркома получится героизированная личность, а если помрет с перепугу, чего доброго - так и вовсе его именем какой-нибудь город назовут. Была Пенза, а будет Ежовск. И будут на демонстрациях с трибун: 'Дорогие ежовчане...' Почти как ижевчане. Шансы же самому выбраться живым после захвата и тем более убийства заложника - минимальны. Потому будем претворять в жизнь первый вариант с простым выходом из здания. Или непростым, опять же, будет видно.
  Плохо, что морда у меня небритая, с такой щетиной я тут работников органов что-то не встречал. Революционные времена, когда и бородок не гнушались типа Дзержинского, канули в лету. Ни бритвы, ни воды с мылом... А может... Однако, идея немного сумасшедшая, но может прокатить. Тем более что на Шляхмана я лицом тоже мало похож.
  Я споро стянул с сержанта сапог, с ноги размотал портянку, поморщился от легкого душка... Но делать нечего - принялся обматывать щеку на поллица. Сверху нацепил фуражку. Наверное, напоминаю сейчас Ильича из фильма 'Ленин в Октябре'. Но за исключением других вариантов придется косить под болезного с флюсом. Проверил на всякий случай, на месте ли документы Шляхмана. На меня с внутренней стороны красной корочки с эмблемой НКВД глянула физиономия убиенного мною следователя.
  'Капитан государственной безопасности Шляхман Вениамин Борисович', - прочитал я про себя. Ну, царствие тебе небесное, Вениамин Борисович.
  Наверх поднимался с бешено колотящимся сердцем. Навстречу в коридоре попался какой-то чекист, я прошел мимо, опустив глаза, и держась ладонью за нижнюю часть лица, мол, болит так, что сам себя не помню. Вот и общий коридор, ведущий к центральному фойе с дежурным... Один прямоугольник, это, кажется, в энкаведешной иерархии лейтенант госбезопасности. Шедший передо мной на выход сотрудник предъявил ему корочку в развернутом виде и прошествовал дальше.
  Так, дорогой, давай без дрожащих рук. Спокойно раскрываем удостоверение и тут же захлопываем, при этом кивая лейтенанту, и снова с наигранным стоном под сочувствующим взглядом чекиста покидаем здание.
  Спасибо тебе, Господи, если ты есть! Надеюсь, что все же есть, и что ты там сверху меня прикрываешь. Блин, весь мокрый, как мышь. На улице уже порядком стемнело, и я с удовольствием подставил лицо прохладному ветерку, гулявшему по площади Дзержинского. Мимо прозвенел почти пустой трамвай 'А', сразу навеяв ассоциации с булгаковским: 'Аннушка масло уже купила, причем не только купила, но и пролила'. Цитату одной из своих любимых книг я помнил наизусть.
  Затем, отойдя за угол Владимирских ворот, наконец-то стянул с физиономии попахивающую потом портянку, и отшвырнул в сторону. Намусорил, но в сумерках свидетелей вроде не видно.
  Все, я на воле! Ну и что делать дальше? Куда идти? Так, давай-ка, дружок, продумаем модель поведения. Форма чекиста слишком приметна, от нее придется избавиться. К новой одежде не мешало бы обзавестись и новыми документами. Наверняка на какой-нибудь 'малине' имеется мастер подделки документов. Только вот где найти эту малину? Не в форме же туда переться. И опять же, чем расплачиваться? Что за деньги сейчас в ходу, и где их взять - тоже первоочередной вопрос, если я хочу подольше продержаться на свободе.
  Пока же нужно просто где-то провести ночь. Найти заброшенный дом? В принципе, не такая уж сложная задача, наверняка какие-то дома готовятся под снос, Москва же как-никак строится.
  - Товарищ милиционер!
  Я даже вздрогнул, когда у меня где-то в районе пупка прозвучал этот исполненный страдания крик. Редкозубая старушка в каком-то непонятного фасона одеянии уцепилась за портупею, и я аккуратно убрал ее пальцы с кожаного ремня.
  - Что случилось, мамаша?
  - Дык как же, я ж писала уже заявление на квартиранта, паразита этакого, вечно пьяный придет и куролесит. Обещали разобраться, а никто не пришел. А чичас опять заявился с фабрики в стельку, чуть меня не прибил. Вы уж найдите на него управу, Христом Богом молю!
  Однако... Не успел на свободу выйти, как тут же обязан кому-то помогать. А бабульку жалко, вон как смотрит, будто побитая собачонка. Что ж там за квартирант у нее такой? Не иначе, какой-нибудь лимита с Рязани.
  - А далеко идти-то?
  - Дык рядом туточки, на Мясницкой... Тьфу, на Кирова, ее ж переименовали два года назад.
  - Ну пойдемте, посмотрим на вашего квартиранта.
  - Ой, ну спасибо тебе, сынок, заступник ты мой!
  Наверное, со стороны я смотрюсь достаточно грозно, вон как шпана порскнула из подворотни при нашем появлении. Еще бы, НКВД - это вам не хрен собачий.
  - А что хоть за квартирант? - поинтересовался я у старушки, пока мы шли к ее жилищу.
  - Дык Васька Яхонтов, паразит, об том годе с Харькова приехал на заработки, на чаеразвесочную фабрику устроился. За пятьдесят рублев сдаю ему комнату. Редкий раз трезвым придет.
  - А чего ж, общежития фабрика не имеет?
  - Откуда!
  - Не родственник он вам?
  - К чертям такого родственника! Приютила на свою голову...
  - А сдаете по закону, имеется договор найма жилых помещений?
  Тут вот глазки у старушки и забегали. Угу, понятно, в обход закона купоны стрижет. И я ведь угадал с вопросом, подозревал, что во все времена в СССР и позже в России ответственный квартиросъемщик обязан заключать с подселенцем соответствующий договор. Тут же, похоже, черный нал, проговорилась старушка на свою голову. С другой стороны, ей повезло, что попался липовый милиционер, но все равно пока все карты раскрывать не будем.
  - Нехорошо... Как вас по имени-отчеству?
  - Клавдия Васильевна я, Старовойтова.
  - Нехорошо, Клавдия Васильевна, обманывать государство. Оно о вас всячески печется, а вы вон от него доходы утаиваете. Ладно, на первый раз простим, но чтобы завтра же пошли и заключили договор.
  - Дык ведь с Васькой надо идти в жилконтору, а он рано утром на фабрику убежит.
  - Ничего, мы ему сейчас лекцию прочитаем - пойдет как миленький. А на фабрике объяснится, справку выпишут в жилконторе.
  - А может, заарестуете?
  - Может, и заарестуем, если слова не подействуют. Ну где ваш дом-то?
  - Дык вон уж, - в очередной раз 'дыкнула' старушка, - почитай что и пришли.
  Обитала бабушка в подвальном помещении, с окнами на уровне мостовой. Два окна - две комнаты, с удобствами во дворе. В окнах свет не горел, наверное, спит уже постоялец.
  Оказалось, что где-то колобродит, и дверь в квартиру была нараспашку, хорошо, чужой кто не влез. Хозяйка запричитала, заохала, мол, зря товарищ милиционер шел, теперь неизвестно, сколько ждать, пока этот бандит вернется.
  - Что ж, посидим, торопиться нам некуда, все равно на ночном патрулировании, - приврал я, располагаясь у стола и закидывая ногу на ногу.
  - А может, картошечки на конопляном маслице пожарить, а? Это я мигом, на керогазе-то.
  - А что ж, не откажусь.
  - И наливочки, не побрезгуете?
  Бабуля извлекал из какой-то схронки початую бутылку с жидкостью темно-вишневого цвета, заткнутую бумажной пробкой. Откупорив ее, я понюхал содержимое и удовлетворенно кивнул: мол, сгодится.
  - Только немного, а то я на дежурстве.
  - Дык сами и наливайте, товарищ милиционер, сколько требуется. Наливайте, а я вот уже картошечку почищу и поставлю готовиться.
  Минут через двадцать передо мной на столе стояла небольших размеров сковорода, наполненная жареной на постном масле картошкой. А рядом - краюха ноздреватого хлеба. Ну и стопка с наливочкой для аперитива. Ух, давненько я так не сиживал!
  - А сами-то что?
  - Я ужо потрапезничала, вы кушайте, кушайте... Чичас, глядишь, и этот злыдень заявится. Вы уж спуску-то ему не давайте, пригрозите каторгой.
  - Нет у нас в советском государстве каторги, Клавдия Васильевна.
  - А чиво ж есть-то?
  - Ну, тюрьма, лагеря, этого хватает...
  - Ну вот лагерем и пригрозите, может, за ум возьмется.... Молочка али чайку? Этот-то обормот пришел тут как-то пьяный, сунул мне коробку чаю, я ее и спрятала. Мало ли, когда еще пригодится.
  - Приворовывает, значит, ваш постоялец?
  - Э-э, того не ведаю, может, и купил, - заюлила старушка.
  - Ладно, давайте чаю... и капельку молока туда плесните. По-английски чай попьем.
  - Ну, не знаю уж, по-аглицки или как, а только как скажете - так оно и будет.
  От стола я отвалился, словно насосавшийся крови комар. Хорошо-то как, и совсем не хочется думать о плохом. Сейчас бы еще покемарить часик-другой.
  Хозяйка, видно, уловила мой осоловелый взгляд.
  - Вы ежели вздремнуть пожелаете - то можете в той комнате прилечь, - предложила бабуля. - А Васька придет, так сразу его и споймаете.
  - Ладно, будем считать, что это засада, - согласился я. - Только сапоги скину, а спать буду в форме.
  - Это уж как хотите, дело хозяйское.
  Постель, конечно, не моя кроватка из будущего, но уж всяко лучше нар. Сунув револьвер под подушку, я повернулся на правый бок и тут же отрубился.
  
  Глава V
  Постоялец не появился и утром. Бабушка меня не будила, так что сам я продрал глаза лишь в половине восьмого. Сев на кровати, сладко потянулся, морщась от лучика утреннего солнца, пробивавшегося в этот полуподвал. Происшедшее накануне казалось мне случившимся словно и не со мной.
  - Ой, как на Ваську-то похож! Вчера в потемках и не разглядела толком, а чичас прямо одно лицо! Только побриться - и не отличишь.
  Бабуля замерла в дверном проеме с видавшим виды полотенцем в руках, взирая на меня с нескрываемым интересом. Понятно, не в плотском плане, наверняка климакс ее уже навестил, причем давненько. Интерес как раз был вызван схожестью, на взгляд Старовойтовой, между мною и ее постояльцем.
  - Что, серьезно так похож?
  - Вот те хрест! - мелко перекрестилась старушка.
  - А есть его фото?
  Спросил я неспроста, потому как в моей голове зародилась вполне очевидная мыслишка.
  - Ежели только он, паршивец, документ дома оставил, - сказала бабка, делая ударение в слове 'документ' на второй слог. - Чичас гляну.
  Она принялась рыться в тумбочке, и спустя несколько секунд извлекла на свет божий удостоверение личности, принадлежащее некоему Василию Матвеевичу Яхонтову, родившемуся в 1908 году в Змиеве Змиевского уезда Харьковской губернии.
  - Паспорта у него не было?
  - Да откель паспорт-то! Он, почитай, из села приехал, кто ж ему такой документ выдаст.
  Ну да, в это время процесс паспортизации только налаживался, а то начитались Маяковского, что он там что-то из штанин извлекает, я-то только годы спустя узнал, что в стихотворении речь шла о загранпаспорте. В загранку - да, без паспорта никак, а внутри страны как-то обходились.
  Приглядевшись к лицу изображенного на небольшой черно-белой фотографии человека, я понял, что он и впрямь чем-то смахивает на меня. Может, это знак свыше? На первое время могу закосить под Яхонтова, а там уж как-нибудь, с божьей помощью... Правда, нужно еще от формы сотрудника НКВД избавиться, заменив ее на гражданскую. Хорошо еще, что бабуля не разбирается в таких тонкостях, приняла меня за милиционера.
  - Знаете что, Клавдия Ивановна, я, пожалуй, временно конфискую этот документ для проверки личности вашего постояльца. Если объявится - так ему и передайте. Потом повесткой вызовем в милицию, а заодно и ваш вопрос постараемся решить. Если внушение не поможет - будем применять к дебоширу более строгие меры.
  - Вот спасибо, сынок! Я ж за тебя молиться теперь буду!
  - Не надо молиться, ваше дело - вовремя докладывать о творящихся безобразиях. И не поселять у себя жильцов без соответствующего оформления документов... Ох, что-то есть так хочется!
  - Так я быстро кашку пшенную с молочком утренним сготовлю, у нас тут поутру разносит крестьянка из Бутово.
  - А что ж, не откажусь. Премного благодарен за вашу заботу. Я у вас тут, получается, и сам словно постоялец, вечер да ночь провел.
  - Вот кабы все были такие постояльцы - и слава Богу!
  - И еще платили бы, - усмехнулся я.
  - Дык жить-то надо, куды ж деваться, на пенсию, что артель платит, разве ж проживешь?!
  - А что за артель?
  - Дык я ж тридцать лет, почитай, на 'трехгорке' проработала, они и платят из фонда.
  - На 'Трехгорной мануфактуре'?
  - На ей самой, будь она неладна.
  - А что так?
  - Дык сама там все здоровье оставила, еще и мужа моего, Степана Лексеича, мануфактура эта в 21-м забрала: попал в ситценабивной станок, когда уж вытащили - одни кровавые ошметки.
  Тут Клавдия Ивановна снова со вздохом перекрестилась, теперь уже на черно-белую фотографию в рамке, на которой была изображена она же в возрасте лет тридцати, с платочком на голове, рядом с усатым мужиком картузе, выглядевшем куда старше.
  - Мы ж с ним оба с Псковской губернии. Приехали в Москву аккурат к войне с японцами, да и устроились на мануфактуру. Подвальчик вот себе заработали на пару комнатушек. Детей двоих родили, сына с дочкой, ну энто еще до революции, они уж разлетелись. Дочь за военного вышла, они на Дальнем Востоке сейчас, а сын помер, под поезд попал, царствие ему небесное, Володеньке моему.
  Опять перекрестилась, теперь уже на общее фото, где были изображены все члены семьи. - Чивой-то я разговорилась, пойду кашу готовить.
  Оставшись один, я, с оглядкой на дверной проем, принялся рыться в вещах постояльца. Так, опасная бритва - вещь полезная. Обмылок дегтярного мыла в плотной бумаге - тоже сгодится. Это все вместе с удостоверением личности втиснулось в планшет, который я вместе с формой и оружием позаимствовал у Шляхмана. И кое-какая одежонка имеется. Причем, что приятно, на вид вроде бы мой размер. Натянул на гимнастерку пиджак... Слегка маловат, но без гимнастерки, думается, будет свободнее. Снял, отложил в сторону. Вот и сорочка, большой отложной по моде воротник относительно чистый - откладываем к пиджаку. Брюки... Приложил к себе - коротковаты, по щиколотку, а на дворе не 60-е, стиляг еще нет, тут мужики, как я заметил еще по прибытии в прошлое, форсят в просторных штанах.
  - Ой, чивой-то вы делаете?
  Старушка как-то гармонично перескакивала с 'вы' на 'ты' и обратно. Сейчас, стоя в дверях, она с любопытством наблюдала за моими действиями.
  - А-а... Это на экспертизу, образцы одежды, - отбрехался я. - Потом вернем, пусть жилец не переживает.
  - Ну ежели на икспиртизу - то ладно. Каша стынет, товарищ милиционер.
  Позавтракав, я объявил, что мне нужно сдавать дежурство, а посему отбываю в Управление, прихватив с собой удостоверение личности и перевязанные бечевкой образцы одежды Василия Матвеевича Яхонтова. Переодеться на скорую руку удалось в одной из квартир готовящегося под снос двухэтажного дома старинной постройки, который обнаружился в паре кварталов от дома старушки Старовойтовой. Старинный московский дворик, словно бы списанный с картины Поленова. Дешевенькая, засиженная мухами репродукция картины с указанием фамилии автора на нижнем канте висела у нас на кухне, и все мое детство пейзаж ассоциировался с мамиными борщами, котлетами и пирожками с яйцом и капустой, которые ей особенно удавались. Пока эти дворики еще существовали, в моем же будущем центр Москвы был практически полностью избавлен от них, будучи закатанным в асфальт. Ну хоть старинные особняки сносить не стали, сохранив историческое лицо города.
  Форму сотрудника НКВД, перевязав все той же бечевкой, заныкал здесь же, под половицей. В середину свертка спрятал кобуру с револьвером, туда же отправил и планшет, предварительно забрав из него бритву с мылом и удостоверение личности.
  Жаль, нет зеркала, не могу себя оценить со стороны, но вроде бы одежонка Яхонтова на мне держится прилично. Плохо, что носков нет, оставил их в подвале, когда переодевался в форму Шляхмана. Не на портянки же ботинки натягивать, в самом деле, да и не натянул бы - пробовал. Эдак еще и мозоли натрешь. Хотя в карманах шляхманской формы я обнаружил несколько купюр и россыпь мелочи, так что носками можно обзавестись на каком-нибудь вещевом рынке.
  Еще раз проверив, надежно ли подогнана половица, под которой лежала форма, я стал думать, как мне побриться. На сухую - это мазохизм. Выручила зрительная память, подсказавшая, что за забором в проулке была колонка. Подобрав с пола какую-то мятую чеплажку, я направился за водой. Только бы работала... Впрочем, судя по разлившейся рядом луже, вода подавалась.
  Надавив пару раз на кривую ручку, я услышал, как где-то внизу зашумело, а спустя мгновение из крана ударила тугая, холодная струя. А пить-то как резко захотелось! Тут же приник к струе, а напившись, набрал в посудину воды и, стараясь ее не расплескать, направился обратно. При этом поглядывая по сторонам - не хватало еще, что бы местные жители мною заинтересовались.
  Бриться холодной водой, без зеркала и помазка - тоже удовольствие малоприятное. Но хотя бы бритва прилично заточена, это помогло мне обойтись без серьезных порезов. Ладно, морда вроде бы побрита, значит, мое сходство с Яхонтовым может и прокатить. Правда, фотокарточка физиономии Ефима Сорокина имеется и в моем деле, могут разослать ориентировки, так что от патрулей и прочих людей в форме лучше держаться подальше. Тем более праздношатающийся по центру столицы гражданин в рабочее время тоже может вызвать подозрение. Опять же, настоящий Яхонтов вернется, и может не дождаться 'повестки', а самолично припереться в ближайшее отделение за документами. Могут и по шее настучать, а могут и дать ход его заявлению о странном милиционере, конфисковавшем чужие удостоверение личности и одежду с бритвой и мылом. А если еще и сопоставят с моей особо опасной личностью, имеющей на своем счету два высокопоставленных трупа... Так что людям в форме и впрямь лучше не попадаться.
  А я бы прогулялся сейчас по Москве 37-го. До этого как-то не выпадало подходящего момента, видел какие-то куски из окна 'воронка'. Нет, в самом деле, не каждому выпадает возможность из 2017-го провалиться на 80 лет назад, любопытно, как столица СССР выглядит в это время. Историей я никогда особо не увлекался, а потому имел лишь приблизительное представление о сталинской Москве, почерпнутое в основном из размещенных на каких-то форумах фотографий.
  Жаль, что приходится шариться по таким трущобам, вместо того, чтобы устроить себе полноценную экскурсию. Кстати, из Москвы однозначно надо валить, куда легче затеряться на просторах необъятной Родины. Со спасением страны и оповещением товарища Сталина о событиях ближайшего будущего придется обождать. Вряд ли до Кобы дойдет информация от Ежова о странном человеке, прикидывающимся путешественником во времени. Хотя, с другой стороны, может и дойти, поскольку о гибели Фриновского ему наверняка доложат. Может и заинтересоваться историей этого дела. Мол, с чего это заместитель наркома лично повел расстреливать арестанта? А может быть, и не заинтересуется, кто знает, вдруг тут и сам Ежов зачастую на тот свет людей отправляет, я, как человек, не столь тщательно изучавший историю этих лет, мог всего и не знать.
  Попробовать добраться до Берии, вдруг он окажет содействие? Блин, что-то берет серьезное сомнение... Может, он и лучше Ежова, но намного ли?
  Нет, лучше не рисковать. Вот только куда валить и чем заниматься? Документы по-любому придется предъявлять, и не раз, где-то могу и спалиться...
  Тут меня озарило. А не смыться ли мне из страны на несколько лет? Ну а что, раз мои патриотические потуги не хотят оценивать, а вместо этого норовят поставить к стенке, и прямого выхода на Сталина не имеется (опять же, не факт, что он мне поверит даже при личной встрече), то нужно заняться собственным обустройством, и желательно, с комфортом. Я к вам, понимаешь ли, со всем сердцем, с открытой душой, а меня по мордасам. А я против, не хочу такого к себе отношения. Так что не обижайтесь, товарищи, если я на какое-то время покину СССР.
  Да, это путь наименьшего сопротивления. Но пусть в меня тот бросит камень, кто предпочел бы на моем месте биться лбом о стену, пока его не расстреляют в подвале Лубянки или Бутырки. Меня уже и там и там выводили на расстрел, с меня хватит! Так что идите вы все в дупу со своим морализаторством!
