О`донован Э.: другие произведения.

Мерв

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Продавай произведения на
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Путевые заметки, составившие книгу специального корреспондента "Дейли Ньюс" Э. О"Донована, раскрывают панораму жизни народов Центральной Азии, особенно туркмен в конце XIX столетия. Читатель узнает много нового об Ахале и Мерве. От пытливого взгляда автора, ставшего помимо своей воли Правителем Мерва, непосредственным участником важнейших событий, не ускользают тонкости обычаев и детали быта местных жителей.

  На обложке: Эдмонд О"Донован
   МЕРВ
  Фото автора
  
  
   Аннотация
  
   Путевые заметки, составившие книгу специального корреспондента "Дейли Ньюс" Э. О"Донована, раскрывают панораму жизни народов Центральной Азии, особенно туркмен в конце XIX столетия. Читатель узнает много нового об Ахале и Мерве.
   От пытливого взгляда автора, ставшего помимо своей воли Правителем Мерва, непосредственным участником важнейших событий, не ускользают тонкости обычаев и детали быта местных жителей.
  
  
  
  
  
  
   ЭДМОНД О"ДОНОВАН
  
  
   МЕРВСКИЙ ОАЗИС
  ПУТЕШЕСТВИЯ И ПРИКЛЮЧЕНИЯ
   К ВОСТОКУ ОТ КАСПИЯ
   В 1879-80-81 ГОДАХ
   ВКЛЮЧАЯ
  ПЯТИМЕСЯЧНОЕ ПРЕБЫВАНИЕ СРЕДИ ТЕКИНЦЕВ МЕРВА
  
  
   В ДВУХ ТОМАХ
  
  
  
   Лондон 1882
  
  
   Перевел с английского языка Б. Каменкович
  
  
  
  
  Дж. Р. Робинсону, эсквайру
  "Дейли Ньюс"
  
  без предложения которого путешествия, о которых
  рассказывается
  в этих томах, никогда бы не состоялись, и без чьей щедрой поддержки никогда бы не завершились настоящим изданием,
  
  посвящает этот труд
  
  его благодарный друг
  
  АВТОР
  
  
  
   П Р Е Д И С Л О В И Е
  
   Страницы эти содержат простую запись моих странствий в течение трех лет в 1879-1881 годах за Каспийским морем, включая пятимесячное проживание в Мерве. Вначале я предполагал ограничить мои заметки самим Мервом и его ближайшими окрестностями; друзья же мои посчитали, что в таком случае описание станет слишком узким и не получит достойной оценки тех, кто ранее не придавал большого значения вопросам Центральной Азии.
   Соответственно, я изложил свои познания о русских поселениях на восточном побережье Каспия, и очень бегло коснулся военных операций против племен Ахал Текке и их крепости Геок Тепе. Я также вник в вопрос существующих приграничных взаимоотношений между русскими, туркменами и персами, с тем, чтобы последующее описание поведения мервских туркменов было лучше понято. Самое интересное, однако, сосредоточено в той части книги, которая относится непосредственно к Мерву; и, излагая то, что считал нужным, об этом месте и его обитателях, я старался в наибольшей степени ограничиться тем, что видел и слышал там собственными глазами и ушами. Вся информация, содержащаяся в этих томах касательно оазиса и его населения, проистекает прямо из первоисточника; я старательно воздерживался от цитирования воспоминаний и мнений других писателей. Помимо повествования как такового, читатель от случая к случаю встретится с выражением некоторых прогнозов о политическом положении и оценкой существующей и будущей военной ситуации.
   Восточные документы, показанные в приложении, послужат примерами каллиграфии и эпистолярного стиля страны и в то же время покажут природу идей и стремлений вождей, а также уважение, которое мне оказывали, когда я покидал их территорию. За основу топографической схемы взята карта, опубликованная подполковником К. Е. Стюартом вместе с его отчетом о путешествии в северо-восточный Хорасан(1). Я внес в нее свои коррективы и добавил мою земельную съемку местности, лежащей восточнее точки, где завершилось его путешествие в Атток, то есть около Абиверда. План же Мервского оазиса и его системы орошения полностью оригинальный и, насколько мне известно, впервые основан на фактическом исследовании. То же самое должно быть сказано и о плане и взаимном расположении древних городов.
   При каждом возможном случае я вставлял показательные анекдоты и приключения действующих лиц, не только для того, чтобы сделать веселее общее повествование, но и в качестве лучшего из возможных способов доведения до моих читателей сущности окружения, в котором я находился и характера людей, с которыми пришлось иметь дело; но выделенная на описание моих трехлетних исследований типографская площадь не обеспечила той свободы в этом отношении, которой мне хотелось бы достичь. Все-таки описание на последующих страницах почти уникальных обстоятельств, в которых я оказался, надеюсь, вызовет снисходительность, если не одобрение читающей публики. . Э.О"Д.
  
  
  
  Переводчик - Каменкович Борис Семенович, родился в городе Кизил-Атрек в Туркменистане в 1957 году. Окончил английскую специальную школу, экономический факультет сельскохозяйственного института в Ашхабаде. Работая экономистом, бригадиром в хлопководстве, институте экономики, много публиковался в периодической печати, - статьи, стихотворения, переводы. В журнале "Ашхабад", в частности, опубликован второй том настоящего труда.
  
  ФОТО переводчика
  
  
   ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА
  
   Эдмонд О'Донован родился в Дублине, 13 сентября 1844 в семье известного ирландского археолога и топографа, переводчика древних манускриптов, Джона О'Донована. Изучал медицину. Получил прекрасное образование, владел несколькими языками, включая арабский. Стройный, симпатичный молодой человек, с живым характером. Любил поэзию, проникновенно пел. Активно участвовал в революционном движении так называемых фениев, арестовывался и ссылался в Америку. С 1866 публикуется в "Айриш Таймс" и других изданиях.
   После битвы при Седане вступает в прославленный Иностранный Легион французской армии, был ранен и взят в плен немцами. В 1873 гражданская война в Испании привлекает его, оттуда он направляет свои многочисленные корреспонденции.
   В 1873 представляет лондонскую "Дейли Ньюс" в Боснии и Герцеговине, где разгорелось восстание против турецкого господства. Затем (1877-1878) ведет репортажи с театра военных действий русско-турецкой войны как специальный корреспондент этой газеты.
   В 1879 в том же качестве совершает свое полное приключений знаменитое путешествие в Мерв, которое и описывает в этой книге.
   В 1883 участвует в экспедиции Хикс-паши (Уильяма Хикса). Отряд этого генерала, состоящий из одиннадцати тысяч египтян и нескольких английских офицеров, был направлен в Египетский Судан, на подавление восстания махдистов, фанатиков-мусульман. 3 ноября проводник-предатель завел экспедицию в теснину при Эль-Обейде к юго-западу от Хартума, и в течение трех дней боев почти все погибли там от рук врагов. На этом прерываются репортажи Эдмонда О'Донована.
  
   Незадолго до этого, 27 марта 1882 собрание Королевского Географического Общества слушало его лекцию "О Мерве и его окрестностях", после которой разгорелась оживленная дискуссия.
   Сэр Генри Роулинсон, авторитетный английский востоковед, в частности, выразил уверенность, что никто из ранее побывавших в Центральной Азии европейцев (сэр Александр Бернс, Стерлинг, генерал Абботт, Шейкспир, сэр Тэйлор Томсон, Вольф, а совсем недавно и француз Блоквилль), не получил "... настолько хорошие знания о стране и обычаях народа, как это сделал О'Донован".
   Вышедшая позднее в том же году в Лондоне книга " Мервский оазис. Путешествия и приключения на востоке от Каспия в 1879 - 1880 - 1881 годах, включая пятимесячное проживание среди текинцев Мерва, специального корреспондента "Дейли Ньюс" Эдмонда О'Донована", перевод которой на русский язык вы держите в руках, - это два тома подробных путевых заметок, с иллюстрациями и приложениями.
   Он направлялся в Тибет, но по дороге узнал о предстоящей экспедиции русских войск в страну туркмен, неизвестную европейцам, и увлекся. И вот - Баку, Красноводск, Астерабад, Тегеран...
   Первый том посвящен Закаспию и Персии, а во втором подробно рассказывается об Ахале и, особенно, о Мерве, он так и называется: "Мерв".
   Автор, очевидец Геок-Тепинского сражения, "галопирует" из окрестностей Енги Шехера в Мерв, точно указывает маршрут, называет все памятники старины и населенные пункты, встречающиеся на его пути, упоминает животных, которыми в те времена изобиловали предгорья Копет-Дага, растения, экзотические для европейцев, подмечает всевозможные нюансы природы; от его пытливого взгляда не ускользают тонкости обычаев и детали быта местных жителей.
   Естествоведы, этнографы, историки, археологи, ботаники найдут в "Мерве" богатый фактический материал.
   Отважный путешественник достигает Мерва. Здесь начинается самое интересное. Эдмонд O'Донован, принятый сначала за русского шпиона, позже становится почетным гостем, а затем и членом триумвирата, одним из трех руководителей страны и получает возможность непосредственного общения с вождями Мерва. Это позволяет находиться в самой гуще событий и получать информацию из первых рук, что придает его рассказу особую ценность.
  
   Каждая глава "Мервского оазиса", являясь непосредственным продолжением предыдущей, воспринимается, тем не менее, и как отдельная новелла-зарисовка.
   Поэтому показалось возможным опустить вообще нумерацию глав.
  
   Каждую главу предваряет ее краткое содержание, что в переводе также, из общих соображений, опущено.
  
   Автор снабдил текст некоторыми примечаниями. В оригинале они помечены арабскими цифрами. В переводе примечания автора помечены римскими цифрами и даны в конце книги. Там же читатель найдет и примечания переводчика, помеченные арабскими цифрами.
  
   Автор порой не совсем точно передает звучание туркменских слов. Не все географические названия привычны для нашего слуха (например, Аскабад, Тедженд и т.д.). Тем не менее, я стремился к тому, чтобы перевод, по возможности максимально соответствовал оригиналу.
   Автор часто применяет французские, латинские, другие выражения на иностранных языках, давая их курсивом. Но за прошедшие десятилетия многие из них прочно вошли в английский язык, чувствуют себя как дома в англо-русском словаре. Такие слова и выражения я нашел возможным перевести напрямую, остальные же случаи - как у автора, курсивом, с примечаниями переводчика.
   Ряд терминов, в основном местного происхождения, О'Донован дает курсивом по всему тексту. В отдельных случаях эти слова проскальзывают без курсива. Тут я старался следовать общей логике и духу произведения.
  Незначительные опечатки оригинала также учтены в переводе.
  
   В работе над переводом, длившейся несколько лет, мною руководило желание внести скромный вклад в развитие Туркменистана, где я родился на реке Атрек (у автора Аттерек), предоставить всем желающим, а особенно молодежи, возможность больше узнать о прошлом своей страны. Также показалось важным, чтобы яркая и короткая жизнь этого человека, Эдмонда О'Донована, нашла свое отражение и в наши дни, чтобы вспоминали его иногда наши современники, в том числе и говорящие на русском языке.
  
   Я очень благодарен всем близким и друзьям, без которых этот труд никогда не был бы завершен.
  
  
  
   Борис Каменкович
  
  
  ТОМ 1
  
   И З Т Р Е Б И З О Н Д А - НА К А С П И Й
  
   Я покинул Требизонд(2) на закате пятого февраля 1879 года, в среду, по пути в Центральную Азию. Я намеревался совершить путешествие в Центральный Тибет, но последующие обстоятельства заставили меня переменить решение и направить стопы в местность, вероятно, не менее интересную. Я отплыл на английском пароходе "Principe di Carignano", прибывшем в Батум на рассвете шестого. Городок на удивление разросся за столь краткий срок русской оккупации. Количество домов почти утроилось и, согласно всероссийскому обычаю, большинство их составили ромовые и водочные(I) лавки. По крайней мере, одна шарманка должна пиликать на улицах и, впервые в истории города, общественный транспорт, - русский фаэтон, или кабриолет, - курсировал за плату. В середине того же дня "Principe di Carignano" продолжил свой путь и через два с половиной часа вошел в устье реки Рион. Тут каждый может осознать всю глубину необходимости для России куда лучшего порта, чем Поти на южном побережье Черного моря. Невероятное мелководье заставило нас бросить якорь не меньше чем за полторы мили(3) от низкого галечного берега и, из-за яростного ветра, преимущественно по направлению в открытое море, ни мы не могли выслать шлюпки, ни обычный буксирный пароход, нанятый для выгрузки пассажиров, не мог отчалить; прошло два с половиной дня, прежде чем появилась малейшая надежда на высадку. Такие задержки, как мне сказали, были здесь обычным делом. Наконец, несколько рыбацких люггеров(4) отважились сделать вылазку из устья реки и приняли нас и наш багаж на борт.
   После того, как мы пробрались в устье, маленький пароход взял нас на буксир и тащил около двух миль, пока не доставил прямо в город Поти. Берега с обеих сторон выглядят уныло, как на мелких притоках Миссисипи. Кажется, что недавно они были полностью затоплены. Гниющие топляки торчат из жирной поверхности почти стоячей воды; нижние части тех деревьев, что стоят вдоль берега, черные и подгнившие, и воздух повсеместно пронизан запахом разлагающихся растений. О нездоровом, вызывающим лихорадку климате Поти идет дурная слава и, судя по его ближайшим окрестностям, я этому совсем не удивляюсь. Как порт, Поти не идет ни в какое сравнение с Батумом. Последний обладает глубокой и хорошо защищенной, хотя и маленькой гаванью, где самые большие корабли могут стать на якорь в нескольких саженях(5) от суши, укрываясь от ветров, дующих как с берега, так и на берег. Правда, что при турецком правлении, из-за перекрытия нескольких мелких горных ручьев, в окрестностях города образовались малярийные болота. Все же, минимальное инженерное усилие могло бы устранить этот недостаток, и я надеюсь, что на данный момент таковое уже предпринято. Среди моих попутчиков, столпившихся на люггерах, оказались закаспийские туркмены, на коих я впервые обратил здесь внимание. Это были паломники, возвращающиеся из Мекки(6); поскольку, несмотря на непрекращающуюся вражду между русскими и кочевниками, эти последние неизменно избирают, направляясь в священный город, маршрут Баку - Тифлис - Поти - Константинополь, вместо сухопутного через Персию и Багдад. Прежде, чем нам позволили покинуть ограждение порта, провели обычную нудную проверку багажа и затем паспортов, так что целых четыре часа миновало после высадки до того момента как нам удалось войти в город. О самом Поти мало что можно сказать. Место беспорядочно застроено в большинстве своем деревянными хибарами и, если бы не фаэтоны, кучера с натянутыми на глаза шапками и легко узнаваемые жандармы, сложно было бы судить о национальной принадлежности жителей. Из Поти есть железная дорога в Тифлис, добраться до которого на обычном поезде можно примерно за двенадцать часов. Первые два часа пересекаемая местность неописуемо скучна - гниющая лесопосадка и стоячие разливы реки являют собой ее главные черты. Потом начинается крутой подъем, по которому поезд взбирается на гребень удаленного отрога Кавказа, откуда открывается обзор широкого пространства земель, лежащих в направлении Тифлиса. Покинув Поти на склоне дня, прибудешь в столицу Закавказья ранним утром следующего дня. Первое, что бросается в глаза - смешение азиатской и европейской культур; старый город с узкими улочками, лавками и ремесленниками, мастерящими свои изделия прямо на глазах у публики, татарскими(7) головными уборами и верхней одеждой, отороченной мехом, вступает в резкий контраст с роскошными домами, широкими проспектами, и огромными открытыми садами, заполненными мужчинами и женщинами, одетыми в самые модные западноевропейские наряды. Мне не повезло в том плане, что я не смог повидаться с князем Мирским, правителем города, который в то время отсутствовал; так что, после пары дней остановки в гостинице "Кавказ", я приготовился к путешествию через степи, отделяющие Тифлис от западного берега Каспия. На протяжении двух ночей, которые я провел здесь, у меня было много возможностей удостовериться в удивительном темпе жизни, обычно принятом в высшем российском обществе. Все казалось лихорадочным. Театры, концертные залы и цирки переполнены по ночам, а petits soupers(8) и изысканные вечеринки были в порядке вещей. Что касается меня, то мне больше всего не понравилась в Тифлисе непомерная плата за проживание в гостинице, так что утро отбытия я встретил с радостью.
   Рассказывают, что в конце семнадцатого века во Франции путешественники, отправляющиеся из Леона в Париж, учитывая состояние дороги, считали своим долгом составить завещание, выражающее их последнюю волю. Если дороги во Франции в то время хоть как-то напоминали те, что мне пришлось одолеть на пути из Тифлиса через Закавказскую долину, должен сказать, они были совершенно правы в своих предосторожностях. Я много слышал и читал о путешествиях в этой части мира, но мои самые смелые ожидания оказались весьма далеки от грустной реальности.
   Когда имеешь дело с чиновниками в России, особенно низшего ранга, то определенно приходится беспокоиться почти до изнеможения совершенно ненужными и кажущимися бесконечными задержками в исполнении простейших процедур или получении самых обычных официальных документов. После многих треволнений, мне удалось получить наиважнейшую падарожню(9) (наибольшее приближение, что я мог дать этому названию, используя наш алфавит), которая дает право обладателю ее на экипажи и почтовых лошадей. Это большой лист бумаги с русским двуглавым орлом на ней, водяные знаки и несколько двуглавых орлов и узорчатых рамок поверх него. Он содержит много регистрационных номеров, и еще больше подписей и подписей, заверяющих эти подписи, и напоминает увеличенную репродукцию некоторых ранних американских бумажных долларов. {Рис.1. "Русский паспорт - Из Тифлиса в Баку"}. В силу этого документа работники гостиницы "Кавказ" сподобились найти для меня настоящую почтовую повозку с требуемым количеством лошадей и официальным кондуктором. Повозка, в которой обычно путешествуют на перекладных в этой части мира, называется тройка. Существует более роскошное средство передвижения, - которое, по правде сказать, не стоит больших похвал, - под названием тарентасс(10); но хотя ты сможешь заплатить повышенную плату, взимаемую за эту повозку, не всегда найдешь попутчиков на промежуточных станциях маршрута и, скорей всего, окажешься в незавидном положении. Опытный путешественник обычно выбирает тройку, поскольку на каждой станции, по меньшей мере, полдюжины пассажиров всегда готовы заполнить места, которые почти неизбежно освобождаются на перегонах. До сих пор я ни тарентасс, ни тройку не видел. Я представлял себе что-то вроде четырех резвых скакунов и повозку, обитую мехом, в роскоши которой путешественник несется к месту назначения. Каково же было мое удивление, когда сырым зимним утром, как только серая заря подсветила башенки старой персидской крепости, я увидел у входа в гостиницу нечто без названия. Хотя меня вытащили из постели на посадку, не имея ни малейшего подозрения, что этот четырехколесный ужас предназначен хотя бы для багажа, я упорно ждал прибытия своего идеального экипажа. Швейцар и несколько чопорных посыльных стояли вокруг меня, нетерпеливо ожидая "чаевых", в полной уверенности, что господин иностранец все это время был погружен в глубокие политические или научные размышления. Я начинал уже коченеть от холода и, наконец, спросил: "Где карета?" "Ваше превосходительство, - сказал швейцар, - вот же она, перед вами." Нет ничего удивительного в том крике изумления и ужаса, который сорвется с моих губ, когда я буду описывать тройку, от одной только мысли, что я проехал в этой штуке четыреста миль. Представьте себе кормушку для свиней наиболее грубой конструкции, четыре с половиной фута(11) в длину, два с половиной в ширину по верху и один по дну, наполненную грубой соломой, больше чем наполовину состоящей из чертополоха, и установленную на четыре жерди, которые в свою очередь лежат на осях двух пар колес. Кроме этих жердей, нет никаких, даже самых простейших рессор. При взгляде со стороны, тройка имеет вид примитивного приозерного каноэ, только что выдернутого из береговой грязи; что же касается какой-либо чистки, как повозки, так и кучеров, то в этой части мира она считается совершенно излишней.
   Возница, одетый в грубую тунику из овчины, плотно стянутую на талии, шерстью вовнутрь, на голове чудовищная коническая шапка из того же материала, сидит на переднем крае повозки. Он управляет тремя лошадьми посредством комбинации кожаных ремешков в заплатках и веревок с узлами, прикрепленных к уздечкам. Центральное животное в оглоблях, соединенных высокой деревянной аркой параболической формы. С верхушки арки кожаный ремень, пропущенный под мордой лошади, приподнимает голову, в то время как два довольно больших колокольчика, подвешенные у ее ушей, заставляют ее держать последние в болезненно напряженном положении, в результате на протяжении всего перегона она оглушена звоном. Боковые лошади запряжены очень свободно; до такой степени, что, пока центральная лошадь бежит по глубокой узкой колее, боковые находятся на крутых откосах с каждой стороны, или наоборот. Невозможно избежать описания тройки, доставившей меня к берегам Каспия. Так как станции, где обычно производится смена лошадей, отстоят друг от друга не менее чем на двадцать семь или двадцать восемь миль, то гонят почти все время сломя голову. В такой манере, вместе с разнообразными частями багажа барахтаясь в колючей подстилке, я вылетел из Тифлиса, по длинному деревянному мосту через Кур(12), потом по протяженной, извивающейся, пыльной, каменистой дороге, ведущей на плато к востоку от города. Стоило выехать на плато, как неожиданная неровность поверхности скрыла из глаз последние проблески города. С этого момента на много утомительных лиг(13) - унылое однообразие. Просторы песчаных холмов, где слепящую зернистую поверхность разнообразят только скудные оливково-зеленоватые заплаты и облака грязно-красной пыли. Справа пара печальных тюрбе, или магометанских могил, кубические конструкции из необожженного кирпича цвета земли, увенчанные разрушенными куполами, среди осыпающихся стен которых кочевые пастухи овец жались вокруг скудного огня. Скученное стадо мелких, подвижных овец, вперемешку с выносливыми длинношерстыми козлами и несколькими миниатюрными осликами, все вместе ведомое библейским на вид персонажем с примитивным пастушьим посохом в руке, пересекает дорогу. Затем идет вереница лохматых надменных верблюдов, на каждом пара жирных бочонков нефти из Баку, все члены процессии стонут и рычат, как и положено настоящим верблюдам. Время от времени голубая стая взметается с гравийной дороги. Это дикие голуби. Трудно понять, что привлекает их в этих пыльных камнях. Тем не менее, выглядят они жирными и сильными, несмотря на кажущуюся безжизненность этих мест. Тем временем возница, со многими азиатскими криками и шиканьями наяривает своим длинным кнутом, и мы несемся вперед, при этом один край тройки иногда оказывается на пару футов выше другого, вспугивая дюжины облезлых белоспинных ворон, которые, как и голуби, ищут что-то в пыли. Они отлетают на сотню ярдов(14), а потом, с удивительной настойчивостью, усаживаются снова и снова перед нами и снова взлетают. Далеко слева гигантская цепь кавказских гор дрожит в мертвенно-бледной белизне перпендикулярно безоблачному небу, а у основания ее широко тянется голубой мираж, пародирующий Кур, вдоль которого мы едем. Справа куда более спокойные, мелкие и призрачные, чем Кавказ, персидские горы. Между ними - широкая серая долина, пятьдесят или шестьдесят миль в ширину, горизонт впереди чист и ничем не закрыт, будто находишься посреди океана. Неудивительно, что восточное воображение вызывает к призрачной реальности так много джинов и вампиров. На этих долинах чувствуешь себя более одиноким и покинутым среди белого дня, чем на нашем самом заброшенном наиболее жутком церковном погосте в колдовской ночной час. С настоящим чувством облегчения я различил, наконец, облачко дыма, едва заметное в дали. Кондуктор сказал мне, что в паре часов езды после этого дыма располагается первая почтовая станция.
   Станция на этом маршруте отличается от железнодорожной. Последняя существует благодаря определенным окрестностям; в первом же случае окрестности существуют благодаря станциям. Другими словами, на этих степных просторах определенные этапы помечены вдоль данной линии, и назначенные работники обживаются здесь насколько возможно и привлекают небольшое население, группирующееся вокруг почтовой станции, которая, исключая очень редкие случаи расположения в деревнях, состоит просто из грубых сельских построек. Станция, которую я нашел за горизонтом, включала в себя три маленьких одинаковых домика, несколько сараев и пристроек для птицы и скота. Станционный смотритель, в его военной форме и казенной фуражке, выражал собой единственный признак официальности в этом месте. Как правило, встреченные мною станционные смотрители отличались повышенной предупредительностью и были готовы оказать путешественнику любую помощь. На каждой станции есть "гостевая", как магометане называют помещения в своих домах, предназначенные для приема путников. Это обычная комнатка, меблированная двумя деревянными складными кроватями, столом, очагом и иногда парой стульев. Постельного белья не предусмотрено; считается, что путешественник имеет его с собой, так же как еду, чай, сахар &c(15). Керосиновая лампа всю ночь горит в этой комнате, а другая прикреплена к столбу в бело-голубую полоску у двери, на столбе указаны название станции и расстояние от нее до ближайшего губернского центра в верстах (16). Обычно трудно достать еду, если только кто-то из женщин заведения не принесет несколько яиц и кусочков черствого хлеба, который в целом виде напоминает по размеру и консистенции фартук сапожника; этот сорт хлеба, кажется, захватил весь Восток. Путешественник может рассчитывать, несомненно, только на самовар. Сей прибор можно найти даже в самой бедной татарской лачуге, поскольку чай - утром, днем и ночью - кажется абсолютно необходимой потребностью русского населения. Самовар представляет собой большую медную урну, установленную на короткой ножке на широкой подставке, у него подвижная крышка, из центра которой выходит вертикальная труба в шесть дюймов(17) высотой. Эта труба соединена с цилиндрической топкой в центре, заполненной горящими углями. Вокруг топки размещается вода, которую можно выливать через краник. Труба имеет расширение на выходе, в него вставляется металлический или фарфоровый заварной чайничек, в нем находится, по нашим меркам, очень крепкий чай, поддерживаемый почти в кипящем состоянии жаром из трубы. Очень распространенным обычаем здесь является питье чая из стеклянных стаканов. В каждый стакан наливают на треть, а иногда и на половину, жидкость из чайничка, и дополняют кипящей водой из самовара. Кто-то растворяет свой сахар в чае, но многие предпочитают держать его губами и сосать чай сквозь него. Молока или сливок в качестве добавки здесь не увидишь, хотя иногда эту роль выполняет ром или коньяк. По прибытии тройки с путешественниками, самовар тут же вносят в гостевую и готовят чай, пока меняют лошадей. Это описание подходит к подавляющему большинству почтовых станций на каспийском маршруте. Глотнув разбавленного чаю, путешественник вновь взбирается в свою колесницу, которая сразу же рвется в путь совершенно бесшабашным образом, вовсе не принимая в расчет погоду и состояние дороги. На плохих участках тряска на повозке без рессор ужасна, особенно когда, после первых десяти минут езды, ощущаешь телом доски под сеном. В начале путешествия из Тифлиса физические неудобства подобной системы передвижения забываются, отвлекает восхищение от удивительных пейзажей гор и долин; но бесконечное однообразие, в конце концов, несмотря на великолепие, приедается; и путешественник впадает в сонное состояние, прерываемое только каким-нибудь удивительным прыжком тройки через канаву глубиной в три фута, пересекающей дорогу. Почтовое сообщение не всегда проходит по главному тракту. Возницы по-всякому срезают путь, ведя себя при выборе дороги почти как всадник, следующий за борзыми собаками(II). После двух первых станций из Тифлиса, наш способ продвижения я могу сравнить только с безумной скачкой по очень неровно вспаханному полю, с постоянно происходящими сумасшедшими бросками через глубокие крутые вымоины, заполненные большими валунами, при этом откосы их берегов с каждой стороны имеют тридцать-сорок градусов, иногда и больше. Главный тракт, как правило, очень хорош, за исключением низко лежащих участков, порой подверженных затоплению. Но возницы почтовых троек с презрением смеются над условностями и не проедут даже четверти мили с избранного пути ради лучшей дороги на земле; а по бездорожью они гонят так, будто это и есть главный тракт. Тряска и в обычных условиях достаточно неприятна, представьте же себе, какова она в "чистом поле". Помню, раз я галопировал по грубой каменистой равнине, направляясь на дело на военной двуколке с полевой пушкой. Это было просто наслаждение в сравнении с ощущениями, получаемыми в тройке, когда кучеру приходит в голову срезать угол.
   На третьей от Тифлиса остановке путешественнику предлагается сказать "прощай" последним признакам цивилизации. Это что-то вроде деревни на правом берегу Кура. Почтовая станция и дома трех-четырех зажиточных татарских семей являют собой, строго говоря, все строения на поверхности земли. Остальное население, числом около дюжины, более дикое даже по сравнению с жителями центральной Армении. В последней хотя бы есть что-то похожее на слегка приподнятые могильные холмики, позволяющие опытному наблюдателю предположить, что место обитаемо, либо было таковым в прошлом. Здесь воспользовались крутым откосом, в который врезали широкую глубокую траншею. Накрыта она плетнем и ветками, поверх которых земля едва выше, если не вровень с окружающей поверхностью. Тут и там деревянные конструкции, похожие на бочонки, выступают в роли вытяжных труб; в большинстве же примеров их заменяют простые отверстия в земле, выложенные камнем и окруженные деревянным заборчиком, чтобы люди или животные не проваливались. Буйволы(18) и козы разгуливают свободно через эти своеобразные крыши. Прохожий часто вздрагивает, шествуя по, как он думает, цельной земле, натыкаясь на продолговатые дыры, из которых доносятся людские голоса. Это одно из многих вентиляционных отверстий; я удивился, что они являются причиной несчастных случаев не так часто, как, казалось, должны были. Огромные, похожие на волков, собаки рыщут вокруг, вынуждая обходить их, из предосторожности, стороной, по широкой дуге. Там и тут большие прямоугольные загоны в семьдесят-восемьдесят квадратных футов, огороженные стенами из крепких жердей, за которыми располагаются сельские амбары и хижины более богатого класса населения. Ограда из жердей предназначена для защиты стада ночью от нападений волков и диких кошек. Эти последние - действительно грозные создания; по размеру чуть меньше леопарда, шерсть густая, рыжевато-коричневая, как у льва, голова и нос плоские, нечто среднее между выдрой и бульдогом. Одну как раз подстрелили недалеко от станции. Более отвратительных тварей мне не приходилось, кажется, когда-либо видеть. На двадцать миль вокруг окрестности кишат всевозможными дикими животными. Деревня, или станция, расположена на крутом берегу, спускающемся вертикально к Куру, до кромки воды расстояние часто достигает двухсот футов. Река, распадающаяся на сеть каналов и болот, усыпана топкими островками, густо заросшими кустарником и в меньшей степени лесными деревьями, ширина реки примерно миля. Рядом - клочки первобытного леса, прибежище диких свиней, рысей, всех других местных хищников. Мясо кабанов только пригодно в пищу, но зато его в изобилии; изредка можно поживиться дикими утками и куропатками.
   Климат очень нездоров, болота, широко распространена малярия. У меня самого здесь произошел рецидив старого недуга. Симптомы - горячий и холодный пот, лихорадка и тяжелые приступы тошноты. Я испугался, не подхватил ли ужасную астраханскую чуму, но через пару дней поправился, благодаря ударной дозе хинина. На станции, однако, случилось куда худшее несчастье. У меня был небольшой кожаный несессер с замочком, в котором я хранил карты, записи и письменные принадлежности. На больших станциях всегда крутятся несколько вороватых татар; наблюдая процесс переноски моего багажа, один из этих странствующих господ, по ошибке приняв, очевидно, это изделие за копилку, схватил его и был таков. Узнав о пропаже, я тотчас же обратился к смотрителю станции, чтобы он направил людей на поимку вора. Было сделано все возможное, но безрезультатно; пока суд да дело, исчезла еще и портупея. Станционные чиновники предупреждали меня, чтобы я был начеку с подобными господами, но я и представить себе не мог, что они проворачивают свои дела прямо на пороге почтовой станции. Было бы утомительно конспектировать сцены каждого дня путешествия; один день похож на другой, за исключением того, что дорога с каждой милей становилась все хуже. Наконец показалось, что она вовсе пропала. Мы катились свободно через длинные коричневые просторы и по мокрым руслам ручьев, при этом кучер, похоже, все время слепо верил в то, что с его повозкой ничего не случится. Иногда протяжные караваны верблюдов плавно проходят мимо, будто призраки; огромные поклажи длинных прутьев на некоторых из них, концы веток волочатся по земле, придавая им вид гигантских длинноногих дикобразов. Также встречаются кавалькады татар с местными дамами на лошадях, одетыми, как обычно, в ярко-красные покрывала и куда более надежно укутанные, нежели это принято у турецких женщин. Время от времени проходят персидские поезда из двадцати-тридцати громоздких фургонов, в каждый из которых запряжено четыре-пять лошадей в ряд. Торговля с Персией, видимо, в этом направлении куда более оживленная, нежели на маршрутах в Баязид(19) и Эрзерум(20).
   Вперед, вперед, через выжженные серые долины, среди постоянно маячащих справа и слева кавказских и персидских гор, в ярком свете восточного дня. Елизаветполь(21), следующая станция, что-то вроде вехи на полдороге между последними признаками Европы и берегами Каспия. Въезд в него осуществляется по крутому спуску в направлении западного берега Кура. Вы пересекаете водоносный, усыпанный галькой канал, вниз под углом в сорок пять градусов. Прорываетесь по воде, не успевая оценить тот факт, что ваши ноги в повозке намокли, а затем вверх, по такому же крутому склону, вдоль границы древних укреплений, взятых шахом Аббасом(22) у турков двести пятьдесят лет назад; после, пролетев среди кирпичных заводов и разрушенных глиняных стен, полностью белых под сияющим солнцем, внезапно обнаруживаете себя в современном городе Елизаветполе. Справа - сады величавых деревьев, вековые вязы и чинары(23); долго тянутся предместья, как обычно для восточных городов, так как никто не выказывает особого желания занимать участки своих предшественников.
   Через полверсты мы оказываемся в центре города Елизаветполь. Как и Тифлис, он наполовину азиатский, наполовину европейский. На базаре татарские магазины, татарские минареты на мечетях, на улицах татары в своих колпаках; последние контрастируют с патрулями из тридцати-сорока солдат, в длинных серых шинелях, с прикрепленными штыками, медленно марширующими вдоль общественных мест. Есть турецкие кафе - мы, возможно, назвали бы их дырами в стене, - простые ниши, внутри хозяева гнут спины, нянчатся с очагами и углями, которыми они заправляют кальяны для своих клиентов. Те, что говорят о "восточной роскоши" как о высшем уровне роскоши, могли бы посетить Елизаветполь для пересмотра своих взглядов. Я не знаю, почему Восток всегда ассоциируется в умах европейцев с роскошью, но осмелюсь предположить, что в уме любого, кто на практике посетил Восток, произойдет переворот, и пересечение Закавказья, как только окажешься за горами, покажет даже куда больший контраст между восточной и западной цивилизациями, нежели можно заметить при пересечении самого Босфора.
   Моя разбитая повозка остановилась у двери того, что я хотел бы назвать караван-сараем, но, раз я находился в России, я должен, полагаю, величать гостиницей. Забрызганный грязью и усталый, я вылез из моего соломенного гнезда в тройке, завезшей меня так далеко, и, проковыляв под аркой, на которой висела подкова, оказался в просторном внутреннем дворе, окруженном двумя рядами галерей. Я находился в гранд-отеле Елизаветполя. Не сразу удалось привлечь внимание кого-либо из персонала, но через какое-то время мне показали то, что они изволили назвать спальней. Мебель состояла из ложа, не отягощенного матрасом или чем-либо еще из того, что мы привыкли считать постельными принадлежностями. Я устал до смерти и едва нашел в себе силы громко позвать слуг, поскольку звонка не обнаружил. После непродолжительных переговоров я уяснил, что путешественники в этих местах имели привычку носить постель с собой и что содержатели гостиниц не намерены потакать капризам обычных людей вроде меня. Однако посредством взятки, я обеспечил себе нечто вроде перины и приготовился компенсировать крепким ночным сном все тяготы, выпавшие на мою долю с момента выезда из Тифлиса. Я полагал, что умыться перед этим было бы очень кстати; но не обнаружил в наличии такой вещи как умывальник. Призвав к ответу слугу, я уяснил, что этот умывальник все еще занят. Я сделал вывод, что в гранд-отеле Елизаветполя к услугам гостей допущен только один умывальник. Наконец появился очень солидного вида господин с тазом, полным уже использованной водой; он опорожнил содержимое прямо с балкона в центр сада. В этом саду уже была лужа стоячей воды, от которой ужасно несло вонью; и я могу добавить, en parenthese(24), что не только тазы из-под умывальников опорожнялись в нее с балконов.
   Была сделана попытка table-d'hote(25), впрочем, очень слабая. Появился на свет прейскурант цен, очевидно, больше для того, чтобы поразвлечь гостей, нежели для того, чтобы показать им, каким образом они могут удовлетворить свои аппетиты. Перечислив без толку несколько блюд, названия которых очень разборчиво красовались на carte(26), я был вынужден спросить, наконец, "Так что же у вас есть?" Тут я обнаружил, что есть ветчина и икра, две беспроигрышных статьи диеты, с которыми сталкиваешься в большинстве провинциальных городов России. Возможно, большинство моих читателей не знакомо с этим русским роскошеством - я имею в виду икру. Это зародыши рыб осетра. Мне сказали, что если применять в пищу зародыши (икру) свежей рыбы - нигде в мире больше не найдешь такого деликатеса. Черные соленые виды этого продукта, которые достигают Европы, как мне сказали, ни в какое сравнение не идут с икрой, которую русские едят дома. Что касается меня, то если икра, как русские едят ее, хоть как-то похожа все-таки на черную соленую икру, знакомую нам, то "спасибо, не надо". Раз я, по случайности, попробовал ее в Константинополе, и мне показалось, что нечаянно мне подали столовую ложку рыбьего жира. Было бы утомительно, при таких обстоятельствах, перечислять недостатки гостиницы. Их легче представить себе, чем читать описания.
   Согласно русскому этикету, когда небезызвестный путешественник пересекает какую-то область, ожидается, что он нанесет визит и засвидетельствует свое почтение местному правителю. Соответственно, я облачился в лучший костюм, из тех, что скудный гардероб, уложенный в мои седельные сумки, предоставлял мне на выбор, и явился в губернаторский дворец, занимаемый князем Чавчаваза(27). Я был любезно принят, но князь, старосветский грузин, к сожалению, не понимал французского. Нашу беседу переводил секретарь, более вежливый, чем обычные русские секретари. Принимали меня в кабинете, стены которого были украшены древними ковриками ручной работы и оружием, захваченным во время продолжительной войны с кавказцами во главе с Шамилем(28). Наша беседа носила вначале общий характер, а чуть позднее мы начали говорить о будущем русской империи на этих широких просторах. Я заметил, что только средства связи и транспорт нужны для того, чтобы превратить Россию в современный Рим. Он согласно кивнул, и привел много примеров, излагать которые здесь мне не позволяет место, тем более что это всего лишь вступительная глава к моим путешествиям за Каспий. Потом, неожиданно повернувшись ко мне, он остановил пронзительный взгляд своих черных глаз на моем лице и сказал: "Знаете ли вы, что мы ожидаем армейский корпус, который вскоре подойдет к берегам Каспийского моря?" "Мой князь, - ответил я, - я не знал об этом факте. Куда он направляется?"
  "Экспедиция против туркменов, - сказал он, - под командованием генерала Лазарева(29)." Это было новостью, и я решил, вместо продолжения своей первоначальной миссии, заняться операциями русских колонн. Коль скоро я определился, мне не оставалось ничего другого, как дождаться прибытия главнокомандующего генерала Лазарева и просить его разрешения сопровождать экспедицию. Я ждал несколько дней, среди обычного расточительного сумасбродства русских приграничных городов, и, наконец, грандиозный старый генерал появился. Генерал Лазарев был человеком необычным. Ростом более шести футов, телосложение пропорциональное. Над массивной челюстью нависал больше чем у Цезаря нос, а крупный серый глаз, наполовину закрытый тяжелым веком, выражал такую зоркость, которая особенно свойственна его соплеменникам-армянам. В юности он работал наемным матросом в городе Баку, на берегу Каспия. Потом был сержантом в двадцать первом линейном(30) полку; через ряд лет именно Лазарев захватил Шамиля в его крепости среди кавказских гор. Преданный забвению в результате политических интриг, он вышел в отставку, живя на свое скромное пособие, пока внезапное начало русско-турецкой войны снова не призвало его к действию. Он направил прошение императору, с просьбой о назначении на самую скромную должность, и был сразу же направлен на фронт под Карс(31) в должности генерал-лейтенанта. Он принял активное участие в осаде этого места, и благодаря его усилиям, интригам и отваге Карс стал не турецкой, а уже русской крепостью.
   Прошло два дня, прежде чем я смог покинуть Елизаветполь. В половине седьмого утра я отбыл на почтовой тройке. Описывать сцены и происшествия на маршруте означало бы только повторяться, потому что каждый участок дороги физически ничем не отличается от другого, так же, как и почтовые станции, чиновники и события каждого дня и часа. Те же волнистые долины, слева - Кур, справа - персидские горы; те же облака сизых голубей и ворон, пыль, стонущие верблюды. Как только дорога спускается к Куру, начинают появляться деревья, и временами - большие участки джунглей, которые, если судить по обилию разнообразных животных, должны быть прекрасными охотничьими угодьями для любителей развлечений на природе. Иногда также встречаются одинокие фермы, или два-три рядом стоящих строения. Они, в большинстве случаев, принадлежат немецким колонистам, а отчасти и финнам. Вокруг этих жилищ - массивы виноградников. Вино здесь низкого качества, но я не помню, чтобы приходилось искать in situ(32) какое-либо вино, его, под названием какатински(33), легко купить в любой гостинице по всему Закавказью. Время от времени можно также увидеть полуподземные армянские деревни, на которые я уже ссылался. В целом, население очень редкое и, принимая в расчет высокое плодородие почвы и изобилие воды, следует назвать эту местность необитаемой. Есть огромные участки гигантского камыша и гниющих густых зарослей, сквозь которые кучер продолжает гнать все таким же сумасшедшим аллюром, рывками проходя все опасные места, включая мосты, расположенные под более или менее правильным углом, не беря вовсе в расчет такую мелочь как перила. Иногда, уходя от глубоких луж вдоль обычной почтовой дороги, тройка едет вдоль откоса, так круто накреняясь, что возникает реальная опасность мгновенного опрокидывания. Все больше и больше мне хотелось спешиться с грубой колесницы и выбрать пеший маршрут по болотистому суглинку(34), чтобы не подвергаться риску переломать кости, по сути, в самом начале моего путешествия. Вскоре подъехали к берегам Кура - глубокой, широкой реки, окруженной с обеих сторон куполообразными массами коричневого магниевого известняка, переходящими одна в другую. Во многих местах почва покрыта белой солончаковой коркой, по виду в точности первый снег. Отсюда до самых берегов Каспия, и за морем, земля пропитана этими солями, которые, растворяясь в ручьях и колодцах, делают воду совершенно непригодной для питья. На переправе расположена разбросанная деревня Мингацур. Нет ничего похожего на мост, а течение очень глубокое, даже когда уровень воды наименьший в сухой сезон, что делает попытку брода невозможной. Река здесь имеет в ширину примерно сто ярдов, пересекают ее посредством плота, движущегося туда-сюда за счет силы самого течения. Очень толстый трос, прикрепленный с каждой стороны к высоким крепким стойкам, натянут, насколько возможно, туго через поток. Поток вращает два цилиндра на борту плота, который, в соответствии с тем, на какой берег производится переправа, обращен своим нужным боком к течению, которое, таким образом, продвигает его вдоль троса на противоположную сторону. Этот плот в состоянии перевозить пару больших фургонов и полдюжины верблюдов одновременно. Вдоль по берегам, благодаря частым наводнениям, почвы очень богатые за счет наносных отложений; но, по мере продвижения восточнее, когда река остается позади, снова наступает однообразие и те же бесконечные равнинные просторы, покрытые короткой выгоревшей растительностью, достигающие справа персидской границы, а слева - кавказских гор. То тут то там можно увидеть одинокого верблюда, оставленного каким-то проходящим караваном, его опустевший горб свисает как полый мешок, указывая на последнюю степень истощения.
   Ближе к закату, когда мы подъезжали к четвертой станции после Елизаветполя, это около семидесяти девяти целых и трех четвертых версты от этого города, я имел возможность быть свидетелем татарской погребальной процессии. Сначала двигалась группа всадников, вооруженных до зубов, числом в двадцать-тридцать человек. Затем отдельный всадник, несущий перед собой, через луку седла, тело, пришитое к носилкам из персидского ковра, наподобие тех, что используют при выносе раненых с поля боя. Боковые жерди были собраны вместе поверх тела и связаны веревкой. Далее следовала длинная процессия друзей покойного, ступающая очень степенным похоронным шагом. Существует особенность у татарских надгробных плит, на которую здесь я впервые обратил внимание. Они совсем не похожи на каменный тюрбан османских турок или горизонтальные плиты, кои можно увидеть у персов-шиитов(35) в многочисленных захоронениях внутри и вокруг святого города Мешеда(36). Татарские надгробья имеют около восемнадцати дюймов в высоту и представляют собой наконечники копей, вырезанные в камне, или я могу более точно сравнить их с гигантскими пробками графинов. После этой станции дорожная слякоть стала такой ощутимой помехой, а наше продвижение таким медленным, - колеса часто по самые оси утопали в густую коричневую грязь, - что я взял лошадь и около двадцати верст проехал верхом. Так как в наличии была только черкесская(37) упряжь, стремянной ремень которой чуть длиннее восемнадцати дюймов, я страшно страдал от стесненной позы, которую мне пришлось принять. В этом месте долина пересекается высокой горной цепью, по склонам которой дорога продолжается в наиболее утомительной зигзагообразной манере, чтобы огромные фургоны, курсирующие между Баку и Тифлисом, с их четырьмя-шестью лошадьми в ряд, могли преодолеть крутой подъем. Мой возница по этой дороге не поехал, а смело направился прямо вверх по склону, от угла к углу зигзага по всей его длине. Скоро мы попали в облачный район, когда все вокруг потонуло в клубящемся тумане. Тут и там, когда порывы ветра ломали стену пара, мы ловили внизу случайные проблески широкой долины, пересекаемой Куром и его многочисленными притоками. В обычную погоду, когда дороги находятся в относительно хорошем состоянии, двигаясь неустанно, можно прибыть в Баку за двадцать четыре часа от западного подножья этой горы; но погода была так плоха, снег глубок, а дороги - в таком отвратительном состоянии, что мы не смогли за это время покрыть больше трети пути. Там была пустынная станция, смотритель которой говорил только на персидском. Было чрезвычайно холодно, и я провел ужасную ночь, лежа на одной из голых деревянных походных кроватей, коими меблированы гостевые комнаты почтовых станций. Я купил несколько красноногих куропаток по пенни за штуку, но мясо оказалось таким жестким, что я с радостью отдал его коту, который смотрел на меня из угла голодными глазами. Наутро я отправился верхом в город Шумаха. Пять часов мы преодолевали самые ужасные горные тропы, часто по вершинам некоторых огромных разломов, оторванных от горы стремительным потоком до основания. Местность казалась изобилующей полевыми мышами, крысами и хорьками. Не помню, чтобы где-то я видел так много этих животных вместе. Большие стаи диких гусей разгуливали вразвалку с обеих сторон, очень неохотно уступая дорогу нашим лошадям. Соколов и коршунов тоже можно было встретить в неимоверных количествах, явно благодаря изобилию подходящего для них корма. Оставив позади гору, с ее снегом и туманом, я испытал невыразимое облегчение от выхода на сухую теплую равнину, пролегавшую восточнее Шумахи. Место это несет на себе признаки некогда цветущего города, но из-за сильного землетрясения, произошедшего несколько лет назад, едва можно найти хоть одно не разрушенное строение. Здесь две крупные мечети, одна принадлежит мусульманам-шиитам, другая - суннитам, ведь население Шумахи - почти исключительно мусульмане. Есть несколько христиан, живущих в отдельном районе. Церковная башня, увенчанная зеленой беседкой, возвышается в сильном контрасте с малиновым куполом и минаретами прямо перед ней. Хоть это значительный город, на почтовой станции не оказалось в этот момент ни лошадей, ни троек, и я вынужден был провести еще одну ночь на грубых досках гостевой комнаты, пустившись снова в путь рано утром в среду двадцать седьмого числа, навстречу другим чрезвычайно неприветливым и труднопроходимым рядам гор, покрытых глубоким снегом.
   Пройдя через Мараза, достигаешь станции Хорезсафен, тридцать одна верста от Баку. Почтовая станция здесь располагается в древней постройке в виде замка, в старом мавританском(38) стиле, относящейся к дням татарского владычества, известной как дом шейха Аббаса(39). На следующей станции, примерно шестнадцать верст дальше по ходу, мое терпение подверглось тяжелому испытанию. Сама станция состояла из группы просторных бараков, и, казалось, нет недостатка в тройках и лошадях, стоявших в грязных загонах, представлявших из себя конюшни. Была в разгаре свадьба; очередь править лошадьми принадлежала кучеру, которого ни при каких условиях не оторвать от водки и веселого празднества. После продолжительного и изматывающего спора в этой компании, было, наконец, достигнуто соглашение предоставить возницу, но мне хватило двух или трех верст по сверхтяжелой каменистой дороге, чтобы уяснить: мой кучер не имеет ни малейшего намерения спешить в Баку, а применяет всевозможные уловки в целях убедить меня, что этим вечером попасть туда невозможно. Гораздо лучше, говорил он, вернуться и попробовать те вкусные вещи, которые подают сейчас гостям на свадьбе и провести ночь в комфорте, нежели трястись по такой неудобной дороге, ведущей от нас к Баку. Нужно будет, говорил он, пересекать глубокие реки, по берегам которых бродят многочисленные отъявленные бандиты. Увидев, что я непреклонен, он сначала повредил одну из лошадей, а потом умудрился вывести из строя свою упряжь. После долгой остановки на холоде, а холод, надо сказать, пронизывающий, была сооружена комбинация из перевязанных узлами ремней и гнилых веревок, и мы двинулись дальше, таким медленным темпом, который только и возможен для тройки, уже не запряженной в ряд. Видно, лошади имели такое же стойкое нежелание двигаться вперед, как и кучер, и тянули постоянно и неудержимо во все стороны, за исключением нужного направления. В конце концов, друг мой заявил, что с этими лошадьми ехать дальше невозможно, и мне пришлось сидеть два часа в ожидании, пока он вернется на последнюю станцию за другими. Было семь часов утра, когда, после утомительной ночной езды, показался, примерно в десяти верстах от нас, Баку; Каспий, сверкавший за ним, был виден в промежутках низких холмов, окаймляющих его. Местность здесь невыразимо тоскливая и вулканическая на вид; солевые отложения, о которых я уже упоминал, толще и протяженнее, чем раньше. Тут и там - разбросанные татарские деревни с их приземистыми домами и нелепо большими коническими трубами, похожими на гигантские грибы. Время от времени мы обгоняли странные телеги, характерные для этих мест. Колеса были не меньше восьми футов в диаметре и расположены очень близко друг к другу, размер же самой телеги в ширину составлял всего два фута, конструкция, похожая на кафедру проповедника, возвышалась впереди, аляповато раскрашенная, она предназначалась, наверное, для кучера. Центр тяжести повозки был так высоко, так высоки колеса, так мал просвет между ними, предоставляющий такую слабую опору, что приходилось удивляться, почему все это приспособление не переворачивается при каждом толчке на каменистой дороге. Она в немалой степени похожа на крупного травяного паука с его длинными лапами. Встречались также мелкие коровы с поклажей, прикрепленной ремнями к спине, как это можно увидеть у кочевников-курдов в Персии; и наконец, скатившись с головокружительной скоростью вниз по крутой извивающейся дороге, подпрыгивая и раскачиваясь на каменистой поверхности, испещренной вековыми колеями, мы ворвались в окрестности Баку. Далеко слева, венчая возвышенность и разбросанные в, очевидно, бесчисленном множестве по местности севернее, показались странного вида сооружения, напоминающие огромные вышки часовых, высотой около двадцати пяти футов. Они были установлены на нефтяных скважинах Балаханэ и Сулаханэ. Непосредственно перед Баку извозчик сошел на минуту со своего сидения, чтобы связать колокольчики, свисающие с деревянной дуги над коренной лошадью, поскольку муниципальные установления запрещают въезд почтовых повозок в сопровождении их обычного шумного звона, чтобы не пугать лошадей городских фаэтонов. Баку заслуживает отдельной главы.
  
  
   Б А К У
   Баку, несколько лет назад мало, а то и вовсе неизвестный европейцам, город со многими интересами, один из которых призван сыграть важную роль в будущем прикаспийских областей. Он находится на западном побережье Каспийского моря, на мысе Апшерон, вытянувшемся на восток, и является ближайшим пунктом к Красноводску, расположенному на противоположном берегу. Окрестности того же сурового пустынного вида, который типичен почти для всего периметра моря. Настоящие степи начинаются куда дальше от последнего. На лиги кругом не видно и травинки, ни один куст не нарушает пустоты поверхности потрескавшейся от засухи земли и иссохшего мергеля(40). То тут, то там, далеко друг от друга, можно встретить татарскую деревню или развалины какого-нибудь древнего персидского города. В разгаре дня не увидишь живой души, и белое сияние восточного солнца освещает с тягостной четкостью каждую деталь страшного запустения. Дома все однообразные, с плоскими крышами, построены из крупных кирпичей из замешанной глины, высушенных на солнце. Если бы не огромные конические трубы, вздымающиеся как наблюдательные башенки, с расстояния нельзя было бы различить эти жилища цвета глины на фоне окружающего ландшафта. Иногда встречаются полуподземные армянские деревни, населенные эмигрантами с турецкой территории. Люди придерживаются своей старой системы строительства, живя в норах, покрытых тонким слоем земли, а спускаются домой по лестнице. Для странника, незнакомого с этим видом жилья, ничего не стоит проскакать или пройти всю деревню, так и не узнав о ее существовании.
   Со стороны суши к Баку прилегает полукруг неровных выжженных холмов из серого песчаника, к югу самые высокие, к северу они понижаются, переходя постепенно в долину. Северная часть города в целом европейского вида, с желтыми, облицованными по фасаду камнем, домами, в точности похожими на дома в западных русских городах. Есть большой парк, вокруг которого посажены несколько низкорослых кустов и акации. Ортодоксальная русская церковь, самой простой архитектуры, занимает юго-западную оконечность, прямо внутри старых укреплений; в то время как в северной части такая же строгая на вид григорианская(41) армянская молельня. К парку примыкает старый татарский город, прежние укрепления все еще вполне совершенны, за исключением зияющих брешей на паре башен, появившихся в результате обстрела русской артиллерией около пятидесяти лет назад. Стены высокие, сделаны на совесть, обрамлены множеством круглых башен.
  Fausse-braye, или нижний внешний вал, усиливает защищенность этого места. Северные ворота прикрыты массивным каменным равелином(42), построенным, очевидно, куда позднее городских стен. В центре береговой линии города, в восточной его части, вздымается огромная круглая башня, с массивным продолговатого вида утолщением по одной стороне, высота башни больше ста пятидесяти футов, а применяют ее в настоящее время как маяк. Вокруг основания - руины старого базара, часть которых сейчас используется в качестве школы для детей, а рядом - современный, совершенно восточный базар, где в серии сводчатых проходов армянские и персидские купцы сидят, скрестив ноги, среди бесконечного количества изделий - почти каких только можно себе представить. Специи в чашах, упаковки крахмала и свечей, рулоны набивного ситца, ящики чая, коробки с ножницами, гребнями, кистями, боевыми припасами, трубками, табаком; трудно назвать товар, который торговцы не предлагали бы оптом и в розницу покупателям. Башня эта имеет значительный возраст, построена во времена правления старых татарских ханов в Баку. Недалеко от нее расположено несколько крупных древних мечетей из голубовато-серого камня, щедро украшенных куфическими(43) письменами и носящих на себе заметные следы российского артиллерийского огня. Улицы узкие, а дома истинно персидского типа, окна со сводчатыми стрелками, крыши плоские. Старый татарский город, расположенный внутри валов, наползает на холм, на восточной стороне которого он построен, а на вершине возвышается дворец бывших татарских ханов, до сих пор прекрасно сохранившийся; он используется в наши дни русскими в качестве артиллерийского склада. От береговой линии протяженностью в милю в море выходит множество пирсов, к причалам которых могут пристать для выгрузки пароходы в тысячу тонн. Обычно в порту стоит одновременно восемь-десять торговых судов, не считая пары паровых корветов(44), принадлежащих каспийской флотилии. На южной оконечности города, сразу за старыми стенами, разбит сад, который, благодаря полному отсутствию воды и битумной(45) природе почвы, требует наиболее усердного ухода. Поскольку окрестности Баку совершенно лишены деревьев и цветов, то в общественный сад их пришлось доставить из России за большие деньги. Есть там желтый цветущий дрок (Planta genista)(46), который в этом климате достигает размеров обычной яблони; большие розовые деревья(47) и двадцать других, названия которых мне неизвестны. Каждое воскресенье и четверг здесь играет военный оркестр с заката до десяти часов вечера.
   В самом космополитическом городе Европы было бы трудно найти настолько смешанное население, заполняющее эти сады. Вскоре после моего прибытия состоялась особая распродажа в помощь жертвам пожара в Оренбурге; и, возможно, in prospectu(48), жертвам предстоящей компании. Проводило ее общество Красного Креста(49). Только несколько европейских наций не были здесь представлены. Тем более странно, что немногие даже знают об этом городе, отделенном лишь шириной моря от границы широкой пустыни, протянувшейся далеко к пределам Поднебесной до областей, из которых Марко Поло(50) привез свой рассказ о чудесах. На собрании было рассказано о предстоящей экспедиции, которая должна проникнуть в неизвестные до настоящего времени районы далеко за степями. Казаки в длинных белых рубахах и драгуны(51) в голубом облачении наполнили зеленые аллеи с тренировочными саблями и смешались с восточным населением. Взгляд привлек вид священнослужителя, расположившегося на скамье в тени развесистых деревьев. Его длинная голубая мантия, черные как смоль заплетенные волосы и белый тюрбан показывали, что он священник. Но он относится к давно ушедшей секте. Последний священник учения Зороастра(52), доживающего свои дни в местности, которой когда-то властвовало безраздельно. Он сидит, мечтательно рассматривая подвижную толпу перед ним, думая, может быть, о прошлой славе Ирана, "закаленного пламенем пещер Митры"(53) . Рядом расположилась группа молодых людей, чьи голубые, зеленые или коричневые длинные рубахи и белоснежно-белые тюрбаны позволяли узнать в них студентов теологии, кандидатов в священники секты мусульман-шиитов, софте(54) . Лица у них приятные, гладко побритые, но несут на себе легко узнаваемую печать отрешенности. В толпе, которая прогуливается по тенистым аллеям под мерцающими лампами, свисающими с деревьев, можно увидеть костюмы, все очень разные, немцев, шведов, грузин, евреев, персов, армян, поляков, русских и татар, не говоря уже о тех, кто принадлежит к различным религиозным сектам в самом Баку. Есть тут еврей в своей черной суконной шляпе, в черном одеянии, с длинным посохом; армянин в гладкой черной шелковой тунике и головном уборе с плоским верхом того же цвета, с поясом из массивных кусков серебра, украшенных нарезкой и покрытых эмалью; грузин, одетый почти как черкес, с посеребренными трубками для патронов, в горизонтальных рядах с каждой стороны груди и кавказкой саблей без гарды, с богато отделанным эфесом, клинок в кожаных ножнах. Русский крестьянин во все времена года носит привычное длинное одеяние из овечьей кожи, шерстью вовнутрь, янтарно-желтой дубленой стороной наружу, длинные кожаные сапоги и меховую шапку. У татарина - его огромная шерстяная шапка, как у охранников - гренадер(55) и странное неописуемое ниспадающее одеяние различных цветов. У перса есть одно неизменное отличительное свойство: его высокая шапка из черной астраханской шерсти, овальная в поперечном сечении, верхушка часто видоизменена по вкусу владельца в более или менее скошенную форму. Шведы, немцы, русские и другие из высшего класса, все носят строго европейский костюм. Вот пара американских инженеров, одетых безукоризненно по моде янки. Среди всех завсегдатаев прогулок в саду наиболее интересны, безусловно, представители различных христианских сект. Из того, что мне стало известно из разных источников, это было, кажется, время, когда усилия, направленные на национальное единство вероучения не допускали никаких отходов от строго ортодоксальной веры. Поляки и русские, придерживающиеся фантастических нонконформистских идей, были сосланы на берега Каспия. В случае с поляками имела также место, возможно, определенная примесь политических идей. Среди этих сект, после священника-огнепоклонника, я упомяну еще только две - малакани(56) и скопты(57). Первые только немного отходят от ортодоксальной веры, разве что они настаивают на разрешении молока и масла в период великого поста. Я был не в состоянии разглядеть разницу в одежде между мужчинами этой конгрегации и остальными мужчинами той же национальности. Женщины носят старомодные платья с широкими подолами наиболее ярких цветов, - изумрудно зеленые и алые, сиреневые и голубые. На голове - пестрый разноцветный платок, повязанный под подбородком по скандинавской моде, свободный конец спадает за спиной между плеч. Эта секта подразделяется на две части. Одна считает законным петь во время богослужения, вторая ограничивает себя медленным танцем под аккомпанемент монотонного барабанного боя, производимого кем-то из членов сегрегации. Я полагаю, что в других отношениях оба подразделения придерживаются обычных догм. О скоптах, благодаря их своеобразным идеям, я должен хотя бы вкратце рассказать. У них очень любопытные понятия о вероятной избыточности населения к наступлению судного дня. Они посвящают себя производству капитала и ограничению рождаемости. Каждой семейной паре разрешено иметь одного ребенка. Оба супруга затем подвергаются специфическому и варварскому увечью. Эта секта запрещена в России специальным законом. Любопытный факт, что все ее действующие члены обитают в Баку, единственном месте, в котором только я и имел возможность видеть их и наводить о них справки, живут на одной улице, и все почти пекари. Мужчин легко узнать на улицах по их унылому, подавленному настроению и бледным, морщинистым лицам, также как по их похожему на еврейское одеянию. Есть немного жителей-немцев, как принадлежащих к крупным торговым домам, так и к широким нефтяным разработкам под Баку, о которых я позже еще скажу несколько слов. Шведы в большинстве своем работают при пароходном предприятии, основанном их земляком и конкурирующем с Меркуриусом, русской судовладельческой компанией в каспийских водах. Среди самых ярких и грациозных костюмов в этих променадах в саду был костюм некоторых молодых русских девушек из высшего общества, которые в торжественных случаях надевали типично крестьянское платье. Оно состояло из черной или красной юбки с широкими синей, красной и белой параллельными линиями по нижнему краю, образующими правильные прямоугольники по окантовке; похожие модели можно видеть на старых помпейских фресках. Сверху еще черный фартучек с такой же каймой. Белый муслиновый(58) платок скрещен на груди, повязан и ниспадает сзади, а завершается костюм широкополой соломенной шляпой со свисающими полями.
   Название "Баку" означает "место, избитое ветрами". Еще ни одна местность так не заслуживала своего названия. Даже в эти жаркие летние дни, когда, бывает, лежишь, хватая ртом воздух, начинаются неожиданные бури, иногда с моря, иногда с суши. Бури поднимают тучи серовато-желтой пыли, закручивающейся в столбы, как песок перед самумом(59). Эта пыль имеет исключительно неприятную природу, свойственную только ей. Повсюду вокруг Баку земля пропитана естественными выделениями лигроина(60). В некоторых местах земля превратилась в натуральный асфальт, твердый при холодной погоде, но в разгаре дня летом нога топится в него на пару дюймов. Добавьте к этому тот факт, что, благодаря нехватке воды, улицы поливают сырым черным осадочным лигроином, похожей на патоку жидкостью, которая остается после перегонки сырой нефти, называемой в России астатки(61). Жидкость эта эффективно укладывает пыль первые дней пятнадцать. После этого периода густая коричневая пыль слоем в четыре-пять дюймов лежит на проезжей части, по ней бесчисленные фаэтоны, или уличные повозки скользят так бесшумно и мягко, что пешеходы часто в опасной ситуации - не ровен час, собьют. Когда поднимается северный или западный ветер, воздух наполняется мельчайшими частицами мергельной земли, смешанной с битумом. Чуть пригреет солнце - и они закрепляются на одежде. Чистка и мойка не уберут, сколько не старайся. Возможно, нет ничего лучше, чем перейти теперь к краткому обзору о ресурсах сырой нефти, лежащих вокруг Баку, который действительно заслуживает титула "Нефтяного города" Востока.
   Берега Бакинской гавани севернее Баку тянутся на восток и примерно в пяти-шести милях находятся нефтяные, или, как их называют, лигроиновые скважины Балаханэ и Сулаханэ, первая в пятнадцати, а вторая в восемнадцати верстах от города. Окрестный район почти полностью лишен растительности; в центре его расположено несколько мрачных кирпичных строений вперемешку с теми любопытными деревянными конструкциями, которые я упоминал, описывая въезд в Баку, высотой в двадцать футов; они похожи на континентальные(62) ветряные мельницы или гигантские наблюдательные вышки. Это - насосные или скважинные станции, покрывающие буровые нефтяные скважины, в каждой производится выкачка сырой нефти на поверхность. Запах нефти пропитал всю местность, а земля черная от разливов и естественного просачивания жидкости. Бурение под лигроин производится во многом так же, как и под уголь. Железный бур в форме полукруглой стамески прикреплен к буровой штанге длиной в восемь или десять футов, к которой последовательно крепятся другие такие же, по мере достижения соответствующей глубины бурения. Глубина эта варьируется от пятидесяти до ста пятидесяти ярдов, разница существует даже на небольших горизонтальных расстояниях, иногда не более сорока ярдов. Слои песка и камней пересекаются при бурении. Это представляет собой самую большую проблему. Отдельный камень при встрече с буром перемещается, освобождая путь. Но когда штанги вытаскивают, чтобы вставить трубы, формирующие крепление скважины, камни и песок возвращаются на место и делают тщетными все попытки продолжить ввод, - просто наказание для тех, кто производит бурение. Иногда, после продолжительного выделения легких углеводородов, лигроин поднимается на поверхность, и даже обильно вытекает, подчас бьет фонтаном в небо на высоту от восьми до десяти футов, порой по несколько часов, как это бывает с артезианскими колодцами. В таких случаях земля вокруг скважины часто затопляется сырой нефтью слоем глубиной до шести дюймов, которая, чтобы избежать опасности возгорания, отводится системой каналов в сторону моря. Как правило, нефть качают со значительной глубины. Буровая скважина обычно десяти, максимум восемнадцати дюймов в диаметре. Длинный черпак, или, скорее, труба, установленная на подставке, длиной в пятнадцать футов, опускается в скважину и поднимается наполненная сырой нефтью - пятьдесят галлонов(63) за раз. Эта голубовато-розовая прозрачная жидкость заливается в грубой конструкции выстланный планками лоток у отверстия скважины, откуда по такому же грубому желобу течет на перегонку. Перегонка осуществляется при начальной температуре в сто сорок градусов(64), что гораздо ниже, как мне сказали, чем первая точка кипения сырой нефти в Пенсильвании. Когда прекращается поступление нефти при этой температуре, приход изымается, а температура повышается на десять градусов. Это поступление второй ступени также отбирается, и, вновь увеличив температуру, проводится третья возгонка, пока не остается больше легко испаряющейся фракции в жидкости. Эта третья фракция - нефть для ламп высшего качества. Средняя - второго сорта; а первую, очень летучую жидкость, либо выбрасывают, либо смешивают с лучшей или средней, точнее сказать, подмешивают в нее. Густую темно-коричневую тягучую жидкость, остающуюся после перегонки, называют астатки и вот ею-то и поливают улицы. Нефть после перегонки, если ее сразу заливать в лампы, быстро загрязнит фитиль углеродным отложением. В целях избежать этого, прежде чем выставить на продажу, ее помещают в резервуар, внутри которого вращается большое колесо с лопастями. Сначала добавляется серная кислота и, после отстоя, верхний чистый раствор сливается и подвергается подобной же обработке каустическим поташом(65). После этого получается товарный продукт. До настоящего времени отходы после кислотной и поташной обработки не использовались. У меня нет сомнений, что из них будут, в конце концов, получать ценные продукты. Другое дело астатки, или отходы от первичной переработки. Многие годы в прошлом это было единственное топливо, используемое на военных кораблях и торговых пароходах на Каспии. В Баку цена его чисто символическая, огромное количество сливается в море из-за недостатка мест хранения или спроса. Оно использовалось в кухонных печах и для производства газа в целях освещения. В последнем случае достаточно подавать эту жидкость редкими каплями в реторты, раскаленные почти докрасна, в результате получаем чистый газ и немного графита. В сравнении по весу, этот бросовый продукт дает в четыре раза больше газа, чем обычный уголь. Возгонкой при высокой температуре и обработкой щелочной субстанцией, получают продукт, применяемый как заменитель нефти при смазке деталей механизмов.
   Кроме местного использования нефти на цели освещения и ее экспорта на те же цели, применяют ее и в пароходстве. При работе старомодных котлов, которые имеют центральную продольную подачу, не требуется никакой модификации для перехода на новое топливо. Резервуар, содержащий по весу примерно сто фунтов отходов (астатки), имеет выводную трубку с насадкой на конце длиной в несколько дюймов под нужным углом к ней. Из насадки подается каплями. Рядом - другая трубка, соединенная с бойлером. Поддон, содержащий паклю или дрова, пропитанные топливом, разжигают сначала, чтобы разогреть воду, и, как только возникает малейшее давление пара, струя пара направляется на капающую битумную жидкость, тем самым распыляя ее. Огонь разгорается, и затем ревущий поток огня охватывает всю центральную печь котла. Получается в своем роде автоматическая паяльная лампа. Поток пламени регулируется одним человеком посредством двух запорных кранов, также просто, как пламя в обычной газовой горелке. Этому я был неоднократно свидетелем на борту каспийских пароходов. Что касается затрат, приведу следующие данные на основании информации, полученной от коммерческого капитана, который использовал лигроиновое топливо годами. Пароход его - на четыреста пятьдесят тонн и на сто двадцать лошадиных сил. Он сжигает тридцать пудов астатки в час, чтобы развить среднюю скорость в тринадцать морских миль. Один пуд равен, примерно, тридцати трем английским фунтам (шестнадцать килограмм) и стоит в среднем пять-шесть пенсов. Таким образом, двадцать часов хода на полной скорости для такого судна обходится, примерно, в двенадцать фунтов стерлингов. Топливо такое же безопасное как уголь и занимает гораздо меньше места, чем количество угля, необходимого для достижения тех же результатов, не говоря уже об огромной разнице в цене и сокращении ручного труда. Два инженера и два котельных машиниста - вот и весь персонал для парохода, тоннаж которого - тысяча тонн. Учитывая огромный запас природной нефти, до сих пор еще очень слабо разработанный, и его близость к почти готовой железной дороге из Тифлиса в Баку, и неминуемой будущей закаспийской через пустыни на Дальний Восток, соединенной с уже существующим отрезком от Красноводска к новым русским владениям в стране Ахал Текке, думаю, этот вопрос заслуживает всяческого внимания. Пока еще есть владельцы крупных участков нефтеносной земли, чей капитал остается непродуктивным из-за недостатка спроса. Остров Челекен(66), недалеко от Красноводска, изобилует драгоценной жидкостью. Утесы, вдающиеся в море, черны от потоков ее, бесполезно стекающих в море; а натуральный парафин, или "минеральный воск" обнаружен в огромных количествах на острове и на невысоких холмах в ста верстах к западу от Красноводска. Вокруг Баку вся земля полна лигроином. В сотнях мест он вытекает из-под земли и свободно горит, когда поджигают. Всего за пару месяцев до моего приезда его летучие компоненты произвели значительный эффект в нескольких милях к югу от Баку. Большой земляной утес на берегу моря упал, будто от толчка землетрясения; как я видел сам, огромные булыжники и тяжеленные судовые котлы были отброшены на сотни ярдов. В некоторых местах я обратил внимание на пятьдесят-шестьдесят печей для обжига извести, при этом использовалось исключительно пламя углеводородов, естественным образом выходящих на поверхность через земляные щели. В связи с этим следует отметить одну из наиболее любопытных примет Баку и его окрестностей. Это был один из последних храмов огнепоклонников, и я уверен, что если бы Томас Мор(67) когда-либо путешествовал так далеко на Восток, то он бы поставил фигуру "Хафида" скорее на одну из двух башен гигантской крепости (высотой сто пятьдесят футов), нежели на пик воображаемой горы, нависшей над водами Оманского моря.
   Среди действующих нефтяных разработок Сулаханэ и Балаханэ, где трубы нефтепереработки, без сомнения, далеко превосходят по высоте огненные башни старины, располагается настоящий образец религиозной архитектуры домусульманской эпохи. Нужно пробраться через черную лигроиновую грязь и кочки фундаментов к грубо проломленному проходу в современной стене, ведущему в маленькую комнату, двадцать футов на пятнадцать, справа к которой примыкает еще меньшая. В противоположной стене, левее - другая низкая дверь, ведущая в полукруглый двор шириной в пятнадцать футов по наибольшему диаметру. Это оставшаяся половина когда-то знаменитого храма огня, или скорее маленького монастыря при нем. Внешняя стена, одиннадцать или двенадцать футов высотой, по верху которой идет дорожка с парапетами, сделана из грубого камня. Из дворика можно войти в тридцать пять келий, через тридцать пять же дверей. Это кельи древних поклонников огня или, возможно, помещения для паломников, приходивших навестить святыню, как это сегодня делается в отношении прославленных религиозных могил в Персии. Кельи раньше выходили на круглую площадь. Половина здания была снесена или развалилась сама, а современная стена, через которую теперь входят, представляет собой диаметр бывшего круга. Прежний главный вход, над которым продолжается дорожка с парапетом, направлен на север и поддерживается тремя парами колонн. Он весь замурован, и дыра, проломленная в задней современной стене, представляет собой единственный вход. Кельи, ранее занимаемые монахами или паломниками, сейчас сдаются по скромной цене нескольким рабочим с ближайших фабрик священником, последним в своем роде, все еще сидящим рядом с его редко посещаемыми святынями. Около западной стены полукруглого строения находится настоящее огненное святилище. Это квадратная платформа, на которую ведут три ступени, чуть больше фута высотой каждая. Верхняя поверхность платформы имеет около шестнадцати квадратных футов, а на каждом углу стоит цельная колонна из серого камня, где-то шестнадцать футов высотой и семь футов в ширину по основанию, поддерживая каменную крышу, имеющую небольшой скат. В центре платформы - маленькая железная трубка, в которой когда-то горел священный огонь. К северу, югу и востоку от этого навеса-храма расположены три скважины со слегка приподнятыми краями. В прошлом во время ритуалов в них зажигали огонь. Теперь из-за истощения подземных газов это стало невозможным. В комнате, куда мы вошли через пролом в современной стене, мы нашли последние следы старого культа. Позвали священника. Это его мы видели медитирующим в садах Баку. Он надел длинную белую рясу, достав ее из грубого шкафа в побеленной стене и, просеменив к широкой, в своем роде жертвенной плите в юго-западном углу комнаты, отделенном от внешней части помещения низкой деревянной балюстрадой, поднес зажженную спичку, которую перед этим самым прозаическим образом извлек из кармана своих штанов, к маленькой железной трубке. Струя бледно-голубого пламени, колыхаясь, поднялась на высоту восьми дюймов или фута. Схватив веревку на своей шее, на которой висел колокольчик, он прозвонил с полудюжину раз над пламенем. Потом взял колокольчик в руку и, беспрерывно звеня, приступил к поклонам и коленопреклонениям перед алтарем, бормоча свои мистические заклинания. Огонь постепенно уменьшился и погас. А потом, приблизившись к любопытному зрителю, священник предлагал ему на медном блюдце несколько зерен ячменя или риса, или, как в моем случае, три или четыре штучки сахара-леденца, произведенного, судя по обертке, в Париже! Человек на Востоке всегда дарит что-нибудь в надежде получить как минимум в пятьдесят раз большую ценность взамен. Так что мы дали последнему огнепоклоннику пару рублей и удалились.
  