  Так, и куда направим свои стопы? Германия отпадает, хотя мысль найти и завалить Адольфа приятно грела. Чтобы там ассимилироваться - нужно знать хотя бы основы немецкого языка, а все мои познания исчерпывались несколькими фразами, почерпнутыми в основном из военных фильмов и немецкой порнушки, которую, правда, я смотрел всего пару раз. То же слово 'noch' - в переводе на русский 'еще' - в этих фильмах фигурировало регулярно.
  Французский тоже мимо. Пусть даже там полным-полно русских эмигрантов. Не уверен, что смогу поладить с этой публикой, ненавидящей советский строй. В принципе, я не являлся ярым сторонником монархизма, но мое детство прошло при социализме, и в памяти осталось только хорошее. Понятно, что в детстве и деревья были выше, и небо голубее, и мороженое вкуснее... Однако и подавляющее большинство тех, чья сознательная жизнь пришлась на эпоху застоя, так же вспоминали больше хорошего, не в последнюю очередь бесплатное образование, медицину, жилье и нормальную пенсию. Я допускал какой-то процент преувеличения, но в чем-то, тем не менее, соглашался.
  Итак, Франция под вопросом. Может быть, Англия? Языком Шекспира я владел не то чтобы идеально, но вполне сносно, объясниться смог бы. Ну что, попытаемся двинуть к Черчиллю в гости, или кто там сейчас рулит?
  А что для этого нужно? В голову приходил почему-то Архангельск как порт, откуда еще при Петре I ходили суда в Британию. В памяти сразу всплыли Севморпуть и арктические конвои времен войны. Как раз из Англии и ходили. Значит, по-любому и сейчас какие-то суда каботируют между Архангельском и британскими портами. Есть шанс проникнуть на плавсредство и договориться либо с капитаном, либо с кем-то из команды, на крайний случай просто спрятаться в трюм, захватив узелок с едой. А если договариваться, то что я могу предложить взамен? Была бы валюта - вариант, но валюты нет, равно как и ювелирки в виде золотишка или драгоценных камней. Разве что себя самого в качестве рабочей силы.
  Но об этом будем думать позже, пока первостепенная задача - добраться до этого самого Архангельска. Из Москвы в ту сторону можно попасть на поезде, возможно, с пересадками, или на самолете. Рейсы наверняка есть, только аэропорт - слишком уж стремно, вряд ли типы вроде Васи Яхонтова летают самолетами, не вызывая подозрений. Поезд - дело другое. Там кого только не встретишь, тем более в плацкартных вагонах.
  Черт, часа два прошло, а уже как надоело сидеть в этих руинах! Да и есть хочется, пшенной каши для удовлетворения чувства голода надолго не хватило. По-любому придется выбираться, кстати, и носки прикупить не мешало бы, как-то уж очень некомфортно в видавших виды ботинках на голую ногу.
  Ладно, попробуем осторожно разведать обстановку. Прозондировав окружающую местность на предмет отсутствия зевак, выбрался из дома и неторопясь, стараясь не крутить головой, чтобы не вызвать лишний раз подозрений, двинулся дворами Мясницкой улицы в сторону, противоположную площади Дзержинского. Иногда приходилось, впрочем, пересекать улицы с тротуарами и проезжей частью, по которой изредка скользили автомобили, грохотали трамваи и однажды даже попался извозчик. Велосипедный транспорт также приветствовался. Ну а что, имейся у меня велосипед - я бы с удовольствием на нем покатался. В будущем у меня был 'STARK Beat Pro', правда, для даунхилла: в выходные летом нас, трое друзей-экстремалов, частенько выбирались на лесистые холмы в ближнем Подмосковье.
  Еще одно интересное наблюдение... Много попадается воодушевленных людей, особенно среди молодежи. Чуть ли не каждый - со значком ОСОВИАХИМ и прочими отличительными знаками, говорящими о том, что человек хороший спортсмен, рабочий и хоть завтра готов встать под ружье. В принципе, логично, раз уж в мире такая неспокойная обстановка. Это еще они не знают про грядущую войну с немцами. Да и с финнами еще не воевали, и Халхин-Гол, кажется, тоже грядет.
  На одном из перекрестков мне навстречу протопал пионерский отряд. Ребятишки с красными галстуками на шеях под задаваемый барабанщиком ритм выводили речевку про пионеров, которые всегда впереди и не боятся никаких трудностей.
  Проводив взглядом вереницу воодушевленных подростков, я продолжил движение и едва не уткнулся носом в газетный стенд, где был вывешен почти свежий номер газеты 'Правда' за 13 сентября, то есть за вчерашний день. Возле него стояла пара зевак, я тоже подошел, влекомый банальным любопытством. Все ж надо знать, что вокруг происходит, пусть даже и приукрашенное зачастую газетными борзописцами в пропагандистских целях. Вон какие позитивные новости:
  'Намного раньше прошлых лет начала сезон сахарная промышленность - к 12 сентября пущено 37 сахарных заводов; в прошлом году в это время работал лишь один.
  Пилот Коккинаки установил новый рекорд скорости, а Герой Советского Союза Громов, с согласия товарища Сталина, разрабатывает план завоевания всех международных авиационных рекордов.
  Вчера в Москве в грандиозной демонстрации в честь Международного Юношеcкого Дня участвовал миллион юношей и девушек.
  Такова великолепная хроника советской осени 1937 года, боевой осени двадцатого года социалистической революции в СССР!
  Приближение великого юбилея советской власти вызывает особый прилив патриотических чувств в каждом честном гражданине нашей страны...'
  Так, дальше речь комсомольского вожака товарища Косырева:
  '...Большевистская партия и товарищ Сталин постоянно учат нас подлинно революционной бдительности и умению разоблачать врагов народа, учат умению бороться с ними, искоренять их. Мы выловим и уничтожим всех до единого троцкистско-бухаринских фашистских гадов. Мы будем выкуривать их из всех щелей. Мы не дадим им житья и будем травить их, как бешеных собак...'
  Понятно, что там дальше? Речь какого-то тов. Щербакова от призывников Москвы. В том же духе:
  '...Наемники фашизма - троцкистско-бухаринское отребье - хотели и хотят превратить нашу страну в колонию иностранных капиталистов, надеть ярмо капиталистического рабства на свободный советский народ, вернуть эксплуатацию, безработицу, голод и нищету...'
  На второй странице в глаза бросался заголовок: 'ГНИЛАЯ ПОЛИТИКА ЦК КП(б) КИРГИЗИИ':
  '...Статья 'Правды', приоткрывшая завесу над преступлениями буржуазных националистов, не нашла надлежащего большевистского отклика в ЦК КП(б)К. Республиканская газета 'Советская Киргизия' опубликовала передовую, в которой бесстыдно, наперекор очевидным фактам, пишет, будто новое руководство (имеется в виду нынешний ЦК КП(б)К) имеет достижения в разоблачении контрреволюционных националистов. Статью редактировал первый секретарь ЦК КП(б)К тов. Аммосов, и эта дипломатическая концепция принадлежит ему.
  Статья в корне ложная. Напечатание ее выдает с головой редактора газеты А. Целинского, который, видимо, находится на поводу у националистов. Если он не выправит немедленно линии газеты, не может не встать вопрос о его партийности...'
  Дальше рассказывалось про политдень на заводе им. Дзержинского в Днепропетровске, где доклады были сделаны в 45 цехах в трех сменах. Статья какого-то Е. Жукова о внутреннем положении Японии.
  Мда-а... Лучше уж спортивные новости почитать. Вон, например, в рамках второго круга чемпионата СССР по футболу московские 'Спартак' и 'Динамо' два дня назад сгоняли нулевую ничью. Играли лидеры, игра была равна... И так далее. Динамовцы лидируют, а нападающий бело-голубых Василий Смирнов первый в списке бомбардиров.
  Ладно, с обстановкой в стране и мире все более-менее понятно. А вот где мне приобрести носки-то, в конце концов?! Где тут торгуют чулочно-носочными изделиями? Этот вопрос я адресовал прилично одетой женщине средних лет.
  - Галантерейный магазин есть отсюда в паре кварталов, но там дороже, чем на рынке, - ответила она.
  - А на рынке почем?
  - Ну, в среднем если брать, пожалуй, можно будет купить за рубль пару.
  Я прикинул сумму доставшейся от Шляхмана наличности, выходило где-то около 80 рублей. Особо не разгуляешься. Так что придется экономить на всем.
  - А где ближайший рынок, не подскажете?
  - Да езжайте на Тишинку, там чего только нет, и поторговаться можно. Знаете, где это? Я вам сейчас расскажу, как добраться. Тут либо на метро, либо на трамвае...
  Я все ж добрел до галантерейного, решив ознакомиться с ассортиментом. Но тот, как назло, был закрыт на ремонт. С той стороны витрины женщина-маляр покосилась в мою сторону и принялась дальше красить стену.
  Ладно, так и придется на рынок тащиться. Спустя тридцать минут я спрыгнул с подножки трамвая возле Тишинской площади. Да уж, давненько я не катался общественным транспортом, все больше на своем внедорожнике. Вроде бы не час пик, а все равно помяли в трамвае изрядно. Как только кондуктор умудряется всех обилечивать?!
  У входа на рынок мороженым из ящика на колесах, с надписью 'Московский хладокомбинат им. Микояна', торговал мужик в белом переднике, вроде тех, которые перед рубкой мяса одевают мясники. Только у мясников тот в кровавых разводах: даже если после стирки, все равно бурые пятна проглядывают, а у мороженщика фартук почти ослепительной белизны.
  Встав за парнишкой лет десяти в тюбетейке, я отстоял небольшую очередь и за 30 копеек получил маленький сэндвич, состоявший из двух вафельных пластин и с мороженым посередине. Вкусное, кстати, жаль, что мало. Может, потом еще возьму, а может, и не возьму, сэкономлю.
  Тут же вдоль ограды стояли в ряд три ларька с вывесками 'Моссельпром', 'Розторг' и 'Хлеб'. Сам же Тишинский рынок напоминал большое человеческое море, над которым стоял нескончаемый гул. Продуктов здесь не имелось за исключением фуража для скотины, зато всякого ширпотреба - хоть отбавляй. Самовары, подстаканники, посуда, копии картин, поношенная одежда и обувь... Ага, вот и носки-чулки, а там вон еще, и еще... Тут тебе и новые с биркой, и ношеные, местами даже заштопанные. Хм, надо же до такого докатиться, я всегда считал, что трусы, носки и прочая хрень типа нижнего белья - товар сугубо личный, если уж ты его купил - тебе его и носить. Так что бэушные вещи я проигнорировал, и вскоре, потратив два рубля с полтиной, стал обладателем двух пар носков черного и коричневого цвета. В той жизни как-то сдуру купил несколько комплектов одного цвета, так после первой же массовой стирки я все носки перепутал. Причем там даже почему-то было трудно отличить, где правый, а где левый, так и одевал что придется.
  - Носите на здоровье, - напутствовала меня продавшая мне предмет туалета женщина.
  В соседнем ряду уже у другой тетки я прикупил двое трусов по местной моде, не в одних же все время щеголять. Засунул их в карман пиджака. А у третьей за трешку приобрел вполне приличную кепку серого цвета, хоть и немного потертую по полям. Не успел пройти и нескольких метров, как едва не стал жертвой карманника. Выручили приобретенные во время службы инстинкты и мгновенная реакция. Схваченный мною за руку парнишка лет десяти в поношенной одежонке дергался что есть сил, но вырвать тонкое запястье из моего железного захвата было нереально.
  - Дяденька, я ничего не делал, чего вы меня схватили?
  Лишняя шумиха мне была ни к чему, а тут еще зеваки начали собираться, и продавшая мне кепку тетка раскричалась, призывая позвать милиционера. Поэтому я громко заявил, что лично отконвоирую воришку в ближайшее отделение милиции.
  - А свидетели как же? - проявил бдительность старичок со старинного вида пенсне на носу.
  - Надо будет - придут и опросят. Вон, та же женщина и даст показания.
  - Я? - напряглась продавщица головного убора. - А чего я-то?
  Народ, словно в экранизации 'Золотого теленка', где Остап спасал Шуру Балаганова, принялся рассасываться, сразу же потеряв интерес к происходящему.
  А я потащил упирающегося оглоеда за собой.
  - Да не ерепенься ты, ни в какую милицию я тебя сдавать не буду, - вполголоса сказал я парню, чтобы тот уже наконец перестал привлекать внимание к нашей паре своими отчаянными телодвижениями.
  - А куда тогда тащите?
  - Куда надо, туда и тащу. Иди спокойно, а то руку сломаю.
  Не знаю уж, что подействовало на воришку больше, обещание не сдавать его органам охраны правопорядка или искрошить лучезапястный сустав, но после моих слов он притих. Понятно, ничего я ему ломать не собирался, хотел лишь припугнуть.
  - Тебя как звать-то? - спросил я парня.
  - Меня?
  - Ну не меня же... Хотя могу и представиться. Василий Матвеевич Яхонтов, можно просто Матвеич.
  - Леха... Леха Кузнецов.
  - И давно ты, Леха Кузнецов, воровским ремеслом промышляешь? Ну чего молчишь? Я же сказал, что не сдам тебя в милицию.
  - С зимы этой, - хмуро сознался карманник.
  - Неполная семья?
  - Сирота.
  - Как же так?
  - Отец по пьяни угорел, мать от туберкулеза померла через год. Меня с двумя младшими сестренками в детский дом определили, да я сбег оттуда.
  - А чего сбег-то?
  - Да-а...
  Парень нахмурился, видно было, что воспоминания не доставляли ему радости. Оно и понятно, что ж хорошего в приюте воспитываться, даже если приют вполне приличный.
  - А живешь где? Ночуешь? Домой вернулся?
  - Вернулся... А там уже другие живут. Ну я посмотрел в окно и ушел.
  - И что теперь? Где-то же ты спишь?
  Заминка, видно, опасается раскрывать местонахождение берлоги. Мы тем временем свернули за угол, сюда гул Тишинского рынка почти не доходил. Редкие прохожие, похоже, видели в нас отца и сына. А я и сам пока не знал, куда мы идем.
  - В общем, промышляешь воровством... Один или в компании?
  Глаза забегали, не иначе, ворует в команде. И, скорее всего, выручку сдает старшему.
  - А старший-то у вас кто, не Филька Грач?
  - Не-а, Серега Лютый.
  Сказал - и испуганно посмотрел на меня. Ну что уж теперь, проболтался, купившись на старый, как мир, следовательский прием.
  - Дяденька, отпустите меня, я больше не буду, - загундосил шкет.
  - Отпущу, если с этим Лютым сведешь.
  - Не надо, дяденька, он меня потом зарежет.
  - А что, правда, может?
  - Спрашиваете... Андрейку Слепого, у которого бельмо было на левом глазу, в прошлом месяце зарезал, прямо в печень. А ему девять лет только было, - прорвало пацана.
  - Вот так взял и зарезал?
  - Угу, чтоб другим неповадно было выручку прятать. Там всего-то трешка была.
  - И правда Лютый... Сколько же ему лет?
  - А не знаю, взрослый почти. Он по малолетке уже сидел год, сказывал, три года назад вышел.
  Ну, скорее всего, не младше 15-16 лет. Пахан, значит, главарь шайки воришек. Хорошо устроился, живет припеваючи, только дань под себя гребет. Парня за такую ерунду в расход отправил. А я собирался с ним перетереть относительно выправки приличных документов, наверняка у него имеются связи в криминальном мире. Не люблю я эту братию, но как еще ксиву выправить, выражаясь блатным языком? Думаю, в имеющуюся наличность уложился бы, мог бы предложить и НКВД-шную форму, да и ствол впридачу, но это уже на крайняк... А из этого отморозка Лютого порядочного человека однозначно уже не вырастет, так и пойдет по наклонной.
  Тем временем мы шли каким-то переулком... Если меня не обуял географический кретинизм, вскоре должны выйти на Большую Грузинскую.
  - А ты-то как под его началом оказался?
  - Увидел он, как я с голодухи сайку из отрубей спер, ну и подошел, когда я за углом ее ел. Расспросил, кто я и откуда, а потом говорит, что я на него теперь буду работать. Я сказал было, что не хочу, так он мне под дых так врезал, что я чуть не помер. Все, что съел, обратно из меня вывалилось. Говорит, чтобы даже не думал сбегать, везде у него все схвачено, меня найдут и к нему приведут, и тогда уж спуску не будет.
  - Запугал он вас, я гляжу.
  - А я хочу все-таки сбежать. В Крым уехать. У меня в Судаке двоюродная тетка живет.
  - Хоть знаешь, как ее зовут?
  - Знаю, мать незадолго до смерти написала.
  И с этими словами вытащил из-за пазухи изжеванный листочек бумаги, развернул его и протянул мне. Отпустив, наконец, запястье парнишки, я прочитал полустертые, написанные карандашом буквы, сложившиеся в слова: 'Кузьмина Екатерина Васильевна, город Судак, ул. Таврическая, д. 16'.
  - Думал, с сестренками поедем, да только куда я с ними... Пусть уж в детдоме, им там вдвоем не так скучно, да и кормят.
  - А как добираться собираешься?
  - На товарняках, наверное, - несколько неуверенно сказал Леха, пожав плечами.
  - На товарняках... А ну как попадешься, да снова в детдом отправят, или вообще на малолетнюю зону?
  - А что ж мне, так под Лютым и ходить всю жизнь, пока он меня не прирежет?! А в Крыму тепло, там абрикосы растут, мне мамка сказывала...
  Раздавшийся сзади свист заставил нас оглянуться. Та-ак, вечер перестает быть томным, поскольку к нам медленно приближается троица. Из всех троих габаритами явно выделялся парень лет восемнадцати, поигрывающий четками, со шрамом через левую щеку. Ничуть не меньше меня, и двое его дружков ненамного уступали ему размерами. Остановились метрах в десяти. Все трое с ленцой грызли семечки, а недобрый прищур в нашу сторону не сулил ничего хорошего.
  - Ну все, мне хана, - упавшим голосом пролепетал беспризорник.
  - Это что, и есть Лютый?
  - Ага, самый здоровый, - уже почти шепотом ответил Леха.
  - Ну-ка пойдем, поговорим с ним.
  - Не-е, - закрутил головой малец, - я не пойду.
  Судя по его виду, он вообще собирался дать драпака.
  - Ладно, стой здесь, я сам с ними поговорю.
  Надвинув на глаза козырек кепки, небрежной походкой двинулся в сторону вероятного противника. Троица при моем приближении отвлеклась от семечек, двое засунули руки в карманы просторных штанин, и мелькнула мысль, что в этих карманах могло находиться все, что угодно - от кастета до ножа или даже пистолета. А посему не стоит расслабляться раньше времени, делая скидку на возраст. Тем более что их вожак явно совершеннолетний, и вон как вымахал на подношениях. Трутень, одним словом.
  Остановился метрах в трех напротив, также держа руки в карманах. Когда-то давно армейский инструктор по рукопашке учил нас, что руки всегда должны быть готовы к действию, и сам он никогда в карманах их не держит. Однако сейчас я был уверен в своей реакции, да и руки в карманах должны были немного расслабить противника.
  Смерил взглядом Лютого, не забывая отслеживать периферийным зрением его дружков. Мало ли что тем взбредет в голову.
  - Далеко собрались, дядя? - сплюнув сквозь 'пугачевскую' щель между передними зубами, лениво поинтересовался один их троих.
  Проигнорировав как вопрос, так и его задавшего, я не сводил взгляда с центрального персонажа.
  - Ты, что ли, Лютый?
  Трое парней переглянулись между собой, но испуга в их глазах по-прежнему не читалось. Они чувствовали свое превосходство - как же, трое против одного - и это давало мне пока еще невидимое преимущество. Вряд ли они ожидают от меня достойного отпора в случае прямого физического контакта. Черт, даже жалко их немного... Но стоило мне вспомнить зарезанного Андрейку Слепого, которого я и в глаза не видел, как вся моя жалость тут же испарилась.
  - А ты кто, прокурор, что такие вопросы задаешь? - сипловатым голосом спросил Лютый.
  - Хочешь, могу и прокурором побыть, и судьей, впаять тебе по заслугам, не отходя от кассы, за твои противоправные действия.
  - Нормально, - вставил тот, что первым задал вопрос. - Лютый, может, мы его того?.. Научим вежливости?
  - Усохни, Плевок, сам научу, - зло процедил главарь.
  А шустрый парень, блин, как он резко сократил дистанцию, успев при этом словно из ниоткуда выхватить нож с 10-сантиметровым лезвием. Куда только делась его показная ленца! Хищник, мать его, такой бы многих винных и невинных на тот свет отправил... Но теперь уже не отправит. В духе айкидо я сделал полушажок в сторону, перехватил запястье руки, в которой была зажат нож, крутанул Лютого вокруг оси за счет его же инерции, развернув лезвие в обратную сторону, и оно с чуть слышным хлюпаньем вошло в аккурат в сердце. Лютый отпустил рукоятку, с удивлением косясь на расплывающееся по рубахе бурое пятно, и медленно осел вниз.
  Я спокойно посмотрел на замерших в растерянности подельников.
  - Претензии имеются? Если есть - я готов немедленно их обсудить. Нет? Ну тогда можете быть свободны, пока я не передумал.
  Эти уже не рыпнутся, если только у кого-то из них нет огнестрела. Но вроде бы нет, либо не хватает духу его достать. Хотя посторонних вокруг не видно, могли бы и пристрелить. Но ребятишки предпочли тихо испариться, бросив своего главаря подергиваться в предсмертной агонии на влажной после недавнего дождя земле. Асфальт в этот тихий переулок еще не добрался.
  Ну что ж, можно, пожалуй, и нам с Лехой покинуть место драмы. Моих 'пальчиков' на торчавшем из груди покойника ноже нет, свидетелей, кроме тех двоих и моего подопечного, не наблюдалось. Как говорится, дело сделал - гуляй смело. И откуда во мне столько цинизма? Ни малейших угрызений совести.
  А вообще что-то раздухарился я. Третий труп за два дня, куда это годится?! На фига мне такой кровавый след, пусть даже это кровь не самых лучших представителей человеческой фауны... Понятно, что первые два убийства были необходимостью, но все же в будущем надо бы попридержать коней.
  - Нечего здесь смотреть, пойдем отсюда, - сжал я плечо замершего в немой сцене Лехи.
  Тот молча повиновался, даже не спрашивая, куда мы идем. Я и сам шел просто подальше от этого места, куда глаза глядят, думая о своем. И даже когда за спиной раздался истошный бабий крик: 'Убили-и-и!' - я не ускорил шаг.
  - А куда мы идем? - наконец робко поинтересовался Леха.
  - Пока просто идем. А если честно - сам не представляю. К твоему сведению, я тоже беспризорник, только взрослый. Нет у меня в Москве жилья.
  - Как же так? - искренне удивился пацан.
  - Да вот так, считай, приезжий я, первый день в столице. И думаю, как бы из нее свалить после всего этого... Кстати, есть хочешь?
  - Хочу, - честно признался Леха.
  - Тогда давай зайдем вон в ту чайную, а то я тоже что-то проголодался.
  В течение ближайших пятнадцати минут за шесть рублей семьдесят копеек мы на двоих умяли по тарелке относительно наваристых щей, картофельному пюре с котлетой по-киевски и теперь пили чай с сахаром вприкуску. Парень аж расцвел на глазах. Умыть бы его еще, постричь, приодеть, да в хорошие руки отдать. Только кроме как в детдом уже хрен куда определишь. Сейчас в стране уже должны были искоренить по идее беспризорность, тем более в Москве и Питере. И это логично, уж лучше детям в приютах расти, чем быть как перекати-поле. Криминал, антисанитария и так далее... Ну, на бумаге, может, и искоренили, а на деле все обстояло несколько иначе. Вон, Леха тому пример. Кстати, наверняка у парня вши, надо бы отвести его в парикмахерскую, обрить наголо, а для страховки еще и керосином голову помыть. Либо, чтобы в цирюльнях не светиться, своей опасной бритвой обрить, которая у меня в выселенном доме припрятана. Намылю ему черепушку, да и обкорнаю под 'ноль'. Ни одна вша не спрячется.
  - Годков-то тебе сколько?
  - Одиннадцать в прошлом месяце стукнуло.
  - Грамоте-счету обучен?
  - Немножко, я ж два класса закончил, да и в детдоме учился, пока не сбег.
  - Значит, твердо решил в Крым податься?
  - Угу. Там тепло, абрикосы... Дядь Вась, - ого, вон уже как, по имени, - дядь Вась, а поехали в Крым, а? Я скажу тетке, что ты мой папка.
  - Так она что, не знает, кто твой папка и что он упился до смерти?
  - А ты скажешь, что женился на мамке потом уже. Мамка сказывала, дом у тетки большой, а дочка уже взрослая, замуж вышла. Писала, чтобы мы в гости приезжали. Поехали, дядь Вась!
  Дядь Вась... Куда деваться, так и придется пока быть Василием Яхонтовым. И что дальше? Может, и правда махнуть на юга? В Крыму сто лет не был, как-то все больше Египет да Таиланд. А на полуострове сейчас бархатный сезон, купайся - не хочу. Правда, и денег не так уж много, хорошо, если на билеты хватит. Опять же, у парня никаких документов. Да и у меня кроме удостоверения ничего. В том числе свидетельства о браке с этой, как ее...
  - А как твою мамку-то звали?
  - Люда. Людмила Ивановна.
  - Кузнецова?
  - Угу.
  Надо запомнить имя-отчество, может, и пригодится. А свидетельство можно проигнорировать, сказать, что жили в гражданском браке. Не знаю уж, как в СССР с этим обстояло дело, возможно ли было такое в принципе. То есть многие сожительствовать наверняка сожительствовали, но государство этого, конечно же, не поощряло, ратуя за полноценную ячейку общества.
  - А сестренок как зовут, сколько им лет?
  - Зинка и Ленка, они близняшки, им по семь.
  - Ну а ежели приедем мы к твоей тетке, как бы погостить, спросит, мол, чего Зинку с Ленкой не взяли?
  - Так в детдоме!
  - Ага, что ж я за папка такой, девчонок в детдом сплавил, а тебя на юг привез... Тетка вообще знает, что мамка померла?
  - Вроде нет.
  - Вроде... Знаешь что, я, пожалуй, помогу тебе до Судака добраться, а там уже своей дорогой пойду.
  Тем более, подумалось, тетка эта может оказаться слишком бдительной. Донесет куда надо о подозрительном типе, а снова попадаться в руки НКВД я не спешил. И чего я вообще за этого шкета впрягся!
  - Ну ладно, - вздохнул Леха, который еще два часа назад и не знал о моем существовании, а сейчас грустил, что я не его родственник.
  Мы вышли из чайной. Я по-прежнему фиксировал все происходящее вокруг, а Лешка уже вовсю щебетал. Я особо не прислушивался, думая о своем. Значит, эмиграция через Архангельск откладывается на неопределенный срок? С другой стороны, можно, конечно, попробовать улизнуть и через южную границу, там Турция через пролив, а западнее Одесса, Румыния, Греция, Италия... Путь в Англию выйдет подлиннее. А может, ну ее в дупу, эту Англию? Англичан я недолюбливал с тех пор, как однажды слетал поглазеть на Лондон, подвернулись на выходные дешевые билеты. Аборигены мне не понравились своим чванством, особенно когда узнавали, что я русский, и начинали сыпать стереотипами. Возможно, это беда всех западников, которые о нашей стране знают лишь понаслышке... Хотя в Испании, куда я летал раза три, русскому человеку наоборот рады. Ну да, снобами назвать знойных испанцев язык не повернется. Может, за Пиренеи махнуть? Ах да, там же гражданская война идет. Вариант - повоевать на стороне Второй Испанской Республики, о которой рассказывал в камере летчик. Веселуха, правда, убить могут, но это уже издержки профессии.
  Ладно, там будет видно. Следующий вопрос - как нам добираться в Крымнаш? Опять же, поездом вроде бы сподручнее. Цены на билеты можно узнать на вокзале. Неясно, правда, нужно ли предъявлять документы и проканает ли удостоверение на имя Василия Яхонтова... Ну, попытка не пытка, на парня, тем более, в его возрасте, думаю, документы вообще не нужны.
  Скорее всего, нужно ехать на Киевский вокзал. Привык в той жизни все больше самолетами, потому мог только догадываться, с какого вокзала поезда следуют в нужном направлении. Да и в этом времени могут существовать другие рейсы, а не те, которые я знал в будущем. Так и придется ехать, выяснять на месте.
  - Ну что, Леха, поехали на Киевский вокзал, узнаем, почем стоит в Крым доехать.
  
  Глава VI
  Оказалось, что поезда в сторону Крыма следуют не с Киевского, а с Курского вокзала. И моего удостоверения - вернее, удостоверения Василия Яхонтова - было вполне достаточно для того, чтобы купить билеты на вечерний поезд для себя и пацана. Тем более по деньгам тоже укладывались, учитывая, что билеты пришлось приобретать в плацкартный вагон по 25 рублей за место. Других в продаже попросту уже не имелось, да и нам приходилось экономить - делать деньги из воздуха я еще не научился.
  Повезло еще, что мнимый Яхонтов пока не был объявлен в розыск. Выходило, что настоящий уроженец Змиево послушно ожидает вызова в милицию. Ну и пусть ждет, пока не надоест.
  Поезд 'Москва-Симферополь' двигался, минуя Курск, Белгород, Харьков, Днепропетровск и так далее. От Симферополя до Судака как-нибудь доберемся, на автобусе или еще каких перекладных. Может, там даже ходит что-то типа электрички... Хотя какая электричка, в эпоху паровозов!
  Главное - мне самому свалить подальше от Москвы, где наверняка идут усиленные поиски сбежавшего бандита Ефима Сорокина, убившего двух честных партийцев. В том, что и Шляхман член партии - я не сомневался. Для комсомольца следователь был уже староват, а на такой должности, не имея партбилета, он вряд ли бы оказался. Про Фриновского речи и не шло, беспартийный заместитель наркома - конкретный, товарищи, нонсенс!
  Перед отъездом я не удержался и предпринял еще одну попытку достучаться до небес, то бишь до товарища Сталина. Зашли в почтовое отделение рядом с вокзалом, где я, натянув на глаза козырек кепки, усадил Леху в сторонке с купленной для него плюшкой - пусть пока жует - а сам приобрел тетрадку, конверт и, воспользовавшись халявными пером и чернилами, сел писать письмо. На вырванном из тетрадки листе принялся выводить, старясь не поставить кляксу:
  'Уважаемый Иосиф Виссарионович!
  Пишет Вам советский гражданин Ефим Николаевич Сорокин. Возможно, вы уже слышали мое имя от тов. Ежова, хотя и сильно в этом сомневаюсь. Не в его интересах предавать большой огласке мое дело. А между тем мне пришлось, спасая собственную жизнь, убить заместителя наркома внутренних дел СССР Фриновского и следователя Шляхмана. Уж об этом-то Вы наверняка слышали, хотя не знаю, как вам все это представили. У меня попросту не было другого выхода, либо я - либо они, а погибать ни за что у меня не имелось никакого желания.
  Чтобы внести некоторую ясность, добавлю, что я родился в 1980 году. Это не ошибка, так оно и есть. Просто по чудесному стечению обстоятельств, прыгая с парашютом в 2017-м, я приземлился в 1937 году. Думал, что это какой-то розыгрыш, как так, игнорируя законы физики, человек может оказаться на 80 лет в прошлом? Но суровая действительность быстро привела меня в чувство. Меня арестовали, кинули в следственный изолятор Бутырской тюрьмы, а потом, так и не разобравшись, едва не расстреляли как иностранного шпиона. В последний момент нарком Ежов, познакомившись с моим делом, дал отбой и велел доставить меня к нему в кабинет. Узнав интересовавшие его вещи из недалекого будущего, прежде всего касающиеся его самого, нарком, видимо, решил, что я потерял для него интерес, дал команду Фриновскому и Шляхману расстрелять меня в подвале Лубянки. Там мне пришлось использовать свои боевые навыки, так как в будущем я служил в спецназе, и убивать, в том числе голыми руками, было моей профессией. После этого, переодевшись в форму Шляхмана, я покинул здание НКВД. Пока я вынужден скрываться, в то же время не теряю надежды встретиться с Вами с глазу на глаз. Мне есть что рассказать о ближайших событиях, которые Вас наверняка заинтересуют. Речь в том числе идет о безопасности нашей страны, и поверьте, это очень важно! Я не могу оставить, к сожалению, обратный адрес, тем более что пока я на положении бездомного, да и не хочется рисковать. Если это письмо все же дойдет до адресата, и Вы решите со мной встретиться, то прошу дать знать об этом до конца октября в газете 'Правда'. А именно опубликовать материал для любителей орнитологии под заголовком 'Сорока-белобока и другие пернатые обитатели леса'. После этого дайте распоряжение охране Спасских ворот, чтобы они провели к Вам человека, назвавшегося Ефимом Сорокиным. Когда объявлюсь - не могу точно сказать, но по прочтении статьи постараюсь не затягивать.
  Наверняка, прежде чем оказаться у вас на столе, это письмо будет перлюстрировано. Возможно - даже скорее всего - его сочтут чьей-то шуткой или бредом умалишенного, и отправят в утиль, либо попробуют разыскать отправителя, с мыслью примерно наказать. Но все же надеюсь, что здравый смысл возобладает и нам удастся встретиться и обсудить будущее СССР, которому я со своими знаниями мог бы принести немало пользы'.
  Подпись, дата. На конверте, не мудрствуя лукаво, написал: 'Москва. Кремль. Секретарю ЦК ВКП (б) тов. Сталину лично в руки'. Авось дойдет.
  Уже опустив письмо в почтовый ящик, задним числом подумал, что сотрудники НКВД, если им дадут соответствующую команду, могут вычислить местонахождение этого самого ящика. А раз он расположен на Курском вокзале, то у моих преследователей может появиться мысль, что именно с этого вокзала я куда-то и ломанулся, не исключено, что и куда подальше. Хотя бы в тот же Крым. Мда, ну что уж теперь, кулаками махать после драки.
  Дабы не терять время даром, до поезда мы смотались снова на Тишинку, где я прикупил потертый вещмешок. С ним добрались до заброшенного дома, где я переодевался, там я захватил из тайника бритву, мыло и помазок, сложив все это в вещмешок. Туда же кинул и трусы, не в кармане же их все время таскать. Подумал было о револьвере, но решил все же не рисковать.
  - Все, теперь на вокзал и к твоей тетке в Крым, - подмигнул я Лехе.
  До отправления поезда оставалось полтора часа. Это время мы использовали с толком, затоварившись продуктами в магазинчике возле вокзала. Буханки хлеба, по четыре банки гречневой и перловой каши с тушенкой на пару дней нам должно хватить. Оставалось около двадцати рублей. Честно говоря, я не знал, как мы будем экономить, ведь помимо пропитания нам предстояло еще добираться от Симферополя до Судака. И вряд ли удастся сделать это бесплатно. О том, что мне еще потом надо будет как-то выживать, я уже и не задумывался. Разве что жалел с запозданием, что не проверил карманы убитого мною Фриновского. Наверняка покойный имел при себе какую-никакую наличность. Можно было бы и часы с него снять, загнать после на толкучке... Нет, ну ее на фиг, до такого уровня мародерства я и сейчас бы не опустился.
  Еще за рубль, невзирая на возражения Лехи, я в ближайшей парикмахерской попросил обрить наголо его русую шевелюру, разрешив оставить лишь намек на челку. Вшей и гнид, как ни удивительно, пожилой мастер - обладатель развесистых усов - на голове парня не обнаружил. Ну ничего, для профилактики все равно бритая голова лучше заросшей.
  Пуская клубы пара, паровоз с красной звездой на выпуклой 'морде' подтащил к перрону вереницу пассажирских вагонов. Спустя несколько минут объявили посадку. Нам предстояло загрузиться в 'счастливый' 13-й вагон. Леха, до последнего не веривший, что мы вот так просто возьмем и уедем в Крым, буквально цвел от счастья. Меня же порадовало, что нам достались места не в проходе, а две нижние полки - одна против другой. Но в то же время кольнуло тревожное предчувствие: показалось, будто в толпе провожающих мелькнуло знакомое лицо. Тот ли это парень, что был с Лютым, или просто похож? Мелькнуло и исчезло, поселив в моем сердце сомнения.
  Нашими ближайшими соседями по вагону стала веселая компания комсомольцев с гитарой и семья военного, который вместе с семьей, как позже выяснилось, был откомандирован к новому месту службы в Харьков. Семья его состояла из вполне миловидной супруги и пацана, с виду ровесника моего Лехи. Гляди ты, 'моего'... Ну, по легенде он и есть мой сын, надеюсь, до конечного пункта назначения ни у кого из посторонних вопросов по этому поводу не возникнет. Мы и с Лешкой договорились, что он будет называть меня папкой, а я его сыном. И что он у меня один, про сестер пока придется забыть.
  В общем, Леха и Серега - как звали сына майора РККА - быстро нашли общий язык, и еще не успели мы отъехать от Курской, как они принялись с воплями носиться по вагону. Самого же майора величали Степаном Федоровичем Кузнецовым, а его молчаливую супругу Вероникой. Сам он называл ее Никой. Семейство военного занимало две верхние полки в нашем закутке, и еще одну верхнюю в проходе напротив. Билеты они купили уже после нас, поскольку буквально днем майору позвонили и приказали выезжать уже сегодня, а не через три дня, как они планировали. Будучи джентльменом, я тут же предложил Нике поменяться местами, та было замялась, но в итоге благодаря моей настойчивости размен состоялся.
  За окном мелькали уже деревянные дома окраины Москвы. Обладатель двух золотых галунов в красных петлицах распоясался, впрочем, портупею с кобурой держа возле себя, и выставил из чемодана на стол полулитровую бутыль с самодельной пробкой и чуть замутненным содержимым. Следом на столике появились съестные припасы в виде стандартного дорожного набора: жареная курица, десяток вареных яиц, огурцы и помидоры, похоже, позднего сбора, перья лука, соль и хлеб. Я было дернулся выставить с внутренним вздохом пару банок каши с тушенкой, но майор махнул рукой:
  - Не надо, уберите, Василий Матвеевич, вам еще пригодится. Мы не последнее выставляем. Ник, крикни там парней, пусть присоединяются... Ну что, за знакомство? - улыбаясь, предложил он.
  В общем, до самых сумерек посидели хорошо, майорская жена тоже пригубила вполне неплохо самогона от какой-то тети Клавы. Пацаны, чуть перекусив, отправились слушать, как комсомольцы, отправившиеся на Украину с какой-то агитационной миссией, распевают песни под уже порядком расстроенную гитару.
  - А вы, значит, в Судак путь держите? - спросил майор, смачно хрумкая огурцом.
  - Туда, к родне в гости. На работе отпуск дали, вот, решили в бархатный сезон к морю съездить.
  - А жена что?
  Я тяжело вздохнул, с грустью глядя в стол:
  - Нет ее, в прошлом году схоронили.
  - Извините...
  - Да не стоит, жизнь - такая штука, что неприятности могут поджидать в любую минуту. Хотя случаются и приятные моменты. Вон - один из них, - с улыбкой кивнул я в сторону пробежавшего по коридору Лехи.
  - Это да, дети - они всегда кстати, - тоже улыбнулся майор и тронул жену за руку. - Мы вот с Никой еще одного ждем через полгодика. Она девчонку хочет, я не против. Пусть будет девчонка, Аней назовем, в честь моей бабушки.
  Ника тоже улыбнулась, переглянувшись с мужем, и положив свою ладонь на его. Ну хоть кто-то счастлив в этом мире, если, конечно, не считать сиюминутной радости моего названого сына, носящегося с новым другом по вагону. И хорошо, что майор и его жена не знают о грядущей войне, на которой, вполне вероятно, этому вполне положительному человеку Степану Федоровичу Кузнецову придется сложить голову. Кто знает, вдруг и мне доведется с орудием в руках защищать честь Родины. И даже сложить голову на ратном поле. Все ж лучше, чем быть глупо расстрелянным на за что ни про что.
  О себе я старался много не говорить, чтобы потом не запутаться. Сказал лишь, что работаю на чаеразвесочной фабрике, и вот решили в отпуск смотаться с сыном к родне в Крым. Кузнецов тоже не слишком распространялся о своей работе, его вообще больше интересовала международная обстановка.
  - Вот в прошлом месяце мы заключили договор о ненападении с гоминьдановским Китаем, и даже отправляем военную помощь для борьбы с Японией. Не знаю, не знаю... Гоминьдановцы, они же против коммунистов выступают, выходит, наши противники. Конечно, наверху виднее, там знают, с кем и когда дружить, если так решили - значит, так выгодно СССР. А вы как считаете, Василий Матвеевич, правильно мы поступили?
  - Я, Степан Федорович, линию партии не обсуждаю. А то такие сомнения могут нас завести совсем не туда, куда надо. Вы правильно сказали, там, - я показал глазами в потолок, - сидят не дураки. Опять же, Китай - своего рода прослойка между СССР и профашистской Японией, и эту прослойку поневоле придется поддерживать. Ни к чему нам враг у ворот.
  - Это точно, с какой стороны ни глянь - окружены врагами. И каждый норовит устроить нам какую-нибудь пакость. Но нас голыми руками не возьмешь, сейчас Красная армия совсем не та, что была еще десять лет назад. У нас уже есть несколько танковых корпусов. Об этом писали и в газетах, - добавил майор, видимо, опасаясь, как бы я не подумал, что он выболтал засекреченную информацию.
  Между тем Ника принялась сворачивать остатки еды в газету 'Красная звезда', причем с портретом Сталина на первой полосе.
  - Ника, ты что делаешь?!!
  Бедняга аж вздрогнула от возмущенного шепота мужа.
  - Что случилось, Степан?
  - Ты посмотри, куда мусор заворачиваешь!
  - Ой, и правда, это же товарищ Сталин.
  Оба испуганно посмотрели на меня, но я сделал вид, что глазею в окно, на проплывающие мимо сумеречные пейзажи. Наверное, думают, настучу я или нет, переживают. А скажу сейчас, что промолчу, не сдам - еще больше изволнуются. Мол, успокоил, а сам уже думает, как донос составить.
  Я зевнул, прикрыв рот рукой. Насыщенным сегодня получился день, столько всяких событий.
  - Наверное, спать уже нужно ложиться, - сказал майор. - Поезд прибывает в Харьков рано утром, не проспать бы. Хотя вроде и предупредили проводника, но лучше не рисковать. Сережка! Хорош носиться, давай в туалет тебя отведу - и на боковую.