  
  
   ЧЕРЕЗ КАСПИЙ В ЧИКИЗЛЯР
   И ЧАТТЕ
  
   Когда я узнал, что генерал Лазарев уже готов отправиться на восточный берег Каспия, в лагерь Чикизляр, ближайшую базу операций экспедиционного корпуса, призванного под ружье против туркменов Ахал Текке, я нанес ему визит в Баку. На мою просьбу разрешить следовать с ним, он очень любезно ответил, что был бы рад моей компании, но надо соблюсти формальность, испросив соизволения его императорского высочества Великого Князя, командующего в Тифлисе. Через два дня требуемое разрешение было получено, и меня направили для передачи бумаг к полковнику Маламе, начальнику штаба экспедиционных войск. Днем во вторник, второго апреля 1879 года вместе с главнокомандующим и его штабом я взошел на борт русского военного парохода "Наср Эддин Шах", приписанного к лагерю на восточном берегу Каспия. Доброта старого генерала в отношении меня не знала границ. Я был его гостем на борту, и он не упускал возможности оказать мне ту или иную любезность. В ближайшую пятницу, пятого апреля мы бросили якорь в виду длинного низкого песчаного берега перед Чикизляром. Из-за чрезмерного мелководья мы вынуждены были с расстояния в две с половиной мили от него добираться до места высадки, оконечности грубого пирса, в то время вдающегося в отмель всего на сто пятьдесят ярдов, на солдатских лодках. Вначале это была песчаная коса, используемая туркменами для разгрузки своих лодок(68). Генерал был встречен несколькими десятками старейшин-йомудов. Выстроившись на оконечности пирса, они предложили ему лепешку хлеба, тарелку соли и большую свежую рыбу. Тем временем пушки в маленьком редуте, примыкающем к лагерю, палили салют. Туркмены со всей округи столпились по обеим сторонам пирса, чтобы оказать честь генералу. В прибрежной части пирса несколько туркменов держали полудюжину черношерстых овец распростертыми на земле и, когда он приблизился, по глотке каждого животного прошелся нож. Потекла кровь, горячая и дымящаяся, вымочив землю до такой степени, что наша обувь вся оказалась в крови. Так у меня возникла первая хорошая возможность рассмотреть настоящих туркменов. Каждый носил огромный кивер(69) из овчины, любимый жителями Центральной Азии, и длинную тунику какого-либо яркого цвета, туго перевязанную на поясе широким белым кушаком, узел спереди, за поясом заткнут длинный кинжал. На тунике - верхняя одежда какого-либо темного тона, с длинными рукавами, которые владельцы часто оставляли свободно висящими сзади, чтобы не закрывать руки. У каждого вместе с кинжалом была еще и кривая сабля в кожаных ножнах с крестообразной гардой. Их можно представить себе как батальон гвардейской пехоты, временно облаченной в халаты. Некоторые были в огромных мантильях из овечьей кожи, очень распространенных среди жителей Центральной Азии, которые, без сомнения, носились в этих отдаленных землях испокон веков. Человек с развитым воображением может представить туркменов в простых одеждах как воскресших солдат Кира(70) или Зенгис Хана(71). Лагерь состоял частью из палаток регулярной российской армии и частью из круглых, похожих на ульи туркменских жилищ, известных как аладжаки, кибитки или евы(72). Они были диаметром около пятнадцати футов и высотой двенадцать футов до центра куполообразной кровли, покрыты войлоком в дюйм толщиной. Вертикальная часть стен снаружи охвачена еще и своеобразными камышовыми матами. Поскольку потом в описании посещения Мерва у меня будет возможность рассказать об этих круглых жилищах более подробно, ограничусь сейчас этим кратким упоминанием.
   Укрепления Чикизляра сами по себе были очень скромными. Низкий песчаный вал и мелководная прибрежная полоса окружали квадратное пространство сто на сто ярдов. В центре него стояла кибитка коменданта. Рядом сигнальная станция, состоящая из площадки на пирамидально установленных столбах высотой в шестьдесят-семьдесят футов. Она выполняла двойную функцию - маяк ночью и наблюдательная вышка в течение дня.
   Сразу по прибытию генерал Лазарев дал аудиенцию нескольким вождям туркменов-йомудов и произнес короткую и выразительную речь. Он сказал, что прибыл как друг, выразил надежду, что они не будут возражать против марша через их земли, и более или менее смутно намекнул, что настоящая цель экспедиции касается пункта, лежащего далеко за пределами их границ. Среди слушателей находились пятнадцать-шестнадцать пленных ахалтекинцев, захваченных в ходе некой недавней стычки в направлении укрепленного лагеря Чатте. В большинстве своем это были проницательные и смышленые на вид люди. Но среди них попадались лица такого хулиганского типа, каких мне еще не выпадал жребий видеть. В знак милостивого жеста в отношении их сородичей из далекого оазиса, генерал приказал немедленно освободить этих пленных и отправил их домой, дав каждому пустяковый подарок деньгами или изделиями европейской мануфактуры. Текинцам, как и йомудским вождям и старейшинам, он дал серебряные часы, отделанные серебром кинжалы, отрезы пестрого материала и тому подобные изделия, каковые, по его мнению, могли им понравиться. На следующее утро, шестого апреля, незадолго до рассвета, мы выехали на аванпост Чатте, что на слиянии рек Аттерек и Сумбар. Генерал ехал впереди в повозке, запряженной четверкой лошадей, его начальник штаба - следом в такой же. Затем шли полдюжины троек, точно как те, что я описывал в изложении моего путешествия из Тифлиса в Баку. На них разместились его домочадцы вместе с личной поклажей. Нас сопровождали около двухсот казаков. Полсотни скакали в ста ярдах впереди генеральской повозки, неся огромное черно-белое знамя своего полка; в то время как остальные - в двух-трех сотнях ярдов по бокам кортежа гуськом. Конные разъезды были направлены вперед на разведку окрестностей, и для обеспечения безопасности дороги, а также, чтобы поднять по тревоге пехотные подразделения, расположенные постами в разных промежуточных пунктах вдоль маршрута. Первые мили четыре дорога была в высшей степени отвратительна, так как воды Каспия под давлением западных ветров часто выносятся в долину более чем на лигу. В начале пути колеса повозок застревали глубоко в кучах песка, и лошади продвигались с трудом. В двух милях от моря я видел выцветшую шелуху каспийского карпа, и множество актиний(73) лежало вокруг. Далеко внутри материка мы встретили также туркменские таймулы, или выдолбленные каноэ, разбросанные по долине в местах, где они были посажены на мель отступившим морем. После этой песчаной зоны дорога с каждой милей стала улучшаться. Наконец мы пустились в карьер со скоростью десять миль в час по плотной белой мергелистой долине, ровной, как лучший ухоженный тракт в Соединенном Королевстве. По мере того, как утро перешло в день, началась сильная жара, и перед нами на востоке растянулся бесконечный изумительный мираж, который заставил представить, будто мы пересекаем всего лишь некий перешеек между двумя морями. Волнистая неровная поверхность земли серебристо отсвечивала. Мелкие далекие предметы казались увеличенными до неимоверных размеров. Куст тамариска(74) или комок верблюжьей колючки, не превышающий восемнадцати дюймов в высоту, легко было принять за лежащего верблюда. Ничего не могло быть более живописного, чем наша длинная процессия повозок и троек, прикрытая с флангов галопирующими казаками в их диком, наполовину восточном одеянии, несущихся по знойной долине по направлению к явно недосягаемому водному массиву, растянувшемуся далеко на восток. Долина была, по большей части, утыкана низкорослыми, тонколистыми растениями, принадлежащими к семейству Crassulaccae, или чиратаном, как туркмены называют его, вперемешку с повсеместной верблюжьей колючкой (яндак) и еще чем-то типа лишайника. Время от времени мы проезжали широкие площади земли, совершенно лишенной малейшего следа какой бы то ни было растительности. Иногда они тянулись на две-три мили и были помечены пятнами от огромных луж воды, образованных зимними ливнями, а впоследствии иссушенных сильной дневной жарой весной и ранним летом. В другие сезоны года я встречал большие озера дождевых вод, не высыхающие под солнцем. Я привык к миражам в пустыне. И завидев мерцание воды вдали, никак не мог поверить, что это не та же иллюзия, манящая к тщетной езде на многие лиги в поисках утоления жажды. Участки земли, покрытые водой в период, когда растительность только начинает пробиваться, что характерно для этих пыльных долин, представляют собой блестящую белую поверхность, как если бы мергель обожгли в неком могучем горне. Вода также сильно препятствует прорастанию, как и самые знойные солнечные лучи.
   В два часа пополудни мы достигли первой станции, Карайа-Батур, примерно в тридцати милях от Чикизляра. Здесь мы обнаружили две роты солдат, окопавшихся внутри маленького прямоугольного редута, и водный поисковый отряд, занятый рытьем колодцев для нужд предстоящей экспедиции. Рядом располагался старый могильный курган, указывающий место захоронения прославленного лидера туркменов, сложившего голову в какой-то забытой битве. Внутри редута было три аладжака для нужд солдат, поскольку обычные военные палатки почти не защищают от солнца. После пары часов отдыха мы вновь выступили в путь. Кажущаяся бесконечной долина встретила нас теми же самыми характерными признаками. Кости верблюдов и ослов, выцветшие на солнце, разбросанные на каждом футе пути, - страшное свидетельство опасностей, поджидающих путешественника на этих молчаливых просторах. Вокруг никого, не видно даже лазутчиков-туркменов. В некоторых местах, где дождевые лужи еще не до конца просохли, глинистая земля сохранила следы огромного числа антилоп и диких ослов, единственных животных, исключая черепах, ящериц и тарантулов, способных, по-видимому, существовать в этой ужасной пустыне. За время всего путешествия мы ни разу не видели реки Аттерек, потому что продвигались точно по линии вдоль излучины реки, которая, плюс ко всему, так глубоко размыла свое русло относительно поверхности земли, что ее совершенно не видно, пока не встанешь на самый край. Давно наступил вечер, а обоз все продолжал опрометчиво свой путь. Некоторые повозки затерялись в сумерках, и казацким пикетам пришлось их разыскивать, чтобы они ненароком не подверглись набегу туркменов.
   Должно быть, прошло уже два часа после заката, когда мы достигли Текинджи, последней остановки перед Чатте. Здесь был такой же маленький редут и несколько кибиток, на полу которых все с удовольствием улеглись спать до утра. Рассвет снова застал нас в дороге, и мы только раз остановились в мелкой лощине на завтрак. Это ущелье, бывшее некогда руслом значительного ручья, пополнявшего воды Аттерека, теперь совершенно высохло. Здесь мы встретились с разъездом казаков из Чатте, подкрепленным тремя сотнями йомудской вспомогательной кавалерии. В полдень показался и сам Чатте с его сигнальной наблюдательной вышкой, в точности такой же, что и в Чикизляре, с водруженным наверху российским флагом, развевающимся над белеющей дикой пустыней. Поверх Чатте, пересекая долину по направлению к югу, виднелись цепи низких каменистых холмов, многочисленных отростков персидских гор. Название Чатте, по-турецки "вилка", выражает тот факт, что он располагается на слиянии рек Аттерека и Сумбара, текущих с ахалтекинских гор. Чатте - одно из самых тоскливых мест, какие только можно себе представить. Это укрепленный лагерь средних размеров, занимающий как бы полуостров, ограниченный с двух сторон крутыми берегами Сумбара и Аттерека, а с третьей, западной стороны, несколькими ущельями, надежно прикрывающими его. Попасть в лагерь возможно только, сделав длинный объезд на север, а потом на юг, выходя на узкую дорогу, с которой уже нельзя свернуть до самого конца. Во время моего визита гарнизон состоял из двух батальонов. Была сильная жара. Кладбище неподалеку, непомерно большое для такого маленького гарнизона, красноречиво говорило о нездоровой природе этой местности. В ущельях глубиной до восьми футов несли свои воды Аттерек и Сумбар, в то время сравнительно неглубокие и мутные от взвешенного мергеля. Соленая вода, непригодная для питья, также как и полное отсутствие растительной пищи, - вот основные, как мне кажется, причины столь частых заболеваний цингой в гарнизоне Чатте. Мириады мух делают жизнь невыносимой днем, комары и москиты ночью. Страшная жара, усугубленная ветрами, продувающими раскаленную долину, превращают Чатте во что угодно, только не в желанное место жительства. Раз я слышал, как пехотный офицер кричал одному из своих товарищей-новобранцев: "Лучше бы меня десять раз сослали в Сибирь, чем служить здесь". Действительно, если бы не имелись в виду какие-то иные цели, трудно представить себе, зачем тратить так расточительно жизнь и золото для обеспечения владения столь отвратительным диким местом.
   Как я отмечал, во время нашего путешествия из Чикизляра у нас не было возможности увидеть Аттерек до самого прибытия в Чатте. Но раз, при другом случае, я проследовал по его берегам почти от места образования дельты вверх до соединения с Сумбаром, и, так как я не собираюсь возвращаться больше к детальному описанию этого конкретного участка закаспийских долин, было бы уместно сейчас процитировать дневник, который я вел на случай, чтобы было на что ссылаться. Вероятно, это даст точное представление о направлении и природе потока, о котором так много было позднее сказано и написано в связи с русским продвижением в Центральной Азии и вопросом о русско-персидской границе. Я был в составе батальона военного эскорта большого обоза с провизией и амуницией, который следовал в Чатте на протяжении семи дней in transitu (75) и был вынужден, в целях обеспечения постоянного снабжения лошадей водой, двигаться по самому берегу реки.
   "30 сентября 1879 года. Я достиг поста в Боюн Бачи этим вечером, после тринадцатичасового марша по просторам исключительно бесплодной пустыни. Батальон сопровождал обоз из около ста повозок с запасами для армии и должен был соизмерять темп своего движения с тяжело нагруженными, запряженными далеко не лучшими лошадьми арабами(76). Почва пустыни перестала быть песчаной в десяти милях от моря. Это тяжелый суглинок похожий на белую трубочную глину; в результате недавних ливней, колеса повозок глубоко проваливались, некоторые иногда застревали так, что вытаскивание занимало минут двадцать. На копыта лошадей налипли большие комки грязи, которые заметно препятствовали движению. Я спешился на время, но вскоре вынужден был отказаться от ходьбы, потому что создалось впечатление, будто к ступням приковали пушечные ядра. Постепенно моя лошадь преодолела вязкую топь, оторвалась от основного отряда, и в итоге я поскакал один к месту стоянки. Через полчаса колонна скрылась из глаз. Глинистая пустыня вокруг была усеяна пучками дикого шалфея(77) и одного из видов семейства Crassulaccae (по-туркменски чиратан), который отказывались щипать даже туркменские лошади.
   Моим единственным компаньоном был слуга-армянин. Но перед выездом из Чикизляра он перебрал водки со своими соплеменниками до такой степени, что испугался вида полудюжины высоких кустов, приняв их за множество свирепых текинских всадников, так что я остался в пустыне один. Ориентиром мне служила телеграфная линия на Астерабад. В определенный момент следовало отклониться от нее влево, но я пропустил этот момент, и, естественно, заблудился. В пустыне смеркается быстро, и я испытал далеко не приятные чувства, пытаясь рассмотреть в сгущающейся темноте хотя бы малый отблеск лагерных костров, чтобы определить место расположения поста Боюн Бачи. Ночью, особенно беззвездной, засомневаться на минуту и хоть на шаг уйти в сторону от точного курса, означает безнадежно потерять его. Так и было в моем случае, и, оценив ситуацию, я принял решение дождаться зари прямо там, где находился. Оставалось спешиться, лечь на сырой суглинок и попытаться заставить себя уснуть. Прошел час, когда ночной воздух прорезал слабый звук горна. Я сразу поднялся и последовал в этом направлении. Вскоре послышались поющие голоса. Так я и добрался до Боюн Бачи. Обоз еще не прибыл, и никто не знал, когда прибудет. Произошло это, наконец, около полуночи.
   Пост Боюн Бачи располагался на небольшом склоне, у берега болотистого озера, окруженного зарослями высокого камыша, излюбленного места кабанов и другой дичи. Озеро могло быть летним остатком зимнего разлива Аттерека и никогда полностью не высыхало, судя рыбе и мелким водным черепахам, вылавливаемым солдатами из его вод. В летнюю жару тут свирепствует лихорадка. На посту постоянно дислоцировалась рота пехоты. Кавалерия ограничивалась лишь ежедневными объездами. Главная цель состояла, полагаю, в наблюдении за персидскими туркменами, занимающими в настоящее время зимние пастбища дельты Аттерека и предпринимающими с недавних пор враждебные атаки на малые русские обозы, следующие в Чатте.
   1 октября. Мы покинули Боюн Бачи сегодня утром, за час до рассвета, и направились к нашей следующей стоянке в Делилли. Я провел ужасную ночь, пытаясь укрыться от ливня под телегой. Если днем еще по-прежнему жарко, то ночи - холодные и мерзкие, и каждый раз радуешься обжигающему слабому чаю, неизменному атрибуту любой стоянки, на которой существует хотя бы малейшая возможность разжечь огонь. В момент выступления я стал свидетелем довольно грубой дисциплинарной системы, временами применяющейся в русской армии. Передовому отряду охраны, состоящему из двух рот, было приказано построиться для выступления впереди первой партии повозок. Командир батальона, майор заметил некоторую неуклюжесть и нерасторопность при построении и, определив виновных, немедленно приказал им выйти из строя. Один незадачливый сержант не справился, как положено, с командой и шагнул не так, как следовало. Я увидел ярость, разгоревшуюся в глазах майора, и в следующий момент он спешился с коня, очень медленно снял свою шинель и передал ее адъютанту, а затем, вооружившись самым тяжелым кнутом, сделал несчастному сержанту знак подойти ближе. Служивый, как и его товарищи, был одет, несмотря на промозглую сырость раннего утра, в легкую льняную рубаху. Когда он встал по стойке смирно перед майором, последний принялся обрабатывать его, что было сил; и настолько строга дисциплина в российской армии, что человек не осмелился даже убежать или попытаться хоть как-то защититься от длиннющей кожаной плетки, которая захлестывалась на его практически голых плечах. Битье, продолжавшееся с полминуты, закончилось, майор вернул кнут его владельцу, надел шинель и вновь сел на коня, при этом ни у кого из присутствующих даже не дрогнула ни одна жилка на лице. Сержант снова занял свое место в строю, как ни в чем не бывало.
   Наше продвижение сегодня было медленным, тягучим. Как обычно, после первого двухчасового отрезка томительного пути рядом с перегруженными повозками, мы были вынуждены остановиться на полчаса, чтобы дать лошадям немного отдохнуть. В полдень сделали еще привал, на этот раз на два часа, чтобы приготовить обед. Ближе к закату дня мы достигли Делилли, место предстоящего ночлега. Здесь нет никакого жилья или лагеря. Дикое болото, частично покрытое рослым камышом, тянется в сторону от Аттерека, часть затопленной дельты которого оно и составляет. Как и наша вчерашняя стоянка, это было очень нездоровое место. Воздух пропах испарениями гниющих органических веществ. Бент, место, где туркмены запрудили реку, повернув ее на юг, находится дальше в нескольких верстах.
   2 октября. Почти сразу после выезда с нашей последней станции, мы начали пересекать затопленную местность, изборожденную глубокими размывами зимних дождей. В нескольких сотнях ярдов впереди скакали четыре проводника-туркмена, старательно выискивая подходящее направление для огромного обоза, который шел тремя колоннами во избежание растягивания на местности, но был вынужден проходить определенные места в одну линию. В последнем случае арьергард остается сзади, пока все не пройдут, чтобы неприятель не смог произвести внезапный налет. Я обратил внимание на большое количество могильных курганов, разбросанных по долине. Некоторые - очень большие, другие поменьше, сгруппированные вместе. Одни, очевидно, весьма древние, другие указывают на места упокоения русских и туркменских воинов, умерших всего несколько месяцев или даже дней назад. Где-то в середине дневного марша мы стали замечать осязаемые признаки присутствия самого Аттерека. Полоски зелени и непривычно высокие кусты показались вдали на правом берегу. Около четырех часов пополудни, повернув по извивающейся дороге вправо, мы вышли на берег реки и расположились лагерем на диком ровном участке земли, подходящем для выпаса лошадей. Но сейчас он был почти полностью общипан большим количеством скота, постоянно курсирующего здесь. Поверх нас на двух пологих холмах, спускающихся к реке, разместились лагерем два эскадрона казаков. Неподалеку, на персидском берегу, виднелись зимние пастбища туркменов. Именно у этого поста, который называется Гудри, русло Аттерека внезапно принимает форму обрывистого каньона, которую и сохраняет до Чатте и дальше. Прямо перед Гудри берега имеют высоту от трех до семи футов над водой, тогда как после Гудри расстояние до воды внезапно вырастает до пятидесяти-семидесяти футов. Там, где берега низкие, на южной стороне реки, в низинах и на берегу, она густо заросла кустарником и тамариском, высота которого, в отдельных случаях, восемь, а то и десять футов. Антилопы, кабаны и колоны, или дикие ослы, снуют по местности в больших количествах. Я видел десятки крупных черных ястребов, кружащих высоко в небе. Думаю, они кормятся мышами, в которых нет недостатка, и рыбой подсыхающих разливов. Наиболее нежелательные завсегдатаи этих мест - скорпионы и огромные пауки-тарантулы. Последние, известные здесь как фаланг, или, вероятно, фаланга, по величине не уступают обычной мыши, шоколадного цвета, с черными полосками и крапинками. Нужно внимательно проверять рукава верхней одежды, сапоги и т.д., прежде чем надевать их, убедившись что кто-либо из этих гадких и действительно опасных тварей не нашел себе там прибежище. Они лезут постоянно в палатки и кибитки, куда во множестве набиваются мухи, и наиболее опасны ночью, особенно, когда горят лагерные костры или свечи.
  3 октября. Байт Хаджи мы достигли на закате, после утомительного, но очень поучительного марша, во время которого пустыня представилась совсем в новом свете и показала многие трудности осенних и зимних перевозок, также как и летних. Мы вышли в путь около половины четвертого утра, когда было еще совсем темно. Земля во многих местах была такая, что некоторые участки приходилось довольно далеко объезжать. Вначале пустыня выглядела привычно: белая поверхность, утыканная пучками кустиков, ни одной травинки, ни в каком виде. К семи утра пару раз прошел ливень, заставив солдат, одетых в белые льняные блузы и голубые летние походные брюки из миткаля(78), бежать стремглав к повозкам за своими серыми шинелями. Наконец дождь припустил вовсю, солдаты с трудом волочили отяжелевшие от грязи ноги. Ожидая, что будет жарко и сухо, они обули не свои длинные прочные сапоги и льняные тряпки, наматываемые на ноги, как принято у итальянских крестьян, а кожаные сандалии или узкие туфли. В хорошую погоду эта обувь достаточно приспособлена к походу. Теперь же сандалии разбухли от грязной воды, и от огромного количества липкой, прицепившейся к ногам земли солдаты стали похожи на индейцев Северной Америки, надевших свои снегоступы. Они отложили в сторону намокшие шинели, предпочитая идти под сильным дождем в легких льняных блузах, нежели тащить на себе ненужный и бесполезный груз. Арабы и крупные четырехколесные фургоны, некоторые запряженные четверкой в ряд, на треть колеса проседали в грязь, сквозь которую продирались медленно, останавливаясь каждые несколько минут. Дождь усилился, и к десяти часам дня везде, куда хватало глаз, стояла вода, ровная гладь которой прерывалась тут и там небольшими бугорками земли и верхушками кустиков. Я здесь проходил уже ранним летом и, пересекая эту, в то время опаленную знойную пустыню, не мог и представить себе такое зрелище, как она же под водой. По мере приближения к реке создалось впечатление, что вода абсолютно не впитывается в землю, - так неподвижно лежала она вокруг. В полдень люди брели по колено в воде; а повозки, у многих из которых уже не видно было осей, солдатам приходилось толкать, выбиваясь из сил. Только верблюды, казалось, почти не изменили своей обычной поступи, хотя и брызгались, и сильно скользили огромными неуклюжими лапами, и стонали и даже ворчали больше обычного.
   Когда пришло время двухчасового привала, приготовить суп или чай было невозможно, поскольку обычное топливо - иссушенные кусты полыни - оказалось пропитанным водой. Да если и нашлось бы топливо - нет сухого места для костра. После привала продолжать движение казалось невозможным, но, поскольку о ночлеге здесь не могло быть и речи, и наутро ситуация вряд ли бы улучшилась, мы снова двинулись в путь. Солдаты авангарда и арьергарда на ощупь брели в грязной воде, как стая мух в патоке, а повозки, похожие на баржи в болотистом озере, тянули и толкали совместными усилиями лошади и люди. На протяжении всего этого ужаса солдаты оставались очень бодрыми, пели и смеялись, толкая повозки через грязь. Я знаю, что повсеместно распространено мнение, как на моей родине, так и в других местах, что русские солдаты справляются со своей работой благодаря раздаче им неограниченного количества водки. В случае, на который я ссылаюсь, им, конечно же, не давали никаких возбуждающих средств, да и никогда вообще мне не приходилось быть свидетелем выдачи в паек чего-либо подобного солдатам. Все же за весь период этого мокрого марша, ни после него не было ни одного случая заболеваемости, несмотря на двенадцатичасовые беспрерывные мучения. На закате мы приблизились к подножью длинного песчаного холма, похожего на насыпь, где вода худо-бедно впитывалась в землю, и поверхность земли, хоть и пересеченная глубокими размывами, была все же в целом куда тверже. Наш ночной привал состоялся в Байт Хаджи, на склоне высокого земляного холма, нависающего над руслом Аттерека. Здесь совсем не было гарнизона, и мы обнаружили только пару дюжин телег, сделавших остановку на обратном пути в Чикизляр. На вершине земляного холма находится древняя тюрбе, или могила святого, частью земляная и частью каменная, в которой похоронен человек, имя которого и носит эта местность. Вокруг много крупных курганов. Русло реки, а скорее огромное ущелье, по центру дна которого протекает глубокий, узкий, похожий на канал водный поток, достигает почти полмили в ширину и от семидесяти до девяноста футов в глубину, вертикальные стенки ущелья порезаны на тысячи неровных причудливых остроконечных башенок.
   4 октября. Яглы Олюм, пятая станция от Чикизляра, расположена прямо у реки. Раньше ее занимали две роты пехоты. Теперь она пустует, только старый редут указывает на место расположения лагеря. Сегодня, в отличие от вчерашнего дня, необычно жарко и сухо. Большая часть марша проходила по сухой твердой земле. Огромное количество костей и разнообразных отбросов валялось вокруг. На них пировали более ста грифов и других крупных птиц. Речной пейзаж здесь довольно внушительный, но вода очень плохая, белая, почти как молоко, от взвешенного мергеля. И вправду, если приготовить из нее чай или кофе, то можно подумать, что молоко уже добавили. К тому же стоял сезон, когда примесей солей куда больше, чем раньше, и вода очень вредная. Пустыня по обеим сторонам реки голая и бесплодная, без клочка растительности. Южнее, в шести или семи милях, лежат первые персидские холмы. На них совершенно ничего нет.
   5 октября. Еще один переход в очень жаркую погоду без приключений до Текинджи, последней остановки перед Чатте. Берега реки все круче и круче. Очень много диких голубей. Ночью стаи шакалов воют прямо на стоянке. Учитывая отсутствие войск вдоль границы и большую скученность их под Чатте, не исключалась внезапная атака конницы с севера. Посему были приняты большие предосторожности, рота стрелков была отправлена далеко вперед на разведку.
   6 октября. В двадцати верстах от места назначения я оторвался от обоза и прибыл в Чатте примерно в одиннадцать часов. Между Текинджи и Чатте пролегает большой глубокий овраг, пересекающий дорогу под прямым углом. В дождливую погоду его очень трудно преодолеть. Недалеко от Чатте мне встретилось стадо из сотен верблюдов, которых туркмены-йомуды вели неторопливо в Чикизляр за провизией и другими припасами".
   Такие заметки я делал по пути и дал выше без исправлений. Можно видеть из них, что временами пустыня становится непроходимой в определенных местах не только из-за нехватки воды, но и по другим причинам. Маршрут, который я описал и который в сухой сезон является единственно возможным между Чикизляром и Чатте для войск, повозок на колесах и лошадей, становится совершенно закрытым на три или четыре месяца (ноябрь, декабрь, январь и февраль), из-за затопления и размягчения грунта.
   То, что я видел на Аттереке в разные времена года, привело к убеждению, что даже до Чатте он абсолютно бесполезен в смысле транспортного судоходства. Осенью река усыхает до незначительной грязной канавы, местами не шире восьми футов, почти везде легко пересекаемой лошадьми вброд. То, что временами Аттерек приобретает более значительные размеры, видно по разной высоты отметинам на берегах. Иногда, похоже, он имеет глубину более двадцати футов, а ширину в среднем - тридцать футов, оставаясь постоянно в рамках своих берегов, нарезанных, будто это поливной канал, текущий в центре широкого ложа с вертикальными стенами. Местами ширина ущелья достигает трех четвертей мили.
   Ни с северного, ни с южного берега невозможно использовать Аттерек в целях ирригации, этому препятствует большая глубина протекания русла относительно уровня земли. Поэтому-то с обеих сторон лежит бесплодная пустыня, тянущаяся от начала дельты до Чатте, и далее более чем на сто миль. Повышенное содержание примесей делает воду непригодной для потребления людьми без фильтрования или отстоя. Для верблюдов и лошадей она тоже трудно досягаема. По зигзагообразным крутым тропам, проложенным среди огромных земляных утесов и ущелий, очень трудно пробраться с долины наверху до нижнего потока. Как фронтовая линия, Аттерек оправдывает свое существование. Если бы уровень воды во все времена года исключал переход вброд, то это, вместе с крутизной берегов и глубиной ущелья, делало бы его непреодолимым препятствием для вторжения враждебных кочевников. Водоснабжение коммуникаций между Чикизляром и Чатте осуществляется из Сумбара.
   Вечером того дня, когда мы прибыли в Чатте, неутомимый генерал, несмотря на тяжелый марш, снова был на ногах, отправившись с инспекцией в старый полк, где сам некогда был приписан и служил в должности сержанта, - Ширванский. Когда завершились необходимые построения, он приказал выйти вперед десятой роте, в которой когда-то служил в самых скромных условиях военной жизни. Он напомнил им о славных подвигах, совершенных полком на Кавказе в период давней войны с черкесами, рассказал о том, как был простым сержантом в этом полку, указал на кресты на своей груди и довел до солдат мысль, что доблестное исполнение своих обязанностей позволит каждому из них стремиться к положению, которого он сам достиг. Эта страстная речь завершилась громогласными "ура" и, как неизбежный итог, содержимое бочонка водки было распределено между людьми, с тем, чтобы выпить за здоровье главнокомандующего.
   После двухдневного знакомства с Чатте у меня создалось точно такое же впечатление, как у того офицера, который сказал, что предпочел бы быть сосланным в Сибирь, чем оставаться здесь дальше, потому что между жарой и мухами днем, и москитами ночью проходили самые несчастные часы всей моей жизни. У офицерских аладжаков в Чатте была одна любопытная черта. Они вымощены большими квадратными плитками, которые привезли из Дусолума, расположенного вверх по Сумбару в тридцати милях отсюда, места, где в прошлом был город, ныне пустой и заброшенный, как и все ранее упомянутые мной населенные пункты. Судя по зданиям с куполами и внушительным фундаментам, пролегшим далеко и широко, несомненно, многочисленная община некогда процветала здесь. В виду того факта, что река размыла русло до большой глубины в мергельной почве и ирригация стала невозможной, цивилизация покинула этот район. Весьма вероятно, Зенгис Хан и его орды также приняли участие в разорении места, к которому теперь и дороги-то не ведут.
  
  
   КРАСНОВОДСК
  
   Я не буду докучать моим читателям подробностями обратного марша из Чатте в Чикизляр, который почти не отличался от предыдущего. Генерал Лазарев был доволен состоянием своих аванпостов и сделал необходимую рекогносцировку территории. Выполнив это, он решил вернуться на восточный берег Каспия и с учетом собранной информации предпринять необходимые шаги для завершения всех срочных подготовительных мер, перед тем как полностью посвятить себя продвижению вглубь вражеской территории. Мы оставались в Чикизляре всего несколько часов, на протяжении которых я много беседовал со старым генералом. В завершении коснулись темы портов восточного Каспия и обсудили сравнительную важность Чикизляра и Красноводска, первого поселения русских на этой стороне моря. Он был, казалось, всецело на стороне Чикизляра, несмотря на значительные сложности подхода кораблей. Он полагал, что берега Аттерека представляют собой единственный реальный маршрут продвижения на юг Центральной Азии. "Чикизляр, - сказал он мне, - будет играть большую роль в судьбах Центральной Азии." На тот момент уже вступил в действие кабель между Баку и Красноводском, но оставался открытым вопрос, не продлить ли его и не создать ли дополнительную станцию в Чикизляре. Я же, когда "Наср Эддин Шах" бросил якорь в трех милях от берега, будучи свидетелем процесса выхода на сушу, решил про себя, что Чикизляр никогда не станет главной точкой связи с противоположным берегом. Я поделился с генералом своими соображениями, но он улыбнулся и покачал головой, давая понять, что уж ему-то лучше известна вся ситуация. Мне же было ясно, что объем инженерных работ для подготовки порта к приему и отправке судов огромен. И время показало, что моя оценка ситуации верна. Чикизляру предпочли Красноводск, военное поселение русских, рядом с которым находится западная конечная станция Закаспийской железной дороги.
   Я был рад снова оказаться на побережье, потому что обратное путешествие было еще хуже, если такое можно себе представить. Во время одного из перегонов лошади генеральской повозки выбились из сил, упали, и нам пришлось оставить их. В повозку впряглись казаки сопровождения. Они перекинули постромки через седла, и поскакали дальше вместе с запряженными лошадьми. Хотя люди часто сменялись, мы продвигались медленно; обратный путь получился куда более утомительным. Совершенно вымотавшись от сидения в тройке, я поменялся местами с казаком, который с радостью забрался в телегу, передав мне, с разрешения старшего по званию, свою лошадь. Авангард, поскольку теперь опасности ждать неоткуда, развлекался охотой на диких ослов и антилоп, которых было немало. При этом лошади, казалось, с таким же рвением предавались погоне, как и всадники, хотя приблизиться к добыче на расстояние выстрела не представлялось возможным.
   Одно из моих последних воспоминаний об этом путешествии - ужин с генералом Лазаревым и его первым заместителем генералом Ломакиным. Мы сидели на трех барабанах, и штыки, воткнутые остриями в землю, служили подсвечниками. С нами был хивинец, караванбаши(79), чье одеяние заслуживает описания. На нем - шелковая рубаха очень яркого изумрудного цвета, щедро вышитая золотом, лазурные штаны почти европейского фасона, пурпурная накидка, изобилующая шнурками, и вразрез со всеми мусульманскими обычаями, массивные золотые кольца на пальцах. Шитая золотом шапочка виднелась у него на затылке и, надвинутая так, что передний край почти закрывал переносицу, завершала костюм черная круглая астраханская шапка, выставляя почти всю украшенную вышивкой нижнюю шапочку на обозрение.
   Как я отмечал, плоская долина Аттерека в высшей степени бесплодна и пустынна. Но не следует понимать, что это пустыня в полном смысле слова, как мы называем усыпанную песком пустыню Arabia Petrea(80). Земля здесь прекрасная, и, если и находится сегодня в обрисованном мной состоянии, то это только из-за отсутствия воды. Нет сомнения, если некий предприимчивый инженер в более благоприятных обстоятельствах, нежели те, что существовали во время, когда я посетил эти земли, соорудит плотины на Аттереке и Сумбаре выше, ближе к их источникам, так, чтобы вернуть воду еще раз назад в закаспийские степи, можно вновь увидеть плодородие и процветание, среди которого воздвигались стены и купола, которые теперь стоят мрачно среди пустыни.
   Мы прибыли в Чикизляр около шести часов вечера, и я надеялся предаться хорошему ночному отдыху, насколько это совместимо с присутствием крупных краснобрюхих длинноногих москитов, но, к моему разочарованию, адъютант объявил, что я должен приготовиться к посадке на борт "Наср Эддин Шаха", - парохода, который нас привез сюда - в девять часов текущего вечера. "Мы отплываем в Красноводск", - сказал он. Далеко в море палубы кораблей мерцали своими лампочками - это морские офицеры зажгли огни в честь главнокомандующего. Отойдя на военных лодках на полмили от берега, мы пересели затем на небольшое посыльное судно типа буксира, которое и доставило нас на борт военного парохода. В десять вечера, когда Лазарев и Ломакин вместе со своими помощниками взошли на борт, якорь подняли. В половине двенадцатого мы внезапно встали, чего я совершенно не ожидал, потому что ничего не мешало плаванию. Я обнаружил вскоре, что пароход приблизился к берегу и встал на якорь, чтобы Лазарев и его люди могли отужинать, не тревожимые приступами морской болезни. Мы расселись довольно удобно за столом. Генерал, особенно чувствительный к этому бедствию пехотинцев, был слишком нездоров, чтобы составить нам компанию.
   Есть одна особенность в русской еде, о которой уместно здесь сказать. Прежде чем усесться, гости направляются кучками к буфету, где выставлена так называемая закуска. Икра, сыр, соленья, сливочное масло и множество вещей, название которых мне неизвестно, разложены вокруг на подносах. Среди них стоят две бутылки, одна с водкой, а другая с бальзамом. Водка это тип крепкого виски, бесцветная как вода. Бальзам - алкогольный напиток, настойка на разных ароматических травах очень хорошего качества. Каждый наполняет себе стаканчик водки, приправляет несколькими каплями бальзама, и, проглотив эту смесь, принимается за всевозможные яства, притом в таких количествах, что после этого ужин кажется совершенно излишним. Потом садятся за более чем солидный стол. Осетровая уха, приправленная столовой ложкой борье, смесью, напоминающей густую кашу из темно-коричневого толокна. Затем идет рубленая баранина. Русский обед - долгая история, так что я воздержусь от вхождения в другие гастрономические детали. Какатинское текло рекой, и каждый удалялся на покой навеселе. В восемь утра, обогнув остров Челекен, мы бросили якорь в красноводской гавани, лучше которой в мире не найти. Она защищена со всех сторон высокими берегами, имеет глубокие воды, позволяющие тяжело нагруженным судам с большим водоизмещением подходить близко к берегу. Гавань обеспечивает полную защиту от вероломных западных ветров, которые так часто проносятся по Каспию. Собралась почти вся каспийская флотилия, каждый корабль был празднично украшен флагами. Береговые батареи выстрелили салют, и все капитаны en grande tenue(81) взошли на борт, чтобы засвидетельствовать свое почтение генералу. Среди них капитан Шульц, который говорил по-английски с грамматической точностью и произношением, редкой для континентального жителя. Остальные были русские. Красноводск - город, построенный по четкому плану. Все находится там, где и должно быть, начиная с длинных рядов похожих на виллы резиденций с колоннами на краю бухты, до роскошного особняка губернатора, ровных линий казарм и православной русской церкви в центре обширной площади. Красноводск по-русски означает "красная вода". На татарском его называют Кизил Су. Туркмены, по той или иной причине, называют его Шах Каддам, или "Царский след". Это просто-напросто военная колония. Во время моего визита здесь стояло три батальона. Город окружен стеной с бойницами, на которой установлено полдюжины полевых пушек. Полукруг выгоревших на вид холмов образует дугу, каждый конец которой, загибаясь на север, выходит к морю. Было бы невозможно представить себе что-то более заброшенное на вид или унылое, чем крутые тощие утесы из розового алебастра, взирающие на город. Если б он лежал на дне кратера вулкана, его бесплодие и засушливость не стали бы больше. Естественная вода этих мест, запасы которой очень ограничены, совершенно непригодна для употребления людьми. Расположение города было выбрано из стратегических соображений, и поскольку без питьевой воды не обойтись, ее стали делать искусственным путем. На берегу моря, рядом с оконечностью одного из двух пирсов, установлено оборудование для дистилляции морской воды. Дрова привозят за большие деньги из Ленкорани, с противоположного берега Каспия. Дистиллированная вода поставляется постоянно войскам, а немногочисленные гражданские лица могут приобрести ее по символической цене. Осмелюсь предположить, что в будущем инженеры пророют очень глубокие скважины и может быть добудут воду, подходящую для человека. В этом отношении, также как и во всех других, связанных с поддержанием человеческой жизни, Красноводск искусственное место, и я должен предположить только, что, создав военную колонию здесь, российское правительство придает большое значение и бытовой стороне вопроса.
   Как я уже отмечал, окрестности представляют собой само запустение. Нет никаких ресурсов на сотни миль вокруг. Мука и другие продукты первой необходимости поступают из Баку, а вино, пиво и спирт продаются по несуразной цене. Как это принято даже в маленьком новом русском военном поселении, на самом видном месте располагается дорогой клуб. Здесь помещается бар, за который отвечает сержант продовольственной службы, танцевальный зал, пол которого покрыт паркетом, по стилю оформления и по размерам не уступающий тем, что есть в более старых и более западных городах. В клубе один или два раза в неделю собираются офицеры со своими женами и членами семейств. Военный ансамбль играет на террасе при входе, и вечер проходит среди веселья и развлечений, несколько неожиданных в пустынном окруженном скалами месте на северо-восточном каспийском берегу. Предпринималась попытка создать общественный сад, но из-за качества почвы и воды ничего кроме нескольких захудалых кустиков тамариска не в состоянии было выжить в песке под палящим солнцем. Огромного труда стоит выходить даже эти несколько кустиков, которые всегда будут более вялые и несчастные на вид по сравнению с самым увядшим дроком, когда-либо украшавшим вершину горы в горной местности. За холмами, охраняющими город, тянется безграничная утомительная пустыня. Смерть и нищета запечатлены на ее опаленном лице.
   Здесь все еще нет городских часов, но солдат-часовой рядом с деревянной церковью в центре широкой площади, каждый час отбивает колоколом нужное количество раз. Да и так колокола не знают покоя. Русские - заядлые любители колокольного звона, а так как мой визит совпал с днями русской пасхи, то я обнаружил, что не проходит и десяти минут между всевозможными перезвонами. В хорошо защищенной бухте близко к берегу, стояли полдюжины русских военных кораблей, палубы которых были украшены флагами в честь прибытия генерала. Эти суда по размерам примерно такие же, как средние пароходы, курсирующие через Ла-Манш, и имеют на вооружении от четырех до шести двенадцатифунтовых пушек каждое. Вначале их поставили на воду с целью борьбы с пиратством туркменского приморского населения, поскольку всего десять лет назад жители восточного побережья Каспия не признавали никакой центральной власти. Теперь, когда всему этому пришел конец, и море практически полностью в распоряжении русских, военные корабли служат только для транспорта войск и военного снаряжения и почтового сообщения. В ранние дни освоения русскими этой акватории происходило много волнующих сцен, связанных с преследованием туркменских люгеров, которые повадились перевозить захваченных в рабство персов с южного берега Каспия. Однажды я пересекал Каспий на борту уральского военного парохода под командованием полковника флота Сидорова, который во время того случая, о котором я сейчас расскажу, был лейтенантом и командовал маленьким противолодочным сторожевым кораблем. Недалеко от впадения реки Аттерек он заметил две лодки, наполненные пленными персами in transitu на рынки рабов в Хиве и Бухаре. Лейтенант Сидоров выстрелил картечью по воде перед их носами и вынудил их сдаться. Он принял на борт десять пленных персов. В люгерах оставалось семнадцать туркменов. Лейтенант немного отвел свое судно назад и, разогнавшись до максимально возможной скорости, переехал через обе лодки контрабандистов. Семнадцать пиратов погибли. После этого случая пиратство полностью прекратилось, а добавление новых военных кораблей в каспийскую флотилию сделало невозможным его возрождение. За этот быстрый и, как оказалось, полезный акт, Шах наградил М. Сидорова орденом "Льва и Солнца" второй степени. Сидоров теперь пожилой человек, и эту историю я слышал из его собственных уст. Он рассказал ее, сидя во главе стола на борту уральского военного парохода, которым командовал. В тот же вечер он поведал мне о неком старом Мулла Дурды, прославленном пирате с каспийского побережья. Это был тот еще корсар, имя его внушало ужас. Я уже встречался с этим господином в Чикизляре и где-то еще, не имея ни малейшего представления, кем он был раньше. Сейчас, в настоящее время моего повествования, он стал одним из главных поставщиков-интендантов русского лагеря. Увидев его теперь, в его длинной широкой суконной рубахе голубого цвета, в брюках кофейного цвета европейского покроя, европейских же туфлях, не скрывающих безукоризненно белых носков, черном меховом кивере, чуть меньшем, чем у его земляков, с гладко выбритым лицом, выражающим важность, но вместе с тем и любезность, мало кто поверит в то, каким было прошлое этого человека.
   Хотя укрепления города сами по себе не ахти какие, против атаки туркменов они могут считаться неприступными. Кирпичная стена с бойницами, с квадратными башнями по краям и с полевыми орудиями на них, окружает поселение. В момент его основания сюда приехали несколько немецких колонистов, и можно иной раз испугаться от неожиданности, услышав тевтонскую речь, бегло летящую из уст человека, коричневого, как араб, одетого, как настоящий туркмен или киргиз.
   Я так подробно остановился на Красноводске отчасти потому, что это относительно неизвестный город, но ему уготована судьба сыграть важную роль в истории Центральной Азии; отчасти же потому, чтобы добросовестно закончить с этим местом и приступить к другим темам, более тесно связанным с названием моей книги. Раз в неделю отсюда ходит почтовый пароход на Баку, и можно от случая к случаю передавать пакеты с военными кораблями, курсирующими по государственным делам. Два года назад прокладка кабеля из Баку в Красноводск была успешно завершена, так что каждый день поселенцы получают европейские новости, не хуже чем любой другой житель Российской Империи.
   В этом месте повествования представляется уместным передать суть беседы, состоявшейся с полковником Маламой, начальником штаба у Лазарева, и несколькими другими старшими офицерами на балу, который давал генерал Ломакин, будущий губернатор Закаспийской области. Они разъяснили мне мотивы экспедиции против туркменов-ахалтекинцев, и цели, которые при этом желательно было достигнуть.
   "Красноводск, не имея своего собственного raison d'etre(82), был основан специально как прибрежная база для торговли с Хивой и в целом с Центральной Азией, с учетом предполагаемого строительства железной дороги из Баку в Тифлис и уже существующей из последнего в Поти, откуда персидские и иные товары пароходом переправляются в Одессу и другие порты Черного моря. Хивинские и прочие купцы уже пересекали Кара Кум (Черные Пески) со своими караванами до Красноводска. Но они так часто становились жертвами мародерства со стороны независимых туркменских орд из центральных районов, что коммерция по этому маршруту давно полностью прекратилась, и товары, поступающие в Россию из Коканда, Ташкента и прилегающих к Китаю областей, следуют более длинным, но более безопасным маршрутом через Форт Александров и Аральское море. Туркмены, которые прервали торговлю и совершают систематические набеги на все стороны, захватывая подданных России и Персии, а также их восточных соседей, используя их в качестве рабов, или удерживая до получения выкупа, населяют область, известную как страна текинцев. Их западная граница приближается к восточному побережью Каспия, восточная же смутно определена и тянется от персидских гор далеко на Север, аж до самой Хивы. Эти туркмены-текинцы с незапамятных времен - очень неукротимый, хищный, независимый народ. Их страна - дикая пустыня, по которой они кочуют туда-сюда, пока не истощаются пастбища и не иссякают колодцы. Цель экспедиции - одолеть силу этих орд, установить военные посты по линии связи между Хивой и Каспием и во всех отношениях гарантировать безопасность транзита по внутренним районам. Самым действенным способом достижения этого была бы экспедиция прямо из Красноводска через Кара Кум в Хиву, в целях создания укрепленных лагерей по ходу следования. Однако чтобы противостоять туркменам, нужны очень крупные силы, а прямой марш большого числа людей через Кара Кум нереален. Нескольких существующих колодцев, расположенных в интервалах от десяти до двадцати часов пути, совершенно недостаточно для снабжения водой любого войскового соединения в более чем тысяча человек, да и вода к тому же такого качества, что никто не сможет пить, кроме туркменов, привыкших к ней с детства. Мы часто слышали о "солоноватой воде пустыни", но не представляем себе, насколько она, имея значительные примеси обычной соли, сульфата соды и разных других веществ, в действительности плохая. Она оказывает сильное слабительное действие, вызывая спазмы желудка и кишечника, а нагретая в бочонках, груженых на верблюдов, еще и рвоту. Понос, всегда серьезная проблема для армий в походах, приобретает здесь ужасающие размеры. Кроме недостатка воды, нет и подходящей растительности для лошадей, хотя верблюды, по-видимому, приспособлены довольно сносно. К тому же прямой марш на Хиву оставит нетронутыми основные силы текинцев. Результатом этого будет продолжительная война против небольших военных постов и организованные набеги на караваны и обозы, курсирующие между ними. Таким образом, первый шаг должен быть чисто агрессивным и направленным на главные центры врага. Следующий же - установка постов по маршруту. Вначале предполагалось, что экспедиция в двадцать тысяч человек всех родов войск выступит из Чикизляра, расположенного несколько севернее Астерабада на персидской границе, и в целях обеспечения водоснабжения проследует вдоль Аттерека до Чатте и далее по его берегам в направлении Мерва. Затем повернет севернее и атакует центр текинской области. Имея это в виду, предприняты переговоры с правительством Персии, поскольку десять лет назад между Россией и Персией был подписан договор, по которому Аттерек признавался взаимно границей между сторонами, но только до Чатте; далее российская граница следовала по реке Сумбар на северо-запад. Переговоры провалились, и тогда решено было, что после Чатте экспедиционные силы проследуют вдоль Сумбара в страну ахалтекинцев. Это тяжелый маршрут. Воды в реке мало, и та - мутная от мергеля, но в любом случае, это снабжение лучше и надежнее, чем соленые колодцы пустыни. Кроме открытия коммерческого маршрута в Хиву и другие области Центральной Азии, экспедиция имела другую важную цель, а именно - способствовать внедрению российских бумажных денег как международной валюты. У туркменов почти не было своей монеты, их валюта состояла из разнородной смеси персидских, афганских и других денег, номинал которых они сами смутно представляли, и он так колеблется, что делает невозможными крупные коммерческие сделки. Предполагалось, в результате успешного исхода экспедиции, силой ввести здесь бумажный русский рубль. В качестве прелюдии к этому с главными вождями туркменов были заключены крупные контракты на поставку продовольствия армии при условии оплаты в рублях."
   Таково объяснение цели и маршрута экспедиции, полученное мной от начальника штаба и других офицеров.
   Во время краткого пребывания Лазарева в Красноводске праздничные собрания офицеров гарнизона, особенно в резиденции генерала Ломакина, следовали одно за другим. Обед за обедом, бал за балом. Как раз на эти дни пришлась двадцать пятая годовщина свадьбы генерала Ломакина, которую он отметил, как принято в таких случаях, балом для офицеров гарнизона и гостей. На бал пригласили несколько туркменских и киргизских вождей, занимающихся здесь поставками верблюдов. Никогда ранее им не приходилось присутствовать на европейских балах, и было очень интересно наблюдать выражение нескрываемого удивления, застывшее на лицах, при виде дам в бальных костюмах, кружащих в вальсе и польке(83) с офицерами, звенящими шпагами и шпорами. Туркмен выглядел достаточно чудаковато в глазах европейцев, но киргиз - еще более необычное представление. За исключением его нарядной меховой мантии, в чем-то схожей с мантией нашего члена городского совета, в остальном он мало отличался от китайца. Шапка напоминает миниатюрный огнетушитель из коричневой кожи, по кругу отороченный каракулем или мехом соболя. Это головной убор состоятельного человека. Шапка рядового киргиза, поверьте, весьма замечательное изделие. Она такая же, но сзади и по бокам имеет продолжение в виде своего рода козырьков из меха. Как правило, киргизы и красавцы - два противоположных понятия, и такой представитель в обычной своей шапке непреодолимо напоминал мне заморского бабуина, напялившего ночной колпак.
   К концу вечера, а скорее уже под утро, ужин был оживлен очень характерным происшествием. Генерал Лазарев произнес тост за супругу своего коллеги, на что генерал Ломакин отвечал словами благодарности, а гости начали кричать, чтобы старый воин доказал свое расположение к соратнику, обняв ее. В разгаре этого веселья бедный старый генерал едва ли предвидел катастрофу, которая так скоро постигнет его далеко отсюда, под стенами Енги Шехера, в ахалтекинском оазисе.
   Иногда проходили осмотры гарнизона или нерегулярных частей кавалерии, проходящих через Красноводск в Чикизляр, поскольку именно этим маршрутом шла вся кавалерия. Как я уже отмечал, на три мили от берега море такое мелкое, что не позволяет военным кораблям подойти близко к пирсу для высадки. Следовательно, лошади, доставленные в лагерь, должны переводиться с транспортного корабля на туркменские рыбацкие лодки. Затем на расстоянии в полторы мили от берега требовалось по мелководью уже сопровождать их до суши. В Красноводске же наоборот транспортное судно подходит прямо к пирсу, где легче произвести выгрузку кавалерии и артиллерии, чтобы затем по земле переправить ее через Михайлово в Чикизляр.
   Однажды вечером, когда мы отдыхали на террасе перед входом в клуб, генерал Ломакин решил продемонстрировать своеобразное боевое искусство дагестанских всадников, которые как раз находились в городе в те дни. Жители северо-восточной части Кавказа считаются одними из лучших кавалеристов на российской службе. Их форма - почти в точности такая же, как у черкесов, за исключением того, что у дагестанцев длинный приталенный китель сделан из белой фланели, в то время как всадники-черкесы предпочитают обычно более скромные цвета. За плечами висит башлык, завязанный вокруг шеи, или капюшон, одеваемый в плохую погоду, малинового цвета. На обеих сторонах груди - по одному или более рядов металлических трубок под патроны, теперь просто для украшения. Стоит ли говорить, что эти всадники вооружены современными, заряжаемыми с казенной части карабинами, и носят патроны в уставных военных подсумках, а не по моде предков. Сабли у них обычного черкесского образца, без гард, рукоятка почти полностью садится в ножны. На поясе впереди висит ханджар, или палаш, широкое лезвие которого имеет форму листа. Он очень похож на старое испанское оружие, принятое затем римскими солдатами, или может еще больше - на те бронзовые ножи, которые находят на древних полях сражений Греции и в ранних кельтских курганах. Это оружие они часто используют как метательное, на манер индейцев Северной Америки. В тот вечер, о котором я повествую, эскадрон всадников-дагестанцев вышел при параде, чтобы продемонстрировать нам свое умение метать ханджары. Установили большую деревянную мишень, перед которой была подвешена обычная черная бутылка. Затем, один за другим, на полном скаку, они бросали ханджары своим особым способом в мишень. Нужно воткнуть конец кинжала в цель так близко к бутылке, чтобы клинок почти касался ее. Один за другим были брошены все ножи эскадрона, пока они не собрались густым пучком вокруг отметки с такой точностью, что попадание в столь крупную мишень, как тело человека, уже и вовсе не оставляло сомнений.
   После демонстрации мастерства лезгины, как иногда называют дагестанцев(84), исполнили несколько своих национальных танцев под музыку свирели и барабана. Два танцора одновременно вступали в круг, образованный их товарищами. Каждый закрывал тыльной стороной правой руки свой рот, высоко подняв локоть, левая рука была вытянута во всю длину, слегка под наклоном к земле, ладонь повернута назад. В этом несколько своеобразном положении они начали скользить по кругу особым вальсирующим шагом. Затем, резко повернувшись друг к другу, разразились яростной джигой, все ускоряя и ускоряя темп в такт музыке. И когда, почти задохнувшись, они возвращались в свои ряды, на смену им приходила другая пара. Иной раз самый искусный танцор брал в руки два ханджара и, приставив лезвия к своему горлу с обеих сторон, совершал наиболее неистовые ритмические движения, показывая тем самым, как прекрасно он контролирует мускулы.
  
  
   С Е Р Н Ы Й Р А Й О Н К А Р А Б О Г А З
   Будучи в Красноводске, я познакомился с одним армянином, прибывшим туда на поиски полезных ископаемых. Особенно этот господин хотел найти залежи серы, существующие, по его информации, на берегах Кара Богаза, обширного мелководного залива на севере от Красноводска. Ему удалось получить от генерала Ломакина охрану в пятнадцать туркменов-йомудов, служащих в качестве русской вспомогательной кавалерии. Услыхав, что мне тоже интересны геологические исследования, он пригласил меня составить ему компанию в этой экспедиции. Мы выступили рано утром на выносливых киргизских пони, карабкаясь по тяжелым выжженным лощинам, выводящим через амфитеатр холмов, охраняющих Красноводск, на открытый простор. Скалы эти, как я уже говорил, из розового гипса, хотя порой встречаются голубые и желтые его разновидности. Сразу за скалистым круглым эскарпом(85) берет свое начало родник, по-туркменски сахра. Он питает на редкость роскошную для этих мест луговую траву и течет непрерывным потоком до самого Аральского моря. То тут, то там его пересекают широкие невысокие лощины, заросшие по сторонам тамариском, или оджаром(86), как его называют туркмены. Характер их слияния друг с другом не оставлял сомнения в том, что когда-то они были рукавами широкой дельты Оксуса(87), впадавшего в Каспийское море. До сих пор кое-где в низинах бывших русел осталась влага, достаточная для произрастания трав, служащих кормом для овец, коз и верблюдов, ежедневно пригоняемых сюда из города. Пастухи-йомуды, взбираясь на каждое возвышение в округе, наблюдают зорко за тем, чтобы не налетела внезапно шайка туркменов-текинцев. В то время, о котором я пишу, около четырех-пяти тысяч верблюдов, предназначенных для перевозки грузов ахалтекинской экспедиции, было сосредоточено в окрестностях Красноводска. Большую часть из них очень легкомысленно отправили на выгул на расстояние около двадцати миль от гарнизона.
   Хотя знойный сезон еще не наступил, солнце пекло изнурительно; а поскольку в окружении дикого эскорта мы продвигались по этим голым, опаленным долинам, я мог хорошо оценить, как желанна "тень скалы большой в утомленном краю." Далеко-далеко, с обеих сторон, неясно маячили бледно-фиолетовые мелкие холмики, которые, по заверению моего компаньона, были полны минеральными сокровищами, особенно очень насыщенной разновидностью натурального парафина или минерального воска (озокерита). Кроме отбившихся верблюдов и отар овец, из живых созданий можно было увидеть только крупных пятнистых ящериц, взирающих на нас голодными глазами, и черепах, ползающих по мергельной поверхности, обгрызая чахлый чиратан вокруг себя. Было два часа пополудни, когда мы достигли военного поста русских Гуи-Бурнак примерно в шестнадцати милях от Красноводска, расположенного посреди голой долины. Он представлял собой маленький квадратный редут с гарнизоном, состоящим из двух рот пехоты и двадцати пяти туркменских лошадей. Место совершенно пустое. Нет абсолютно ничего в этом пейзаже, на чем можно остановить взгляд, проваливающийся в пустынную бесконечность. Гарнизон и его командир, однако, выглядели вполне здоровыми и веселыми, благодаря бодрой беззаботности и простосердечию, характерными для русских и так помогающими в солдатской службе. Капитан поделился с нами своей не особо роскошной пищей, состоящей из сушеного каспийского карпа и почти такой же сухой колбасы, проглоченных благодаря неизменному стакану водки, а потом мы вновь двинулись вперед. Около пяти часов, совершенно изнуренные жарой, мы бросили поводья, чтобы передохнуть. Вокруг полно тощей верблюжьей колючки и выгоревшего чиратана. Воды не было нигде, кроме той, что мы везли с собой в наших кожаных мешках. Стоянка получилась короткой, поскольку невозможно отдохнуть в палящем зное, хотя и нет ни одной мухи, этих непременных насекомых Востока, - место оказалось слишком негостеприимным даже для них. Несмотря на то, что земля, как правило, голая и пустая, ее странным образом пересекали от случая к случаю неглубокие лощины, бывшие, несомненно, старыми речными руслами, на дне и по бокам их густо росли разнообразные кусты. Мы нарушили монотонность путешествия, пустившись во весь опор, а это было небезопасно, ведь земля повсеместно изрыта крупными похожими на хамелеонов ящерицами, достигающими иногда двух футов в длину, и раз за разом всадник попадал в неприятную ситуацию, когда конь нечаянно проваливался копытом в одну из таких ловушек. В десять вечера мы достигли своего рода чаши, расположенной посреди мелких холмов, если так можно назвать возвышенности в пятьдесят, или что-то около того, футов. Кратер этот имел на глаз мили полторы в поперечнике. Рядом с его центром располагалось полдюжины колодцев, давших месту название Гуи-Салмен. Каждый колодец был окружен низким парапетом из желтовато-серого нуммулитового(88) известняка, а рядом с отверстиями - пара грубых лотков из того же материала. Их выделка оставляла желать много лучшего, и, судя по нынешнему состоянию дел на этих долинах и по абсолютному отсутствию общественных предприятий, эти изделия рук человеческих, - следы очень далекого прошлого. Вода лежит, по меньшей мере, в сорока футах ниже уровня горловины, и достать ее можно только зачерпывая лошадиной торбой, прикрепив к ней привязи нескольких лошадей. Вода была в высшей степени отвратительной. Я понимаю, что она содержит большую долю сульфата соды и обычной соли; но какими бы веществами не вызывался ее особый вкус и запах, он весьма тошнотворный, особенно, когда вода нагревается в кожаных мешках, в которых принято держать ее в долгих путешествиях в здешних местах. Тогда она просто вызывает рвоту, плюс к тому - сильный понос. Только поднятая на поверхность с большой глубины, где она покоится под почвой, она ледяная. Но и тогда она невыносима для того, кто привык к другой воде. Будучи не в состоянии пить такую воду, я попытался утолить жажду омовением лица и рук, но вскоре понял, какую ошибку я сделал, поскольку, стоило влаге испариться, как моя кожа покрылась очень едким соленым веществом. Особенно пострадали глаза и ноздри. Туркмены приготовили себе чай из этой воды, и, похоже, пили его с удовольствием, тогда как я вынужден был остановиться после первого же глотка. Лошадей поили через лотки, наполняя их торбами, но, поскольку содержимое худых мешков наполовину вытекало из них еще до подъема на поверхность, утоление жажды двадцати скакунов, проделавших такой длинный и тяжелый путь, отняло немало времени. Мы набрали достаточно сухих низких кустиков и корней, чтобы поддерживать полдюжины костров нашего лагеря. Вокруг них расположился эскорт, рядом привязали лошадей. Я хотел установить свою tente d'abri (89), но колышки не держались в рыхлом мергеле, так что нам с другом-геологом пришлось устроиться a la belle etoile(90), как и нашим соседям-туркменам. Тщетно я пытался заснуть, так как раздражение от солей, попавших в глаза, нос и уши, когда я умывался, делало все эти попытки бесполезными. Пришлось лежать с открытыми глазами, пялясь на торжественно молчащую под звездами пустыню, где ни один звук не нарушал неземную тишину, будь то шум моря, опоясывающего горизонт, или шорох ветерка. Мерцающие огни костров роняли прерывистые отсветы на смуглые черты и странные шапки с завитушками наших сопровождающих, привнося разнообразные эффекты, достойные кисти Рембрандта, когда они беседовали, сидя вокруг костров. Туркмены, несмотря на наш изматывающий марш, казалось, вовсе не собирались отдыхать: беседовали и курили интересным способом, принятым у них в походах. Туркмены редко курят что-либо, кроме водной трубки, или кальюна, как они называют, но поскольку это изделие очень громоздкое, чтобы возить с собой на лошади, они прибегают к более простому способу. В земле выкапывают продолговатую ямку с крутыми стенками, что-то около пяти дюймов в ширину и фут в глубину. На дне размещают несколько раскаленных докрасна древесных углей. Горсть тумбаки, грубого сорта табака, применяемого в этих местах, бросают на угли, и курильщик, сев на колени, прикладывает ладони ко рту, наклоняется над ямкой и вдыхает табачный дым, смешанный с воздухом. Трех-четырех затяжек из такого замечательного курительного прибора, кажется, вполне достаточно для самого заядлого курильщика из их числа, и это неудивительно. Я чуть не задохнулся при первой затяжке, решив попробовать. Когда я увидел этот метод курения впервые издалека, мне показалось, что туркмены обнаружили воду и увлечены питьем.
   Мы собрали лагерь около половины второго и продолжили путешествие к берегам Кара Богаза (Черного Залива), поблизости от которого находились залежи серы. Исследовать его и собирался мой товарищ. Звездный свет слишком слаб, и поскольку начали проявляться первые признаки каменистого слоя, дорога стала так опасна, что после двух милей пути мы были вынуждены снова остановиться и дожидаться рассвета. С подъемом солнца мы обнаружили себя на краю широкого залива, вдающегося внутрь суши - Кара Богаза. Воды лежали спокойно и мертвенно, и окрестности были более безжизненными и пугающими, нежели все ранее виденное мной. Ни одной хоть какой-нибудь птицы ни вблизи, ни вдалеке. Чтобы достичь низкого желтого берега у края воды, нам предстояло карабкаться вниз по вертикальной поверхности утеса высотой примерно шестьдесят или семьдесят футов. Он состоял из горизонтальных пластов бледно-желтого камня, похожего на те, что окаймляли устья описанных выше колодцев. Местами эти слои расходятся и переплетаются в невероятной путанице. Спешившись и ведя лошадей под уздцы, мы начали с трудом пробираться вниз по склону утеса, придерживаясь за кусты тамариска, и наконец достигли усыпанного ракушками берега внизу. Проследовав берегом в северо-восточном направлении, мы достигли лощины, окруженной с восточной стороны утесами. Это место мы и искали. Туркмены называют его Кукурт-Даги, или Серная Гора. Мой друг сразу же приступил к исследованиям, поскольку нельзя было терять ни минуты. Мы находились на очень опасной земле, где часто устраивали свои стоянки враждебно настроенные кочевники. Здесь они готовились к совершению набегов на окрестности Красноводска. Кругом валялись в беспорядке куски черной и красной лавы, да и все место носило неопровержимые следы недавней вулканической активности. Комки серы можно было найти повсюду. То там, то тут выглядывали на поверхность конкреции(91), врезавшиеся в каменистые пласты и затвердевшие ложа детритов(92). Мы нашли относительно крупные "карманы", но нигде не обнаружили настоящей жилы. Значительных залежей здесь не было. По крайней мере, так считал мой друг-геолог. После полутора часов изысканий мы отправились назад, и я не сожалел, что покидаю это место. Следующий короткий отрывок из дневника, написанный в то время, выражает мои тогдашние настроения по этому поводу: "Кукурт-Даги. Час после рассвета. Проклятое место. Страшная пустота. Нигде ни капли питьевой воды." Вода Кара Богаза, представляющего собой крупный залив Каспийского моря и почти исключительно от него питающегося через связывающий их очень узкий пролив, представляет собой перенасыщенный раствор различных морских солей, смешанный с большим количеством сульфата соды. Никакая рыба не может жить в такой воде и даже случайно заблудившаяся ворона не залетит на эти мрачные пустые берега. Это удачный объект для художника, ищущего некий пейзаж, несущий в себе идею совершенного отрицания жизни. После полутора часов изучения залежей серы мы без привала поскакали назад к колодцам Салмен, где приняли по кусочку сухого хлеба и соленой воды в качестве завтрака и смогли немного поспать, прежде чем палящее полуденное солнце не положило конец нашему отдыху. Назад мы двигались другим путем и, галопируя по земле, ничем не отличающейся от той, что я уже описывал, за два часа до заката въехали на волнистые пески. Кусты тамариска росли высоко и густо. Между ними попадался даже особый вид ивы. Это однозначно указывало на наличие воды. Действительно, мы находились в Гуи-Кабыл, что означает "колодец сладкой воды", единственное место во всей округе, где можно поживиться такой радостью, как настоящая питьевая вода. Здесь колодцы были также глубоки, и пришлось снова применить торбы и привязи. Сладкая вода оправдала свое название. Мне она показалась нектаром после многочасовой жгучей жажды. Если вы не испытали это на себе хоть раз, то не сможете оценить по достоинству слова поэта: "Искра первой капли весны в пустыне." Кажется, переходишь на иной уровень бытия, когда холодная вода струится по пересохшему горлу. Вечерняя еда была такой же скромной, хлеб с водой. Но зато - с настоящей водой! Мы смыли соль с наших рук и лиц, и затем, обнаружив полную невозможность установить палатки, по той же причине, что и на прошлой стоянке, легли отдыхать прямо на мягкий податливый песок. Здесь - единственное место, где я встретил песок в этих пустынях. Он глинистый, а не кремнистый и в отличие от последнего при увлажнении превращается в глину. Он такой мелкий, что когда держишь его в руке, сочится сквозь пальцы, несмотря на все старания удержать его. Полоски и пятна этого песка можно найти везде, что указывает на русла древних водных потоков. Насыпь податливой субстанции представляет собой такое же удобное ложе, как и нежнейшая перина. Песок легко принимает форму спящего и совершенно свободен от примесей солей. Я не в состоянии объяснить феномена этих трех-четырех колодцев со сладкой водой, существующих посреди пустыни, где во всех других случаях находят только такую воду, свойства которой мы испытали на себе в Гуи-Салмене.
   Как обычно, разожгли несколько костров для приготовления неизменного чая, без которого ни один человек, будь то русский или уроженец Центральной Азии, не выдержит путешествия в пустыне. Костры тускло тлели вокруг нас, поскольку йомуды слишком осторожны, чтобы создавать заметные ориентиры в таких местах. Как и прежде, они не пошли спать, а, беседуя, расселись вокруг костров. Лошади, все привязанные за щетки(93) на всю длину привязи, бегали кругами, визжали и пытались лягнуть друг друга. Я приметил такую особенность туркменских лошадей, что по отношению к людям они самые мягкие и управляемые создания, но между собой же - такие драчливые, каких только можно себе представить. Есть еще одна особенность, которую я могу здесь упомянуть. В этих степях встречаются два основных вида лошадей - длинноногие туркменские и крепкие киргизские. Последние очень напоминают переросших и слишком косматых пони с Шетлендских островов(94). Туркменские и киргизские кони многократно смешивались. Друг с другом они прекрасно ладят, и я не помню ни одного исключения из этого правила.
   Несмотря на шум, устроенный лошадьми, - а он был очень некстати, когда после усталости последних двух дней мы пытались урвать часок сна, - я задремал. Тишина, казалось, спускается на бивуак, и все успокаивается. Я повернулся на песке, устраиваясь поудобней, когда увидел вдруг, что необычное волнение охватило до сих пор невозмутимых и молчаливых туркменов. Они что-то возбужденно шептали друг другу. Я приподнялся на локте и огляделся. Некоторые поспешно седлали лошадей, и прежде, чем я успел потребовать объяснений этих действий, несколько из них подъехали к месту, где мы с геологом лежали. "Что-то не так", - сказали они. Лошади нюхали воздух и тянули шеи на восток. Это означало, что поблизости была еще чья-то стоянка. А это могла быть только стоянка текинцев. Мы провели военный совет и решили, что самым благоразумным было бы выступить немедленно в путь. Костры засыпали песком, быстро оседлали лошадей и сложили вещи. Мы тихо снялись с места прочь, словно группа приведений. Несколько туркменов, у которых, по-видимому, было врожденное чувство местности, привычно вели остальных даже в темноте. Что касается меня, то я не имел ни малейшего представления, в какую сторону света мы держим путь. В течение получаса мы продирались сквозь кусты и, наконец, вышли на открытое пространство. Четверо туркменов выдвинулись вперед на разведку в направлении предполагаемой опасности, и как не был взволнован ситуацией, я недоумевал, как же они вообще найдут дорогу назад. Туман закрыл слабый звездный свет, доселе освещавший наш путь. Мы скакали так быстро, как только позволял характер земли, испещренной норами ящериц и старыми руслами. Было нелегко угадывать дорогу через все эти препятствия. Часом позже разведчики присоединились к нам. Они доложили о крупном лагере на востоке, количество людей в нем оценивали в несколько сотен и полагали, что это не иначе как текинцы, тем более что никакие дружественные силы не могли находиться в этом направлении в столь поздний час. Было любопытно отметить, что туркмены-йомуды сильно опасались своих сородичей текинцев. Всего несколько лет назад и те и другие были объединены общей враждебностью к оккупантам-московитам. Считанные годы русского господства на восточном каспийском побережье преобразовало это племя не только в друзей, но и в военных союзников, которых стали использовать в качестве противовеса их диким восточным собратьям.
   Солнце значительно поднялось над горизонтом, когда мы увидели несколько сотен верблюдов, пощипывающих скудную растительность на возвышенности под наблюдением группы кочевников-киргизов. Мы на ходу сообщили им о близости текинцев и поскакали дальше так быстро, как только могли после столь длительного путешествия, в направлении поста Бурнак, куда и добрались через два часа после рассвета. Мы доложили коменданту капитану Тер-Казарову свои разведывательные данные, а он предпринял необходимые меры предосторожности для обеспечения безопасности редута, расставив людей на парапетах, поскольку совсем не представлял себе, что вообще происходит и осмелятся ли всадники-текинцы провернуть дело, которое они замышляли. Потом он занялся нами, причем очень гостеприимно. Оказалось, за время нашего отсутствия прибыл обоз с провизией. Он дал нам вино, водку и ветчину, угощение, которому мы были очень рады после голода и лишений последних двух суток.
  