  Отпрыск подчинился беспрекословно, причем Степан повел его справлять нужду, не забыв прихватить упряжь с кобурой, а по пути попросив комсомольцев заканчивать шуметь.
  - И нам пора, Леха, а то, смотрю, уже глаза трешь. Сейчас тоже в туалет сходим, и ложимся спать.
  - Да я не хочу!
  - Вижу я, как не хочешь... Если и правда не спится - лежи и смотри в окно. Все равно уснешь.
  - Ага, снизу неудобно смотреть. Пап, давай я на верхнюю полку лягу, там в окно хорошо глядеть.
  - Ладно, забирайся, если так хочется, мне еще лучше.
  В общем, понемногу вагон угомонился. Увидев, как свесилась вниз тонкая рука уснувшего Лешки, я повернулся на бок и моментально отрубился.
  Проснулся в половине седьмого, когда поезд подъезжал к Харькову, и семья майора вовсю готовилась к высадке, пакуя чемоданы.
  - А, проснулись, - улыбаясь, негромко сказал он. - Извините, если мы тут пошумели.
  - Да нет, все нормально, я всегда рано просыпаюсь, - тоже улыбнулся я, с легким стеснением натягивая штаны поверх купленых вчера трусов.
  Тихо, чтобы не разбудить Леху, попрощались, пожелав друг другу удачи. Ну вот, вполне милые люди! Побольше бы таких. А на смену им тут же заселились новые постояльцы - немолодая чета и девушка в круглых очках. Девица сидела сама по себе, и вышла в Днепропетровске, а старики ехали навестить сына в Симферополе, который работал начальником цеха на консервном заводе 'Трудовой Октябрь'. То есть, получается, с нами до конечной.
  - У вас ведь две верхних полки? - спросил я.
  Выяснив, что так оно и есть, снова предложил поменяться. Бабка и так, понятно, внизу устроилась бы, но и ее старику не с руки скакать по верхним полкам. Так что в итоге все равно следующую и последнюю в поездке ночь мне предстояло провести под потолком.
  Когда Лешка проснулся, мы собирались позавтракать тушенкой, но и на этот раз откушали за чужой счет. Сердобольные старики, умилившись видом бритого наголо Лешки, тут же выставили на стол бутыль молока с домашними пирожками, и пацаненок резво принялся их уплетать за обе щеки. Ну и я не отказался, съев для приличия парочку, но запив заказанным у проводника чаем. А ничего так пирожки, даже еще теплые, видно, ни свет, ни заря бабка пекла. Соскучился я по домашней выпечке.
  Симферополь встретил нас солнечной и по-настоящему летней погодой. Середина сентября в Крыму - бархатный сезон, это я помнил еще по давнишней поездке с матерью по профсоюзной путевке в санаторий 'Мисхор'. Тогда же, кстати, в девять лет я и плавать научился. Эх, какие были времена... вернее, будут. Канувшее в Лету беззаботное детство, которого еще нет, но которое ушло безвозвратно. Вот такие парадоксы времени!
  Выйдя из вагона, мы какое-то время постояли на перроне, осматриваясь, затем я обратился к катившему тележку грузчику с номером на грязном фартуке:
  - Товарищ, не подскажете, на чем лучше добраться до Судака?
  Тот остановился, сдвинул на лоб фуражку с треснутым плексигласовым козырьком, почесал затылок и изрек:
  - Да отсель разве что автобус ходит. Народ как раз забирает от вокзала, слева, выйдите из здания и там спросите.
  Поблагодарив за совет, отправились в указанном направлении. И впрямь на одном из пятачков на краю привокзальной площади была стоянка маршрутных автобусов, на одном из них как раз под стеклом красовалась табличка 'Симферополь-Судак'. Здесь в будке продавались билеты. Детский, что любопытно, стоил на тридцать копеек дешевле взрослого, хотя ребенок занимал точно такое же место. Ну и ладно, небольшая экономия - а приятно.
  Перед тем, как занять места в автобусе, купил в киоске свежий номер местной газеты 'Красный Крым'. Покупать 'Правду' пока рано, вряд ли в центральной прессе даже в случае успешного решения моего вопроса так скоро успели бы опубликовать нужную мне статью. А местную прессу всегда почитать полезно, чтобы быть в курсе происходящих здесь событий.
  Итак, о чем пишет 'Красный Крым'? Там перевыполнили, тут недовыполнили, но реже, здесь дадим отпор троцкисткам... Мда, в принципе, то же самое, что я вычитал пару дней назад в 'Правде', только местечкового масштаба, с учетом местных реалий. Скукота!
  Лучше уж в окно пялиться на проплывающие мимо пейзажи. Лехе вон как интересно, буквально прилип парень к стеклу. Я же сидел ближе к проходу, который был заставлен тюками и чемоданами, принадлежащими пассажирам автобуса. Судя по лицам и одежде - все местные. Я же свой опустевший к концу путешествия вещмешок держал свернутым на коленях.
  И вот Судак - небольшой, уютный городишко на берегу Судакской бухты, окруженный невысокими, поросшими редколесьем горами. Спрашиваем нужный нам адрес, оказывается, до улицы Таврической топать нам минут десять. Еще минут двадцать мы двигались по пыльной дороге до дома под ?16, почти в другой конец Таврической. А ничего, приятный такой домишко с дымящейся трубой, верандой, окруженный виноградными лозами и плодовыми деревьями. Налитые соком яблоки, поспевающие персики и инжир, уже отплодоносившие в этом году вишня, еще какие-то деревья, наверное, какие-нибудь абрикосы и алыча... Приличный сад, наверняка в подвале десятки банок с вареньями и прочими фруктовыми закрутками.
  Калитка была заперта на щеколду изнутри, а вот на двери замок не висел, значит, кто-то дома, скорее всего, был. Выскочившая из конуры лохматая собачонка принялась нас облаивать, натянув цепь, и через полминуты на крыльцо выплыла Женщина. Да-да, именно Женщина с большой буквы! Грудь, как у Седоковой, аппетитнейших размеров корма, крепкие руки и ноги, но при этом назвать женщину толстой язык не поворачивался. Это была дама в полном соку, на вид лет сорока пяти, в переднике, вытиравшая руки расшитым полотенцем.
  - Ашот, ну-ка прекрати! Замолчи, я сказала!
  Пес перестал брехать и нехотя забрался в тень конуры.
  - Здравствуйте! - поздоровался я, по-прежнему стоя с Лешкой возле калитки.
  - Здравствуй, мил человек! - с ноткой подозрения глядя на меня, ответила хозяйка, спускаясь с крыльца. Леху, скрытого высокой калиткой из плотно пригнанных реек, она еще не видела. - И чего надобно?
  - Да вот, Екатерина Васильевна, племяша вашего привез из Москвы погостить.
  Я подхватил жадно прислушивавшегося к нашему разговору парнишку подмышки и поднял вверх.
  - Ой, Лешка! - охнула та, хватаясь за сердце, а затем протягивая руки к племяннику над калиткой, но, вовремя сообразив, что это как-то неудобно, все-таки ее отворила и смогла по-настоящему обнять родственника. - Я ж тебя во-о-от таким помню, а фотокарточку твою мне мамка твоя присылала, когда тебе семь лет исполнилось. Почти и не изменился... А исхудал, ой, исхудал. Голодный поди?.. Ой, а вы что же стоите! Тоже заходите, с дороги, небось, все головные.... Вы кем Лешке-то будете?
  - Папка это мой, - опередил меня пацан.
  - Как папка? Он же помер у тебя!
  - Ну да, его родной отец помер, - попробовал я взять инициативу в свои руки. - А я с Людмилой сошелся, жили вместе, пока и она не померла.
  - Как померла?! - аж присела тетка, зажав ладонью рот и выкатив глаза.
  - Да вот так, туберкулез. Сгорела за три месяца.
  - Ой мамочки, - на глазах тетки выступили слезы. Она присела на корточки, обняв - Как же вы теперь с сестренками, сиротинушки?!
  - Нам дядя Вася был заместо папки. Только его в Казахстан в командировку отправляют, пришлось сестренок в детский дом отдать, а меня я уговорил дядю Васю к вам привезти. Если не выгоните.
  И так печально посмотрел на тетку, что я внутренне зааплодировал актерскому таланту парнишки. Ну а Екатерина Васильевна, всхлипнув, торжественно заявила:
  - Живи, Лешенька, сколько хочешь, я теперь тебе заместо мамки. А я и сестренок твоих вызволю сюда. Мой-то старший уже упорхнул из гнезда, Варьке девятнадцатый год, тоже, того и гляди, лыжи навострит. Она после семилетки в Симферополе на повара выучилась, сейчас ждет распределения. Хорошо бы в Крыму оставили, а могут ведь отправить к черту на кулички. Вот уедет, а я одна останусь, с тоски взвою. Моего-то Никифора как бандиты зарезали в двадцать втором - он у меня в ЧК служил - я так больше замуж и не вышла. Осталась с двумя на руках, а все ж выходила их. Конечно, мать и моя, и Никифора помогали, но все равно тяжко приходилось...
  - Спасибо, Екатерина Васильевна, вы меня сильно выручили, - искренне поблагодарил я хозяйку, прервав ее словоизлияния. - Хорошо, Валя перед смертью успела адрес ваш написать, а то бы даже и не знал, что делать. Да и то, опасался, что не примете, или переехали куда, где ж вас потом искать. А мне в Казахстан через неделю отбывать, Лешку с собой как повезу? Там никаких условий, бокситовые рудники, хоть тоже в детдом сдавай.
  По новой легенде, которую мы с Лешкой вызубрили заранее, я был горным инженером, и такая серьезная командировка в дикие места оправдывала невозможность отправления туда с ребенком. Потом пусть тетка проверяет сколько угодно, я все равно денек погощу и упорхну, не оставив следов. Хоть и прикипел малость к парню, но все же задерживаться на одном месте мне нельзя, раз уж наверняка за мою голову, выражаясь языком голливудских вестернов, обещана награда.
  В общем, тетушка побожилась, что обязательно найдет время съездить в Москву, забрать сестер. Расспросила Лешку, на каком кладбище похоронили мать, оказалось, на ..., в одной могиле с отцом. Пообещала и ее могилку навестить, цветов положить.
  - Сейчас накормлю вас с дороги, - суетилась Екатерина Васильевна, накрывая стол на тенистой веранде. - Небось устали, пока ехали, не ближний свет... А моя-то Варька на колхозном рынке. Урожай нынче в саду хороший, и нам хватает на варенья-компоты, и продать остается, тем более сейчас у отпускников сезон, море теплое... Вы на море-то сходите, водичка как парное молоко, особенно вечером... А когда уезжать собираетесь?
  - Думаю, завтра и поеду, чтобы вас сильно не обременять.
  - Да чего уж, не обременяете вы меня, я только рада гостям. Билеты ведь еще не брали?
  - На поезд? Пока нет, я же не знал, как тут дела сложатся. А теперь можно с чистой совестью и на вокзал в Симферополь отправляться.
  - Ну, как хотите, воля ваша, - не без доли сожаления вздохнула Екатерина Васильевна. - А я вам тогда покушать в дорогу соберу. У ведь меня и куры свои, и яички... Большую скотину не держу, под корову и свиней места нет, да и когда с ней управляться? Я ж в амбулатории посменно дежурю, сутки дежурю - две дома. Вот завтра как раз на смену. Удачно вы подъехали, как подгадали.
  Где-то через час послышалось тарахтение, и возле калитки притормозил мотоцикл с коляской. За рулем сидел вихрастый парень, а из люльки с парой пустых корзин выбралась девушка в платье в горошек. Румяная дивчина, кровь с молоком.
  - О, Варька приехала, вроде все распродала, - оживилась Екатерина Васильевна. - А это жених ее, Митька Кусков, он ее на базар и отвозит, и привозит. А то как же ей с двумя корзинами, вот он и помогает... Варька, это Лешка приехал со своим отцом приемным. Василием кличут, знакомься.
  - Здравствуйте! - протянула мне руку Варя.
  Рукопожатие ее было удивительно крепким для девушки. Ну да потаскай такие корзины, поневоле мышцы накачаешь.
  - Беда случилась, Люда следом за мужем померла. Девчонки пока в детдоме, а Василий в командировку в Казахстан уезжает, вот привез к нам Лешку. Я говорю, пусть у нас остается, ты ж мало ил куда уедешь, а мне одной куковать не с руки. И девчонок хочу взять.
  - Ой, горе-то какое, - по примеру матери прикусила кулачок девушка, и глаза ее предательски заблестели. - Как же так... Бедненькие.
  Поохали, посочувствовали, после чего Варя высказалась, что, мол, конечно же, пусть детишки с ее матерью живут, дом большой, места хватит. А потом добавила, что через пару часов за ней заедет Митя, и они поедут на море. Могут и Лешку взять.
  - Так и Василия возьмите, а то человек завтра уедет, так и не искупается. Вась, ты же не против?
  - А за любой кипеш, кроме голодовки, - отшутился я. - А в море давно мечтал поплавать. Плавок, правда, нет, ну трусы вроде без дырок, - добавил я, вызвав общий смех.
  В итоге, когда притарахтел мотоцикл, я уселся сзади Митяя, а Леха пристроился в коляске вместе с Варей.
  - Л-300, завод 'Красный октябрь', - гордо похлопал по топливному бачку Митька, прежде чем усилием ноги завести мотоцикл.
  А ничего так смотрится, винтажная модель. В будущем за такой байк можно приличную сумму в евро или долларах поиметь, тем более, если он на ходу. Эх, была бы возможность найти какой-нибудь коридор между двумя мирами! Да тут на одном антиквариате из прошлого озолотиться можно!
  Мда, мечтать не вредно, а пока есть время расслабиться в теплых волнах Судакского залива. Впрочем, расслаблялся я недолго. Оказалось, что Лешка не умеет плавать, и мне пришлось преподать ему первый урок плавания, в надежде, что хотя бы держать на воде он научится. Парень, что хорошо, воды не боялся, и уже через час вполне сносно плыл у берега по-собачьи, счастливо отфыркиваясь солеными брызгами. Варя с женихом плавали неподалеку, занятые исключительно друг другом, и наше соседство их совсем не смущало.
  Вечером нам постелили в дальней комнате, я пристроился на тахте, а Лешка на кровати, впервые за долгое время разнежившись на мягкой перине.
  - Пап, может, не поедешь ни в какую командировку? - шепотом спросил он, умоляюще глядя на меня.
  - Не могу, Леха, - так же тихо ответил я. - Если останусь - меня могут арестовать и отдать под суд за убийство человека. А так я смогу когда-нибудь приехать и навестить тебя.
  - Ну ладно, - вздохнул пацан. - Только обязательно приезжай.
  На следующее утро я, уделив некоторое количество времени бритью и завтраку, сердечно попрощался с Лешкой, Екатериной Васильевной и Варей, закинул за плечо вещмешок и отправился вниз по улице, в сторону стоянки автобуса до Симферополя. Всем объявил, что возвращаюсь в Москву, но еще вчера начал продумывать планы отступления, и решил, что пока можно заныкаться в Одессе. Город шебутной, многонациональный, к тому же портовый, может, и повезет через контрабандистов или самому по себе оказаться на судне, уплывающем в загранку. Правда, денег осталось кот наплакал, дай Бог только до Одессы добраться. Ну, чай руки-ноги есть, да и голова на плечах присутствует, как-нибудь выкрутимся. Тем более еды на первое время хватит: добрая Екатерина Ивановна снабдила меня фруктами, источавшим одуряющий запах кругом копченой колбасы, буханкой ноздреватого хлеба, банкой домашнего джема и парой банок консервированной баклажанной икры. Не той полужидкой массы цвета детской неожиданности, что продается обычно в магазинах, а самой настоящей, которую еще моя бабушка крутила.
  Автобус подошел через полтора часа. На этот раз место досталось у окна. Глядя на крымские пейзажи, по-прежнему прокручивал в уме разные варианты своего будущего. В принципе, сценарий вырисовывался один - свалить в загранку, туда, где меня подручные Ежова точно не достанут. Правда, вспоминая историю еще не свершившегося убийства Троцкого в Мексике, я не был полностью уверен в своей безопасности, даже если окажусь по ту сторону океана.
  Конечно, в политических масштабах я не столь серьезная фигура, чтобы устраивать за мной охоту по всему миру, но, с другой стороны, я слишком много знал, да и руки мои были обагрены кровью, так сказать, преданных ленинцев-сталинцев. Это уже не считая Лютого, если, конечно, НКВД нароет, что это я завалил бандита. Впрочем, на Лютого им, думаю, плевать, мелкий уголовник, но все равно копейка в копилку моих прегрешений по меркам власти.
  Из Симферополя прямые поезда-автобусы в Одессу не ходили, пришлось добираться с пересадками. Сначала автобусом до поселка Черноморское, а оттуда паромом прямиком до Одессы-матушки. Тут уж поиздержался в конец, и ступил на одесскую землю, имея в кармане рубль с копейками.
  Жизнь в порту кипела. Туда-сюда носился народ, то и дело на глаза попадались вооруженные люди, не иначе, охрана порта, сновали машины и подводы, у причала под погрузкой стоял сухогруз 'Тургенев', а над всем этим стоял гул, словно я оказался в центре пчелиного улья. Гул, изредка нарушаемый гудками и сиренами пароходов, сухогрузов и прочих каботажных судов.
  По эстакаде бегали электрические транспортеры, олицетворявшие технический прогресс, а у ее основания ютились жалкие лачуги, совершенно не вписывавшиеся в систему социалистического строя. Ладно, это не мои проблемы, надо завести в порту знакомства, и как бы между делом выяснить, каким макаром реально забраться на судно, уходящее в загранку. Наше или иностранное - особой разницы нет. И откладывать смысла я не вижу. Ну-ка, подвалим вон к тому грузчику в майке и широких штанинах, в одиночестве смолившему цигарку, сидя на поддоне.
  - День добрый!
  - Ну, добре, - прищурившись, глянул на меня снизу вверх небритый мужик лет тридцати.
  - Меня Василием зовут, - протянул я руку.
  Тот, чуть подумав, пожал руку.
  - Константин.
  Ладонь у него была крепкая и мозолистая, что, впрочем, для грузчика неудивительно.
  - Прямо как Костя из песни про шаланды, полные фека... тьфу, кефали,- хмыкнул я.
  - Шо за песня? - с неповторимым одесским акцентом поинтересовался докер.
  Блин, че-то я не подумал, песня-то из фильма 'Два бойца', а его снимали, уже когда война шла вовсю. Надо как-то выкручиваться.
  - Да это один питерский композитор песню сочинил, про Костю, который приводил в Одессу шаланды, полные кефали. Я что хотел спросить-то... Можно здесь какую-нибудь работенку найти, особо не засвечиваясь? И угол снять в долг недорого. Жить не на что, а в Москву вернуться не могу.
  - А чего там набедокурил-то? - вроде бы без особого интереса полюбопытствовал Костя.
  - Да-а, - махнул я рукой. - Сожительница с меня алименты требует, а сама залетела от какого-то кавказца - младенец черненький, на меня совсем не похож, А у нее в прокуратуре знакомый. Ну я и не стал дожидаться, когда меня за жабры возьмут, и на перекладных рванул куда подальше, где меня не знают.
  - Вон оно шо, - протянул Костя. - С бабами - оно так, ухо треба держать востро. Как же тебе помочь-то...
  Он встал, потянулся, хрустнув суставами, затоптал окурок и, небрежно бросив: 'Давай за мной', двинулся в сторону пакгаузов. Поправив на плече отощавший вещмешок, я потопал следом. Возле пакгаузов немолодой, усатый мужик в спецовке что-то выговаривал парню.
  - Лексеич, можно тебя на пару минут?
  - Чего тебе, Константин? - отвлекся он от разноса, покосившись в мою сторону.
  - Да вот человека встретил, на работу просится.
  - Ты, Серега, иди, - напутствовал он парня и повернулся ко мне. - А сам-то откуда будешь?
  Пришлось повторять свой рассказ. Выслушав, Лексеич почесал заскорузлой пятерней лоб, крякнул, мотнул головой, дернул себя за вислый ус и резюмировал:
  - Объект ведь у нас режимный, тут же иностранные суда почти каждый день швартуются, как бы чего не вышло... Да и после трагедии с 'Семеркой' тут головы летели, хотя сейчас вроде бы успокоилось... Ладно, Василий Матвеевич, нравится мне твоя честная физиономия, поверю тебе на слово. Не приведи Бог ты там что-то действительно серьезное натворил, а нас тут за нос водишь. Документ какой есть? Ну-ка, дай гляну... Похож. Ладно, пристрою тебя на полставки, будешь 350 рублей получать , но с первой зарплаты мне нужно будет подмазать кое-кого, что тебя провели, сотню придется отдать. Надеюсь, с этим проблем не будет. Кстати, непьющий? Смотри, а то с любителями заложить за воротник у меня разговор короткий. В общем, у нас завтра смена в 8 утра начинается, собираемся вон в той будке.
  - А ночевать ему где? - спросил Костя.
  - Ну, извини, Константин, это уже не моя забота, - развел руками Лексеич. - Скажи спасибо, я твоего найденыша работой обеспечил.
  - Тогда можешь у меня пристроиться, я уже два года как развелся, один живу, - предложил мне новый знакомый. - А хата моя вон как раз возле эстакады. Не хоромы, но жить можно.
  - Спасибо, я постараюсь как можно скорее угол снять, а за постой заплачу с первой же зарплаты.
  - Брось, - отмахнулся Костя. - Все равно одному скучно, будет хоть с кем поговорить... Ты это, покрутись тут пока, осмотрись, а мне работать надо - вон 'трамп' причаливает, как раз по нашу душу. Если потеряешься - спроси Костю Седова, меня тут все знают. Или лучше подходи к той будке, что Лексеич показывал. У нас смена до восьми вечера, а после смены мы там собираемся. Кстати, послезавтра аванс, можешь его себе оставить, а там уже, если жилья не найдешь, будешь свой хавчик сам оплачивать. Ну все, я пошел, а ты особо не лезь на майдан, помалкивай больше и присматривайся. Сработаемся.
  
  Глава VII
  - Товарищ Сталин! Разрешите?
  - Входите, товарищ Поскребышев. Что у вас?
  Заведующий канцелярией Генерального секретаря ЦК ВКПк(б), неслышно ступая по устилавшему пол хозяина кабинета мягкому ковру, приблизился и протянул распечатанный конверт.
  - Что это?
  - Письмо на ваше имя, товарищ Сталин.
  - От кого?
  - От некоего Ефима Николаевича Сорокина. Он либо сумасшедший, либо... Даже не знаю, как сказать, - волнуясь, Поскребышев испытал зуд в районе шеи, но усилием воли сдержал непреодолимое желание почесаться. - Наверное, вам самому лучше прочитать, потому что мы с товарищем Власиком так и не смогли прийти к единому мнению, что же это такое. Слишком уж фантастично, но при этом упоминаются реальные факты, которых не мог знать посторонний человек. Помните, товарищ Сталин, я вам докладывал об убийстве Фриновского и следователя Шляхмана? Этот момент в письме также упоминается.
  - Ладно, ступайте, товарищ Поскребышев, я вас вызову, если понадобитесь.
  Оставшись один, Сталин отложил в сторону свежий номер 'Правды' со своими пометками красным карандашом на полях, из пачки папирос 'Герцеговина Флор' выбрал одну, поднес спичку, пыхнул пару раз, удовлетворенно крякнул, прогоняя от себя мысли о запрете врачей на курение, и только после этого взялся за письмо. По мере того, как он погружался в чтение, выражение его лица оставалось неизменным, и лишь в прищуренных глазах можно было прочитать, что повествование его всерьез заинтересовало.
  Сталин снял трубку и, дождавшись, когда отзовутся на том конце линии, глухо произнес:
  - Зайдите ко мне, товарищ Поскребышев.
  Секретарь не заставил себя долго ждать. Вытянувшись в струнку перед своим непосредственным руководителем, ужасно потея, он был готов к любому повороту событий, вплоть до ареста. Конечно, не сразу, Иосиф Виссарионович никогда не давал команды кого-либо арестовать в своем кабинете. А вот через день-другой за человеком вполне мог приехать 'воронок', и чем-то не угодивший Вождю бедняга попросту исчезал. Поскребышев догадывался, куда, но предпочитал об этом лишний раз не думать, а то ведь, он слышал, нервные клетки не восстанавливаются.
  - Я ознакомился с содержанием этого письма.
  Сталин сделал паузу, закурив третью по счету папиросу, прошелся по кабинету, встав у окна с видом во двор Сенатского дворца. Невостребованная сегодня трубка лежала на столе. Поскребышев про себя отметил, что акцент генсека усилился, и это свидетельствовало о скрытом... нет, не волнении, товарищ Сталин никогда не волновался, скорее о легком возбуждении, возможно, даже смешанным с азартом.
  - Интересно пишет этот гражданин... гражданин Сорокин, - продолжил генсек. - Интересно... Вы что-нибудь проверяли по факту этого письма? Может это быть хитрой провокацией?
  - Не исключено, товарищ Сталин, недоброжелателей у нашей страны и вас лично еще хватает. Так что вполне может быть и провокация с целью смещения товарища Ежова. Но мы все же проверили кое-какие факты, не ставя народного комиссара госбезопасности в известность, раз уж его имя упоминается в контексте письме в негативном свете.
  - И что вы можете сказать?
  - Действительно, 19 августа с село Ватулино вошел человек, представившийся жителем XXI века Ефимом Сорокиным, с парашютным ранцем неизвестного образца, если верить словам местного осовиахимовца Олега Бодрова. Да и вообще был одет явно не по-нашему. То же самое отмечает и сельский участковый Дурнев. Кстати, этот Сорокин участкового разоружил в два счета, будучи сам совершенно безоружным.
  - Ну да, он упоминает в письме, что служил в каком-то, - Сталин глянул в письмо, - служил в каком-то спецназе, где приобрел боевые навыки. Не знаете, что бы это значило, товарищ Поскребышев?
  - Я так думаю, это некое специальное боевое подразделение, - высказал предположение секретарь. - Можно аббревиатуру 'спецназ' расшифровать как 'специальное назначение'.
  - Я тоже так думаю... Продолжайте.
  - Далее этот Сорокин был отконвоирован в районное отделение милиции, начальник которого связался с московским руководством, и за арестованным приехал следователь Шляхман. Как нам удалось выяснить, Шляхман провел допрос в здании НКВД на площади Дзержинского, после чего подследственный был отконвоирован в бутырский следственный изолятор, и следующие допросы продолжались уже там. В камере, кстати, этот якобы пришелец из будущего быстро разобрался с уголовниками, которые до этого установили там свои порядки. На одном из допросов присутствовал Фриновский, применивший к подследственному грубую физическую силу. Причем гражданин Сорокин пытался сопротивляться, сумев нанести увечье одному из помощников Шляхмана.
  - Крепкий орешек этот ваш Сорокин, - задумчиво произнес Сталин, и Поскребышеву не очень понравилось слово 'ваш'. - Ну, что там дальше?
  - А дальше выездная комиссия приговорила Сорокина к расстрелу, но в последний момент он был отменен приказом Ежова. Сорокина отвезли к наркому, в письме подробности этого разговора не упоминаются, мы тоже пока не смогли выяснить деталей, но далее этот Сорокин в сопровождении Фриновского и Шляхмана оказываются в подвале, где периодически, скажем так, приводят приговор в исполнение. Сам Сорокин пишет, что его как раз и хотели расстрелять, но он сумел оказать сопротивление, устранив своих... хм... палачей.
  - Палачей? Что ж, в какой-то мере верное определение, - ровным голосом произнес Сталин, гася окурок в хрустальной пепельнице.
  - Есть показания сержанта Павловского, стоявшего на посту у входа в расстрельный коридор, и которого разоружил и усыпил Сорокин...
  - Как это усыпил?
  - Говорит, нажал ему на какую-то точку на шее, и он потерял сознание.
  - Неплохо, надо думать, готовят в этом... спецназе. Нам бы таких специалистов... Ладно, дальше что?
  - Дальше нам удалось выяснить, что Сорокин, переодевшись в форму Шляхмана и замотав щеку куском материи, якобы от зубной боли, при помощи удостоверении убитого им следователя беспрепятственно покинул здание НКВД. После этого он переночевал в квартире пенсионерки Старовойтовой Клавдии Васильевны под видом милиционера, изъял документы и одежду ее постояльца Василия Яхонтова, который в эту ночь пропадал у своей любовницы и, пользуясь внешним сходством с этим самым Яхонтовым, далее представлялся его именем. Затем видели, как он садился в вагон поезда 'Москва-Симферополь' вместе с каким-то мальчиком с билетом до конечной станции. Сейчас на южном направлении работают наши люди, выясняют, доехал Сорокин до Крыма или все-таки в целях конспирации сошел с поезда по пути следования. Вот, товарищ Сталин, пока и все на данный момент.
  На какое-то время воцарилось молчание. Поскребышев чувствовал, как спине стекает вниз холодная капля пота, но боялся лишний раз пошевелиться.
  - Кто еще знает об этом письме?
  - Только мы с Власиком и майор из канцелярии, которому по должности положено перлюстрировать поступающие на ваше имя письма.
  - Этот майор не слишком болтливый?
  - Никак нет, товарищ Сталин. Тем более он уже подписал бумагу о неразглашении.
  - Сколько всего людей в курсе того, что в Советском Союзе объявился возможный пришелец из будущего?
  - То есть вы не отвергаете эту фантастическую версию? - набрался смелости спросить Поскребышев.
  - То, что этот Сорокин натворил в Москве - уже само по себе фантастика. Слишком легко ему удавалось выходить сухим из воды, так что я уже ничему не удивлюсь. Так сколько людей могут быть в курсе, учитывая, что они разболтали своим родным и знакомым, а те, в свою очередь, понесут дальше?
  - Да, тут, товарищ Сталин, словно снежный ком, трудно остановить. Он же, этот Сорокин, еще в селе сразу после приземления признался, что прыгнул якобы в 2017-м, а приземлился в 1937-м. А там народ такой: один услышал - все село знает. Пусть даже большинство подумают, что это шутка или спятил человек, но слух-то все равно пошел.
  - Да, тут вашей вины, товарищ Поскребышев, нет. Что поделать, не расстреливать же всех... Шутка, - краем рта ухмыльнулся генсек, увидев в глазах секретаря мимолетный испуг. - Но по возможности пусть люди дадут подписку о неразглашении. С этим ясно, а что будем делать с письмом? Мне хотелось бы лично пообщаться с этим человеком, поднявшим на уши всю столичную милицию. А если он действительно обладает знаниями будущего... Может быть, все же опубликовать в 'Правде' статью про... как их... сорок?
  - Товарищ Сталин, на всякий случай - вы уж извините, что не дождался вашей команды - на всякий случай я созвонился с редактором 'Правды' товарищем Мехлисом, попросив его озаботиться созданием статьи под конкретным названием 'Сорока-белобока и другие пернатые обитатели леса', как и просил Сорокин. Он сказал, что им периодически присылает свои статьи какой-то профессор-орнитолог, он может его попросить.
  - Пусть профессор напишет, а Мехлис опубликует. Только чтобы не затягивали, так и передайте Льву Захаровичу, что я просил лично.
  - Хорошо, товарищ Сталин. Можно идти?
  - Ступайте.
  Оставшись один, Сталин взял со стола свою неизменную курительную трубку, набил ее табаком марки 'Edgewood Sliced', несколько пачек которого ему в прошлом году подарил лидер болгарских коммунистов Георгий Димитров, прикурил и снова взял в руки письмо.
  'Кто же ты такой, Ефим Сорокин, на самом деле? - думал Вождь, втягивая ароматный дым и одновременно скользя взглядом по строчкам. - Если тот, за кого себя выдаешь, то мог бы очень сильно нам пригодиться. Мы сумели бы выжать из тебя всю ценную информацию, а после...'
  Иосиф Виссарионович вновь подошел к окну и, глядя на бороздивший большую осеннюю лужу 'ГАЗ - М1', негромко пробормотал себе под нос:
  - А Ежова надо расстрелять.
  
   * * *
  
  Наша бригада трудилась в Каботажной гавани, где швартовались грузовые суда, и практически ежедневно - под флагами иностранных держав. Я, как и просил Костя, на рожон не лез, учитывая почти постоянное наличие в зоне видимости охраны порта, вооруженной, судя по форме кобуры, преимущественное револьверами. Хотя что имелось в виду под словом 'рожон'? Что я буду приставать к охране или орать после каждой разгрузки-погрузки 'Да здравствует товарищ Сталин!', так, что ли? У Кости я этот вопрос не уточнял, просто работал, как все. То есть таскал мешки, ящики и прочую кладь. Думал, со своими вполне приличными физическими данными легко дам фору старожилам, но оказалось, что в работе грузчика имеются свои тонкости. Я на своем опыте ощутил, что это не просто 'схватил-понес', а приходится учитывать некоторые моменты. И лучше не геройствовать, мол, я такой крутой, что в одиночку тут все перетаскаю, а этот 50-килограммовый мешок с рисом - вообще одной левой. С таким подходом тебя надолго не хватит, и после того, как в первый день я попытался продемонстрировать стахановский метод, уже на следующее утро чувствовал себя совершенной развалиной.
  - Шо, ломит? - усмехнулся Костя, размеренно помешивая ложечкой сахар в кружке с дымящимся крепким чаем. - Лежи, приходи в себя, у нас сегодня ночная смена, так что торопиться некуда.
  Костя был пока холостяком, но имел зазнобу, которая трудилась в соседней гавани учетчицей. На вопрос относительно свадьбы заявил, что они обсуждали этот вопрос, и пришли к выводу, что идти в ЗАГС нужно будет еще до того, как на Болгарской улице построят многоквартирный дом для работников порта. А семейным будут давать квартиры в первую очередь. Дом должны были сдать следующим летом, так что по весне можно и свадьбу сыграть.
  С остальными работягами, кстати, я довольно быстро подружился. Коллектив оказался разномастным, но сплоченным. В бригаде трудилось по трое русских (включая меня) и украинцев, а также молдаванин, татарин и еврей. Плюс бригадир Иван Алексеевич Рыгован - человек непонятной национальности, как он сам про себя говорил, хотя в паспорте, о чем мне доложил Константин, был прописан украинцем. Костя тоже по документам проходил как украинец, но считал себя потомственным запорожским казаком, хотя родился и жил в Одессе. Отсюда и характерный одесский говорок.
  Практически каждую смену приходилось бывать и на судах. С одних мы что-то выгружали, на другие, напротив, загружали. Если суда были иностранные - нашу работу контролировали вооруженные сотрудники портовой охраны. Тем не менее, между делом я прикидывал, как решить вопрос со своим проникновением в трюм нужного мне заграничного судна. Большинство представляло европейские порты приписки, преимущественно Германию и Францию. Впрочем, приходили и заокеанские суда. К концу первой недели пришвартовался дизельный теплоход из Австралии 'St. Maria' с трюмом, полным овечьей шерсти. Тут-то, пока мы эти самые тюки с шерстью и таскали с теплохода на грузовики, у меня и зародилась мыслишка: не попробовать ли мне рвануть на этот остров-материк, который к концу XX века станет одним из мировых лидеров по росту благосостояния на душу населения? А что, Австралия сама по себе, тихое местечко, вдали от войн, теплый климат, серфинг... Ну, про серфинг, это я загнул, хотя почему бы не 'изобрести' этот вид экстремального отдыха? А может, уже кто-то и катается там по волнам Барьерного рифа на доске - прообразе будущих серферных досок . Впрочем, чтобы воплотить свои замыслы, необходимо проникнуть на борт 'зайцем'. Средств, чтобы договариваться с капитаном или кем-то из команды, у меня попросту не было, да и далеко не факт, что они согласились бы на такую авантюру, чреватую серьезными последствиями. Краем уха услышал, что через три дня австралийца загрузят нашим лесом, и он отчалит на родину. Причем это может быть именно наша смена. Что если попробовать затихариться на борту во время погрузки? Мысль заманчивая, но, по зрелому рассуждению, просто так не исчезнешь, недостачу одного грузчика глазастая охрана сразу заметит, начнется шмон, все щели проверят.
  А в итоге получилось, что погрузка хоть и пришлась на нашу смену, а началась для меня с неприятности. Лес в бревнах с берега на теплоход грузил кран, в нашу задачу входило цеплять металлические тросы к крюкам, да кантовать бревна, если они вздумают выползать из общей массы. Вот я и кантонул одно такое бревно... Не успел отдернуть руку, и бревно прищемило мне три пальца на левой руке. Больно было - жуть! В глазах аж потемнело, думал, как бы до ампутации не дошло.
  Но все оказалось не так страшно, кости были целы. Дежурная медсестра в медпункте смазала пальцы йодом, заявив, что максимум, что мне грозит - сход ногтей, которые уже начали к тому времени темнеть.
  - Могу направить вас к хирургу, если хотите...
  - Нет, спасибо, я уж как-нибудь так перекантуюсь.
  - Смотрите, а то он может выписать больничный лист, если надо.
  Но я все же решил, что и без больничных обойдусь, ни к чему привлекать к себе лишнее внимание. К слову, на всякий случай я даже принялся отращивать усы - мало ли, вдруг и сюда дойдет мой 'фоторобот'.
  Лексеичу мой вынужденный простой не понравился, пообещал вычесть еще половину из причитающихся мне денег. Все равно, мол, толку от тебя ноль, сиди лучше дома, нечего просто так по порту шляться. Но сидеть круглые сутки в четырех стенах мне показалось довольно скучным занятием, и я решил познакомиться с Одессой этого времени поближе.
  Сразу за территорией порта тянулась Приморская улица. С нее можно было пройти к Воронцовскому дворцу, год назад превращенному во Дворец пионеров. Где-то эту колоннаду я уже видел...
  Заглянул в археологический музей, в составе экскурсионной группы всего за 30 копеек поглазел на артефакты с тысячелетней историей. В той жизни в Одессе как-то не довелось побывать, так хоть осмотреть ее, родимую, в довоенном времени.
  Приморский бульвар, памятник Дюку Ришелье, Потемкинская лестница, дом с Атлантами, наконец, знаменитый Привоз... В общем, время я не терял, во время вынужденного простоя повышая свой культурный и не только уровень. Интересно было наблюдать и за одесситами. Все же они довольно сильно отличались от москвичей как в манере поведения, так и в разговоре. Выглядело это довольно мило, особенно когда общаешься с коренным одесситом.
  Между делом в киоске покупал свежие номера 'Правды', каждый раз раскрывая газету со смешанным чувством надежды и тревоги. Не знаю, чего было больше, но почему-то, пролистав издание и не обнаружив искомой статьи, закрывал я ее с нескрываемым облегчением.
  'А если в один прекрасный день обнаружишь статью про птиц под нужным названием? - спрашивал я себя. - Плюнешь на все и рванешь в Москву, в самое логово? Туда, где могут и по головке погладить, и к стенке поставить? Далеко не факт, что искомая статья - не предлог, чтобы выманить тебя из подполья, и что Сталин действует не в одной связке с Ежовым. Причем письмо вполне может до него и не дойти, его могут передать, например, тому же Ежову, а тот затеет свою игру, чтобы выманить врага в столицу, а его люди схватят Ефима Сорокина на входе в Кремль. Может быть, не стоит вообще рисковать? Вроде пока обустроился... Ну да, спасать страну, работая неприметным грузчиком, довольно сложно, но, черт побери, я свою жизнь не в три копейки ценю'.
  На пятый день я снял повязку, не без содрогания взглянул на облазившие, почерневшие ногти на травмированных пальцах, но двигать я ими мог, не испытывая каких-то болезненных ощущений. Вечером того же дня зашел в каптерку, где бригада собиралась по домам после смены, увидел Лексеича и заявил, что завтра готов выйти на работу.
  Тот с недоверием взглянул на мои пальцы:
  - Уверен?
  Вместо ответа я снял со стены видавшую виды 6-струнную гитару с сними бантом на грифе и местами сошедшим лаком, и сыграл несколько аккордов.
  - Вижу, пальцы в норме, - усмехнулся в усы бригадир. - Кстати, а что это за песня про шаланды с кефалью, про которую ты Косте говорил?
  Я покосился на одевавшегося Константина, который поджал плечами, мол, так получилось.
  - И правда, есть такая песня, недавно написана ленинградским, кажется, композитором Никитой Богословским.
  - Спеть сможешь?
  - Хм, могу попробовать.
  Народ в каптерке прислушивался к нашему разговору, а когда я заявил, что могу исполнить песню, тут же принялись полукругом рассаживаться на табуретки. Что ж, для такой немногочисленной зрительской аудитории мне не раз приходилось музицировать на разного рода вечеринках или корпоративах, не ударю лицом в грязь и сегодня.
  Взял ля-минор и запел, стараясь придать голосу немного приблатненый говорок:
  Шаланды, полные кефали
  В Одессу Костя приводил
  И все биндюжники вставали
  Когда в пивную он входил...
  Судя по довольным улыбкам и комментариям слушателей после того, как я закончил петь, вещь им пришлась по вкусу.
  - Гляди-ка, и точно, прям про нашего Костю почти, - с усмешкой прокомментировал Лексеич. - Хорошая там строчка есть про грузчиков, которые башмаки со скрипом одели. Только Фонтан мог покрыться не черемухой, а акацией, да и курил Костя, скорее всего, не 'Казбек', а 'Сальве'. Но в целом песня занятная.
  - Слушай, продиктуй слова, я запишу, - уже успел вооружиться карандашом и листом бумаги Мишка Трушин.
  - А спой лучше еще раз, - предложил мой тезка Фима Клявер. - Записать, Михась, ты и потом успеешь.
  - Давай, спой, - наперебой заголосили остальные.
  - Ну, раз просите...
  Пришлось исполнять на 'бис'. Наш Костя сидел, выпятив грудь, чувствуя себя словно именинник. Еще бы, поется о его тезке, да и он имеет отношение к морю, и тем паче к Одессе. А когда закончил, то посыпались просьбы исполнить еще что-нибудь из свежего, написанного столичными композиторами. Песни из моего будущего, пожалуй, для их слуха покажутся не вполне привычными. Нужно что-нибудь более приближенное к этой эпохе.
  А не спеть ли...
  - У того же Богословского есть песня 'Темная ночь'. Правда, она серьезная...