  
   ТУРКМЕНСКИЙ НАБЕГ - ПОСЕЩЕНИЕ
   ЧИКИЗЛЯРА
  
   Я поспал пару часов в тенистой стороне капитанской палатки и делал заметки о приключениях дня, когда в лагерь на всем скаку ворвались разведчики с известием, что силы текинцев продвигаются вперед, и нельзя терять ни минуты, если мы хотим спасти верблюдов. Несмотря на то, что такой пограничный пост как Бурнак всегда начеку, поражает быстрота, с которой люди встали под ружье. Капитан выскочил из своей палатки, прозвучала сигнальная труба, и меньше чем за две минуты после тревоги первая рота уже маршировала в колонну по два. Люди были в рубашках. Весьма вероятно, в связи с тем, что день выдался чрезвычайно жаркий, был оглашен приказ всей роте строиться без кителей. Нерегулярная йомудская кавалерия числом около пятнадцати вместе с пастухами-киргизами гнала верблюдов, которых, однако, невозможно было заставить ускорить обычный надменный и медленный шаг. Из-за этого киргизы подверглись нападению текинских всадников, и большинство несчастных погонщиков погибло. Я полагаю, верблюдов было около четырех тысяч. Подготовка отличалась такой поспешностью, что капитан не успел даже зарядить револьвер, и я одолжил ему свой. Стремительность, с которой мы летели на выручку пастухам, выше всяких похвал. Через десять минут после выхода первой роты, вышла и вторая, резервная, с верблюдами, груженными запасной амуницией. Внутри редута для его охраны осталось всего полдюжины бойцов. Первая рота едва ли отошла на пять сотен ярдов от парапетов, когда появились передовые текинцы, галопирующие по гребню длинной возвышенности, и через несколько минут их было уже сотни и тысячи. Некоторые перепуганные погонщики-киргизы, которым удалось добраться до нас, утверждали, что большинство их товарищей убито, значительная часть верблюдов захвачена, и с ними - не менее двух тысяч овец. Они доложили, что силы текинцев насчитывают, по меньшей мере, две тысячи, большинство из которых конники, остальные - пехота верхом на верблюдах и ослах. Дело уже началось, и мы с другом испытали тяжелое замешательство, не зная, как повести себя дальше. Положение было весьма затруднительным. Я очень хотел двинуться вперед, чтобы наблюдать стычку, но состояние лошадей после тяжелого перехода почти впроголодь, не считая нескольких горстей зерна из седельных сумок, делало слишком опасным для нас продвижение в гущу битвы. К тому же было очень похоже, что столь слабые силы русской пехоты будут вынуждены отступить, если от них вообще что-нибудь останется. В последнем случае, да еще с загнанными лошадьми, мы определенно попадем в плен, и нашей долей станет увечье, если не смерть. Ждать результата сражения в редуте с его считанными защитникам также рискованно, поскольку расправившись с главными силами, текинцы без труда сломят сопротивление нескольких человек, оставшихся в тылу. И отступление сопряжено с риском, ведь имея крупные силы, текинцы скорей всего намеревались перерезать связь с Красноводском. В дальнейшем, когда нам показалось, что они отходят под огнем двух рот пехоты, мы решили, что лучше всего удалиться, пока еще есть возможность, настолько, насколько обессиленные лошади еще могли нас унести. Наскоро упаковали багаж и поспешно выехали. К югу от Бурнака есть пологое возвышение земли, дающее широкий обзор долины, и с него, хотя это и довольно приличное расстояние, я мог с помощью подзорной трубы наблюдать передвижения текинцев. Трудно было понять, как развивается сражение. Вся долина покрылась группами всадников, и невозможно определить, какой стороне они принадлежали. Так что, раз уж мы оказались вне защиты парапетов редута, оставался самый благоразумный выход - поспешить в Красноводск.
   Нашим измотанным лошадям понадобилось, по меньшей мере, три часа, чтобы преодолеть восемнадцать миль, отделявших нас от города. Были серьезные основания считать, что текинцы сделают обходной маневр, ведь это излюбленная туркменская тактика. Мы неоднократно пугались при виде всадников, погоняющих верблюдов и овец, заполнивших всю долину до самого Красноводска. Будь это враги, скрываться не имело бы смысла. Так что мы продолжили движение и вскоре обнаружили, что это всего лишь пастухи, спешившие со своими стадами и отарами в город. Возникла всеобщая паника, так как распространились слухи, что силы текинцев очень велики. Жара стояла невыносимая, лошади выбивались из сил, и мной овладело общее состояние слабости. Мы вступили в круг скалистых холмов, отделяющих Красноводск и его непосредственные окрестности от долины, и как только миновали ужасно узкое ущелье с его длинными утесами из опаленного красного камня, встретили генерала Ломакина, коменданта города, во главе всех имеющихся у него в наличии сил. А были с ним - батальон пехоты, несколько эскадронов казаков и киргизских улан(95) и одно полевое орудие. В целом не меньше двенадцати сотен человек. Очень хотелось развернуться и присоединиться к выступавшим, но состояние лошади совершенно исключало такую возможность. Я коротко переговорил с генералом, предав ему все, что знал о ситуации, и вновь помчался в Красноводск. Я застал гарнизон под ружьем на стенах, артиллеристов в готовности у пушек. Морские офицеры с берега спешно собирались на своих военных кораблях, и все говорило о том, что серьезная атака на город представляется вполне вероятной. Когда я въехал в город, люди окружили меня, взволнованно расспрашивая о том, что происходит и куда продвигается генерал Ломакин и его войско. Чуть позже я встретил одного из всадников-йомудов из нашего с другом-геологом эскорта. Он высказал свое решительное мнение, что мы находимся под непосредственной защитой Аллаха, не иначе, раз решили покинуть Гуи-Кабыл этим утром. Стоило нам задержаться хотя бы на час, сказал он, мы неминуемо оказались бы в плену у текинцев. Эта экспедиция вконец измотала меня. Жара, нехватка нормальной еды, соленая вода и, кроме всего прочего, отсутствие сна, повергли меня в совершенное изнеможение, и в дневнике появилась следующая запись, очень красноречиво описывающая ситуацию: "Я очень болен, спина будто сломана. Нос почти сгорел, брюки стерлись от тяжелой скачки. Следует идти спать."
   Читателям должно быть любопытно узнать, какова была развязка всей этой истории. Я дам краткий отчет на основании свидетельств нескольких очевидцев дела. Текинцы вступили в сражение в двадцати пяти верстах выше Бурнака, потеряв убитыми пятнадцать человек. Русские не досчитались четверых нерегулярных кавалеристов. Текинцы захватили несколько сотен верблюдов, но увели в итоге только двести самых быстрых. Также им пришлось бросить и захваченных овец. Капитан поста с его незначительными силами не рискнул продолжить преследование врага. Генерал Ломакин, прибыв в Бурнак, остановился здесь на ночь, а следующим утром возобновил наступление. Враги отступали, иногда останавливались, предварительно окружив себя захваченными верблюдами, которых заставляли ложиться и, используя как живой вал, стреляли из-за их спин. Расстояние между сторонами порой составляло всего пятьдесят ярдов. Стреляли они из своих гладкоствольных мушкетов круглыми свинцовыми пулями, расщепленными накрест и завернутыми в бумагу. Оружие это прекрасно приспособлено для стрельбы на скаку и причиняет очень неприятные раны. В итоге они так далеко углубились в пустыню, что генерал предпочел прекратить преследование. Потери русских в этом деле составили четыре человека убитыми и двенадцать ранеными. Один погибший солдат был обнаружен с отрезанным носом, шестью сабельными порезами на голове, другими следами издевательств. Женщина, захваченная мародерами, которой чудом удалось ускользнуть, рассказала, что они разграбили несколько аулов (деревень), захватывая женщин и детей и убивая мужчин.
   Так завершилась первая из серии битв с независимыми туркменами, кульминацией которых стал захват их крепости в Геок Тепе и завоевание ахалтекинских племен. Эти самые племена, столь стойко противостоящие русским всего три года назад, стали теперь, по всем признакам, такими же покорными их слугами, как и йомуды с каспийского побережья, которые сами семь лет назад оказывали яростное сопротивление агрессорам-московитам. Далеко не всякое правительство может, подобно российскому, расположить к себе вновь захваченные азиатские племена. В качестве иллюстрации к этому я могу привести тот факт, что многие туркмены уже награждены крестом Святого Георгия. Крест этот сделан из серебра и формой напоминает крест Виктории, обычно в центре его прикреплен медальон "Георгий и Дракон". Но туркмены отказываются получать орден, носящий откровенно христианскую символику, и с учетом этого, для них специально была сделана партия крестов с двуглавым орлом вместо "Георгия". У туркменов же сложилось впечатление, как они сами часто мне говорили, что эта странная птица - не что иное, как петух. Этот крест, украшенный "петухом", - так же как и медали на разноцветных шелковых лентах, - широко раздавались как награды новообращенным кочевникам.
   Через два дня после возвращения в Красноводск я стал свидетелем погребения троих из четверых солдат регулярных войск(96), убитых в стычке за Бурнаком. Четвертый, будучи мусульманином, не подлежал этим церемониям. Последние проходили в деревянной церкви, расположенной в центре площади. Как и большинство русских церковных песнопений, это отпевание было очень красивым, а ритуал весьма впечатляющим. Присутствовали все офицеры и большинство солдат гарнизона, у каждого в руке была горящая тонкая свечка. Перед закрытием гробов все близкие друзья павших выступили вперед, чтобы поцеловать их лбы, одновременно бросив горсть риса в складки савана. Затем приблизился сержант и возложил на чело каждого полоску позолоченной бумаги, на них были написаны некие письмена, которые я не смог разобрать. Гробы затем закрыли и вынесли наружу. Процессия, во главе которой встал военный оркестр, сформировалась и проследовала на расстояние примерно двух миль за город, где за скалистым мысом находилось кладбище. Поп гарнизона, в длинной черной рясе, фиолетовом вельветовом "токе"(97) и с посохом, украшенным серебром, чинно следовал рядом с гробами. Погребение завершилось тремя традиционными залпами групп солдат из батальона, в котором служили павшие. Убитый солдат-мусульманин был похоронен отдельно на склоне далекого мрачного холма. На обратном пути в Красноводск я заметил старые насыпи и траншеи. Изредка на какой-нибудь солдатской могиле стоял одиноко деревянный крест. Могилы эти - знаки долгого прогресса русских войск от первого поселения за красноводскими холмами до нынешних наружных постов. Сразу за стенами города располагалась настоящая колония солдатских жен и детей, и других людей, так или иначе имевших отношение к лагерю. Им не разрешалось занимать землю внутри самого города, жилье которого составляли казармы либо квартиры офицеров и их семей. Только на базарной, как называют одну из больших площадей, можно встретить гражданских лиц, а именно торговцев из Баку. Люди, живущие за стенами, селятся в полуземлянках, похожих на те армянские жилища, о которых я ранее писал.
   Я оставался в Красноводске до первого мая, ожидая выступления экспедиционных сил. В это время я совершил поездку в Чикизляр на борту военного парохода "Урал" и получил хорошую возможность рассмотреть остров Челекен, с его крутыми утесами из мергеля, нависавшими над морем, измазанными черными подтеками лигроина. Остров веками бесполезно изливает богатства в Каспий. На его самой приподнятой части расположена одна из похожих на вышку часового конструкций, которые стоят на нефтяных скважинах, разрабатываемых господином Нобелем, предпринимателем-капиталистом из Баку. Неподалеку от нее находится тюрбе, или монументальное захоронение прославленного туркменского святого, привлекающее много паломников с материка и служащее ориентиром для судоходства; оно хорошо просматривается кораблями издалека. При приближении к Чикизляру бросается в глаза огромный конус Демавенда, горы, скрывающей за собой Тегеран, парящей как гигантское белое треугольное облако над южным горизонтом. Несколько верст к северу от лагеря, в четырех верстах от береговой линии - грязевой вулкан, известный у туркменов как Ак-Батлаук. Он находится в состоянии постоянной активности и представляет собой в целом продолговатую массу, резко вздымающуюся над гладью равнины на высоту в несколько сотен футов. Просматриваются ряды усеченных пирамид бело-желтого цвета. Кратер на вершине выделяет серные пары, и время от времени извергает потоки кипящей грязи. Обычно его повышенная активность непосредственно предшествует одному из тех бесчисленных толчков землетрясений, которые происходят по всему восточному и южному побережью Каспия. Это несомненное свидетельство широкой вулканической активности, на протяжении последнего геологического периода поднявшей туркменскую долину над уровнем моря. Она, конечно же, продолжается до сих пор. Хотя традиционно считается, что русло Оксуса было повернуто от Каспийского моря к Аральскому руками человека, я очень сильно склоняюсь к мысли, что куда большее отношение к этому имел постепенный подъем каспийского побережья.
   Третьего мая мы бросили якорь у Чикизляра, где испытали обычные трудности выхода на сушу из-за сильного мелководья. Паровой катер подвел нас к расстоянию в пятнадцать сотен ярдов от оконечности импровизированного пирса. Когда он не смог продолжить движение, мы воспользовались одним из туркменских люгеров (лодка). Едва тот проплыл пятьдесят ярдов, как снова послышался скрежет киля о дно. Кое-как дотянули до расстояния триста ярдов от пирса и восемьсот от берега. Здесь солдаты с берега подогнали что-то вроде парома, вода была им чуть выше колен. Это средство тоже село на мель, и мы вынуждены были пересесть в несколько маленьких каноэ, таймул, выдолбленных из крупных стволов деревьев, в которых смогли так близко подобраться к земле, что осталось только прошлепать пятьдесят ярдов в воде по волнистому мокрому песку. Это все дает уже некоторое представление о трудности выгрузки лошадей, пушек и любых других тяжестей. В данном случае мелководье усиливалось ветрами, дующими отчасти с берега и отводящими воды западнее таким же образом, как гонят к берегу восточнее, когда превалируют ветра в противоположном направлении. Трудно поверить, насколько отлогое здесь дно моря, и как далеко может человек идти по нему вглубь. Я видел купающихся на горизонте, там вода была им по грудь.
   Чикизляр (теперь, насколько я понимаю, он почти опустел), в то время, о котором идет речь, был во всем своем расцвете. Несколько тысяч человек находилось под его брезентами, кавалерия - на севере, пехота и сигнальная вышка - на юге искусственного песчаного редута. Между ними ближе к южной части форта было две улицы деревянных домиков, на скорую руку построенных здесь армянскими и русскими маркитантами и подрядчиками, неизменно сопровождающими мало-мальски значительные экспедиции. Подрядчики эти делали большие деньги, выставляя непомерные цены за каждое продаваемое изделие. Без единого исключения каждое из этих предприятий, пусть даже и не предназначенное по идее для продажи водки и других спиртных напитков, именно этим дополняет любую свою основную деятельность. Еще южнее, вдоль берега - интендантство и скотобойня. Чуть поодаль горы мешков с зерном и сеном формируют склады заготовок для войск, которым предстоит далекий марш. Непосредственное окружение лагеря находилось в очень загаженном состоянии, казалось, что русское командование в этом отношении беззаботно игнорирует самые основные санитарные предосторожности. В результате распространилось много заболеваний, госпитали переполнены. Привлеченные отбросами и поощряемые сильной жарой, тучи мух наполняли воздух со всех сторон. В маленькой деревянной хибарке, где я остановился, каждое движение поднимало в воздух буквально бурю мух, а ночью пространство наполнялось красными москитами, которые, к счастью, жалят относительно не сильно, иначе существование здесь стало бы невозможным. Нет в сутках ни одного часа, когда бы эти крылатые паразиты отсутствовали. Казалось, разные их виды поочередно сменяют друг друга в точно установленные моменты дня и ночи. Мои записи в дневнике становились через час-полтора почти неразборчивыми из-за густых отложений на бумаге мушиных яиц.
   В миле отсюда, к югу от главного укрепления, близко к берегу моря находились остатки некогда густонаселенного йомудского аула Чикизляр, который на момент моего рассказа содержал в себе чуть более ста кибиток, принадлежащих, в основном, семьям, так или иначе связанным с обслуживанием военного лагеря. Они возили лодками дрова из Ленкорани, расположенного на противоположном берегу Каспия, или из устья Кара Су, что рядом с Ашурадэ. Я пробыл в Чикизляре только два дня, поскольку кроме выгрузки продовольствия и фуража, здесь не происходило ничего интересного. Вечером пятого мая я снова поднялся на борт "Урала", чтобы вернуться в Красноводск. На борту у нас находился туркмен, которого взяли под стражу за оказание вооруженного сопротивления при освобождении персидской женщины, угнанной в плен с южного каспийского побережья. Во многих аулах, даже в непосредственной близости от русского лагеря, а также вдоль рек Аттерек и Гюрген, до сих пор находят большое количество захваченных персидских женщин. Многие из них, выйдя замуж за туркменов и обзаведясь семьями, совершенно смирились со своим положением, но есть и другие, которые по-прежнему хотят вернуться домой. Обстоятельства, в связи с которыми мой попутчик на пароходе был под стражей, следующие. При устье реки Аттерек есть большая деревня Хасан Кули. Там находилась в плену женщина-персиянка из состоятельной семьи, которую похитили во время туркменской грабительской экспедиции. Через два года родственники узнали о местонахождении пропавшей и подали прошение русским представителям в Тегеране оказать содействие в ее возвращении домой. Женщину удерживали на территории, считающейся российской, и офицеру, командующему морской станцией в Ашурадэ, что недалеко от устья Гюргена, было приказано проследить, чтобы прекрасную пленницу освободили незамедлительно. К захватившему направили посыльного-туркмена, и старейшины села решили выдать пленную в соответствии с требованием. Бывший хозяин в ярости укорял посыльного сородича за то, что он взял на себя это задание. "Разве ты не знаешь, - сказал он, - что мы, туркмены, никогда не возвращаем пленных?" Все дело было именно в этом, поскольку среди туркменов существовало правило, так и сейчас в Мерве, что, кроме как за выкуп или в обмен, пленного никогда не вернут - скорей уже прикончат на месте. Когда посланник уводил освобожденную, ее прежний владелец вернулся в кибитку, выскочил с ружьем, навел его на обидчика и выстрелил. Ружье было заряжено дробью, часть которой угодила в руку человека. Этого-то стрелка мы и везли сейчас с собой. Родственники раненого заявили, что если обвиняемый заплатит необходимые деньги в компенсацию за кровь, - эрик, как сказали бы наши предки кельты, - он будет прощен. Иначе пусть будет свершено правосудие. Русские офицеры на борту предположили, что, возможно его отправят в один из городов в центральной части европейской России и поселят там года на три-четыре. Когда он должным образом пропитается западными идеями и поймет очевидность превосходства западной цивилизации, его отправят назад домой. Таким путем России удается распространять свое влияние в отдаленных регионах, что, как считается, обеспечивает более легкий путь ее батальонам, чем это могло быть в ином случае.
   Я оставался в Красноводске еще в течение десяти дней, привычно проводя время: вечеринки в клубе, обеды у губернатора, прогулки верхом по окрестностям. Во время одной из последних таких экскурсий вдоль каменистых берегов гавани я был поражен огромным количеством водных змей, которые, покинув море, значительно углубились в сторону от него. Я встретил змей длиной пять-шесть футов, желтых в коричневую крапинку, часто по три-четыре вместе. Они пересекали выгоревшие гипсовые камни, по меньшей мере, в половине мили от берега, направляясь к воде, куда ныряли и уплывали в море. Раз я видел их с борта парохода в гавани Красноводска - пять-шесть переплетенных вместе змей плавали на поверхности под солнцем.
   Пятнадцатого мая посыльный генерала Ломакина сообщил, что генерал Лазарев желает незамедлительно меня видеть, и соответственно на следующий день в час пополудни я отбыл в Баку, где временно остановился главнокомандующий. Переезд мой происходил на борту крупного транспортного парохода, чьи двигатели, к сожалению, не обладали особо большой мощностью. Как только мы обогнули мыс, защищающий гавань от бурных ветров - сразу наткнулись на настоящий ураган в открытом море, и все, что мы могли, так это удержаться на одном месте. Для этого пришлось спрятаться под прикрытие острова Челекен и ждать, пока ветер не утихнет. Только восемнадцатого мая в два часа ночи бросили мы якорь под защитой небольшого островка в пяти часах пути от Баку. Обычно переправа из Красноводска в Баку занимает около тридцати часов. Снова и снова мы пытались войти в гавань, но каждый раз нас отбрасывало назад, и приходилось спускать якорь. Было четыре часа утра в понедельник, когда подошли к пирсу. Баку определенно заслуживает названия, данного ему древними татарами: "место, побитое ветрами".
   На следующий день состоялась моя беседа с генералом Лазаревым. Он хотел получить беспристрастные сведения о деле при Бурнаке с учетом жалоб, полученных им из разных источников, касающихся недостаточной расторопности генерала Ломакина в помощи двум ротам, защищающим верблюдов. Он спросил меня, была ли, на мой взгляд, у Ломакина возможность в тот же вечер выдвинуться и преследовать врага. Я уже упоминал, что на пути в Красноводск встретил генерала, о котором идет речь, спешащим вперед. Я ответил, что, по-моему, он действовал со всей возможной поспешностью, но поскольку на второй день меня не было на месте событий, то я и не мог с точностью судить о его поведении в этом случае. Потом генерал Лазарев спросил мое мнение о том, будут ли туркмены выставлять против русских многочисленные войска в предстоящей экспедиции. Это сократило бы компанию, так как позволило бы ему сразу нанести решительный удар. Трудности могут возникнуть, если они выберут парфянский стиль сопротивления. Он направил им письмо, предлагая на выбор либо немедленно выразить свою волю стать подданными России либо готовиться к войне. На это не последовало никакого ответа, не считая набега на Бурнак, который он расценивает как "брошенную перчатку" и как факт выбора непримиримой политики. Весьма вероятно, что нам придется зимовать на ахалтекинских территориях, заявил он, и он не собирается возвращаться, пока не завершит свою миссию по "умиротворению", как ему угодно было назвать это, всего региона. Следующие операции будут зависеть от обстоятельств. Если туркмены-мервли выступят совместно со своими сородичами ахалтекинцами, он будет вынужден двигаться на Мерв, но в настоящее время у него нет определенных инструкций на этот счет. В заключении он сказал: "Мы ничего не будем делать второпях. У нас много времени в запасе".
   Баку быстро заполнялся экспедиционными войсками. На улицах мелькали почти все виды военной формы, принятые в разных подразделениях российской армии. Новобранцы закавказских полков усердно занимались строевой подготовкой на широких площадях и на эспланаде(98) около старых стен. Там были армяне, грузины и черкесы, объединенные в одну и ту же роту, изредка встречались и татары-мусульмане. В белых кителях, вооружены по-европейски, но знамена подразделений определенно азиатского типа. Однажды я наблюдал за взводом недавно набранных рекрутов, проходивших муштру на открытом месте напротив дворца губернатора. Когда они получили команду разойтись, то тут же распались на группы и беспорядочно разбрелись, напевая что-то под удары больших барабанов. Некоторые более многочисленные компании несли квадратные красные знамена, на древке которых были прикреплены перевернутые бронзовые блюдца. На них по кругу висели маленькие звенящие колокольчики. Знамена эти покачивались вверх и вниз в такт пению, в точности напоминая конструкции, которые носили во главе турецких отрядов в Константинополе. Правда, в прежние времена на их верхушках развивались конские хвосты, как символ власти паши(99).
   Во время этой самой короткой остановки в Баку я имел удовольствие познакомиться с Фердинандом, князем Витгенштейном, командиром кавалерии экспедиционных войск, и с генералом графом Борч, командиром пехоты. Первый поведал мне, что он командовал дивизионом кавалерии в великой битве при Аладжа Даг(100), в которой была разбита турецкая армия под началом Мухтар-паши, и что он едва избежал смертельной пули от турецкого черкеса, подошедшего очень близко к нему и его свите, ошибочно приняв за своих, настолько неотличимо схожими были их формы с формой одного из его подразделений.
   Один из офицеров князя Витгенштейна, лейтенант кубанских казаков рассказал мне удивительную историю о том, каким способом он прибыл в Баку. Будучи очень ограничен во времени и беспокоясь, как бы генерал не уехал без него, он постоянно поторапливал возницу тройки, который вез его из Тифлиса. Когда до Баку оставался один перегон, он стал принуждать его прибавить скорость, обещая привести в исполнение страшные угрозы в случае неповиновения. Кучер-татарин так был напуган обращенными к нему словами, что спрыгнул с места и побежал во весь опор, не разбирая дороги, предоставив галантному офицеру управлять повозкой самому и развивать какую ему угодно скорость. Ничего другого не оставалось, и он появился в Баку, к большому удивлению своих товарищей, сидя на переднем краю своей грубой колесницы и пытаясь управлять лошадьми, которые не обращали на него никакого внимания.
   Баку трудно назвать приятным местом для времяпрепровождения. Так что я не был расстроен, получив предписание от начальника штаба взойти на борт почтового парохода "Константин" для сопровождения генерала Лазарева через Каспий в Чикизляр. Дело было к вечеру, когда я после соответствующих приготовлений упаковал необходимые для долгого путешествия на материк припасы, занял свое место в фиакре, или в фаэтоне, как русские величают это средство передвижения, и восточного типа возница в огромной шапке повез меня на пирс. Генерал Лазарев, князь Витгенштейн, генерал Борч и полковник князь Долгорукий, - последний приписан к войскам в должности, смысл которой нам никогда не понять, - взошли на борт. Итак, я вновь повернулся спиной к городу Баку, который находился в руках русских не впервые, ведь еще знаменитый царь казаков Иван Грозный захватывал его в 1450 году. Зубчатые стены города уже скрылись из виду, а я все продолжал думать о многочисленных попытках решить восточный вопрос, коим были свидетели эти озолоченные солнцем башни и бастионы.
  
  
   СЦЕНЫ ЧИКИЗЛЯРА - ДЕЛЬТА АТТЕРЕКА
  
   "Константин" бросил якорь у Чикизляра в обед в понедельник, третьего июня, примерно за три мили от берега, и мы испытали привычные трудности высадки на берег. Появление главнокомандующего и его штаба и нескольких дополнительных батальонов, прибывших перед нами, значительно оживило лагерь; но в остальном все шло, как и раньше, и я не намерен повторять то, что уже рассказывал об этом месте.
   Одной из главных особенностей Чикизляра было присутствие очень большого числа киргизов и туркменов - погонщиков верблюдов, а также погонщиков мулов из Багдада, которые, привлеченные обещанной высокой платой, оставили свой привычный маршрут между этим городом и Мешедом и прибыли в русский лагерь для оказания транспортных услуг. Во внешнем виде киргизов и туркменов существует значительная разница. Последние имеют более или менее стройную и крепкую фигуру, и приблизительно европейский тип лица. Носят они огромные шапки из овечьей шерсти и делают очень смелые попытки одеваться по современной моде. Киргизы же настолько причудливые на вид и странно разодетые люди, каких можно видеть на китайских фарфоровых блюдах, - такие же невозможные глаза, длинные, узкие и растянутые наверх по внешним уголкам, настоящая китайская шапка, а иногда и зонтик, который как раз был бы к месту в театральной процессии мандаринов; шаркающая, неряшливая, тяжелая походка, куда менее благовидная, чем походка пахаря за плугом. Их обычная одежда, - своего рода грязная хлопковая простыня, накрученная абы как вокруг тела, или, в лучшем случае, измызганная рваная льняная рубаха. Под палящим солнцем они носят много меховой одежды, как эскимосы. На голове подвижная коническая палатка из войлока, продолжающаяся до середины спины, на которую в разгар дня они одевают еще одну, а подчас еще и пару лошадиных попон. Сидя на раскаленном песке со своей тупой миной, прищуренными глазами и странным головным убором, киргиз в целом выглядит как один из тех сидящих на корточках индийских блаженных в пагоде, одетых в лохмотья и шкуры. Они гораздо крупнее сложены, чем туркмены, и, исключая глаза, очень похожи на хивинских узбеков.
   Было там много всадников-кавказцев и казаков, все в красочных нарядах, совершенно далеких от того, что мы привыкли представлять себе, когда речь заходит о форме регулярных войск. Как кавказцы, так и казаки носят длинные кители, плотно облегающие талию, полы ниспадают почти до пят, из белого, коричневого, серого и черного материала. Грудь покрыта одним или двумя горизонтальными рядами из серебряных или бронзовых футляров для патронов, в зависимости от ранга воина. Все они носят черкесские сабли без гард, клинки которых, кроме самых верхушек, утопают в ножнах. Русские офицеры, служащие в Азии, тоже большей частью предпочитают оружие этого вида вместо уставной шашки, и носят саблю на ремне, перетянутом через плечи, а не на поясе. Есть черта, характерная для офицеров кавказских кавалерийских частей, особенно для офицеров-кабардинцев(101), которая заслуживает внимания. Каждый считает своим долгом снабдить руки и ремень как можно большим количеством серебра, покрытого эмалью; патронники, трутницы, кинжалы и другое личное снаряжение украшают одинаково богато. Многие, однако, считают новый, неношеный китель, совершенно неприемлемым и недостойным мужчины и вообще mauvais gout(102). Когда износ одежды вынуждает воина заменить ее, он сразу нарочно рвет китель в нескольких местах и протирает ножом концы рукавов, чтобы придать им вид уже послуживших; и настолько уже известен этот особый стиль, что портной отправляет заказ не иначе как с требуемым количеством заплат и обшлагами, нижняя часть которых искусно протерта. Была в лагере группа нерегулярной кавалерии, в прошлом профессиональные воры и мародеры из окрестностей Александрополя(103), которых отправляли на специальные операции по угону вражеских стад и отар. Ими командовал известный главарь разбойников по имени Самад Ага, карапапак(104). Им тоже пришелся по вкусу кавказский стиль одежды и оружие.
   Среди приписанных к штабу Лазарева был драгунский офицер, который приходился двоюродным братом Шаху Персии. Брат его служит вместе с казаками императорской гвардии. Их отец, дядя Шаха, был сослан племянником, царствующим повелителем, то ли по некой прихоти, то ли в целях обеспечения безопасности своего единовластия. Вскоре после нашего приезда в лагерь явился, предлагая свои услуги в качестве военного, некий Хуссейн Бей, турок, чья мать была хорошо известной в Европе писательницей, и чья книга о жизни в гареме явилась сенсацией несколько лет назад. Сам Хуссейн Бей является автором нескольких книг, среди которых есть одна, которую я не так давно видел в Константинополе "Les Imams et les Dervishes"(105); а после своего визита в Чикизляр он опубликовал очень интересное письмо в парижском "Temps"(106), целых три или четыре колонки, под названием "Comment nous avons pris Kars"(107). В нем он раскрыл тот факт, что велась секретная переписка между его тезкой, Хуссейном Беем, местным полковником артиллерии с кем-то вне русского военного лагеря и о своей ведущей роли в прекращении этой переписки. Почему услуги этого господина были отвергнуты, я не знаю, но он почти сразу оставил лагерь, получив, по той или иной причине, насколько мне известно, крупные наградные от генерала Лазарева. Еще одна заметная фигура в лагере тех дней - некий Нефесс Мерквим, вождь йомудов, в прошлом хан крупного аула под Красноводском, полностью разрушенного текинским набегом; только он и один из его сыновей избежали поголовной резни. Йомудскому старейшине было поручено сформировать и возглавить пять сотен туркменской йомудской кавалерии, направляемой против ахалтекинцев в предстоящей компании. Это наглядный факт того, как русские используют племена друг против друга. Вероятно, они также будут использовать своих новых подданных из Енги Шехера и Аскабада.
   Полицией в лагере командовал армянин-мусульманин из Еревана, имени его я не помню. Свои задачи он выполнял очень эффективно. Полицейская администрация лагеря действует весьма оперативно и сурово, ей далеко не всегда требуются убедительные доказательства, чтобы привести в исполнение строгое наказание предполагаемого нарушителя. Однажды мой слуга присвоил дорогой серебряный пояс, декорированный эмалью, который я приобрел в качестве сувенира в Армении, и отказался вернуть его. Я доложил о случившемся начальнику полиции, и провинившемуся слуге предложили вернуть изделие. Он заявил, что ничего не знает об этой вещи, и ему было приказано покинуть лагерь в течение двадцати четырех часов и без разрешения не возвращаться. Кстати о полицейской администрации, я видел в Чикизляре пример наказания кнутом, хотя меня уверяли, что российское законодательство отменило его. Для осуществления грузовых перевозок экспедиции было нанято большое число туркменов и киргизов с верблюдами. Они получали определенную сумму ежедневно за свои услуги и за каждого животного, и в случае, если какие-то животные погибали от истощения в дороге, или были захвачены или искалечены врагом, хозяину компенсировали ущерб в размере ста рублей ассигнациями за каждое животное, - а это в то время равнялось примерно десяти английским фунтам. Многие из этих людей взяли с собой только самых слабых верблюдов, из тех, что были в их распоряжении, зная, что нигде больше не выручат за них такую хорошую цену, и пользовались любой возможностью в дальних переходах оставить их в пустыне. В таких случаях с них стали требовать, в доказательство утверждений, приносить с собой хвосты верблюдов, которые якобы пали. Группа киргизов и туркменов была направлена с грузом из Красноводска вдоль берега до поста Чикизляр. Они побросали верблюдов по дороге, предварительно обрезав им хвосты, которые, как положено, предъявили в лагере. Лазарев заподозрил неладное, и приказал отряду кавалерии проследовать по маршруту движения каравана, и поискать тела павших верблюдов. Всадники наткнулись на животных, спокойно пасущихся на просторе; самочувствие у них было прекрасное, если не считать отсутствия хвостов. Улики против виновных оказались более чем убедительными, и, другим в пример, для предотвращения повторения подобного мошенничества, каждого приговорили к ста ударам казацкой плетью по голой спине. Плеть эта совсем не соответствует нашим представлениям о подобном приспособлении. Она больше напоминает цеп. Ручка из китового уса или тростника, оплетена шипами из кожаных лент. Такие же шипы и на подвижной части плети, соединенной с ручкой посредством кожаных шарниров. Нарушителей связали, положили ничком, при этом один казак сел на голову, а второй - на ноги каждого. Спины заголили и нанесли по сто ударов. Выступили суровые рубцы, но, несмотря на страдания, которым подвергли наказанных, ни один крик или стон не сорвался с их губ. Все зажали зубами какую-то тряпицу из одежды, чтобы не кричать, и терпеливо перенесли экзекуцию. Среди этих людей считается очень неприличным реагировать на какую бы то ни было боль стонами или выкриками, и мне говорили, что мужчина, выказавший подобные признаки слабости, впоследствии не сможет найти себе жену. Когда мне случилось заметить старшему офицеру, что, насколько мне известно, наказание кнутом в России отменено, он откровенно ответил, что да, отменено, но что генерал позволил себе применить это дисциплинарное наказание, тем более что сами провинившиеся определенно предпочитают его отсылке в бакинскую тюрьму или, например, в Сибирь; вероятно, он был прав.
   Арабы-погонщики мулов недолго оставались в лагере. Они так напугались, услышав истории о страданиях в туркменской пустыне, им внушали такой страх дикие текинские всадники, что они не пожалели вернуть выплаченный аванс, и возвратились в Персию. Насколько я знаю, многие сотни арабов направлялись в Чикизляр, но были остановлены в Астерабаде в соответствии с инструкциями, сделанными британским консулом местным персидским властям.
   Через несколько дней после прибытия, генерал Лазарев наградил крестами Святого Георгия двух солдат, отличившихся в стычке с текинцами при Бурнаке. Батальоны, в которых они служили, выстроились на парад по этому случаю, и генерал вручил награды самолично, одновременно одарив каждого наградными деньгами, из своего кармана или из иного источника, это я не могу сказать. Сразу после я стал свидетелем необычной церемонии, которая, оказывается, традиционна в таких случаях. По окончанию официальной части ряды расстроились, и роты стали поздравлять своих вновь награжденных товарищей, которых сразу же схватили и, уложив каждого на кусок брезента, находившегося в руках восьми крепких солдат, стали подбрасывать в воздух, повторяя эту процедуру с поразительной частотой. Это был своего рода грубоватый веселый обычай, некий вид посвящения, продолжаемый до тех пор, пока виновники торжества не соглашались угостить друзей водкой в знак благодарности за поздравления. Весь процесс проходит в приподнятом настроении, бурно выражаемом обеими сторонами. В тот же вечер, нанося визит одному знакомому майору казаков, я увидел, как русские солдаты развлекаются иногда в этих отдаленных местах. Глубоко в землю вкопали столб, к нему прикрепили две веревки, каждая где-то двадцать футов длиной, концы ее держали два солдата с повязками на глазах, в другой руке у каждого был кусок крепкой веревки длиной фута три. Разойдясь от столба на расстояние натянутых веревок в противоположные стороны окружности, по которой им предстояло передвигаться, они ждали сигнала. После сигнала солдаты внимательно прислушивались, пытаясь по возможности определить приближение соперника. Если это происходило, один убегал от другого по кругу. Если кому-то удавалось подкрасться близко к другому, он пускал в ход кусок веревки, нанося им дюжину ударов, насколько я понял, максимально разрешенное количество за раз. Представление, похоже, было по нраву, как майору, так и остальным зрителям. Я отметил про себя во всех этих случаях ничем не омрачаемое веселое настроение, с которым принимались солдатами суровые удары, приводящие порой к настоящим синякам и ссадинам. Действительно, я не помню, чтобы встречал где-то еще такие случаи выражения добродушия в столь непростых обстоятельствах, какие преподносила моему вниманию жизнь в Чикизляре. Проводились также бега, с целью как скрасить монотонное существование, так и проверить качество и силу офицерских лошадей, ведь только им разрешалось принимать участие в этих скачках. Я наблюдал полковника князя Голицына и других старших офицеров в таких состязаниях верхом на собственных лошадях, при этом генерал Лазарев выставлял победителю довольно любопытный приз - фунт льда, произведенного в его собственном холодильнике, ведь едва ли стоит упоминать, что натурального льда не найти на "измеримом расстоянии" от лагеря.
   Со времени моего предыдущего посещения Чикизляра, здесь, в гражданской части лагеря, где располагались улицы деревянных хибарок и постоянный базар, поселилось много татар, армян, персов и других представителей восточных народов; соответственно, и базар выглядел в значительной степени по-восточному. Фрукты и овощи, привозимые из Ленкорани, что на устье Гюргена, в изобилии; много грубых палаток, где можно купить чашку чаю, ведь такой напиток как кофе совершенно неизвестен среди подавляющего числа населения этой части мира. Вот человек, окопавшийся за несколькими баррелями(108) яблок из Ленкорани; а вот другой, весь товарный запас которого - горка гранатов. Тот тип с бритой головой, в просторных восточных одеждах, пронзительно кричит, будто в агонии, привлекая внимание к своим дыням; а вот другой скорбит над картинным самоваром, похожим на бронзовую похоронную урну, показывает, что чай на разлив мелкими порциями готов. Вот выставил свое оборудование русский портной из Баку, а вот продавец глиняных горшков из Петровска(109) заставил землю вокруг несколькими сотнями своих изделий, которые и расхваливает. Я назвал это базаром в противопоставление главной улице, или "Проспекту", как его уже окрестили солдаты, где разместились импозантные постройки армян - продавцов спиртного и бакалейщиков. В ряду коммерсантов разместился и фотограф, открыли свои лавки, по меньшей мере, два часовщика. Это была самая нелепая смесь восточных и западных физиономий, одежд и товаров; и как венец всего, встреченный мной однажды туркмен, в костюме истинного кочевника, в котором огромная папаха из овчины затмевала все остальное, на боку висела сабля и кинжал в ножнах, он степенно прогуливался по "Проспекту", держа под рукой шелковый зонт парижского производства. Вид, с которым он нес свое новое приобретение, говорил открыто о немалой доле достоинства, добавленного этим изделием к тому, на которое он мог рассчитывать раньше.
   Среди происшествий, разнообразивших общую монотонность нашей жизни в Чикизляре, были редкие тревоги, связанные с проникновением мелких конных отрядов текинцев в окрестности лагеря. Как-то вечером, около десяти часов, от моих записей в кибитке меня отвлекло необычное оживление у кавалерийских казарм. Слышался звон оружия и "Спешно в седло!". Торопливо приблизившись к казармам, я узнал, что прибыли лазутчики, донесшие о значительных силах врага недалеко от нас. Полк кабардинской кавалерии направили на рекогносцировку. Генерал князь Витгенштейн возглавил разведчиков. Я запряг свою лошадь как можно быстрей и присоединился к группе невдалеке от лагеря. Ночь была очень темной, но поскольку песчаная равнина, простиравшаяся на несколько милей от края моря внутрь материка, была идеально ровной, мрак не представлял больших проблем, что касается езды верхом. Прошли пять-шесть миль, выслав разъезды вперед во всех направлениях, но никаких следов врага не обнаружили. Так продолжалось всю ночь, и заря только занялась, когда мы, усевшись на наши бурки, или шерстяные накидки, приступили к импровизированному завтраку, припасы для которого генерал предусмотрительно распорядился прихватить с собой. Была ли это настоящая тревога, или учебная, которые часто практиковались, чтобы держать войска все время в боевой готовности и приучить к непредвиденным случайностям, я не могу сказать.
   Нельзя лучше завершить главу о происшествиях в Чикизляре, чем рассказом о странном случае, приключившемся там со мной. Среди многих необычных обитателей Чикизляра было два заслуживающих особого внимания. Это средняя обычного вида свинья и самая простая белая собака, кажется только, неважно воспитанная. Они были неразлучными друзьями, и каждое утро спозаранку отправлялись вместе на прогулку по лагерю, поочередно подходя, с весьма умным видом, к двери каждой палатки, где свинья хрюкала, а собака лаяла, чтобы обратить внимание жителей на свои персоны. Таким манером они систематически обходили лагерь, при этом, очевидно, собака считала себя ответственной за свою более жирную подругу, явно направляя движения пары; а с приближением вечера именно она загоняла свинью домой. Последняя часто отказывалась возвращаться, выражая желание продлить прогулки и на более темные часы суток, но напарница хватала ее за ухо зубами и тащила, невзирая на протесты, в направлении ее резиденции. В один очень знойный день я лежал на ковре в теневой стороне моей кибитки, пытаясь вести дневник и покуривая трубку из корня эрики(110), довольно-таки крупную. Имея в виду закончить длинное предложение, я вытащил трубку изо рта и положил ее на песок сразу за край ковра, чтобы, не ровен час, не прожечь его. Несколько минут я был полностью поглощен своими записями, пока хрустящий звук позади меня не заставил вздрогнуть от неожиданности и поспешно обернуться, чтобы увидеть знакомую свинью с трубкой из корня эрики во рту, - правда, она не столько курила, сколько поедала ее. Она успела съесть уже большую переднюю часть вместе с табаком, а когда я попытался вернуть свою изъятую собственность, дала стрекача по всему лагерю, и с огромными трудностями мне удалось собрать несколько осколков. Я до сих пор храню их в качестве сувенира на память об особенностях восточно-каспийских свиней.
   В течение долгих трех месяцев пребывания в Чикизляре, в тщетных ожиданиях осуществления надежды на продвижение хоть в каком-то направлении, у меня было много интересных бесед с русскими офицерами об интересах России в этой части мира, и, отдавая им должное, надо сказать, что интересы эти были выражены в самой откровенной и наиболее неприкрытой форме. Хоть на секунду усомниться, что законной границей между Персией и Россией является Аттерек, по всей его длине от устья до истока, означало нести полную ересь; и я слышал, как один штабной офицер выразил сожаление, что Астерабад вообще вернули Персии. Он нарисовал живописную картину того, какая разница между лагерем среди тенистых деревьев за Гюргеном, и нашей теперешней стоянкой в мрачных и пустынных песках. Я думаю, что общим чувством русских военных, знающих об этой части Империи не понаслышке, было то, что Россия оказалась не в меру щедрой, возвратив такой лакомый кусочек территории, включающий в себя Решт и древнюю столицу Каджаров, захваченный чуть более ста лет назад, и что им можно считать себя слишком скромными, ограничиваясь только тем, что лежит к северу большой горной цепи, доходящей до Мешеда.
   Хотя я видел Аттерек по всей его длине от Боюн Бачи до Чатте, у меня еще не было возможности осмотреть его дельту, о которой говорилось немало интересного, и я воспользовался отправкой в этом направлении, для обследования прикаспийских болот, группы охотников под началом князя Витгенштейна, джентльмена, которому я обязан за многие и многие его любезности. Мы вышли в три часа пополудни, когда сильная жара начинала потихоньку ослабевать, пару миль прошли вдоль побережья, а потом повернули внутрь страны в направлении на юго-восток. Три часа наш путь лежал через песчаную пустыню, тут и там встречались полусухие дождевые лужи; ведь, странное дело, здесь прошли два-три очень сильных ливня, совсем нетипичный факт для этого времени года. Долина всего на несколько дюймов выше уровня моря, и на расстоянии трех милей от моря нам приходилось иногда идти до половины мили вброд через протяжные мелководья, образованные морской водой, пригнанной сюда средней силы штормами. В самых глубоких местах вода не доставала до половины лошадиной ноги, и была населена большим количеством белого карпа, известного у персов как сефид махи, или белая рыба. Вода испарялась, быстро оставляя после себя песок, густо покрытый по кромкам солями и усыпанный тысячами погибших рыб. Даже еще дальше внутрь материка встречались эти рыбы, разлагающиеся в песке. Проскакав четыре часа, мы достигли первых следов Аттерека. Густые луговые травы росли в изобилии внутри и по краям широких мелких каналов, сейчас совершенно сухих. Раз нам пришлось продираться сквозь густую чащу похожего на бамбук камыша, девять или десять футов высотой. Дальше вздымался крупный песчаный кряж, одна сторона которого была круто обрублена явно людскими руками, на нем располагалось туркменское кладбище. В тот вечер мы намеревались достичь передового русского поста, одного из связующих звеньев между Чикизляром и началом дельты Аттерека. Похоже, что мы заблудились; тогда, выслав вперед группу казаков-разведчиков, остановились на кладбище, с которого открывался широкий обзор долины. Темнота опускалась быстро, и так как было мало надежды найти потерянную дорогу до утра, мы предпочли провести ночь на месте. В центре небольшого плато на возвышенности, где мы остановились, находились два тюрбе, то есть могилы местных святых. Это простые круглые постройки из необожженного кирпича без крыш, где-то двадцать футов в диаметре и двенадцать в высоту. Во внутренней поверхности стены полдюжины грубых ниш, предназначенных для хранения обетованных приношений. В центре каждого строения имелся своего рода алтарь-памятник, около трех футов в высоту и восемь в длину. На нем лежал череп дикого пустынного барана с огромными спирально закрученными рогами. Череп этого животного - принятое погребальное украшение среди туркменов. Обычные могилы кладбища такие же, что я видел в деревне Хасан Кули - на них деревянные столбы, старые ящики и изделия домашнего обихода. Тут и там чахлый куст, растущий у могилы, покрыт лоскутами материи, привязанными к его веточкам, вокруг под ним лежат беспорядочно кусочки разбитой фарфоровой и глиняной посуды. Чтобы разведчики смогли найти обратный путь, мы разожгли большой костер из старых ящиков и столбов, которые валялись на самой верхней части плато. Стоило только разгореться костру, как нас атаковали мириады гигантских москитов, привлеченные светом. Это были худшие представители москитов из тех, что мне приходилось встречать. Они жалили даже сквозь льняные рубашки и штаны, которые были на нас надеты, и за пять минут руки и лица опухли от множества укусов. Мой левый глаз совершенно закрылся. Лошади тоже страдали ужасно, одна из моих полностью вышла из строя на несколько дней. Мы отошли далеко в сторону от костра, прежде чем кошмар прекратился. Я думаю, серьезная атака этих насекомых может быть определенно фатальной для любого обычного животного.
   Была половина одиннадцатого ночи, когда пронзительные громкие крики нашего казачьего эскорта, наконец, были услышаны. Тогда издалека донеслись похожие звуки в ответ, и вскоре после этого мы увидели звездочку сигнального огня далеко-далеко в пустыне. До этого места мы скакали час. Это был большой фонарь, зажженный на вершине столба влезшим на него человеком, и он виднелся на мили кругом над мелкими возвышенностями долины. Мы достигли нашего ночлега, - Боюн Бачи, - разбросанный лагерь на двести человек у берега похожего на озеро водоема. Этот последний, как мне сказали, был лужей дождевой воды, но его внушительные размеры и глубина, а также тот факт, что берега густо поросли камышом и кустарником, заставили меня считать, что это постоянный водоем. По всей округе проходят каналы, одни природные, другие, возможно, поливные, и озеро, наверно, только теперь изолировано, а раньше, я полагаю, было частью нерегулярной системы водных потоков, по которым Аттерек впадает в море через его широкую плоскую дельту в дождливый сезон. На следующий день мы вернулись к кладбищу, и после двух часов пути, все время на юго-восток, прибыли в аул, или деревню Гюйли, состоящую более чем из четырехсот кибиток, сконцентрированных в две отчетливые группы. Здесь я впервые увидел канал, несший воды Аттерека, и действительно достигающий моря рядом с южными границами лагуны Хасан Кули. Невозможно сказать, был он естественного или искусственного происхождения, скорее последнее. Потому что в период сильной засухи поток воды поворачивают и возвращают, делят еще и еще на поливные цели и на поение скота. Немногочисленные жители прилегающих деревень часто ссорятся и дерутся за право повернуть поток. За исключением мелкого водоема, упомянутого выше, этот канал, снабжающий деревню Гюйли, был в тот сезон наиболее северным отводком Аттерека, ближайшим к морю. Туркмены утверждают, что зимой другие сухие русла, пересеченные нами по дороге из Чикизляра, щедро наполняются водой. Снабжение деревни водой очень скудное. Поток, если можно так назвать извилистую линию грязной воды, без заметного течения, имел среднюю ширину от двенадцати до четырнадцати футов, и нигде не был глубже, чем по колено. Русло его глинистое и нездоровое; ведь под первым тонким слоем мергеля лежит слой черно-голубой легкой глины, которая, из-за частого пересечения канала вброд верблюдами, лошадьми и другими животными, поднялась и смешалась с водой. Вода также имела примеси гниющих продуктов животного и растительного происхождения, поступающих из расположенных выше болот, и сильно пахла сероводородом. Кроме того, домашние животные деревни, козы, овцы, коровы и собаки стоят и барахтаются в воде весь день напролет; и в странном несоответствии с принципами гигиены, купание общины производится не выше, а ниже деревни. От края канала проделаны углубления, через которые сквозь ил фильтруется вода на нужды людей. Только верхний слой жидкости в этих приемниках можно употреблять, чуть ниже вода темная, как чернила. Кажется странным, что при таких обстоятельствах, и с учетом широких болот вокруг, нет эпидемий малярии. Наоборот, представители обоих полов и всех возрастов выглядят здоровыми и хорошо развитыми. Крупные москиты в изобилии. После ночи в палатке, разбитой неподалеку от канала, мои глаза заплыли, а лицо стало почти неузнаваемым. Местные защищаются от этих насекомых, поддерживая постоянный тлеющий огонь в центре кибитки. Воздух, таким образом, наполняется едким древесным дымом, который прогоняет врага. Я испробовал это средство, но нашел его таким же вредным, как и зло, против которого оно было направлено. Это вопрос выбора между искусанными руками и лицом, или удушьем и воспаленными от дыма глазами. Много также крупных лошадиных мух, которые жестоко мучают четвероногих. Одна из моих лошадей совсем ослабла от множества воспаленных ранок, возникших от укусов мух. После ужасной ночи при деревне Гюйли, вся наша группа въехала в широкие болота, в которых в этом сезоне терялся Аттерек; только редкие протоки пробивались в лагуну. Две мили мы следовали вдоль извилистого потока, который в некоторых местах был глубоким и узким, таким узким, что порой совершенно исчезал из виду за кустами тамариска, растущего на обоих берегах. В жирной и мутной воде было много рыбы, так много, что рыбы не могли двигаться иначе, как пробиваясь и прыгая друг через друга. Это были, в основном, как везде в этих водах, сефид махи, или крупные белые карпы. Когда мы, от случая к случаю, пересекали ручей, лошади давили их насмерть десятками. В более менее просторных закоулках под кустами притаились крупные щуки, они до того отупели от грязной воды, что казаки вылавливали их во множестве, кого поражая концами сабель, а кого и просто вытаскивая за хвост из воды. По качеству эта рыба, правда, казалась малопригодной в пищу. Грубая трава, похожая на осоку, густо росла повсеместно, и тут и там встречались небольшие расчищенные участки, на которых выращивались очень хилые овес, ячмень и некоторые другие подобные злаки. Были там широкие гряды огурцов и арбузов (карпыс). На самом деле, только этот последний достоин упоминания, поскольку зерна и кукурузы очень мало. Тут и там встречались приподнятые платформы, с которых люди постоянно наблюдали за полями и стадами; поскольку мародеры текинцы и гоклены очень часто угоняли скот и сжигали зерно своих более миролюбивых собратьев, а берега Аттерека являли собой прямой и обеспеченный водой путь к прибрежным деревням. Везде среди разбросанных полей виднелись могилы воинов, погибающих время от времени в таких набегах. Несколько куропаток и перепелов иногда выпрыгивают из злаковых участков. Их наши проводники-туркмены загоняли на лошадях, ведь птицы эти летят обычно не более пятидесяти ярдов, а потом их можно брать в кустах и траве. Проведя весь день в поисках, мы не встретили ни одного настоящего рукава Аттерека, а те несколько траншей с жидкой грязью, что пересекли, были дренажными канавами прилегающих болот.
   На следующий день мы переместили наши исследования на несколько миль дальше к востоку, по направлению к началу дельты. Мы пересекли сотни ярдов болотистой земли, покрытой камышом, который рос выше голов лошадей, копыта последних глубоко утопали в смеси грязи и спутанной травы внизу. Тут и там широкие полосы похожего на бамбук камыша, высотой в пятнадцать-восемнадцать футов, совершенно непроходимые, заставляли нас совершать обходы. Среди этих зарослей камыша находились мелкие пруды, забитые рыбой, большей частью дохлой и разлагающейся. Воздух был пропитан зловонными испарениями продуктов гниения животного и растительного происхождения. Широкие стаи водоплавающих вздымались, крича, с этих прудов при нашем приближении. Были это голубые цапли, лебеди, большие бакланы, фламинго, фрегаты, и даже орлы и соколы вместе. Также иногда внезапный плеск и треск камыша возвещал о приближении кабана, животное могло вырваться на открытое пространство и броситься дальше через болото. Иногда появлялась пара, в сопровождении четырех-пяти поросят-подростков. Трудное дело гнаться за ними по болотистой земле, где лошади часто утопали по колено в топких местах; но обычно мы загоняли добычу, после погони в милю или что-то около того, чаще всего в густо заросший кустами пруд. Здесь их буквально изрешечивали пули карабинов туркменов и казаков. Нам удалось захватить живьем двух молодых кабанчиков. Они уже хорошо подросли, тела их были оливкового, серо-коричневого цвета, с черными продольными полосками. Полоски у кабанов с возрастом исчезают. Огромное количество кабанов ежегодно уничтожается туркменами, потому что они наносят ущерб посевам риса, зерна и дынь. В пищу их никогда не употребляют, ведь местные жители все мусульмане-сунниты.
   Основательно осмотрев дельту Аттерека, и сверив мои собственные наблюдения с наблюдениями других, я пришел к убеждению, что в течение трех четвертей года ничего, что могло бы называться рекой, не подходит ближе, чем на десять миль к берегу, а вся вода полностью разбирается в поливные каналы и образует обширную поверхность топких болот. Эти последние, если судить по их состоянию в самые жаркие месяцы года, зимой и весной должны наводняться и становиться совершенно непроходимыми. Ничего похожего на большой главный поток дельты не существует, и потребуются значительные инженерные работы, чтобы обеспечить проход самого маленького судна с моря. Наличие этого болота, тридцать милей в длину и двадцать в ширину, способствует очень большой неопределенности в вопросе о точной линии границы. Хотя в то время настоящей русско-персидской границей считалась река Аттерек, по меньшей мере, с дипломатической точки зрения, на практике казалось, что эту роль играет расположенная южнее река Гюрген, не зря некоторые авторы именно ее называют границей. Русские власти, однако, утверждают, что они никоим образом не претендуют на Гюрген. Персидская военная застава, ближайшая к демаркационной линии, располагается в форте Ак-Кала, расположенном на реке Гюрген.
   По той или иной причине, значительное внимание стал привлекать вопрос о работорговле у туркменов, который не затрагивался с незапамятных времен. Новый персидский губернатор Астерабада выпустил строжайшие указы, предписывающие туркменским племенам, признающим власть Шаха, независимо, на персидской территории, или в настоящий момент проживающим на территории России, немедленно освободить всех пленных, которых те держат как рабов. Незадолго до этого в деревне Чикизляр произошел любопытный случай. Женщина-персиянка, из богатой семьи, была захвачена во время грабительской туркменской экспедиции, и содержалась как рабыня. Родители, узнав, где она находится, прибыли в Чикизляр в надежде выкупить дочь; но ее владелец ни за какие деньги не хотел расставаться с добычей, утверждая, что теперь она его жена. Дело передали генералу Лазареву, а тот решил, что, если женщину использовали просто как рабыню, то следует вернуть ее немедленно безо всякого выкупа; буде же доказано, что она стала женой туркмена, - место ее около своего мужа. Сама госпожа выразила желание вернуться в Персию; но, поскольку муж смог доказать факт супружества, женщину заставили остаться в Чикизляре. Это решение вывело ее из себя до такой степени, что пришлось применить физическую силу, чтобы сопроводить несчастную из палатки генерала и доставить в кибитку мужа.
  
  
  