  - Ну и что, ежели хорошая - то можно и серьезную, - выкрикнул Фима, и его дружно поддержали.
  На этот раз, когда я оставил гитару в сторону, никто не улыбался. Но песня все равно докерам понравилась.
  - Сильно, аж за душу берет, - вздохнул наш татарин Марат.
  - Слушай, Василий, да тебя впору выставлять на городской конкурс художественной самодеятельности! - заявил Лексеич. - Сейчас как раз участников отбирают. А то у нас от порта только крановщица Валя Боровец со своими комсомольскими частушками каждый раз выступает, да братья Демины, которые чечеточники, они в Заводской гавани на буксире работают. Остальные все берут самоотвод, хотя наверняка талантов хватает - порт-то здоровый, вон сколько народу трудится. У нас-то в бригаде действительно ни певцов, ни танцоров, а тут ты появился, глядишь, про нашу бригаду и слух пойдет, что не только работать умеют, но и отдыхать культурно. И вообще в портовой многотиражке пропечатают.
  - И верно, прославишь наше отделение, - поддержали бригадира ребята.
  - Вообще-то я тут как бы на птичьих правах...
  - Ну, если ты про зарплату, то этот вопрос можно будет попробовать решить с начальником порта. Подойду к Семен Иванычу, он мужик с понятием, закину удочку, глядишь, проникнется.
  - Ну да, Темкин - он правильный мужик, - снова поддержали своего босса парни.
  - Ты ведь не утаил ничего из своего прошлого? - на всякий случай уточнил бригадир.
  - Э-э-э... Да вроде нет, - говорю я, пытаясь сообразить, чем мне может аукнуться подобная публичность. - Ничего криминального за собой не помню.
  - Значит, не против, если что?
  - А, валяйте, - махнул я рукой.
  Может, все же удастся в ближайшее время затаиться в каком-нибудь иностранном трюме, не доводя дело до всяких там смотров-конкурсов? Надо было мне с этой гитарой выпендриться, чтобы попасть, как кур в ощип... Хотя еще неясно, чем все дело закончится, может быть, и не стоит раньше времени посыпать голову пеплом.
  В трудовых буднях следующего дня я как-то и подзабыл про обещание Лексеича, слишком уж много работы сразу навалилось. Или мне так просто показалось после нескольких дней вынужденного простоя, но к вечеру я буквально валился с ног от усталости. Хорошо хоть мышцы не ныли, как это было на второй день моей трудовой деятельности в порту.
  Заявление бригадира, что завтра в 11 часов Темкин ждет меня в своем кабинете вместе с Лексеичем, стало для меня неожиданностью.
  - Вот так сразу? - спросил я, глупо таращась на непосредственное руководство.
  - А чего тянуть-то? На следующей неделе заканчивается отбор на городской смотр художественной самодеятельности, вот Семен Иваныч и торопит. Мы же на этом несчастном смотре из года в год в последних числимся. А новый начальник требует, чтобы мы были передовиками по всем пунктам, и в работе, и в отдыхе. Гитару не забудь завтра захватить, отсюда и пойдем.
  Тут еще надо учитывать, что завтра у нас была ночная смена, то есть днем предполагалось выспаться. И вкалывали не стуки через трое, а каждый день с одним выходным. Но против руководство не попрешь, тем более я и так чуть ли не неделю балду пинал, так что мои отмазки не принимались ни под каким соусом.
  Спалось мне плохо. То и дело возникала мысль, не дернуть ли мне от греха подальше из Одессы? Но я в себе ее гасил. Сколько ж можно бегать?! Еще неизвестно, чем закончится встреча с этим Тимкиным, а я уже бьюсь в истерике. Спокойнее надо быть, Ефим Николаевич, и не через такое доводилось проходить, как в будущем, так и в этом времени. Чай, не на расстрел ведут. Может, еще и обойдется.
  Хотя вся эта суета по здравому рассуждению мне была отнюдь ни к чему. Тут бы затаиться как мышь, а я на рожон зачем-то полез с этой гитарой и своими песнями. Вернее, Богословского. Экстремал, бля...
  Семен Иванович Темкин встретил нас в своем кабинете, выйдя из-за стола. Судя по походке, бывалый моряк, рукопожатие было крепким.
  - Ну что, Иван Алексеевич, вижу, привел своего артиста! Ну здорово, Василий! Как он у тебя работает, Иван Алексеевич? Нормально, не филонит? Это хорошо... А ты, Василий, правильно инструмент захватил. Садись, продемонстрируй, на что способен, хочу посмотреть-послушать, чем так пленил сердце своего бригадира.
  - Всей бригады, - подсказал Лексеич.
  - Вот-вот, всей бригады. Если и впрямь хорошо поешь - порекомендую тебя членам комиссии художественной самодеятельности порта. А то при прежнем руководстве наш порт толком и не мог выставить приличную самодеятельность.
  Так и пришлось исполнять снова 'Шаланды', а затем 'Темную ночь'. Темкин слушал внимательно, иногда вскидывая брови или легко хмурясь, подперев подбородок кулаком. Когда я закончил, он еще какое-то время задумчиво смотрел перед собой. Затем резко откинулся на спинку кресла и положил ладони на стол.
  - Первая песня по-своему неплоха, а вторая вообще за душу берет, - констатировал он. - Кто, говоришь, ее написал? Богословский? Знакомая фамилия, а вот песни эти слышу впервые. Думаю, их ждет большое будущее.
  Еще бы, только вот написаны они будут в разгар великой Отечественной, когда снимут фильм 'Два бойца'. Интересно, сильно удивится сам Никита как его там по батюшке Богословский, когда услышит эти песни? Они ведь наверняка пойдут в народ, и как раз под его авторством, раз уж я изначально так заявил. Правда, имя автора текста к песням - если это вообще был один человек - безвозвратно провалилось в глубины моей памяти, ну так какой с меня спрос? Скажу, что в Москве уже поют эти песни, и что композитор Богословский. А что автора стихов не знаю - извиняйте, голова не дом Советов.
  - А что ж, Василий Матвеевич, из Москвы-то деру дал? - неожиданно поинтересовался Темкин.
  - Так я ж, Семен Иванович, говорил вчера...
  - Ты погоди, Иван Алексеевич, не перебивай старшего по званию, я хочу от самого товарища Яхонтова услышать его историю.
  В принципе, я повторил то же самое, что и Лексеичу с Костей, когда устраивался ан роботу. Темкин выслушал мою короткую историю, не перебивая, и только после этого задал вопрос:
  - А в родные края почему не уехал?
  - Так ведь ежели начнут искать - первым делом туда и сунутся. Пусть поуляжется, со временем, может быть, и навещу родню. А вообще мне скучно на одном месте сидеть.
  - И у нас, значит, надолго не задержишься?
  - Посмотрим, - развел я руками. - Ну месяц-другой, как минимум, перекантуюсь.
  - А не боишься, что через милицию решим проверить твою историю? Вдруг ты не тот, за кого себя выдаешь?
  И смотрит так с прищуром, мол, задергаюсь или нет. Я не задергался, достал удостоверение и протянул начальнику порта.
  - Думаете, это поддельное?
  - А кто ж знает, сразу так и не определишь. Да и удостоверение удостоверением, а вдруг за тобой грешок потяжелее, чем тот, о котором ты нам поведал?
  - Проверяйте, - пожал я плечами. - Только алименты я ей все равно платить не буду. Пусть вон хоть в тюрьму сажают.
  - А и проверим, надо будет, - хлопнул крепкой ладонью по столу начальник порта. - Если не наврал - дам команду провести тебя официально, на полный оклад, а если... Хм, в общем, ладно, пока свободен, а ты, Иван Алексеевич, задержись, разговор к тебе есть.
  О чем они там разговаривали, Лексеич мне не доложил, а уже на следующий день в районе девяти вечера с мыслями - на хрена мне все это надо - я предстал перед членами комиссии, состоявшей из председателя парткома, секретаря комсомольской организации порта и художественного руководителя Дома культуры портовых работников. Где, собственно, прослушивание и проходило. Еще одна 'тройка' в моей новой биографии, впрочем, теперь уже по более приятному поводу.
  В зале сидели крановщица Валя Боровец и похожие друг на друга, как две капли воды, братья Демины. Все они успели выступить до меня, причем я успел застать лишь финал выступления чечеточников. Чечетка, если честно, была так себе, но видно, альтернативы им все равно не нашлось. Им тоже было интересно поглазеть на третьего возможного представителя порта на смотре-конкурсе.
  Председатель парткома оказался лысым и бровастым мужчиной лет пятидесяти, с щеточкой усов под носом, в гимнастерке без знаков различий, подпоясанной кожаным ремнем, и с заправленными в начищенные до блеска сапоги. Видно, повоевал в свое время на фронтах Гражданской. Худрук, напротив, виделся этаким Мейерхольдом, и примерно в его возрасте. С большим бантом на груди, то и дело заламывавшим руки, заканчивавшиеся тонкими, длинными пальцами. Разве что профиль подкачал, а вот высокий лоб с всклокоченными волосами соответствовал образу революционного режиссера, который, вполне вероятно, был еще жив. Но я точно помнил, что до войны новатора поставили к стенке, так что если сейчас он не в опале, то осталось ему недолго.
  А вот комсомольскую организацию возглавляла вполне миловидная девушка с красной косынкой на голове, звали ее Варя. Варя Мокроусова. Карие глаза, горящие верой в победу коммунизма во всем мире, показались мне сразу симпатичными. Между тем худрук предложил приступить к исполнению номера. Все трое смотрели на меня с интересом, мол, что там сейчас отчебучит этот докер?
  А докер в очередной раз исполнил 'Шаланды' и 'Темную ночь', вызвав у слушателей неоднозначную реакцию. Если представителю партийной ячейки порта и секретарю комсомольской организации обе песни пришлись по вкусу, то 'Мейерхольд', побарабанив пальцами по столу, заявил:
  - На мой взгляд, песня про шаланды отдает похабщиной и цыганщиной. Словно какой-то, извиняюсь, урка поет для своих дружков. Но мы-то люди интеллигентные, да и среди публики, уверен, будет немало тех, кому это, если можно так выразиться, произведение станет резать слух.
  Ах ты ж, гнида культурная! Цыганщиной, видите ли, отдает...
  - Зато про наш, про Одесский порт, про нас, грузчиков, тоже упоминается, - возразил я. - Ведь как по заказу песня написана.
  - Это да, это верно, - поддакнул представитель парткома. - Вольдемар Юрьевич, что вы, в самом деле, взъелись на нашего исполнителя?! Простому народу, я уверен, песня понравится.
  - Простому народу... Плохого вы мнения, Федор Кузьмич, о нашем народе.
  - Вольдемар Юрьевич, снова вы за свое, - негромко осадила его Варя. - Ну почему вы всегда... м-м-м... как это...
  - Передергиваю, - нагло ухмыльнулся худрук. - Вы это хотели сказать? Ах, Варенька, чудное созданье, вам бы пополнить свой словарный запас. Помните, я предлагал вам записаться в театральную студию? Не надумали? А то ведь мог бы с вами и речью позаниматься, так сказать, в индивидуальном порядке.
  Варя покрылась румянцем, а я сообразил, что старый кобель без зазрения совести подбивает клинья к комсомолке, к которой, честно сказать, я бы и сам подкатил. Все-таки такое длительное воздержание не лучшим образом сказывается, мне вон уже начали эротические сны ночами сниться, просыпаюсь в состоянии 'смирно'.
  - Вольдемар Юрьевич, - отводя глаза в сторону, сказала Варя, - у меня помимо работы по комсомольской линии есть еще и основная, и вы об этом знаете. Так что на вашу студию у меня времени не остается.
  - Ну понятно, на искусство всегда времени не хватает...
  - Товарищи, давайте по существу, - прервал эту скользкую тему Федор Кузьмич. - Предлагаю поставить вопрос на голосование. Кто за то, чтобы товарищ Яхонтов с этими песнями представлял одесский порт на городском смотре художественной самодеятельности.
  В итоге против оказался только худрук, да и то возражения его касались лишь песни про Костю-моряка. Учитывая, что два голоса были 'за', большинством голосов я проходил в состав участников, которым предстояло защищать честь порта на общегородском смотре-конкурсе. Помимо меня, как и упоминал Лексеич, порт выставлял еще Валю-частушечницу и братьев Деминых - буксировщиков и чечеточников.
  - Концерт состоится в преддверии 20-й годовщины Великой Социалистической революции, в субботу, 6 ноября, в городском Дворце пионеров, - предупредил меня парторг. - Он в прошлом году открылся в бывшем Воронцовском дворце, если что. А 5 ноября, в пятницу, репетиция, здесь же, в семь вечера. Если у тебя будет смена - отпросим. Не забудь, 5 ноября.
  Так получилось, что из Дома культуры мы выходили вместе с Варей.
  - Вам в какую сторону? - невинно поинтересовался я у нее.
  - А мне недалеко, я живу на Успенской улице.
  - Так давайте провожу, а то, слышал, в такое позднее время в районе порта бывает неспокойно.
  - И не говорите, - вздохнула комсомолка. - На прошлой неделе тут неподалеку человека зарезали. Никак милиция всех бандитов не переловит. Ну ничего, когда-нибудь доживем до коммунизма, и не будет во всей стране.... Да что там стране - во всем мире не останется ни одного бандита. Думаю, лет за двадцать, максимум за тридцать управимся!
  Я промолчал. Ну а что тут скажешь? Лучше промолчать, потому что своим смехом могу ее обидеть.
  В легком, коротком плаще, все с той же красной косынкой на голове, она легко перепрыгивала через небольшие лужицы, производя впечатление маленького ребенка. И эти очаровательные ямочки на щечках... Нет, она мне определенно нравилась своей непосредственностью и уверенностью в светлом будущем.
  - Ну, вот мы и пришли.
  Мы остановились у подъезда трехэтажного, дореволюционной постройки дома, хотя в эти года слово 'дореволюционной' еще отнюдь не значило - старый. Как-никак всего 20-ю годовщину готовились отметить. Но этот дом был, пожалуй, отгрохан еще в прошлом веке, судя по его виду. И шли мы на самом деле довольно долго, оказывается, до этой Успенской пришлось шлепать чуть ли не с десяток кварталов.
  - Что ж, давайте прощаться. Спасибо, что проводили.
  Варя протянула мне свою ладошку, которую я аккуратно пожал, и нехотя отпустил. Черт, в этот момент я чувствовал себя Кисой Воробьяниновым, которому вскружила голову такая же комсомолка, не хватало еще затащить ее в ресторан и в пьяном угаре воскликнуть: 'Поедем... Поедем в номера!'
  - Ладно, до завтра... Вернее, до репетиции. Вы же будете на репетиции? - с надеждой спросил я девушку.
  - Постараюсь, но не обещаю.
  Обратно я возвращался в глубокой задумчивости. Похоже, втюрился, как мальчишка. И это в тридцать семь лет. Ладно бы я был лет на десять-пятнадцать моложе... Кстати, вполне может быть, что у нее и жених имеется, тоже, небось, комсомолец какой-нибудь, передовик производства, а тут я, переживающий вторую молодость грузчик. И ведь не просто ради плотского удовольствия я ее хотел, мог бы и кого попроще снять. Чтоб, как говорят поэты, утолить жар чресл своих. Запала она мне в душу, запала... Эх, ну почему все так несправедливо устроено?!
  Легкий шорох сзади заставил меня резко обернуться и отпрянуть в сторону. В слабом отсвете уличного фонаря мелькнула тень, я сделал подсечку, и в следующее мгновение нападавший растянулся на булыжной мостовой. Я тут же оказался сверху, на его спине, заломил руку, из которой выпал приличных размеров нож с широким лезвием. С таким только на кабанов ходить, а тут на живого человека!
  - Больно, отпусти! - простонал отморозок.
  Я перевернул его ко мне лицом, продолжая держать запястье на болевом. Одно неверное движение - и он навсегда останется инвалидом. Парню лет двадцать пять, как говорится, вся жизнь впереди, но мне его не было жалко. Только что он собирался вогнать в меня сантиметров пятнадцать хорошо заточенной стали, явно не с намерением выразить свое ко мне благорасположение.
  Я собирался поговорить с ним по душам, без свидетелей, а здесь в любой момент мог появиться запоздалый прохожий. Поэтому, продолжая держать руку заломленной, я пихнул грабителя или кто он там, в сторону оврага, расположенного по другую сторону дороги. По дну оврага журчал ручеек, но явно не канализация - соответствующей вони не наблюдалось.
  Бросил его на грязный, мокрый склон оврага, уверенный, что тот не сделает попытки убежать. Уж в психологии людей я за свою жизнь немного разбираться научился. Затем поднес к его лицу острие конфискованного ножа и, глядя немигающим взглядом в зрачки оцепеневшего парня, спокойным тоном поинтересовался:
  - Кто ты, безумец, и что за радость была тебе в моей кончине?
  Сам не понял, почему решил выразиться в подобном штиле, но мне эта фраза понравилась. А парень пытался еще играть в бесстрашного героя.
  - Все равно тебе не жить, - скривился он, сжимая правое запястье пальцами левой руки, словно от этого боль станет меньше.
  Вон оно как, видно, неспроста на меня этот урка накинулся. Что ж, вечер перестает быть томным.
  - Слушай, а ты на пианино не играешь? - сменил я тональность.
  Отморозок не без удивления отрицательно покачал головой.
  - Ну, тогда ты особо и не расстроишься, если за каждый неверный ответ я буду ампутировать тебе по одному пальцу. А что ответ неверный - я почувствую, у меня в голове стоит неплохой такой детектор лжи. Так что советую говорить правду.
  Тот, наверное, и не знал, что такое детектор лжи, но судорожно сглотнул, уставаясь на покрытый каплями дождя металл лезвия, словно кролик на удава.
  - А для начала, в качестве наказания за твой проступок, я все же лишу тебя одного пальца. На первый раз мизинца.
  Тут же резким движением выгнул его левое запястье и... Черт возьми, не так-то просто отрезать палец находящейся на весу руки, да еще когда жертва дергается и вопит благим матом. Надеюсь, поблизости никто не прогуливается в этот поздний час. Ноя все же справился с поставленной задачей. Отпустил запястье, и бандит схватился за жалкий, кровоточащий обрубок.
  - Сука! А-а-а-а!!!
  Одного хорошего удара в область уха хватило, чтобы вопли перешли во всхлипывания.
  - Итак, - произнес я, держа перед его носом отрезанный мизинец, - итак, как тебя зовут? Отвечай быстро, три секунды задержки - и лишишься еще одного пальца.
  На его месте я бы точно не строил из себя героя, вот и он решил проявить благоразумие.
  - Витка Червонец.
  - А настоящая фамилия?
  - Герасимов.
  - Давно уркой заделался?
  - С пацанов еще. Батя мой уркой был, еще при царе сидел, и я тоже.
  - Что тоже?
  - Тоже сидел... почти.
  - Как это почти? И за что?
  - Да в Николаеве фраера одного дербанули, покалечили до смерти, а тот шишкой оказался. Менты за это дело серьезно взялись, взяли нас, мне червонец выписали. Да только на пересылке я сбежал, в Николаев возвращаться было опасно, сюда прибился, к местным уркам.
  - И кто же меня заказал? - задал я наиболее интересовавший меня вопрос.
  - Да никто, я сам на гоп-стоп пошел... Ай, нет, не надо! - завопил Червонец, увидев, что я собираюсь отчекрыжить ему еще один палец.
  - Все скажу, только не надо!
  - Говори, я слушаю. Три секунды у тебя есть. Одна, две...
  - Московские тебя заказали.
  Оп-па, а это уже интересно. Тут же всплыло в памяти знакомое лицо на перроне Курского вокзала. Видно, не показалось. И как ведь выследили! Красавцы!
  - Кто именно, как зовут, как выглядят? Где договорились встретиться и когда?
  В следующие несколько минут я стал обладателем ценной для меня информации. Видно, очень не хотел Червонец лишаться очередного пальца. Правда, он еще не догадывался, что я ему уготовил.
  А напоследок еще один вопрос:
  - И во сколько меня оценили?
  - Пятьсот.
  - Так дешево?! - изумился я. - Да у нас докер в порту больше в месяц зарабатывает.
  - Сукой буду, не вру, - побожился на свой манер Червонец.
  - Ладно, верю.
  Лезвие с легким хрустом вошло в грудную клетку. Где находится сердце - я прекрасно знал, поэтому парень практически не мучился. Умер он с удивленно-обиженным выражением лица. Ну так я и не обещал, что сохраню жизнь, уговор был только насчет пальцев. Нет, вот сейчас жалость во мне где-то глубоко внутри шевельнулась, но я усилием воли загнал ее обратно. Не время пока, не время. Нужно разобраться с московской делегацией, пока есть такая возможность. На смену утром, впереди вся ночь, чтобы утрясти личные дела. Надеюсь, Червонец не соврал, и встреча состоится в том самом месте, о котором он мне рассказал.
  
  Глава VIII
  До улицы Базарной я добирался пешим ходом около часа. Все-таки город я знал не настолько хорошо, чтобы практически среди ночи без подсказки редких прохожих найти нужный адрес. При этом я старался прикрывать нижнюю часть лица ладонью или выбирать места потемнее, чтобы моя физиономия не отпечаталась в их зрительной памяти.