   ХАСАН - КУЛИ - СМЕРТЬ ЛАЗАРЕВА
  
   Хасан-Кули - настоящая йомудская туркменская деревня, расположенная на песчаной косе, обнимающей северную часть лагуны с тем же названием, той самой, в которую впадает река Аттерек. От лагеря Чикизляр досюда около пятнадцати верст, здесь сейчас начинается новая русско-персидская граница.
   Дорога на Хасан-Кули (а скорее Хассан-Гули) (111) лежит вдоль плоского песчаного берега, протянувшегося на юг от Чикизляра, и окаймлена с материковой стороны низкими песчаными холмами, слегка окропленными пересохшими кустами и травой вида осоки. Настолько низок уровень берега и так постепенно идет понижение морского дна, что малейшее усиление ветра с запада в состоянии прогнать воду на пятьсот ярдов вглубь страны, и мне известны западные бури, называемые тенкис, которые заставляют воду выходить из моря на три мили. Незадолго до моего отбытия из лагеря Чикизляр нас полностью затопило одним из таких вторжений морской воды, и кавалерийскому стойбищу пришлось отступить на несколько сотен ярдов. Южнее русского лагеря находится разбросанное собрание кибиток, или круглых туркменских хижин, остатки того, что когда-то было крупной пиратской стоянкой и служило перевалочной базой для пленных персов на южном каспийском побережье перед их отправкой в Хиву и Бухару. Несколько лет назад селение подверглось бомбардировке российскими военными пароходами; с тех пор место потеряло свою былую важность, - простая рыбацкая деревня, - и теперь главное занятие местных жителей состоит в обслуживании российского военного городка. В нескольких сотнях ярдов за пределами села взгляд натыкается на группы черных объектов, высовывающихся из земли и венчающих песчаные холмы. Издалека они вполне могут сойти за людей, стоящих на часах, но при приближении обнаруживается, что это множество колышков, а точнее костей верблюжьих ног, воткнутых ровно в песок и завернутых в кусочки грубого коричневого войлока, применяющегося на покрытие кибиток. Туркмены объяснили мне, посредством своих особых йомудских выражений, что нечто похоронено под этими знаками, и так как в то время я мог понять только одно из каждых трех слов, произносимых ими, то вначале пришел к заключению, что это были погребальные символы, а покрытое ими пространство - кладбище. Потом я обнаружил, что похороненными объектами были дыни и огурцы, которые хранят в крытых траншеях, не только защищая их так от ворон, но также и от воздействия солнца. Туркменский дом представляет собой небольшое помещение, достаточное только для членов семьи и их непосредственных бытовых нужд. Такая вещь как кладовка здесь неизвестна.
  Отсюда это кладбище дынь.
   Вся дорога, если колею вдоль моря можно назвать дорогой, совершенно пустынна. На протяжении пути я не встретил ни одно живое существо, кроме огромного черного орла, высматривающего рыб, выброшенных на берег штормом, и нескольких пронзительно кричащих чаек. Милях в четырех от деревни показалось кладбище, похоже, общее для Хасан-Кули и Чикизляра. Расположено оно среди нескольких холмов, значительно возвышающихся над остальными. По мере приближения, поражаешься огромному количеству столбов, в точности похожих на телеграфные. Это обычные памятники, ведь каменные надгробия в этих местах совсем не применяют. При погребении пару льняных ленточек или несколько лоскутков материи прикрепляют к столбу; в описываемый момент много их колыхалось на ветру. По частому наличию закрепленных на верхушках этих столбов блоков, я предположил, что это мачты смэков(112), принадлежавших покойникам, поскольку прикаспийские жители поголовно рыбаки. Есть исключения, что касается памятников-столбов. В некоторых случаях можно увидеть обычную каменную плиту, грубо обработанную под вид туркменской шапки, с короткой надписью в турецком стиле. Вместо стиха из Корана, что мы находим на турецких или персидских могилах, здесь просто имя покоящегося и год его смерти. Иногда написаны имена предков в трех-четырех коленах. Я запомнил одну надпись: "Али, сын Хассана, внук Хуссейна, умер в 1272" (Хигира)(113). Эти каменные надгробия привозят из Персии.
   Кроме столбов, в качестве памятников используют предметы быта. Глиняные чайники и большие кувшины для воды часто стоят в изголовьях могил, и во многих случаях ящички с деньгами или одеждой отошедшего в мир иной служат памятной метой его смерти. Ящички эти имеют размеры обычного походного портмоне, обиты бронзовыми пластинками и прочно перевязаны железом. Что касается детей, женщин и очень бедных мужчин, то единственным знаком для них служат обычно небольшие круги, выложенные камнями, или, скорее, кусочками хрупкого конгломерата мелкого морского ракушечника. На южном конце кладбища стоит маленький деревянный домик с заостренной покатой крышей, окруженный неглубокой канавой. Рядом два столба, один очень высокий, второй пониже, на верхушке последнего установлен флюгер, или "петушок". Удивительно, что даже здесь это приспособление ассоциируется с петушком, ведь на вершине этого столба с флюгером он тоже в грубом виде представлен. Маленький деревянный домик, сделанный, как видно, из обшивных планок старых рыбацких лодок, являет собой что-то вроде кладбищенской часовни, где мулла читает несколько стихов из Корана при каждом погребении. Иногда здесь богатый и расположенный к щедрости житель округи выставляет овцу или козу, которую забивают и готовят угощение для бедняков. Хоронят, должно быть, в очень больших гробах, раз песок на многих могилах провалился на три-четыре фута. Я был вынужден обратить на это внимание в результате одного происшествия. Офицер-драгун, сопровождавший меня в поездке, был занят зарисовками с некоторых могил. Делал он это, сидя на коне. Тут я заметил, что задние ноги лошади постепенно уходят в песок, сразу за ними - передние, и вдруг, ни с того ни с сего, прежде чем всадник успел опомниться, раздался треск, и лошадь вместе с наездником оказались в туче песка и пыли. Лошадь провалилась в могилу. Нечто похожее произошло однажды со мной в Армении, когда, не осознавая того, я пустил лошадь через крышу одной из полуземлянок местных жителей, и ноги ее провалились сквозь землю. Эти могилы имеют, кажется, мало общего, или вообще ничего, с могилами родственных им татарских племен, живущих к западу от Каспия. Между Баку и Шумахой жители-мусульмане неизменно ставят в изголовье могил каменный обелиск в виде наконечника копья, около восемнадцати дюймов в высоту. На полпути между кладбищем и Хасан-Кули есть странного вида постройка, предназначенная для такого же необычного использования. Это маленькая насыпь от двенадцати до пятнадцати футов в высоту, с плоским верхом и столбом на ней. Если человек погибает в сражении, его хоронят, по возможности, на месте битвы, в той же одежде. Если он умирает от старости или болезни, его сносят на кладбище, а одежду вывешивают на столбе, установленном на кургане, упомянутом только что. Несколько раз в году его друзья или родственники приходят стряхивать и чистить одежду, а иногда приносят новую в подарок. Эта традиция называется иоюнвусхе.
   Между кладбищем и деревней (или городом) Хасан-Кули тянется одна и та же широкая долина песка и соли. Столбы песка, порожденные вихрями, танцуют тут и там, и своего рода песчаный туман наполняет воздух, делая предметы дальше четырех сотен ярдов невидимыми. Эта песчаная и соленая пыль, забивающая глаза, очень неприятная вещь. В середине долины наш проводник, туркмен-йомуд на русской службе, нашел себе объект для демонстрации пустынного благородства. То был осел средних размеров, который, если судить по его вьючному седлу и поводьям, сорвался с привязи.
  Туркмен пустился в погоню, а беглец полностью оправдал свою характеристику "сильного дикого осла пустыни", поскольку длинноногая лошадь смогла догнать его только через пятнадцать минут. Более трех миль потом туркмен упорно гнал его впереди себя до самого момента передачи в руки хозяина. Когда его спросили, возместил ли последний хоть как-то его труды, последовал ответ: "Он сказал спасибо, и этого достаточно; в другой раз, может быть, он также мне поможет." И все же этот туркмен, с его папахой гвардейца-гренадера, кривой восточной саблей, винтовкой на ремне, оставался личностью, с которой я бы, конечно, держал глаз востро, попадись он мне навстречу в другой части мира в безлюдном месте. Характер у туркменов противоречивый. Я убежден, что их природные наклонности очень позитивны, а ментальные способности весьма значительные. Под постоянным и сильным руководством, несомненно, они разовьются в прекрасных граждан и неоценимых солдат. Действительно, они показывают выдающиеся способности в самоуправлении и постоянно подчиняются выборным вождям деревни так же, как и французские и английские избиратели соглашаются с решениями своих мэров. Их беззаконные и хищные манеры в отношении соседей есть результат неудачного стечения обстоятельств, вроде тех, что создали сходные привычки в дни наших феодальных предков. Сейчас я говорю о туркменах-йомудах, а не об их соседях-текинцах.
   Сбавив ход около деревни, мы миновали несколько военных могил, печальных свидетельств состояния дел между разными ветвями одной нации. Туркмены-текинцы, которые, по всем статьям, были шайкой отъявленных мерзавцев, проводили свой досуг в набегах на соседей. Когда удача сопутствовала им, они убивали все мужское взрослое население, а женщин и детей угоняли в рабство. Атакованные деревни, естественно, старались отогнать захватчиков, все здоровые мужчины вставали сразу на защиту своих жизней и домов. Любопытное различие существует в системах погребения тех, кто погиб в битве, и тех, кто умер в своей постели. Как я уже говорил, умершего естественной смертью несли на кладбище, а одежду его развешивали на иоюнвусхе. Но павшего в битве хоронили в его одежде, когда возможно, как раз на том месте, где убили. Окрестности деревни Хасан-Кули полны такими могилами - свидетельствами насильственных смертей. Могила воина состоит из столба, приблизительно двадцати футов в длину, вкопанного вертикально в песок, основание обведено окружностью, выложенной мелкими камнями, внутри нее собран комплект кувшинов для воды и глиняных чайников, дань памяти об ушедшем. Иной раз тряпочка изо льна или кусок войлока с грубой вышивкой висят, как знамена, на столбе. Вся песчаная долина перед деревней усеяна этими метками сражений, некоторые из них появились всего несколько месяцев назад. У деревни нет окрестностей. Слишком часто наведывались незваные гости-текинцы, чтобы позволить себе роскошь загородных резиденций. Нет ничего, известного жителям Западной Европы, что я мог бы сравнить с туркменской деревней, кроме, может быть, тех скоплений пчелиных улей, что можно увидеть вдоль испанского берега Бидассоа(114). Кибитка в точности напоминает улей, только огромный, и одна копия другой. Это те же "пчелиные домики", что мы находим в развалинах древней кельтской архитектуры, только не из камня, а из камыша и войлока. Что касается туркменов и кельтов, наблюдается любопытная схожесть между именем личности, взятым в название деревни и родовым именем на моей родине. Хасан-Кули (Гули) означает "слуга Хасана", в том же духе как на Востоке говорят про себя "слуга Аллаха", "слуга Мухаммеда" или "слуга Али". Согласно некоторым другим источникам, "Гули" означает "озеро". В Шотландии есть слово gillie - слуга; а в Ирландии имя "Giola Patrick" - то есть "слуга святого Патрика". Я не знаю, что по этому поводу сказали бы филологи. Мое внимание к данному вопросу привлекла удивительная похожесть этих людей на жителей западной Ирландии. Поразительно подобны типы лиц, воинственность и чувство юмора обеих народностей. Независимая клановая организация и выборная система при определении вождя - другие схожие моменты, а кочевая пастушеская жизнь напоминает ту, что вели ранние обитатели кельтских районов Британских островов.
   Хасан-Кули, состоящий из восьми или девяти сотен кибиток, называемых аладжаками кочевниками восточных долин, почти исключительно рыбацкое поселение, в котором живут туркмены племени джаффар бай (или бей). Оно расположено на песке берега, всего на несколько дюймов возвышающегося над уровнем моря. Самый легкий бриз в определенном направлении в состоянии продвинуть мелкие воды лагуны в середину деревни. Соответственно, кибитки устанавливают на слегка приподнятые платформы из уплотненной земли, чтобы защитить пол от затопления, а несколько деревянных построек, в том числе дом вождя, стоят на крепких деревянных столбах в три-четыре фута высотой. Перед каждым домом сделано возвышение в восемь-десять футов над землей, на нем иногда установлен камышовый навес. Эти платформы используют для сушки рыбы и пуха морских птиц, пользующегося большим спросом в Персии. Джами, или мечеть, самой примитивной конструкции. Это вытянутая платформа плотной земли двадцать пять футов на двенадцать, окопанная неглубокой траншеей по периметру, приподнятая примерно на пятнадцать дюймов над окружающей ее поверхностью. Широкие доски, положенные через канаву с каждой стороны образуют собой входы на платформу. Муэззим(115), встав поблизости на открытом месте и приложив руки рупором ко рту, произносит протяжный призыв к молитве в назначенные часы. Я заметил, что в деревне несколько таких молитвенных площадок в разных местах, ясно, одной совершенно недостаточно для всех. Ни в какой туркменской деревне я не видел крытых строений, предназначенных для религиозных служб. Образ жизни кочевников полностью исключает возможность использования зданий с куполами и минаретами, какие приняты у оседлых мусульман. Кроме ловли и сушки сефид махи, или белой рыбы, никакого производства здесь нет, если не считать строительства кибиток. Последнее, правда, процветает; но предназначены ли изделия на обновление местных жилищ, или их делают для реализации в соседних общинах, я не смог уточнить. До 1859 года Хасан-Кули был центром пиратства. Мулла Дурды, экс-корсар, а сейчас уважаемый старый господин, который, во время моего пребывания в Чикизляре, был одним из главных местных подрядчиков интендантства, родом отсюда. Все еще остаются признаки старой привычки, столь дорогой сердцам хасан-кулийцев; и вдоль дикой, неохраняемой толком, персидской границы, подданные Его Величества Наср Эддин Шаха до сих пор имеют основания бояться приграничных кочевников. Даже после подавления открытого пиратства в акватории Каспия, рейды на персидское побережье и удержание важных лиц ради выкупа продолжались; и невыкупленных персидских пленниц все еще можно встретить в Хасан-Кули, правда, они уже не простые пленницы, а стали женами туркменов, и персидская кровь часто проглядывается в черных глазах, высоких изогнутых бровях и женственных чертах лиц юных жителей.
   Я уже упоминал о деле персидской женщины, пленной в Хасан-Кули, чье место заточения было раскрыто; когда родственники затребовали ее возвращения, российский эмиссар, направленный за ней, встретил вооруженное сопротивление. Происшествия вроде этого очень редки, поскольку персидские пленницы совершенно прижились в туркменской среде и в большинстве случаев не желают оставлять своих детей и вновь обретенные дома. Весьма удивляет тот факт, что за многие годы, предшествовавшие захвату залива Ашурадэ русской флотилией, персидское правительство не предприняло никаких мер для подавления йомудских маршрутов контрабанды людьми. Ведь очень незначительные морские силы потребовалось задействовать России, чтобы успешно справиться с этой задачей. Два или три самых маленьких паровых военных баркаса, высланных из Энцели Шахом, плюс организация минимальных полицейских дозоров вдоль южного каспийского побережья, положило бы решительный конец контрабанде. Наср Эддин Шах, несмотря на его беспокойство постепенным продвижением России вдоль как южного, так и восточного побережья, должен испытывать также чувство благодарности к ней за оперативность, с которой его подданные освобождались от нападок туркменских пиратов. Насколько такие действия со стороны России будут оставаться совершенно бескорыстными, трудно сказать; но было бы весьма некрасиво считать не требующим доказательств, что гуманитарные мотивы здесь не присутствуют, и что Россия искала только благовидного предлога для превращения Каспия в то, чем он теперь является, в море московитов. После операции лейтенанта Сидорова по потоплению пиратских люгеров, за которую он был награжден Шахом, ситуация во всем районе резко изменилась к лучшему. Туркменская враждебность по отношению к персидскому побережью, можно сказать, полностью сошла на нет и, как следствие, заметно возросла приморская активность в мелких деревнях, которые раньше были не более как укрепленными пунктами нескольких рыбаков. Даже самые активные работорговцы-туркмены, как Мулла Дурды, превратились в поставщиков для армии и в обычных купцов.
   Вождя Хасан-Кули не было на месте, - действительно, он проследовал навстречу по пути в Чикизляр; но нас, как знаменитых иностранцев, препроводили в его дом. Это оказалась не кибитка, но прямоугольная постройка, выполненная из досок отслуживших свое лодок, продолговатая по форме, с высокой крутой двускатной крышей, установленная на сваи. Пролет из полудюжины деревянных ступеней вел к двери. Главная комната, должно быть, двадцать футов на двенадцать, освещена с двух сторон настоящими стеклянными окнами. Домотканый ковер не ярких, но гармонично подобранных цветов покрывал пол, тут и там лежали войлочные паласы. На нескольких широких полках сложены в стопку матрасы, одеяла и подушки и на окнах стояла пара обычных керосиновых ламп. Подали чай, а потом внесли и пустили по кругу кальюн, упрощенную наргилу, или кальяновую трубочку в бочонке. Началась беглая бессвязная беседа, при этом все вопросы, касающиеся современной местной политики, старательно избегали. Роль хозяина взял на себя крепкий мужчина средних лет, с удивительно белыми зубами и очень веселым блеском серых ясных глаз. На нем были легкие просторные штаны из белого миткаля, и такая же рубаха, распахнутая на груди. По своему облику он вполне сошел бы скорее за преуспевающего фламандского(116) бюргера, чем за жителя Хасан-Кули, а тем более бывшего пирата. Русский компаньон был вполне понятен хозяину. Что касается моей страны, то да, он слышал о ней; хотел бы он только знать, где это. Он был, или, во всяком случае, выглядел вполне удовлетворенным разъяснением, что отсюда далеко; а потом вдруг осведомился, не закончилась ли уже русско-турецая война. У меня закралось опасение, что это ребячливое добродушие не имеет никакого отношения к натуре человека, а маска, надетая специально в нашу честь. Настоящий азиат гордится своим лицемерием.
   Обед, состоящий из отварной баранины и пилава (вареного риса), смешанных вместе в одну беспорядочную массу, подали в большом глубоком блюде из луженой меди прямо на пол. Вся компания уселась вкруг и принялась вычерпывать еду руками. В противовес обычным мусульманским привычкам, предварительного омовения рук не последовало, и, особенно это касается нашего исполнявшего обязанности хозяина, "рука, тонувшая в еде" могла бы быть гораздо чище. Каждый едок отважно схватил горсть риса, смял ее в ладони в форме шарика, а затем резко запустил шарик в рот движением, каким фокусник глотает кухонные ножи. Хозяин, похоже, проникшийся ко мне особой благосклонностью, время от времени отдирал кусочки баранины от костей своими грязными ногтями и кидал в мой сектор тазика, выражая удивление скромным аппетитом гостя в отношении мяса. После обеда было не больше водных процедур, чем до него. Гости облизали один за другим все пальцы, очистив их, таким образом, от остатков налипшего риса и жира. Так завершился обед, и снова подали чай; повсеместно властвующий господин самовар опять вернулся к нам. Как общепринято в этой части Востока, чай подают в фарфоровых чашках или стеклянных бокалах. Пьют в чудовищных количествах, очень слабый, переслащенный, без молока или сливок. Правда, сливки совершенно не применяют в качестве добавки ни в одной из по-настоящему чайных стран. Мой внимательный хозяин, заметив полдюжины мух, плавающих в моем чае, тут же погрузил два своих крупных немытых пальца в стакан, чтобы изловить нарушителей, и при каждом очередном неоднократном появлении незваных пловцов, только моя мгновенная реакция спасала от повторных знаков внимания. С его стороны это было выражением верха любезности, действия его проникнуты духом искренней вежливости. Если бы все мухи, включая своего правителя самого Вельзевула(117), собрались в стакане одного из его соплеменников, он не стал бы беспокоиться. После еды здесь неизменно следует сон. Принесли большие мягкие подушки и мы, растянувшись на ковре, почти сразу провалились в забытье, вскоре нарушенное сильной жарой. В три часа пополудни мы покинули заместителя хозяина и повернули лошадей в сторону Чикизляра. Далеко в мелководной лагуне, милях в двух от берега, показались деревянные дома - рыбацкая стоянка, собственность, если я не ошибаюсь, богатого армянского купца, который владеет таким же предприятием, только более крупных размеров, во внутренних водах Моредаба при Энцели на персидской территории; за последнее он заплатил Шаху годовую пошлину в размере сорока тысяч фунтов.
   Наш обратный путь снова лежал через кладбище и песчаные холмы. Караван верблюдов, возвращающийся из Чатте, прошел здесь этим утром, и, как обычно, от него отстал вышедший из строя верблюд, упавший на колени в горячий песок. Он слабо жевал какой-то сухой кустик, и, время от времени, взмахивал своей массивной длинной шеей, разгоняя тучи мух, облепивших большую открытую рану на боку. От хвоста его остался только обрубок. Согласно обычаям погонщиков-киргизов, хвост отрезали в знак доказательства того, что верблюда пришлось бросить в пустыне. Бедное животное лежало рядом с колодцем, накрытым сверху бочкой без дна в качестве защиты от дрейфующего песка, и тоскливо взирало на недосягаемую воду. Вокруг колодца валялись потрескавшиеся глиняные кувшины, рядом несколько маленьких рогатых овец ждали случайного путешественника, который, во время поения своей лошади дал бы и им возможность утолить жажду. Они окружили нас с мольбой в глазах, встав на задние ноги и пытаясь дотянуться до треснутых глиняных сосудов, из которых мы пили, переливая туда содержимое торб, опускаемых на конских привязях в колодец. Жалко было наблюдать большое число оставляемых каждый день в пути верблюдов. Киргизы объяснили бы лукаво причину этого тем, что брошенные верблюды "принадлежат Его императорскому Величеству", - то есть, наняты на государственную службу, и при их падеже владельцам выплачивают в качестве компенсации сто рублей за голову. Вышеназванные владельцы предпочитают загнать слабое животное и бросить, поскольку размер выплат более чем возмещает их потерю. Я уже упоминал о том заслуженном наказании, которое постигло полудюжину таких мерзавцев, отрубивших хвосты шестидесяти верблюдам и оставивших животных на дороге из Красноводска в Чикизляр. Киргизы кажутся мне племенем гораздо худшим, в моральном и физическом отношении, по сравнению с их более южными соседями по степям, туркменами. Любопытно, что и лошади этих кочевых племен заметно различаются. Лошади киргизов коротконогие, косматые и толстые; лошади туркменов высокие, тонкие и гибкие.
   Когда прошло очарование новизны, время в Чикизляре потекло медленно и тоскливо. Несмотря на все предосторожности, я стал жертвой эпидемии, уносившей жизни солдат десятками. Я имею в виду проклятие неустроенных лагерей, - дизентерию. Это заболевание почти сразу истощает человека. В то же время и главнокомандующий подвергся жестокой напасти; между лопатками, на груди и животе у него высыпали карбункулы. Совсем недавно в Астрахани бушевала чума, и ходили слухи, что генерал неосторожно приобрел ковер из тех мест и заразился. Как бы то ни было, он оказался привязан к постели, когда пришел критический момент наступления на страну Ахал Текке. Князь Долгорукий, командующий авангардом, уже выступил незадолго до этого. Князь Витгенштейн выводил свою кавалерию; он пригласил меня присоединиться к нему, но когда я попытался подняться и одеться, то упал на пол, потеряв сознание от полного истощения. Любой, кто когда-либо страдал этим недугом, легко представит ситуацию. Генерал Лазарев ежедневно присылал ко мне адъютанта, справляясь о моем самочувствии, и я, соблюдая этикет, отправлял своего слугу, чтобы осведомиться, как продвигаются дела у главнокомандующего. Кое-кто в лагере поговаривал, что между нами идет соревнование, кто первый умрет. Когда настал ответственный момент, генерала перенесли в повозку, запряженную четверкой в ряд, чтобы доставить на фронт. Он прибыл в Чатте, что стоит на слиянии рек Аттерек и Сумбар, где главный армейский хирург оперировал нарывы. Генерал настоял на выезде в четыре часа утра следующего дня, но, не доехав до следующего поста, умер.
   Доктора сказали мне, что оставаться в Чикизляре означает подвергаться более чем серьезному риску смерти, а из того, что было известно о военных операциях я уяснил, что до начала серьезных действий еще есть время восстановить свои силы в более здоровой обстановке и среди более жизнерадостного окружения. Двадцать второго августа я встал, шатаясь от слабости, с постели; меня отвели на пирс, где уже ждала армейская лодка, чтобы переправить на борт военного парохода "Урал". На борту я числился гостем лейтенанта Унгерна-Стернберга, помощника капитана, чьему неослабному вниманию и обязан тем, что имею возможность теперь засвидетельствовать это. Спустя короткое время он умер. Штормы, бушевавшие на море в то время года, удвоили обычно необходимое время пути до Баку, и нас чуть не обошел винтовой пароход "Тамар", препровождающий останки моего бедного старого друга, генерала Лазарева.
   В продолжение поездки из Чикизляра в Баку на борту "Урала", заполненного до отказа тяжелыми больными из лагеря, большинство из которых, если не все, страдали от дизентерии, я имел случай наблюдать морские похороны. Сержант лазарета, заразившись распространившимся заболеванием, до последнего момента оттягивал свой отъезд, и умер в открытом море через сутки плавания, вероятно, из-за истощения, ставшего результатом воздействия морской болезни на и без того очень ослабленный организм. Тело его, зашитое в парусину, положили рядом с планширом(118), частично накрытым женевским флагом с Красным Крестом. Рядом с головой покойного находился аналой(119), на котором лежал русский требник(120). Один за другим товарищи умершего приближались к аналою и зачитывали в тишине некоторые пассажи или молитвы, посвященные его памяти. Лейтенант Волчаков, офицер военного парохода, был среди тех, кто прочитал самую длинную и наиболее искреннюю молитву в поминание ушедшего соратника. В середине дня все офицеры судна вышли, одетые по полной форме. В прощальной церемонии участвовало внушительное число больных, солдат из внутренних районов России, многие из которых сроду не видели водоемов, больших, чем река или пруд; они ужаснулись, когда поняли, что тело товарища по службе будет предано морским волнам. Прошел ропот, в том смысле, что, стоило ли, мол, подвергаться такому риску и испытывать столько лишений, если в конце с ними поступят также. Когда приблизился прощальный час, небольшую священную картину(121), какие занимают почетное место на каждом русском судне, вынесли на палубу. Четыре моряка подняли тело, и сформировалась процессия с зажженными свечами, во главе которой шел боцман, несший священную картину. Был сделан полный круг по палубе. Тело затем возложили на открытый фальшборт(122), к ногам прикрепили железный груз, женевский флаг был поднят на форпик(123) и выкатили двенадцатифунтовую пушку, уже заряженную. Вся моряки сняли головные уборы. Тело спустили по настилу, и, когда оно погрузилось в воду, пушка произвела прощальный выстрел в честь одной из многих жертв ахалтекинской экспедиции. Роптавшие сразу приободрились. Те, кто были так раздражены перспективой, в случае их смерти, быть выброшенными за борт как дохлые собаки, теперь думали, как все-таки хорошо, что офицеры стоят в парадной форме, сняв головные уборы, в то время как пушка стреляет в честь их павшего товарища, - о большем почете никто из них в жизни не мечтал. Сразу после похорон начался сильный шторм, двигатели, работавшие на полную мощность, едва могли удержать "Урал" на месте, противостоя свирепым ветрам с запада. Так мы боролись два дня, после чего были вынуждены вернуться в сторону Красноводска и стать на якорь под прикрытием острова Огурчен до того как буря не утихнет. Затем, в виду недостатка топлива, нам пришлось направиться в Красноводск, чтобы поднять на борт астатки в необходимом количестве. Потом мы взяли курс прямо на Баку, куда и прибыли в половине восьмого утра двадцать девятого августа. Через два дня после нас привезли тело Лазарева на борту "Тамара", закрытое в грубом гробу из темной ели. День ушел на бальзамирование, а затем соратники павшего ветерана понесли гроб к григорианской церкви на большой площади. Впереди процессии несколько офицеров несли награды, каждый орден на отдельной подушечке. Военного оркестра не было, но священники и служки пели. Из церкви тело отконвоировали прямо в Тифлис, где, с воинскими почестями, предали земле.
   Семнадцатого сентября в Баку прибыл новый главнокомандующий экспедицией генерал Тергукасов(124), с ним генерал Гурчин; а двадцатого я отправился с ними в Чикизляр. Почти сразу после выхода на берег, генералы направились в Чатте, а оттуда на передовую в Бендессен, что в горах Копет-Дага, с тем, чтобы выяснить, как обстоят дела после отступления войск из-под Енги Шехера. Тергукасов не стал бы вовсе обеспечивать мне возможность сопровождать его, а поскольку без сменных лошадей я не мог рассчитывать удержаться в его свите, я был вынужден продвигаться к фронту с батальоном, сопровождавшим несколько багажных повозок до Чатте. Марш занял семь дней, и, так как я уже приводил дневниковые записи о русле Аттерека, каковые вел при этом, то сейчас уже нет необходимости к ним возвращаться. Мне не позволили проследовать дальше Чатте. На третий день пребывания здесь начальник штаба намекнул от имени генерала Текргукасова, который только что вернулся из Дусолума, что желательно мне вернуться в Чикизляр вместе с двумя батальонами, которые как раз должны были туда выступить. Операции зимней кампании подходили к концу и ничего особо интересного в ближайшие несколько месяцев не намечалось. Так что я упаковал вещи и отправился назад. Эти два батальона, не обремененные повозками, направились напрямую через Караджа-Батур, где были сооружены водохранилища для нужд войск. После марша в четыре с половиной дня мы прибыли в Чикизляр. Лил сильный дождь, тут и там образовались очень большие лужи, по границам и на поверхности которых собрались огромные стаи водоплавающих птиц. На некоторых участках земли нежная молодая трава внесла изумрудный оттенок в пейзаж, хотя она такая малочисленная и редкая, что, право, о пастбище не было и речи. Все же, это показывает, чем может стать так называемая пустыня при более удачных обстоятельствах и при постоянном поливе.
   Весь путь от Чатте до Чикизляра был усыпан костями верблюдов и ослов, и я несколько раз был свидетелем тому, в каком истощенном состоянии возвращались с фронта верблюды. Редко какой дневной переход обходился без полудюжины павших от усталости верблюдов, которых приходилось бросать. Верблюд может продолжать гордо ступать с ношей на своем месте в караване, не выказывая никаких заметных признаков усталости, и вдруг падает, будто от выстрела в голову. В огромном большинстве случаев, после такого падения, он умирает в течение нескольких ближайших часов на том же месте; иногда, однако, он постепенно поправляется, встает на ноги и в состоянии пастись. Но такой верблюд, все-таки, впоследствии бесполезен, так что брошенные верблюды, свободно разгуливающие по пустыне, встречаются постоянно.
   Я обнаружил, что многие батальоны отосланы из Чикизляра назад в Баку и Петровск, и что было решено оставить в лагере ограниченное число солдат. Генерал Тергукасов намеревался, очевидно, избежать очень серьезной ошибки своего предшественника. Лазарев все основные силы расположил в Чикизляре, и должен был потом стараться собрать резерв провизии, необходимый для ведения активных операций. На восточном побережье Каспия накормить солдат куда дороже, чем на западном. Место гораздо менее здоровое, а количество ежедневного потребления войсками постоянно требовало пополнения запасов провизии, выгружаемой в лагере с пароходов. Новый генералиссимус принял также некоторые санитарные меры, главное внимание уделено строительству новых водоемов. Они были примерно восьми-десяти футов в глубину и столько же в ширину по верху. За ночь на дне набиралось воды на несколько ведер, но она была в лучшем случае солоноватой, а через день-два становилась совершенно непригодной для питья из-за концентрации солей в результате испарения воды под палящим солнцем. Наличие насекомых и растительности также способствовало снижению качества воды до негодного к употреблению, так что приходилось постоянно создавать новые и новые водоемы. Все окрестности лагеря, и вблизи, и поодаль, испещрены этими отверстиями. Генерал Лазарев лелеял мечту прорыть небольшой канал из Аттерека в лагерь, и, как не плоха вода в этой реке, такой источник снабжения был бы неоценимым благом.
   Быстро приближалось время еще раз повернуться спиной к Чикизляру. Жизнь проходила довольно скучно; ведь раз завсегдатаи лагеря привыкли к ежедневной рутинной работе, а мы жили своим отдельным хозяйством, то ощущался грустный недостаток волнений и новизны. Весь день солдаты неустанно, как муравьи, переносили с пирса на склады цепочкой мешки с зерном, в то время как туркменские баркасы подвозили их с транспортных кораблей. Только незадолго до моего отъезда ввели в строй рельсовый путь по реконструированному пирсу от воды к самой границе лагеря. Когда солнце зашло, причитающее пение вечерней молитвы, сопровождаемое горнами и барабанами, нарушило обычную тишину. Как только ночь установилась над лагерем, ombres chinoises(125) легли на парусиновые стены освещенных палаток; издалека и вблизи раздавался беспорядочный бой барабанов и лязг кимвал(126), задающих ритм меланхоличной панихиде солдатского хора, ведь все их песни кажутся по существу печальными. Затем, с приближением полночи, ничего уже не было слышно, кроме легкого волнения и беспокойства морского прибоя, уханья совы и крика ночного сокола в ответ на жалобный вой бродячих шакалов.
  
  
   ИЗ ЧИКИЗЛЯРА В АСТЕРАБАД
  
   Через две недели после моего прибытия из Чатте полковник Малама, начальник штаба, доверительно поведал, что все зимние операции подходят к концу, и что во время очень скучной каспийской зимы в лагере, который, как он сказал, значительно опустеет на сезон, будет нечего делать; куда более приятно находиться в Баку. В то время у меня еще не было ясности в голове относительно предстоящего курса, так что я просто качнул головой в ответ. "Когда вы отправитесь?" - спросил начальник штаба. "Ну, полковник, - ответил я, - вы знаете, что у меня здесь лошади, и я должен распорядиться как-то своим имуществом; едва ли стоит перевозить их через Каспий; в Баку они не нужны мне, а чтобы решить этот вопрос, я хотел бы иметь какое-то время." Этим дипломатическим ответом наш диалог закончился. Хотя я еще не решил, что дальше делать, главная идея состояла в том, что стоило находиться поблизости в момент возобновления компании весной, ведь тогда я бы лучше смог ознакомиться с предварительными мероприятиями; кроме того, меня совсем не привлекала беспорядочная бесполезная жизнь, которую почти вынужден, вопреки себе, вести неустроенный человек в "нефтяном городе Востока". Я надеялся, что, когда штабные покинут Чикизляр, если на самом деле таковы их намерения, отношение ко мне будет пересмотрено и позволят остаться. На протяжении недели я вел весьма томительное существование в палатке более чем ограниченных размеров, пытаясь, когда не занят дневником и своими записками, поспать, - пытаясь уснуть, я говорю, потому что как днем, так и ночью непросто обрести хотя бы кратковременный покой. Ночью палатку заполняют красные москиты, а в течение дня, особенно в разгаре его, обычные черные мухи не дадут уснуть. Как летом, так и зимой, эти местные насекомые никогда не оставляют территорию лагеря, чье нездоровое гигиеническое устройство слишком щедро снабжает их и их потомство средствами существования. В конце недели, когда, однажды, около двух часов дня, я лежал на ковре, отделяющем меня от сырого песка, пытаясь забыть о беспокойных ночных часах, в палатку зашел казак и, тряся меня за плечо, сказал, что полковник Шелковников, офицер армянского происхождения, в то время занимавший пост коменданта лагеря, желает переговорить со мной немедленно. Я поднялся, чтобы принять полковника, который сказал, довольно резко: "Я думал, полковник Малама передал, что вам было бы желательно провести зиму в Баку, на той стороне Каспия." "Да, это так, - ответил я, - но я еще не успел распорядиться своими лошадьми." "Ну, - отпарировал он, - распорядились вы лошадьми, или нет, приказ главнокомандующего состоит в том, что вы должны покинуть лагерь и отправиться в Баку на пароходе, который отбывает сегодня в семь часов вечера." А это меня уже возмутило. "Полковник, - сказал я, - я отдаю себе отчет в том, что главнокомандующий (генерал Тергукасов, тоже армянин, ныне уже покойный) имеет полное право приказать мне покинуть лагерь, и даже территорию России, но я отрицаю его право указывать мне, каким именно маршрутом я должен это делать. Я сейчас же выеду на фронт, а оттуда в Астерабад, ближайшую точку, где находится британское консульство." На том мы и разошлись. Я дождался приближения часа, назначенного мне для отбытия, а потом приказал разобрать палатку и седлать лошадей. Шел сильный ливень, и жесткие штормовые порывы ветра стегали с материка. Я выслал лошадей за пределы лагеря и последовал за ними пешком, чтобы меньше привлекать к себе внимание, но в такую погоду будь я и верхом и с багажом в походном порядке, эффект был бы тем же. Выбравшись за охраняемую линию, я и мой слуга быстро поскакали в направлении реки Аттерек, за которую Россия не распространяла свою юрисдикцию. Я направлялся в Хасан-Кули, туркменскую деревню, о которой уже рассказывал. Около шести вечера, десятого ноября 1879 года, преодолев вброд многие разбухшие от дождя потоки и участки грязи, я достиг Хасан-Кули. Вождем здесь был известный Мулла Нуры. Я справился, как проехать к его кибитке, и был гостеприимно встречен, особенно потому, что обрел известность, как человек, имеющий хорошую возможность и желание сделать достойный "подарок" при отъезде. До сего момента еще не было решено, подпадала или нет эта деревня под власть России, тем более что рукав дельты реки Аттерек когда-то протекал между ней и лагерем в Чикизляре. В спешке своего отъезда я забыл попросить у полковника Маламы документы, удостоверяющие мою личность и рекомендующие меня персидским властям. Остановившись на ночлег в деревне, я дал слуге указание рано утром выехать в русский лагерь и попросить нужные бумаги. Тем временем, у меня появилась первая возможность познакомиться с домашним бытом туркменов. В этих краях вся семья, и мужчины и женщины, живут под одной крышей, в одном круглом домике диаметром не более пятнадцати футов. Когда я вошел, мне сказали хош гельди (добро пожаловать), и усадили на ковер рядом с очагом, горящим в центре помещения. Он был сооружен, в основном, из фрагментов рангоутного(127) дерева рыбацких лодок, а дым выходил наружу через традиционное круглое отверстие в крыше, около шести футов в диаметре, зарешеченное радиальными спицами как в колесе телеги. Величавая, довольно солидная матрона лет сорока, совсем без покрывала, сидела около огня. Около нее стоял колоссальных размеров самовар, - русское нововведение, проникшее, кажется, в самую глубинку Центральной Азии. По другую сторону сидели несколько девочек, ее дочерей, они были заняты размолом муки в примитивной горизонтальной ручной мельнице и месили тесто для вечернего хлеба, или чесали шерсть для производства ковров или грубых водонепроницаемых накидок, что носят туркмены. Старшая госпожа облачена была в блузу из грубого шелка, темно-красного цвета, в черную полоску, спадающую почти до ступней. Это, если не считать облегающих штанов более темного оттенка, туго обтягивающих лодыжки, составляло весь ее гардероб. Вокруг головы намотан в виде тюрбана платок из яркого малинового шелка, один конец ниспадал на левое плечо. На шее массивное серебряное украшение, которое я не знаю даже с чем сравнить, разве что только с ошейником ньюфаундленда(128), по меньшей мере, полтора дюйма шириной и треть дюйма толщиной. С равными промежутками на нем установлены плоские овальные сердолики, поочередно с ромбовидными пластинками чеканного золота. С его передней части свисало, по меньшей мере, двенадцать серебряных цепочек, ниспадающих через грудь и прерывающихся на половине дороги ромбовидными кусочками серебра, также инкрустированными золотом, а на цепочках, уже ниже уровня талии весел серебряный цилиндр с охранными письменами на нем для защиты хозяйки от джинов и других злых духов, которые, как считается, населяют эти дикие пустыни Центральной Азии. На каждой груди висели, как медали, во множестве, серебряные монетки, русские пятирублевки и персидские достоинством в пять кран, их так было много, что они создавали вид серебряной кирасы(129). На каждом плече была плоская круглая серебряная коробочка, около четырех дюймов в диаметре, в центре каждой из которых также красовались плоские сердолики. Ее длинные грубые волосы, заплетенные в две косы, достигающие поясницы, также щедро украшены серебряными монетками, все более крупными по направлению к концам кос. На запястьях - массивные серебряные браслеты, и, видимо, тяжелые, - трудно отделаться от мысли, что они очень мешают ей двигать руками. На них тоже золотые пластинки ромбиками и тонкие сердолики. Женщины-туркменки всегда при полном наряде, и я редко встречал их, даже занятых какой-то работой, без украшений. Тяжеловесное убранство есть показатель респектабельности, как ее понимают в этих местах. Украшения женщин помоложе такие же, разве что менее массивные и не так многочисленны. На самом деле, как я узнал позднее, почти все сбережения туркменской семьи вкладываются, таким образом, в семейные украшения - обычай, соблюдение которого наши женщины восприняли бы, вероятно, с превеликим удовольствием. Все же, несмотря на все их пышное убранство, нет более тяжко работающих членов общества, чем жены и дочери ханских подданных. Они выполняют своими руками все домашние работы без исключения; и хозяйка дома не только руководит приготовлением, но сама готовит пилав, представляющий собой главное блюдо дня. Немного времени спустя после захода солнца внесли большое деревянное блюдо. На нем красовалась горка ячменя и риса, смешанных с разломанными на куски тушками полудюжины диких уток, а также с небольшим количеством изюма и сушеной сливы. Это можно назвать piece de resistance(130) семьи туркменских джентльменов, было бы еще что-нибудь прибавить к тому. В своем роде оно образует альфа и омегу питания - закуски и десерт скомбинированы в одно великолепное целое. Семья и гости рассаживаются, скрестив ноги, на ковре, вокруг большого деревянного блюда, и пальцами, включая и большие пальцы рук, направляют в рот порции пищи, сообразно вместимости руки. Еда заканчивается, подают большие подушки; каждый чистит пальцы от оставшегося жира, запуская их поочередно и неоднократно в рот, а потом, укрывшись своим большим тулупом из овечьей шкуры, проваливается в сон прямо там, где только что ел. Утром, за час до того, как первые краски зари покажутся над горизонтом, он уже встает, разбуженный урчанием ручных мельниц, на которых женщины общины мелят муку для утреннего хлеба. Пекут хлеб в круглых печах с открытым верхом, расположенных в нескольких ярдах от входа в жилище. Устройства для размола зерна во всех отношениях в точности похожи на те, что мы видим в музеях в качестве экспонатов бытовых приборов ранних кельтов и саксонцев - общеизвестные ручные мельницы. Это горизонтальный нижний жернов, диаметром около двух футов с осевым отверстием посредине. Толщина его около четырех дюймов и он слегка выпуклый. На него помещается верхний камень тех же размеров, снабженный отверстием рядом с осью, через которое подается зерно для размола, своего рода примитивная воронка, а на периферии камня другое отверстие, в котором крепится грубая ручка. Этот прибор установлен на простой хлопковой материи и юная госпожа в длинном малиновом платье пристраивается рядом с ним, берет время от времени зерно с деревянного блюда неподалеку, ссыпает его помалу в воронку, одновременно правой рукой все время вращая верхний камень. Мука крупного помола выпадает из промежутка между камнями на подстилку под мельницей. Наиболее часто из злаков применяется арпа, или вид темного ячменя, поэтому мука получается отнюдь не белая. Печи, как я говорил, располагаются вне домов, в нескольких ярдах от входа, это короткие усеченные конусы из глины, полые внутри; их наполняют сухими колючими кустарниками и кусочками разрушенных рыбацких лодок, и все это поджигают. В любом крупном селении, задолго до первых признаков зари, небо краснеет от отблесков сотен пылающих печей. Когда вся горящая масса превращается в раскаленные угли, печь готова к применению. Примитивным веником из веток тамариска угли заметают в одну сторону, и лепешка теста в дюйм толщиной укладывается на раскаленную стенку внутри печи. Раскаленные угли затем пододвигают к лепешке, и таким простым способом выпекается хлеб. Эта работа, также как и любые другие бытовые обязанности, выполняется исключительно женщинами.
   Завтракают, как правило, до того как солнце выглянет из-за горизонта, хлебом, таким свежим и горячим, прямо из печи, что обжигает язык, когда надкусишь. Запивают его слабым зеленым чаем, обычно без сахара. Этот отвар, приготавливаемый в странной средневекового вида медной кружке, имеет явный привкус английской соли(131).
   Ожидая прибытия слуги из лагеря в Чикизляре с моим русским паспортом, я побрел, ружье наперевес, вдоль берега лагуны Хасан-Кули, с этой стороны представлявшей из себя частью болото, частью мелководье прилива. Сотни уток плавали кучками на каждой стороне и подпускали охотника на близкое расстояние. Казалось, приближение человека их вовсе не пугает, пока тот не подойдет почти вплотную. Туркмены редко занимаются таким беспокойным делом как охота, а если уж берутся за это, их амуниция плохо приспособлена для поражения на значительном расстоянии. Хотя туркмены каспийского побережья и в окрестностях Чикизляра в состоянии достать порох европейского производства, и старые мушкеты образца 1853 года, которыми, в основном, они вооружены, прекрасное оружие для охоты на уток, свинцовая дробь остается вне досягаемости, из-за высокой цены в Астерабаде, единственном рынке, где ее можно приобрести, не пересекая Каспий. Здесь используют крупицы сульфида железа. Полосу металла разогревают добела и соединяют с куском сырой серы. Железо начинает плавиться и, капая с высоты в чашу с водой, образует большое количество расплавленных кусочков разных размеров, всегда более или менее плоской формы. Эти кусочки используют в качестве замены мелкой свинцовой дроби. Дальше расстояния в десять-двенадцать ярдов такой заряд совсем бесполезен против густого оперения морских птиц, и туркмены снова и снова выражали свое удивление тому, на каком расстоянии, благодаря пулям лучшего качества, был я в состоянии поразить утку. Казалось, птицам хорошо известна дальнобойность туркменских ружей, и они не беспокоились, пока охотник не приближался действительно близко.
   Через пару часов после рассвета мой слуга вернулся из Чикизляра, доставив мне документ, любезно составленный полковником Маламой, начальником генерального штаба, в котором указывалось, что я был приписан к русским войскам, а также давалась мне рекомендация перед персидскими властями в Астерабаде. Я тут же приказал седлать и приготовить мой скудный багаж к выступлению. Хотя начальник штаба оказался столь любезен, что предоставил мне запрашиваемый документ, у меня не было полной уверенности в том, что он, как тот фараон, не пожалеет впоследствии о своем решении, и не вышлет за мной эскадрон казаков, чтобы доставить меня назад в лагерь и заставить отбыть в Баку, в чем и состояло, согласно полковнику Шелковникову, желание русских властей. Путь наш лежал в юго-восточном направлении, через просторы скользкой грязи, в которой копыта лошадей утопали по самые щетки, так что продвижение было медленным и весьма неприятным. Слева, на расстоянии двух миль располагались грубо сколоченные рыбацкие хибары, с крутыми двускатными крышами, возвышаясь на сваях прямо посреди мелководья. Они принадлежали армянскому коммерсанту, у которого есть очень крупное предприятие такого же типа и в устье реки Пири Базар у Энцели, за которое, говорят, он выплачивает Шаху лицензионную пошлину не меньше чем в сорок тысяч фунтов ежегодно. Еще дальше восточнее видны низкие, поросшие осокой берега настоящей реки, до слияния ее с лагуной, и, еще дальше, широкие заросли гигантского тростника, в которых гнездятся мириады морских птиц; утки, журавли, фламинго, и многие другие водоплавающие, чьи названия мне неизвестны, заполнили эти болотистые безлюдные места и кружатся с криками над водой в таких неимоверных количествах, что издалека кажется, будто свирепая грозовая туча вздымается перед ураганом. Целые полчища болотных птиц окаймляли грязные берега, и все воды лагуны, кроме стоячих, белели акрами(132) чаек. Продвигаясь все дальше на юго-восток, мы пересекли несколько отвратительно глубоких приливных расщелин, где вода достигала лошадям до корпуса, и двигались вперед с большими предосторожностями. Потом достигли песчаной косы, а на ее оконечности нас встретили пожилой туркмен и его сын, мальчик лет двенадцати. При них было выдолбленное в стволе дерева каноэ, называемое таймул. Мы находились рядом с настоящим каналом Аттерека, который здесь размыл для себя широкое и довольно глубокое русло. Раньше поток впадал в северную часть лагуны, но из-за ссор между самими туркменами-йомудами, несколькими милями выше возвели плотину, изменившую его курс, и сейчас он направлен почти в центр ее. Даже когда уровень воды падает до самой низкой отметки, все равно поток нельзя перейти вброд; поэтому нужен таймул при переправе на южный берег реки. Седла и другие принадлежности мы сложили в каноэ, а потом и сами вместе со слугой взошли на него. Сотню ярдов наше продвижение больше напоминало скольжение по грязи, чем плавание по воде, но постепенно, правда, очень постепенно, глубина возросла; лошади, чьи уздечки были в наших руках, шагали осторожно позади хрупкой лодки, оступаясь и барахтаясь по мере того, как нащупывали путь по грязному дну. Постепенно вода наползала все выше и выше на их конечности, пока, наконец, животные не пустились вплавь. Лошади в этой части мира относятся к таким вещам достаточно спокойно, так что они без всяких колебаний оттолкнулись и поплыли рядом с кормой. Ближе к середине потока течение довольно сильное и наше плоскодонное каноэ опасным образом накренилось, в то время как гребцы поспешили подналечь на весла, пересекая стремнину. Добрых полмили потребовалось на то, чтобы лошади поплыли, и треть мили они плыли, прежде чем снова ощутили дно. Еще через полмили мы снова оказались на сильном мелководье, где наши пожилой туркмен и его сын, вступив в грязь, утопая в нее почти по колено при каждом шаге, продолжали тянуть нас в каноэ в направлении того, что они назвали противоположным берегом. Строго говоря, берега не было; то место, где вышли на сушу, если мне позволено будет применить это слово, в данном случае таковой вовсе не являлось, поскольку ноги утопали в грязи почти на высоту сапог. Просто настало время покинуть каноэ, с целью протащить его еще немного по ужасной слякоти. Я не могу припомнить, чтобы видел еще где-нибудь такую отвратительную дикость слизистого ила и запустения, и пока мы из последних сил тащились вперед, волоча за собой наш таймул, мало отличались от рептилий, ползущих по поверхности палеозойских(133) болот.
   Долгим и болезненным было наше продвижение на юг, и, право, не скоро довелось достичь сухой земли, чтобы, подведя лошадей к каноэ, мы могли выгрузить седла и багаж прямо на них. Добрых полчаса кропотливой работы ушло на очистку сапог от черно-голубой блестящей грязи, пока удалось вставить ноги в стремена, когда, простившись со старым лодочником, мы сели в седла. Куда хватало глаз, расстилалась безлюдная пустыня мергелистой глины, усеянной морскими водорослями и скелетами рыб. Затем последовал длинный, утомительный переход, занявший, по меньшей мере, два часа. Трудно представить себе что-либо более мерзкое, чем те топи. Это было место, где я не удивился бы, встретив в один прекрасный момент ихтиозавра, или какого-нибудь огромного, с крыльями как у дракона, птеродактиля, шумно пролетевшего над нашими головами. Потом земля стала тверже и редкие кусты тамариска и полоски мха показались на возвышениях обрывистых берегов, над которыми лениво парили ширококрылые грифы, объевшиеся дохлой рыбой. В то время как грунт приобретал более плотную консистенцию, стала появляться длинная грубая осока, а земля во многих местах пересекалась канавами. Были это поливные траншеи, или просто случайные ответвления разбросанных рукавов Аттерека, составляющих его дельту, я сказать не могу. Для путешественника они представляли большое беспокойство, поскольку иногда глина на дне так глубока, что пытаться пересекать их просто опасно, а, продвигаясь вдоль берега в поисках лучшего брода, можно совершенно заблудиться, ведь нет никаких отличительных примет местности, чтобы ориентироваться при выборе пути. Показались небольшие участки тонкого, истощенного овса, указывая на наше приближение к обитаемым местам, и после еще часа плутания по частично наводненным болотистым осоковым лугам, мы увидели похожие на ульи аладжаки самой деревни Аттерек, расположенной около центра дельты. Жители этой деревни имели незавидную репутацию воров и мародеров, и даже среди соседей, самих не очень скрупулезно контролирующих свое поведение, известны как каракчи, или туркмены-воры высшей степени. Сильно проголодавшись, я сделал остановку, чтобы приготовить кофе. Хотя я хотел избежать, насколько возможно, контактов с местными жителями, пришлось, чтобы раздобыть топливо, вступить в диалог с некоторыми пастухами, ходившими за стадом тощих овец и коз; вид у них был соответствующий репутации. Пока я сидел у огня, они окружили меня с любопытством, очевидно, не ожидавшие увидеть двух странников, отважившихся вот так появиться среди них. "Вам не страшно было прийти сюда вдвоем?" - спросили они. "Нет, - ответил я, - чего я должен бояться?" На это они улыбнулись. Нет сомнения, что вид моего многозарядного карабина и пистолета делал их куда более приветливыми и честными, чем они были бы в противном случае. Поскольку район мне вовсе не знаком, и ни следа дороги, я принял решение продвигаться вперед, по-прежнему в юго-восточном направлении, пока не заметил телеграфную линию, протянутую от Чикизляра в Астерабад. Следуя ей, я обрел бы самый прямой путь к последнему. Но прежде я наткнулся на главный южный рукав Аттерека, который извивается в самой причудливой манере. Бесполезно пытался я в двадцати различных местах перейти его вброд, и только после двух часов поисков вновь увидел, далеко слева, телеграфные столбы, к которым и направился. Мне удалось, к счастью, следуя по следам верблюдов, которые заметил в грязи, обнаружить регулярный брод. За рукавом реки, опять же, слева, возвышался высокий земляной утес, где поток размыл сторону большого, похожего на крутую насыпь, холма. Он известен как Гоклен-Тепесси, или холм гокленов. На его южном склоне располагалась другая деревня туркменов - Каракчи, от нее до Астерабада двенадцать часов пути. Поскольку уже спускалась ночь, у меня не оставалось другого выбора, как только рискнуть и устроиться на ночлег в этой воровской крепости. Огромные свирепые собаки выскочили и набросились на нас, когда мы приблизились к аладжакам, и пришлось обнажить сабли, чтобы отогнать их. Жители собрались на вечернюю молитву в своеобразной мечети, используемой туркменами, и которую я уже имел возможность описать в рассказе о Хасан-Кули. Самое странное в этих молитвенных местах то, что в них нет никаких священных атрибутов, как мы видим в крытых строениях оседлых мусульман. На самом деле, иногда я обращал внимание, что они применяют при молитвах нечто противоположное священным предметам, что, определенно, в глазах любого мусульманина могло бы очернить самое пресвятое место на земле. Конечно, однажды оскверненные места больше не могут применяться для молитв, и приготавливают другие. Таким образом, мы находим в окрестностях любой значительной деревни десятки импровизированных джами, или мечетей на открытом воздухе, которыми перестали пользоваться. Солнце уже село и морской туман, повисший вдоль плоского побережья, вызвал тьму, не характерную для сумерек в этом восточном климате. Я стоял рядом с моими лошадьми неподалеку, пока не завершились вечерние молитвы, а потом, приблизившись к группе старейшин, попросил ночлега. Они явно не ожидали увидеть меня здесь, в сопровождении всего одного слуги осмелившегося прийти к ним, как и их сородичи из деревни Аттерек, и какое-то время царило зловещее молчание. Ясное дело, предстояло решить, принять ли меня как желанного гостя, или приступить к конфискации лошадей и другой собственности, и не без малой доли опасения я ждал результата совещания. На этот раз, однако, победили лучшие качества, и старый длинноволосый мулла сделал знак следовать за ним. Мулла, или священник, в магометанских странах обычно стрижет волосы наголо, как и его светские собратья, но если он принадлежит к ордену дервишей, то носит локоны, ниспадающие на плечи и, в своей тиаре(134) в форме скорлупы яйца, очень похож на попа, как русские называют своих священников.
   В тех обстоятельствах, которые я сейчас описываю, странников принимает вождь, или, как минимум, одно из самых важных лиц общины. В данном случае, однако, меня препроводили в кибитку деревенского кузнеца. Обстановка жилища была в высшей степени скромной и выражала полную нищету. По правде говоря, определение подходит ко всей деревне. Это совершенно не типично для здешних кочевников, которые, как правило, достаточно благополучны, в том смысле, как здесь понимается благополучие, - то есть, хорошо одеты, редко, по крайней мере, в своих деревнях, обделены достойным куском хлеба, а земляные полы аладжаков обычно застелены высококачественными коврами. Позже я догадался, что вождь препроводил меня в аладжак кузнеца, с целью скрыть собственную неспособность принять гостя на должном уровне. С трудом раздобыли некое подобие рваного стеганого одеяла, на которое мне и предложили сесть. С одной стороны миниатюрная наковальня, пара молотков и две или три плоские полосы железа, все это куплено было, вероятно, в Чикизляре. Куча древесного угля и грубые меха из овечьей шкуры, лежащие около огня, довершают весь набор средств производства этого ремесленника пустыни. Называли его уста адам, наибольшее соответствие этому термину на английском языке может быть передано словами "искусный человек", или "мастер на все руки"; ведь здесь нет деления на гильдии, и один уста адам выступает во многих качествах на благо ближних. Он сделает серебряные кольца для женщин, подковы для лошадей, отремонтирует ружейный замок и даже пустит кровь больному полнокровием. В большинстве туркменских жилищ (особенно по соседству с любыми русскими поселениями) всегда есть самовар, или особого рода кипятильник для чая. Здесь же во всей деревне не нашлось ни одного. Не было также чая, сахара, мяса или пилава любого вида. Пустили в дело ручную мельницу, размололи немного грубых коричневых зерен, в результате чего потом выпекли лепешку хлеба. Она-то вместе с довольно соленой водой и составила единственное угощение, которое кузнец был в состоянии предложить мне. В его бытовых принадлежностях нет даже кальюна, или водной трубки. Ее взяли взаймы у муллы, но принесли без табака, так что хозяин с вожделенным восхищением наблюдал за тем, как мой слуга достает мешочек с грубым тумбаки, курительной смесью этих мест. Вскоре стали прибывать посетители, - меньше для знакомства с путешественником и выяснения причин его появления здесь, нежели для того, чтобы иметь удовольствие непривычной роскоши курения из водной трубки. Туркмены эти, как мне сказали, принадлежали к племени ата бай, но выглядели, на мой взгляд, ярко выраженным подплеменем его, так как являли собой отборных исмаилитов даже на фоне своих собратьев. Их соплеменники, будучи того же рода, казались отошедшей от них генетической веткой с примесями; один из моих посетителей сообщил мне, что пару вечеров назад их соседи из племени ак ата бай, исподтишка угнали большую часть принадлежавших им лошадей. Я чувствовал себя несколько не в своей тарелке, когда лег спать, потому что не мог избавиться от ощущения, что жители деревни могут частично возместить потерю своего скота за счет моего, скажем, под утро; и не раз в течение ночи я вставал и выглядывал за дверь убедиться, что они все еще стоят там, где я вчера привязал их. Хозяин мой, надо отдать ему должное, казалось, тоже был начеку и, несомненно, имел для этого серьезные основания. Каждый раз, когда лошадь ржала, или слышался топот копыт, когда лошадь разминала ноги, мы вскакивали, и, схватив оружие, устремлялись за дверь. Когда пришло утро, однако, оказалось, что все в порядке; одарив своего благодетеля суммой в пять франков за ночное сотрудничество, - такие деньги, несомненно, он редко держал в руках, бедняга, - я сел в седло, и, попрощавшись с вождем, поскакал на гребень холма Гоклен-Тепесси, чтобы осмотреться. Длинная, желтая, будто выгоревшая, осока росла в огромных количествах вокруг. Я часто потом, во все времена года, видел эту траву в разных местах туркменских долин, но никогда не видел ее зеленой. Направляя свой взгляд на север и восток с вершины холма, можно как на ладони увидеть всю дельту Аттерека, потоки его рельефно выделяются на этой мрачной пустынной долине, среди осоки и тростника. Здесь и там были широкие водоемы стоячей воды, буквально покрытые птицами, среди которых вполне дружелюбно соседствовали водные ястребы, грифы, орлы и черные вороны, забыв о своей взаимной враждебности перед лицом щедрого источника питания, представленного полудохлыми рыбами, валяющимися одна на другой в мелководье. Местами виднелись участки, подчас до полумили в длину, полностью черного цвета, где в прошлом году рос гигантский тростник, который туркмены подожгли, чтобы выдворить оттуда кабанов и шакалов, ведь первые полностью уничтожают малочисленные посевы туркменов, а последние всегда рыщут поблизости, высматривая домашнюю птицу, которую иногда разводят в аулах. Что касается домашней птицы, то, особенно в деревнях, граничащих с морским побережьем и дельтой Аттерека, жители держат большие стаи уток, но у этих птиц такие привычки к перелетам и так хорошо развиты крылья, что их почти невозможно отличить от более диких сородичей, населяющих эти малолюдные места в таких больших количествах. Я часто удивлялся, видя стаю из пятидесяти-шестидесяти, как я полагал, диких уток, летящих в центр деревни; они садились где-нибудь на открытом месте и дальше уже шли пешком стройными рядами к своему родному аладжаку, и я вызывал гнев местных жителей на свою голову, если случалось по ошибке разрядить ружье в их направлении. Они улетают на мили вдоль побережья, держась особняком от более диких морских птиц, и неизменно возвращаются к себе домой в определенный вечерний час.
   Далеко на юг протянулась широкая междуречная равнина между Аттереком и Гюргеном, не сразу различимый водораздел двух соответствующих бассейнов помечен длинной линией тепе, или земляных курганов; это линия древних укреплений, известных туркменам как Стена Александра (135), или, как ее чаще называют, Кизил-алан, то есть "красная дорога". Еще дальше, над неотчетливо виднеющимся лесом, покрывшим берега Кара Су, вырисовываются снежные вершины хребта Демавенд, а направо, вдоль Гюргена, протяженная цепочка остатков крепостных валов и башен очерчивает участок ныне пустого города Ак-Кала, некогда главной резиденции семьи Каджара, - член этой династии и сегодня сидит на персидском троне, - и могущественного соперника самого Астерабада. Сейчас это всего лишь маленький грязный форт, занимающий северо-восточный угол старого города, с гарнизоном в составе батальона персидской пехоты, охраняющим мост через Гюрген, и это все, что осталось от жизни в некогда густонаселенном месте. Через два часа после восхода солнца я выехал строго на юг, следуя вдоль телеграфной линии, ведущей прямо в Астерабад. Каждые двести или триста ярдов мы беспокоили огромные стаи острохвостых куропаток - так называемых гулгайрук. В одной из таких стай не могло быть меньше полумиллиона птиц. Когда они взметнулись с земли,
  взмахи их крыльев слились в звук, похожий на отдаленные раскаты грома, лошади вздрогнули и в ужасе попятились. Количество птиц, что мы повстречали в долине, превосходит все границы понимания, и лично мне представляется удивительным, почему их мясо не так уж широко употребляется в пищу, ведь в жареном виде оно великолепно. Двухчасовой марш привел нас к одному из главных курганов Кизил-алана. Называется он Алтун-токмок. Выражение это на туркменском наречии означает "укрыватель золота". Назвали его так благодаря частым находкам золотых монет среди старых стен с парапетами и кирпичных башен, фрагменты которых до сих пор еще стоят наверху, так же как соседний курган Гумуш Тепе назван так потому, что туркмены, копая могилу на его верхней площадке, обнаружили большое количество серебряных монет времен Александра. На многие утомительные мили долина совершенно ничем не прерывается, исключая несколько мест, где какой-нибудь мутный поливной поток, запруженный мусором, разливается в коварные топкие лужи, создавая препятствия в пути. Вокруг таких разливов разрастается на сотни акров огромный камыш, который характерен для дельты Аттерека, в нем поселяются всевозможные виды диких животных. Продираясь как-то через одно из подобных неприятных препятствий, мы повстречали несколько дюжин арабов - погонщиков мулов из Багдада, идущих вместе со своими, украшенными веселыми попонами, животными в русский лагерь в Чикизляр. Обычно эти люди занимаются перевозкой грузов между своим родным городом и Мешедом через Испахан и Тегеран. Потом я узнал, что эти погонщики мулов вскоре отказались служить русским, такой ужас вселили в них ахалтекинские всадники.
   Через восемь часов пути обычно чахлая и блеклая трава долин стала приобретать более яркий вид, начали встречаться тучные стада овец, коз и коров, под присмотром дикого вида пастухов и подпасков, поголовно облаченных в несообразные местные черные шапки из овечьей шерсти, каждый вооружен мушкетом и саблей. Еще час пути, и мы прибыли в деревню Гюрген, неподалеку от речного берега. Здесь, как обычно при приближении к туркменской деревне, нас яростно атаковали огромные, похожие на волков, собаки, имеющие неизменную привычку окружать прохожего, который, если он без лошади, часто оказывается в серьезной опасности. Въехав в центр деревни, я призвал туркменов, стоявших в дверях своих кибиток, очень забавлявшихся тем затруднительным положением, в коем я оказался, увести своих собак, которые свирепо набрасывались на мои сапоги и нос моей лошади, заставляя бедное животное становиться на дыбы и нервно взбрыкивать. Одной собаке удалось схватить зубами конец довольно длинного хвоста моего скакуна, и, увертываясь от яростных копыт, держать его мертвой хваткой. Я вытащил револьвер и показал его туркменам, уверяя, что, если они сразу же не отзовут своих собак, я применю оружие. На эту угрозу не обратили никакого внимания, и мне пришлось развернуться в седле и выстрелить прямо в рот нападающего. Когда он покатился по траве, его компаньоны с восхитительной быстротой отступили на безопасное расстояние; а туркмены, выбежавшие с палками в руках, продолжили гнать их еще дальше, хотя вначале я решил, что палки эти предназначены для моей собственной персоны. Всего в нескольких ярдах лежит глубокое, как каньон, русло самого Гюргена, ширина водного зеркала - пятьдесят ярдов. Поток пробил себе дорогу в тяжелой мергельной почве на глубину в целых сорок футов и земляные утесы по берегам почти вертикальные. Немного восточнее села устроен очень крутой спуск к воде, здесь лошади и верблюды проходят к броду. Без помощи проводника для путника очень опасно испытывать судьбу, переходя такой брод, поскольку очень редко курс брода представляет собой прямую линию на противоположный берег. В данном случае, что-то вроде подводной гряды, естественной или же искусственной, я не могу сказать, идущей по кривой вверх по реке, служит переходом для всадников, и лошади едва не пускаются вплавь, притом уровень воды еще не самый высокий. Противоположный берег настолько крут, что нам пришлось спешиться. Цепляясь ногами и руками за поросший кустарником склон, со многими остановками, мы тащили за собой лошадей. Сразу к югу от реки глазам открылся приятный вид зеленых лужаек и деревьев. Прямо перед нами, на опушке густого леса, лежала деревня йомудского племени ата бай, называемая, как и древний земляной курган неподалеку, Нергиз-Тепе, (курган нарциссов). На вершине его виднелась могила некоего современного туркменского святого, а вокруг основания шла линия насыпного бруствера, возможно, сооруженного противниками Каджара во времена их борьбы за власть в начале века. Сама деревня тоже была хорошо укреплена, ведь кочевники-гоклены и текинцы совершали частые набеги на туркменов ата бай, живущих, по крайней мере, номинально, под персидской юрисдикцией.
   Хан, человек непривычно крупного телосложения и с темным, мрачным выражением лица, принял меня очень недружелюбно; но, так как он не представлял, кем я являюсь и зачем я пожаловал, ему пришлось волей-неволей предложить мне остановиться в его кибитке на ночь. Ранним утром следующего дня наш путь лежал через возделанные поля, в основном, рисовые, встречающиеся время от времени среди вязовых лесов, рощ чинаров (платанов), на полянах среди огромного тростника, достигающего двенадцати - восемнадцати футов в высоту и населенных, как мне сказали, леопардами и кабанами. Через милю или около того посевы закончились, и нам пришлось следовать по кабаньим тропам через густые заросли гранатового дерева и колючих кустарников, обвитых ползучими растениями, к болотистому краю Кара Су. Без этих тропок было бы совершенно невозможно продвигаться, разве только с топором в руке, как в первобытном лесу. Грунт болотистый, из-за просачивания вод Кара Су, и вокруг нас пышно росли самые разные представители флоры. Некоторые участки тростника и камыша выжжены, и молодые ростки их имели приятный нежно-зеленый вид. После многомесячного пребывания среди пустынных окрестностей русского лагеря в Чикизляре и на долинах, простирающихся на восток, невозможно описать, как приятно созерцать эту дикую роскошь произрастания. Мы покончили с бесконечными песчаными пустынями, и безжалостным солнечным светом, отражающимся от поверхности обжигающего песка. Лошади, привыкшие жевать чахлые горькие кустики пустыни, больше похожие на мелкие вересковые метлы, которые были желанны, как не знаю что, теперь казались вне себя от восхищения, и едва могли решить, в какую сторону повернуть морду, и какой сочной растительности отведать, так велико было embarras de richesses(136) вокруг них. Спелые гранаты весели над нашими головами и падали к ногам, когда мы пробивали себе дорогу. После, примерно, часа езды через этот пояс зарослей, снова появились рисовые поля, и вскоре дорога пролегла через укрепленное персидское поселение, своего рода пригород Астерабада. Затем, через более открытые просеки стали вырисовываться живописные башни и валы самого города, желтовато отражавшего полуденное солнце. Взглянув со стороны, можно было вообразить себя актером, играющим роль Календара из "Арабских ночей", который, после изматывающих скитаний среди диких пустынь, вдруг выходит к волшебному городу.
   Расположенный на склонах гор Демавенд, Астерабад во все времена года снабжается более чем достаточным количеством воды, и когда мы приближались к северным воротам, пересекали поток за потоком кристально чистой, текущей по галечному дну воды, выходящей через низкие проемы под городскими стенами. В тени арки ворот сидел часовой, покуривая из кальюна удивительных размеров, бдительно наблюдая за тем, чтобы никакой контрабандный товар не ввезли в приграничный город с российской территории. Затем мы осторожно пробрались по тихим, плохо мощеным улочкам, по остаткам некогда знаменитой мостовой Шаха Аббаса Великого. Огромные камни, торчащие и вдавленные в мостовую в диком беспорядке из-за многовекового движения и отсутствия ухода, представляли собой серьезное препятствие даже для самого устойчивого мула. Между высоких, обсыпающихся глиняных стен; потом по длинной базарной улице, с ее грубыми навесами из листьев и веток, протянувшимися с крыши на крышу противостоящих домов; и дальше в британское консульство, где я был любезнейшим образом принят господином и госпожой Черчилль.
  
  
   АСТЕРАБАД
   Описание любого города северной Персии значительных размеров точно подойдет и к Астерабаду, до тех пор, пока речь идет о внешних чертах, но расположение на самой границе и прошлое наделяют его заслуживающими внимания признаками. До того момента, когда нынешняя царская династия взошла на трон, Астерабад был главной резиденцией персидских монархов. Другая линия Каджаров раньше занимала город, расположенный на берегах Гюргена, на территории которого теперь располагается персидский пограничный форт Ак-Кала, охраняющий одноименный мост. В этом последнем месте и в Астерабаде враждующие ветви семьи Каджаров имели, соответственно, свои главные штабы, и только после длительной борьбы Астерабад занял главенствующее положение, а прежний Ак-Кала был разрушен, и жителей его заставили присоединиться к населению Астерабада. Есть две версии происхождения нынешнего названия, согласно одному из них персидское слово астра (звезда) могло быть составной частью его. Выводят название также из слова астер (мул), в этом случае подразумевается, что один из бывших персидских монархов содержал здесь крупное поголовье мулов. Периметр самого города, насколько я могу судить, равен примерно трем милям; город окружен валами и башнями из необожженного кирпича, высотой в среднем в тридцать футов относительно общего уровня земли снаружи. Сейчас они имеют очень ветхий вид, хотя приличия все еще соблюдаются, - на стенах стоит постоянная стража. Башни, где еще не рассыпались до конца, имеют пологие конусные крыши из красной черепицы, а верх парапетных стен покрыт тростниковыми связками, чтобы защитить материал необожженных кирпичей, из которых они состоят, от размывания в результате случающихся, время от времени, ливней. Только основания башен и стен сделаны из обожженных кирпичей, каждый из которых имеет площадь примерно фут и толщину два с половиной дюйма. Какие бы полуразрушенные не были стены, они все еще в состоянии защитить обитателей против любого coup de main (137), которое может быть предпринято туркменами северных долин. Против атак более внушительного врага укрепления совершенно бесполезны, да я и не думаю, что хотя бы один тщеславный перс в пределах этих стен считает иначе. Крепостная ограда имеет форму неправильного четырехугольника. Есть трое ворот; одни открываются на северные долины в направлении Чикизляра, другие на юг, а третьи расположены на западном валу. Из этих последних ворот выходит старая мощеная дорога, построенная по приказу Шаха Аббаса Великого, и ведет она к так называемому порту Астерабада, в Кенар-Гез. Если судить по участкам дороги, оставшимся целыми, создается впечатление, что она сделана основательно и искусно; для строительства использовали каменные блоки около фута в длину на девять дюймов в ширину, грубо обтесанные; они составляли проезжую часть примерно пятнадцати футов в ширину на выезде из городских ворот, но сужающуюся до восьми футов на расстоянии мили от стен. Каменные блоки, когда-то гладко пригнанные друг к другу, образовывали ее поверхность, теперь же они разбросаны в диком беспорядке и торчат со дна водоемов и топких болот, создавая так много препятствий на пути странника. Очевидно, со дня постройки этой дороги никогда не делалось даже попытки содержать ее в рабочем состоянии. Через северные ворота другая часть мощеной дороги ведет через долины по направлению в Шахруд. В арках пропускных пунктов каждых ворот соблюдается видимость военной охраны, хотя ничего вроде постоянного караула нет. Путешественник по прибытии видит пару устарелых мушкетов, прислоненных к стене; несколько персов, не по форме одетых, сидят на корточках на кирпичном возвышении и курят неизменный кальюн, строя из себя офицеров таможни. Они внимательно осматривают поклажи верблюдов и мулов, въезжающих в город, чтобы убедиться, что подлежащий налогообложению товар не ввозится тайно с русской стороны. Большая часть территории в городе частично находится под садами и пустырями, а частью, прежде всего, по углам, под дикими зарослями леса и вереска. Здесь во все часы дня, а особенно к вечеру, можно встретить кабанов с их выводками, шакалов, лис, вальдшнепов и бекасов. Во время своего пребывания в городе, я неоднократно посещал эти внутренние охотничьи угодья, наблюдая за ними. Вдоль валов дождевые водостоки и разломы в парапетах образуют лазейки, через которые кабаны свободно входят и выходят. Я увидел ни много ни мало, восемь или девять последних, старых и молодых, бросившихся наутек из сплетений вереска при моем приближении, и проводил их взглядом, несущихся через рисовые и кукурузные поля снаружи, пока они не нашли укрытие в густых лесных зарослях по берегам водных потоков к югу от города. Что касается шакалов, то численность их ночных сборищ, как внутри, так и снаружи, неописуема. Их привлекают мертвые тела лошадей, ослов и собак, которые остаются лежать в отдаленных уголках, и, проезжая ночью мимо такого трупа, можно быть совершенно уверенным, что увидишь, как три-четыре шакала отбегают с места своей жуткой трапезы. Старые городские канавы совершенно забиты вереском и кустами, прибежищем всех диких животных, обитающих в округе, включая рысь и леопарда, но последний редко осмеливается заходить внутрь города. В течение ночи лающий вой шакалов почти не прекращается ни на минуту, и даже под самыми окнами домов внутри города можно услышать своеобразный крик этих нахальных зануд, подхватываемый, обычно, бесчисленными городскими собаками. Местные жители говорят, что, когда собаки отвечают на крик шакалов, это верная примета хорошей погоды, но если собаки хранят молчание, обязательно жди дождя или бури. Я полагаю, это совершенная правда, потому что неоднократно сам убеждался в точности предсказания. В северо-восточном углу города находится квадратная пристройка, окруженная очень внушительными парапетами, две ее стороны образуются городскими стенами. Это старая цитадель, и любопытно, что во всех укрепленных городах северной Персии, как разрушенных, так и сохранившихся, которые я имел возможность осматривать, цитадель неизменно занимает это положение в северо-восточном углу. Говорят, она была построена градоначальником времен правления прославленного Надир Шаха(138), расцвет которого происходил, примерно, сто пятьдесят лет назад, с целью обеспечить себя надежным убежищем от многочисленных врагов как внутри города, так и в его окрестностях. Надир Шах, сам солдат удачи, прослышал о новых укреплениях, и, со свойственной ему подозрительностью, послал к правителю города запрос о смысле этих воинственных приготовлений, полагая, что укрытия предназначались как point d"appui(139) для одного из местных восстаний, которые были в порядке вещей в Персии тех дней. Градоначальник оправдывался, что работы проводились только для обеспечения его собственной безопасности. Надир Шах ответил: "Пока я живу, чтобы защищать тебя, тебе незачем беспокоиться о своих врагах, а когда я умру, значит и тебе пора тоже умереть." Я не могу ручаться за историческую точность этой истории. "Передаю же вам сие со слов" жителей Астерабада.
   Как во многих восточных городах, вся местная жизнь сконцентрирована на базаре; остальное покоится в безнадежной скуке и унынии. Это узкие, длинные, плохо мощеные улочки, некоторые с рядами грязных канав, по сторонам высокие глиняные стены, прерываемые через некоторые расстояния домами, выходящими прямо на улицу, совсем без окон, только чистая поверхность глиняной штукатурки. Кучи мусора видны тут и там, так как отбросы и отходы выставляются напротив дверей, прямо в середине улицы, и остаются там, чтобы быть втоптанными до одного уровня с остатками дороги. Нет общественной службы, которая занималась бы уборкой мусора; поэтому состояние улиц может быть легче представлено, чем описано. Единственное приятное зрелище посреди всего этого пустынного одиночества и грязи представляют неизменно виднеющиеся над высоким глиняным забором усики винограда, густая листва чинара, или белые цветы миндаля и сливы, растущих за стенами. Внешний вид дома вещь второстепенная для восточного человека; а вот внутри сконцентрировано все, что он может позволить себе в смысле роскоши и красоты, и это, в большинстве случаев, не так уж и много. В тихих переулках можно встретить несколько случайных прохожих; большинство жителей либо на базаре, либо дома. Улицы восточного города предлагают мало развлечений своим завсегдатаям. Вот овальная голубая упаковка, установленная вертикально, движется тихой скользящей походкой вам навстречу, - это персидская женщина, укутанная с ног до головы в оберточный коленкор, называемый здесь фериджи. С верха ее лба спускается белая льняная вуаль, завершающаяся углом в центре груди и закрывающая лицо куда более эффективно, чем современный яшмак турков-османли(140), который носят модницы в Константинополе. Богатые штаны собраны на лодыжках в бесчисленные удлиненные оборки и кончаются носками, которые являются продолжением штанин. Эти рифленые перевернутые конусы материала, выглядывающие из-под края фериджи, создают впечатление, что носительница сего перешила для своих ног два старомодных семейных зонтика. Туфли на высоком каблуке имеют такой маленький размер, что хозяйка едва помещает в них кончики пальцев ног. Каблук, расположенный близко к центру ступни, шлепает при каждом шаге. В Астерабаде, как и везде в Персии, закрывают лицо только женщины высших классов. Женщины из крестьянских и рабочих семей не пытаются скрыть свои черты, но, если случается кому-то из них вступить в разговор с мужчиной, последний неизменно, как положено по этикету, отводит лицо в сторону, а взгляд направляет в землю.
   Базар состоит из лабиринта узких улочек, по сторонам которых вытянулись в линию лавки торговцев и ремесленников. Эти лавки, или магазины, как, я полагаю, должны называться некоторые из них, представляют собой просто квадратные ниши, в восемь-десять футов шириной, и столько же вовнутрь, отделенные от улицы только похожим на ступень прилавком из дерева либо камня, где продавец раскладывает свои товары, и за которым сидит, скрестив ноги, как правило, покуривая почти постоянно готовый к употреблению кальюн. Все те, у кого сходные товары или ремесла, занимают отдельную улицу или квартал. Наиболее многочисленны бакалейщики, то есть торговцы товарами повседневного спроса, чьи лавки, кажется, содержат всевозможные изделия, какие только могут понадобиться жителям. В дополнение к традиционным чаю, кофе, сахару, рису и специям, они продают также чернила, бумагу, пистоны, пули, мелкую дробь, порох, латунные питьевые чашки, соль, ножи, сернистое железо, кожуру граната, квасцы(141) для крашения и бесконечное разнообразие других изделий. Свернув за угол, попадем в аллею, где на веревках, растянутых от дома к дому на высоте крыш висят бесчисленные занавеси темно-синего и оливкового зеленого коленкора(142). Это квартал красильщиков, вторых по многочисленности после бахалов, или бакалейщиков. Их можно видеть работающими рядом с огромными корытами цвета индиго(143), из одежды только темная поясничная повязка и тюбетейка. Руки по самые локти такие же темно-синие, как и коленкор, что висит снаружи. Чуть дальше, ближе к концу базара, расположились продавцы фруктов и овощей, чьи лук-порей и салат, разложенные перед лавками, являются неизменным соблазном для проходящих лошадей и верблюдов. Неоднократно мне приходилось платить за проделки моей лошади, хватавшей пучок весеннего лука и жадно пожиравшей его перед носом хозяина. Тут стояли большие корзины с гранатами и цитрусовыми, ведь Астерабад и его окрестности славятся этими видами фруктов, особенно мандаринами. Наш обычный апельсин известен как португалец, а здесь еще есть нарандж почти такой же кислый, как лимон, и используется вместо этого фрукта в кулинарии или с чаем. Ближе к центру базара проходит длинная улица, занимаемая медниками, производящими чайники, кастрюли и котелки, ведь почти вся кухонная утварь, применяемая в этой части Персии, медная, луженая изнутри. Легкость обработки меди более чем компенсирует дороговизну материала; более того, старые сосуды, уже изношенные, можно продать за цену, очень мало отличающуюся от цены нового изделия. Время от времени встречаются чугунные горшки русского производства, но они гораздо больше используются туркменами Аттерека, чем в персидских хозяйствах. Эти медные принадлежности выделаны вручную, и грохот молотков, приветствующий слух, когда заходишь в квартал кузнецов, совершенно оглушительный. Одной только силой выбивания молотком на специальной выпуклой наковальне, неглубокий медный цилиндр, три четверти дюйма толщиной, заставляют растянуться до очень внушительных размеров. После этого его кладут в огонь, нагревают до тусклой красноты и натирают внутреннюю поверхность куском олова. На этой улице есть одно особое место, выделенное для тех, чья специальность состоит в покрытии внутренних поверхностей медной посуды оловом. Дальше идут ружейники и кузнецы по клинкам, живущие в отдельном, хотя и соседнем квартале. Здесь можно увидеть каждую стадию производства мушкета или винтовки, от выделки ствола до грубого процесса нарезки его, отделки замка, ложа &c., все руками одного и того же работника. Астерабад пользуется определенной славой в Персии по производству ружейных затворов. Я слышал об отделении персидских солдат (внешне, как правило, неотличимых от гражданских лиц), отправленном в этот город специально для ремонта затворов. Исключительный факт, что ни в Персии, ни у туркменов, даже в самых отдаленных районах, не встречается замок кремневого ружья. Они неизменно капсюльные. Замки со всей очевидностью точно скопированы с европейской модели, это относится даже к резьбе и украшениям; в их внешнем виде нет ничего восточного. Деятельность сабельщиков, в основном, заключается в производстве новых ножен и в восстановлении старых лезвий, поскольку наблюдается избыток последних в Персии, притом, несомненно, с незапамятных времен, так что производство новых клинков здесь дело редкое. Есть полдюжины лавок, в которых ювелиры и кузнецы по золоту и серебру изготавливают свои изделия. Они просто ремесленники и не держат у себя запас металла. Если хочешь получить изделие из серебра или золота, к примеру, пряжку, пуговицу или оправу для сабли, ты должен, вместе с заказом, дать мастеру также золотую или серебряную монету, смотря какой металл нужен. Он расплавит ее и сделает требуемое.
   Самое важное и, фактически, почти единственное широкое производство, осуществляемое в Астерабаде, это выделка войлочных ковров и паласов, и квартал, занятый производителями этих изделий один из крупнейших на базаре. Я обратил внимание на прекрасный войлок, применяемый туркменами в Красноводске и Чикизляре, и приобрел несколько таких ковров для использования в своей кибитке. До прибытия в Астерабад я очень хотел узнать процесс изготовления этого материала, и здесь, наконец, получил достаточно возможностей для прояснения этого вопроса. Вместо квадратных ниш, выходящих на улицу, помещение каждого изготовителя войлока представляет собой комнату в двадцать или тридцать футов в длину и около пятнадцати в ширину, и либо имеет пол из досок либо идеально ровный и плотный земляной или цементный. Сырой материал, - смесь верблюжьего и козьего волоса и овечьей шерсти, хорошо сбитых вместе и различающихся в пропорциях, в зависимости от того, темно-коричневый или белый войлок нужен, - раскладывают рыхлым слоем в, примерно, четыре дюйма толщиной, на плотно сплетенный подстил из тонкого камыша, несколько больший в размерах, чем отрезок материала, который планируется получить. Потом сырье колотят тяжелыми плоскими палками, пока оно не уменьшается в объеме вдвойне и не обретает компактную структуру. Орнамент, обычно состоящий из арабесок(144) и примитивных цветков разных блестящих расцветок, накладывается рыхло спряденной камвольной(145) нитью, которая приготавливается заранее в нужной форме. Густой водный раствор горячего клея поливается затем щедро на изделие, и слой войлока вместе с камышовой подстилкой туго закручивают в виде цилиндра. Таким манером слой войлока зажат слоем подстилки. Рулон затем туго перевязывают шнурками и три-четыре человека, ставя на него сверху босую правую ногу и одновременно надавив, медленными толчками перекатывают по полу комнаты из конца в конец. Когда войлок становится тоньше и плотней, рулон каждый раз раскручивают и снова туго закручивают, предварительно полив раствором клея. Когда войлок приобретает требуемые размеры и признается достаточно крепким и цельным, его расстилают сушиться на солнце, чтобы цветные узоры основательно соединились с тканью нового ковра. Прочность и долговременность этого войлока удивительна, я могу сделать такой вывод после применения ровного отреза его в качестве седельной подстилки более чем двенадцать месяцев, в течение которых он не выказал никаких признаков расползания, и, даже попадая в сильные ливни, сохранил свою первоначальную структуру.
   Центральные улицы базара расположены под кирпичными крестовыми сводами(146), с отверстиями по бокам каждого купола для освещения, но большинство других просто накрыты ширмами от солнца, из грубых жердей, камыша и прутьев, переброшенных с крыши одного магазина на крышу другого через улицу. Иногда тыквы и виноградники вьются по балкам, плоды висят, покачиваясь, над головами прохожих, добавляя подкупающую черту элегантности в целом грубоватому пейзажу. На перекрестках и через отверстия, где навесы сдвинулись или упали, пробивается слепящее солнце, откидывая смежные участки базара в сравнительный мрак за счет этого контраста, придавая посетителям, едва различимым за потоками лучей, вид многочисленных призрачных обитателей пещер.
   В центральной точке базара, откуда отходят главные его улицы, почти всегда можно встретить восточного рассказчика, - обычно бродячего дервиша. Я помню встречу здесь с таким общественным рассказчиком; он сидел на пороге и приводил в восторг толпу слушателей своим повествованием. Это был молодой человек, с довольно выразительными чертами лица, длинные блестящие черные волосы ниспадали на его плечи. На голове у него большая татарская шапка из черного каракуля, в руке крепкий посох приблизительно пяти футов в длину, рядом стоял кузовок для приношений из бутылочной тыквы. Казалось, ход повествования требовал, чтобы он обращался к какому-то осязаемому объекту. Соответственно, он положил свою громадную каракулевую тиару посреди дороги и обращался к ней со смехотворной искренностью, тут же имитируя ответы. Очевидно, это была юмористическая история, потому что группа ротозеев и мальчишек, стоявших вокруг, и торговцы, облокотившиеся на свои прилавки, время от времени разражались громкими и продолжительными взрывами смеха. У этих дервишей есть беспроигрышный способ выжимать деньги из слушателей. Будь история рассказана до конца без остановок, приход был бы, вероятно, действительно мал, ведь персы в этом отношении совершенно бессовестны. Если можно получить что-то даром, они не позволят никаким чувствам щедрости вмешаться. Дервиш, прекрасно понимая это, вел свой рассказ до кульминационного момента, захватив основательно внимание слушателей. Тогда, подняв свой кузовок, он пошел по кругу, возвещая, что для продолжения удивительного рассказа ему нужна некоторая поддержка. Требование удовлетворяется и повествование продолжается. Он потряс палкой на того, чью роль играла шапка, накричал на него, умолял о чем-то, а в конце расплакался над ним. Действие было совершенно беспорядочное, но рассказчик, владевший актерским мастерством выше всяких похвал, всегда окружен толпой жадных слушателей, неважно, насколько может быть стара и общеизвестна история, которую он воспроизводит; так же, как мы идем в театр посмотреть драму, с которой прекрасно знакомы, но в которой принимает участие какой-нибудь известный актер.
   На улицах базара обычно собираются дюжины туркменов из наружных деревень вдоль Гюргена, пытающихся обменять овечьи шкуры на различные изделия, предлагаемые торговцами-персами, либо закулисно приобрести порох и пистоны, ведь продажа этих изделий кочевникам строго запрещена центральным правительством. В то время, о котором я пишу, в Гилане и Мазандеране из-за продолжительной засухи было очень мало зерна. В виду этого факта, лошади продавались почти по себестоимости, так как хозяева не имели возможности содержать их, вследствие разорительной цены на зерно. Туркмены страдали из-за засухи в Персии, потому что, как правило, сами выращивают немного, по крайней мере, так было до настоящего времени. Они вывозили почти весь потребляемый рис из северных провинций Персии. Учитывая сложившуюся ситуацию, правительство Персии выпустило строгий приказ, запрещающий экспорт риса или любого другого зерна, прослышав, несомненно, о непомерных аппетитах русского интендантства в Чикизляре, которые, если удовлетворить их, создадут жестокий искусственно вызванный голод в тех районах, где уже существует опасность голода естественного. Хотя туркмены южнее реки Гюрген признают власть Шаха и платят ежегодную пошлину в размере одного томана, - равен примерно десяти франкам, - за каждый дом, эти дикие подданные Персии были включены в число тех, кому запрещалось поставлять зерно. Я видел одного туркмена с долин, пришедшего купить рис для питания своей семьи и которому торговец отказал в этом; он стоял посреди улицы, призывая все виды проклятий на голову торговца рисом и предавая его, его предков и потомство геенне. Тяжело, конечно, этому туркмену возвращаться домой, не сумев приобрести для семьи продукт питания, необходимый для повседневного существования, но он и его товарищи, которым тоже было отказано, должны в большой степени винить в ситуации, в которой они оказались, самих себя. Большинство из полуоседлых туркменов, проживающих вдоль рек Аттерек и Гюрген, обычно закладывают в сезон урожая, когда цены самые низкие, запас риса и других зерновых, достаточный, чтобы хватило на последующие двенадцать месяцев. Соблазненные высокими ценами, предложенными русским лагерем, многие отделались от своих запасов, в надежде, что смогут восполнить их на персидских рынках. Действительно, продолжительное время туркмены вели, таким образом, широкую торговлю, выступая в роли посредников между персами и русскими. Полагаю, именно знание этих обстоятельств и подвигло каргусара, агента министерства иностранных дел в Астерабаде, издать столь строгий приказ.
   Туркмены, часто посещающие Астерабад, обычно приходят в город во всеоружии, - сабля на боку, кинжал за поясом, двустволка за спиной; здесь это разрешено, поскольку они являются подданными Шаха. В других персидских приграничных городах дальше на восток, текинцев, частых гостей в базарные дни, заставляют сдавать свои сабли и ружья охране городских ворот, оставляя только кинжал, а, точнее сказать, нож, с которым туркмены редко расстаются. Толпу иногда разнообразили степенные статно сложенные погонщики мулов из Багдада, с головным убором, похожим на диадему, из крученого верблюжьего волоса поверх накидки темного оттенка, защищающей голову от солнца и непогоды и закутывающей всю фигуру. Арабы эти обычно не заходят так далеко на север, но в данном случае, вероятно, были на пути в русский лагерь.
   Паломник, возвращающийся из одного из святых мест, - из Мекки, Кербелы, Мешеда или Куфы, - заботится о том, чтобы мир узнал о его вновь приобретенной святости. Когда он следует через базар и другие общественные места, впереди движется глашатай и возвещает тот факт, что паломник вернулся в родной город. Даже женщина, без сопровождения, хотя и надежно укрытая вуалью, следует подобной триумфальной процессией через общественные места, и, хотя это зрелище достаточно частое, оно, похоже, всегда многолюдное.
   Среди других любопытных персидских обычаев способ выражения горя при смерти друга или родственника. Скорбящий должен рвать одежды, обнажать голову и посыпать ее пылью, если твердо следовать восточной традиции; но, поскольку большинство персов не могут себе позволить калечить, таким образом, свое одеяние, или, если в состоянии, ни в коем случае не расположены так делать, они ограничиваются очень скромным и показательным разрыванием. Шов на плече аккуратно распарывают на длину дюйма или полутора, и, возможно, кончик воротника рубашки слегка подрезан, так, чтобы маленький лоскут льна мог бросаться в глаза и тем внушить зрителю, что, хотя надрезы не больше чем метафорические, все же обычай соблюден, в какой бы то ни было степени.
   Недалеко от центра Астерабада расположен старый чертог Каджара, где находился некогда двор этого турецкого рода. Во время моего визита в нем были разные правительственные учреждения, а также персидско-русское телеграфное бюро - последнее напрямую связано с военным лагерем в Чикизляре. Позднее, правда, русские права на телеграфную линию, со всеми материалами и аппаратами, были переданы персидскому правительству(III). Согласно договору, подписанному двумя правительствами, персидские сообщения отправлялись между рассветом и закатом, а русские имели исключительное право пользоваться линией на Тегеран и Тебриз в течение ночи. Старый дворец является достопримечательностью города. Он построен из больших плоских обожженных кирпичей, красновато-коричневого цвета, портики поддерживаются покрашенными дубовыми колоннами с резьбой. Стены главного здания и внутреннего двора покрыты изящными эмалированными изразцами(147), нижняя часть украшена арабесками, надписями и живописными иллюстрациями на вечную тему персидской мифологии, а именно, приключения Рустама, его последняя битва с Дивом Сафидом и покорение последнего, кажется, единственный сюжет, способный вдохновить персидское перо. У персов определенно нет отвращения к изображению живых существ, которое является таким универсальным среди суннитов, ведь не только на дворце Каджара в Астерабаде, но на панелях и над дверьми каждого кафе и бани, так же как и на перемычках самих мечетей, можно видеть зарисовки в ярких красках, если не из той же самой истории про Рустама и Дива Сафида, то другие человеческие фигуры, как мужские, так и женские; нередким добавлением к сюжету выступает кубок с вином. Там большие бассейны, пятьдесят или шестьдесят ярдов в длину, обхваченные каменными парапетами, с тем, что когда-то было фонтанами в центре их; также к стенам учреждения примыкают широкие пространства, когда-то, как я понимаю, величественные насаждения, "сад, где все еще растут пышные цветы." Однако исключая несколько заброшенных кустов роз и апельсиновых деревьев, мало что можно увидеть в пределах этих стен, кроме сорняков и спутанной осоки, пробивающейся сквозь густую ежевику. Должен сказать, к сожалению, что страсть к обожженным плиткам, и в целом мания "голубого фарфора" нанесли непоправимый урон украшениям исторического здания. Тут и там орнаментальное покрытие на стенах недосчитывает своих изразцов, и белая штукатурка, в которой они крепились, зияет в неприглядной манере вместо половины головы Рустама и хвоста Дива Сафида. На мой запрос сообщили, не знаю, насколько это соответствует действительности, что грабеж, - дело рук работника русского телеграфа, который переправил плитки на продажу в Россию; но у меня нет сомнения, что сами персы, прослышав, каким повышенным спросом подобные вещи пользуются в Тегеране и Европе, и по насколько привлекательной цене они продаются, внесли свой вклад в разрушение. Когда я увидел старый дворец впервые, не хватало лишь нескольких изразцов. Шесть месяцев спустя я снова приехал сюда, тогда эмалированные панели были безнадежно разобраны и сломаны. Если разорение продолжается такими же темпами, мало что могло остаться от древнего образца раннего искусства Персии. Кстати, это сумасшествие с голубым фарфором и керамикой пустило многочисленные корни в Астерабаде среди выходцев из Европы и, как мне говорили, энтузиасты принялись вытаскивать бесценные образцы раннего персидского гончарного искусства из забытых чуланов и с пыльных полок семейств, во владении которых они находились многие века.
   Отличительная черта этих персидских гончарных изделий состоит в том, что они имеют внешний вид изделий из тонкого фарфора, в то время как на самом деле сработаны из нежной коричневой глины, чем-то напоминающей затвердевший римский цемент, а снаружи покрыты толстым слоем маслянистой глазури. Некоторые тарелки и блюда больших размеров представляют, на белом фоне, образцы того красивого голубого оттенка, который сводит с ума наших "маньяков", но оттенки ни в коей мере не ограничены одним этим цветом. Существуют особенные бутыли, очень похожие по форме на индийские бутыли для воды из пористой глины, но с более тонким горлышком и куда более изящные по форме, по корпусу часто проходят ряды полосок, делящих его на дольки, вроде очищенного апельсина. Они обычно имеют такой золотой, пурпурный, янтарный отблеск, с призматическими цветами, если смотреть под углом, известный посвященным как reflet metallique (148). Цвета, наблюдаемые при обозрении поверхности с отраженным светом точно такие же, что мы видим на спокойной поверхности воды, по которой разлит тонкий слой смолы. Некоторые из бутылок считаются очень древними, их возраст, как утверждается, превышает восемьсот лет. Этот вывод сделан на основании положения и характера тех участков, где их выкопали. Искусство производства тонкой керамической посуды ныне совершенно утеряно в Персии, местное современное гончарное ремесло самого грубого и примитивного сорта. Тарелки и блюда, которыми пользуются состоятельные персы, либо серебряные, либо из луженой меди, либо из фарфора, привозимого прямо из России или Китая. Где-то два-три века назад попытались оживить искусство гончарных изделий по древним образцам, и художники, приглашенные из Китая, обосновались в Кашане. На их предприятиях были изготовлены поздние виды тонких гончарных изделий Персии, в частности, крупные блюда с темно-голубым узором, упомянутые выше, известные среди населения как кашис. Художники эти, не получив должной поддержки, вернулись в Китай, увезя с собой секрет глазури, которой они маскировали грубый материал, являющийся основой производимых ими изделий. Существует некоторое расхождение во мнениях относительно природы reflet metallique, так восхищающей коллекционеров. Одни считают, что особый призматический эффект и золотистые оттенки специально и со знанием дела приданы изделиям мастерами, но, с другой стороны, есть и такие, которые утверждают, что это результат распада силикатов, содержащихся в глазури, так же, как мы видим преломление цвета на старых слезницах(149) и иных древних сосудах из римских и этрусских(150) захоронений. Я видел экземпляр кашис, подтверждающий, кажется, эту последнюю теорию. Он был во владении мистера Черчилля, в то время британского консула в Астерабаде, который приобрел его на месте. Это крупное плоское блюдо, около двух футов в диаметре, с оттенком коричневатого янтаря. Несколько небрежных мазков цвета темно-зеленой травы служили украшением, и если смотреть на поверхность под углом, можно отчетливо различить там, где соприкасались коричневый и зеленый цвета, беспорядочные прожилки reflet metallique, распределенные таким образом, что совершенно невозможно принять, что это сделано намеренно, как часть общего декоративного эффекта. Я оставляю пример на суд специалистов, поскольку сам не претендую на эту роль.
   Я уже рассказывал о кабанах, проникающих в пределы города. Они в больших количествах встречаются в окрестностях, и, осматривая со стен города примыкающие поля с ростками риса и хлебов, можно видеть, что они усеяны с интервалом в восемь-десять футов большими черными рытвинами, - это кабаны проводили свои изыскания, переворачивая землю. Можно подумать, будто отделение саперов занято рытьем целой серии окопов, или что земля подверглась тяжелому навесному обстрелу артиллерийскими снарядами. Таково разорение, совершаемое кабанами и их выводками, что посчитали стоящим создать отряд профессиональных охотников, специально для отстрела этих животных. Огромное поголовье истребляется ежегодно, только снижения их количества не наблюдается. Местные жители никогда, ни под каким предлогом, не используют мясо кабана в пищу, отличаясь от туркменов-суннитов, которые иногда грешат, хотя, в любом случае, не любят делать это открыто. Будучи в Астерабаде, я наблюдал удивительный пример отвращения, с каким персы-шииты относятся к мясу кабанов. Господин Черчилль, чьим любезным гостеприимством я в то время с удовольствием пользовался, очень хотел получить немного кабаньего мяса, но, хотя он неоднократно пытался уговорить охотников принести ему четверть туши одного из тех животных, что они убивали каждый день, так и не преуспел в этом. Наконец, однако, охотник, специально нанятый им для того, чтобы запастись разной дичью, согласился, как только он подстрелит кабана на достаточном расстоянии от города, сразу же дать знать об этом событии, так, чтобы часть его могла быть сохранена прежде, чем шакалы обнаружат и сожрут тушу. Таким образом, голова, пара ляжек и другие доли животного были раздобыты и препровождены с величайшей секретностью в консульство. Повара, посредством щедрой взятки, уговорили приготовить часть мяса, но он согласился на это только при условии, что все предприятие останется под строжайшим секретом между ним и консулом. Однако его товарищ-слуга каким-то образом пронюхал, что в доме готовят мясо кабана и сразу же выразил протест, а позднее все они, включая повара, предстали в полном составе пред очи мистера Черчилля и уважительно просили принять к сведению, что больше не могут находиться в этом доме. Повар сказал, что, когда он проходил по базару, на него презрительно указывали пальцем и зло насмехались торговцы и прохожие, называя поваром кабаньего мяса, жизнь его несчастна, даже собственная семья избегает его, и он не может больше терпеть подобные муки. Компромисс состоялся, и повар и другие слуги согласились остаться при условии, что объект их ненависти, остатки мяса кабана, будут немедленно выброшены из дома; это и было, соответственно, сделано. Произошедшее может дать некоторое представление о глубоких религиозных предрассудках людей. Все же, эти самые слуги, столь скрупулезные в том, что касается диеты по Корану, в других делах, в частности, в обмане своих нанимателей в самой вопиющей и бесстыдной манере, вовсе никакой скрупулезности не подвержены. Не добродетельны они также и в случае употребления опьяняющих напитков, ведь персы, как этого, так и всех других сословий, упиваются до состояния полного опьянения при каждом возможном случае, хотя употребление спиртных напитков точно также расходится с учением Магомета, как и поглощение мяса "нечистых" животных. Слуга-перс, обычно, не просит высокой оплаты, сорок франков в месяц в среднем он считает неплохим заработком; но добавляет к нему, как минимум, еще такую же сумму за счет незаконных доходов и мошеннических сделок на рынке. Тщетно думать, что воровство можно избежать. В Персии совершенно неприлично европейцу любого уровня делать покупки на базаре собственной персоной, и даже если он делает это, его непременно обманет продавец, так как он, скорее всего, не знает о колебаниях цен на изделия, которые ему нужны. Слуга же с продавцом сговариваются о завышенной цене, а дополнительный доход, полученный таким путем, делят между собой. При этом продавец не решится отказаться от операции, потому что в противном случае слуга станет клиентом другого торговца. Такая же система принята при закупке овса и иного фуража для лошадей, в любом другом представимом случае, в котором персидский слуга имеет доступ хоть к самой маленькой сумме денег. Кроме вороватости, персидские слуги, как правило, очень наглые, если их не держать в надлежащих рамках твердой рукой. Использование палки как наказания за нечестность и непослушание по всей Персии есть дело ежедневной необходимости, и наказание между виновными имеет свое условное наименование, известное как "кушать палки".
   Будучи в Астерабаде, я встречался с интересным персонажем - правнуком прославленного Надир Шаха, последнего монарха, правившего древней Персией во всей ее полноте, от Кандагара до Тифлиса, и от Персидского залива до Оксуса. Шах Заде, или князь, как величали этого господина, явно разменял уже шестой десяток и имел замечательно свирепое выражение лица. Его высокий лоб, расширяющийся к верху и заметно впадающий внутрь, острый нос крючком, с горбинкой около бровей и маленькие, серые и жестокие глаза, предавали ему, как мне сказали, очень сильное сходство с прославленным предком. Как и все другие Шах Заде в Персии, чье происхождение от бывшего повелителя доподлинно установлено, а имя им - легион, Зенгис Мирза получал пенсион от Шаха, достигающий щедрой суммы в шестьдесят томанов, или двадцать четыре фунта стерлингов, ежегодно. Этот пенсион давали в знак признания его происхождения. Названная сумма не ошеломит европейца, но местный перс в провинциальном городе вполне может прожить на эти деньги. Кроме этого содержания Шах Заде, государство берет на себя заботу об устройстве их на ту или иную службу, чаще всего в качестве начальника телеграфного бюро. Когда я был в Астерабаде, начальником телеграфной станции был другой Шах Заде, внук Фетх Али Шаха, если я не ошибаюсь. После я встречался с еще одним потомком Надир Шаха, Шах Заде по имени Дауд Мирза, который был одним из главных чиновников в телеграфном офисе Мешеда. Титул "мирза", когда применяется в качестве суффикса, означает "князь", но когда ставится в начале имени, просто означает "секретарь" или "книжник". Другое прочтение этого имени, как мне сказали, - Эмир Заде, или "сын князя". Возможно, когда возник титул, только о царственных особах предполагалось, что они владеют такими достоинствами, как чтение и письмо. Это, однако, всего лишь моя собственная гипотеза.
   Жители Астерабада придерживаются особой веры, что хлеб, выпеченный в городе, оказывает опьяняющее действие на чужестранцев; и здесь есть деревья, рядом с одним из многочисленных ручьев, пересекающих город - вековые чинары (липы), с огромными изогнутыми корнями, раскинувшимися над потоком, - которые, как считается, заколдовывают человека, стоящего под его развесистыми ветвями после заката солнца. Астерабадец, указывая на какого-нибудь полоумного земляка, скажет вам, грустно покачивая головой: "вот что бывает, когда постоишь под таким-то деревом после наступления темноты."
   Окрестности Астерабада славятся своим плодородием, активно обрабатываются, особенно на юге и западе. Водоснабжение обильное, поскольку круглый год ручьи текут с огромного массива гор Эльбурц(151), которые возвышают свои террасы вершина за вершиной в голубое небо Персии, их склоны, укутанные до самых пиков густой лесистой растительностью, образуют живописный пейзаж. Эти леса, которые даже на долине продолжаются от основания гор, сильно смешиваясь с возделываемыми землями, изобилуют всевозможной дичью, особенно фазанами; и аху, или горная антилопа, часто спускается со своих скалистых мест обитания, особенно зимой, когда снег покрывает травы. К западу от города, связанный с ним длинными линиями валов, заключающими в себе треугольное пространство длиной в три четверти мили, располагается крутой, искусственно террасированный холм - некое фортификационное сооружение, возведенное в прошлые века, чтобы доминировать над крупным водным потоком, текущим с холмов и впадающим в Кара Су, и защищать его. Здесь обычно стоят лагерем персидские войска, когда значительные силы подкрепляют гарнизон Астерабада; в последнее время это частое явление. С вершины кургана открывается восхитительный вид на долины, протянувшиеся к северу и востоку, - широкое, фиолетово-серое море мира грез, со смешанными участками неземных апельсинов и небесной лазури, горизонт этого мира поднимается навстречу мягким оттенкам неба, нависшего над ним; таинственная обитель, насыщенная памятью колоссальных событий в истории человеческой расы; через нее проносились орды Зенгиза и Тимура(152), и, несомненно, многие другие армии в тумане прежних доисторических дней. Даже теперь, перед моими глазами, маршировала армия через эти просторы на восток, - возвратная волна народов, так долго устремлявшихся на запад.
  
   ИЗ АСТЕРАБАДА В ГУМУШ ТЕПЕ -
   ВОЕННЫЙ ЛАГЕРЬ ПЕРСОВ
   После изгнания из лагеря в Чикизляре, я прибыл в Астерабад для того, чтобы быть недалеко от русских колонн и иметь возможность знать, время от времени, что происходит на прежнем месте. Различные слухи о необычной активности со стороны туркменов-текинцев достигли меня, и хотя, благодаря гостеприимству господина Черчилля, было очень приятно находиться в Астерабаде, я принял решение направиться в долину между реками Аттерек и Сумбар до самого Гумуш Тепе, для выяснения того, что происходит на русской стороне. Путешествие по промежуточным землям было довольно рискованным предприятием, вследствие непосредственной близости текинских налетчиков, которые дерзко продвинулись по направлению к приморью, а также никогда не отличавшихся добродетельностью сборищ туркменов различных племен, стоявших лагерем и рыскавших между Аттереком и Гюргеном.
   Через час после рассвета я ехал верхом через базар по пути к северным воротам города. Несмотря на очень ранний час, все уже были на ногах и занимались своими каждодневными делами, поскольку персов не отнесешь к любителям поспать по утрам, хотя они готовятся к ранним подъемам загодя, оставляя работу в два-три часа пополудни, после чего базар пуст и тих. За воротами поили лошадей у ручья, вытекающего из города через подземный ход под стеной, несколько дюжин персов и туркменов, все вооруженные до зубов и, очевидно, не особенно доверяющие друг другу. На расстоянии мили отсюда, в открытом поле, они ни за что не сближались бы настолько. Даже персидские солдаты с большим опасением относятся к жителям кибиток вдоль Гюргена. Один офицер-перс, который, очевидно, был выше предрассудков своего класса, сказал мне однажды, что при равном количестве бойцов туркмены всегда легко одолеют солдат Шаха. Туркмены же далеки от такой низкой самооценки, какую позволил себе этот офицер высказать в адрес товарищей по оружию. Раз я слышал, как туркмен-йомуд утверждал, очень серьезным и, по-видимому, искренним тоном, что любой из его сородичей в битве стоит девяти персов, и это утверждение, с учетом некоторых удивительных фактов, которым я был сам свидетелем, не кажется слишком уж преувеличенным; но пришлось усомниться в другой части его заявления - а именно, что одного туркмена можно приравнять к трем русским, в то время как один из последних, несомненно, выйдет победителем в стычке с тремя персами.
   Древняя стена из глиняных кирпичей и осыпающиеся башни были живописны и окрашены в мягкие тона лучами раннего солнца, а заросли низких дубов, граната и тростника светились цветами поздней осени; ведь вокруг Астерабада, собственно говоря, зима тогда еще не установилась. В полумиле от города разбитая мощеная дорога перешла в пешеходную тропу шириной в двенадцать дюймов, проход, образованный передвижением людей, лошадей и верблюдов сквозь похожий на бамбук тростник, с его пушистыми метелками, высотой до пятнадцати футов с обеих сторон. Через случайные просветы в зарослях, время от времени, удавалось поймать взглядом проблески очень далеких просторов широкой степи, глубокую небесную лазурь с золотыми признаками утра; и там и тут едва различимая темная полоска, образованная деревьями, растущими по берегам Гюргена и его притоков. Разбросанные среди густых зарослей тростника и вереска, в пятистах или шестистах ярдах в стороне, расположились бесчисленные персидские деревеньки, по двадцать-тридцать домиков в каждой. По своим признакам эти селения совершенно не то, что туркменский аул или ова, которые появятся дальше в долине, через пять или шесть миль; они, за редким исключением, не имеют никаких защитных сооружений вокруг кучек круглых войлочных хижин, или аладжаков, поскольку жители полностью полагаются, в случае нападения, на свою собственную удаль и на лошадей. Персидские селения, наоборот, ограждены глиняными стенами с бойницами, двенадцати-пятнадцати футов в высоту, усиленными грубыми фланговыми башенками и траншеями. Дома представляют собой продолговатые глиняные сооружения с крутой крышей с высокими скатами, покрытыми камышом, уложенным на настил из сплетенных веток и образующим широкие грубые карнизы. Постройка имеет значительное сходство с разоренным вороньим гнездом. Рядом с каждым жилищем, в пределах простого двора, находится пара спальных настилов, представляющих собой платформу, установленную на четырех столбах на высоте в десять-двенадцать футов над землей, с покатым навесом из камыша. Здесь жители спят по ночам в период знойных летних месяцев. Общий вид деревень, с их примитивными укреплениями и охраняемыми воротами, красноречиво говорит об опасности, довлеющей над этим районом, и обоснованных страхах населения. Невзирая на все усилия русского и персидского правительств, жители время от времени захватываются в рабство соседними кочевниками, а смертельные стычки между персами и туркменами происходят ежедневно в непосредственной близости от Астерабада. Глубокие, топкие поливные каналы встречаются каждые сто шагов, через них проложены грубые шаткие конструкции из дерева и земли, всегда ненадежные; и опасно запоздалому путнику оказаться вечером в этих болотистых джунглях, только на шаг отошедших от своего первобытного состояния. В этом направлении земледелие не имеет значительных размеров и представлено, в основном, рисом и некоторыми видами овса. Поля огорожены земляными насыпями и вересковыми плетнями, предназначенными для защиты от вредительства кабанов, которых множество в округе. Крестьяне каждый год убивают сотни этих животных. Их мясо приносится в жертву шакалам и рысям, которые быстро разделываются с каждой тушей. Головы и шкуры вешают на ветки деревьев, имея в виду устрашить живых зверей. На многих деревьях я видел от десяти до двенадцати таких навесок, а однажды двадцать две.
   Дальше, через три или четыре мили по дороге в северо-западном направлении, лес и камыши начинают уступать место широким полосам пространства, покрытого роскошной травой. Налево высятся огромные хребты гор Эльбурц, сейчас все под снегом, их склоны и прилегающие к основаниям долины густо поросли лесом. Направо протянулись безграничные просторы великой соленой степи, становящейся все тоскливей и пустынней с каждым шагом на север. Нет ничего более поразительного, чем резкий переход от чрезмерно пышной растительности вокруг Астерабада и вдоль склонов холмов к ужасающему бесплодию долины, через которую лежит путь на Чикизляр. Причина совершенного запустения, как мне кажется, состоит в почти абсолютной ровности долины. По крайней мере, это не позволяет протекать здесь ручьям обычных размеров. Тающие снега Эльбурца образуют значительные потоки, которые пробивают себе дорогу к Гюргену. Часть воды застаивается в обширных болотах, высыхающих под жарким солнцем; регулярного природного полива земли не происходит, и натуральная плодородная территория оказывается, таким образом, погубленной неподалеку от обильных водных источников. Там, где применяется искусственное орошение, пустыня резко оживает; и, судя по следам крупных каналов, неоднократно пересекаемых мной, этот приграничный район имел когда-то развитое земледелие. Для обеспечения орошения предлагались многие системы, среди прочих строительство широких плотин через устья некоторых крупных ущелий Эльбурца, выходящих на север. Воды тающих снегов, таким образом, были бы задержаны, образуя крупные хранилища, из которых можно, при необходимости, отводить воду в долину, куда нужно, вместо бесполезных разливов в ранние летние дни. Однако стоит ли говорить о подобных предприятиях, когда многие другие, определенно более легкие в исполнении, остаются непродуманными и неиспытанными в этой обители безразличия.
   Не считая огромных трехступенчатых погребальных курганов, усеявших долину, единственная выпуклая вещь здесь - большое тюрбе с куполом, могила какого-то местного святого, как считают жители, племянника Хуссейна, одного из героев персидских религиозных постановок. Куда только хватает глаз, туркменские деревни по сорок-пятьдесят хижин в каждой разбросаны по равнине, а бесчисленные стада скота под присмотром кочевников, вооруженных и верхом, встречаются всю дорогу. Четыре часа пути от Астерабада, и я подъезжаю к персидскому укрепленному лагерю на, примерно, пятнадцать сотен человек, организованных в два пехотных и один кавалерийский полк, последний сопровождает правителя Астерабада, Мустафа Хана в его поездках по сбору ежегодных пошлин с туркменов. В этом сезоне туркмены обычно переходят на персидскую территорию, чтобы обрести зимний фураж для своих отар. В настоящем случае, угрожающая враждебность текинцев против всех тех племен, которые, так или иначе, способствовали русскому продвижению вдоль Аттерека, резко увеличила миграцию. Персидский лагерь Ак-Имам располагался посреди долины, местами прошитой заплатами рощ, отпрысками лесных массивов. Вдоль холмов рядом протекает медлительный ручей Кара Су, один из южных притоков Гюргена. Повсеместно кругом болота самого нездорового типа наполняют воздух тлетворной малярией. Крупный мост из красного кирпича, на трех арках, наполовину невидимый за высокими зарослями тростника, соединяет берега грязного потока. Сейчас он совершенно не используется. С обеих сторон нет и следа дороги, и там и тут она превратилась в заросли и болото. Это был, очевидно, один из тех мостов, по которому проходил великий мощеный тракт Шаха Аббаса, ведущий в Гез и к южному берегу Каспия.
   Персидский лагерь состоял частью из палаток, одни квадратные, другие в форме колокола; также из хижин-укрытий, сделанных из блоков камыша, просто соединенных вместе. Он был окружен валом, на котором установили две полевые батареи, большинство из орудий составляли старые гладкоствольные бронзовые пушки. Было три или четыре бронзовых нарезных двенадцатифунтовок. Войска оснащены длинными гладкоствольными мушкетами с клеймом "Fabrique Royale de Saint Etienne,1816", незадолго до этого переделанными с кремневых замков на ударные. Физически солдаты выглядели крепкими, хотя, возможно, из-за малярийного духа болот, не казались очень уж здоровыми. В виду холодных декабрьских ночей их форма также оставляла желать лучшего, она состояла всего лишь из голубых коленкоровых кителей и брюк, первые еще облицованы красным; киверов из каракуля и парусиновыми сандалиями неопределенного образца. У них, как правило, не было шинелей, лишь тонкие накидки применялись в качестве верхней одежды. У меня состоялась встреча с Мустафа Ханом, командиром лагеря и правителем Астерабада. Мы переговорили насчет текинцев. Ему приходилось, сказал он, участвовать во многих стычках с последними, и он находит их замечательными бойцами, - это что касается кавалерии. А вот пехоту, сказал он, я почти ни во что не ставлю. Они воюют только, когда нападают на их дома, как это было в Геок Тепе (Енги Шехере), когда Ломакин подошел к крепости. Туркмены, если они не на лошадях, в жизни не осмелятся уходить от дома ни на шаг. Это показало, что говоривший никогда не приближался к текинским центрам. Ведь, судя по такого рода доводам, он не верил, что у Нур Берди Хана, тогдашнего командира в Геок Тепе, была многочисленная пехота в Бендессене, как стало известно недавно. В ответ на эту информацию, Мустафа Хан выразил сомнение относительно пехоты. Пятнадцать тысяч всадников и восемнадцать ружей - это он еще мог понять. Притом ружья надо считать только в позиционном смысле, предназначенные, всего-навсего, для оборонительных действий. Поблизости от казаков пеший туркмен? - никогда не поверю. Кавалерия может быть, несомненно, очень эффективной при атаке на обозы. Это их сильная сторона... Он считал, дескать, русским будет трудно даже дойти до Мерва, не говоря уже о своем закреплении там; такое почти невозможно без того, чтобы лучше организовать каспийские поселения, а также наладить железнодорожное и другое сообщение с западом. Идеи генерала во многом совпадали с теми, что я слышал ранее в интерпретации русских офицеров высшего командного состава. После традиционного персидского стакана очень крепкого черного чая, я покинул главнокомандующего и отправился представить рекомендательное письмо Вели Хану, командиру пехоты. Главнокомандующий был старомодным персом, носившим традиционный вид костюма, напоминающий ночную рубашку, и красил бороду и ногти красной хной. Командир отряда, напротив, носил почти европейскую одежду и, к моей большой радости, говорил немного по-французски. Секретарь же его, Мирза Абдурахим, изъяснялся на этом языке довольно бегло. Дело шло к закату, когда я подошел к тенту Вели Хана, состоящему из двух павильонов, разделенных свободным пространством, закрытым с двух сторон парусиной. Играл оркестр, на трубах, чем-то похожих на кларнеты и на, как мне показалось, приглушенных барабанах. Издаваемые звуки музыки были так притуплены, будто производились из-под перины. Затем прогремел вечерний пушечный выстрел, исполнили дикий туш на трубах, после чего в воздухе заслышались напевы нескольких муэззимов. Их предводитель, казалось, был преклонного возраста, насколько я мог судить по его дрожащим нотам. Они напомнили мне непреодолимо усилия запоздалых лондонских гуляк, пытающихся воспроизвести некую очень сентиментальную песенку в утонченной патетической манере, - и никак. Я представил мое рекомендательное письмо и был принят персидским сановником. После нескольких фраз на общие темы, хан рассказал мне, мол, не так давно сильно растянул связки лодыжки, и спросил, не могу ли я посоветовать что-нибудь. На Востоке все европейцы считаются глубокими знатоками целительского искусства. Я предложил повязку, смоченную холодной водой и уксусом, и поливать больной сустав сверху холодной водой каждое утро. Когда я кончил излагать свое предписание, генерал произнес: "У нас при отряде есть прекрасный военный врач." "Почему же тогда ты консультируешься у меня?" - подумал я. "Он сейчас прямо придет, - сказал генерал, - он будет рад видеть тебя." Чуть позднее, явился высокий, миловидный, интеллигентный человек с угольно-черной бородой и проницательным взглядом. Это и был врач. Продолжилась беседа о европейской политике. Спустя некоторое время снова всплыла тема с растянутой лодыжкой. Я повторил свое предписание. "На каких научных положениях вы основываете такие рекомендации?" - обратился доктор. Я объяснил. "А что вы скажете на двенадцать пиявок?" - спросил хаким. Радуясь возможности покончить с предметом, я сказал, что это прекрасное назначение. Куда там. Так легко не отделаешься. "Полагаю, вы астроном?" - продолжил мой собеседник. "Ну, - сказал я, не совсем понимая столь неожиданный переход от растянутых лодыжек к звездам, - я понимаю кое-что в этой науке." "Полагаю, вы можете предсказать благоприятное расположение светил для применения пиявок и выпускания крови его Превосходительства?" Мой серьезный вид подвергся тяжелому испытанию; но, делая глубокую затяжку из водной трубки, или кальюна, который, проходя по кругу компании, как раз по очереди достался мне, я сделал еще и обычный долгий выдох после такого удовольствия, и выдавил из себя, между спазмом едва сдерживаемого смеха и легкого удушья от дыма, что, к сожалению, мои познания в науке не имеют такого основательного характера. После этого хаким, оглядев всех победным взглядом, снова уселся на свои пятки и стал перебирать четки из янтарных бусинок. Он чувствовал, как вчистую переиграл меня и не нуждается больше в разговорах, чтобы доказывать мое полное невежество в медицинской науке. Что касается меня, то я благословлял звезды, избавившие от хирургическо-астрономической дискуссии. Гостеприимство, оказанное мне, не знало границ; такое широкое и такое скрупулезное в своих деталях, что доходило до смущений, но к нему были подмешаны каверзные вопросы, заставившие меня усомниться в собственном здравомыслии, если не в здравомыслии вопрошавших. Один господин желал узнать, какова была толщина и высота стен Хрустального Дворца, который, как ему сказали, существует в Лондоне. Другой хотел получить информацию, все ли франки носят длинные сапоги как те, что на мне, и снимаю ли я их, когда ложусь спать. А когда я уже собирался пойти отдыхать на свое бамбуковое ложе, юный офицер попросил некоторых разъяснений по французскому языку; позже, возгоревшись энтузиазмом к предмету, попросил меня продиктовать ему любовное письмо милой на этом языке. Я объяснил, что недостаточно знаком с восточной фразеологией, чтобы браться за такое, и попросил образец, дабы по нему оценить характер желаемого послания. После чего мой товарищ выдал несколько предложений, так переполненных бульбулями(153), розами, газелями и другими приятными животными и растениями, что мне непременно понадобился бы французско-персидский словарь по естествознанию, чтобы должным образом передать эти излияния.
   Еще пример о странности персидских представлений. Мне случилось, по ходу разговора, упомянуть Австралию. Генерал повернулся к своему секретарю и спросил, где находится эта страна. Секретарь на мгновение засомневался, но быстро ответил, что не уверен, находится ли она в Мраморном или Азовском море, но то, что где-то в окрестностях Америки, так это уж точно.
   На рассвете следующего дня меня вызвали в палатку главнокомандующего, который поведал, что, если я рассчитывал выступить сегодня в Гумуш Тепе, то могу воспользоваться случаем отъезда туркменского хана как раз в том же направлении. Несколько афганских воинов также сопровождали бы меня. Я уже был наслышан про этих афганцев, - все они магометане-сунниты, - составлявших костяк персидской кавалерии в северных провинциях. Они потомки колонистов, заселенных вдоль границы Надир Шахом после его возвращения из экспедиции в Афганистан. Туркменский вождь по имени Иль Гельди Хан, лукавого вида человек в возрасте около тридцати пяти лет, согласился взять меня в попутчики. Он в жизни не смог бы понять, с какой такой целью я брожу по пустыне. Была смутная идея, что я мог бы принадлежать к какому-то ордену дервишей в моей стране; но точка зрения, снискавшая большее расположение в сознании, состояла в том, что это Падишах отправил меня произвести опись его деревень и верблюдов, чтобы позднее обложить их налогами. Последняя идея имеет происхождение от широко распространившихся здесь слухов о близком захвате Герата английскими войсками, и о предстоящем марше в этом направлении. В одной из деревень Иль Гельди Хана, что примерно в двух часах пути от лагеря, мы отпустили афганский эскорт, который мой проводник предложил заменить своими собственными сородичами, потому что, хотя и персы и туркмены номинально живут под управлением одного и того же повелителя, они не упускают случая навредить друг другу. Ни один туркмен не отважится в одиночку войти в заросли граната, среди которых расположены укрепленные персидские деревни, образующие пригороды Астерабада. Сделать это, означало навлечь на себя почти верную смерть, ведь персы неизменно ходят здесь вооруженными и группами, и никогда не упустят возможности "загнать в лузу" кочевника, и наоборот. Такие события происходят почти ежедневно в окрестностях, о которых я пишу. Ожидая приготовления одного из видов пилава, я имел возможность засвидетельствовать некоторые домашние развлечения туркменов, которым они предаются во время долгого зимнего периода бездействия, следующего за сбором урожая. Они проводят большую часть времени, попивая обжигающе горячую воду, слегка приправленную чаем; но, когда уже не могут, видимо, заглотнуть еще, и когда проходит достаточное количество кругов водной трубки, они занимаются игрой, напоминающей чет-нечет, используя бабки овечьих ног, некоторые окрашены в красный цвет. Пожилые иногда играют в шахматы, обычно на хлопковом платке, разделенном на квадраты черными линиями-стежками. Клетки все одного цвета. Шахматные фигуры самого примитивного образца. Кончик коровьего рога служит королем; схожее изделие меньших размеров, - визир, или королева. Кони представлены вертикальными кусочками кости с двумя зарубками на каждой. Слон, или, как туркмены называют его, фил, что и означает "слон", кусочек чего-нибудь любой формы; а вот ладья, или рох, имеет вид гриба. Игра такая же, что и в Европе, с некоторой разницей в способе рокировки и вместо первого хода пешкой на два поля ход делится на два, то есть можно две пешки подвинуть вперед на одну клетку за один первый ход. Играют они очень хорошо, при этом даже в середине партии делают ходы с удивительной быстротой. Зрители следят за ходом игры с огромным интересом, болтая и споря о сравнительных достоинствах различных ходов.
   Эта междуречная зона была спорной землей, по которой нельзя передвигаться, не обеспечив каким-то образом безопасность. Туркмены-йомуды опасались текинцев, перерезавших телеграфную линию между Чикизляром и Астерабадом, а путники должны остерегаться туркменов любого сорта. Как правило, я обнаружил в современном поколении йомудов честных, гостеприимных людей, готовых сделать очень многое, даже для такого кафира и ференги(154), как я. Более пожилые представители, бывшие некогда влиятельными работорговцами, чье мирское благополучие зависело, в основном, от ввоза пленных из Персии, склонны смириться с новым положением дел и не трогают путников. Все же, как не изменились к лучшему, сами они предупреждали меня остерегаться определенных групп их сородичей, населяющих окрестности Астерабада. Мне советовали никогда не показывать, что у меня есть с собой какая-то сумма денег, а, когда на дороге услышу обычное приветствие "Куда путь держишь?" давать ответ с расчетом сбить с толку вопрошавших, если я хочу спокойно спать ночью. Это чувство опасности превалировало повсеместно. Блюдо с пилавом установлено в середине из круга скрещенных ног общины. Хозяин, прежде чем притронуться к еде, восклицает селям алейк, "мир с тобой", и, пока не услышит в ответ такое же приветствие, руки не прикасаются к еде. В случае, на который я сейчас ссылаюсь, это было выражение не только религиозной или традиционной практики, но и, в своем роде, оклик и ответ часового и патруля. Девять прекрасно экипированных всадников, каждый вооружен саблей и мушкетом, сопровождали меня на моем пути к побережью. Они были друзьями, на которых я мог положиться, поскольку мы ели вместе, пароль селям алейк в чем-то схож с американским паролем в баре отеля "будешь пить или бить?"
   Из-за того, что одна из моих лошадей натерла спину, пришлось заплатить шесть франков за еще одну для багажа; ведь здесь, как бы охотно и даром не угощали тебя едой из риса, зерно, сено и лошади должны быть обязательно оплачены. Пока мы ехали верхом по долинам, покрытым короткой блеклой травой, я беседовал с ханом о битве при Геок Тепе (в переводе - зеленый холм или крепость), где русские столкнулись с серьезным испытанием. Он настаивал на том, что потери русских были огромны, и что у них забрали две пушки. Казалось, он думал, что русские не сунутся больше, по крайней мере, в ближайшие пять лет; их решительный успех невозможен, если речь идет о Мерве. Конечно, эти представления о русских потерях в битве сложились на основании восточной склонности к преувеличениям. Он едва мог понять мои доводы, когда я сказал, что, раз в битве участвовало всего две тысячи бойцов, потери не могли быть такими, какими он их считал. Из разговора я понял, что туркмены считают продвижение русских в направлении Мерва прекратившимся на ближайшие четыре или пять лет. В этом я не мог с ним согласиться; но я чувствовал достаточную уверенность в том, что русские в следующий раз появятся в куда более внушительном количестве, чем в прошлом случае. Во время экспедиции против текинцев, как и в ходе армянской компании, русские печально недооценили силы своих противников. В каждом случае результатом стало серьезное испытание - в Армении под Цевином, в Туркестане - под Геок Тепе. В Армении русские вернули себе лавры под Аладжа Дагом и Карсом; в Туркестане это было под Енги Шехером и Аскабадом.
   О том, что приблизились к реке Гюрген, мы узнали лишь на расстоянии в пятьдесят ярдов от нее, настолько ровная эта долина, и так чисто вырезано глубокое русло реки. Четверть часа мы искали спуск и, наконец, пересекли Гюрген вброд, при этом лошади чуть не поплыли, то есть, поплыли бы, если б не вес седоков. Следующий двухчасовой марш-бросок через болото и прерии привел нас в Гумуш Тепе.
  
   ГУМУШ ТЕПЕ
   Деревня, или аул - одно из очень немногих постоянных туркменских поселений, существующих вдоль восточного каспийского побережья. Оно расположено в пределах двух с половиной миль от устья реки Гюрген и состоит в обычное время из шестисот-восьмисот кибиток. Местное население занято почти поголовно рыболовством, хотя источником немалой части их мясного рациона являются обширные стаи морских птиц, обнаруживающих себя в непосредственной близости, в ловле и поражении которых они большие специалисты. Благодаря тому, что из Гумуш Тепе легко добраться до лесов, опоясывающих Кенар Гез, "порт Астерабада", как его величают, хотя он отстоит от Астерабада почти на тридцать миль, и до других лесных массивов сразу на юг от этого места, Гумуш Тепе является одним из главных пунктов поставки деревянных каркасов для туркменских домов вглубь суши. В самой деревне и до трех миль выше по реке, Гюрген непроходим вброд во все времена года. На левом берегу реки и в ее устье расположено несколько очень больших армянских рыбных хозяйств, где сефид махи, или крупный каспийский карп, вылавливается в огромных количествах, сушится и отправляется в различные районы России. Значительную часть продукции этих предприятий составляет также икра. В Гумуш Тепе река имеет ширину около восьми ярдов, туркмены населяют оба берега, но, в основном, северный. Рыбацкие лодки жителей числом от семидесяти до ста стоят на якорях при примитивных посадочных помостах, сделанных из грубых свай и камышовых фашин(155). Здесь производится разгрузка этих судов, ныне используемых исключительно в целях рыболовства и, в описываемое время, для транспорта леса, топлива и фуража в русский лагерь в Чикизляре. Раньше лодки использовали в основном в пиратских набегах на персидское побережье. Лодки двух типов. Кесебой - это люгер примерно сорока футов в длину, палуба от носа до кормы, у него две мачты, несущие большие треугольные паруса. Каяк, или лодка, как русские называют его, судно несколько меньших размеров, палуба только на баке(156), обычно не более одной мачты, хотя иногда имеется очень маленькая вторая на корме. Есть еще таймул, просто выдолбленное из цельного ствола дерева каноэ, плоскодонное, не более двух футов в ширину, с прямыми бортами. Эти последние, однако, очень редко используются, разве что как подсобные, для экспедиций вверх и вниз по реке, или для переправы.
   Кроме Гумуш Тепе на восточном каспийском побережье в настоящее время всего три постоянных селения. Это Хасан-Кули, аул рядом с лагерем в Чикизляре, который я уже описывал в некоторых деталях, и третий в окрестностях Красноводска, который до русского вторжения назывался Шах Каддам (след царя). Дома, составляющие Гумуш Тепе, не претендуют на то, чтобы выстроиться в улицы; они разбросаны беспорядочно по территории деревни и являются, за несколькими исключениями, обычными куполообразными покрытыми войлоком жилищами, распространенными по всей Центральной Азии. Также было несколько деревянных домов, возведенных на сваях, один к одному как рыбацкие бараки армян, и полдюжины грубых кирпичных домов, материал для которых взят из древних развалин, лежащих, примерно, в двух милях севернее. Сам аул и назван по имени старого селения, от которого сегодня остался только продолговатый земляной курган от двадцати до тридцати футов высотой и до ста ярдов в длину, на поверхности его и рядом с основанием валялось много крупных плоских кирпичей, около четырнадцати дюймов в длину, двенадцать в ширину и четыре толщиной, коричневато-желтого цвета и тяжелых как железо. Название Гумуш Тепе, под которым известен этот холм, происходит от того, что значительное количество серебряных монет обнаруживали здесь время от времени; до сих пор после сильных ливней или при выкапывании могил здесь находят такие монеты. Мне убедительно рассказывали как русские, так и туркмены, что большинство их носит на себе оттиск головы Александра Великого - "Искандера Зулкарнейна", то есть Александра Двурогого - имя, под которым великий македонец известен среди народов Востока. Курган веками использовался кочевниками под кладбище, так как для этих целей они выбирают самое высокое место в пределах достижимого расстояния до них; и земляные работы, связанные с рытьем могил, сыграли немалую роль в том, что древняя форма кургана разрушилась, а любые вразумительные остатки строений, без сомнения, существовавшие на его вершине, уничтожены. Туркменское предание рассказывает о древнем городе из кирпича, занимавшем некогда этот курган и прилегающие к нему земли, и который {рис. Земельный план Гумуш Тепе и части Кизил Алана; надписи: Курган, основания, кирпичные основания, Кизил Алан, Каспийское море, к Кара Сули Тепе; масштаб: 28мм = 200 ярдов; подпись: географическое учреждение Старфорда}, как говорят, носил название Хорсиб. Вдоль хребта холма Гумуш Тепе, имеющего форму четверти окружности, лежит фундамент каменной стены, почти три фута толщиной, он спускается по западной стороне холма. Этот фундамент продолжается далее по ровной земле и исчезает под поверхностью Каспия, воды которого, в обычное время, находятся на расстоянии около двухсот ярдов от оконечности холма. Я говорю, в обычное время, потому что, когда превалируют ветра с запада, вода продвигается, как минимум, на половину этого расстояния внутрь суши. С восточного конца холма фундамент тянется по прямой линии в юго-восточном направлении на, по меньшей мере, сто ярдов, где снова сворачивает на, более или менее, юго-западное направление на расстояние в двести ярдов, потом резко меняет направление на северо-западное на более чем триста ярдов, и опять прямо на восточное, достигая далеко в долине огромного кургана Кара Сули Тепе, также покрытого разбросанными обожженными кирпичами и представляющего обильные доказательства того, что был он когда-то облицован камнем и укреплен другими способами. В пятидесяти ярдах от места, где основание стены спускается с восточной стороны холма, ответвляется от него в направлении на юго-запад другая линия фундамента, которая также доходит до кромки воды. Эта последняя, как и та, что спускается с западной оконечности Гумуш Тепе, кажется, некогда образовывала что-то вроде пирса для пристани, позволявшего судам разгружаться, несмотря на очень незначительную глубину моря, бывшую таковой, видимо, во все времена. Кирпичи, разбросанные далеко и широко вокруг холма и вдоль бывших стен, во многих случаях размыты водой, округлены и перемешаны с большим количеством разбитых гончарных изделий, иногда грубо покрытых голубой эмалью и кусочками стекла, поверхность которого обнаруживает призматическое свечение изношенных погодой силикатов. Эти фундаменты называются туркменами Кизил-алан, или красная дорога, поскольку они утверждают, что речь идет не о стене, а просто об узкой мощеной дороге, по которой пересекались топкие участки земли, лежавшие раньше к востоку от кургана. Действительно, старики рассказывали мне, что меньше чем полвека назад курган Гумуш Тепе был полностью окружен водой, а мой хозяин в ауле в устье Гюргена сообщил мне, что тридцать лет назад территория деревни была под водой. Это в большой степени в пределах его памяти, ведь ему, на вид, от шестидесяти до семидесяти лет. Можно проследить этот Кизил-алан в восточном направлении. Он идет, в зигзагообразной манере, вдоль слегка приподнятого и почти незаметного водораздела бассейнов рек Аттерек и Гюрген и соединяет бесчисленные земляные курганы, или тепе, которые, с интервалами в одну-две мили усеяли междуречную долину и доходят аж до города Баджнурда, недалеко от Кучана. Эти курганы, вместе с соединяющими их фундаментами стен, или без оных, известны персам и туркменам как Стена Александра, образуют собой тройную линию укреплений, где курганы одной линии чередуются с курганами других спереди и сзади и отделяют лесистые горные склоны территории северной Персии от широкой пустыни, протянувшейся до Хивы. Можно, конечно, и не доверять особо этим традициям, ведь восточные жители почти неизменно приписывают Александру любые постройки значительной величины, чье происхождение потеряно во тьме времен. Допустимо предположить, что они принадлежат к периодам различных династий ранних персидских монархов, а сами курганы вполне могли быть территориями деревень во времена, когда эти долины были населены и возделывались; ведь точно такие же сегодня растянулись на севере Персии и покрыты жилыми домами, снаружи окруженными укреплениями. Что касается древней культивации этой долины, она кажется ясно выраженной следами старых поливных каналов значительных размеров. Люди в Астерабаде говорят, что два века назад земля между горами и Гюргеном была сплошной широкой рощей пальм. Конечно, я пониманию, чего стоят все эти предания, и излагаю их просто со слов местных жителей. Названия основных курганов, если продвигаться из Гумуш Тепе вдоль Гюргена в сторону Астерабада: два Кара Сули Тепе, один побольше, другой поменьше, Карга Тепе справа, Сигур Тепе слева, Алтун-токмок, лежащий вдалеке прямо на востоке, Асер Шийа далеко на юго-востоке, и Гюрген Тепе к югу от обычного брода через реку. С каждого кургана можно видеть десятки других тепе, но я не думаю, что их названия имеют какую-то филологическую или историческую ценность, поскольку, применяемые местными туркменами, относительно более современные, просто объяснительные, указывающие на особенности формы или относящиеся к определенным водным источникам, расположенным поблизости. Судя по большому количеству кирпичей, разбросанных вокруг самого Гумуш Тепе, вдоль курса Кизил-алана и по бокам различных тепе, так и хочется сделать вывод, что раньше в этой местности существовали постройки значительных размеров, и были разрушены, частично от природных влияний, частично же маршами восточных завоевателей древности, и, несомненно, в очень большой степени разобраны на строительные материалы для соседних персидских городов.
   Сразу по прибытии в Гумуш Тепе, сопровождавший вождь привел меня в дом своего отца, Гельди Хана, который, казалось, был старейшиной всей округи. Ему за шестьдесят, черты лица тонкие, орлиные, глаза серые, холодные, длинные белые усы, бородка клином, а на верхней части скул нет признаков растительности. Вокруг него сидели, в разных местах аладжака, представители женской части семейства, все занятые домашней работой, такой как прядение, изготовление ткани и готовка. Хан сказал мне, что был три месяца в Тегеране, в качестве гостя Шаха, с которым, по его словам, он в очень хороших отношениях. У него три сына, старший из которых, Ил Гельди, сопровождал меня из персидского лагеря; второй известен как Мулла Кылыч. Этот последний был студентом теологии и из вежливости к его имени добавляли титул мулла; фактически, такое же звание придается в этих местах любому, кто умеет читать и писать. В других тюркских странах его бы просто величали ходжой. Третий сын, юноша четырнадцати или пятнадцати лет, управляет пастьбой отцовских стад и отар. Старому туркмену по имени Дурды поручили устроить меня в своей кибитке. Он был ближайшим помощником хана, от которого получил в аренду дом. В деревнях, похожих на эту, вождь обычно владеет большим числом жилищ, которые сдает за небольшую годовую плату своим людям. Кибитка, которую мне предстояло разделить с Дурды, была бедно обставлена, даже для туркменской хижины. Как обычно, в центре пола очаг, дым которого выводился через круглое отверстие в центре крыши, или через дверь, когда, из-за плохой погоды, этот центральный проем закрывали войлоком. Маленький побитый медный самовар стоял рядом с огнем; за ним, на дальней стороне от двери, пол застелен толстым войлоком, на нем лежали, в качестве подстилок, меньшие отрезки того же материала с более яркой расцветкой. Вокруг комнаты, до высоты в четыре фута, было сложено в линию большое количество толстых веток, распиленных на дрова подходящей длины, в качестве зимнего запаса топлива. Дрова эти поддерживались вертикальными столбиками, воткнутыми в землю с внешней стороны поленницы на равных расстояниях, верх использовался в качестве грубой полки или прилавка, на котором были сложены валики под голову, стеганые одеяла, и другие спальные принадлежности, составляющие, фактически, не считая большого и маленьких ковров и грубой горизонтальной каменной мельницы, единственные изделия меблировки, находящиеся в доме. Старый русский мушкет, имеющий на затворной пластинке дату "1851", но в более поздние годы, очевидно, снабженный ударным замком, висел, вместе с саблей и крупным ожерельем коричневых каменных шариков на решетчатой конструкции жилища. Эта комбинация мушкета, меча и ожерелья показалась мне тогда неуклюжим выражением туркменского мировосприятия, или, в данном случае, скорее, понятий османли. Рядом с очагом суетилась старуха, которая, какой бы не была в юные годы, сейчас представляла собой настоящее воплощение женского уродства. Она занималась приготовлением ужина, и, казалось, не обратила на мой приход никакого внимания. Могу добавить здесь, что, за исключением совсем недавно вышедших замуж дам, ни одна туркменская женщина не закрывает свое лицо даже для вида. Также не в обычаях туркменов иметь больше одной жены, по причине того, что многие затрудняются обеспечить семью достаточным, на их взгляд, питанием и не стремятся иметь в своих аладжаках лишние рты. Большинство женщин Гумуш Тепе носили типичный женский наряд этих мест, - пара штанов, плотно стянутых на лодыжках; поверх них длинная рубаха из темно-красного или пурпурного материала, передняя часть которого, во многих случаях, украшена монетами и кусочками серебра, висящими в горизонтальных рядах. В Гумуш Тепе, в основном, только девушек и молодых замужних женщин сильно волновал вопрос о личных украшениях, близкое расположение общины туркменов племени джафар бай к русским в Чикизляре и персам в Астерабаде заставило женщин постарше считать серебряные и золотые монеты в качестве средства обмена куда более ценными, чем в качестве праздного украшения тела. Чем дальше на восток, тем меньше понимают люди стоимость денег и тем в больших количествах дамы вешают их на себя. В торжественных случаях, однако, йомудские женщины надевают тяжеловесные воротники из чеканного серебра, украшенные плоскими сердоликами и ромбовидными пластинками рельефного золота, а на голову - ужасную на вид шапку, по размерам и форме похожую на наши картонки для шляп, перед ее увешан гирляндами мелких монет. Сзади с этого абсурдного головного убора свисает до поясницы верхнее платье с длинными рукавами, малинового, голубого, или зеленого цвета, и еще одно, меньших размеров, плотно облегая талию, надето поверх красной рубахи. Это выходной костюм среднего класса. Жены вождей и селян побогаче все время носят полный комплект одежд и украшений, за исключением шапки. Последняя в таких случаях заменяется широким красным платком, завязанным наподобие тюрбана вокруг головы, один конец его спускается вдоль спины. Я уже описывал одежду йомудок, рассказывая о Чикизляре и Хасан-Кули. Дети, даже в самую промозглую погоду, одеты, право, весьма легко, их костюм состоит из короткой красной рубахи, едва достигающей колен. Голова покрыта маленькой тюбетейкой того же цвета, по кругу которой обычно свисают пять или шесть серебряных монет, на макушке установлен маленький серебряный шпиль на полусферическом основании. Это обычное приложение к детскому головному убору для обеих полов до определенного возраста, имеет, кажется, сходство в символизме с римской bulla(157), так же как надевание огромной черной каракулевой шапки кажется эквивалентом облачению в toga virilis(158). Интересно, что, хотя туркмены известны как отъявленные воры, эти детские шапки, каждая с приложением в виде монет и украшений стоимостью в восемь или десять шиллингов, никогда, похоже, не присваивают, хотя носители швыряют их друг в друга самым небрежным образом. Я видел раз полдюжины их, валявшихся вокруг, при этом хозяев рядом не наблюдалось. Иногда, однако, они пропадают, и в таких случаях человек, добровольно взявший на себя роль деревенского глашатая, идет вдоль кибиток, возвещая громким голосом, что шапка такого-то ребенка потерялась и нашедшего просят принести ее в определенную кибитку. Я спросил моего хозяина, присваиваются ли обычно утерянные вещи, но он сказал, что очень редко случается, чтобы вещь не вернули в целости.
   Образ жизни туркменов вдоль каспийского побережья достаточно активный. Они просыпаются за два часа до восхода, а то и раньше и приступают к делам; женщин можно увидеть размалывающими зерно в муку на грубых мельницах для утренней трапезы при свете дымных ламп на астатках, в то время как мужчины готовят свои люгеры и таймулы к дневной ловле рыбы, перевозке сена и другим поставкам в русский лагерь, или отплытию на заготовку топлива или древесины для строительных нужд в Кенар Гезе. Туалет туркменов - сама простота. Возьмем Дурды в качестве примера. Надев кызгын, служивший ему ночью одеялом, он подмел ковер, на котором спал, своей огромной каракулевой шапкой, последнюю затем начал чистить, стуча по ней со всей силы тяжелыми железными прутьями. Затем, взяв немного жира из горшка над очагом, он смазал им сапоги, закончив процедуры мытьем рук, используя вместо мыла древесную золу из-под костра. В то время, о котором я рассказываю, а была середина декабря 1879 года, туркмены Гумуш Тепе снабжали русские войска в Чикизляре очень большим количеством зерна, в частности риса, а также фуража и в значительной степени способствовали первым стадиям их марша в Геок Тепе.
   Диету обычного туркмена ни в коем случае не назовешь роскошной. Прежде, чем встанет солнце, он перекусывает немного горячей наполовину пропеченной лепешкой хлеба, имеющего сильный привкус и запах глины. Запивает это слабым черным чаем, и чувствует себя довольным, если иной раз найдет кусочек сахара, которым подсластит напиток. Когда ему посчастливится встретиться с таким деликатесом, он использует, в целях экономии, русский крестьянский метод подслащивания своего чая. Маленький комок сахара держат между зубами, всасывая чай через него. Так выпивают через него несколько порций чая, сахара при этом уходит столько, что западному европейцу едва бы хватило на один стакан. В то время как туркмены каспийского побережья и в пределах ста миль вовнутрь страны пьют только черный чай, их восточные сородичи постоянно потребляют зеленый. Дома его дневная трапеза состоит из пилава, сделанного из риса, если он при деньгах, или из коричневатого овса в противном случае. Единственная обычная добавка к нему, - немного жира или масла, в растопленном виде, или, что гораздо чаще, немного сушеной соленой рыбы. Иногда, в праздничные дни, в пилав добавляются сушеные сливы и изюм. Ужин, принимаемый чуть позже заката, самый питательный за день, для него припасают немного баранины к пилаву, или пару диких уток, которых поймал или подстрелил один из мужчин семейства. Будучи в Гумуш Тепе я питался почти исключительно дичью того или иного вида, - фазанами, кекликами, острохвостыми куропатками, - я отварил сразу несколько, хранил и ел в холодном виде. Некоторые утки и гуси действительно великолепны, но другие настолько пропахли рыбой и горечью, что делают совершенно несъедобными и те вкусные полдюжины, если их варить вместе в одном котле. Пеликаны и олуша(159) очень охотно поедаются туркменами, хотя я не смог оценить их. Была одна особенность в Туркестане, которую я не понял, а именно, отсутствие мяса в еде продолжительное время, что казалось безосновательным, учитывая обширные стада и отары во владении жителей. Вполне объяснимо нежелание забивать волов или коров, так как первые заняты на обработке скудных полей, а от вторых получали молоко, масло и сыр, продукты эти или потребляли сами, или продавали соседним персам. Правда, от овец получают материал на некоторую долю одежды, хотя большая часть ее сделана из хлопка и верблюжьей шерсти, но даже если и так, многочисленные отары овец и коз, которыми они владеют, могли бы снабжать их в двадцать раз больше мясом и дать изобилие текстильных изделий. Мне известно, что во время продвижения русских, овцы широко приобретались интендантством экспедиции; но я был и в местах, где это определенно не происходило, тем более, если жители враждебно относились к вторжению московитов.
   Топливо, применяемое приморскими туркменами, - обычно, дрова, привозимые с близлежащего персидского побережья, а также сухой навоз верблюдов и других животных. Кальюн, или водная трубка, почти всегда разжигается сухим шариком конского навоза размером с небольшое яблоко. Их бережно готовят заранее, из свежего материала, уложенного в кучи на солнце, за домом, и вносят внутрь по дюжине за раз. Эти шарики горят почти как трут; один кладут в чашу с табаком, и начинается курение. Первые затяжки из трубки, как можно легко себе представить, имеют очень специфический аромат, благодаря смешиванию дыма топлива с дымом тумбаки.
   По ночам внутренность кибитки освещается посредством грубых глиняных ламп, довольно похожих на маленькие чайники, с очень длинными и широкими носиками. Крученое хлопковое волокно вставляется в носик и, достигая до дна, служит фитилем; пламя питается черным остаточным лигроином, называемым русскими астатки. Это, как я уже отмечал, остаток после дистилляции бакинской нефти. В результате производится бледно-красное дымное пламя, в пять или шесть дюймов высотой.
   Соль, которую туркмены широко используют как для приготовления пищи, так и для консервирования рыбы, привозят с острова Челекен, крупными блоками в два фута в ширину и восемь-десять дюймов в толщину, ее добывают туркмены-островитяне из мощных слоистых пластов, которых там множество. Она в точности соответствует, по цвету и структуре, каменной соли, известной в Европе.
   Редко можно увидеть, чтобы туркмены использовали парное молоко, похоже, они считают вредным такое употребление. Его сначала кипятят, а потом, после остывания, заквашивают. Получаемый продукт в свежем виде кисловат, а через сутки становится очень кислым. Он известен йомудам под названием йагурт; текинцы называют его гаттук, а персы - маст. Это распространенный продукт питания всех перечисленных, в жаркую погоду очень освежающий и полезный. Пенир, или сыр, это просто йагурт, отделенный от сыворотки; его подвешивают в мешочках под крышей, добавив немного соли в качестве консерванта, в результате сыворотка сцеживается и продукт приобретает более или менее плотную структуру.
   Я всего несколько дней пробыл в своем новом доме, когда узнал, что мой друг Ил Гельди Хан, который сопровождал меня из Ак-Имама, собирался выступить по суше в Чикизляр, и я решил отправиться вместе с ним. С нами была дюжина всадников из его племени, поскольку ползли слухи, что текинцы, спасаясь бегством из Геок Тепе, рыскали по долине. Мы обнаружили огромное количество кибиток, в группах по пятнадцать - двадцать штук, разбросанных в нескольких милях к востоку от Гумуш Тепе. Это были те восточные туркмены, кто, напуганные событиями в Ахал Текке, решили перебраться подальше на персидскую территорию. Беженцы постоянно прибывали, приводя с собой огромное число верблюдов, и мы видели кавалькаду туркменских женщин, одетых в ярко-алые платья, в занавешенных паланкинах на лошадях, едущих в окружении соплеменников со всеми удобствами на запад. В пределах десяти миль от верхней точки дельты Аттерека, пункта, где мы должны были пройти, мы наткнулись на широкую соленую поверхность. Она была такой белой и ровной, как первый снег, и я с большим трудом смог поверить, что земля не покрыта снегом. Длинные черные следы, проделанные верблюдами и лошадьми, растянулись далеко во всех направлениях. Ни одна травинка хоть какой-нибудь растительности не разнообразила монотонность этой страшной пустыни. В течение дальнейших странствий в долине, я никогда не встречал ничего столь замечательного, как это соленое поле, о существовании которого я мог только строить предположения, в том смысле, что воды лагуны Хасан-Кули, выдавливаемые вперед ветрами с запада, иной раз разливаются по суше, и, быстро испаряясь под палящими лучами солнца, оставляют после себя такие отложения. Мы остановились на ночь в туркменской деревне Аттерек, на которую я уже имел случай сослаться, когда описывал свое путешествие из Чикизляра в Астерабад. Приняли нас очень гостеприимно, для угощения забили овцу; а на следующий день до рассвета, после завтрака горячей жирной лепешкой и огромным количеством чая без сахара, мы отправились дальше, достигнув Чикизляра около одиннадцати часов дня. Друг мой хан в прошлом командовал отрядом нерегулярной кавалерии на службе у русских, состоящим из его собственных земляков, но в результате каких-то нарушений с его стороны, касающихся денег, выданных ему для распределения среди его людей, он был изгнан без права возвращения. Посему он был довольно скептически настроен относительного своего появления в расположении русских, и его колебания являлись, видимо, очень хорошо обоснованными, поскольку нам не позволили войти в лагерь до тех пор, пока начальник полиции не подлетел и не сказал моему компаньону, что, чем раньше он покинет пределы лагеря, тем лучше для него. Мои дела шли так же, я был предупрежден, что мое присутствие нежелательно, и нам обоим дали время до утра убраться восвояси. Видя, что на месте практически нет движения, и все дислокации на данный момент прекратились, я снова отправился по той же дороге, но в обратном направлении, в компании с Ил Гельди и его свитой. Мы вернулись туда, откуда выехали, без каких-либо новых инцидентов.
   Обнаружив, что между Гумуш Тепе и Чикизляром существует постоянное сообщение, благодаря тому, что все время курсируют туда-сюда люгеры с сеном и другими поставками, армянские торговцы часто проходят через нашу деревню с видом купить продуктов в этом месте, а затем перепродать русским в лагере, и через их посредничество я могу быть постоянно в курсе относительно перемещений войск, я принял решение надолго остаться у старого Дурды. Прожив здесь несколько месяцев, я имел достаточно свободного времени для изучения поведения и обычаев туркменов-йомудов, а поскольку делил одну и ту же однокомнатную кибитку с моим хозяином, его женой, племянницей и маленьким ребенком, и участвовал в их каждодневной жизни, то имел прекрасную возможность судить о быте туркменов. Были определенные неудобства, сопутствующие такому коммунальному способу существования, ведь круглая комната всего пятнадцати футов диаметром, и кто-нибудь из семейства всегда дома. Соответственно, если кто-то хотел выполнить свои гигиенические процедуры или переодеться, он был обычно вынужден делать это в темноте, или под покровом стеганого одеяла, когда вся семья уляжется на покой. Наша единственная кровать состояла из толстого войлочного ковра, расстеленного на голой земле, подушки были громадных размеров, а укрывались мы стегаными одеялами, набитыми хлопком, к сожалению, не носящими следов частой стирки. Это, в очень холодные ночи, я дополнял своей огромной шубой из овечьей кожи; но, так как огонь в очаге обычно поддерживался всю ночь, а мы спали ногами к нему, ночи проходили достаточно уютно. Все же, должен сказать, за два часа до рассвета весь дальнейший сон становился невозможным по причине размола муки, колки дров топором, хождения туда-сюда домашних и потока посетителей, которые обязательно приходили в эти часы.
   Туркменские аладжаки, как правило, очень устойчивы к непогоде и, в целом, весьма удобны для житья, но тот, что у моего хозяина, был довольно латаным-перелатаным экземпляром, и дневной свет можно видеть больше чем через одну дырку во внешнем войлочном покрытии его куполообразной крыши. Раз как-то ночью, когда мы легли спать, разразился страшный ливень, и через какие-нибудь полчаса вода закапала на шипящий огонь и застучала каплями по нашим одеялам. Дурды к этому был готов. С такой ситуацией он, явно, сталкивался не впервые. Он быстро вскочил, взял длинный, подбитый железом, шест, который я принял за своего рода багор, и укрепил один его конец в стенку аладжака на высоте примерно в пять футов над землей. Второй конец поддерживался веревкой, сделанной из верблюжьей шерсти, которая спускалась с центра крыши до такого же расстояния над землей. Торопливо развернув большой ковер, он перекинул его через эту горизонтальную перекладину, опустив края на землю, в результате чего получилось что-то вроде палатки, покрывшей всех спящих. Часто во время моей жизни в Гумуш Тепе, я проводил ночь в этом доме внутри дома. Петля из верблюжьей веревки обычно предназначена для поддержки одного конца тростникового гамака в виде корзины, второй конец которого прикреплен к противоположной стене, он служит колыбелью для маленьких детей.
   Зима в Гумуш Тепе, как правило, достаточно мягкая, и даже в самое суровое время года, - ближе к концу февраля, - снег редко покрывает землю надолго, за исключением заносов в старых поливных канавах или тенистых мест. Вдобавок к этому, однако, пару раз в месяц налетают внезапные и сильные ураганы с запада, о приближении которых мы, обычно, узнаем не раньше, чем за пятнадцать минут, а ночью и вовсе не догадываемся. Внезапная буря называется тенкис. В первый раз, когда стал свидетелем такого происшествия, я усиленно старался понять действия жителей непосредственно перед тем, как непогода ударила по деревне. Было два часа дня; солнце ярко светило, на небе ни облачка. Совершенно неожиданно люди стали указывать торопливо на далекий каспийский горизонт, где можно было разобрать тонкую белую зубчатую линию летящего тумана, которая становилась все выше и выше каждую секунду, быстро приближаясь к нам. В самой деревне ветер дул в противоположную сторону, и облака тумана вдоль хребта Эльбурца двигались на запад, в то время как стена надвигающейся облачности оставалась еще такой нечеткой, что непривычный глаз ее бы и не заметил. Я видел, как женщины и мужчины в неистовой спешке перебрасывают веревки через верхушки кибиток и привязывают противоположные концы к крепким деревянным кольям, воткнутым прочно в землю рядом со стеной. Тем временем в моей резиденции старый Дурды, бормоча молитвы очень взволнованным голосом, подпирал своим багром и несколькими другими кольями такого же размера место присоединения купола к стенам дома, втыкая нижние концы крепко в землю. Я не видел никакого смысла в этих приготовлениях, и был еще больше удивлен, заметив, что все женщины и девушки общины, не занятые обеспечением устойчивости своих жилищ, помчались к берегу реки, одни держа по кувшину в каждой руке, а другие с одним большим, перевязанным за спиной. Кувшины эти они наполняли водой с лихорадочной поспешностью, и, торопливо отнеся их домой, снова бежали, с другими сосудами, за новой порцией. Первой моей мыслью было, что это защитные приготовления против ожидаемого набега текинцев; что колья, подпирающие стены изнутри должны были противостоять неким артиллерийским операциям нападающих; и что вода, столь вожделенная, предназначена, должно быть, для тушения ожидаемых пожаров. Каждый, однако, был слишком занят, чтобы дать мне какие-то более детальные разъяснения на требовательные расспросы о том, что все это значит, кроме как восклицая: "Тенкис! Тенкис!" К тому времени зубчатый белый туман уже высоко поднялся над горизонтом, и быстро заволакивал западную часть неба. Стаи чаек и других водоплавающих летели прочь от моря, пронзительно и громко крича и вопя. Вскоре я увидел, что облачка над горами прекратили свое движение на запад, заколебались, закружились и резко присоединились к движению надвигающейся массы. Огромные тучи пыли, пришедшие со стороны моря, взметнулись перед нами, и в следующий момент началась буря, сопровождаемая сильнейшим ливневым потоком. Кибитка, в которую я заскочил укрыться, трепетала и тряслась, и я думал, что она может целиком взлететь в любой момент. Западный край поднимался на несколько дюймов от земли при каждом новом порыве, и рвение, с которым крепко натягивались веревки и штормовые крепления, срочно устраиваемые жильцами, давящими собственным весом на эти веревки и крепления, порой висящими на них, напоминали одну из сцен на борту морского судна во время свирепого урагана. Я наблюдал из щели войлочной стены за долиной снаружи, на восточном направлении, где нескольких верблюдов, груженных травой и сеном, подгоняли, чтобы успеть обрести укрытие и не попасть под бурю на открытом месте. Я мог видеть, как их грузы, подхваченные порывами бури, в момент были сорваны со спин животных и унесены; они закрутились далеко и широко, на высоту в сто футов. Верблюды повернулись хвостами к ветру и опустились на землю, растянув свои длинные шеи вдоль земли, будто старались спрятаться как можно дальше от урагана и его вихрей, их погонщики поступили также. Буря продолжалась больше часа, во время которого люгеры, пришвартованные в реке, были покинуты своими командами, опасавшимися, что судна могут сорваться с якорей и врезаться одно в другое, что иногда случалось. Конечно, когда ураган набросился на деревню, я увидел смысл всех привязок книзу и поддержек кибиток, но только когда он прошел, и у жителей нашлось время говорить со мной, я смог выяснить значение поспешной беготни на реку за водой. Оказывается, когда дует сильный тенкис, морская вода поднимается по руслу Гюргена иногда на расстояние в милю выше деревни, при этом естественное течение потока так нарушается, что, когда достаточно полное и быстрое, оно выходит из берегов. Этот прорыв морской воды в русло реки делает речную воду непригодной для употребления человеком, часто на несколько часов подряд, и с целью обезопаситься и запастись водой для домашних нужд, все и побежали на берег, как только летящий рваный туман показался над горизонтом.
  