  Ничем непримечательная улица кроме как чисто местечковой архитектурой и зданиями постройки XIX века . Наверное, тут много чем торговали когда-то, судя по названию, но сейчас по пути к дому ?13 мне попалась лишь одна скобяная лавка. Сам же номер дома особого суеверия у меня не вызвал. Если кому-то и грозят неприятности, то пусть это будут его нынешние обитатели. Вернее, отдельная их часть, собравшаяся на этой 'малине', оказавшейся одноэтажным деревянным домом на кирпичном фундаменте, запрятанным в глубине двора.
  Здесь, если верить словам Червонца, должно было находиться 5-7 человек.
  Двое москвичей, а остальные - представители местной криминальной братии. Это не считая хозяйки - подслеповатой и глуховатой старушки, потерявшей здоровье еще по молодости на каторге, куда угодила за участие в банде грабителей. Видно, бойкая была девчушка.
  Огнестрел, говорил покойный урка, у одного столичного точно имеется, а также у одного местного. Червонец описал мне их приметы, так что я знал, кого нужно будет убирать первыми. С остальными в рукопашной должен был справиться, вряд ли ко-то из них обладает соответствующей боевой подготовкой. В этом мне должен был помочь конфискованный у Червонца нож, больше смахивающий на небольшой тесак. Крови, понятно, прольется немало, но что делать... Каких-то моральных терзаний по этому поводу я не испытывал. Уголовники должны либо пахать на лесоповале, либо стоять у стенки с намазанным зеленкой лбом, а не устраивать охоту на ни в чем неповинного человека. То, что я в Москве завалил какого-то отморозка - так здесь не моя вина, он первый рыпнулся с пером на меня. Так что сейчас я должен нанести упреждающий удар, чтобы перерубить этот тянущийся за собой хвост, включая местные зацепки.
  Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Не успел я подойти к слабоосвещенному окну, прикрытому занавеской, чтобы провести рекогносцировку на местности, как входная дверь распахнулась, и на крыльцо вышли трое. Я мигом нырнул за угол, в надежде, что в потемках этой тройке не удалось разглядеть постороннего.
  Они задержались на крыльце, продолжая, видимо, начатый еще в помещении разговор, и хоть говорили негромко, да еще и дождик мелко барабанил по крыше, но я отчетливо слышал каждое слово.
  - Надеюсь, у вашего Червонца все получилось, - говорил один. - Не хотелось бы, чтобы случилась осечка.
  - Вы еще Червонца не знаете, - ответил сиплый голос. - Это вам не марвихер , ему человека порешить - что папироску выкурить. Особенно за бабки.
  - Тот тоже не лыком шит, нашего кореша голыми руками уделал... Лады, мы пошли, если что - адресок нашей съемной хаты знаете, или мы завтра зайдем поспрошать, чем все закончилось. А тогда и вторую часть гонорара скинем.
  - Зря не остались. Мы бы вам нашли место, куда кости кинуть. А то охота тащиться два квартала под дождем...
  - Ничего, не сахарные.
  Я отпрянул в сторону, и мимо меня, ссутулившись под накрапывающим дождичком, прошли двое. Оба в темных плащах, примерно одинакового роста, только один в шляпе, а второй в кепке.
  Так-так-так, планы меняются. Забить на московских и заняться местными? Или проследить, куда пошлепали эти двое, и разобраться сначала с ними? Наверное, этот вариант предпочтительнее, а местных стоит оставить на десерт. Вот только валить их по пути или проследить до самого дома? И вообще дождаться, когда они уснут, после чего забраться в дом или квартиру и пришить их во сне? Хм, как-то не катил мне такой вариант. Хоть и гады они конченые, а все ж достойны более честной смерти. Ладно, попробуем решить проблему по ходу движения. Лишь бы не успели выстрелить. Вот тоже еще вопрос: у кого из этой пары пистолет? Раз выяснить нельзя, то придется действовать быстро. Главное же условие - отсутствие случайных свидетелей. Несмотря на позднее время и ненастную погоду, вполне можно было встретить запоздалую парочку или вообще какой-нибудь патруль.
  Подходящий случай представился, вероятно, уже на подходе к их съемному дому, поскольку урки свернули в подворотню, направляясь к стоявшему чуть на отшибе одноэтажному строению. Хорошо, что шел пусть и не сильный, но все же дождь, скрадывающий шаги. К тому же луну заволокло тяжелыми облаками, а фонарей поблизости не наблюдалось. Идеальные условия для атаки, и я этим воспользовался.
  Конечно, атаковать сзади ничего не подозревающего противника - не есть признак хорошего тона. Но в данном случае выбирать не приходилось. Их было двое, к тому же кто-то с огнестрелом, а играть в рулетку с судьбой мне не совершенно не хотелось. Первой моей жертвой стал товарищ в кепке. Не знаю, почему решил начать с него, интуиция, что ли... Лезвие с размаху легко вошло основание черепа. Тот рухнул как подкошенный. Труп - тут даже можно не сомневаться.
  Второй успел обернуться, что, впрочем, ненадолго продлило его существование на бренной земле. Я даже не стал применять холодное оружие. Мой любимый и безотказный удар в кадык напрочь разворотил трахею, и буквально через минуту все было кончено. На всякий случай я проверил пульс у обоих... Нет, упокоились, уже ведут общение либо с Богом, либо с Сатаной, смотря куда угодили их души. Хотя более вероятен второй вариант.
  Обыскал тела, наскреб с обоих около трех тысяч рублей, чему откровенно порадовался, а вдобавок у того, чья слетевшая с головы кепка валялась рядом с грязи, во внутреннем кармане пиджака обнаружил 'браунинг' с заряженной обоймой на 13 патронов и еще одной запасной . Интересно, как такая машинка попала к уголовнику? Ладно бы револьвер, их в Союзе сейчас пруд пруди, а тут бельгийский огнестрел... В любом случае, полезная вещичка, оставлю-ка я ее себе, раз уж не рискнул захватить револьвер Шляхмана из Москвы. А с 'браунингом' мне будет куда как сподручнее разобраться на 'малине' с местными урками.
  Так, а что делать с телами? Бросить здесь? Утром их по-любому обнаружат, а затем найдут и тела в бандитской хате. Само собой, пробьют биографии и сопоставят эти насильственные смерти, тут связь прослеживается даже невооруженным глазом. И начнут искать того, кому насолили и столичные гости, и местные урки. В принципе, пусть ищут, даже если кто-то из одесских уголовников еще в курсе того, зачем приехали сюда их столичные коллеги, вряд ли они побегут рассказывать это в первый же отдел НКВД.
  А если... Внезапно возникшая в голове мысль заставила меня аж привстать с корточек. А если устроить инсценировку с расстрелом местной братии московскими урками? Правда, для этого необходимо, чтобы кто-то один остался в живых и мог потом свидетельствовать перед своими, что это именно залетный расправился с его подельниками.
  Работа тонкая, но оно того стоила. Но для начала нужно позаимствовать у одного из покойных плащ и головной убор. Пожалуй, шляпа, полями которой можно прикрыть глаза, подойдет для этой цели лучше. Шляпа почти чистая, а плащик, конечно, малость извалялся в грязи, но пока иду до 'малины, под дождем он немного отмоется. Правда, тесновато сидит сверху моей куртки, но ничего, потерпим. Драться, имея 'браунинг', я не собирался. Так, теперь нужно избавиться от тел, чтобы в ближайшее время их никто не обнаружил. Черт, так не хочется с ними возиться, а деваться некуда, если я хочу, чтобы мой план удался в полной мере. Хотя, конечно, гарантировать ничего нельзя, но, во всяком случае, это лучше, чем ничего.
  И куда все-таки их тащить? Быстренько обследовал окрестности, про себя молясь, чтобы сюда не забрел случайный прохожий, и решил, что наилучшим местом для упокоения станет канализационный люк. Надеюсь, покойнички не забью сток, и не всплывут в вонючей воде.
  Была еще мысль изуродовать их лица при помощи конфискованного у Червонца мини-тесака, чтобы в случае чего затруднить опознание, однако от этой идеи все же пришлось отказаться. Не только потому, что такая работа была мне не по нутру, уж как-нибудь я бы себя переборол. Просто оба в свое время побывали в руках кольщика, то бишь татуировщика, и имели отличительные знаки, по которым их все равно могли бы опознать. Нет, далеко не факт, что эти 'нательные картинки' занесены в какие-нибудь милицейские каталоги, но исключать этого было нельзя. Мысль о том, чтобы вырезать соответствующие куски кожи, вызвала у меня отвращение, все ж таки даже у такого отмороженного мокрушника, как я, существуют какие-то принципы.
  Ладно, пора двигать на малину, пока люди не разбежались, хотя при таком дожде я бы на их месте спокойно переночевал в хате, как сиплый и советовал москвичам. Вполне вероятно, уже дрыхнут, так что придется как-то нарушить их покой.
  Однако разбойнички, вопреки моим предположениям, еще вполне себе бодрствовали. Заглянув в щелку между шторками, я мог увидеть заставленный бутылками и едой стол, чьи-то руки, периодически тянущиеся к спиртному или съестному, и расслышать глухой бубнеж. Что ж, дальше выжидать нет смысла, нужно действовать.
  Стучу в дверь, и спустя несколько секунд щель между занавесками расширяется, вижу небритую рожу с залысиной, пялящуюся на меня с прищуром, которая почти тут де пропадает. Секунд через десять со скрипом приоткрывается входная дверь.
  - Золотой, а ты чего вернулся? - спрашивает все тот же сиплый голос. - И чего один, без Козыря? Червонца почему-то еще нет...
  Я поднимаю голову, и говоривший видит, что перед ним совсем не Золотой, а какая-то незнакомая физиономия. Не давая ему времени на принятие решения, бью ножом точно в сердце, подхватываю бьющееся в агонии тело и аккуратно укладываю в сенях, а сам быстро распахиваю дверь, ведущую в хату. На мгновение, во время которого я на автомате успеваю пересчитать присутствующих, возникает немая сцена. Пять человек, плюс хлопотавшая возле печки бабка. Решение созревает мгновенно. Словно в компьютерном шутере, перевожу ствол с одного объекта на другой, нажимая спусковой крючок, и отыгранные, словно сбитые кегли, один за другим валятся на пол. 'Браунинг' стреляет не настолько громко, чтобы привлечь внимание даже случайных прохожих, не говоря уже о жителях соседних домов.
  Закончив, поворачиваюсь и так же быстро исчезаю. В живых оставляю только бабку. Мой расчет строился на том, что подслеповатая старушка сумеет разглядеть только плащ и надвинутую на глаза шляпу, которые недавно видела на московском уголовнике, и соответственно, укрепится во мнении, что это именно он и наведался на 'малину', зачем-то перестреляв всех местных уголовников и по какой-то причине пощадив лишь ее одну - старую, болезную женщину.
  Впрочем, я не исключал, что кто-то из подстреленных мною всего лишь ранен и сумеет выкарабкаться. Ничего страшного, в темном дверном проеме, откуда я вел огонь, разглядеть мою физиономию было бы проблематично даже и обладающему стопроцентным зрением человеку. А тут еще состояние стресса, когда не до разглядывания деталей лица из-под надвинутой шляпы. Так что я совершенно не переживал по поводу того, что ночная бойня может иметь для меня серьезные последствия.
  Спустя полчаса я стоял на дамбе, о которую с грохотом разбивались волны неспокойного Черного моря, обдавая меня солеными брызгами. Шляпу я завернул в плащ, стянул поясом, а внутрь запихал пару булыжников. Затем этот небольшой тюк зашвырнул подальше в воду, чтобы не выбросило на берег. Ну а 'браунинг', предварительно протерев на случай отпечатков пальцев, припрятал возле нашего дома, ни к чему таскать его с собой.
  Дверь открыл своим ключом, чтобы не разбудить Костю. Но тот все же заворочался, кинув заспанный взгляд на висевшие на стене ходики, которые показывали половину третьего утра.
  - Тебя где носит-то всю ночь? - сонным голосом спросил он.
  - Да-а... С девушкой гуляли, а потом домой ее провожал, на другой конец Одессы, - сыграл я экспромтом. - Ты спи, спи.
  - Девушку он провожал... У нас смена в 8 утра, не забыл? Так что тебе самому спать меньше 5 часов осталось. Ложись давай.
  Слухи о кровавой бойне в одном из домов на Базарной, где среди прочих упокоился и какой-то авторитет Лева Шац , наводнили Одессу уже на следующий день. Историю я услышал за обеденным перекусом от нашего докера Фимы Клявера.
  - Говорят, какой-то залетный, чуть ли не из Москвы, нынче ночью порешил всех из пистолета, - выковыривая из консервной банки свиную и отнюдь не кошерную тушенку, и намазывая ее на кусок хлеба, заявил Фима. - Там в живых одна бабка осталась да еще вроде бы один тяжелый в больничке, без сознания, может и не выкарабкаться. А остальные на глухаря.
  Костик как-то странно покосился в мою сторону, но ничего не сказал.
  - Это за что ж их так? - оторвавшись от кружки с горячим чаем, поинтересовался Мишка Трушин.
  - Кто ж знает, милиция разбирается. А еще, поговаривают, одного из этой шайки в овраге нашли, зарезанного. Вот и думай, что да зачем.
  Посыпались разные предположения, только мы с Костиком молчали. Понятно, он как-то связал мое ночное отсутствие с расправой над уголовниками, и сейчас прокручивал в голове этот момент, а я молчал, потому что и так знал всю хронологию событий. Утешало, что если даже у Костика в мой адрес появятся какие-то подозрения, то он их будет держать при себе. На НКВД он явно не работал, и особой болтливостью тоже не отличался. Правда, вечером все же как бы между делом спросил:
  - Шо у тебя за краля, если не секрет, с которой ночами гуляешь?
  - Варя Мокроусова, секретарь комсомольской организации порта.
  - Ого, губа у тебя не дура! Как тебе удалось, она ж недоступная, даже Валентина Иваныча отшила.
  - Какого Валентина Иваныча?
  - Начальник отдела кадров, не бывал у него еще? Ну, может, когда проведут официально - если, конечно, проведут - и познакомитесь.
  - Небось старик какой-нибудь?
  - Ну, старик не старик, а в прошлом году сорок пять отметил. Живет один в 3-комнатной квартире со всеми удобствами, пожалованной ему за боевые заслуги в борьбе с бандитскими формированиями после Гражданской.
  - В НКВД служил?
  - Не, тогда НКВД еще не было, в губернском ЧК, замначальника. Лично бандитов к стенке ставил.
  - Значит, такого героя Варвара отшила? - не без иронии сказал я. - А претендентов помоложе на ее руку не нашлось?
  - Увивались тут двое, один наш, портовый, а второй лейтенант, в отпуск приезжал, друг ее детства вроде как. Даже дрались из-за нее. А она им обоим заявила, что они не в ее вкусе. А ты, видать, чем-то ей приглянулся.
  Не стал я товарища разочаровывать рассказом, что на самом деле всего лишь проводил девушку до дома, и даже не удостоился чести быть приглашенным на чашку чая. Нет, а вдруг у нас и правда что-нибудь склеится? Девица симпатичная, я б с такой замутил. Хотя вряд ли, оборвал я сам себя, надолго здесь я задерживаться не собираюсь, случай подвернется - и вперед, к неизведанным землям! Неизведанным мною, во всяком случае, в это время, потому что в своем будущем я успел много где побывать, даже в таких экзотических местах, как чеченские горы и ущелья. Вариант с видом на жительство в Одессе я не рассматривал, подозревая, что рано или поздно выйдут на мой след. Оставался еще вариант с газетой 'Правда' и личным знакомством со Сталиным, но на него я слабо надеялся. Пока, кстати, ни одного номера не пропустил, причем мои ежедневные походы к газетному киоску вызывали у парней усмешки, а Лексеич, паразит такой, обещал обязать меня проводить политинформацию. К счастью, дальше угроз дело не пошло.
  А между тем близилась 20-я годовщина Великой Октябрьской Социалистической революции. И в ее преддверии должен был состояться обещанный городской смотр-конкурс художественной самодеятельности. А накануне я принял участие в генеральной репетиции. Оказалось, что помимо меня, братьев-чечеточников и частушечницы от порта планируется выставить еще и ложечника. Докер Шквырин работал в пакгаузах Карантинной гавани - это был бородатый, неулыбчивый мужик, всем своим видом демонстрировавший, что этот смотр ему даром не сдался, и он всего лишь делает одолжение. Справедливости ради стоит отметить, что играл Шквырин на ложках виртуозно, выводил такие чечетки, что братья Демины тихо сопели в углу. Если, конечно, можно сравнивать чечетку ногами и на ложках.
  Я выступал последним, без помарок исполнил обе песни, после чего триумвират членов комиссии вынес свое одобрение увиденным номерам, и всем было велено завтра в пять вечера - за час до начала конкурса - стоять возле служебного входа Дворца пионеров. По такому случаю мне официально выписали отгул, хотя до сих пор я трудился в порту на птичьих правах, так и не проведенный еще на полную ставку. На мой вопрос, когда уже я начну зарабатывать на общих основаниях, Лексеич только отбрехивался. Мол, не нужно бежать впереди паровоза, лезть вперед батьки в пекло, и вообще любопытной Варваре кое-что оторвали.
  Кстати, о Варваре, то бишь Варечке, как я ее про себя называл. Как-то так получилось, что мы с ней покидали актовый зал последними. Просто я как бы невзначай подзадержался, лелея мысль еще раз проводить Варю до дома, а комсорг в это время за столом заполняла какие-то бумажки. Ну и я, думая о своем, то есть о ней, между делом что-то на автомате наигрывал на вполне неплохом инструменте, который мне выделили во временное пользование от щедрот своих в нашем ДК, и который же перед уходом я должен был сдать под расписку дежурному.
  - А что это? Тоже что-то новое? - спросила вдруг Варя, оторвавшись от бумаг.
  Так, а что я, собственно, сейчас играл? Блин, это же тема из песни 'Потерянный рай' в исполнении Кипелова. Понятно, без всяких сольных партий, на обычной шестиструнке с моими скромными музыкальными способностями такое не изобразишь. Но мелодия вполне прослеживалась. А ведь когда-то я и пел ее в узком студенческом кругу, она тогда как раз вышла на диске.
  - Называется песня 'Потерянный рай', я ее недавно сочинил от нечего делать, - нагло приписал я себе чужие лавры.
  Все ж таки до Кипелова с 'Арией' еще целая вечность, да и не факт, что в эту эпоху песня приживется, даже если ею заинтересуются профессиональные музыканты. Как-то слабо я себе представлял того же Утесова в качестве хард-рокера, а ведь он считается чуть ли нес самым прогрессивным исполнителем на данный момент.
  Как бы там ни было, Варя настояла на том, чтобы я исполнил вещь немедленно. Я не стал ломаться, словно красна девица на первом свидании, и душевно спел рок-балладу, краем глаза поглядывая на мою единственную слушательницу. А ей нравилось, ей-богу нравилось! Вон как щечки раскраснелись, глазки заблестели... Теперь она и сама мне нравилась, так что окончание вещи я исполнил на таком подъеме, так прочувственно, что и сам от себя не ожидал.
  - Какая замечательная, необычная песня, - прошептала Варя, когда затих последний аккорд.
  Я скромно пожал плечами, мол, ничего особенного, подумаешь, я еще и вышивать могу, и на машинке тоже.
  - А почему ты не хочешь ее сыграть на конкурсе? - спросила она, незаметно для себя переходя на 'ты'.
  - Почему не хочу? Мне никто не предлагал.
  - Так никто и не знал, что она у тебя есть.
  Логично, что, впрочем, и неудивительно, поскольку я вообще не задумывался над тем, чтобы предложить песни из далекого будущего.
  - Эх, жаль, что отбор уже закончился, а Федор Кузьмич и Вольдемар Юрьевич уже ушли.
  - Может, устроить завтра сюрприз? - легкомысленно предложил я.
  - В каком смысле?
  - Ну, исполнить 'Шаланды' и 'Темную ночь', а затем в качестве подарка слушателям еще и 'Потерянный рай'.
  - А неплохая идея... Вот только слово 'рай' звучит как-то не по-советски, - сникла разом Варя. - Да и демон этот, дыхание который похищает... Мистикой попахивает.
  - Тогда обойдемся без сюрпризов, - легко согласился я.
  - Жаль... А может быть, объяснить, если вдруг шум поднимется, что рай и демон - всего лишь... как их... метафоры!
  - Что на самом деле в песне описывается борьба светлого будущего и темного прошлого, и светлое будущее по-любому одержит победу?
  - Точно! Может быть, под таким соусом и ничего, и получится?
  - Ой, не знаю, не знаю... Предлагаю все же не рисковать, - сказал я ей, побуждаемый прежде всего мыслью, что лишняя шумиха насчет репертуара мне тоже ни к чему. - Да ты не расстраивайся, и этих двух песен за глаза хватит.
  - Пожалуй, что и так, - вздохнула, соглашаясь, Варя.
  Как расстроилась-то. Предложу-ка я ей менее спорный вариант, провел рукой по струнам и, сыграв короткое вступление, запел:
  Повесил свой сюртук
  На спинку стула музыкант...
  Варя, затаив дыхание, дослушала песню до конца, а затем восторженно попросила исполнить ее снова. Что ж, мне не жалко.
  - Здоров! - констатировала она после повторного прослушивания. - А это кто сочинил?
  - Знакомый один, Костя Никольский.