   ЖИЗНЬ В КИБИТКАХ
   Жизнь в туркменской деревне - довольно скучное дело, когда стираются первые впечатления новизны. Как правило, после первой дюжины прогулок, больше не хочется выходить и подвергаться удивленному обозрению населения и яростным атакам собак, которые сворами вылетают на чужеземца, облаченного в европейские одежды. Нет ничего более докучливого, чем эти собаки. Они очень полезны, как охранники местности, потому что никто и на милю не приблизится, не будучи уже обнаруженным шумным лаем; собаки незаменимы в смысле предотвращения конокрадства, ведь кони всегда находятся под открытым небом, привязанные за щетку ноги рядом с кибиткой хозяина.
   Обычно я ограничивался своим жилищем, делая заметки или беседуя с многочисленными посетителями, наполнявшими резиденцию Дурды. Тут когда-то жил Вамбери(160), ведь, несмотря на то, что ему удалось остаться не узнанным в качестве европейца, селяне позднее выяснили, кто он был на самом деле, несомненно, от русских с морской станции Ашурадэ, расположенной поблизости. Я слышал о знаменитом венгре от человека по имени Хан Джан Келте, сына Котсака, у которого он когда-то жил. Он описывал путешественника, как похожего на Тимура Ленка, великого завоевателя Центральной Азии, то есть слегка хромого. Конечно, знание о Вамбери было получено через некоторое время после его отбытия из страны йомудов, ведь иначе это могло плохо для него кончиться, и уж определенно в то время его не пропустили бы дальше. Самый интересный факт в связи с этим делом состоял в том, что, когда я спросил о дате прибытия Вамбери в Гумуш Тепе, мой собеседник смог дать мне только очень туманный ответ. Это типично для туркменов. Кажется, у них нет никакого представления о времени, превышающем двенадцать месяцев, и они не могут сказать, когда случившееся имело место, восемь, десять или двадцать лет назад, обычно отсылая спрашивающего к какому-нибудь из ряда вон выходящему событию, и разъясняя, что дело, о котором идет речь, происходило до или после указанного события.
   Одна из самых неприятных черт туркменской хижины состоит в постоянном дыме, возникающем от совместного сгорания сырой древесины, стружек хвойных пород и верблюжьего навоза. Огню редко вообще дают разгореться, при этом туркмены убеждают гостей, предлагая смириться с неудобством, что столь прекрасное средство заставляет мух держаться вне кибитки. Это, безусловно, так, но мне представляется, очень хороший довод нужно было бы найти, чтобы определить, какое из двух зол меньшее. Особенно зимой становишься за сутки таким черным от сажи, будто живешь в трубе, и единственная возможность избежать удушья, это лечь ничком, уткнувшись в землю. Стоя можно угореть от перенасыщенной креозотом(161) атмосферы. Дым занимает две трети верхнего пространства помещения, и конденсируется ближе к верхушке куполовидной крыши, превращаясь в длинную висячую паутину, а затем во множество сталактитов сажи, которые, когда становятся слишком тяжелыми для собственной силы сцепления, тихо падают в чью-то еду или образуют яркие черные линии на лице спящего человека. Через несколько дней становишься таким насквозь копченым, каким наиболее привередливый коптильщик желает видеть свою ветчину. Креозот, выделяющийся при сгорании свежей хвойной древесины, вызывает воспаление глаз и, прожив несколько месяцев в приморских кибитках, уже не удивляешься тому, что кератит(163) и помутнение глаз так распространены среди туркменов.
   Полное отсутствие личной жизни являлось также очень неудобной стороной моей длительной остановки в Гумуш Тепе. Обычно я делил кров с Дурды, его женой, ребенком, племянницей и теленком; но в добавление к этому проводилась бесконечная череда приемов, на каждом из которых присутствовало, по меньшей мере, пятнадцать или двадцать человек. Было невозможно ничего сделать в смысле ведения дневников, или, в самом деле, вообще записать что-нибудь. Величайшая ошибка в мире считать, что восточные люди молчаливы, - те, по крайней мере, кто встречается в данных местах. Они непрестанно что-то бубнили и болтали. Беседа имела весьма узкий характер, ограничиваясь, главным образом, географическими предметами, о которых у говорящих были ну очень сырые понятия. Сначала я взял за правило пытаться добросовестно разъяснить приблизительное местонахождение определенных стран, но, обнаружив, что мои слушатели вовсе не способны представить себе расстояний, о которых я говорю, я, впоследствии, ограничился указанием сторон на компасе, в направлении которых лежали те или иные страны, разделив свои измерения на "очень далеко" и "очень-очень далеко", каковыми объяснениями они были совершенно удовлетворены. Меня постоянно ошеломляли самые нелепые вопросы, такие как "Сколько моаджиб (жалованье) получает английский Падишах ежегодно?" Когда я сообщил, что английский Падишах это, собственно, дама, они сильно заподозрили, что я их, доверчивых, разыгрываю; а указание Англии и Индостана, как лежащих в противоположных сторонах относительно компаса, кажется, укрепило их в этом подозрении. Существовало общее желание узнать мой возраст, были ли у меня отец и мать, сколько братьев, и какого они возраста. Никто не спрашивал про сестер, говорить о дамах противоречило восточному этикету, меня даже не спросили, женат ли я. Информация, после того, как она была дана тем, кто сидел вблизи, передавалась затем следующему ряду взволнованных слушателей, а те, в свою очередь, доводили ее до внешнего круга. Весь этот процесс следовало пройти заново в честь каждой группы вновь прибывших, как будто тема пользовалась всепоглощающим интересом публики. Все это было не только очень нелепо, но и раздражало до предела. Некоторые сидели в торжественном молчании, уставившись на мое лицо, но многие были агрессивно любознательными, и я часто находил себя в серьезных расчетах, как долго готов я выносить этот сорт пытки и не сойти с ума. Через несколько недель, однако, я начал становиться нечувствительным и принял решение продолжать свои записи, невзирая на природу окружающих обстоятельств. Соответственно, я взял за правило, сидя на своем ковре, упрямо не обращать никакого внимания на группы новых посетителей, и пока я сидел, молчаливо работая при дымном свете лампы с астатками, зрителей охватывало удивление моей черствостью и нежеланием говорить с ними. "Знаешь, - сказал один из моих посетителей однажды вечером, когда, после получасовых расспросов ему удалось выжать из меня только несколько угрюмых междометий, - я никогда не встречал такого молчаливого человека, как ты. Если бы я проделал только половину тех путешествий, что проделал ты, я бы не переставал рассказывать о своих приключениях." Имя этого человека было Ага Джик, туркмен-гоклен, он обдумывал пути изменения положения своего племени к лучшему, укрепления безопасности и благосостояния своих сородичей. Это был очень бодрый старик, и, беря во внимание подвешенный язык, у меня не было сомнений, что он сдержит свое слово относительно тех планов, о которых рассказывал.
   Другой вид страданий, которые мне приходилось терпеть, проистекал из бесконечных обследований больных и предписаний по их лечению, при этом болезни, казалось, в массовом порядке постигли моих собеседников с целью досадить мне. Лихорадка, гепатит, воспаление глаз и сотни других жалоб подверглись моему рассмотрению, ведь каждый, прибывший из Франгистана считается здесь врачом. Мой скромный запас лекарств угрожающе таял, и, когда я объявлял, что у меня нет определенного препарата, пациент восклицал с удивлением: "Как! Ты был в Стамбуле и Франгистане, и у тебя нет лекарств!?"
   Согласно обычному туркменскому церемониалу, посетитель отодвигает в сторону коврик, занавешивающий дверь и произносит священное селям алейк. Он всегда знает по тону ответа, удобно ему войти или нет, а если приветствие вовсе осталось без ответа, может быть уверен, что здесь на него обижены. Пример тому я наблюдал в той самой кибитке, где и проживал. Один туркмен, имеющий очень плохой характер и распущенные привычки, болтался по деревне, распуская слухи о том, что мой хозяин обманывает и обворовывает меня в самой предосудительной манере, и это дошло до слуха старого Дурды, который сразу же обратился ко мне с вопросом, дескать, так ли я расцениваю его отношение ко мне. Конечно, я ответил отрицательно. Вскоре после этого распространитель клеветнических измышлений, не подозревающий, что его лживые утверждения дошли до слуха моего хозяина, предстал перед нашей открытой дверью и произнес традиционное селям алейк. Старый Дурды, глядевший полузакрытыми глазами в сторону входа, непоколебимо игнорировал незваного гостя, его примеру последовал и я. В результате, после паузы в несколько минут, несостоявшийся гость, вероятно, догадавшийся, что его клевета должным образом была передана субъекту наветов, понуро удалился и никогда больше не побеспокоил нас своим присутствием. Кроме всего прочего, посетитель обязательно не войдет, если увидит, что хозяева принимают пищу; ведь в противном случае домочадцы обязаны будут просить его присоединиться к столу, а каждый туркмен знает, что его соотечественник не всегда в состоянии обеспечить такое гостеприимство. Когда вход в дом разрешен, визитер приближается с великими церемониями, и целых три-четыре минуты происходит обмен формальностями вполголоса. "Аманми?" - спрашивает старший, так как старшему всегда уважение, если только более молодой не вождь племени. "Аманлыгми," - отвечает другой. "Амансалыгми, киффенкокми", "сорачи", "элхамд-элилах"(163), и многие другие церемониальные фразы следуют одна за другой. Пусть хоть двадцать человек присутствует, когда заходит гость, церемониал должен пройти отдельно с каждым, в порядке ранга и старшинства. В этом отношении йомуды в точности похожи на турков османли, пропуская только приветственное движение руки и прощальные фразы. Среди туркменов все дело закручивается словами "хош гельди" (добро пожаловать). Несмотря на все эти формальности при входе, совсем ничего такого нет, когда кто-то из компании уходит. Он встает резко, и покидает комнату, будто было сказано нечто, сильно обидевшее его. Никто ни капли не реагирует на его уход, да и он сам тоже, хоть бы кивнул, прощаясь с компанией. Как и везде в восточном обществе, безусловно, необходимо снимать обувь при входе, или хотя бы при вступлении на застеленную часть кибитки, также следует остаться в головном уборе, что расценивается как знак уважения. Оголить голову при уважаемом восточном собрании, было бы почти также непростительно, как снять брюки в фешенебельном лондонском салоне. Я часто потел от нагрева моей каракулевой шапки, и отдал бы половину всех сокровищ мира за то, чтобы иметь возможность снять этот предмет туалета, но вынужден был мириться с неудобством, из опасения, что меня будут считать совершенно невоспитанным человеком. Иногда, если кроме хозяина и меня никого нет, и ему самому очень жарко, он мог еще, по широте душевной, сказать: "Ты можешь снять свою шапку, если хочешь; " но это всегда подразумевает, что на голове остается маленькая тюбетейка, которую настоящий восточный человек никогда не снимает, ни днем, ни ночью. Вдруг заглянет прохожий, все тут же надевают свои шапки, будто вновь прибывший имел целью провести смертельную атаку на головы домашних, и им срочно надо защитить их от его ярости.
   Гостеприимство пустыни значительно ослабло, в случае с йомудами вдоль персидской границы, из-за связей с больше обычного корыстными персидскими соседями и с денежными, готовыми хорошо платить, русскими властями. Все же, нечто похожее продолжает существовать. Туркмен, в доме которого ты оставался несколько дней, ничего не возьмет с тебя за питание и ночлег, предоставленные им, но без колебаний возьмет плату за фураж, потребленный твоей лошадью. Можно спросить его, в наиболее откровенной форме, сколько чанаков овса или ячменя было выдано, и сколько пучков сена, и он сразу же ответит. Но если спросить, сколько я должен за вареную дичь и пилав, которые я съел, это уже может серьезно его обидеть. Правда, когда гость уезжает, от него ожидается неплохой пешкеш, и будет считаться, право же, жалким типом тот, кто сделает вид, что не знаком с порядками и под этим предлогом не оставит две-три стоимости того, что было на него потрачено. Должен сказать, однако, в отношении своих соплеменников, о которых известно, что они едва сводят концы с концами, и особенно когда речь идет о странствующих дервишах, их щедрость безгранична, и они не выказывают ни малейшего ожидания вознаграждения, а если будут давать, то откажутся. Дервиш считается Божьим человеком, хотя, как правило, наоборот, - по крайней мере, если он перс; касательно же странствующих туркменов, хозяин предполагает, что, когда придет его черед нанести ответный визит своему нынешнему гостю, он получит такой же теплый прием. Я был сильно поражен схожестью в манерах и фразах этих людей с испанцами. Они говорят, что весь дом и все в нем, - в твоем полном распоряжении; и если ты с похвалой отзовешься о любом изделии, принадлежащим твоему хозяину, он чувствует себя обязанным сказать, что эта вещь уже моя, и несколько раз мне пришлось принять из рук вождей то, что случилось похвалить. Но, относясь к тебе в такой княжеской манере, - ведь туркмены считают, что человек высокого положения не должен никогда отказывать гостю в его прихотях, - дающий возместит свою щедрость, похвалив, в свою очередь что-нибудь из твоих вещей, и, ясное дело, не останется ничего другого, как сделать, с любезным видом, ответный подарок, невзирая на то, насколько эта конкретная вещь необходима тебе самому. Правило это не распространяется на оружие и лошадей, поскольку странник в пустыне не может расстаться с тем, что является для него жизненно необходимым.
   Йомуды, я имею в виду определенный социальный уровень, очень щепетильны в охране имущества, принадлежащего субъекту их гостеприимства, и готовы отреагировать на любое нарушение самым быстрым и суровым образом. Вот пример. Лошадей, как я уже говорил, привязывают на открытом воздухе, рядом со своими кибитками. От солнечного зноя днем и сурового холода ночью их защищают, укутывая в огромный кусок войлока, почти в дюйм толщиной, накрывая от ушей до хвоста и подворачивая вниз под брюхо. По кругу перевязывают в два-три оборота широкой подпругой, это дает животному возможность выдержать любую погоду. Сами кони предпочитают этот способ согрева, и я не мог заставить туркменских лошадей войти в конюшню. Так они и стояли рядом с хижиной, а мой собственный скакун был покрыт очень дорогим войлочным пледом. При дельте Аттерека есть деревня, населенная племенем, называемым их более респектабельными собратьями каракчи. Это отъявленные воры. Другие туркмены, чье собственное нравственное поведение не всегда идеальное, не доверяют им. Однажды пара таких господ оказала честь Гумуш Тепе своим визитом. Они не хотели уходить раньше довольно позднего вечера, а на следующее утро на моей лошади не оказалось ее покрывала. Я пожаловался старому Дурды, который чуть не заплакал от возмущения, узнав, что его гость, таким образом, лишился его собственности, и тут же бросился к дому вождя, чтобы доложить ему об этом нарушении приличий. Едва ли прошло пять минут, как мстители собрались в путь, во главе их Ага Джик, старый веселый гоклен. На какое-либо предварительное расследование время не тратили, поскольку нужды в нем никакой и не было. Два туркмена каракчи посетили село прошлым вечером; никто другой не мог так нарушить законы гостеприимства, поэтому сразу сделали заключение, что они преступники; а так как характер одного из них значительно хуже, чем второго, то его и избрали в качестве настоящего виновника. Отряд всадников быстро отправился в деревню каракчи к дому подозреваемого. Приставив ножи к его груди, они коротко потребовали вернуть украденную собственность. Когда туркмен совершает воровство, он чувствует себя обязанным, на основании каких умозаключений, трудно понять, скорей умереть, чем вернуть похищенное, также как скорей перережет глотку пленному, чем расстанется с ним без выкупа. Каракчи протестовал, но чем больше он это делал, тем более яростным и повелительным становилось требование, и, наконец, он ответил, что, хотя он не может вернуть то, что не брал, он может отдать материал такой же стоимости. Эта логика показалась другим совершенно удовлетворительной. Коврик, почти такой же хороший, как и тот, что умыкнули, был представлен и с триумфом увезен. Не столь уж ценный, как тот, что я потерял, но когда мои заступники спросили, удовлетворен ли я, конечно, ответ последовал положительный, ведь я не хотел быть причиной излишнего беспокойства для них, опасаясь, что дальнейшее исполнение мероприятий по моему заявлению может привести к кровопролитию. Я знал, что если продолжать настаивать, то самое меньшее, что они почувствуют себя обязанными сделать, это компенсировать разницу в цене, собрав недостаток с односельчан. У меня были похожие случаи почти со всеми туркменами, с которыми я входил в контакт, какими бы отсталыми они не были, и только на детей и подростков могу я пожаловаться, поскольку последние невозможные воры и обманщики. К этим туркменам каракчи все другие окружающие племена относятся с полным презрением, и удивительно, как их до сих пор не истребили. Мой хозяин рассказал мне, что они подкрадываются по ночам к деревенским кибиткам и, прорезая своими длинными острыми ножами внешнюю обшивку и войлок стенки, просовывают руки и крадут то, что приметили перед этим, когда заходили туда днем. Поэтому он предупредил меня не вешать саблю, пистолет или любой другой ценный предмет на стену, а класть рядом с собой во время сна. Деревенские собаки, очень надоедливые сами по себе, довольно хороши в смысле защиты от наглых воров.
   Обычный физический тип туркменов, как мужчин, так и женщин, грубый, суровый и энергичный, и прямо противоположный приграничным персам, которые имеют черты гладкие, мягкие, правильные, как у кошек. Худшая часть туркмена - его голова, которая решительно коническая, вершина конуса направлена несколько назад. Френолог(164) сказал бы, что стойкость выражена очень хорошо, сознательность недостаточная, благожелательность маленькая. Черты лица не того татарского образца, который, казалось бы, можно ожидать от жителей восточно-каспийских районов, и хотя то тут то там можно встретить намек на узкие глаза, тенденцию к плоскому концу носа, иногда высокие скулы, в целом лица скорее европейские. Действительно, я видел в Гумуш Тепе несколько физиономий, которые, если носителя их облачить в ортодоксальные европейские одежды, вполне пройдут любое освидетельствование, как принадлежащие уроженцам Запада. А вот среди женщин отсутствие европейских черт более заметно. Есть много женщин, которых справедливо можно считать хорошенькими, хотя это совершенно другой тип красоты, не тот, к которому мы привыкли. Помню, раз, во время прогулки верхом по берегам реки Гюрген в одиночку, я наткнулся на небольшую ова, или группу туркменских хижин. Будучи очень уставшим, я спешился у двери одной из них, и, закрепив уздечку лошади к дверному косяку, вошел в дом. В хижине было двое, пожилая женщина и девушка, очевидно около восемнадцати лет от роду. Последняя, как я узнал потом, дочь местного вождя, находилась здесь в гостях. Она была в полном торжественном костюме, на шелковое малиновое платье надет жилет из зеленого материала, очень плотно обтягивающий талию и ниспадающий на половину расстояния до лодыжек, подол разделен на множество косичек, на манер туник солдат шотландского полка. Рукава, плотно облегающие до самых локтей, но отсюда дальше очень широкие, с вырезом сзади. Края вырезов, как и обшлаги, украшены двойной линией маленьких круглых серебряных кнопок, а впереди жилета, как и на груди на платье, находились обычные ряды висячих серебряных монет. Вокруг шеи большой серебряный воротник, усыпанный сердоликами и мелкими пластинками золота, с него на множестве цепочек спускался длинный сферический медальон, содержащий писание-талисман. Огромный головной убор в форме шляпной картонки, который она отложила в сторону, был даже больше обычных нелепых размеров. Перед его увешен гирляндами мелких золотых монет, чередующихся серебряными украшениями в форме звездочек, а с центра верхушки шапки вытекал и ниспадал назад зеленый шелковый жакет с рукавами, швы покрыты малиновыми полосками, вся задняя часть украшена чеканным серебром. Эта юная дама, если и не носила "свое сердце на рукаве", то уж точно носила свой кошелек на голове; она была самой красивой из туркменок, которых мне приходилось видеть. Цвет лица у нее удивительно чист, оно играло красками, куда в большей степени, чем это обычно наблюдается на загорелых лицах ее сородичей. Черные брови выгнуты; тонкой формы нос имел едва заметный орлиный контур; глаза большие, черные и умные; рот - само совершенство; подбородок маленький и заметно выдающийся. Длинные коричневые волосы, по цвету приближающиеся к черному, ниспадают двумя большими заплетенными косами между ее плеч, в каждой косе вплетены серебряные кружочки, на расстояние почти два фута, при этом ближе к концу монеты все крупнее, и можно разглядеть русские рублевые, персидские пятикрановые монеты. Ни одна из дам ничуть не была смущена моим появлением. Старшая кивнула мне сесть, и после обычных приветствий завязался разговор. Младшая проявила особое любопытство к тому, кто я был, и почему бродил один по равнинам. Она спросила, как одеваются женщины в моей стране; потом спросила, как мне понравился ее костюм, а потом, как мне понравилась она сама. Это необычное явление, встретить такое абсолютное отсутствие смущения и попыток прикрыть лицо у туркменки, так что, когда она повела себя в столь непринужденной манере со мной, чужестранцем, я мог только предположить, что ее поведение по отношению к тем, с кем она лучше знакома, должно быть в высшей степени доверительным и san gene(165). К сожалению, должен сказать, что эта юная леди очень необычный пример на фоне женщин своей национальности. Симпатичных людей скорей можно встретить среди мужчин, особенно если имело место смешение крови с персами. Скудная бородка чистого туркмена тогда сменяется бородой куда более роскошной, темнее цветом; нос становится несколько орлиным по форме, глаза обретают другое выражение, перестают быть холодными и серыми, что характерно для чистокровных жителей степей. Происходит ли это в силу особенностей нации, или приобретается с годами из-за занятий, к которым представительницы прекрасного пола привыкают почти с детства, - размол муки, носка воды, готовка, а в часы досуга ковроделие и прядение, - сравнительно в раннем возрасте они теряют миловидность, которой могли обладать, а при первом приближении к, что называется, пожилому возрасту, вырождаются в блеклых, похожих на ведьм, старух. Другое дело мужчины, видимо, по противоположным причинам, ведь туркмен с любыми претензиями, никогда не занимается домашним трудом, и, право, никогда не перенапрягается в любом случае, кроме как в набегах на соседский скот, или в агрессивных экспедициях в Персию. Женщина, находящаяся в семейном кругу, не покидает свое место около очага, даже если войдут несколько мужчин; но она не пойдет в другой дом, где имеется такое собрание мужчин, разве только с явной целью переговорить с хозяйкой того дома, в таком случае, она входит и выходит совершенно незамеченной присутствующими людьми, за исключением той, с кем пришла поговорить. Рядом со своим очагом, наоборот, она здоровается и отвечает на приветствия. Когда случается, что туркмен владеет более чем одной женой, последняя и любимая всегда лучше всех одета, и, насколько возможно, освобождена от домашней работы, ее предшественница или предшественницы выполняют в таких случаях все домашние обязанности. Эти последние, однако, сохраняют определенное старшинство, к ним с большим уважением относятся посторонние. Молодая жена, понятное дело, старается не выделяться особо в своей новой кибитке. Женщины-туркменки обычно очень трудолюбивы, кажется, что они никогда не устают от работы. Это, возможно, потому, что труд - единственное средство, которое у них есть, чтобы нарушить монотонность их, в противном случае, скучной жизни. Я видел женщину, которая, когда ей не спится, встает в два часа утра, зажигает дымную лампу на астатках, и начинает коротать утомительные часы, размалывая зерно на тяжелой горизонтальной каменной ручной мельнице для утренней еды. Мужчина только в самом исключительном случае пойдет на реку за водой. Обычно это делают женщины семейства, кто помоложе, дочери, если есть, а если нет, более молодая жена или жены, и тогда они идут вместе с детьми. Их привязывают в вертикальном положении к телу, при этом отклоняются в противоположную сторону, одной рукой мать придерживает ребенка за талию, в то время как в другой тяжелый кувшин с водой, таким образом, стороны уравновешиваются.
   Продолговатая корзина из камыша, служащая колыбелью маленькому ребенку, с одной стороны поддерживается двойной веревкой из верблюжьей шерсти, спускающейся из центра купола, а с другой прикреплена к верхней части решетчатой внутренней основы стены - как на борту корабля, в целях экономии места. Достаточно эрудированный собиратель детских прибауток, несомненно, будет очень рад некоторым текстам, напеваемым тихим голосом туркменскими женщинами, когда они качают своих детей туда-сюда в этой похожей на гамак качалке. Причитания, с которыми они выражают свою настойчивость, когда уговаривают юных отпрысков поесть, необычны; часто, лежа на ковре ничком и всецело занятый своими записями, я с удивлением поднимал голову, чтобы выяснить источник странных интонаций, достигших моего слуха. Раз мать произносила хриплые, булькающие звуки, как будто связанное дикое животное, одновременно кривя лицо в целом ряде гримас, как обезьяна, не хуже, чем веселый бабуин, и все для того лишь, чтобы дитя, которое она держит на коленях, обратило внимание и поело кусочек жареной рыбы. В качестве неплохой иллюстрации отношения туркменов-йомудов к туркменам внутренних областей, текинцам, может выступать то, что матери грозят непослушным детям, что если они будут продолжать плохо себя вести, придется немедленно послать за текинцем.
   Многочисленность жен, когда такое имеет место, не нарушает, как правило, мира в туркменском доме, даже если хозяин аладжака не всегда следует предписаниям Корана о предоставлении отдельного жилья каждой своей супруге. Все же, "от бризов подчас осыпаются розы", и у меня был тому хороший пример. Однажды вечером, сразу после заката, когда сидел у двери своей кибитки, глядя на воды реки Гюрген, я заметил огненное зарево, вскоре распространившееся в полосу клубящегося огня, уходящую далеко на юг и восток. Внезапность пожара поразила меня, и я подумал, что это результат одного из неожиданных набегов, которые в этих краях могут произойти в любой момент. Вскоре, однако, появился мой старый хозяин. Он буквально задыхался от приступов смеха. Когда я спросил о причине всего этого - и огня, и его веселья, - он поведал, что в доме его друга, который недавно взял вторую жену, разгорелась ссора между возлюбленными. От слов перешли к драке, и, наконец, воюющие стороны, не найдя под рукой лучшего оружия, схватили горящие головешки из очага и стали швырять их в бешенстве друг в друга. В доме было много пеньки(166) и других легко воспламеняемых материалов, и он быстро разгорелся. Дом стоял рядом с кромкой луга, в котором, благодаря изобилию воды, трава уродилась очень высокая. Оставленная не скошенной, трава высохла осенью на солнце, и огонь, распространившийся на нее, вызвал грандиозный пожар.
  
  
   СЦЕНЫ ГУМУШ ТЕПЕ
   Моя кибитка находилась в тридцати футах от кромки реки. Между ней и рекой, установленная на своего рода земляном пирсе, и защищенная досками от действия течения, стояла другая кибитка, необыкновенно больших размеров. Это была мечеть, посещаемая наиболее избранной частью общины, - единственный пример использования туркменами крытого строения для религиозных целей, из того что я видел. В промежутках между часами молитв это строение использовалось как медрессе, или колледж, где кандидаты в будущие священники обучались чтению, письму и заповедям Корана ахундом, или профессором, который считался очень большим знатоком. Это был правильно сложенный, солидный человек примерно пятидесяти лет, с подозрительно похожим на татарский носом, небольшой бородкой клинышком, и еще более незначительными усами. Обычно он носил очки, которые придавали выражению лица, в глазах жителей Гумуш Тепе, удивительно проницательный и ученый вид. Был он узбек из Бухары, учился теологии в колледже Самарканда. Кроме профессорских функций, вел также торговлю древесиной и другими товарами в общине, ведь, хотя он и был мулла, или священник, предписания Корана не запрещают заниматься мирской деятельностью. Он был очень активным, и, кажется, почти не спал. Класс, состоящий из пятнадцати, примерно, студентов, все молодые люди около семнадцати - восемнадцати лет от роду, обычно собирался около полуночи, и с этого времени до трех утра стоял непрекращающийся гул голосов в сей центрально-азиатской семинарии. Все ученики одновременно читали Коран во всю силу своих легких. Туркмены, от того, что постоянно живут на свежем воздухе и переговариваются верхом, имеют от природы энергичные голоса и привычку разговаривать очень громко. И правда, я часто видел пару туркмен, сидящих в доме у одного и того же очага и беседующих такими зычными голосами, будто обращаются друг к другу с противоположных сторон реки Гюрген. Из этого можно понять, что шум внутри медрессе был далеко не слабый, и что, звучавший всего в нескольких футах от моей обители, являлся серьезным препятствием сну. Ближе к трем часам, когда, похоже, они заметно уставали, профессор начинал бодро поддерживать хор, толкуя Коран помпезным выразительным тоном, и скорей наступал рассвет, чем он чувствовал себя в состоянии остановиться. Весь последующий день он занимался мирскими делами, или присматривал за колледжем, чтобы никаких непозволительных нарушений не происходило внутри его священных пределов; и я не раз видел, как, с очками на носу и палкой в руке, он яростно выгонял целую ораву кур и гусей вон из своего закаспийского храма теологии. Утром и вечером старый господин, исполнявший роль муэззима, занимал свой пост перед входом и по тихой равнине растекался его меланхоличный, музыкальный, протяжный крик, приглашающий верующих к их обрядам. Призывы эти, к сожалению, находили отклик лишь дюжины или пятнадцати пожилых и наиболее степенных жителей.
   Туркмены все стойкие сунниты, и испытывают должное ортодоксальное отвращение к проклятой секте шиитов, к которой относятся их соседи-персы. Последние у туркменов вовсе не считаются мусульманами, они куда лучше относятся к евреям и христианам. Мой старый хозяин Дурды был истинным образцом суннита. Свои молитвы он произносил очень регулярно, всегда предварительно омыв лицо, руки и ноги, с неукоснительным вниманием к ритуалам секты, - если, разумеется, не богохульство называть суннизм сектой, - обращая внимание на то, чтобы вода правильно стекала через острые концы локтей, а не так, как принято у проклятых шиитов. Раз мы вместе отправились прогуляться и пострелять вдоль побережья, аж до старого кургана Гумуш Тепе. На его вершине мы и устроились вскоре отдохнуть и позавтракать, и я достал холодную дичь, немного хлеба и бутылку арака. Старик не пренебрег ни чем, и чистосердечно присоединился к моей трапезе, часто прикладываясь к бутылке с араком, несмотря на тот факт, что это удовольствие находилось в прямом противоречии с догматами, по отношению к которым в других аспектах он был так щепетилен. Внезапно он резко перестал жевать, - с переполненным дичью ртом, - как будто какая-то страшная мысль поразила его. "Где, - спросил он, - ты раздобыл это?" Я догадался, что он имел в виду, и ответил, что насчет дичи не нужно беспокоиться, что приготовлена она должным образом мусульманином и что куплена она вчера на базаре в Астерабаде. При этом он начал яростно выплевывать все изо рта, до последнего кусочка, произнося поток слов благочестивого ужаса, время от времени вновь прикладывая губы к горлышку бутылки, с целью дальнейшего самоочищения. Я спросил с удивлением, почему он так относится к еде, приготовленной его братом-мусульманином, и заверил его, что я не прилагал своей руки к этому. "Мусульманином! - воскликнул он. - Ты этих проклятых собак из Астерабада называешь мусульманами? Они кафиры (неверующие). Пусть могилы их отцов будут полностью осквернены! Если бы ты убил и приготовил эту дичь, у меня бы не было никаких к ней претензий; но неверующие язычники шииты!.. Я скорей умру с голоду, чем съем кусочек еды, которую трогал один из них!" Казалось достаточно странным слышать, как этот старик столь свирепо отзывается о своих друзьях-мусульманах, которые, кроме как в названии, мало чем от него по вере отличаются; и все это, одновременно держа в руке откупоренную бутылку алкоголя, от которого наставления Корана должны были научить его определенно воздерживаться. Кстати о дичи, странное представление широко распространилось в то время, причину его я не смог обнаружить. Суть в том, что любой, у кого в хозяйстве окажется хоть одна живая птица с белыми перьями после первого дня наступающего праздника байрам, непременно умрет, - змея вылезет из глотки каждой птицы и нанесет смертельные укусы ее хозяину. Когда и как родился этот предрассудок, я пытался неоднократно и тщетно понять; но таким сильным, однако, было его воздействие на общественное мнение, как в Астерабаде, так и вокруг на равнинах, что, задолго до указанного времени, всевозможные птицы с белыми перьями исчезли, а уток, гусей и другую домашнюю птицу со смертельным оперением, можно было купить за самую незначительную цену. Впоследствии в Тегеране до меня доходили упорные слухи, что предрассудок распространили армянские подрядчики, ответственные за новые уставные поставки пера для определенных войск на службе у Шаха, обязательно белого, и что господа применили этот метод для обеспечения обширных и дешевых источников. Я не могу, однако, ручаться за правдивость этого объяснения.
   Хотя я жил в Гумуш Тепе, в основном, в первые месяцы года, смерти от лихорадки были ужасающе часты, низкая болотистая местность начинена бациллами малярии. Несчастные туркмены не принимали никаких лечебных средств, о хинине знали только понаслышке. Они говорили об удивительном лекарстве, которое может их вылечить, называя его джина-джина, и, как только стало известно, что у меня это высокоценное средство имеется, кибитка подверглась круглосуточной осаде просителей. Перемежающаяся лихорадка, или малярия, если пустить дело на самотек, доводит страдающего до несчастного состояния; он приобретает мертвенный цвет, начинается непрекращающаяся рвота, через два-три года от него остается просто скелет, и он умирает. Среди магометан принято, что не успеет дыхание покинуть тело, как останки спешат захоронить. Становилось привычным делом, прогуливаясь по широким пустынным просторам вокруг аула, встретить группу из десяти-двенадцати человек, бегущих в направлении старого кургана на берегу моря - обычному месту захоронения; шестеро несут на плечах тело, завернутое в материю, а другие сменяют их по очереди. Согласно представлениям, душа страдает до тех пор, пока тело после смерти остается над землей. Несомненно, это правило привилось необходимостью быстрых похорон умерших в жарких странах; и каждый человек, принимавший участие в таком переносе тела к месту последнего упокоения, считалось, заслуживает этим каких-то особых благословений или милостей. Часто просыпаешься ночью от резкого взрыва воплей из соседней кибитки, крики женщин указывают на то, что умер член семьи. Это продолжается несколько минут, а потом слышен топот носильщиков. Впоследствии начинаются настоящие похоронные церемонии, и продолжаются неоправданно долго. Родственники-мужчины собираются отовсюду, для их приема напротив входа в дом расстилается большой ковер, а женщины семьи остаются внутри. Когда приближается очередная группа на расстояние в пятьдесят ярдов от места, каждый из вновь прибывающих прикладывает запястье правой руки к глазам и выдает из себя несколько самых ужасных завываний, видимо, указывающих на глубокое горе, хотя у меня создалось впечатление, что это возгласы свирепой ярости. Постепенно родственники приближаются, воя все время, приостанавливаясь после каждых трех или четырех шагов. Потом они делают обход жилища по кругу, производя не менее ужасные крики, чем до этого. Обойдя дом три раза, садятся на колени на ковер, где уже сидят остальные, и, преклоняясь к земле, опуская лица на руки, продолжают демонстрацию печали, которая становится постепенно все менее и менее неистовой, пока полностью не прекращается. Потом наступает пауза, после чего каждый садится спокойно и приступает к разговорам с товарищами; выносятся водные трубки, и начинается обсуждение общих тем. К моменту, когда последняя группа мужчин прекращает свои шумные выражения эмоций, их начинают женщины в хижине, давая выход своего рода скорбным причитаниям, сопровождаемым ритмичным похлопыванием в ладоши, и время от времени переходящим в нечто вроде речитативного песнопения, восхваляющего, вероятно, достоинства покойного, хотя я никогда не мог разобрать сути приглушенных звуков, доносившихся из-за войлочных стен. Эти странные причитания продолжаются в течение первых трех или четырех дней, и семья покойного, если достаточно состоятельна, организует забой овцы для угощения присутствующих на похоронах, кто-то из более богатых родственников устраивает такое же угощение. Хотя самые срочные и формальные ритуалы завершаются в несколько дней, три или четыре месяца пройдут, прежде чем церемонии полностью прекратятся, потому что в этот период далекие друзья, которые не могли присутствовать в первые дни, появляются, время от времени, и все повторяется. За несколько дней до моего прибытия в кибитке Дурды кто-то умер, и однажды, около полуночи, когда я кропотливо занимался своими записками, я был страшно поражен дьявольским воем в двух футах от меня, прямо за войлочной стенкой. Я поспешно разбудил своего хозяина, и спросил его, в чем причина такого беспокойства, в ответ он поведал мне об имевшей место недавней кончине. И хотя, стоит ночью прозвучать какому-нибудь мало-мальски странному звуку, собаки тут же захлебываются яростным лаем, они настолько привыкли уже к этим смертельным песнопениям, что, заслышав их, не делают своих обычных демонстраций. Наоборот, бывает, они вступают в болезненный унисон к вою. Когда умирает хозяин дома, рядом с жилищем насыпают небольшой земляной курган, около двух футов высотой, в его память, так что территорию бывших деревень или укрепленных поселений можно часто распознать по участкам, усеянным такими напоминаниями. Конечно, в случае кончины вождя, похороны куда более масштабные, и, соответственно, растянутые во времени, а "поминальное печенье" выставляется свободно всем приходящим, - которых, когда подают еду, набирается, должен сказать, огромное количество. На самой могиле делают насыпь в пять-шесть футов высотой. Чем выше было положение покойного в общине, тем больше его курган.
   Каждый туркмен, который чувствует себя в состоянии оплатить дорожные расходы, совершает паломничество в Мекку. Чтобы избежать прохождения через земли ненавистных шиитов, паломники предпочитают маршрут через российскую территорию, и до последнего времени следовали через Гумуш Тепе, Баку, Поти, Константинополь. Теперь, когда открылось железнодорожное движение из страны Ахал Текке в Красноводск, предпочитают этот путь. Мне говорили, что следующие два года ветка будет бесплатной для паломников, впрочем, как и для всех туркменов-путешественников. Так, по крайней мере, мне сказали в Баку. Я видел раз хаджи, возвращающихся в Гумуш Тепе. Их было трое, о прибытии сообщили за несколько часов. Многие верхом выехали встречать их, чтобы быть первыми, кто получит благословение во всей новизне и свежести, и через общение с ними воспримет часть недавно обретенной святости и для своих душ. Когда они приблизились к деревне, толпа людей, от мала до велика, сгрудилась, чтобы встретить их, сердечно поприветствовать в туркменской манере. У вновь прибывших паломников были большие белые тюрбаны, закрученные вокруг их черных каракулевых шапок. Любой, совершивший паломничество в Мекку, получает вечное право носить белый тюрбан, и имеет счастье обрести значительное уважение за его святость. Насколько я мог понять, чаще всего и прежде всего он использует этот факт в целях своего личного и материального удобства. Все очень хотят послушать историю приключений путешественника в дальних странах, которые он посетил по дороге; а путешественник совсем не прочь детально повторять свой рассказ снова и снова, лишь бы не кончались пилав, чай и водные трубки.
   Коммерция и промышленность в Гумуш Тепе, понятно, не отличается ни объемами, ни разнообразием. На самом деле, до времени прибытия экспедиционных войск в Чикизляр, туркмены имели мало представления о чем-либо подобном. После же этого события, они активно включились в обеспечение лагеря дровами с побережья около Геза, сеном со своих собственных лугов и речных берегов, и всем зерном, включая рис, который им удавалось выжать из Персии. Кроме этого, я не знаю других производств на продажу. Ковры остаются для собственных нужд; низкая скорость их изготовления и высокая цена практически свели бы на нет любую попытку торговли этими изделиями. Большая часть коммерции состоит из покупок, ведь они потребляют много чая и сахара. Эти товары приходят не из Чикизляра и Баку, а прямо из Астерабада. Даже с этим городом торговля ограничена, поскольку между продавцами и покупателями нет никакого взаимного доверия. Все сделки производятся за наличные, а наличными туркмены не богаты. Миткаль, как простой, так и набивной, также закупается в большом количестве; он, главным образом, русского производства, что естественно, хотя иногда и французское клеймо можно встретить на рулонах товара в кибитках наиболее широко торгующих купцов. Эти импортные изделия продаются на месте теми туркменами, которые играют роль держателей лавок, с огромным доходом, по цене, по меньшей мере, на пятьдесят процентов выше, чем в Астерабаде. Очень забавно наблюдать, как обслуживает местный продавец своих покупателей, пришедших за чаем и сахаром. Тирези, или весы, самой примитивной конструкции, состоят из гнутой деревянной поперечины с отверстием в середине, через которое продет ремешок с узлом на конце. Чаши выполнены из половинок тыквы, грубо подвязанных кожаными ремешками. Мой хозяин, который тоже немного приторговывал, когда продавал сахар на сумму в два крана (два франка), имел привычку класть на одну чашу весов лодочный шкворень, свой кинжал и маленькое тесло(167) как точный противовес того количества сахара, что он намеревался отдать за эту сумму. Мне часто приходилось заходить в дома туркменов, чтобы купить бакалейные и другие товары, и я заметил, что какие бы пережитки восточной ревности по отношению к женщинам не имелись еще у других туркменов, у продавцов, благодаря их продолжительным и необходимым контактам с обоими полами, не осталось и следа от этого чувства. Однажды я пошел в кибитку-лавку, чтобы купить немного чая. Роль прилавка играла длинная широкая доска, слегка приподнятая относительно коврика, на котором она была установлена, и покрытая чашами и пакетами с чаем, головами сахара и свертками тумбаки. За доской, развалившись во всю длину, локтем упираясь в большую малиновую шелковую подушку, находилась жена владельца, которая, в его отсутствие, вела предприятие. Одета она по самому крику туркменской моды. Украшения ее более многочисленны, чем обычно, и была она, после той молодой дамы в кибитке на берегу Гюргена, о которой я подробно рассказывал, красивейшей туркменкой из тех, что мне приходилось видеть. Она казалась довольно оживленной приходом кого-то, кто мог полюбоваться ее костюмом, да и ею самой, я полагаю, ведь она явно и давно "теряла свою свежесть в пустынном краю."
   Добыча рыбы в Каспийском море, и особенно в эстуариях(168) рек и их окрестностях, огромна, и если бы у туркменов был хоть какой-то коммерческий дух, они могли широко заниматься ловлей и сушкой ее, хотя бы даже для поставки своим собратьям, населяющим равнины восточнее. Эта каспийская рыба теперь, после проведения железной дороги вглубь Центральной Азии, может, вероятно, стать заметной статьей торговли.
   Ремесленная активность в Гумуш Тепе, кроме того, что делают деревянные каркасы для кибиток и строят, время от времени, рыболовные люгеры и другие суда, состоит в изготовлении шуб из овечьей кожи (япынджа или кызгын). Свежие кожи просаливают с внутренней стороны и складывают в стопки. Когда они совершенно высыхают, их скоблят острым кусочком дерева, а потом пемзой, пока внутренняя поверхность не станет совершенно гладкой. Затем густо посыпают порошком квасцов, и поливают кипяченым отваром коры плодов граната. Дают просохнуть и повторяют последнюю операцию. Таким образом, шкура проходит процесс своего рода дубления, которое придает ей яркий янтарный оттенок, тем темнее, чем большему количеству таких операций она подверглась. Кожа, однако, очень твердая и грубая, и должна еще пройти процесс размягчения, прежде чем из нее можно будет шить одежду. Один конец шкуры вешают на железный крюк над дверным косяком. Небольшая рогатина-вилка, каждый зуб которой имеет в длину фут, внутренняя часть зубьев очищена и отполирована, прикрепляется одним концом к крепкому шнуру, который заканчивается своего рода стременем, куда вставляется нога. Работник берет нижний край подвешенной шкуры в левую руку, и, удерживая всю шкуру в более или менее горизонтальной позиции, вставляет ее верхнюю часть в вилку. Затем, надавив всем весом на стремя, протягивают рогатину по длине, с упором на обрабатываемую поверхность. Это повторяется снова и снова, пока дубленая сторона не потеряет жесткость и не станет мягкой, как кусок замши. На производство одного кызгына, или шубы, идет целых четыре шкуры, поскольку он имеет внушительные размеры, а рукава длиннее рук аж на фут, лишние по длине концы в холодную погоду используются как варежки. Хорошая шуба такого образца стоит от пятнадцати до двадцати шиллингов. Когда шкура выделана из ягнят, или шерсть имеет более высокое качество, цена пропорционально поднимается, особенно, если перед тисненный и вышитый, в таких случаях, как мне известно, за кызгын дают от пяти до восьми фунтов. Рельефные и орнаментные шубы из овчины туркменам почти неизвестны, в основном их носят жители Дергеза и афганцы. В сухую погоду надевают дубленой стороной вовне, мехом к телу, но в дождливые или снежные бури выворачивают мехом вовне, для отражения воды. Дубленая сторона, если ее долго держать влажной, может стать, из-за несовершенной ее выделки, водопроницаемой и, в дальнейшем, порваться. Благодаря близости гранатовых садов Астерабада, который поставляет дубильный материал в виде кожуры плодов, и базаров Астерабада и Баку, откуда можно получить квасцы, Гумуш Тепе обладает устойчиво хорошей торговлей этими дублеными кожами, многие из которых реализуются туркменам, живущим дальше вглубь материка.
   До самого появления русских в Чикизляре, единственными монетами, известными в Гумуш Тепе были краны, равные по стоимости франкам, и томаны, или десятифранковые золотые монеты. Это и были все деньги, признаваемые туркменами, и, практически, таково и нынешнее положение дел, за исключением прибрежной полосы. Поблизости же от Каспия не только серебряные рубли, но и бумажные охотно принимаются. Много времени понадобилось на то, чтобы туркмены поняли природу бумажных денег, но, как они теперь убедились, в армянских товарных складах и магазинах в Чикизляре ценность их куда устойчивей, чем у их собственных невзрачных серебряных монет, так что они стали широко применять их. В последние три-четыре года денежная система монетного двора Персии была реформирована, и краны, отчеканенные в европейском стиле, достигли размеров франка, их выпускают теперь вместо маленьких, неопределенной формы, толстых кусочков серебра, побитых по краям. Выпускают еще двух- и пятикрановые монеты. Населением Гумуш Тепе они тоже принимаются; но дальше внутрь страны есть места, где туркмены не хотят иметь с ними дела, а возьмут только старомодные краны и томаны. Даже томаны не всегда охотно берутся, потому что, как правило, у туркменов почти нет золота, и они не воспринимают его. Из-за разнообразия и различных годов чеканки краны становятся всегда причиной споров между продавцом и покупателем, как прекрасно подметили все путешественники, посетившие эту часть мира. Есть один вид крана, который на первый взгляд ничем не отличается от других. Выбили эту монету в персидском городе Хамадан, и ни один перс или туркмен не возьмет ее, пока не будет сделана определенная скидка. Я так и не смог толком понять причину. Одни говорят, что серебро нечистое; другие, что нет, серебро чистое, но вес ниже, чем следует; третьи, в свою очередь, что штамп не тот, и так далее. У каждого свои особенные претензии, а кончалось тем, что такой кран обычно принимали только после снижения его номинала в размере десятой части. Есть другой вид крана, известный как Королева Мать, который, как и новый, имеет изображение льва и солнца, короны и венка из лавровых листьев. Это результат первой попытки подражания европейскому стилю. Он еще меньше ценится, чем вышеупомянутая монета, и есть куча других, которые входят в эту категорию. Потом еще есть фальшивые монеты, монеты из нечистого металла; есть произведенные самими туркменами, из достаточно чистого серебра, но с надписями в виде внутренней нарезки, а не рельефа. В результате этих различий, а также внимательного рассмотрения их пользователями, может выйти так, что, если ты должен выплатить в кранах сумму равную пяти фунтам стерлингов, то считай, что большая часть дня потеряна на изучение монет одной за другой и выслушивание аргументов за и против относительно достоинства каждой.
   Другой источник бесконечных споров туркменов касается размеров. Когда материал продают по длине, - миткаль, например, - применяют аршин, или гез. Эта мера выражается расстоянием от кончика носа до кончиков пальцев вытянутой руки. Естественно, длина эта полностью зависит от размеров руки измеряющего, и не прекращаются противоречия относительно того, кто будет мерить миткаль, покупатель или продавец. Еще один вид замера применяется в продаже зерна - чанак. Буквально это значит "чаша", но также этим словом называется определенное количества зерна, которое только могут удержать две ладони, сложенные вместе на манер чаши. Размеры рук у туркменов очень сильно различаются, что приводит к самым разным спорам. Есть другая особенность в связи с продажей по мере. Когда применяется традиционная чаша чанак, определенных общепринятых размеров, покупателю обычно позволяют мерить самому. Он становится рядом с кучей зерна, приготовив сбоку свой мешок. Заполняет чанак руками, аккуратно досыпая зерно так, чтобы поместилось как можно больше в форме горки, и если на эту кучку можно досыпать еще хоть зернышко, не полениться продолжать попытки извлечь выгоду, какой бы мизерной она не была. Все это время он повторяет "один, один, один" или "два, два, два", смотря какой чанак грузит, первый или второй. Сразу после высыпания содержимого чашки в мешок, он начинает заполнять ее заново, опять беспрерывно повторяя номер чанака. Любопытно отметить выражения лиц купца и покупателя, у одного на физиономии можно прочесть жадность, у другого - волнение. От подобных представлений я не раз уходил с отвращением.
   Не часто можно увидеть туркменов, предающихся развлечениям. Их досуг в помещениях, кажется, ограничивается шахматами и игрой в чет-нечет, в которую играют красными и белыми бараньими бабками, красные покрашены кошенилью(169). На открытом воздухе, в определенных случаях, таких как свадьбы или праздник байрам, проводятся состязания, и то, что у арабов называется фантазии. Последние предполагают участие нескольких молодых людей верхом на быстрых лошадях с саблями наголо и заряженными мушкетами, которые скачут дико вокруг, совершая пародию на битву, разряжая свои ружья направо и налево. Среди детей я заметил игру в "чижика"(170), и я видел также настоящего воздушного змея. Бумажный змей называется здесь томасе. Местная ли это традиция, или привнесенная из иных стран, - не знаю, но туркмены говорили, что запускают змея испокон веков. Я видел, как мальчики постарше играют в "хоккей", или, как ирландцы говорят, "хэлинг", совершенно так же, как играют у нас дома.
   Об искусстве, изобразительном или каком другом, туркмены не имеют понятия. Я показывал жителям Гумуш Тепе "Иллюстрированные лондонские новости" и "Панч", но рисунки не смогли вызвать осмысленной реакции, кроме того, что зритель высказывал несколько абсурдных замечаний, совершенно не относящихся к изображенным предметам. Все же, в бесконечном любопытстве им не откажешь, они готовы долгими часами рассматривать экземпляр "Панча", при этом все равно, повернуты ли страницы к ним боком или вверх ногами. Я помню только один случай, когда туркмен, - старый Ага Джик, который получил компенсацию с вора, укравшего попону моего коня, - преуспел в обнаружении в одной из аллегорических карикатур господина Сэмбурна в "Панче" головы господина Гладстона(171). Почтенный господин изображен в виде рака-отшельника, оставляющего панцирь, служивший ему в прошлом жильем, заменив его более крупным, - поменял избирателей. "Это, как я вижу, голова человека, - сказал туркмен, - но это что?" - указывая на тело рака-отшельника. "Это, - сказал я, - своего рода рыба" "Она живет в воде?" "Да," - ответил я. "Тогда, - заключил он, - это, должно быть, су-адам (морской человек)." "Вот именно," - сказал я, совершенно уставший от попыток объяснить смысл, не имея особой надежды на то, что умы моих слушателей смогут воспринять политическое значение рисунка. Впоследствии я слышал, как Ага Джик втолковывал своим друзьям, в соответствии с моими рассказами, о том, что Англия окружена водой, и, дескать, должно быть ясно: когда населения слишком много, некоторым уже приходится жить в море.
   В процессе подобных эпизодов и в наблюдениях за манерами и обычаями этих полудиких людей, я умудрялся проводить длинные утомительные дни в этом Богом забытом месте за Каспием. Заниматься какой-либо литературной работой в течение дня было невозможно, и когда, после заключительного приема пищи, семья укладывалась, а злобный вой шакалов, поддерживаемый оголтелым лаем деревенских собак, возвещал о том, что для туркменов настало время отдыха, я чувствовал облегченье, так как теперь мог остаться наедине с собой, привести в порядок мысли и перенести их на бумагу. Занятый таким образом, я сидел на ковре, рядом с лампой, дымящей астатками, далеко за полночь, и укладывался уже как раз тогда, когда жена старого Дурды вставала, чтобы начать молоть зерно для завтрака на своей горизонтальной ручной мельнице. В первое время чувства, которые испытывает человек, лежащий на полу одной из таких кибиток, очень странные. Ухо, касаясь земли, улавливает всевозможные шорохи и звуки вокруг, можно слышать различные разговоры, происходящие в соседних кибитках, топот копыт лошади далекого запоздалого всадника, приближающегося к деревне. Иногда проснешься внезапно, и при тусклом свете тлеющего огня видишь центр и радиальные спицы купола крыши, будто какой-то огромный паукообразный полип завис над тобой и спускается, чтобы схватить своими вытянутыми щупальцами. Таков был кошмарный образ, который обычно угнетал меня в скудные часы сна в кибитке.
  
  
   ИЗ ГУМУШ ТЕПЕ В АСТЕРАБАД
   Я уже долго жил в Гумуш Тепе, около трех месяцев, когда один туркмен, вернувшийся на люгере из Чикизляра, привез сведения об отставке генерала Тергукасова и назначении ad interim (172) командующего экспедиционными силами генерал-майора Муравьева. Такое изменение в положении дел обнадежило меня до некоторой степени в получении, наконец, разрешения на присутствие в составе действующих русских колонн, и я решил еще раз испытать судьбу. Возникли значительные затруднения в том, чтобы убедить кого-то из туркменов, обычно курсирующих между Гумуш Тепе и Чикизляром с фуражом и дровами для лагеря, взять меня с собой, так как они знали, что с момента последнего визита в расположение русских, я был объявлен вне закона, и, если снова попытаюсь вернуться, то меня, скорее всего, тут же вышлют. Посредством долгих споров, однако, используя все свои дипломатические способности, я смог убедить, что мне необходимо побеседовать с новым генералом, и это будет разрешено; наконец, не без помощи Дурды, удалось найти владельца лодки, согласившегося провезти меня вдоль побережья к русскому лагерю.
   Была очень темная ночь четвертого марта 1980, чуть больше года после моего прибытия в Баку. Звезды выглядели крупными и ярко сверкали в черном небе, - феномен, который я часто отмечал при определенных состояниях атмосферы за Каспием, - когда я вышел из кибитки вместе со стариком Дурды, чтобы подняться на борт судна, которое он для меня подыскал. Он очень старался, чтобы обеспечить своего гостя надежным сопровождением до лагеря, поскольку опасался вверить в руки первого попавшего человека, как бы тот, зная, что я не пользовался расположением в русском штабе, не сыграл со мной какую-нибудь злую шутку в пути. Он также беспокоился, чтобы я вернулся целым и невредимым, особенно после того, как я обещал привезти новый чайник его жене, медный, если таковой смогу найти. Взяв палку в два фута длиной, около дюйма толщиной, он обмотал конец в шесть дюймов ветошью и погрузил в банку с черной остаточной нефтью, или астатками; когда ветошь пропиталась, обвалял ее в древесной золе и зажег от лампы. Она вспыхнула, язык пламени достиг фута в высоту, и мы вступили во мрак. Мы пробирались по краю реки, где связки камыша, смешанные с землей и поддерживаемые со стороны потока грубыми сваями и досками, образовывали подобие причала, мягкая поверхность которого пружинила под ногами как асфальтированная дорога в очень жаркую погоду. По мере продвижения, собаки набрасывались на нас в своей обычной свирепой манере, и случайные селяне, все время появляющиеся из мрака, подозрительно провожали нас взглядом. Люди, которые не сидят дома в этих местах в ночное время, по общим представлениям, занимаются делами, не сулящими никому ничего хорошего. Потом мы достигли топкого берега залива, растянувшегося на сто ярдов от реки, здесь стояли два или три строящихся люгера; прошли это место по доскам, положенным на грубые козлы, какие можно встретить на выработках грунта в доках. На другой стороне мы обнаружили выдолбленное каноэ, куда и втиснулись. Дурды установил горящий факел на носу нашей хрупкой лодки, и мы оттолкнулись от берега в темную реку. Вид был живописный. Волны, разбиваемые каноэ, сверкали в желтом пламени факела, который отбрасывал неопределенный колыхающийся свет на смутные силуэты стоящих на якоре лодок и на черные, похожие на аллигаторов таймулы, тихо проплывающие мимо, каждый движимый, как и наш, одним коротким веслом с широкой лопастью. Высокие, темные фигуры лодочников, стоящих во весь рост, создавали видимость призраков, скользящих по черной поверхности. Мы пересекли реку наискосок, направляясь к одинокой кибитке, стоящей в ста ярдах ниже на противоположной стороне; из открытой двери виднелся слабый проблеск лампы. Большой одномачтовый люгер лежал боком на отлогом грязном берегу. Мы высадились из лодки и вошли в дом. Он был наполовину заполнен сеном и мешками с зерном, приготовленными к отправке в Чикизляр. В центре горел очаг, а рядом, окруженная сетями и другими рыболовными принадлежностями, сидела женщина, очевидно, персидского происхождения, с черными, ярко выраженными, дугами бровей, крупными ясными глазами; в целом внешность ее явно говорила о том, что она не туркменка. На коленях у нее сидел ребенок трех-четырех лет, одетый традиционно в скудные покровы. Когда колыхающееся пламя высветило ее фигуру на фоне темных теней кибитки, с эффектом, достойным кисти Рембрандта, подумалось, что она могла бы послужить неплохой моделью для современной Мадонны с орлиным носом. Некоторое время я сидел у огня, размышляя о возможных результатах предстоящей поездки, пока не появились два молодых человека. Поторговавшись, пришли к соглашению, что мне будет предоставлен проезд в Чикизляр за пять кран (четыре шиллинга), при условии, что свечи в пути за мой счет. Хорошенько потянув и потолкав, люгер поставили на воду, и я взошел на борт. Кроме меня была команда из трех человек. Вскоре, развернув большой треугольный парус, мы заскользили прочь, вниз по длинному, извивающемуся, похожему на искусственный канал руслу, здесь не более сорока шагов шириной, между низкими, топкими берегами, заросшими полностью кустами тамариска. Когда мерцающие огни Гумуш Тепе остались позади, крики диких птиц, кормящихся в болотах с обеих сторон, достигли нашего слуха, промеж них доносился хор лягушек и жаб, таинственно звучащий в ночи. Через милю вниз по реке мы подошли к пристани около армянской рыболовецкой станции на левом берегу, чтобы взять двух пассажиров. К моему большому удивлению, я увидел среди тех, кто вышел из кибитки, служившей жильем для работников рыболовецкой станции, русского солдата, одетого по всей форме. Затем мы двинулись дальше, насколько я могу судить, около полутора миль, отталкивая лодку от берегов кольями на крутых поворотах, потом прошли широкий эстуарий, пересеченный островами, поросшими деревьями, вероятно, начало приближения дельты; ведь, в отличие от Аттерека, у Гюргена был один длинный и судоходный канал в открытое море. Здесь снова повстречались обширные рыболовецкие станции, и вдоль берега в южном направлении мерцали огни. Мне сказали, что там расположена крупная рыбацкая деревня. Я укрылся под полубаком и укутался в овчинную накидку, после того, как испил немного чаю, сделанного на огне, разведенном в мелком железном тазике, поставленном на плоские кирпичи. Я заснул крепким сном, и было, полагаю, шесть часов утра, когда, после примерно девяти часов пути, мы бросили якорь около ровного берега Чикизляра. Мои спутники сказали, что за ночь много раз меняли галс(173), из-за неустойчивости направления ветра; им пришлось с трудом выруливать, так как ветер подул от берега, и вода отхлынула назад, а глубина значительно уменьшилась. Моряки взяли с собой немного диких уток, фазанов, и овощей для продажи в лагере, где надеялись получить за этот товар, в худшем случае, в четыре раза больше, чем в своей деревне. Меня доставили как можно ближе к берегу в таймуле, но, как ни была мала осадка этого выдолбленного каноэ, пришлось идти вброд, по меньшей мере, пятьдесят ярдов по отмели, пока я достиг того, что с полным основанием можно назвать сушей. Лагерь еще погружен в дремоту; вероятно, если бы все уже встали, что позднее и произойдет, меня бы сразу спросили о цели визита. Еще не открылся ни один магазин или лавка, и пришлось пока искать гостеприимства в кибитке старого знакомого экс-пирата Мулла Дурды, кто, верный традициям своего народа, был уже на ногах и активно занимался делами. Он имел репутацию очень богатого туркмена, и если судить по его дому, переполненному внутри до крыши ящиками с чаем, рулонами миткаля и другими товарами, то он, пожалуй, был процветающим торговцем. Какое-то время спустя стали появляться обитатели лагеря, и открылся главный дом развлечений, огромное беспорядочно сколоченное из досок строение с крутой крышей, собственность итальянского маркитанта, известное как Гранд Отель. Это было место, где столовалось много офицеров штаба, и меня узнали сразу несколько человек, как только я появился за столиком для завтрака. Добившись аудиенции, я предстал перед старым другом полковником Маламой, начальником штаба, продолжавшим занимать должность, которую имел при генерале Лазареве. Он выглядел значительно постаревшим и уставшим, хотя не так много времени прошло с нашей последней встречи, и я не был удивлен этому, принимая во внимание, что он прошел через ужас первого штурма Геок Тепе, и полностью нес свою долю ответственности за стремительное отступление от стен крепости. Я попросил передать генералу Муравьеву, что прибыл с целью испросить его позволения остаться в Чикизляре и следовать с войсками во время операций, и он обещал сделать, как я просил, как только увидит генерала. Я провел день, слоняясь по лагерю, и почти не нашел изменений в его внешнем виде; по сравнению с тем временем, когда я был здесь в последний раз, лагерь был куда менее оживлен, потому как многие военные переправлены на западный берег Каспия, где и расквартированы на зиму. Вечер был скрашен довольно горячей дискуссией между мной и несколькими офицерами инженерных войск по вопросу действующей границы между Персией и русской Закаспийской областью, один из них с жаром утверждал, что Аттерек до самых его истоков был, и не мог не быть, законной границей, и что так и обусловлено договорами. На следующее утро, едва рассвело, меня разбудил громкий стук в дверь маленькой каморки, в которой я спал. Командир батальона, майор, с которым мы прежде были в очень дружеских отношениях, в сопровождении шефа полиции лагеря, некоего Тимур-бега, мусульманина и лейтенанта кавалерии, явились передать мне приказ генерала Муравьева немедленно покинуть лагерь и возвращаться в Гумуш Тепе, или в любое другое место, в какое мне заблагорассудится, при условии, что я покину российскую территорию. Я попросил разрешения остаться до завтрака, и потом, в сопровождении тех же офицеров, отбыл на берег, где меня ждала специально приготовленная для моей переправки в Гумуш Тепе лодка. Майор энергично выражал свое сожаление по поводу того, что мне так приходится покидать Чикизляр, он знал, в каких хороших отношениях был я с генералом Лазаревым и с генералами Борчем и Витгенштейном. Генерал Муравьев не виноват, говорил он. Прошлым вечером пришла телеграмма, то ли из Тифлиса, то ли из Санкт Петербурга, - этого он не знал, - в ответ на запрос генерала обо мне, и в ней содержался безапелляционный приказ проследить, чтобы я покинул место тотчас же. Таймул подвез меня к борту люгера, и я обнаружил, что там уже достаточно много пассажиров, всего около пятнадцати человек. Мы отплыли около восьми часов, устроившись на грубых шпангоутах(174) примитивного судна, чтобы быть как можно дальше от трюмной воды, которая неприятно переливалась туда-сюда. Появился курительный аппарат, по размерам и виду очень похожий на волынку горцев Шотландии, и началась обычная передача его по кругу из рук в руки. Мы отдалились на пару миль от берега, и теперь с нашего суденышка могли едва различить длинные полоски низкого берега, которые, если бы не редкие песчаные холмы, едва давали представление о направлении, где находится суша. Далеко впереди, как голубая мечта, пролегли на юг персидские горы. Шли вполне благополучно до приближения вечера, когда ветер почти полностью прекратился, и пришлось перейти на весла, с помощью которых ползли весьма медленно. За пару часов до заката снова ожил бриз, и мы резво полетели, подгоняемые им. Компания была очень веселая; многие, как выяснилось из разговоров, успешно провели свои торговые сделки в лагере. Некоторые позволили себе такое немусульманское удовольствие как бутылочное казанское пиво, купленное в питейных лавках Чикизляра, несомненно, не считая себя ослушниками наставлений Корана на этот счет. Более слабые мусульмане всегда находят себе оправдание за чрезмерное увлечение водкой, араком и бренди под предлогом того, что Мухаммед запрещал только вино. На борту с нами был мулла, который демонстрировал свою набожность, с великим упорством читал молитвы большую часть пути; и, хотя мы сидели кучкой в одном узком месте, почти касаясь друг друга, настойчиво прикладывал руки ко рту, как муэззим, и призывал верующих к молитве, будто все те, кто имел возможность откликнуться на его призыв, не находились у него под локтем.
   Мне не понравился вид неба, когда мы въехали в русло Гюргена. Сияющие облака закрывали солнце, злой блеск на воде, - признаки, которые в этой части мира предвещают приближение бури. Ветер снова прекратился, и наступила мертвая тишина. Люгер пришлось вести на веслах, отталкиваясь баграми, почти всю дорогу от устья реки до деревни. Угрожающий желтый штормовой свет отражался на мачтах лодки, и злые красные полосы показались над очертаниями снежного покрова Эльбурца. Свинцовые воды Гюргена замерли в "мертвом штиле", солнце зашло и призыв муэззима, как будто некоего демона бури, разорвал гнетущую тишину, охватившую землю и небо. Не успел я и нескольких минут пробыть на берегу, как стремительные клубы тумана появились вдоль линии горизонта на западе, и вскоре буря обрушилась на нас. Повезло, что мы успели выйти на берег. Буря ударила по деревне с такой силой, которой прежде мне не доводилось испытывать. Скот дико метался по сторонам, верблюды пробивались там и тут своим неуклюжим бегом, резко размахивая хвостами. Вечернее небо невольно напомнило сцену торнадо, свидетелем которой я однажды был в Сент-Луисе, в Миссури, и рокочущий шум ветра и дождя, захлестнувших селение, еще больше оживил в моей памяти тот случай. Вскоре наступила кромешная тьма, общее смятение охватило Гумуш Тепе. Нефтяные факелы мелькали во всех направлениях. Пошли срочно в дело веревки и колья, и всеобщий гам, смешанный с шумом бури, придал месту вид сцены какого-то неземного сражения. Эти внезапные бури с моря так часто происходят здесь, что я недоумевал, почему не предпринимаются постоянные меры предосторожности против их непрекращающейся ярости. Когда я спросил старого Дурды, почему он не оставляет свою кибитку всегда перевязанной веревками, не подпирает ее кольями для поддержки строения против бушующего ветра, а убирает все укрепления сразу после окончания бури, он откровенно ответил, что если оставит свое снаряжение хотя бы на одну ночь снаружи, то оно исчезнет еще до наступления утра, - хороший и убедительный довод за то, чтобы поместить его в надежное место вовнутрь. Эта буря была худшей из тех, что случались в последнее время, и я не мог удержаться от поздравлений себя и своих попутчиков в том, что мы успели сойти на берег прежде, чем она яростно ударила по нам, в противном случае, несомненно, никто не достиг бы земли. В нескольких милях к югу, на станции Кенар Гез, здание персидской таможни, - правда, не очень прочное здание, - сначала потеряло крышу, а потом и вовсе было разрушено, и три человека утонули. Деревянный пирс переломило пополам, а несколько небольших судов выбросило на берег. Эта буря, в отличие от других, произошедших в бытность мою в Гумуш Тепе, отнюдь не была короткой. Она продолжалась с неослабевающей силой большую часть ночи. Ближе к полуночи начался град, потом сильный снегопад. Когда я утром выглянул на улицу, то увидел в ярком солнечном свете широкие сверкающие просторы первого снега. Никогда еще эти долины не представали передо мной в таком виде. Странно, что, в то время как в течение января и февраля погода была сравнительно мягкой и теплой, теперь, в более поздний период, стала резко холодной, и мы оказались, в сущности, в разгаре зимы. Снегопад, похоже, был обильным, поскольку покров на открытой местности составил целых шесть дюймов. Нанесло большие сугробы при любом препятствии по курсу ветра, в том числе с соответствующих сторон кибиток. Все занялись уборкой снега с войлочных покрытий, расчисткой дорожек от двери к двери. Собаки, на удивление, стали незаметны, съежились в укрытых углах вне досягаемости резких порывов ветра, свистящих и стонущих по селению. Никогда я не видел такой внезапной и поразительной перемены, в столь короткий период, всей поверхности земли.
   Обнаружив, что мой последний шанс получить повторное разрешение на устройство в русском лагере потерян, я решил вернуться в Астерабад. Там я планировал посоветоваться с моим другом господином Черчиллем относительно дальнейшего курса следования. В Астерабад как раз направлялся со своим обычным двухнедельным отчетом о передвижениях русских туркмен, действующий здесь в качестве агента британского консула. По очевидным причинам я воздержусь от указания имени курьера. Следующим за бурей утром, в сопровождении этого человека и моего слуги, я вышел на привычный маршрут в направлении Кара Сули Тепе, откуда дорога поворачивает в юго-восточном направлении к Ум Шали, одному из ключевых пунктов, через который проходят туркмены, пересекающие реку Гюрген в обе стороны. В глубине долины, где нет даже ни одного кустика футом в высоту, чтобы защитить от пронизывающего ветра, я смог полностью понять неоценимость туркменского овчинного кызгына, а также удлиненность его рукавов, в которые можно удобно укутать руки. Сам холод не настолько страшен, чтобы жаловаться, но пронизывающий ветер, беспрепятственно проносящийся по этим широким просторам, придавал ему такую остроту, которую, чтобы оценить, нужно испытать. Долина, растянувшаяся между Гумуш Тепе и Кара Сули Тепе, в основном, необитаемая, довольно недалеко отступала от деревни, чтобы можно было отправлять на ее пастбища верблюдов и отары рано утром и пригонять их домой к ночи, но дальше этих мест пейзажи, действительно присущие степям, предстали перед моим взглядом. Здесь, на расстоянии в четыре-пять миль друг от друга, расположены мелкие группы кибиток, каждая такая группа состоит из десяти-двадцати жилищ, поставленных для того, чтобы пасти бесчисленные стада и отары, как обычно, раскиданные по всей равнине. Жители этих хижин встречались теперь во всех направлениях, собравшись в небольшие группы то там то здесь, куда только хватало глаз. Когда их застал снежный тенкис, они забеспокоились о своих овцах и ягнятах, разбросанных на мили вокруг под присмотром нескольких пастухов и принявших на себя всю ярость зимней бури. Зная уже по опыту, к каким печальным результатам это может привести, они поспешили отразить, насколько возможно, страшный удар тенкиса по их стадам, и везде можно видеть укрытия, быстро сооруженные из того, что было под рукой. В этих отдаленных деревеньках я встречал во все времена года некоторые предметы, чье назначение неоднократно вызывало у меня безответный вопрос. Это были фашины из гигантского тростника, двадцать футов в длину, восемнадцать дюймов толщиной на одном конце, где собраны торцы камыша, и вполовину этой толщины на другом конце, где перистые верхушки перевязаны в пучки. Теперь я понял, куда их применяли. Делали покатое углубление примерно фута на три относительно поверхности земли, завершающееся траншеей. Вырытую землю набрасывали в виде парапета и хорошо утрамбовывали. Парапет выставлялся под прямым углом к направлению ветра, а пологий склон спускался к нему с противоположной стороны. Камышовые фашины укладывали отлого, под углом в сорок пять градусов, с внешней стороны на парапет, толстой стороной зарывали в землю и закрепляли столбиками, так, что перистая сторона нависала над траншеей в том же направлении, куда дул ветер. Под покровом парапета и отлогой крыши, образованной фашинами, сгрудились овцы, будучи там, в определенной степени, защищены от порывов ветра и относительно вертикально падающего снега и града. Ширма такого вида давала сносное укрытие от ненастья более выносливым животным, верблюдам, коровам, и взрослым овцам, размещенным в тридцати или сорока футах от парапета, в то время как молодые ягнята и детеныши прижимались друг к другу прямо в траншее. В некоторых случаях на возведение таких сооружений не было времени, и фашины закрепляли в нужном положении посредством горизонтальных кольев, положенных на верхушки столбиков, установленных вертикально в землю. Там, где фашин не было, селяне вынесли свои стеганые одеяла и войлочные паласы, прикрепляли к деревянным планкам, о которых я выше сказал; удерживаемые в вертикальном положении кольями, просунутыми в их нижние концы, они дают какой-то приют части овец, менее выносливой к суровости погоды. Эти меры предосторожности, однако, не подоспели вовремя, потому что кругом валялись мертвые и умирающие ягнята и овцы. Мужчины с длинными ножами переходили от одного поверженного животного к другому, перерезая их глотки, чтобы убедиться, что кровь течет. В случае если кровь, хоть немного, но вытекает, тушу забирают в село для употребления в пищу; если нет, мясо достается деревенским собакам, а также волкам и шакалам, которые появятся непременно, как только солнце зайдет за горизонт. Количество животных, погибших в этот снежный тенкис, если судить по моим наблюдениям за ограниченным местом, по которому я проезжал, должно быть огромным.
   По мере нашего продвижения дальше на восток, снега становилось заметно меньше, а когда мы достигли обычного места переправы на Гюргене, Ум Шали, он почти полностью исчез. Даже в этот ранний сезон года полуденные часы были очень теплыми. Мы тщетно пытались найти здесь переправу. Вода начинала подниматься, и было бы очень неосмотрительно и рискованно переправляться самим. Соответственно, мы продвинулись вперед, пять или шесть миль дальше на восток, почти до самой персидской крепости Мехемет Гюрген, стоявшей за рекой, на излучине; река здесь резко поворачивает на юг. Тут мы встретил Ил Гельди Хана, туркменского вождя, о котором я уже говорил; с ним мы совершили поход верхом в Чикизляр. Он был занят передвижением одной из деревень на более благоприятный участок пастбищ. Значительная доля кибиток и домашних принадлежностей были уже на месте, а остальные постепенно прибывали. В этой части мира нет колесных транспортных средств. Ближайшее приближение к чему-то вроде повозки, которое я видел, состояло из цилиндрической плетеной корзины, похожей на габион(175), около четырех футов в длину и два с половиной фута в диаметре, без крышки и дна. В корзину воткнуто копье, и человек, верхом на высокой туркменской лошади, с женой позади себя, держал другой конец копья в руке, таким образом, увлекая корзину за собой. В ней было уложено сено, несколько домашних вещей и другое мелкое имущество. Похожие корзины можно было видеть установленными на некотором расстоянии друг от друга. Это полевые кормушки для лошадей, они не давали сену разлететься от ветра, что бы произошло на открытом пространстве. Домашний скарб везли на спинах верблюдов, мужчины и женщины ехали верхом. Кругом стояли деревянные остовы кибиток, еще не покрытые войлоком, выглядели они в точности как множество огромных клеток для попугаев. Женщины в их цветастых одеждах, как обычно, заняты тяжелой работой, возводя жилища; мужчины лениво сидели вокруг, покуривая водные трубки и разговаривая, ружья и мушкеты лежали симметричными рядами на земле неподалеку. Даже тут, на самой безопасной из всех переправ, достичь противоположного берега было ни в коем случае не легким делом. Проводник, посланный Ил Гельди Ханом, верхом на очень высоком верблюде, шел впереди, животное продвигалось по кривой линии против течения, осторожно нащупывая дно огромными ногами с подушечками, чтобы не оступиться со своего рода гребня на дне, который в этом месте обеспечивал брод. Пытаться переходить реку вброд без проводника очень опасно; даже там, где поток легко перейти, крутые и скользкие берега из желтой глины представляют собой серьезное препятствие. Моя лошадь раз полностью потеряла опору и оказалась под водой, к немалому ущербу для содержимого моих седельных сумок. Выбравшись на противоположный берег, она с великим трудом преодолела крутой подъем, но у самой вершины, приблизительно, на высоте двадцать пять футов над поверхностью реки, она оступилась, и соскользнула назад в реку. В итоге мне пришлось спешиться прямо в воду, глубиной по пояс, и карабкаться наверх на четвереньках, полностью заляпавшись липкой глиной. Верблюд, на котором ехал проводник, благодаря его длинным ногам, удачно перешел поток, но на берег совершенно не смог подняться. Вначале, опираясь на колени, он продвинулся на несколько футов, но потом, устав, лег, вытянув шею на манер огромной улитки, и в этом положении скатился назад дюйм за дюймом в воду, где встал, издавая рыки неудовлетворенности, какие только может воспроизвести верблюжья глотка. Проводник должен был сопровождать нас до Астерабада, но вследствие полной невозможности вытащить верблюда на берег, нам пришлось продолжать движение без его компании.
   Хотя на южной стороне реки снега совсем не видно, - факт, не вызывающий удивления, он исчез под горячими лучами полуденного солнца, - мы постоянно встречали трупы овец, ягнят и козлят, многие из них в очень искалеченном виде, подверглись уже нападению волков, шакалов и собак. Когда стало ясно, что этой же ночью достичь Астерабада не удастся, я остановился в селеньице из кибиток, расположенном, примерно, в двух часах пути верхом от города, на северной опушке зарослей. Здесь шли ливни предшествующие две недели, и реки и ручьи повсюду постепенно начали наполняться. Даже Кара Су, которая обычно представляет собой цепь болот, соединенных незначительными речушками, теперь стала очень заметной и совершенно непроходимой вброд рекой. В деревне через нее было перекинуто несколько очень шатких мостов на скорую руку, из бревен и веток. Поблизости от этого потока, который впадает в море в Кенар Гезе, земля, куда хватает глаз, покрыта грибами, некоторые экземпляры достигают размеров обеденной тарелки. Вначале я очень опасался применять их в пищу, но, видя, что местные свободно едят их, я тоже попробовал, и нашел превосходными. По вкусу точно такие же, как и съедобные английские грибы. Я часто встречал огромное количество этих грибов вдоль Гюргена, рядом с Гумуш Тепе, но, из-за огромных размеров, считал, как само собой понятное, что они несъедобны. За половину краны можно приобрести количество, которое с верхом наполнит обычную раковину для рукомойника. Молодые черепахи ползают во множестве повсеместно; расцвело огромное число одуванчиков. Трава и камыш растут в южной части этой долины, растянувшейся от Гюргена до Кара Су, очень пышно, благодаря прекрасному снабжению водой в сочетании с теплом, и я очень удивлен тому, что кочевники не обжили этот район более основательно. Наверное, они боялись находиться слишком близко к центральной администрации Астерабада, такое расположение могло сильно увеличить вероятность дополнительных поборов местных властей. Я провел ночь в кибитке, предоставленной в распоряжение мне и моему слуге, поскольку не требует разъяснений тот факт, что мы не доверились бы поодиночке никому из деревенских обитателей на всю ночь. Они принадлежали к племени туркменов ата бай, особенному среди туркменов, с очень плохой репутацией. Тут, кстати сказать, исчезли несколько персов, пытавшихся пересечь эту часть долины незадолго до нашего прибытия.
   Рано утром я выехал по узкой тропе через заросли гранатового дерева и других колючих кустарников. Снег, упавший здесь в больших количествах, растаял, и глинистая грязь, целых восемнадцать дюймов в глубину, делала тропу почти непроходимой. Утомительные часы ушли на тяжелое преодоление этого хаоса. Мы прошли несколько укрепленных персидских деревень, расположенных на полянах, расчищенных для обработки почвы, одна из которых занимала верхушку древнего тепе, или кургана. Возможно, он представлял собой точную картину того, как выглядели все такие курганы, усыпавшие долину в северном направлении, когда эта земля была населена. Кругом виднелись тропы кабанов, и, время от времени, когда мы искали обхода грязной канавы, вдоль которой продвигались, уходя в сторону в поле, видели группы из пяти-шести кабанов, с их выводками, шумно выскакивающих перед нами, и убегавших прочь, в глубину зарослей. Было около двух часов пополудни, когда, совершенно измотанный, я привязал уздечку моего коня к воротам британского консульства в Астерабаде.
  
  
   В ОКРЕСТНОСТЯХ АК - КАЛА
   Несколько дней я оставался в Астерабаде, наслаждаясь любезным гостеприимством господина и госпожи Черчилль в британском консульстве, и пытаясь восстановить свои силы после туркменского распорядка дня, которому мне пришлось так долго следовать в Гумуш Тепе, а затем предпринял экспедицию к персидскому приграничному форту Ак-Кала, расположенному на берегу Гюргена. Это единственное место, где через реку переброшен мост, и где, соответственно, ее можно пересечь в любой сезон года. Поскольку в этих долинах всегда опасно находиться одному или вдвоем, а в особенности во время, подобное тому, о котором я рассказываю, когда негодяи всех мастей повылезали из своих щелей, я решил сначала направиться в персидский лагерь Нергиз-Тепе и попытаться получить эскорт. Сопровождаемый своим слугой, армянином из Еревана, который пошел со мной из Чикизляра после того, как умер Лазарев, я поскакал на север, в направлении укрепленной деревни Мехемедабад, расположенной в нескольких милях в стороне, посреди леса. Во время этой поездки дурное поведение слуги сильно меня раздосадовало и обеспокоило. Он был очень труслив по характеру и, чтобы заглушить свои страхи перед опасностями, которые он ожидал от поездки по лесу, очень заметно приложился к вредному алкогольному напитку, называемому здесь арак, и в пути продолжал поддерживать себя из бутылки до такой степени, что стал совершенно пьян, или, по меньшей мере, претворялся таковым. Он жестоко обращался с лошадью, ударяя ее беспощадно промеж ушей тяжелой нагайкой, при этом каждый раз едва удерживался в седле. Я несколько раз приказывал ему прекратить так делать, но он оставлял мои слова без внимания, а потом вообще обнаглел. Он заявил, что возвращается, и, повернув лошадь в направлении Астерабада, поскакал туда, увозя с собой весь мой багаж. Я крикнул ему, чтобы вернулся, и, вытаскивая револьвер, пригрозил, что буду стрелять, если он не послушается. Он не обратил никакого внимания на угрозу, и пришлось скакать за ним. Схватив его лошадь за уздечку, я приказал спешиться. Он попытался ударить меня рукоятью своего кнута, но я уклонился от удара, резко соскочил с лошади, схватил его за каблук сапога и сбросил из седла в грязь, где и оставил валяться.
   Вновь сев в седло, я взял вторую лошадь за узду и отправился один в Мехемедабад, который был уже недалеко. Некоторые его жители, взобравшиеся на крепостные стены, оказались свидетелями этой сцены, и у них создалось впечатление, что я убил своего слугу. Но даже если и так, это не вызвало бы большого удивления, поскольку подобные события здесь совершенно в порядке вещей; и, когда я въезжал в ворота небольшого форта, они сгрудились вокруг меня, чтобы просто удовлетворить свое любопытство, спрашивая, что мне сделал этот человек. Я ответил, что он был пьян и дерзок, отказался сопровождать меня и пытался удрать назад в Астерабад с моими пожитками; что я сбросил его с лошади; и что, несомненно, они найдут его спящим там же, где я и оставил его, - посреди грязной дороги. Я спросил затем, есть ли из присутствующих кто-либо, кто был бы так любезен сопроводить меня до персидского лагеря Нергиз-Тепе, обещая неплохое вознаграждение. Сначала произошло замешательство, но некоторое время спустя один молодой парень выступил вперед и вызвался пойти со мной. Я дал ему вторую лошадь, и мы углубились в лабиринт зарослей вперемешку с болотами, пока не вышли к берегу Кара Су, которую пересекли вброд не без труда, и еще через четверть часа езды верхом оказались в лагере. Здесь я освободил проводника, дав ему несколько монет, и сразу направился к генералу Вели Хану, который был столь любезен, что распорядился поставить для меня палатку. Я провел в лагере день, там же заночевал. На следующее утро генерал Мустафа Хан, командующий всеми силами и правитель Астерабада, любезно предоставил эскорт в восемь всадников, которые должны были сопроводить меня до Ак-Кала, примерно четыре часа верхом на северо-восток. Эти всадники были потомками членов афганской колонии, основанной вокруг Астерабада Надир Шахом, по его возвращении после завоевания Индии. Их здесь, я полагаю, шесть или семь сотен человек в подчинении непосредственно астерабадской администрации. Они, в большинстве своем, магометане-сунниты.
   Мы поскакали в восточном направлении, по совершенно ровной земле, покрытой короткой молодой травой, похожей на ту, что растет на наших холмах, иногда, то здесь, то там, встречались тамариск и верблюжья колючка. Скот в больших количествах пасся по равнине, и мне довелось наблюдать интересный пример животного инстинкта. Один из эскорта подбил куропатку, которая взлетела прямо перед ним, и кровь сильно раненой птицы пролилась на дерн. В это же время другой всадник остановился, чтобы поправить седельную подпругу, и, пока мы стояли, с нами поравнялось стадо мелких черных коров с пастухом. Они шли спокойно, но, когда самая первая подошла к месту, где была пролита кровь куропатки, она понюхала воздух расширенными ноздрями, жалобно мыча. Несколько других собрались около нее, повторяя те же действия, а потом они все припустились бешеным галопом, вытянув напряженные хвосты, кружась вокруг этого места. Маневр был повторен несколько раз, с тем же мычанием, что и в процессе обнюхивания крови. По мере нашего продвижения, я заметил большое количество иголок дикобразов, иголки каждого животного находились все вместе, там, где разлагалось тело. Мусульмане считают это животное нечистым, и я помню, как однажды сильно обидел муллу, показывая место на карте иголкой дикобраза.
   Мы пересекли реку Кара Су еще раз, в обратном направлении, по высокому мосту на нескольких арках, через который проходила мощеная дорога Шаха Аббаса Великого. Мост был очень основательным, и на каждой его стороне находился высокий кирпичный обелиск, покрашенный в белый цвет, как указатели для приближающихся путников, а также в качестве бакенов среди опасных болот, примыкающих к реке в этих местах. За мостом мы повернули прямо на север, и вскоре увидели Ак-Кала.
   Ак-Кала находится в тридцати милях от моря, на берегах Гюргена, в примерно трех часах пути верхом на север из Астерабада. Это персидская военная станция на реальной границе, - ведь Гюрген, практически, является границей империи на этом участке. Место интересное с исторической точки зрения. Раньше оно называлось Гюрген, и около века назад это был цветущий город с многочисленным населением. Здесь находилась резиденция одной из двух соперничающих ветвей великой семьи Каджаров, от которой происходит ныне правящая династия. Вторая ветвь имела своим центром Астерабад. После серии кровавых сражений, астерабадская семья преуспела в утверждении превосходства, за сим последовало разрушение Гюргена. Руины города представлены осыпающимися стенами из обожженных на солнце кирпичей, с множеством башенок, окружающих продолговатое пространство в пятьсот или шестьсот ярдов в длину на четыреста в ширину. Внутри перемешаны кучи земли, черепицы и мусора, указывающие на участки бывших жилищ. Грифы и канюки(176) сидят весь день на этих грустных курганах; змеи и шакалы находят приют среди разбросанных зарослей ежевики. Вне стен заметны следы широких стойбищ, - возможно, принадлежащих осаждающим армиям; и до сих пор осталось сухое русло древнего канала, по которому сюда поступала вода из Кара Су. Такое снабжение приходилось использовать, потому что, хотя город и примыкал одним краем к берегу Гюргена, большая глубина русла, промытого его потоком, и отвесный характер берегов, делали тяжелым и утомительным обеспечение всего населения путем черпания воды бадьями. Современный форт Ак-Кала (Белая Крепость) располагается на участке древней цитадели в северо-восточном углу старого города. Он занимает около ста пятидесяти квадратных ярдов. На каждом углу - кирпичный бастион. Куртинные (177) стены из необожженного кирпича, в очень ветхом состоянии. Местами основания стен так осыпались, что осталось только несколько дюймов толщины, и делать объезд по крепостной стене - рискованное предприятие. При устройстве бойниц особое внимание было уделено безопасности защитников, поскольку щели по форме и размерам как будто проделаны обычным метловищем в сырой глиняной стене. На каждом бастионе установлена старомодная бронзовая двенадцатифунтовка, рядом с которой стоит дикого вида артиллерист в рваной накидке из голубого миткаля, облицованной красными хлопковыми галунами, в лохматой огромной коричневой овечьей шапке, как у туркменов. Постом командовал полковник. Он имел под своим началом пятьсот или шестьсот неопределенного вида солдат, некоторые были вооружены старыми гладкоствольными мушкетами. Отборная группа вооружена очень длинными ружьями персидского производства, снабженными вилообразной сошкой в качестве подставки, как средневековые аркебузы(178). Высокий кирпичный мост, перекинутый через реку, имел четыре арки, северный его конец защищен разваливающимся барбаканом(179). На северном же берегу реки расположены обширные развалины старого города, или, скорее, его окрестностей, все из необожженного кирпича. Посреди них стоит большой современный кирпичный дом, построенный прежним комендантом. Со стен форта глазу открываются бесконечные просторы долины, ровность которой нарушается только случайной кучкой туркменских хижин и огромными остатками укреплений вдоль так называемой стены Александра, которые здесь бегут параллельно Гюргену на расстоянии две или три мили от него дальше к северу. В поле зрения попадают три медрессе, или учебных заведения, для посвящения туркменских студентов в духовенство. Постоянных учреждений такого рода среди кочевников очень мало. В строительстве зданий использовались большие плоские тяжелые кирпичи, взятые из Кизил-алана и его старых крепостей. Это квадратные строения, сорок футов по каждой стороне, двухэтажные, с покатой крышей с широкими карнизами, покрытой красной черепицей, которая тоже взята из древних руин. Все объекты, из-за оптической иллюзии, кажутся огромными и парящими, оторванными от земли в колыхающемся опаловом мираже.
   Мне неизвестно, велись ли до настоящего времени сколько-нибудь систематические раскопки старинных укреплений и курганов; полагаю, что таковые очень окупили бы себя. Даже случайные раскопки, проводимые в погребальных целях туркменами, поскольку они всегда избирают возвышенные участки для этих целей, приводят к обнаружению серебряных монет и древних гончарных изделий времен Александра Великого. В сорока или пятидесяти милях к югу вздымаются, ярус за ярусом, огромные хребты горной цепи Эльбурц, в то время под снегом почти до основания. В подножье их, наполовину скрытые окружающими густыми лесными зарослями, гнездятся едва различимые башни Астерабада; и там и тут огромные столбы густого черного дыма вздымаются в неподвижном воздухе, пока клубы их не образуют облака, высвеченные солнцем. Они происходят от сжигания обширных зарослей камыша, что вынуждены делать крестьяне в борьбе против бесчисленных кабанов, сильно вредящих рисовым полям, как в процессе вегетации, так и при созревании урожая. После заката ворота форта надежно запираются, и никто из гарнизона совсем не выходит за стены, разве только значительными силами. Здесь нечто вроде необъявленной войны между персами и туркменами, преднамеренные убийства, совершаемые каждой стороной, смотря, кто в данный момент сильнее, происходят довольно часто. В качестве достаточного примера существующих настроений может служить следующий инцидент, произошедший, когда я был на пути в Ак-Кала.
   Меня сопровождал от персидского лагеря на Кара Су, как я уже говорил, эскорт из восьми всадников. Выдвинувшись достаточно далеко в долину, мы увидели приближающегося туркмена, скачущего легким мерным галопом, который местные лошади могут держать без устали часами. Когда всадник находился в пределах двухсот ярдов от нас по левой стороне, молодой перс из моего сопровождения вытащил револьвер и, обзывая туркмена кафиром и сыном шайтана, прицельно выстрелил в него четыре раза. Туркмен, явно не прячась, продолжил свой путь, пока не объехал нас сзади и не оказался в, примерно, четырехстах ярдах справа, рядом со своей деревней. Тут он снял с плеча длинное ружье и послал пулю, которая пронзительно просвистела в неприятной близости от наших голов. Тогда некоторые из сопровождения открыли по нему беспорядочную стрельбу, он трижды ответил на комплимент, причем каждый раз пули пролетали очень близко. И мы, и он продолжали двигаться, расстояние было значительным, опасность попадания определенно малой, но в целом событие показывает дух взаимоотношений двух народов. Этот самый перс, завязавший перестрелку своим револьвером, был бы далеко не так демонстративно агрессивен, будь он один или в сопровождении одного-двух своих соплеменников. Я сказал ему, что считаю довольно рискованным уводить всю армию так далеко от Астерабада, ведь тысяча или около того туркменов могли запросто сделать сюрприз и разграбить город, пока защитники отсутствуют. "Какая там тысяча! - воскликнул он, - сотни хватит для этого, а заодно и обратить в бегство всю нашу армию. Туркмены никогда не отступают, не то, что мы." Сказанное им было недалеко от правды, и показывало, что военный престиж персов невысок, даже в их собственной оценке.
   "Сертиб" (подполковник) Лютфвели Хан, местный командующий, принял меня и моего молодого компаньона-перса очень любезно, провел нас в форт. С большим трудом удалось пересечь некоторые разломанные участки крепостного вала, размытого дождями до глубоких канав и скользких склонов. Полковник степенно сообщил, что Его Величество Шах отдал приказы об устранении этих дефектов, и что, несомненно, так оно и будет в ближайшие дни. Я был очень удивлен при виде этого офицера, шествующего величаво в сопровождении двух таинственных прислужников, один из которых скрывал под своей внушительной накидкой бутылку арака, а второй нес набор особых, только персам присущих медных сосудов для питья в виде полушарий. Стоило нам только добраться до какого-нибудь подходящего для отдыха места, как, например, внутреннее помещение одной из башенок флангового бастиона, как тут же ловко шли в ход бутылка и чаши, и начиналось свободное передвижение запрещенной жидкости. Полковник сказал мне, что он устал от своего одинокого удаленного поста здесь, в диком краю, и что ему уже безразлично, когда его заменят. Я спросил, не угрожают ли туркмены его спокойному несению службы, но он ответил, что охраной занимается очень многочисленный гарнизон и что всадники пустыни боятся его артиллерийских орудий, и, кроме всего прочего, они ничего особенного не обретут, даже если им удастся захватить это место.
   Северная сторона древнего города Гюрген, один угол территории которого занят фортом Ак-Кала, лежит прямо вдоль реки, берега здесь идут отвесно вниз сразу от основания стены. Обычный уровень воды - тридцать пять футов ниже уровня поверхности земли, а то и более, и полностью недосягаем, за исключением определенных пунктов, где проделаны зигзагообразные тропинки, чтобы скот мог спускаться. Во время моего посещения Гюрген постепенно наполнялся, и полковник сообщил мне, что несколько дней назад двое его людей утонули, купаясь чуть выше моста. На закате он угостил нас обедом; составил компанию на редкость удивительный священник, который, после того как пропел положенный призыв к молитве надтреснутым дрожащим голосом, по какой-то причине, известной только им самим, взятым на вооружение шиитскими муэззимами для таких случаев, так невыгодно отличающимся от полных, богатых и, в самом деле, мелодичных тонов туркменских крикунов, - очень раскованно приложился к араку и развлекал компанию персидскими комическими песнями. Одна из них, соль которой я не смог уловить, показалась полковнику настолько изысканно смешной, что он был вынужден лечь на спину на своем ковре и крепко схватиться за живот, в то время как все члены его содрогались в конвульсиях смеха. Обед закончился, еще несколько медных кубков с араком опорожнены, и мы ушли, согласно обычаям Персии, в наши спальни. Полковник занимал большую и просторную кибитку на широкой платформе над одними из северных ворот. Моя комната находилась в основательном кирпичном строении неподалеку. Я обратил внимание на любопытные поэтические строки, записанные над камином в этом помещении. Запись была выполнена на персидском языке, очень аккуратным почерком, прямо над центром очага, и имела следующее содержание: " Мы здесь собрались вместе вокруг огня, как мотыльки к свету; мотыльки иногда обжигают крылья; этот свет - пламя, а мы - мотыльки." Автор не указал только, не обжегся ли он сам во время написания этих строк.
   Пока я находился в Ак-Кала, полковнику пришло большое количество писем, и я неоднократно наблюдал процесс, который часто замечал до этого в Астерабаде, - любопытный способ, которым мирза, или секретарь, готовил каждое из них на рассмотрение. Он срезал лишнюю бумагу, по всему периметру, аккуратно, ножницами, и оставшееся письмо передавал полковнику для прочтения. Это, оказывается, обязательная предварительная церемония перед чтением письма любой персоной, претендующей на определенное достоинство.
   На следующее утро мой молодой знакомый перс, как и весь эскорт, вернулся в персидский лагерь, в то время как я, сопровождаемый новым слугой, которого нанял там, пересек мост через Гюрген, и, следуя северным берегом реки, направился в Гумуш Тепе. Со всех сторон, и до самого горизонта, видны были многочисленные скопления кибиток, это туркмены пользовались нарождением молодой весенней травы для выпаса своих стад. Я не был полностью свободен от опасений, когда мы проезжали, одну за другой, эти группы жилищ кочевников, и много жадных взглядов ловил я за спиной, покидая пределы каждой из них. Я могу здесь сказать, что целью моего возвращения в аул Гумуш Тепе именно этим маршрутом было убедиться в утверждениях, которые доходили до моего слуха, дескать, большие стада верблюдов собирают в междуречье, чтобы держать их там наготове для обслуживания русских экспедиционных сил. Я хотел также изучить побережье реки между Ак-Кала и морем, так как до этого видел только участок его между Нергиз-Тепе и Каспием. Касательно берегов реки, я обнаружил, что вдоль всего этого расстояния они имеют такую же природную крутизну, но высота постепенно уменьшается по направлению к морю; уровень воды достижим только в определенных пунктах, да и там с трудом. То, что к северу от Гюргена было необычное скопление верблюдов, сразу стало ясно; и, более того, я мог убедиться в утверждении туркменов племени ата бай, которое они сделали, когда отказывались на тот момент поставлять верблюдов для русского транспорта, что в это время года животные работать не в состоянии и любые попытки заставить их работать насильно приведут к падежу или истощению. Ранней весной на этих долинах верблюды сбрасывают шерсть. Те животные, стада которых я встречал с короткими интервалами, выглядели действительно очень жалко. Их роскошная лохматая зимняя шерсть частично выпала со спин, или висела клочками, оголив кожу, черную и дряблую на вид. Они выглядели, в самом деле, полувареными. Вся долина покрыта комками верблюжьей шерсти, дети с корзинками ходили и собирали ее, видимо, имея в виду прясть нити, а потом ткать.
   Между Ак-Кала и морем расположено большое количество древних курганов, образующих собой завершенную тройную цепь; во многих случаях очень широкие неглубокие канавы, окружающие основания некоторых курганов, были полны водой последних дождей и снежной бури. Я пересек телеграфную линию Чикизляр - Астерабад напротив персидского лагеря, лежащего к югу от реки в Нергиз-Тепе, проследовал без помех через крупную деревню, где, во время первого путешествия из Чикизляра в Астерабад был вынужден прибегнуть к помощи своего револьвера, чтобы защититься от свирепых собак, и к полудню приблизился к аулу Ум Шали. Название этого места дословно переводится как "зерновая дорога", ум в татарском языке означает "дорога", а шали вид невзрачного коричневатого зерна, используемого, в основном, для кормления лошадей. Значительные площади земли были возделаны, благодаря тому, я полагаю, что появился готовый и выгодный рынок сбыта зерновых в соседнем русском лагере. У меня нет и тени сомнения, будь здесь достаточно транспортных средств, все эти широкие просторы туркмены быстро засеяли бы зерновыми культурами. До сих пор они имели обыкновение производить лишь столько зерна, сколько было жизненно необходимо для питания и на корм лошадям. За Ум Шали находятся широкие заросли гигантского тростника, достигающего обычно до пятнадцати футов в высоту. Почти на каждом шагу взлетали при нашем приближении фазаны (карагул), куропатки (кеклик) и особенная серебристо-серая птица наподобие шотландской куропатки, которую туркмены называют бирвелтек.
   Среди этих зарослей камыша я впервые после прибытия из Персии увидел волка. Он поедал останки овцы, либо погибшей при последнем шторме, либо им же и утащенной. Голова его находилась внутри овцы, но когда он вытащил ее, почувствовав мое приближение, то злобно взглянул на меня; морда была измазана кровью. Я выстрелил, и, видимо, задел его, потому что успел заметить, как со спины волка полетел клок волос, когда он яростно накинулся на меня. Лошадь дрожала от страха, очень мешая прицелиться. После второго выстрела враг поджал хвост и отбежал на расстояние, примерно, в сотню ярдов, уселся там и, облизывая свою кровавую пасть, уставился на меня, как бы говоря: "Когда надумаешь уйти, я вернусь к своему мясу."
   Заметив, что полдюжины фазанов, взлетевших рядом с нами, примостились в камышах невдалеке чуть правее, мы поспешили к ним, с неимоверным трудом продираясь сквозь заросли. Перистые верхушки камышей располагались гораздо выше голов, несмотря на то, что мы были верхом, и было совершенно невозможно точно сказать, в каком направлении мы продвигаемся. Фазанов мы не нашли, а, когда попытались вернуться, оказалось, что сбились с пути. Целых полчаса бродили вокруг, придавливая и рубя камыши, и, наконец, я начал серьезно подумывать о том, не поджечь ли их, не видя другой возможности выбраться из лабиринта, в котором мы оказались. К счастью, однако, наткнулись на узкую кабанью тропу, по ней вышли на большую поляну, посреди которой размещался мелкий пруд, очевидно, место сборищ кабанов. Отсюда во все стороны расходились тропы, и, выбрав одну из них, через минут двадцать мы оказались на сравнительно открытом пространстве, хотя и далеко от той дороги, с которой нас отвлекли фазаны.
   Рядом с Кара Сули Тепе, последним курганом, отделяющем меня от Гумуш Тепе, я заметил, по меньшей мере, пятьдесят или шестьдесят грифов и орлов на огромной высоте, парящих и кружащих над каким-то местом рядом с курганом. Чайки, в огромном количестве, тоже метались там из стороны в сторону. По мере приближения возникло впечатление, что земля покрыта местами каким-то белым материалом, издалека похожим на раковины устриц. Под Кара Сули Тепе протекает и впадает в Гюрген еще один Кара Су, - кажется, что туркмены дают это название почти каждому ручейку. Его русло и берега с обеих сторон были полностью покрыты разного рода рыбами, некоторые, еще живые, барахтались и плескались на мелководье, разделенном на лужи, между топкими берегами. Большинство, однако, уже сдохло и разлагалось на солнце. На сто ярдов от русла валялось три-четыре слоя сплошной рыбы. Количество ее ошеломляющее. Именно этот корм привлек всех грифов, орлов и чаек. Выходит, пока меня не было в Астерабаде, произошел один из весенних разливов Гюргена. Вода перелилась в русло Кара Су, затопив значительную территорию на каждой его стороне, и также резко сошла, как до этого поднялась. В результате оказалось на суше огромное количество рыбы. Несколько туркменов с верблюдами и лошадьми увозили полные корзины рыбы. Они выпотрошат ее, слегка посолят и высушат на солнце.
   Дурды, как и все остальные, не ожидал моего столь скорого возвращения в Гумуш Тепе. Я заметил значительную растерянность, охватившую старого хозяина, и терялся в догадках, с чем это связано. Несколько раз, казалось, он хотел мне что-то сообщить, но каждый раз сдерживался, а я не стал выпытывать, что у него на уме. Моя остановка в Гумуш Тепе не была долгой, - в основном, потому, что все казалось застывшим на данный момент в Чикизляре, а также потому, что мне нечего было здесь уже изучать. Я нашел в своем дневнике только несколько набросков, относящихся к этому, моему последнему визиту в Гумуш Тепе. Один касается того, как деревообработчики, которые вращают изделие в процессе обработки, двигая туда-сюда дугу, свободный шнур от которой намотан в один оборот на деревянный цилиндр, сидящий на оси, направляют резец, то сжимая его большими пальцами обеих ног, а то свободной рукой. Другая запись относится к новому слуге, которого я нанял в персидском лагере. По происхождению он курд из Баджнурда, что на Аттереке, мусульманин-суннит. Противно магометанскому обычаю, его волосы завивались вверх густым валиком по кругу из-под краев ортодоксальной персидской шапки из астраханской шерсти с аккуратной вмятиной в центре, поскольку он придерживался одежды и стиля тегеранского щеголя. Ему около двадцати четырех лет, смазливый, страстный любитель прекрасного пола. Он постоянно доставлял мне хлопоты, потому что, вместо того, чтобы смотреть за моими лошадьми, он постоянно расхаживал по деревне и протискивался непрошеным гостем в туркменские жилища, стоило только увидеть там хорошенькую девушку. Раз за разом его прогоняли из кибиток за дурное поведение; а однажды он ворвался, задыхаясь, в лачугу старого Дурды, преследуемый рассвирепевшей пожилой матроной, размахивающей горящей палкой, которую она выхватила из костра, за неимением лучшего оружия, и которая пришла ко мне, чтобы серьезно пожаловаться на непристойные вольности, какие он позволял себе в отношении ее дочери, да еще при всех. Мне посоветовали держать его дома, а не то, как бы в один прекрасный день не получил он удар ножом.
   Отчаявшись добиться разрешения на сопровождение русских колонн и устав от пассивной и бесполезной жизни, которую вел, я принял решение не оставаться больше в Гумуш Тепе, а вернуться в Астерабад, и оттуда уже попытаться проникнуть вдоль южного берега Гюргена через территорию гокленов до самых гор Копет Даг, и пересечь их, оказавшись в стране Ахал Текке. Я знал, что такое путешествие было бы чревато исключительной опасностью, но был готов скорее рисковать всем, нежели продолжать также проводить время, как я делал это предшествующие пять месяцев. Я ждал только, пока одна из моих лошадей, которая слегка натерла спину, совершенно поправится, прежде чем приступить к осуществлению своего намерения. Вечером, предшествовавшим дню, когда я наметил отъезд, старый Дурды отвел меня в сторону и по секрету рассказал, наконец, то, что отягощало его сердце с момента моего последнего прибытия в деревню. Он поведал, что военные власти в Чикизляре неоднократно расспрашивали туркменов, посещавших лагерь, относительно того, находился ли я все еще в Гумуш Тепе, и что в тот самый вечер получено было сообщение, в котором говорилось, мол, если я немедленно не покину аул, будут посланы казаки, с приказом взять меня и доставить под конвоем в Чикизляр. Хотя такая же информация была мной впоследствии получена и из другого, очень надежного, источника, я с трудом мог придать ей серьезное значение. Гумуш Тепе, несомненно, рано или поздно вновь перейдет в руки русских, но было бы просто образцом глупой наглости для военного руководства Чикизляра отправлять какие-то сообщения, подобные тому, о котором мне рассказали, на неподвластную им, а подвластную другой стране, территорию. Угроза могла иметь место с идеей оказать впечатление на туркменов, как демонстрация великой мощи России, распространяющейся даже за пределы ее территории; но я склонен считать все это недостоверным, или, по крайней мере, результатом досужего бахвальства со стороны некоторых второстепенных начальников лагеря московитов.
   Утром двадцатого апреля, 1880 года, когда заря только занималась, я вновь направился на равнины, отделяющие меня от Астерабада. Сорок миль ничего не значат для тех, кто едет на поезде, но сорок миль верхом на лошади, да еще со всем жизненно необходимым скарбом, представляют собой гораздо более существенное расстояние, да еще, из-за весенних паводков, река, пересекающая путь, имеет глубину свыше двадцати футов. И потом, другая сложность, о которой в иных обстоятельствах навряд ли пришлось бы задумываться. Благодаря частому посещению этих долин русскими и армянскими агентами в поисках скота и зерна для нужд лагеря в Чикизляре, многие молодые всадники из близлежащих деревень посчитали за лучшее промысел "на большой дороге", нежели занятия своими повседневными, законными делами. Даже в обычных обстоятельствах жители этих мест не выйдут из дома и на две мили без сабли и ружья, как лондонец не выходит из дома без зонтика; а теперь никто не только не отправится в путешествие, даже короткое, без оружия, но не поедет один, а только в компании, по меньшей мере, парочки других.
   Довольно странно, что терроризм здесь - занятие не текинских или гокленских налетчиков, которые обычно угоняют отары овец и верблюдов у селян, а подчас и самих селян ради выкупа, а жителей дельты Аттерека, заслуживших наиболее незавидную репутацию воров и грабителей. В тот самый день, когда я покинул Гумуш Тепе, несчастный торговец-армянин был убит этими людьми. Тело его нашли и перевезли в Чикизляр. Деревни у дельты являли собой базу для угонщиков людей, специализирующихся на захвате персов, и, хотя присутствие русских военных пароходов в Ашурадэ и на Каспии вообще положило конец прежнему промыслу, злой дух еще заметно витал здесь. То, что соплеменники, которые и сами не обладают безукоризненной репутацией, опасаются жителей дельты Аттерека, говорит о многом. Я с содроганием вспоминаю, как часто находился среди них один, и отношу свою безопасность на счет бессознательной смелости поступков. Я еще не решил окончательно, двигаться ли прямо в Астерабад, или заскочить на пару дней на восток, в Хаджилар, место, куда передвинулся персидский лагерь с целью сбора ежегодных податей с туркменов-гокленов, проживающих в этих краях. Я должен был отправить несколько писем, так что, желая сделать это как можно скорей, избрал Астерабад первым пунктом назначения. Мне повезло, что я так сделал, ведь, если бы отправился восточнее, то был бы захвачен в плен, или убит. В предыдущие четыре года непокорные гоклены, не выказывая явных признаков неповиновения, просто отказывались платить налоги персидскому правительству. Мустафа Хан, энергичный правитель Астерабада, решил, что деньги должны поступать в казну, - частично, осмелюсь сказать, благодаря тому факту, что довольно ощутимая их часть, по-персидски, осядет в его собственных карманах. Он отправился со своей армией на место и встал лагерем. Беседы с главными туркменскими вождями оказались в высшей степени неудовлетворительными. Туркмены отогнали свои стада подальше, и проводили ночи в скачках вокруг укрепленного лагеря, разряжая в его защитников свои длинные мушкеты. На протяжении одного вечера они сумели угнать пять лошадей. Три посланника из Астерабада были перехвачены и убиты. Положение блокады сохранялось, и только счастливая случайность, необходимость отправить письма, уберегла меня от рискованного предприятия, - попыток преодоления линии фронта. Позднее было достигнуто соглашение, и активная враждебность кочевников на время прекратилась.
   Когда я покинул Гумуш Тепе, дорога лежала через долину, пустота которой нарушалась только длинными плоскими курганами из линии древних укреплений, известных как Стена Александра, да случайным парусом туркменского люгера, не спеша пробирающегося вверх по мутным поднявшимся водам Гюргена. Долина такая гладкая, а берега реки такие почти вертикально крутые, что, с порывами ветра в степи, паруса речных лодок кажутся возникающими прямо из-под земли. Сто ярдов в сторону степь представляется покрытой изумрудно-зеленым ковром, но прямо под ногами лошади, при первом взгляде, ничего не видно, кроме грязной земли. Тем не менее, она есть, нежная весенняя трава, как зеленый пух, местами почти достаточно выросла, чтобы овцы могли щипать ее. Пройдет весна, и эта зарождающаяся зелень будет выжжена палящим зноем солнца, которое уже грело жарче, чем хотелось бы. Кода мы приблизились к руслу речушки, текущей под Кара Сули Тепе, где раньше я видел огромные массы дохлой рыбы, в нос ударила вонь разложения. Зловоние было ужасное, оно напомнило мне тяжелый запах от разлагающихся тел верблюдов, которые как-то попались мне на пути в зное летнего дня. За несколько дней, что прошли после того, как я увидел первый раз эту рыбу, она, вероятно, так уже разложилась, что перестала даже привлекать внимание чаек и грифов, и масса ее оставалась гнить в грязи, выделяя смертоносные испарения, которые, каким-то чудом, не вызвали заболеваний в близлежащих окрестностях. Немного сотрудничества и предприимчивости со стороны туркменов, живущих в достаточной близости от этого места, могли бы иметь своим результатом то, что эта, ныне гниющая масса, превратилась бы в богатый запас полезной еды. Излишек, не используемый на месте, можно было бы с выгодой реализовать среди материковых туркменов, а также среди жителей Астерабада и его окрестностей.
   Я уже описывал дорогу из Гумуш Тепе в Астерабад, и ничего нового относительно этого сказать не могу. Я пробрался по скользкой черной грязи ручья, текущего по направлению к кургану Кара Сули Тепе, и на противоположном берегу произошла странная встреча. Два туркмена, один из которых мулла, или священник, а второй - рыбак, приняли меня и моего слугу за воров и приказали остановиться, угрожая гладкоствольными ружьями, прежде чем мы успели объясниться. Должен откровенно сказать, что, если меня приняли за вора, то ведь и я посчитал их за грабителей; и если они представляют себе, каким чудом избежали выстрелов с моей стороны, то должны быть очень благодарны судьбе. Единственной новой чертой пути стал переход реки Гюрген, теперь очень полноводной. До самого края берега ее присутствие незаметно; и вдруг разбухшее злое течение бурлящих желтых вод оказывается перед глазами, воды эти несутся среди отвесных берегов из плотной желтой глины. Ширина русла не больше пятидесяти ярдов, оно извилистое, но края ровные, как у канала. По половине мили с обеих сторон богатая суглинистая почва, покрытая порослью кустарников, настолько сплошь изрытая рылами кабанов, будто ее обработали паровым плугом. Количество кабанов, должно быть, неимоверное. Где они скрываются в дневное время, остается для меня совершенной тайной, ведь ни рядом, ни поодаль не видно достаточного укрытия даже для крысы. То же самое хочется сказать и о шакалах. Можно часами двигаться по долинам, не встретив ничего похожего на укрытия, в которых эти животные могли бы прятаться в течение дня; но стоит только спуститься сумеркам, как они, кажется, выпрыгивают прямо из-под земли, как по волшебству; и лающий вой можно услышать не далее как в пятидесяти ярдах от деревни, в пределах десяти миль от которой, я уверен, ни одного из них нельзя было увидеть всего час назад.
   Я обнаружил несколько туркменов с разнородной коллекцией овец и коров, остановившихся на краю реки, делая приготовления к ее пересечению. На противоположной стороне были кибитки деревни, непосредственные владения Ил Гельди Хана, вождя этой округи, поскольку он снова сменил свое месторасположение, с тех пор как я виделся с ним. Переход реки для кочевой жизни дело обычное. Поток протекал быстро, со скоростью, по крайней мере, шесть миль в час. Седла и попоны с лошадей снимали, и животных подводили к крутому берегу реки, которая текла около восьми футов ниже края, и сталкивали вниз. Пловец поворачивался пару раз, борясь с течением, а затем, в очень деловой манере, пробивался на противоположный берег. Было очевидно, что все животные привыкли уже к такому переходу вброд, поскольку коровы и овцы ничуть не выказывали тревоги, когда их подводили к краю реки. Все перебрались в доблестном стиле. Выбор переправы показывает замечательный практический подход. Место было облюбовано там, где река делает локтевой изгиб в нашу сторону. В результате северный берег, благодаря течению, подтачивающему его, вертикальный, а местами почти навесной. Это не столь важно, поскольку животных бросали в воду. На противоположном берегу, за счет изгиба реки, скат отлогий, что позволяет легко выйти на берег. Одна из моих лошадей, большое серое животное с Кавказа, похоже, поняла всю процедуру. Она вошла в реку по своей воле и переплыла ее. Другая, родом из киргизских степей, вероятно, в жизни не видела так много воды; и, оказавшись вдруг в потоке, выглядела опечаленной и растерянной. Раз шесть она пыталась вскарабкаться назад по крутому склону, после того, как ее сбросили в воду, и, найдя это невозможным, направилась в середину потока. Течение было таким сильным, что я очень беспокоился, как бы ее не унесло; но когда она, наконец, заметила свою подругу на противоположном берегу, то припустилась и переплыла реку так быстро, как человек ходит посуху. Для седел, багажа и людей там был маленький таймул. Его хватало только на то, чтобы перевезти лодочника и еще одного человека. Средство такое хрупкое, и так болталось взад-вперед по течению, что перед посадкой в него я снял сапоги и перевязь сабли, из опасения, что посреди потока, не ровен час, произойдет авария. Лошади и другие животные, казалось, отнеслись к купанию с некоторой долей удовлетворения, поскольку был сезон сбрасывания шерстяных покровов перед приходом лета. Моя киргизская лошадь, которая обычно похожа больше всего на медведя, чем на каких-либо других известных мне животных, теперь имела вид паршивой овцы, потому что волосы ее отпадали клочками.
   Нет ничего более странного, чем щедрое гостеприимство, с каким туркмены-кочевники встречают в своей кибитке путешественника, которого с еще большим удовольствием готовы ограбить в пятистах ярдах от нее. Едва я вскарабкался на крутой берег, меня буквально схватили, доставили в дом хана и заставили проглотить порцию риса, сваренного с оливковым маслом из Хивы, которая, я уверен, оставалась в моем желудке не менее сорока восьми часов. Когда удалось дать этим добрым людям понять, что, в конце концов, любой желудок не беспределен, огромное блюдо убрали; через несколько минут мне было объявлено, что эскорт уже ждет. Я обнаружил десять всадников неподалеку. Они выглядели в целом (а особенно из-за шапок), очень похожими на "серых шотландцев", только лошади были крупнее, чем в названном полку. Эти люди должны были сопроводить меня до Астерабада. Как сказал один писатель-француз, "есть остроумный способ избежать встречи с бандитами в пути, - взять их с собой." Действительно, единственная возможная опасность, грозившая в переходе на двадцать пять миль, что отделяли меня от города, это встретить таких вот добрых молодцев. Путь наш пролегал рядом с развалинами Мехемет Гюрген Кала. Тут и там посреди свежей зеленой поверхности лежали черными заплатами останки пятидесяти или шестидесяти овец и ягнят, жертв бурь. Эта сцена невольно напомнила мне поле сражения, что я видел где-то в другом месте Азии, где тоже потрудились шакалы и волки. Пока я достиг берегов реки Кара Су, кости животных сформировали одно обширное memento mori(180) по всей долине. Наблюдая эти серьезные последствия зимних бурь, я не раз поражался странному факту, что туркмены не делают выводов из своего опыта. Год за годом, на протяжении жизни сменяющих друг друга поколений, чреватый снегом тенкис метет по степям, принося смерть их обитателям. Там, где есть древние укрепления, они используются в качестве убежища; но в голову пастухов никогда не приходит мысль построить нечто подобное. Их общественная деятельность совершенно гармонируют с их узким мировоззрением, в котором доминирующими чертами являются твердость и жестокость.
   Поездка, вовсе лишенная каких-либо интересных происшествий, завершилась у северных ворот Астерабада. У меня была долгая беседа с господином Черчиллем относительно предполагаемой вылазки в страну Ахал Текке; я узнал также, что генерал Скобелев(181) был на пути, если уже не прибыл, чтобы возглавить закаспийскую экспедицию. По зрелому размышлению, я решил отправиться в Тегеран, и там ходатайствовать о дружеской услуге у господина Зиновьева, русского посланника в этой столице, в надежде, что он мог бы способствовать в получении разрешения на сопровождение русских войск, в котором при прямом обращении мне было отказано. Я встречал этого господина в Красноводске, в доме генерала Ломакина, и, помня его большую любезность тогда, питал надежды, что он проявит интерес к моей персоне. Господин Черчилль собирался отбыть в Баку, по пути в Палермо, куда только что получил назначение в качестве консула, и, так как он направлялся через Решт, город, через который лежал и мой наиболее простой и самый удобный маршрут в Тегеран, то я решил сопровождать его.
  
   ИЗ АСТЕРАБАДА В ЭНЦЕЛИ
   Вокруг Астерабада местность была восхитительно зеленой, а леса наряжены по-весеннему. Мне редко доводилось видеть более красивый и пышный пейзаж, нежели тот, что открылся со стен древнего персидского города в это время года. Правда, ближайшие окрестности города очень плодоносны и красивы во все времена; непрекращающееся водное снабжение и щедрое тепло и не позволило бы ожидать чего-то иного. Все же, исключая леса, окружающая зелень, во всяком случае, в значительной степени, есть результат человеческого труда, ведь земля не будет вечно родить траву, если ее регулярно не выращивать, в чем я убедился, отдавая распоряжения, чтобы моих лошадей выводили за стены Астерабада, где, в траншеях под крепостными стенами или на тенистых полянах леса, они могли бы найти и пощипать какой-нибудь свежей весенней травки. Мой слуга вернулся, рассказывая историю о том, что он обошел все стены вокруг города и не встретил ни травинки. Это очень раздосадовало меня, я подумал, что он выдумывает сказки, чтобы избежать беспокойства по присмотру за лошадьми, пока они пасутся, и я решил проверить правдивость его утверждений собственными глазами. Ранней весной, когда лошади меняют зимние покровы, свежий зеленый корм совершенно необходим, чтобы поддержать общее состояние. Я не только обошел вокруг стен, но искал и вблизи и в отдалении от них, со всех сторон. Обочины дорог, берега, лощины выглядели достаточно зелеными, но это был одуванчик, лютик, и тысячи других растений, - действительно, все, что угодно, но только не трава, ни одного ростка которой я не обнаружил нигде, кроме близлежащих лугов. Зеленые ростки зерновых, раскинувшихся на широких полях на мили кругом, достигали, по меньшей мере, двух футов в высоту, и я был очень удивлен, встретив людей, которые, не покладая рук, были заняты тем, что срезали их серпами в этом состоянии и перевозили на спинах верблюдов и лошадей в город. Мне сообщили, что это зеленый корм для лошадей, такой же, как трава в других странах и климатических условиях. Некоторые местные к весне отправляют своих лошадей вниз на долины за Кара Су, оставляя их на попечении туркменов; там они вдоволь наедаются роскошными травами междуречья. Но это, однако, рискованное предприятие, из-за воровских и вероломных привычек племен; я бы, например, ни за что не доверил им сколько-нибудь ценное животное. Поскольку и в Астерабаде многие разделяют такую точку зрения, владельцы обращаются к зерновым, пока они еще зеленые и молодые. Я спросил, не приведет ли такое преждевременное срезание зеленых стеблей растений к их обессиливанию и потери зерна позднее, и узнал, что результат прямо противоположный, что после такого вида обрезки растения растут еще энергичнее. Так земледельцу удается получить значительную отдачу от своей земли. Они собирают два урожая зерновых в году, а весной поля еще и играют роль обильных лугов. Касательно снятия зерновых на зеленый корм, прежде чем они заколосятся, господин Черчилль рассказал мне, что, когда он посещал монастырь в Спалатро, на Далматинском(182) побережье, ему показал один монах некоторые виды зерновых, которые, с его слов, дают шесть тысяч зерен на одно посеянное зерно. Это был агрономический эксперимент. Зерна сеяли в октябре, и, после хорошего укоренения, неоднократно срезали побеги до весны. Затем давали расти, с вышеуказанным результатом. Было ли зерно, по количеству и качеству, больше того, что получили бы естественным образом, я не могу судить.
   Перед самым выездом из Астерабада произошел небольшой толчок землетрясения. Такие события здесь очень часты. Я стоял во дворе консульства, разговаривая с одним из сыновей господина Черчилля. Во дворе росли апельсиновые деревья, и в центре размещался большой бассейн. Солнце пригрело, и ни одно дуновение ветра не колыхало воздух. Жара была довольно тягостной. Откуда ни возьмись, послышался звук, будто от порыва сильного ветра. Закачались ветви апельсиновых деревьев, а на поверхности воды в резервуаре сами собой образовались концентрические круги, указывая на вибрацию земли. В то же время мы почувствовали под ногами содрогание как таковое. Было это двадцать четвертого апреля. Двумя месяцами ранее, в Гумуш Тепе, я ощущал такой же толчок. Я сидел на ковре в кибитке; тягостный гул, который я принял за звук приближающегося тенкиса, достиг слуха, и в тот же момент я почувствовал дрожь земли под ковром. Несколько предметов в кибитке упали на пол, а жена старого Дурды, стоявшая в дверях, схватилась за косяк, чтобы не упасть. Вибрация не была такой уж сильной, чтобы повалить ее, но она находилась в сильном замешательстве из-за самого явления, к которому туркмены, кажется, питают суеверный страх. Когда происходят эти толчки, соседняя гора Ак-Батлаук, грязевой вулкан к северу от Чикизляра, обычно выказывает признаки повышенной активности.
   Было решено выехать из Астерабада в Гез через день, и я занялся последними приготовлениями к отъезду. В мои планы входило оставить лошадей и основной багаж в Астерабаде, на ответственность моего слуги под присмотром мирзы господина Черчилля, - который, ожидая прибытия нового консула, останется исполнять обязанности британского представителя, - а затем проследовать в Тегеран, где попытаться еще раз получить разрешение на пребывание в рядах русских войск. Если таковое будет получено, то кратчайший мой путь в Чикизляр ляжет через Астерабад. В случае неудачи я настроился уже, как бы ни опасно это было, проникнуть в страну Ахал Текке, или, если русские захватят ее прежде, прямо в Мерв. Тогда я намеревался взять почтовых лошадей до Шахруда, города, расположенного на почтовой дороге в сторону Мешеда, около двухсот пятидесяти миль от Тегерана. Здесь я бы соединился со своим слугой и лошадьми, и продолжил путь по наиболее приемлемому маршруту, который продиктовали бы мне сложившиеся обстоятельства.
   Стояла середина дня двадцать шестого апреля 1880 года, когда господин Черчилль, его семья и я, а также все, кто сопровождал нас, выступили из западных ворот Астерабада по направлению в Кенар Гез, так называемый порт Астерабада. Наша кавалькада была довольно многочисленной. Это господин и госпожа Черчилль, сидящие в кеджавесах, или особых корзинах на верблюдах, придерживаемых с обеих сторон крепкими мулами, мирза и четверо слуг из челяди, двое из которых везли детей впереди себя на конях. Далее следовали несколько мулов, груженных багажом, а замыкали процессию господин Гарри Черчилль, старший сын консула, я и мой новый слуга-турок Мехемет, поскольку пришлось расстаться с влюбчивым курдом, чьи услуги меня не устраивали. Таким образом, мы вышли из Астерабада, и, проследовав по достаточно сохранившемуся участку мощеной дороги Шаха Аббаса, приблизились к опушке леса, лежащего между нами и Каспием.
   Принимая во внимание то, что Гез является портом Астерабада, да еще одним из трех портов, которыми владеет Персия на каспийском побережье, качество дороги, ведущей к нему из этого города на удивление плохое, даже для Персии. Первая миля лежит через заросли гранатовых деревьев, по ухабистой, каменистой земле, испещренной и прорезанной дождевыми потоками. Дороги, строго говоря, вообще нет, а у путешественника есть выбор из сотни тропинок, среди которых он постоянно теряется. Временами мы следовали по остаткам мощеной дороги Шаха Аббаса. Это была когда-то оживленная артерия, но в последние сто лет использовалась мало. Состояла она из дорожного покрытия примерно в десять футов шириной, из грубо отесанных камней от двенадцати до пятнадцати дюймов в диаметре. Теперь эти камни разбросаны вокруг в полнейшем беспорядке, и представляют собой очень неприятные препятствия для езды верхом. Местами мощеная дорога исчезает среди густых зарослей кустарников и леса, и путешественнику приходится делать объезд по одной из окольных тропинок, с ее липкой желтой грязью и неприятными колючими кустами с обеих сторон, рвущими одежду в клочья. После нескольких часов утомительного пересечения такого рода территории, то и дело прерываемого общими остановками для совещания, какой путь выбрать, чтобы преодолеть ту или иную глубокую водоносную канаву, с ее крутыми, усыпанными галькой сторонами, с шаткими конструкциями из узких планок, переброшенными для пешеходов, но для наших лошадей совершенно ненадежными, мы прибыли в деревню Денголан. Она представляет собой, как все обычные деревни в этих краях, нескольких дюжин домиков из необожженного кирпича, с крутыми покатыми крышами из камыша; к домикам примыкают платформы, стоящие на четырех сваях высотой в двадцать футов или около того, также покрытые крутыми двускатными камышовыми крышами. На этих поднятых помостах люди спят в жаркую погоду. Вся деревня, населенная исключительно персами, окружена высокой глиняной стеной, с башенками по углам, в качестве защиты от набегов соседних туркменских племен. Принял нас деревенский староста, который предоставил в наше распоряжение собственный дом, и, поскольку слабое состояние здоровья господина Черчилля не позволяло ему совершать длинные поездки, особенно при обстоятельствах, приносящих столько неудобств путешественникам, решили провести ночь в Денголане. На рассвете мы были снова в седле, так как хотели успеть прибыть в Гез к почтовому пароходу, который, как ожидалось, должен бросить там якорь вечером того же дня.
   К западу от Денголана дорога приближается к отрогам гор Эльбурц, и пересекает великолепный лес, выходя затем почти на самый берег Каспия. Дорога лесом значительно лучше, чем по каменистым зарослям близ Астерабада, хотя иногда приходилось продираться через крупные овраги и преодолевать глубокие стремительные потоки по шатким мосткам, состоящим из двух-трех бревен, покрытых дощечками, часто уже очень подгнившими. Лес состоит из сикоморов(183), платанов, грецких орехов, самшита(184), при этом первые три часто гигантских размеров, так близко друг к другу, а промежутки между ними так заполнены колючими кустарниками и лианами, что невозможно даже на несколько ярдов сойти с дороги. Леопарды, рыси, волки и кабаны живут здесь в большом количестве, и довольно крупных тигров порой убивали в этом лесу. Лес обрывается совершенно неожиданно на берегу реки Кара Су, которая отделяет его от долин, простирающихся на север вплоть до реки Гюрген. На значительных расстояниях друг от друга расположено несколько караул хане, или полицейских постов, на каждом полдюжины полицейских, вооруженных ружьями. Эти станции необходимы для защиты дороги от нападений туркменов с соседних долин, которые иногда устраивают засады в лесу на проходящие караваны мулов или верблюдов. Недалеко от одного из этих постов я заметил при дороге огороженную могилу купца, убитого недавно туркменами. В двух милях от побережья стоит деревня Гез; точнее, старая деревня, ведь портовая деревня расположена прямо на берегу. А эта состоит из сотни разбросанных глиняных домиков, в нескольких разместились магазины, принадлежащие армянам. Отсюда и до моря лес снова вырождается в заросли, а земля становится все более болотистой и труднопроходимой. Уже недалеко от моря, прямо перед входом в маленькое портовое селение, моя лошадь неожиданно провалилась по корпус в трясину черной скользкой зловонной грязи, поверхность которой имела вид плотной земли. Сползая со спины животного, я неожиданно и сам оказался почти также глубоко погруженным в грязь. Не подоспей вовремя четыре русских моряка, я, вероятно, оставался бы вместе с лошадью в большом затруднении на неопределенно долгое время, потому что любая попытка высвободить себя или животное, только затягивала нас обоих все более безнадежно в трясину. Только с помощью широких досок и большой двери, положенной на поверхность болота, удалось, наконец, освободиться из отвратительного положения. Груженый верблюд или цепочка мулов, если начнут вязнуть в этом болоте ночью, по всей вероятности, найдут здесь свой конец.
   Приморское селение Гез, право, очень незначительное место. Здесь всего около дюжины деревянных домиков; и чуть поодаль довольно обширный караван-сарай, построенный персидским правительством. Это - единственное здесь кирпичное строение, в то время как другие сделаны, в самой небрежной манере, из тонких досок. Они почти все заняты армянами-продавцами, чьи жалкие лавчонки точно такие же, как и на персидских базарах. Здесь только два или три заметных купца, - все армяне. Есть также и офис пароходной компании "Меркуриус и Кавказ", чьи суда раз в неделю заходят сюда, - или предполагается, что заходят. Жалкая деревянная пристань, длиной около ста ярдов, выступает в море от берега, являя собой единственное приспособление для приема судов. Этот настил для посадки и высадки имеет всего пять футов в ширину, покоится на столбах шириной четыре дюйма по диаметру и сооружен из тонких досок, многие из которых так слабо закреплены, что ходить по ним небезопасно. Таково место, заявляющее о себе столь громким именем "Порт Астерабада", и это довольно странно, уже хотя бы потому, что до названного города отсюда не менее двадцати пяти миль. У меня нет сомнений, в будущем Гезу непременно предопределено стать местом значительной важности, когда он поменяет своих владельцев и перейдет в руки русских, пожалуй, вместе с самим Астерабадом. Высокая вероятность такой перемены бросается в глаза персидскому правительству, что во многом сдерживает естественное развитие этого пункта. Около пятнадцати миль на северо-запад находится русская морская станция Ашурадэ, едва различимая с большой земли. Раньше она соединялась песчаной косой с оконечностью гавани, носящей такое же название; там находилось значительное число домов, служащих для размещения солдат гарнизона. Место довольно быстро было захвачено русскими и устроен пост, где базировалась каспийская флотилия, занимающаяся подавлением туркменской работорговли. Используемая таким образом небольшая станция за последние годы значительно уменьшилась от воздействия волн и течений, и скоро совсем придет в негодность; многие дома уже покинуты из-за наступления моря. Скоро нужна будет другая морская база, и Гез в этом смысле очень лакомый кусочек. Поскольку его оккупация будет представлена, как и оккупация Ашурадэ, в виде акции исключительно в интересах Персии, с идеей защиты ее подданных на южном побережье от вторжений туркменских пиратов и охотников на людей, правительство Шаха, сохраняя лояльность, вряд ли окажет какое-либо серьезное противодействие русскому приобретению этого места, особенно если за него будет предложена компенсация. Все же, намерение какого-либо дальнейшего продвижения России в этом направлении очень неблагосклонно рассматривается персидским правительством, и все, что может быть сделано для дискредитации идеи перевода морской базы в Гез, старательно и скрупулезно делается.
   Как я уже заметил, местное население составляют почти полностью армяне, и среди них есть несколько предприимчивых купцов, которые, если им разрешить, быстро бы развили поселение и укрепили его, как торговую базу, ради перевозок своего хлопка, шелка и самшита. Но такие улучшения сделали бы Гез еще более соблазнительным для русского стяжательства, так что персидские власти выпустили строгие указы, согласно которым ни одно новшество или улучшение не может произойти здесь без их ведома. Не только дорога в Астерабад осталась в состоянии, о котором я рассказывал, а любой может естественно предположить, что в интересах правительства, в интересах государственной коммерции было бы привести ее в порядок, но, более того, жителям Геза формально запретили возводить любые постройки из камня или кирпича, под таким довольно натянутым предлогом, что подобные сооружения, дескать, можно применять в целях обороны, используя против правительства. Этот аргумент, однако, не мог относиться к строительству основательной каменной пристани, проекту, который господин Юссуф, богатый местный купец-армянин, в чьем доме мы с господином Черчиллем были радушно приняты, предлагал осуществить за свой счет, чтобы способствовать морским перевозкам товаров. Его предложение было отклонено, и на любые попытки улучшить нынешнее смехотворное сооружение накладывалось вето. В результате, несмотря на довольно оживленное движение через Гез, он остается все тем же сборищем жалких деревянных хибар, чем и был многие годы. Можно подумать, что персидское правительство изменит свою политику, и, развивая порт до максимально возможного уровня, увеличив население и улучшив транспортные связи с внутренними областями страны, найдет возможность продемонстрировать несомненную связь Геза с остальной империей. Держа район в запустении и ограничивая Гез уровнем сегодняшнего незначительного состояния, а так же изолируя его, насколько можно больше, от Астерабада, они создают у большинства людей впечатление, вполне подходящее для оправдания хотя бы временной оккупации Россией этого очень незначительного пункта. Следуя той же политической линии, персидское правительство много лет отказывается дать разрешение на строительство дороги из порта Решта (Энцели) в направлении столицы, что, якобы, в случае конфликта, облегчило бы русским войскам путь на Тегеран.
   В доме Юссуфа, где господин Черчилль и его семья были очень учтиво приняты и гостеприимно накормлены, нам выпала возможность попробовать белые трюфеля, которыми славится юго-восточное побережье Каспия. Эти деликатесы, которые в иных местах подаются очень редко и весьма скупыми порциями, были, на столе у господина Юссуфа, положены перед нами в больших полных тарелках. Что касается меня, хотя я очень люблю трюфеля, на этот раз не стал объедаться, потому что не пришлась по вкусу приправа из лука и чеснока, которой армянский повар счел нужным щедро сдобрить блюдо.
   Хлопковая торговля в Гезе очень оживленная. Шаткий пирс прогибается под тяжестью тюков, которые постоянно грузят на люгера и шхуны для отправки в Баку и Астрахань; и каждый из каспийских пароходов, прибывающих сюда, всегда имеет возможность загрузиться именно этим товаром. Привозят хлопок из разных внутренних районов страны, особенно из Мешеда и местностей к югу и востоку от него; для перевозки используют верблюдов и иногда мулов. Другая значительная статья торговли в Гезе -loup(185) - крупные древесные наплывы-наросты, что образуются на стволах орехового дерева, которые экспортируют в Европу, в основном, в Вену и Париж, для облицовки листов фанеры, чтобы придавать красивый рельефный вид орехового дерева изделиям мебели из более дешевого материала. Эти loup, когда они хорошего качества и крупные по размеру (три или четыре фута в диаметре) идут по баснословной цене; часто более сорока, а то и пятьдесят фунтов стерлингов. Очень широкая торговля ведется, также, самшитом, деревья в больших количествах вырубаются на склонах гор и экспортируются по всему миру.
   Только на второй день после моего прибытия в Гез смог я взойти на борт почтового парохода, который, как обычно, пришел с опозданием, с тем, чтобы отплыть в Решт, по пути в Тегеран. Хотя пассажиры все уже были на пароходе еще до заката вечером тридцатого апреля, отошли от пристани мы только в девять часов на следующее утро, задержка вызвана загрузкой большого количества мазандеранского хлопка. С нами оказалось несколько русских офицеров от казначейства, приписанных к Чикизляру; они располагали суммой в миллион рублей, предназначенной, в основном, для закупки верблюдов для транспортных нужд. Из Геза до Чикизляра пять часов пути на быстром пароходе. Незадолго до полудня густой туман скрыл полосу видимой суши и в два часа, исходя из подозрений и высказанных мнений о том, что мы сбились с курса, решено было бросить якорь. Весь день туман продолжал оставаться слишком густым, чтобы можно было видеть берег, и только после полуночи удалось разглядеть огни Чикизляра, и мы прошли пять миль к обычному месту якорной стоянки. Так как туманы здесь очень частое дело, а связь с лагерем поддерживается ежедневно, казалось невероятным, что почтовый пароход не оборудован пушками или другими средствами для сигнализации о своем присутствии. Будь у нас что-то в этом роде, можно было просто вызвать лодку или катер, которые сопроводили бы нас до берега, и так избежать напрасной потери двадцати часов. Русские офицеры сошли на берег на рассвете, но, из-за задержки, связанной с разгрузкой, погрузкой и принятием на борт пассажиров, якорь подняли только в половине двенадцатого утра.
   По взгляду с парохода, лагерь имел свой обычный вид, заметны только некоторые перемены, а именно, появился целый ряд новых постоянных деревянных построек. Мешки с зерном уложены в широкие кучи, образующие ровный ряд, поблизости бросается в глаза огромная скирда сена. Вся флотилия туркменских люгеров выгружала зерно на берегу, и еще много их было на подходе со стороны Гумуш Тепе, перегруженных до полной осадки своих судов. Пока мы принимали на борт грузы и пассажиров из лагеря, я заметил, что, несмотря на приказы Шаха и меры, принятые для предотвращения поставок персидских продуктов питания в русский лагерь, поставки эти все же продолжались, и при этом, в таких размерах, что образовали небывалые по объемам запасы в Чикизляре. Несколько торговцев-армян загрузили на борт с люгеров более ста пятидесяти овец, другие - двести мешков с зерном, и те и другие везли товар в Баку, где, как мне сказали, и овец и зерно можно было продать с очень хорошей прибылью; вероятно, опять же скупщикам из Чикизляра.
   Все это дает прекрасное представление о манере, в которой велись дела в лагере, если купцам позволялось приобретать и вывозить запасы, которые власти накапливали с таким неимоверным напряжением. Наконец, мы выехали в Гез, где уже было снова приготовлено еще больше прежнего товаров к погрузке, и только в половине восьмого вечера встали на рейд гавани Ашурадэ, чтобы отдать и забрать почту. В этот час было слишком поздно продолжать рейс, и мы были вынуждены простоять на якоре около морской базы до следующего утра, поскольку сильное мелководье и извилистый характер навигационного пути делали невозможным выход из гавани в темноте. Мы двинулись в четыре часа следующего утра, сделав еще остановку в Мешед-и-Сере, маленькой приморской деревне, в восьми часах на пароходе от Ашурадэ, на южном побережье Каспия, где выгрузка партии хлопковых тюков задержала нас до четырех часов пополудни. Перегон от этой деревни до Энцели занимает семнадцать часов. Вместе с утренним светом снова спустился густой туман, и, вместо того, чтобы находиться уже в окрестностях Энцели, мы были вынуждены, как у Чикизляра, бросить якорь, ожидая, когда туман рассеется. На этот раз мы простояли до половины третьего пополудни, когда обнаружили, что находимся в нужной точке, чуть более мили от берега. Если бы туман продолжался дня два, как часто случается, нам пришлось бы беспомощно оставаться на месте, или плыть в Баку, а потом возвращаться на другом пароходе. Как таковая, задержка прибытия в Энцели из Геза была совершенно несуразной, особенно для парохода, да еще самого скороходного судна на Каспии. Плавание от Геза до Энцели занимает всего двадцать четыре часа, у нас же ушло на это трое с половиной суток! Несмотря на долгий опыт каспийского мореходства и наличие всевозможных средств, ни малейших мер не принято для исключения задержек, связанных с туманом; а однажды произошел случай, коему я был свидетель, когда лошадей кавалерийского полка, находящихся на борту транспортного судна, также задерживающегося с разгрузкой в Чикизляре, которые ослабли до близости к голодной смерти из-за отсутствия фуража, решено было, в конечном счете, накормить печеньем, что везли для солдат. Русские власти делали огромный запас провизии в Чикизляре до принятия решения о наступлении, поскольку туманы и неожиданные бури создавали опасность прекращения коммуникаций с лагерем на много дней, и поступление провизии становилось невозможным.
   Когда туман рассеялся, пологий берег стал отчетливо виден на всем его протяжении. На фоне других объектов выделялась странного вида восьмиугольная башня, с остроконечной крышей, стоящая близко у кромки воды, которая, как мне сказали, выполняла время от времени роль летней резиденции Шаха. Наш пароход окружили множество странных, с высокими полуютами(186), катеров из неокрашенных досок, под управлением шумной ватаги совершенно пиратского облика; катера шли на очень длинных веслах особой формы. Каждое весло состояло из шеста примерно девяти футов длиной, в конце был прикреплен плоский кусок дерева, который вырезали, будто взяв за образец туз пик; вся конструкция в итоге имела вид огромной деревянной лопаты.
   Пароход ("Цесаревич") вышел через полтора часа на Ленкорань и Баку с господином Черчиллем на борту. Я пользуюсь этой возможностью, чтобы выразить свою признательность за неизменную доброту и гостеприимство, которыми во многих случаях одаривали меня он и его милая семья, и поблагодарить за неоценимую помощь в отправлении писем и телеграмм в Европу из мест, откуда без его помощи было бы очень затруднительно поддерживать связь с континентом.
   "Цесаревич" - пароход английского производства, самый быстрый на Каспии, уступающий в скорости только военному пароходу "Наср Эддин Шах". Для переброски из Балтийского в Каспийское море ему пришлось пройти весь Невский судоходный канал, а затем спускаться по Волге до Астрахани. На Невском канале пятьдесят четыре шлюза, и "Цесаревич" был слишком длинный, чтобы войти в них. Главный инженер судна, господин Вайн, англичанин, разделил его на две части посередине, заделав открытые места железными переборками, и провел через канал. В Астрахани этот же господин вновь соединил две части парохода, и с тех пор остался ответственным за его техническое состояние. Котлы судна нагреваются нефтяными остатками вместо угля, что обеспечивает огромную экономию затрат и труда. Нагревательный аппарат так прост в управлении, как газовая горелка, для работы достаточно одного человека. Система состоит из двух трубок, каждая около дюйма в диаметре, концы обеих выходят в продолговатую медную коробочку. Из одной трубки подается каплями черная остаточная нефть (астатки), которая распыляется струей пара из котла, проходящего через вторую трубку. Полученная струя из мельчайших капель нефти и пара, когда воспламеняется, образует мощный язык пламени, направленный в полость котла. Аппарат имеет огромное преимущество, так как не требуется подбрасывать уголь в топку, не образуется вовсе золы; а, регулируя силу струи до нужного уровня, можно держать давление пара, необходимое на данный момент, например, достаточное для запуска двигателя, без утомительного и практически бесполезного ворошения углей. Эти приспособления неоценимы для крейсеров, находящихся вблизи вражеских портов, когда пар должен быть в постоянной готовности. Планируют применить такую систему нагревания в локомотивах железной дороги Тифлис - Баку, когда ветка будет завершена. Линия эта, без сомнения, сыграет важную роль в паровозном движении. Недалек и тот день, когда на поезде можно будет пересечь степи до Хивы и Самарканда.
  