  - Вот эту ты можешь спеть без вопросов!
  - Ладно, уговорила, - рассмеялся я. - А давай, я тебя снова провожу. А то уже поздно, а тут, видишь, дела какие творятся, людей пачками убивают.
  - Ой да, ужас какой, хоть и бандиты, а все равно, живые же люди... Свои своих стреляют. А сам не боишься назад по темному потом один идти.
  Я снисходительно усмехнулся. Это лучше меня бояться. Но вслух ничего говорить не стал.
  Минут через пятнадцать Варя накинула коротенький плащик, и мы двинулись к ее дому. Выходили - на небе не было ни облачка, а не успели и пары кварталов пройти, как заморосило. Я поднял воротник своей куртки, подумав, как здорово было бы пригласить девушку, например, в ресторан. Тем более что деньги имелись. Часть я припрятал, а тысячу в разных купюрах захватил сегодня с собой, в надежде, что меня не станет обыскивать первый встречный патруль.
  В этот момент мы как специально проходили мимо кафе 'Гиацинт'. За большой витриной играла легкая музыка и кружились в танце пары, и я не выдержал, придержал девушку за локоток.
  - Варя, а не заглянуть ли нам в это приятное заведение? Как ты смотришь на такое предложение?
  - Да ты что, там же цены какие! Да и вообще все эти кафе и рестораны - пережиток буржуазного прошлого.
  - Вот и покажем, что пролетарии тоже имеют право на культурный отдых. А на счет денег не волнуйся, у меня имеются.
  - Ну, я не знаю... Если только недолго, родители ждут... Там, наверное, и мест свободных нет.
  Места сразу нашлись, как только я помахал перед носом официанта 10-рублевой купюрой. Тут же организовали столик в укромном уголке, откуда легко просматривался весь зал. Не ресторан, понятно, не столица, но с виду выглядит неплохо. Правда, мы с Варей в наших скромных нарядах смотрелись на общем фоне довольно серо, отчего моя спутница сжалась, словно воробушек. Ладно, посмотрим, как с обслуживанием. Принесли меню, я предложил Варе выбрать и, видя, что она испытывает затруднения, повернулся к кельнеру:
  - Записывай! Две осетрины под маринадом, две эскалопа из телятины с овощным гарниром, два цыпленка 'табака', бутылку хорошего... Варя, ты красное или белое предпочитаешь? Давай говори, хватит стесняться. Красное? Бутылку хорошего красного вина и штофик... э-э-э... рябиновой на коньяке. Парочка пирожных 'бизе' для дамы и два кофе. Тебе со сливками? Один со сливками и сахаром.
  - Василий, я же столько не съем! - прошептала Варя, когда умащенный еще одной 10-рублевкой официант помчался выполнять заказ.
  - Ничего, я попрошу, тебе завернут, возьмешь домой, родителей угостишь. А пока давай, что ли, потанцуем. Только сними пожалуйста косынку, у тебя же вроде шикарные волосы.
  Танцевала Варя плохо, но я старался как мог подстроиться под свою партнершу. Как раз оркестр, состоявший из пары духовиков, простенькой ударной установки, пианино, контрабаса и акустической гитары играл что-то медленное, и мы вальсировали, легко соприкасаясь телами.
  Как же она мило краснела, как томно трепетали ее темные ресницы, пряча стеснительный взгляд карих глаз, как дрожали тонкие пальцы в моей мозолистой ладной... Я был готов растерзать это юное тело прямо здесь, на ресторанном столике, раскидав в сторону тарелки и бокалы, как в каком-нибудь банальном музыкальном клипе из будущего. Еще бы мы здесь были одни... И в то же время одергивал себя. Будь скромнее, старый ты конь, даже в мечтах. Может быть, что-то у тебя с этой девочкой и получится, но только если она сама захочет. Давить не буду, у меня всегда контакт с противоположным полом случался по обоюдному согласию.
  Наконец принесли горячее, и мы приступили к трапезе. Я был голоден как волк, но старался держаться прилично, словно дворянин, воспитанный в лучших домах Парижа. Варя, поначалу немного растерявшаяся, подсмотрела, как я держу приборы, и вскоре вполне прилично орудовала ножом и вилкой, неторопясь отправляя в рот маленькие кусочки.
  Между тем в нашу сторону косились чуть ли е все посетители кафе. Понятно, мы тут выглядели, как бы помягче сказать, инородными телами. Но лично мне было плевать, у меня имелись деньги, желание нормально поесть и уделить толику внимание девушке, которая мне нравится. А вот одной компании, сидевшей через столик, было не наплевать. Трое охламонов лет по 25 и с ними девица весьма развязной наружности в какой-то момент принялись довольно громко обсуждать наш внешний вид. Вскоре, уже не стесняясь окружающих, они закатывались чуть ли не в голос. Если бы дело касалось только меня, я бы, может быть, и стерпел, давно научившись не обращать внимания на дебилов, тем более поддатых. Но когда дело касается чести моей спутницы - тут совсем другое. И в какой-то момент я не выдержал, спокойно поднялся и неторопливо прошествовал к столику хохмачей, невзирая на протестующий шепот Варечки, призывавшей не обращать на дураков внимания. При моем приближении смешки стихли, но пока они не выглядели особо встревоженными.
  - Чего тебе, дядя? - лениво поинтересовался парнишка в белом костюме и белых штиблетах - мечте Остапа Бендера.
  - Вы, молодые люди, имеете слишком много здоровья? - почему с еврейско-одесским акцентом поинтересовался я у ребятишек. - Так дядя может вам его немного подпортить, если не укоротите свои языки.
  - Ты чего, дядя, страх потерял? Да ты знаешь, кто я? - сплющив окурок в пепельнице, начал приподниматься зарозовевший говорун, но я легко надавил на его ключицу, заставив сесть обратно.
  - Если молодые люди хотят себе проблем, то я имею честь их вам предоставить. Только не в этом приличном заведении, а на улице.
  - Слушай, дядя, да ты борзый, да? - вскочил еще один искатель приключений на свои ягодицы, и тут же, выпучив глаза и раскрыв рот, сел обратно. А что вы хотели, тычок даже согнутым пальцем в солнечное сплетение на какое-то время заставляет потенциального соперника думать о том, как набрать в легкие воздуха, а не о том, как помахать кулаками.
  Ну все, понеслась! Повскакали дружки, замахали ручонками... Блин, надо аккуратнее с ними работать, чтобы не разнести к чертовой матери этот 'Гиацинт'. Народишко-то вон уже начинает к дверям пробиваться, а официант помчался в подсобку, не иначе, звонить в милицию. Значит, и затягивать не надо.
  Однако от красивого удара ногой в прыжке с разворота, как тогда в камере Бутырки, я все же не удержался. Захотел покрасоваться перед Варей, и отправил обладателя белого костюма в короткий полет на его же столик, тут же рухнувший под тяжестью тела. Хоть кино снимай, Ван Дамм отдыхает! Раздался звон разбитой посуды, чей-то женский визг, а я в этот момент ловко уклонился от ярко-красных ногтей спутницы моих оппонентов, мелькнувших в сантиметрах от моего лица. Все это сопровождалось такой заковыристой тирадой, что, будь я более хорошо воспитан, мог бы и покраснеть. Девушка, что же вы себя так ведете, словно портовая шлюха! Женщин я обычно не бью, но когда мне пытаются выцарапать глаза и при этом вспоминают нехорошими словами мою маму - это условие автоматически перестает действовать. Посему смачная оплеуха моментально охладила пыл драчуньи, заставив ее плюхнуться задницей на пол.
  Оглядев поле боя и возившихся на полу соперников с размазанными по мордам кровавыми соплями, я удрученно покачал головой и пальцем подманил к себе выглядывавшего из-за дверного косяка подсобки давешнего официанта. Когда тот осторожно приблизился, поинтересовался:
  - Милицию вызвал?
  Тот молча кивнул. Я достал деньги, отсчитал пятьсот рублей, затем, секунду подумав, добавил еще пару сотен, и сунул ему в кармашек пиджака, откуда торчал платочек.
  - Это за съеденное-выпитое и беспокойство. Думаю, покроет убыток.
  Официант часто закивал, явно испытывая желание побыстрее испариться. Самое интересное, что оркестрик как ни в чем ни бывало продолжал наяривать 'Рио-Риту'. При этом парни довольно здорово пели хором на немецком языке, наверное, исполняли классический вариант . Невозмутимые, как тапер в салуне, где ковбои бьют друг другу морды. Хотя этих недоносков, ползающих на карачках у моих ног, ковбоями назвать язык не поворачивался.
  Я вернулся к нашему столику, где Варя все еще пребывала в легком шоке, помог ей надеть плащ, и мы покинули это оказавшееся не совсем гостеприимным заведение. О том, чтобы захватить недоеденное, мысли как-то не возникло.
  - Василий, зачем ты устроил это побоище? - высказала мне спутница на улице, когда мы на квартал отошли от кафе.
  - Так они сами на меня накинулись.
  - Ну и не надо было к ним подходить.
  - Извини, они оскорбляли твою честь.
  - Так-то оно так, но все равно комсомол и партия рукоприкладство не одобряют.
  Может, и не одобряют, но я-то видел, что ей приятен сам факт того, что за нее вступился мужчина, раскидавший троих... нет, четверых, включая мегеру с красными ногтями, соперников. Между тем мы добрались до ее дома.
  - Не спят еще, - сказала Варя, бросив взгляд на освещенные окно второго этажа.
  - А ты им не рассказывай про кафе и драку, скажи, что на работе задержалась.
  - Комсомол и партия...
  - ...считают, что обманывать нехорошо, - закончил я за нее, не сдержав улыбки. - Ну что, по рукам?
  Я протянул ладонь, думая, что Варя ее просто пожмет, как в прошлый раз. Тогда, кстати, она же и была инициатором рукопожатия. Она пожала и в этот раз, но вдобавок еще приподнялась на цыпочках и прикоснулась губами к моей небритой щеке.
  - Спасибо. И до завтра.
  И скрылась в подъезде. Ох ты ж, е-мое! Как у меня сердечко радостно подпрыгнуло! Как физиономия растянулась в непроизвольной улыбке! Так, улыбаясь, словно блаженный, я и шел домой, в нашу с Костиком хату, уверенный, что ничего плохого уже не случится, и строивший планы относительно нашего с Варей совместного существования. А плохие мысли я просто загнал внутрь себя. Пусть они там перебродят какое-то время, не портя мне настроение.
  Дворец пионеров, он же Воронцовский дворец, представлял собой весьма помпезное зрелище. Здание на Приморском бульваре было выстроено больше века назад, все здесь дышало стариной, и даже лозунги типа 'Из искры возгорится пламя!' или ''Пионеры! К борьбе за дело Коммунистической партии будьте готовы!'
  Зал на семьсот мест был заполнен полностью уже минут за пятнадцать до начала концерта. Детей и пионеров не наблюдалось, зато взрослых самого разного вида и племени было предостаточно. Тут и простые работяги сидели, одевшиеся в лучшее, но да все же внешним видом явно уступающие интеллигенции, которой тоже набилось прилично.
  Гримерки было две - одна для артистов-мужчин, вторая - для прекрасной половины человечества. Обе большие, но и выступающих было немало. Один только народный хор джутовой фабрики чего стоил.
  Я скромно сидел в уголочке на табурете и тихо тренькал на гитаре, когда в гримерку зашла директор Дворца пионеров - женщина неопределенного возраста в серо-зеленом френче и такого же цвета юбке.
  - Товарищи, минуточку внимания! - произнесла она хрипловатым голосом, поднимая руку. - Обращаю ваше внимание на тот факт, что в зале помимо председателя Одесского областного исполнительного комитета совета депутатов трудящихся товарища Шевцова будет присутствовать наш земляк, известный исполнитель Леонид Осипович Утесов. Он сегодня один из членов оценочной комиссии.
  - Ого! Неожиданно. Вот это да! - понеслось со всех сторон.
  - Поэтому, - повысила голос директриса, - поэтому просьба отнестись к выступлению ответственно, не ударить лицом в грязь перед известным земляком.
  - Не посрамим, - пообещал за всех руководитель хора джутовой фабрики.
  Я выступал последним в первой части концерта, изрядно утомившись в ожидании своего выхода на сцену. Наконец звонкий женский голос объявил: 'А сейчас выступает докер Одесского порта Василий Яхонтов! Он исполнит песни 'Шаланды' и 'Темная ночь' ленинградского композитора Никиты Богословского'. И аплодисменты, под которые я, мысленно перекрестившись, вышел на сцену, задник которой украшал большой портрет Сталина, глядевшего в зал с ленинским прищуром.
  Утесов и в самом деле сидел в первом ряду среди членов жюри... то есть оценочной комиссии. Мда... Живой Утесов, мог ли я мечтать увидеть его когда-нибудь живьем... А вот гляди ж ты, довелось! Чуть постарше выглядел, чем в кинокартине 'Веселые ребята', насколько он мне там запенился взлохмаченным и шустрым. Теперь добавилось солидности, но все же он не выглядел на свои года, а по идее ему уже должно быть в районе сорока .
  А в боковой ложе для почетных гостей расположились несколько высокопоставленных чиновников, среди которых наверняка был тот самый Шевцов. Впрочем, я на них особо не пялился, а ждал, когда в зале установится тишина, чтобы приступить к исполнению. Без микрофона, потому как в это время, похоже, на эстраде ими еще не пользовались. Но вроде бы акустика здесь неплохая, надеюсь, не осрамлюсь.
  Опыта выступлений перед такой массой народы у меня не было, так что меня слегка потряхивало, пока я сидел на специально приготовленном для меня стуле в ожидании тишины. Но с первым же аккордом все волнение моментально улетучилось и, негромко прочистив горло, я запел:
  Шаланды, полные кефали
  В Одессу Костя приводил...
  Сказать, что публика была в восторге, значит, не сказать ничего. Тот же Утесов аплодировал, не жалея ладоней. Мне пришлось эту вещь еще дважды исполнять на бис, несмотря на умоляюще сложенные руки стоявшей сбоку за кулисами ведущей концерта и беззвучный мат директрисы Дворца пионеров.
  Наконец я заявил, что в моем репертуаре имеется еще одна песня и, чтобы не задерживать других артистов, пора бы уже ее исполнить. И запел 'Темную ночь'. Тут уже случился совершенно обратный эффект. Нет, понятно, что песня зрителям также пришлась по вкусу, однако не было свиста и нескончаемых оваций с требованиями исполнить на 'бис'.
  Зал задумчиво притих, а я, стоя в круге света, даже разглядел, как у некоторых в зале предательски заблестели глаза. Ну что ж, я и сам прочувствовал, когда пел, так что заканчивал с комом в горле.
  - Друзья... Товарищи, - объявил я. - У меня для вас приготовлен небольшой сюрприз в виде еще одной, на этот раз незапланированной песни. Если вы не против, то я готов ее исполнить.
  - Давай! - крикнул кто-то из зала, и его подхватили еще семьсот глоток.
  Я многозначительно поглядел на вип-ложу. Гладко выбритый товарищ лет за сорок во френче снисходительно кивнул - не иначе сам Шевцов - и я это воспринял как сигнал к действию. Тем более что и Утесов подмигнул. Начал играть проигрыш, забыв обо всем на свете, полностью погрузившись в музыку Никольского.
  Народу понравилось, на этот раз обошлось без слез, и аплодировали дружно. И снова просьбе трудящихся пришлось исполнять на 'бис'. Приятно, черт возьми, побыть какое-то время звездой, пусть даже художественной самодеятельности. Откланявшись положенное, я скрылся за кулисами, где меня встретила разъяренная директриса.
  - Вы что себе позволяете, товарищ Яхонтов?! - прошипела она.
  - Что-то не так? - наивно поинтересовался я. - Народу вроде бы понравилось.
  - Вы срывает график выступления других участников! - со свистом выдохнула она.
  - Думаю, лишние пять погоды не сделали.
  - Пять?! Да вы провели на сцене семнадцать минут, больше, чем остальные артисты!
  - Послушайте, музу нельзя втиснуть в какие-то рамки, она не терпит ограничений ни по времени, ни по каким-то другим параметрам. Тем более что после моего выступления объявили перерыв.
  - Вы мне тут демагогию не разводите...
  - Что случилось?
  О, а вот и Варя подоспела в своей неизменной алой косынке.
  Директриса принялась было по новой возмущаться, но комсорг заявила, что у нас срочное дело, взяла меня под руку и увлекал за собой. На вопрос, куда она меня тащит, последовало лаконично: 'Увидишь'. И я действительно увидел... Леонида Осиповича Утесова. Он находился в комнате для членов оценочной комиссии, с которыми в перерыве гонял чаи. Увидев меня, поставил чашку на стол и протянул широкую ладонь.
  - Ну, здравствуй, Василий Яхонтов. Вот решил с тобой поближе познакомиться. Не против?
  - Нет, конечно, Леонид Осипович.
  - Да можно без отчества, я еще не старый. Короче говоря, очень уж мне твое выступление понравилось. Ты нигде раньше не пел, не играл?
  Я отрицательно покачал головой, пожав плечами.
  - Значит, самородок, как я, - хохотнул Утесов, крепко хлопнув меня по плечу. - Так вот, интересный у тебя репертуар, Василий, три совершенно разные песни. Первые две, говоришь, Богословский написал?
  - Он самый.
  - А слова?
  - Тут уж я вам не помогу, - я действительно не помнил автора текстов.
  - Мда, нужно будет поговорить с Никитой... А что третья песня? Необычная манера исполнения.
  - Называется 'Музыкант', ее мой знакомый написал, из... из Харькова. Но он не профессиональный автор, так, балуется, - предупреждая возможные вопросы, заявил я.
  Врать, конечно, нехорошо, как говорит Варя, комсомол и партия этого не одобряют, но не говорить же правду, в самом деле, про то, что песня будет написана лет эдак через тридцать - тридцать пять. Сначала, может, и в дурку упрячут, но затем может всплыть моя настоящая биография, и я могу оказаться вновь в какой-нибудь Бутырке, и на этот раз Ежов уж точно добьется, чтобы приговор привели в исполнение.
  - Вот видите, сколько у нас в стране самородков! - повернулся Утесов к остальным членам оценочной комиссии. - Послушай-ка, товарищ Василий, а не хочешь в моем 'Теа-джазе' выступать? Всяко лучше, чем мешки в порту таскать.
  Ничего себе, вот так предложение! Соглашаться? Но это значит, быть постоянно на виду, а мне лишняя публичность вроде и ни к чему. Отказать тоже неудобно может и обидеться. Черт, все же какое заманчивое предложение!
  - А у вас что, вакансия образовалась?
  - Вроде того, гитарист болеть часто стал, - Утесов выразительно щелкнул себя по горлу. - А у меня с этим делом строго.
  - Ясно... Можно я хотя бы подумаю?
  - Думай, никто тебя не торопит. Но учти - Утесов второй раз не предлагает. Я в Одессе еще пару деньков задержусь, если что, найдешь меня в 'Бристоле'. По-новому она 'Красная' называется, но тут все говорят по старинке. Назовешь свою фамилию - тебя ко мне проведут.
  На этом мы с Утесовым расстались, а мы с Варей спустились в зал, где она приберегла мне местечко в третьем ряду. По итогам смотра конкурса я занял вполне приличное второе место, уступив только победителю прошлого года - хору той самой джутовой фабрики. Был поощрен почетной грамотой и довольно увесистой бронзовой статуэткой почему-то в виде буденновца верхом на лошади. Впрочем, дареному коню - тут уж в тему - зубы не смотрят, и свои призы я сразу же передал Варе, заявив, что пусть стоят в красном уголке и служат примером для остальных рабочих порта, которые все еще скрывают в себе таланты.
  А на следующее утро я держал в руках свежий номер газеты 'Правда', раскрытой посередине, и невидящим взглядом пялился в статью под названием 'Сорока-белобока и другие пернатые обитатели леса'.
  
  
  
  
Оценка: 5.03*175  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  Р.Вешневецкая "Хозяйка поместья Триани" (Любовное фэнтези) | | К.Корр "Секретарь дьявола или черти танцуют ламбаду " (Приключенческое фэнтези) | | С.Шавлюк "Начертательная магия 2" (Любовное фэнтези) | | Е.Горская "По праву сильнейшего" (Любовная фантастика) | | Л.Сокол "Заставь меня влюбиться" (Молодежная проза) | | С.Шавлюк "Начертательная магия" (Любовное фэнтези) | | Е.Горская "Я для тебя сойду с ума" (Любовное фэнтези) | | А.Ардова "Мое проклятие. Книга 3" (Любовное фэнтези) | | Л.Ангель "Серая мышка и стриптизер." (Современный любовный роман) | | Р.Вешневецкая "Хозяйка поместья Триани. Камни, кости и сердца" (Любовное фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.
Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
М.Эльденберт "Заклятые супруги.Золотая мгла" Г.Гончарова "Тайяна.Раскрыть крылья" И.Арьяр "Лорды гор.Белое пламя" В.Шихарева "Чертополох.Излом" М.Лазарева "Фрейлина королевской безопасности" С.Бакшеев "Похищение со многими неизвестными" Л.Каури "Золушка вне закона" А.Лисина "Профессиональный некромант.Мэтр на охоте" Б.Вонсович "Эрна Штерн и два ее брака" А.Лис "Маг и его кошка"
Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"