  
   ИЗ ЭНЦЕЛИ В РЕШТ
   Пассажир, спускающийся на берег в Энцели, теряет на время контроль над собой. Пароход окружают крупные персидские баркасы, десять на каждого пассажира, желающего достичь берега. Кто-то из команды каждого баркаса берет на борт почтовый мешок. То, что творится потом, когда ты выражаешь свое намерение добраться до Энцели, является иллюстрацией закона естественного отбора. Начинается "свободная борьба", во время которой побеждает сильнейший, - тот, что подбирается к тебе и твоим пожиткам ближе всех. Пророк Али и двенадцать святых имамов призываются страстными голосами в свидетели беззакония, творимого тем, кто схватил и уложил твои седельные сумки, другими, которым не удалось сделать то же самое. Происходит горячий обмен воплями и угрозами, и пассажира, в конечном счете, протаскивают по палубе и выносят через борт судна в один из баркасов с высокой кормой, чтобы достичь которого, он должен пересечь, вероятно, дюжину других, прыгая с планшира на планшир, пока они качаются, поворачиваются и сталкиваются друг с другом в длинной каспийской гавани. Средь криков и проклятий мы отбились от давящих со всех сторон лодок, и затем команда, издав громкий крик "Аллах, Магомет йа Али!", склонилась над своими странного вида веслами, и мы понеслись на юг вдоль отлогого лесистого берега. Войдя в устье Моредаба, широкой заводи, в которую впадает река Пири Базар и другие ручьи, проследовали вдоль добротно сделанного причала, где несколько десятков прибрежных посудин и два небольших торговых парохода стояли вместе с единственным государственным судном Персии в Каспийском море - яхтой Шаха. Последняя, размеры которой сопоставимы с размерами обычного парохода на Темзе, раскрашена в грязные бело-желтые цвета, с некоторыми аляповатыми, небрежно выписанными узорами на корме, и грубой позолотой на носу. Флагшток кормового знамени неаккуратно разрисован спиральными линиями, так что в точности похож на шесты, окрашенные в белую и красную полоску по спирали, какие наши парикмахеры используют под свои вывески. Крепления маленького палубного салона слабые, и находятся в последней стадии ветхости. Никогда я не видел такой запущенной королевской яхты. Мне сказали, что командир ее носит звание адмирала. Согласно условиям договора между Персией и Россией, первая из этих двух стран не имеет права поднимать свой флаг в каспийских водах. Однажды персидский адмирал решил отправиться на своем флагмане в Баку для какого-то ремонта в машинном отделении. Забыв об условиях договора, или, может быть, полагая, что в случае с яхтой Шаха, исключение должно быть воспринято с пониманием, он поднял "Льва и Солнце" на своем флагштоке, когда входил в воды Баку. Из русской батареи раздался пушечный выстрел, - конечно, холостой. "Ха, - сказал себе адмирал, - я вижу, они знают, кто на борту, и оказывают положенные знаки внимания." С этим приятным заблуждением он продолжил движение к гавани. Бухнул еще один выстрел с берега. Дальнейшие поздравления самого себя со стороны адмирала. Через пару минут свежее дымное облачко вырвалось из амбразуры; но теперь круглое ядро просвистело перед носом яхты. Это явный признак предстоящей канонады. Выстрелы были предупредительными; так что после третьего боевого персидский флаг был поспешно приспущен. Правило, запрещающее поднимать флаг "Лев и Солнце" на Каспийском море, очень унизительно для Персии и несправедливо в высшей степени, поскольку она имеет три порта на своем южном побережье - Гез, Мешед-и-Сер и Энцели.
   Энцели сам по себе незначителен, некоторая важность этого места связана с тем, что тут перевалочный пункт, откуда продукция Мазандерана переправляется в другие каспийские порты. Торговцы, в основном, армяне, живут вместе в большом квартале, называемом Ирмени Каравансерай. Здесь в любое время суток можно увидеть пеньку, шелк, хлопок, табак, шкурки чомги(187). Торговля этим последним товаром весьма оживленная, большие количества его отправляются ежегодно в Европу, для изготовления муфт, головных уборов и других дамских предметов одежды. В Энцели их покупают по цене франк за штуку, а на европейских рынках продают по три-четыре франка за штуку.
   Недалеко от входа в Моредаб с моря, на его восточном берегу, располагается крупное рыбное предприятие, собственность армянского купца. Десятки рыбацких лодок стояли под выгрузкой сефид махи (каспийского карпа) у причала. Одиннадцать сотен человек занимаются рыбной ловлей, чисткой рыбы, потрошением, солением и сушкой. Продукция этого рыбацкого хозяйства экспортируется в огромных количествах в Россию, а также отгружается во внутренние районы Персии, где составляет значительную статью питания небогатых слоев населения. Немного дальше к северу от рыбной станции находится демонтированная батарея, пушки, которыми ранее она была вооружена, лежат сейчас на земле чуть поодаль от воды.
   Дворец Шаха, расположенный на западном берегу Моредаба при входе в него, довольно странное на вид сооружение. Это восьмиугольная башня, на глаз более шестидесяти футов в высоту, около тридцати в диаметре, увенчанная конической крышей из красной черепицы. В ней насчитывается пять этажей, включая наземный, каждый окружен внешним балконом, покрытым на манер веранды. Верхний этаж самый статный и наиболее разукрашенный из всех, - это и есть покои Шаха, отсюда довольно широко просматриваются окрестности. Панораму эту, как мне сказали, Шах считает равной по красоте любому европейскому пейзажу, из виденных им, если, конечно, не лучшей. Странно, ведь лишь неразрывную цепь болот, непримечательный берег и свинцовую серость каспийских вод можно наблюдать отсюда. Балкон и веранда царских покоев украшены белыми алебастровыми колоннами и цветистыми арками с зеркалами. Следующий сверху этаж предназначен для размещения ближайшей свиты Шаха, тоже ярко разукрашен, но здесь уже меньше зеркал, как видно, использование последних является царской привилегией. Каждый более низкий этаж все менее и менее блестяще разрисован, а наземный и вовсе имеет жалкий вид. Его веранда довольствуется грубыми деревянными колоннами, наспех обмазанными красной краской, а стены несут на себе следы весьма примитивных попыток изобразить современных персидских солдат. Дворец стоит в саду площадью, примерно, в акр. Это просто поросшая травой земля, засаженная апельсиновыми деревьями; местами видны дикорастущие кусты роз. Для защиты украшений от разрушительного действия влажных ветров, дующих с моря, строение почти полностью укутано в циновки из рогожи, видны только части его южной стороны. Неподалеку располагаются остатки обширного монастыря дервишей, ныне разрушенного. Он из красного кирпича; массивная башня, служившая когда-то минаретом, играет ныне роль маяка.
   Было три часа пополудни, когда, в компании двух инженеров, английского и армянского, обоих направляющихся в Тегеран, господина Гарри Черчилля и голама, я поднялся на борт крупного баркаса, который должен был провести нас через Моредаб и вверх по реке Пири Базар. Некоторое время мы лавировали между оконечностями лесистых отмелей, вдающихся в канал, ведущий в открытые воды. Затем вышли на веслах в просторы самого Моредаба. Название переводится как "мертвая вода", и более мрачное пространство спящей поверхности трудно где-то увидеть. Берега густо поросли гигантским камышом, который вдается и далеко вовнутрь по мелководью. Встречаются острова, также покрытые камышами, земля их всего на несколько дюймов выше поверхности воды. Только в этом месте и еще кое-где между Моредабом и Гезом эпитет Мора "камышовые берега Каспия" полностью соответствует действительности; поскольку северный, восточный и западный берега в высшей степени голые. Моредаб, там, где мы его пересекали, имел почти двенадцать миль в ширину. Длина его с востока на запад значительно больше. Он очень мелкий, и, даже на самых глубоких участках, можно было достать дно одним из странных, длинных, похожих на лопаты весел, какими приводился в движение наш баркас. На некотором расстоянии от берега начался легкий бриз; установили мачту, и подняли парус, на удивление больших размеров. Казалось, судя по его рваному состоянию, он прошел через свирепые морские испытания. На нем едва был квадратный фут поверхности, не продырявленной отверстиями, некоторые такие большие, будто проделаны двадцатичетырехфунтовыми ядрами. Казалось удивительным, как он еще не расползся весь, и, тем более, как выдерживает давление бриза.
   При приближении к южным берегам лагуны, камышовые заросли стали гуще, камышовые острова больше и более многочисленны, фактически, друг от друга их отделяли только узкие извилистые каналы, часто заболоченные, образующие дельту реки Пири Базар. Далеко на западе огромные стаи водоплавающих покрыли поверхность воды или висели над ней, кружа и носясь с места на место, как облако бури. Наша лодка скользила дальше среди камышовых укромных мест, где только всплеск весел нарушал тишину, пронзительный крик какой-нибудь напуганной морской птицы, или вопль ястреба-рыболова. Затем мы вошли в узкий проток реки, шириной в семь-десять ярдов, берега покрыты зарослями кустов и лесом. Поверхность воды густо усыпана надутыми пузырями рыб, плывущими с консервного предприятия, расположенного выше по реке. Также водяные змеи скользили мимо нашей лодки в неимоверных количествах. Большие черные коряги выступали из воды как морские чудища, ждущие своей добычи; погруженные в воду стволы деревьев цеплялись корнями за дно медлительного потока. Когда мы выбрались в достаточно определившееся речное русло, команда, за исключением одного, оставшегося рулить, вышла на правый берег, где рядом с кромкой проходила узкая тропа, прямо посреди высоких кустов, окаймляющих ее. Взявшись за буксирный канат, пять человек гуськом припустились бежать, и, таким образом, потащили лодку вперед. Веревку прочно привязали к самой верхушке мачты, чтобы кусты не мешали тянуть. Иногда встречные лодки таким же образом тянули по той же тропе. Тогда канат лодки, находящейся ближе к берегу, ослабляли, а той, что обходила ее, дальше от берега, перекидывали через мачту первой резким движением, подобно играющим в скакалку детям.
   Было шесть часов пополудни, когда мы достигли Пири-Базара (базара старика), предельной южной точки, до которой осуществляется судоходство, поскольку через поток здесь протянута рыболовная сеть. Пири-Базар состоит из караван-сарая, нескольких дюжин домиков и рыболовецкой станции. Все товары in transitu с Каспия в Тегеран проходят через Пири-Базар, что придает некоторую значимость этому месту.
   Если можно доверять точности полученной мной информации, улов рыбы огромен, пятьдесят тысяч штук того или иного вида рыб получают ежедневно. Главная рыба, идущая в сеть, это сефид махи (карп); суф, сом (четыре фута в длину); лосось и лосось-таймень, кроме осетра, которого ловят в солоноватой воде ниже. Мясо осетра используют в пищу только бедные. Кто побогаче - едят стерлядь, мелкие виды осетра, обычно из них делают супы. Из осетра же, достигающего от семи до девяти футов в длину, получают только желатин и икру. Икра эта, так широко употребляемая в России, у греков называется арготарако, а у итальянцев бутарнье.
   В Пири-Базаре всегда есть верховые лошади и повозки для препровождения путешественников и багажа в Решт, которого можно достичь за час, если скакать живой рысью. Дорога, сделанная совсем недавно, очень хороша для Персии. Долгое время запрещалось здесь прокладывать любую дорогу, чтобы не облегчать тем самым приближение московитов к столице. Во время последней русско-персидской войны, солдаты русской экспедиции пыталась пробраться из Энцели в Решт, но, из-за непроходимого характера леса, пересекаемого в те дни только по узкой топкой дорожке, после неимоверных усилий прорубить через него проход, измученные лихорадкой, вынуждены были отступить.
   Теперь в лесу сделали просеки и засеяли поля. Часто встречаются странного вида строения с острыми двускатными крышами, карнизы их выступают и покоятся на деревянных опорах. Покрытие - из камышей и ежевики коричневого цвета, все вместе похоже на заостренную скирду сена, поддерживаемую низкими столбиками. Это тилимбары, или сараи для выращивания шелковистых червей. Шелк был долгое время одним из ключевых продуктов производства этой провинции (Гилан); но, к сожалению, распространение заболеваний пебриной и флашериком, в течение предыдущих пяти или шести лет, произвело печальное опустошение в рядах червей, понизив производство шелка до такой степени, что держатели шелкопряда разорились. В результате этих заболеваний, Шаху направили прошение с мольбой об освобождении от налогов. Как я понимаю, просьба была удовлетворена; да только местные власти продолжали закручивать гайки уже во имя своего личного обогащения. После падения в производстве шелка, многие тилимбары стоят без дела; посеяли табак, приобретя семена в Самсуне, что на южном берегу Черного моря, и пышные урожаи, полученные в результате, во многом восстановили процветание местности.
   Сам Решт - разбросанное поселение; в основном двухэтажные дома из необожженного кирпича, покрытые красной черепицей. Минареты двух мечетей совершенно необычного стиля. Это крепкие башни из красного кирпича, слегка сужающиеся к верху, увенчанные плоскими конусами из черепицы, которые так сильно нависают над краями, что придают строению вид переросшего гриба.
   Климат в Реште в высшей степени нездоровый летом, из-за низкого уровня земельной поверхности и болотистого характера местности. Окрестные леса полны дичи, особенно фазанов и куропаток; волки, шакалы, рыси и гиены встречаются в них. Мне сказали, что время от времени тигров значительных размеров убивают не так далеко от города. Благодаря сочетанию тепла и влаги, земледелие в округе очень развито, цветы цветут круглый год.
   Своей небольшой коммерческой активностью Решт обязан бизнесу, который ведут армянские и греческие купцы и фирма Цайглер и Ко. В одном из армянских караван-сараев я видел очень большое количество сырого шелка, сложенного в тюки для экспорта в Марсель, по меньшей мере, более ста крупных тюков. Когда, во время сильного упадка в этой конкретной области торговли, из-за болезни, поразившей червей, количество, отправляемое таким образом за раз одним торговцем столь значительно, можно себе представить, каково было в благоприятные годы общее количество.
   На протяжении трех дней, что оставался в Реште, я наслышался грустных историй о плохом руководстве и вымогательстве местных властей. Тут, казалось, не было ясной системы налогообложения, губернатор платил определенную сумму Шаху ежегодно, и получал от него, как видно, неограниченную власть выжимать, сколько возможно, с местных купцов и крестьянства. Я получил информацию из надежного источника, что незадолго до моего приезда один торговец был арестован и зарыт по горло в полу темницы. К голове постоянно прикладывали лед в качестве пытки, с целью выудить из него крупную сумму денег. Он выдерживал это жестокое издевательство, не сдаваясь, так долго, что запасы льда в городе совершенно закончились, и губернатору пришлось прибегнуть к другой системе пыток из-за совершенной невозможности продолжить прежнюю. Злодей, однако, сам не был свободен от превратностей жизни, поскольку женился на принцессе из шахской семьи, и когда ему не удавалось угодить своей супруге, госпожа, по праву своего царского происхождения, звучно отделывала его ударами палок с помощью его собственных слуг.
  
  
   ИЗ РЕШТА В ТЕГЕРАН
   До сих пор почтовые лошади представляют собой единственный вид быстрого передвижения в Персии. Когда почтовая служба такого типа ведется, как положено, можно вполне удовлетворительно перемещаться, но если, как в этой стране, творится полная неразбериха в управлении, путешествие на перекладных становится самой изощренной пыткой, которую только можно себе представить. Приближался полдень, когда я смог выбраться из Решта, верхом на очень хорошей лошади. Сопровождал меня господин Гарри Черчилль, сын астерабадского консула. С нами были голам, или курьер, приписанный к британской дипломатической миссии в Тегеране, и обычный станционный работник, в задачу которого входил обратный перегон лошадей. Первые десять миль скакали по ровной и хорошей дороге, опоясанной с обеих сторон невысокими лесистыми холмами, отделенными от нас ровными участками хорошо возделанных полей, и полосами густых лесов. Водные потоки постоянно пересекали дорогу, поскольку от одного поля к другому проходили поливные каналы. Беспрерывная подача воды с цепи Эльбурца и нескончаемый поток солнечного света могли бы превратить провинцию Гилан в одно из богатейших мест мира. Ведь в первые два часа создавалось впечатление, что скачешь по какой-то проселочной дороге в Западной Европе. Затем начался подъем на крутой холм, который местами был в высшей степени неровным, и мы оказались скачущими по краю труднопроходимого земляного утеса, нависшего над восхитительной рекой Сефид-Руд.
   В этом месте поток достигает ширины почти в милю - широкий простор волнистой желтой воды, прерываемой островками и песчаными косами, несущей на себе стволы деревьев и груды кустов, сорванных с берегов. На востоке высокие крутые горы спускаются прямо к реке. Как только дорога начала подниматься, она стала просто отвратительной. Встречаются длинные участки покрытия, которые, из-за ручьев, сочащихся в них, выродились в беспорядочную кучу камней с глубокими грязными щелями между ними, по таким участкам лошадь может продвигаться только медленно. На протяжении двадцати миль мы находились в постоянном страхе, что наши лошади упадут на ступенчатой поверхности, которая в некоторых местах больше похожа на крутой лестничный пролет, нежели на то, что мы привыкли считать почтовой дорогой. Хорошо еще, лошади достаточно сильные и упитанные, иначе мы некогда бы не преодолели некоторых мест. Было так, что лошади могли сделать только десять шагов за раз, останавливаясь на полминуты, прежде чем карабкаться с нами дальше. Не раз я спешивался, и преодолевал подъем пешком, поскольку ехать верхом по такой крутизне граничило с живодерством. Не представляю себе, о чем думали инженеры, распланировавшие эту дорогу. Она поднимается и спускается в самой причудливой манере, когда с меньшими затратами труда ее можно было с успехом провести по ровной поверхности вдоль оснований холмов, а не по склонам, где она вырезана, преимущественно, с помощью взрывов, как видно по следам бурильных ямок в скалах. В одном очень трудном месте мы обошли три европейских коляски, каждую из которых тащили двенадцать человек; они, судя по скорости их продвижения, будут, вероятно, месяц добираться до Тегерана.
   После утомительного путешествия в двадцать четыре мили мы достигли первой почтовой станции под названием Кудум, где поменяли лошадей, получив животных, которые выглядели такими же уставшими и поношенными, как и те, что мы сдали. На них мы карабкались еще двадцать миль до Рустамабада, мрачного на вид, грязного караван-сарая, единственного обжитого места на мили и мили вокруг. Горы, которые до сих пор были густо поросшими лесом и зелеными, теперь стали голыми и бесплодными, ярко красные и оранжевые оттенки утесов и склонов указывали на присутствие железа. После Рустамабада дорога, если это возможно представить, еще хуже и круче, чем прежде; а быстрый приход ночи совсем не способствовал облегчению наших трудностей. В кромешной тьме мы поднимались и спускались по ужасно крутым склонам вдоль края зияющего обрыва, глубину которого, наверное, к счастью, мы могли только смутно представлять себе, по монотонному гулу плещущегося далеко внизу Сефид-Руда. Потом дорога стала чуть лучше, и мы спустились в долину, густо поросшую очень крупными оливковыми деревьями, в некоторых местах образующими непроходимые чащи. Тут и там виднелись мерцающие огоньки, и можно угадать очертания некоторых низких глиняных домиков. Мы прибыли в предместья широко разбросанной деревни Руд Бар, которая тянется вдоль берегов реки Сефид-Руд на расстояние, по меньшей мере, в три мили. Только в половине десятого ночи мы достигли ее дальнего конца, где около дюжины построек, собранных вместе наподобие улицы, являли собой базар. В некоторых домах все еще горели огни, и мы, наконец, обрели ночлег в маленьком армянском магазине. Пол, покрытый грубыми досками, послужил нам кроватью, седла были подушками, верхняя одежда сошла за одеяла, за неимением ничего другого; после шестидесяти четырех миль тяжелой езды верхом легко довольствуешься любыми условиями для отдыха. Обычная почтовая станция располагалась в двух-трех часах пути дальше, но в нашем случае было уже невозможно продолжать движение этой ночью. Мы отправились в путь в три часа следующего утра. Дорога снова стала очень плохой, особенно та ее часть, которую пришлось преодолевать еще до зари. Никаких стараний, похоже, не было приложено, чтобы улучшить грубую колею, вытоптанную в изломанной ступенчатой поверхности земли караванами верблюдов и лошадей прошедших веков. Путешествие по такой дороге в темноте - самое тяжелое нервное испытание. Лошади, пытающиеся взобраться или спуститься по крутым склонам, многие из которых под углом в сорок пять градусов, скользят и спотыкаются на каждом шагу. Смутные скалы кажутся проплывающими во мраке. Всадник вдруг обнаруживает себя в потоке, глубиной до подпруги, о существовании которого он узнает только по плеску и гулу текущей воды. Огромные поверхности скалистых утесов спектрально высвечиваются в свете зарождающейся зари, и белая поверхность бурлящей реки слабо мерцает далеко внизу в пропасти, по краю которой вьется дорога. Нет никакого ограждения и в помине, чтобы обезопасить человека и животное от падения с обрыва. Говорят, что дороги страны являются самым главным показателем ее развития. Если это так, то Персия весьма далекая от цивилизации страна.
   Как раз в момент восхода солнца мы подъехали к длинному каменному мосту, связывающему берега Сефид-Руда, и получили возможность наблюдать любопытный феномен, присущий этому месту. В тот момент, когда солнце показывается над горизонтом, начинает дуть сильный ветер, и это продолжается безостановочно до самого вечера. Ветер дует во все времена года, и иногда с такой силой, что делает пересечение моста опасным, особенно для груженых верблюдов, поскольку крупная поверхность этих животных, подверженная действию ветра, подчас вызывает падение их через парапет в воду. Эта часть долины носит название Менгил, и известна огромным количеством ядовитых змей, облюбовавших здешние места. Когда римская армия под предводительством Марка Антония(188) пришла сюда, ей пришлось переместить военный лагерь в другое место, из-за несметного числа гадюк(IV). Я вспоминаю случай, похожий на этот, произошедший во время последней компании в Армении, когда русский отряд, ставший лагерем в развалинах древнего города Ани(189), был вынужден свернуть свои палатки и передвинуться на некоторое расстояние из-за большого скопления змей. Недалеко от моста Менгил вверх по течению, река Шах Руд впадает в Сефид-Руд, при этом последняя река выше носит уже другое название. Недалеко за городом, а, скорее, деревней Менгил, я поравнялся с небольшим караваном, следующим в сторону Тегерана. Некоторое время я чувствовал очень неприятный запах, источник которого оставался неясным. Он был таким сильным, что, казалось, несколько трупов верблюдов или лошадей лежат и гниют где-то рядом; я стал тогда гнать свою лошадь вперед, чтобы освободиться от зловония. Но чем дальше, тем сильнее становился запах, и я был в совершенном недоумении от его нескончаемости, когда взгляд на одного из проводников каравана дал мне намек на источник. Человек тащился позади маленького серого осла. Он выглядел мертвенно бледным, его рот и вся нижняя часть лица были укутаны в большой кусок материи. На спине осла находился продолговатый белый ящик, в котором я сразу признал гроб; особенно после того, как, приблизившись к нему, я ощутил, что запах стал невыносимым. Караван перевозил мертвых для похорон в святой земле Кербелы. Погонщик осла укутал свой рот и нос материей, чтобы избежать тлетворных миазмов, исходящих от разлагающегося трупа, который лежал на осле. Он уже несколько дней в пути, не удивительно, что выглядел бледным и больным, учитывая, чем ему приходилось дышать. Я понимаю изданные приказы правительства, запрещающие систему таких похоронных караванов; но, хотя их стало гораздо меньше, в определенных размерах такая практика еще существует. Я пустился рысью, чтобы избавиться от неприятного соседства, и вскоре достиг станции Менгил. Здесь произошла значительная задержка в получении сменных лошадей; вид их оставлял желать куда лучшего, они, казалось, ничего не ели неделю.
   Продвигаясь вперед как можно быстрее, мы следовали правым берегом Шах Руда, дорога подчас ничем не отличалась от болотистого края реки. После семи часов верхом достигли станции Пуд Чинар (подножие платана), где стали свидетелями отменного образца того, как ведутся дела на этой почтовой линии. Пуд Чинар состоит из двух строений, одно, в своем роде, караван-сарай, сделанный из глины и необожженных кирпичей; другое, такой же конструкции, - почтовая станция. Местность, по которой мы путешествовали, была горная и бесплодная. Голые, унылые круглые холмы, испещренные оранжевыми и зелеными полосами, указывающими на залежи металлов, окружали нашу тропу. Ни одной живой души не было видно, и два этих здания, единственные во всей округе, могли сойти за пару очаровательных замков. Мы взобрались на крутой подъем, и подъехали к высокой арке ворот, обе створки которых были распахнуты настежь. Но ни придворный замка, ни конюх постоялого двора не вышли нам навстречу. Мы звали и кричали; потом вошли и осмотрели каждый закоулок и щель строения. Ни лошадей, ни людей не нашли. Лошади наши, после семичасовой быстрой скачки по трудной местности, валились с ног от усталости. Мы пошли в караван-сарай, и там узнали, что почтовые работники "ушли", и что лошадей нет. Это было досадно, тем более что я очень торопился, уже итак потерял много времени. Ничего не оставалось, как остановиться на пару часов, чтобы дать бедным измотанным животным передышку, и немного еды, в чем они, безусловно, очень нуждались. За корм пришлось заплатить, так как государственных служащих на месте не оказалось. Ожидая, пока уставшие скакуны придут в себя, мы сели в скудной тени платана и позавтракали. Невдалеке находилось курдское стойбище, которое до этого не было видно за выступом холма. Палатки курдов особенные. Я уже встречал их раньше в горах между Карсом и Эрзерумом. Стены, около четырех футов в высоту, сделаны из камышовых матов; камыши установлены вертикально, плотно вместе, и переплетены горизонтально четырьмя веревками из верблюжьего волоса и камышом в равных интервалах. Крыша представляет собой простую накидку из верблюжьей шерсти, ткань темно-коричневого цвета, закрепленную на внутренних столбах высотой около шести футов, края ее не закрывают вертикальные камышовые маты, оставляя открытое пространство в шесть дюймов шириной для света и воздуха. Палатки выглядят куда опрятнее и удобнее, чем более тяжелые туркменские кибитки, среди которых я так долго пребывал. Курдские старейшины вышли из своего лагеря, чтобы увидеть ференги, и очень любезно нашли некоторых из наших лошадей, которые убежали. Хотелось, чтобы дорога хоть как-то приблизилась к уровню, не вызывающему столько хлопот, ведь бедные животные вымотаны долгой и быстрой скачкой. Но, увы, нам предстояло столкнуться с худшим участком пути, великим перевалом Харзон, пересекающим самую крутую часть гор Эльбурц, по которому только и можно эти горы перейти. Делать нечего, мы отправились в путь. В долине пришлось преодолеть вброд довольно бурный поток, к счастью, не глубокий, и мы были награждены за наши страдания любопытным зрелищем, - перекочевкой курдского лагеря. Эти кочевники выражают весьма слабую лояльность центральному правительству, и еще меньше платят налоги. Женщины, похоже, выполняют всю работу. Мужчины спокойно разъезжают на лошадях, - то есть, мужчины, у которых есть лошади, поскольку я заметил, что лошадей у них очень мало. Животные для поклажи, - это маленькие черные коровы, на чьи спины и было привязано все имущество лагеря. Камышовые стены палаток скручены вместе с черными крышами из верблюжьей шерсти, а сверху этих рулонов, уложенных на коровьи спины, нагромоздили разнообразную коллекцию домашних птиц, похоже, вполне привыкших к таким путешествиям. Иногда можно увидеть и кота, с удовольствием восседающего среди птиц. Несколько мужчин сновали туда-сюда, направляя кортеж. Были они, как правило, низкие ростом, и очень отличались по внешнему виду от диких всадников, оставшихся позади меня на туркменских равнинах.
   Каждый шаг приближал нас к великому перевалу Харзон. Описывать характер этого перевала означало бы только десятикратно усилить то, что я уже писал о головоломных дорогах и опасных пропастях. Мы миновали много курдских лагерей, и в одном из них оказались свидетелями похоронных ритуалов, в точности как у туркменов. Ближе к наивысшей части перевала, которая, полагаю, расположена в двенадцати тысячах футов над уровнем моря, находилось имам заде, или захоронение святого. Каждый проходящий здесь чувствует себя обязанным положить камень на камень в знак почитания. Вдоль всей дороги лежат пирамиды из обломков камней, положенных верующими на протяжении столетий. После того, как пришлось спешиться дюжину раз, иногда по колено в грязь, смешанную с гравием, мы, наконец, после двенадцати часов езды на тех же несчастных лошадях, добрались до деревни Масрах, на долине, которая простирается вдаль до Касвина и дальше до Тегерана. Деревня не лишена интереса, хотя это всего лишь бедное место, - состоит из чуть более пятидесяти хижин с плоскими крышами, разбросанных в беспорядке в пределах глиняной стены с бойницами и башенками по углам. Внимание, привлекаемое этой деревней, носит энтомологический характер. Выезжая из Решта, я получил много предупреждений быть внимательным относительно в высшей степени ядовитого насекомого, которым кишат здешние края. Странно сказать, только это место из всей округи наполнено ими. Я вдаюсь в подробности этой темы, так как она не перестает вызывать повышенный интерес у натуралистов. Меня предупреждали, чтобы я не спал в Масрахе, ибо это риск для моей жизни, ведь там обитает гарриб-гез (буквально, "укуси пришельца"). Действие укуса, судя по описаниям, куда страшнее, чем укус черного скорпиона. Лошади больше не могли двигаться, и, несмотря на вышеуказанную опасность, мне пришлось остановиться на станции.
   Один из первых вопросов, который я задал служащим конюшни, это, не могли бы они показать мне образец "укуси пришельца". Поискав несколько минут, человек принес с полудюжину на ладони. Крупнейший экземпляр не превышал трети дюйма в длину, и по форме напоминал общеизвестного в Англии "овечьего клеща". Снаружи он был серебристо серый и имел, как я убедился после внимательного рассмотрения, восемь лапок, по четыре с каждой стороны. Я бы сразу отнес насекомое к семейству паукообразных, или аракноидов, если бы не полное отсутствие разделения cephalothorax (190) и брюшка на два, что присуще классу. Несмотря на это, оно может принадлежать, вероятно, к названному семейству. Укус его в высшей степени опасен. Вначале появляется маленькая красная точка, как от укуса обычной блохи. Потом она разрастается до крупного черного пятна, которое затем начинает гноиться, что сопровождается высокой температурой, по внешним симптомам идентичной жару перемежающей лихорадки. Так бывает при укусе тарантула или фаланги туркменских долин. Единственное различие в том, что жар, вызываемый укусом этого насекомого, в науке известного как arga Persica (191), а среди местных как гарриб-гез или генне, если сразу не принять меры, приводит к фатальному исходу. Сопровождается слабостью, потерей аппетита, и в некоторых случаях бредом. Я встречал указание на него в одной старой французской книге, где дается отчет французского посольства в Тегеране за 1806-1807; но автор не ссылается на собственный опыт. Он назвал насекомое mouche de Miane (192). Миана - селение, расположенное на той же реке, что и Масрах, известное как одно из очагов распространения пагубного насекомого. Жители называют его, как и в других местах обитания, "укуси пришельца", поскольку местные люди никогда не испытывают беспокойства от его укусов. Существует общее поверье, что однажды укушенный человек обретает иммунитет от "персидского клопа", и это, похоже, основывается на фактах; жители деревни Масрах смеялись над моими страхами, когда я осторожно усаживался наверху скалистого камня, имея в виду быть подальше от местных жучков-паучков, в то время как они держат их без всякого вреда для себя на ладонях. Некоторым австрийским офицерам, направлявшимся в Тегеран в 1879 году, пришлось остановиться в этой деревушке, в Масрахе. Здесь они подверглись атаке гарриб-геза. Все они заболели, а один чуть не распростился с жизнью. Можно привести многие примеры смертельного исхода от укуса arga Persica. Знакомый персидский врач сообщил мне, что существовал обычай, по которому, когда какой-либо важный господин путешествовал через район, богатый этими насекомыми, слуги, без его ведома, подсовывали ему незаметно одного из "клопов" ранним утром в куске хлеба. Жало действует как вид прививки, и местные медики верят, что яд, усвоенный через желудок, выполняет эту роль также эффективно, как и введенный прямо в кровообращение. Один прогрессивный европеец, член тегеранского общества, рассказывал мне, что он получил семьдесят три укуса одновременно, - слуги считали. В результате начался сильный жар, завершившийся бредом на пятый день. Сильные рвотные, вслед за которыми больной принимал дозы хинина, не дали эффекта; и только после большого количества танина, в виде отвара кожуры дикого граната, он пошел на поправку. Большей части моей информации по этому вопросу я обязан господину Сидни Черчиллю из Тегерана, молодому и подающему надежды натуралисту, который посвятил значительную часть своего времени энтомологии Персии. Едва ли стоит говорить, что, оказавшись в столь опасной близости к "персидскому клопу", я лихорадочно спешил убраться из его владений; не одно свирепое ругательство сорвалось с моих губ, прежде чем получасовая гонка за несколькими не в меру разгулявшимися по склону холма жеребцами, наконец, завершилась.
   В грустном настроении созерцал я скелеты семи лошадей, лежащие неподалеку, - несомненно, жертвы переутомления и недостаточного питания, - когда подвели с пастбища на голом склоне горы новых скакунов, чтобы начать забег на двадцать миль с почтовой скоростью. Я так подчеркиваю этот момент, в надежде, что мои слова, может быть, хотя бы косвенно, достигнут ушей Шаха; и что, если ему не жаль путешественников, спешащих от Каспийского моря навестить его столицу, им овладеет хоть в какой-то степени сочувствие к бедным полуголодным животным, которые изматываются на холмах его владений. Пишу в качестве доброго совета, поскольку хорошо знаю, что он очень озабочен, чтобы дела в государстве велись должным образом; но, к сожалению, в этом он полагается на информацию тех, в чьих интересах не говорить правду. Я надеюсь, если когда-либо эти строки попадут ему на глаза, он с уважением отнесется к намерению, с каким они были написаны.
   На спуске с гор широкая долина открывается взору. Редко разбросанные сады, с их высокими тополями и густыми чинарами, дрожат в мираже как лесистые острова в спокойном море. Близость к опасной туркменской границе, несмотря на то, что она осталась за хребтом Эльбурца, который я только что пересек верхом, была заметна в укреплениях населенных пунктов и караван-сараев. Любой из них, можно сказать, был крепостью - площадь сто - сто пятьдесят ярдов, высокие, укрепленные зубцами и бойницами, стены из необожженного кирпича, с башенками по флангам высотой в пятнадцать футов, с интервалом в сорок ярдов. Въезд в каждое поселение сам по себе был маленьким фортом, и вспомнились невольно библейские сказания, когда мы увидели стариков в белых одеждах, курящих свои водные трубки с обеих сторон ворот в более чем патриархальной торжественности, слуг в роскошных восточных рубахах, поднимающих свои головы, чтобы уставиться взглядом на неверных гяуров, пролетающих мимо так быстро, как только их утомленные, с натертыми спинами скакуны могли им позволить. В скачке по этой долине я обнаружил решение проблемы, которая часто меня беспокоила. Я видел маленькие земляные курганы, выстроенные в симметричный ряд, растянувшийся на мили и мили. Теперь я узнал, что они были образованы выбросом земли из бесчисленных шахт, во время сооружения так называемых канутов, или подземных водоводов, идущих с гор в долину. От хребта Эльбурца до Тегерана растительная жизнь искусственно поддерживается на безжизненных внутренних степях с помощью этих подземных водоводов. Пустив лошадей в галоп, мы вскоре уже мчались по скудным виноградникам, окружавшим Касвин, и показались желтые с башенками стены этого города.
   Касвин, родина мудреца Локмана(193), столица Персии в миниатюре, весьма значительный город, ему предначертано судьбой, когда запланированная железная дорога из Решта в Тегеран будет построена, сыграть важную роль в истории страны. Расположенный в окружении виноградников и фисташковых плантаций, он являет собой исключительно живописный вид, с блестящими куполами и башнями, сияющими за рощами чинар, окружающими его стены. Ворота, через которые я вошел, пронзающие западные укрепления города, охраняются обычными башнями из необожженного кирпича, покрытыми желтовато-коричневой штукатуркой. Сразу за ними, достигая до края ныне сухой канавы, располагается обширное кладбище, отличающееся своими надгробиями, лежащими горизонтально на могилах, что совершенно не похоже на вертикальные "камни-тюрбаны" оттоманских турков. В центре каждого заделан кусок белого алебастра, длиной в пару футов, в форме геральдического щита, несущий на себе рельефные надписи и изображение длинноносого кувшина, похожего на кофейник, и нескольких чашек и бокалов. Тут можно усмотреть некую связь с обычаем туркменских кочевников класть эти предметы на могилы.
   Полуденное солнце сильно припекало, когда я скакал между белыми яркими глиняными стенами, вздымающимися с обеих сторон улицы, почти пустой в этот час суток. Несколько человек лениво развалились в некоторых парикмахерских, или растянулись во всю длину и спали в скупой тени домов. Ряд канутов пересекал город, и вертикальные шахты, сооруженные при их проведении, располагались совершенно предосудительно открытыми прямо посреди проезжей части. Всадник или пешеход, продвигающийся здесь в темное время, непременно попадет в беду. Касвин на каждом шагу представляет вниманию свидетельства его былого величия, и признаки возрастающей значимости вперемешку со старыми следами процветания. Мечети и башни, крыши которых покрыты голубой глазурной черепицей, вздымаются со всех сторон, и мне очень жаль, что не было в моем распоряжении достаточно времени, чтобы все их посетить. Почтовое управление не уступит таковому в первоклассном европейском городе. Оно включает в себя крупную гостиницу, с арочными портиками, поддерживаемыми массивными колоннами из белого известняка. Комнаты просторные, воздух в них свежий, пол выложен крупными квадратными глянцевыми плитками. Эта гостиница не может не процветать, когда однажды будет проложена линия железной дороги Решт - Тегеран. Главные городские ворота и ворота некоторых основных общественных зданий, на самом деле весьма хороши. Они имеют стрельчатые своды в восточном стиле, украшены любопытными остроконечными башенками, в форме бутонов, невольно напоминающих спаржу. Они щедро покрыты мозаикой из эмалированных кирпичей и плиток самых ярких цветов. Рисунки на кирпичах чаще всего черные, голубые, белые и оранжевые, они создают, в слепящем сиянии восточного солнца, неописуемый сверкающий эффект. На участках над арками, а также на боковых сторонах, крупные, мастерски выполненные композиции из глянцевых плиток, представляющие Льва и Солнце, и различные сцены из персидской мифологии и истории. Эти строения, с их блестящим многообразием цвета, невольно напомнили мне рисунки восстановленных дворцов Ниневеха(194).
   Дорога из Касвина в Тегеран чудесным образом отличается в лучшую сторону от дороги в Решт, которая до такой степени плохая, что едва ли заслуживает своего названия. Действительно, естественный рельеф местности, если оставить все как есть, был бы гораздо более предпочтителен, чем нынешний страшный тракт - грязные рытвины, вперемешку с камнями. Дорога, идущая из Касвина на юг, обязана своим качеством во многом тому, что лежит на песчаной равнине; ее состояние просто замечательное. В ширину не менее сорока футов, имеет хороший дренаж и содержится в должном порядке. Почтмейстер Касвина, как мне сообщили здесь, поляк; а помощники и обслуживающий персонал то ли русские, то ли немцы. Нам дали превосходных лошадей, в прекрасном состоянии, и быстрый аллюр, которым мы покрыли первый перегон в, примерно, двадцать четыре мили, был роскошью в сравнении с утомительным и раздражающим медленным движением, почти ползком, по северному отрезку пути. Благодаря хорошему состоянию дороги между Касвином и Тегераном, приготовлены тройки, и путешественники, не желающие дальше двигаться верхом, могут ими воспользоваться, в то время как весь путь сулит максимум удобств тем, в чье распоряжение они достались. Жаль, нельзя сказать то же самое о состоянии лошадей на многих других почтовых станциях. Животные были прекрасны сами по себе; но, не успеешь проехать и четверть мили верхом, как становится, очевидно, что они либо полуголодные, либо переутомлены. Путешественники по этому маршруту, особенно пользующиеся услугами почтовых лошадей, далеко не так часты, чтобы животные могли устать на своих законных работах. Из одного хорошо информированного источника мне стало известно, что иногда почтмейстеры либо используют лошадей, которых должны держать в готовности для общественных услуг, на своих фермах, либо с теми же целями передают их другим. Так и получается, что, когда путешественник прибывает на станцию, то обнаруживает там лошадей, за которых он заплатил высокую цену, настолько измотанными дневным трудом, что они не в состоянии обеспечить что-либо похожее на требуемую скорость на протяжении шестнадцати или двадцати миль, разделяющих почтовые станции. Например, лошади, которых мы получили на станции Кишлак, куда прибыли в девять часов вечера в день выезда из Касвина, и откуда отбыли в пять утра на следующий день, были, хотя и очень хорошие животные, в таком ужасно замученном состоянии, что пришлось спешиться за две мили до следующей станции и отправить вперед посыльного с просьбой помочь доставить наши седла и багаж на станцию. На другом перегоне лошадь почтового кондуктора совершенно вышла из строя, и нам пришлось три часа ждать его в Енги Имаме. Лошади, полученные там, были в таком же плачевном состоянии; и только достигнув станции Хиссарек, мы были обеспечены приличными животными. На этой последней станции достались живые маленькие серые пони, которые порой разгонялись гораздо быстрее, нежели мы того желали. Хорошее состояние лошадей в Хиссареке и быстрота, с которой они везли нас, показывает, что может сделать исправный и честный почтмейстер. Действительно, исключая условия нахождения в Касвине и лошадей, выданных там на выезде из города, также как из Хиссарека в Тегеран, в остальном почтовая система поставлена из рук вон плохо. В лошадях мы нашли бедных измученных животных; в людях - работников, наделенных в высшей степени раздражающей медлительностью и безразличием испанцев, но без следа честности и человечности, которые положительно характеризуют последних.
   Земля с обеих сторон дороги хорошо возделана, бесчисленные деревни встречаются с короткими интервалами. Все они, без исключения, окружены высокими, прочными глиняными стенами с круглыми фланговыми башенками. Любопытно отметить, что почти неизменно, в непосредственной близости к этим деревням расположены крупные земляные курганы, в чем-то схожие с теми, что мы встречаем на туркменских долинах, но значительно меньших размеров. Эти курганы имеют следы обширных земляных работ вокруг оснований, указывающих на то, что участки современных деревень совпадают с древними, существовавшими почти в доисторические времена, когда несли на себе цитадели, служившие прибежищем для жителей при нашествиях врагов. Слева от дороги долина усыпана длинными линиями мелких земляных насыпей, по которым угадываются маршруты канутов, за счет которых засушливые равнины плодоносят на протяжении всего периода гнетущей летней жары. Благодаря тому, что источник каждого находится на дне очень глубокого колодца в подножии или внизу склона некоторых близлежащих холмов, эти потоки независимы от таящих снегов в своем водном питании; а тот факт, что их русла лежат далеко под поверхностью земли, исключает сильное испарение, имеющее место на поверхности, также сохраняя воду прохладной и пригодной для питья. Эти потоки выходят на свет на ровных участках долины, где служат как для полива полей, так и для водоснабжения деревень.
   Между Касвином и Тегераном можно наткнуться на следы настоящей европейской цивилизации, - благодаря, если я не ошибаюсь, графу Монтефорте, министру полиции Его Величества Шаха. Действительно, на многие долгие лиги полицейские участки, расположенные на каждой восьмой миле, представляют собой немногим больше, чем полуразрушенные строения; но, по мере приближения к столице, стали попадаться уже симпатичные домики, в иных случаях, украшенные молодыми вьющимися растениями, и с неизменным жандармом у входа, одетым по всей форме. Эти островки общественной деятельности приятно прерывают однообразие полного отсутствия цивилизации остальной части дороги. Но Персия все еще находится в своем переходном состоянии. Местность вокруг Тегерана ни в коем случае не назовешь привлекательной. Она выглядит печально голой и выжженной солнцем, чему сопротивляются лишь очень ограниченные сады, возникшие в результате трудоемкого орошения, прорезавшего желто-серые просторы долины. Половина зелени из той, что здесь можно увидеть, принадлежит садам при многочисленных шахских резиденциях в окрестностях города. Густая зеленая листва платанов (чинаров) печально выделяется на фоне ужасной пепельно-желтой равнины, которая тянется к самому подножью гор Эльбурц, в то время густо покрытых снегом. Самые танталовые муки из всех возможных испытываешь, наверное, когда едешь верхом последний перегон через долину, где воздух густо пропитан серовато-коричневой пылью, и видишь гигантские пики гор, казалось бы, на расстоянии вытянутой руки, ярко белые от снежных шапок, - длинные серебристые прожилки спускаются от них по сторонам, будто когтистые лапы. Жара и жажда при этом ощущаются вдвойне. Даже вблизи города сады и деревни окружены высокими глиняными стенами, с неизменными фланговыми башенками. Скверная почти вековая традиция все еще живет в этой системе квази-укреплений(195). При приближении к Тегерану ничего выдающегося не видит путешественник. Если его не предупредили заранее, куда он прибыл, он ни за что не догадается, что находится в непосредственной близости от столицы Персии. Некие узкие желтые полоски указывают на крепостные стены, - карикатура на крепостные стены Парижа. Ни один купол или шпиль не бросается в глаза. Дело в том, что их в Тегеране нет. Ворота, в которые мы вошли, как в Касвине, тонко украшены глянцевыми кирпичами и плиточной мозаикой, черта, которая доминирует в персидской архитектуре. Когда сама территория Тегерана заинтересует археологов, его раскрашенные плитки, с их причудливыми изображениями современных воинов и даже карет, станут мечтой для антикваров, - в большей степени, чем лепные стены Ниневеха, - потому что сохранятся цвета. Об укреплениях я должен сказать несколько слов. Они с очевидностью скопированы со старых крепостных стен Парижа, и строго следуют системе Вобена(196), по крайней мере, в общих чертах. Контуры их подверглись позднее видоизменениям. Эскарп, который, как известно моим читателям-военным, есть часть стены ниже уровня окружающей плоскости участка, состоит из сырой земли, предоставленной самой себе, - где хочет, она держится в виде крутого откоса, а нет, - осыпается. Внешний склон парапета, такого, что выдержит испытание огнем при обычной осаде, составляя традиционный угол в сорок пять градусов, оштукатурен желтой глиной ради внешнего вида. Нет и следа наружного форта для защиты водных источников, от которых город всецело зависит, и подходов к стенам. Я удивился этому, тем более что в городе находилось немало многоопытных офицеров-европейцев, занятых налаживанием персидской военной системы. Об этом у меня будет еще возможность позже сказать. Сейчас же я оставляю моих читателей, скача галопом уже за крепостными стенами в широком, бесплодном, пыльном пространстве, в котором трудно разглядеть признаки столицы.
  
   ТЕГЕРАН
   Укрепления Тегерана сделаны, строго говоря, по системе Вобена, то есть, по системе парижских укреплений на момент франко-германской компании. Кажется странным, что Его Величество Шах, который тратит столько сил и денег, нанимая иностранных офицеров для организации своей армии, не считает заслуживающим внимания нанять несколько военных инженеров для управления оборонными работами в столице. Насколько я знаю, он предпринимал подобные попытки; но они, видимо, похожи на те, о которых лорд Байрон рассказывает нам в "Дон Жуане", когда инженеры, нанятые для построения укреплений Исмаила, сделали больше для осаждавших, чем для осажденных, как убедились турки на своем горьком опыте. Защитные сооружения Тегерана, какие они сегодня, куда более вредны, чем полезны. Ведь предположение, что укрытия годятся на что-то, приглашает атакующих к серьезным их бомбардировкам, неважно, столица ли за стенами или любой другой город. Даже Париж с его "по науке" сделанными укреплениями и внешними фортами, был далек от готовности противостоять средствам атаки, имеющимся у ведущих осаду тевтонцев. Что тогда говорить о негодных укреплениях Тегерана, без единого внешнего форта? В один прекрасный день враг установит свои бомбардирующие батареи, а на следующий Тегеран окажется разрушенным, или сдастся.
   Очень может быть, что существующие укрепления были сооружены как достаточные средства обороны от своих повстанцев извне, ведь нынешняя династия Каджаров находилась на троне слишком короткий срок, чтобы забыть о событиях, приведших ее на оный. Но сегодня правители Персии должны помнить, что опасность исходит не от туркменов или соперничающих кланов, и, хотя грозит из куда более далеких мест, она ничуть не менее серьезная.
   Хотя военной мощи крепостным стенам не хватает, художественную красоту тегеранских ворот невозможно отрицать. Путешественник из более холодных и практичных климатических условий, завидев порталы персидской столицы, тут же вспоминает те далекие дни, когда читал "Арабские ночи" и восхищался подвигами Халифа Гаруна аль-Рашида. Правда, трогательно обнаружить эту сентиментальную красоту, задержавшуюся среди обломков некогда могущественной силы Персии, и было бы несправедливо со стороны проезжего странника не воздать ей должное. Входя сюда с иссушенных долин, где только изредка, и то благодаря искусственному орошению, можно встретить растительность, сквозь дрожащий мираж видишь вдруг здание с арками и башенками, все пылающее в лучах заходящего солнца, с оттенками, словно взятыми взаймы на краткий срок у светила, пока оно прощается с окрестными холмами. Начинаешь ощущать, что, хотя "Солнце Ирана зашло навсегда", во всяком случае, в политическом смысле, некоторые следы былой славы еще остаются на арках, под которыми путник входит в его современную столицу. Изящные очертания, смешанные цвета, радужно сияющие на кирпичах и плитках, почти как в Альгамбре(197), уносят к юношеским мечтам о Востоке, хотя грустный опыт подсказывает, что под этим лоском кроется нищета почти такая же беспросветная, как на самых задворках цивилизации.
   Пространство, заключенное внутри стен, значительно больше территории, занятой улицами, площадями и зданиями, то есть между внешними домами и крепостными стенами весьма значительное расстояние. Общий вид города вносит в сознание идею о странной смеси пустынности и внезапно появляющейся буйной растительности. Участок сразу за крепостными стенами, в основном, пустырь сухой желтой земли, нарушаемый пятнами гравия и фрагментами глиняных стен. Здесь и там участки земляных работ и площадки батарей, возведенные под руководством инструкторов-офицеров из Европы в процессе курса обучения военному делу. Между Тегераном и основанием гор долина приподнимается кверху, и в значительной мере занята садами и плантациями, полностью на искусственном орошении. Как я уже объяснял, это орошение производится не естественными ручьями поверхности, а посредством тех любопытных подземных водоводов, что здесь называют канутами, которые, начинаясь на дне глубоких шахт рядом с подножьем невысоких холмов, на более низких уровнях выходят в итоге на поверхность, большую часть пути будучи защищенными от солнечных лучей слоем земли над ними. Насколько можно судить, почва вокруг Тегерана очень плодородна, для удивительной ее продуктивности требуется только соответствующее орошение. Существующие искусственные водоводы, оказывается, в основном используют на поддержку рощ платанов (чинаров), гранатового дерева и тополей, представляющих из себя сады для отдыха, а также на обеспечение города питьевой водой. Похоже, немного в этом смысле сделано для полива полей зерновых, хотя колосящиеся поля выглядят обещающе, и сулят значительно перекрыть дефицит засухи прошлого года. Участки британской дипломатической миссии предоставляют хороший пример того, что означает искусное садоводство, даже в таком палящем климате, который присущ Персии. Они расположены в стороне от населенной части города, но в пределах его стен, и, осмелюсь сказать, вместе взятые выглядят куда лучше, чем любые местные попытки этого рода, хотя многие крупные сады, принадлежащие как Шаху, так и его приближенным, тоже расположены в черте укреплений. Все же, несмотря на бассейны с водой и бегущие ручьи, тенистые аллеи чинаров, плакучих ив и тутовника, к началу июня жара стала такой сильной, что персонал дипломатической миссии счел нужным перебраться в свою летнюю резиденцию к подножию Эльбурца, что около двух фарсахов (восемь миль) от Тегерана, и, я полагаю, почти тысяча футов над уровнем его. Здесь, хотя в разгаре дня температура далека от приятной, куда более приемлемо, чем в городе внизу. Благодаря любезности господина Р.Ф.Томсона, посла Британии, чьим гостем я тогда являлся, я смог оценить разницу между двумя резиденциями.
   Современная часть Тегерана являет собой странную смесь восточного и западного стилей. От ворот британской миссии по направлению к главному входу во дворец Шаха ведет длинный бульвар, устроенный как можно более в парижском стиле. Это будет, право, очень симпатичная улица, когда деревья, щедро орошаемые, достигнут плодоносящего возраста. Деревья эти, хотя им еще от семи до девяти лет, уже имеют респектабельные размеры. Вперемешку с ними на одинаковом расстоянии друг от друга установлены странные для персидского города объекты, - газовые лампы постоянного уличного освещения. К сожалению, господин француз, ответственный за поставку необходимого газа, не смог в полном объеме выполнить контракт, который он заключил с правительством. Это, как я понимаю, произошло потому, что необходимые фонды не поступали с требуемой скоростью. В одном или двух местах установлено электрическое освещение, но только напротив главных ворот дворца горел свет, не считая особые праздничные случаи. Столбы освещения представляли собой источники удивления для жителей, которые не могли взять в толк, для чего они установлены in situ, если не производят никаких чудесных эффектов, которые, как их уверяли, в состоянии производить. Когда я проезжал через Тегеран на обратном пути в Европу, то обнаружил, что была предпринята попытка торжественно ввести мероприятие в действие. В качестве эксперимента с великой энергией, около двадцати газовых фонарей были установлены вокруг артиллерийской площади. Ожидалось прибытие Шаха, но этого не произошло(V). В отсутствии Шаха церемония проходила под руководством двух его сыновей. После зажжения этих нескольких ламп, все вернулось на круги своя. Боюсь, даже при условии лучших намерений со стороны муниципальных властей, тегеранский бульвар не будет представлять собой какого-либо привлекательного зрелища, во всяком случае, еще долго. Густая листва и уличные лампы могут присутствовать в изобилии, но это не улучшит вида лавок. Эти магазины образуют целую систему арочных переходов. На Востоке продавец остается в магазине почти до заката, после чего удаляется в свое жилище, которое, обычно, расположено в дальней части города. Газовые лампы могут только помочь разглядеть ряды наземных клетушек, забаррикадированных самыми разными на вид ставнями. Следуя по главному бульвару, подходишь к большому живописному входу, такому же, что и городские ворота, и также основательно разукрашенному. Массивные, обитые железом створки, когда это необходимо, закрывают въезд. За проходом попадаешь на большую пустую мощеную площадь, на одной стороне которой виден целый ряд сводчатых помещений с застекленными окнами, в которых установлены разные по форме старые на вид бронзовые двенадцатифунтовые гладкоствольные пушки. По правую сторону полдюжины огромных бронзовых орудий, в двадцать четыре и тридцать два фунта, на осадных повозках. Их возраст, судя по указанным датам, от сорока до шестидесяти лет; изборожденные изношенные стволы красноречиво говорят о многих мешках гвоздей и дюжин булыжников, выпущенных из них. На современные позиции их установили, под присмотром десятка восточного вида артиллеристов, с тем, вероятно, чтобы донести до народного сознания намек, на что способно правительство, если его вывести из себя. Напротив ворот, через которые входишь, еще одни живописные ворота, сразу за которыми стоит очень длинная и богато разукрашенная бронзовая пушка, на шестьдесят четыре фунта, я бы сказал, судя по калибру. В Тегеране распространено мнение, что это самая большая в мире пушка. Ее привез Надир Шах из Дели, после захвата названного города.
   Продолжая путь, мы миновали другую улицу претендующую называться бульваром, на ней тоже преобладали лавки, образующие аркады. Теперь мы оказались у главного входа во дворец. Он из глянцевого кирпича, белой штукатурки и краски цвета морской волны. По образцу башни в Энцели, фрагменты зеркал широко вносятся в композицию посредством своеобразных пилястр(198) на его верхних этажах. Когда солнечные лучи падают под углом, эффект этих бесчисленных зеркал очень приятный; при прямом же освещении - наоборот. Именно перед этими дворцовыми воротами я в первый раз увидел форму новых персидских полков. Она очень практична и весьма нарядная на вид. Тем более что, во всяком случае, на взгляд европейца, она отличается от ужасно неряшливо смотрящегося широкого в поясе мундира, который носили при старом режиме, исключительно офицеры. Она состоит из одеяния, представляющего нечто среднее между кителем и рабочей гимнастеркой из грубого голубого морского сержа(199), с очень короткими полами, подпоясанного коричневым кожаным ремнем. Брюки из того же материала. Головной убор - небольшой кивер из черного каракуля, с медным значком, обращенным вперед, назад или в сторону, в зависимости от вкуса каждого солдата. Замечательный факт, что, в то время как большинство воинов в Тегеране вооружены австрийскими, с казенной части заряжающимися Верндлями, самым практичным оружием, дворцовая гвардия носит старомодные с дула заряжающиеся винтовки из той же страны. Нарезка винтовки глубокая, ствол блестящий, и особого вида ложе с боковой станиной, что применяли в определенных австрийских подразделениях. Шах слишком хорошо заботится о своих подданных в столице, чтобы оснащать в первую очередь личную гвардию, и оставляет лучшее вооружение в руках солдат, которых обучают защищать свою страну, "если потребуется, и против Англии", как однажды откровенно сказал мне один персидский офицер. Раз уже зашел разговор на армейскую тему, могу также рассказать об иностранных офицерах, приглашенных из Австрии для организации батальонов Шаха. Будучи в Тегеране, я нанес однажды ранним утром визит в казармы, организованные под надзором капитана Стандейски, австрийского служаки. Европейский стиль обучения, - очень необычный для восточной армии, - характеризуется повышенным вниманием к гимнастике и строевой подготовке. Система призыва в Персии оставляет желать много лучшего; но как бы то ни было, она доставляет в ряды военных подавляющее большинство здоровых молодых людей, с любой точки зрения подходящих для службы. Как все крестьяне, они более или менее грубоваты в своих манерах и поведении, и нуждаются в небольшой предварительной муштровке, прежде чем их можно поставить в шеренгу с мушкетом в руке. Ответственные австрийские офицеры знали, а лучше всех капитан Стандейски: как не высок чисто боевой дух, и как стойко не сражаются люди в настоящей схватке, от солдата все же требуется кое-что еще. У него есть долг относительно своего гражданского населения и в тылу, а не только перед лицом врага. Некуда не годиться иметь войска неотесанных бойцов, неуклюже марширующих гурьбой по проезжей части какой-нибудь улицы в европейской столице, а чем хуже персидская? Мне приходилось наблюдать гимнастические упражнения, выполняемые в большинстве европейских армий, и могу сказать, что во многих из них не шли дальше того, чему я был свидетелем на плацах тегеранских казарм. Это и подъем тяжестей, трапеция, мостик, прыжки, многие другие упражнения, весьма успешно исполняемые; я видел тех же людей, с большим старанием проходивших ротную и батальонную строевую подготовку. Мой визит был импровизированный, так что никакой специальной репетиции заранее не проводилось, даже если предположить, что таковая могла иметь место. Когда роты отмаршировали в казармы, меня пригласили осмотреть ружья. Стволы внутри сверкали как серебро, замки в превосходном состоянии, никакого загрязнения, кроме того, что неизбежно после часовой разминки. В качестве последнего испытания состоялось преодоление глухой стены высотой в двадцать пять футов, выполненное ротой; солдаты образовали пирамиду, двенадцать человек в основании; один из них, взобравшись на вершину пирамиды, перебросил веревку через стену. Все было исполнено похвально, единственным недостатком можно считать веселое оживление людей, которых заставили проделать лишнее упражнение в честь случайного гостя. Капитан Вагнер, артиллерист, довел своих солдат до максимально возможного совершенства; и в пользу этих господ говорит тот немаловажный факт, что воспитанию своих офицеров они уделили не меньшее внимание, чем работе с солдатами.
   Кавалерия находится под управлением представителей различных стран. В этом случае пальму первенства в Персии держат русские. Полковник Демонтович, бывший командир армейского корпуса при генерале Тергукасове под Баязидом во время русско-турецкой компании, был приглашен для формирования нескольких полков казаков по русской модели. Я должен выразить в его адрес искреннюю благодарность за те заботы, какие он взял на себя, показывая мне все малейшие детали вверенных ему войск. Он сказал, что, в то время как австрийским офицерам приходится запрашивать у персидского правительства каждую требуемую сумму, будь то расходы на организацию армии или на строительство казарм, у него карт-бланш. Должен отметить, никто не использовал бы лучшим образом предоставленные ему возможности. Я могу судить об этом не по внешнему виду новорожденных эскадронов, когда они в парадной форме вышли встречать Шаха, но по осмотру казарм его солдат. Кажется, Шах, во время европейского турне, очень заинтересовался казацкой кавалерией. Он не был захвачен внешним видом и блеском более претенциозных всадников, таких, как наши, например; ему захотелось иметь несколько кавалерийских полков более простого вида, в длинных кителях, как на соседней территории. Мне приходилось видеть казаков на поле боя, прямо в деле; думаю, не будет умалением их заслуг сказать, что люди полковника Демонтовича в общем стиле мало в чем уступают им. Верно, что они положительно выделяются на фоне основной массы персидских войск, благодаря дисциплине, отчасти суровой, которая, в конце концов, едва ли не единственное необходимое условие понимания современными персами того, что значит настоящая служба. Я раз видел их, когда Шах совершал один из официальных визитов к премьер-министру. Вновь сформированная австрийцами пехота стояла вольно, но соблюдая ряды; а перед ними традиционные солдаты Персии в неряшливых одеждах, с их пониманием "вольно" куда шире, чем того допускает любой воинский устав. Я видел "отсталых" офицеров, сидящих, скрестив ноги и покуривая водные трубки, особо не беспокоясь, кто там проходит мимо, Шах, или кто-нибудь еще. А чуть выше, - казаков Демонтовича, в пешем строю, по команде "вольно", аккуратно в ряд, ровнее, чем "отсталые" могли встать по команде "смирно". И мне понятны также чувства Шаха, когда Его Величество проследовал, наконец, предваряемый своими бегунами и окруженный великими государственными мужами, и взгляд его нежно упал на длинные неподвижные ряды спешившейся кавалерии, чьи сабли сверкали под полуденным солнцем, - так же, как и пять часов назад. Это, вероятно, несколько безответственное испытание, со стороны деспотичной власти, держать бедных добрых людей, без нужды подвергая их риску солнечного удара, так долго; но они оставались на месте, такие же неподвижные. Впоследствии я посетил казармы. Визит был совершенно неожиданным. Люди в своих летних белых рубашках, безукоризненно чистых. Едва заметив наше приближение, они сразу собрались в конюшнях. Лошади блестели от частой чистки скребком; место аккуратно выметено. Я делаю эти замечания, чтобы отдать должное тому, что я видел касательно работы европейских офицеров в Персии. Но позвольте добавить другое, сделанное офицером, имеющим долгий опыт пребывания в стране. "Видите, какие они сейчас; когда мы уйдем, за шесть месяцев все снова станет таким, будто нас здесь никогда не было". Такие дела с европейскими военными инструкторами и их перспективами в Персии.
   Шах, несомненно, движим лучшими мотивами. Он посетил Европу, и, вероятно, оценил пути, коими западные люди пришли к тому, чем они являются. Он старается изо всех сил идти тем же курсом, но бессилен перед инерцией своей нации. Всем знакома история с контрактом барона Рейтера. Выполнение его стоило бы Шаху трона. Он не осмелился назвать Великим Визирем единственного умного человека в стране, которому он мог доверять, из-за распространенного предубеждения, что Хуссейн Хан ярый приверженец железнодорожного проекта. Когда я увидел монарха, скачущего под тенью своего красного зонтика, который он носит как эмблему самодержавия, я не мог избавиться от мысли, что он, пожалуй, самый достойный жалости человек во всей Персии. Кто был свидетелем визита Шаха в Европу, может думать, что Шах Персии пребывает среди нескончаемого блеска алмазов. Вот как я воспринял один из его выездов. Впереди несколько полицейских (в австрийском стиле) верхом. Затем следуют около двухсот человек, у большинства из которых за спиной двуствольные охотничьи ружья. Далее пятьдесят всадников с серебряными булавами, а затем очень просто одетая группа людей, среди которых и Шах, совершенно ничем не отличающийся от остальных, поскольку, раз солнце не донимало, его красный зонтик был сложен. Сразу позади группы, тесно окружавшей Шаха, следовал государственный экипаж, по форме очень похожий на карету лорд-мэра Лондона, но по внешнему виду куда хуже из-за износа, некоторые побитые углы весьма нуждались в покраске и позолоте. По параллельным улицам катилось несколько громыхающих повозок, перед которыми следовало человек двенадцать с длинными ивовыми прутьями в руках. Это были служащие гарема, и они непрерывно кричали: "Ослепните, ослепните; поверните свои лица к стене." Это предназначалось для простолюдинов в толпе, предостерегая их от таких необдуманных поступков, как увидеть, мельком, дам гарема, которых везли к следующей остановке Шаха, чтобы ждать там смиренно благосклонности Его Величества. Офицеры-европейцы на службе у Шаха, конечно, тоже должны были повернуться спиной при появлении этих дам, но также им полагалось и салютовать им, отдавая воинскую честь. Результат этого комбинированного движения выглядел несколько абсурдно, так как пришлось поднести вытянутую ладонь руки к затылку, а не к брови.
   Не прошло и двух лет, как все австрийские офицеры покинули Тегеран, призванные домой собственным властителем. На обратном пути домой через Каспий меня сопровождали трое из них - капитан Стандейски, барон Креузе и пожилой майор, занимавший в военной школе в Тегеране пост главного инструктора. Капитан Вагнер задерживался на несколько дней из-за болезни. Во время отзыва этих офицеров ходили упорные слухи, что их места займут другие, а именно соотечественники полковника Демонтовича, направляемые для организационных целей в Персию царем.
  
  
  
  
  
   ТЕГЕРАН (продолжение)
   Однажды я держал путь на базар, поскольку через него только можно было попасть в старую часть города, которую я хотел сравнить с более европеизированными бульварами, описанными в предыдущей главе. Я пересек несколько больших площадей и оставил за собой длинные, выжженные солнцем улицы, идущие вдоль высоких, ассирийского типа, стен из необожженного кирпича, украшенных голубыми, черными и желтыми глянцевыми кирпичами, опоясывающих пределы дворца. Некоторые кварталы имели неприятный вид, напоминающий английский город, когда там идет строительство или снос зданий. Все было сухим и пыльным; кирпичи, штукатурка, земляные кучи лежали повсеместно. Иногда пересекаешь поток воды, кажущийся совершенно неуместным, - ответвление одного из бесчисленных канутов, снабжающих город. Или вдруг погружаешься из палящего и слепящего солнечного света в сводчатый проход из цветного кирпича, где на минуту, после иссушающего блеска снаружи, кажется, что господствует тьма ночи. Таков один из проходов к базару. Чувствуешь приятную свежесть и прохладу после жарких пыльных улиц, утопающих в потоке яростного света; и струи воздуха, бьющие в лицо, дают ощущение, будто погрузился в ванну с холодной водой. Длинные стрельчатые своды аркад, тридцать футов высотой, освещаемые круглыми люками в крыше с интервалами в двадцать футов, ведут в полудюжину разных направлений. С каждой стороны этих проходов - высокие ниши, купеческие лавки. Это простые сводчатые проемы, пол которых приподнят, примерно, на три фута выше уровня улицы, различные изделия на продажу выставлены на маленьких деревянных прилавках, поднимающихся в направлении вовнутрь, где сидит продавец. Обустройство в целом как у большинства восточных базаров, от Стамбула до Индостана. Каждый вид торговли производится на отдельной улице, хотя в главных проходах бакалейщики, торговцы шелком и бархатом, торговцы товарами первой необходимости и продавцы мороженого шербета, сходятся вместе, а иногда к ним присоединяется еще кебабджи, или повар. Торговцы-армяне обычно не любят базары. Они либо организуют отдельный караван-сарай, либо открывают свои магазины, - точно по европейской модели, с застекленными окнами, прилавками, и всеми другими принадлежностями современной цивилизации, - на обширных открытых площадях, о которых я уже рассказывал.
   По мере углубления в главную часть базара, заметной чертой этого места становится беспорядочный и оглушающий галдеж голосов. На одной улице стоит грохот сотен медников, стучащих по своим наковальням; они делают котелки, чайники и другую утварь. На другой, возможно, такое же число человек выкрикивают, превознося достоинства своих товаров, или пытаясь завязать диалог с торговцем на противоположной стороне улицы, напрягая глотки до предела, чтобы перекрыть окружающий шум и гул голосов прохожих. Обыкновенно принято считать, что восточный человек, это очень молчаливый, спокойный человек. Согласно моему опыту, это самый шумный индивидуум на поверхности земли. По узкому проходу между лавками спешит разношерстная толпа, каждый толкает другого без всякой мысли о взаимном уважении. Любой, у кого есть медная пластинка на шапке, или в малейшей степени отношение к официальной должности, уверен, что имеет полное право гнать, сломя голову, среди всех, не говоря уже о простых прохожих. Единственное исключение, кажется, представляет полиция, которую во всех случаях я находил весьма цивильной и безвредной, дающей в этом отношении блестящий пример другим правительственным служащим, не только в Персии, но где бы то ни было. Женщины накрыты чадрой, и, в отличие от женщин Константинополя, основательно. В Стамбуле яшмак в высших классах используют только для подчеркивания естественной привлекательности, - дополнительное средство в руках кокетки. В Персии же паранджа применяется просто и по назначению, носится честно и повседневно, особенно в присутствии мужей или знакомых. Яшмак в Стамбуле состоит из двух отрезков как можно более яркого газа (200), один на лбу, а второй на губах, свисая ниже подбородка. Здесь это один отрез скромного белого полотна, повязанного вокруг лба и спадающего ниже груди, суживаясь книзу. Иногда перед глазами сделана темная сеточка, позволяющая видеть дорогу, но совершенно непроницаемая для внешних глаз. Порой женщина снимает с себя основательное покрывало и перебрасывает его через плечо, но, завидев вдалеке представителей противоположного пола, вновь надевает. Это должна быть совершенная пытка для бедных дам, когда при такой ужасно жаркой погоде нос и рот наглухо закрыты материалом. Я, например, когда накрываю вечером лицо легчайшим муслином, спасаясь от москитов и комаров, через полминуты уже чувствую симптомы апоплексии; и, что касается этого ощущения, то, как правило, я предпочитал преследования крылатых мучителей, чем вечный хаммам (201).
   Я вспоминаю министра полиции Константинополя, издавшего указ против красочных накидок стамбульских дам, где им вменялось, под угрозой серьезного штрафа, носить наружное покрывало-саван подходящих скромных цветов. В Тегеране ему ничего не оставалось бы, как только аплодировать персидским женщинам. Их накидки все без исключения темно-серо-голубого цвета, не представляют никакого повода для выражения осуждения chaussure a la Francaise (202). В персидской столице можно наблюдать самую уродливую азиатскую обувь. На базаре, если судить по внешней одежде, дама высшего света неотличима от самой бедной из трех-четырех служанок, идущих позади нее. Ее также часто сопровождает пара безобразных черных или белых мужчин, чьи физиономии в целом говорят об их квалификации. Женщина из бедных обычно совершенно одна. Иногда можно увидеть белого осла, крупного, как лошадь, на нем слуга везет в седле перед собой ребенка какой-нибудь высокопоставленной особы. Осел разукрашен, как бык, предназначенный в жертву Юпитеру Капитолийскому, и все должны уступать ему дорогу. На базаре царит общая суета. Кажется, будто каждый дал обет попасть в свое место назначения в кратчайший возможный срок. Как не похоже на статных восточных людей в длинных рубахах из наших юношеских представлений! Иногда целая орава мелких серых ослов прорывается по узкому проходу, груженные кирпичами и плитками, так что мало не покажется, при этом несутся, будто беспрерывно вопит позади них не человек, а шайтан во плоти. Порой пешеходы вынуждены находить убежище на территории боковых лавок, когда мул или гигантский осел, груженный с обеих сторон огромными копнами сена, продирается по проходу, полностью заполняя его по ширине; а иногда караван сардонически улыбающихся верблюдов гордо шествует мимо, присваивая себе всю дорогу.
   Тегеран, с его телеграфами и полицией, господином Шиндлером и графом де Монтефорте, больше не является той далекой восточной столицей, на которую намекал Марко Поло, или упоминал в своих impressions de voyage (203) некий случайный путешественник, любитель приключений. Там могут быть ямы в два квадратных фута в проездах вокруг королевского дворца, на дне, на неизвестной глубине, текут спрятанные водоводы; там ходят слухи, что несколько воров, укравших шахские регалии у старика, который вез их к ювелиру, будут привязаны к жерлам пушек и взорваны на главной площади (используя такую цивилизованную форму наказания, владыка может ссылаться на хорошо известный прецедент); но, в сущности, Тегеран, с его итальянской полицией, вымуштрованной австрийцами пехотой, обученной русскими кавалерией, щебеночным покрытием улиц, с его электрическим светом и двумя кафе, перестал принадлежать к области романтики.
   Находясь в столице, я имел возможность наблюдать пышный выезд Шаха к его первому министру. Последний сочетал в себе функции министра иностранных дел и военного министра; но он, на практике, премьер-министр. Раньше, в самом деле, его пост так и назывался. Но так как он был инициатором подписания контракта с бароном Рейтером по железным дорогам и шахтам Персии, против него сформировалась влиятельная придворная оппозиция, и Шах был вынужден освободить его от должности. Однако, не найдя подходящего министра такого же интеллектуального уровня, Шах поставил Хуссейн Хана на его прежнюю должность, вернув ему премьерство во всем, кроме названия; при этом никто другой, даже номинально, этого титула не имеет. Находясь ежедневно в контакте со своим министром, Шах все же наносит ему иногда официальные визиты, оказывая честь, при этом властителя и весь его двор угощают обедом.
   От двери дома, где находился Шах, до особняка министра расстояние более мили, по бокам улицы выстроились войска. Хотя солдаты заняли свои позиции в шесть утра, Шах появился только около двенадцати. Где-то в половине двенадцатого разнообразные старомодные экипажи, запряженные все парами лошадей, и управляемые неописуемого вида кучерами, которых по внешнему облику можно смело причислить к посудомойщикам Его Величества в своих явно рабочих костюмах, направились позади рядов войск в сторону резиденции министра. Эти повозки содержали в себе лучшую часть гарема, и впереди них двигалась толпа мужчин в обычных мирских персидских одеждах, они стегали воздух и землю длинными ивовыми прутьями, горланя зевакам, чтобы те "ослепли" и повернулись лицами к стене, чтобы ненароком не увидели мельком кого-то из "звезд гарема". О прибытии монарха возвещали несколько верховых полицейских, которые скакали вдоль рядов солдат в совершенно излишне стремительной манере. Полиция, сформированная графом де Монтефорте, итальянским офицером, прибывшим в Тегеран за два года до этого, раньше бывшим, насколько я понял, шефом полиции на службе у вице-короля Неаполя, весьма похвально развивалась, эффективно поддерживает порядок в столице. Полицейские носят черные кители с фиолетовыми нашивками на воротниках и обшлагах и темные брюки с полосками того же цвета по бокам. Маленький черный круглый кивер и высокие сапоги завершают костюм. Пешая полиция вооружена короткими саблями по европейской модели, а конники саблями подлиннее. После полицейских следовали тридцать всадников с крупными серебряными булавами; за ними сто других, вооруженные саблями, с двуствольными охотничьими ружьями и старомодными персидскими мушкетами за спинами. Все эти люди были одеты очень просто в мирские одежды скромных цветов. За ними шли быстрым шагом по обеим сторонам улицы около пятидесяти странновато наряженных человек. То были бегуны Шаха. Когда я впервые увидел этих королевских слуг, я принял их за уличных шутов. Полдюжины из них сидели на бордюре рядом с воротами дворца. Зная, что на Востоке такие люди часто выискивают жертв среди европейцев, я поспешно завернул за угол, пока один из них не вообразил себе что-нибудь на мой счет. Каждый из них был одет в довольно длинную красную рубаху, украшенную несколькими кусочками золотого шнурка, горизонтально пришитыми на груди; в пару темных бридж до колен, белые хлопковые чулки и туфли с пряжками и розочками. Самой странной частью костюма была шапка. Она - из черной лессированной(204) кожи, чем-то напоминала шлем пожарника, переходящий в рыцарский шлем, или головной убор, который носил один эксцентричный продавец карандашей в Париже несколько лет назад, что ездил в повозке по улице, продавая свой товар. Шапку венчал высокий правильный крест, на верхушке, а также на передней и задней оконечности поперечины которого прикреплены три пучка красных искусственных цветов, напоминающих турецкую гвоздику. Цветки сидят на длинных ножках, центральные длиннее боковых, и все комично качаются при каждом движении головы их владельца. Когда Шах появляется на публике, его неизменно сопровождают эти слуги, бегущие впереди, сзади и по обеим сторонам лошади или кареты. Меж них двигалась группа из сорока-пятидесяти высших сановников государства, включая первого министра и главнокомандующего армией - Хессем эль Селтанеха, или "Меча царства". Все должностные лица выглядели очень скромно. Во главе их ехал верхом сам Шах, одетый, если это возможно, еще скромнее других членов группы. Если бы не малиновый зонтик, который он держал открытым над головой, я не смог бы вовсе его узнать. Когда я увидел Шаха, то нашел его более молодым и симпатичным человеком, чем на фотоснимке. Возможно, это был результат отблеска красного зонтика. Позади Шаха двигалась огромная толпа всадников, по-видимому, царские домочадцы, а за ними - закрытая карета, которую я уже описывал, как похожую на экипаж лорд-мэра, блистающая зеркальным стеклом и потрепанной позолотой. Далее вели несколько лошадей, пышно разукрашенных; отделение полицейских замыкало процессию, самую странную часть которой составляли человекообразные обезьяны и павианы, которых вели их смотрители; предназначались животные для развлечения дам гарема. Новая церемония, - то есть, новая для Персии, - вошла в обиход; а именно, разбрасывание цветов вдоль дороги перед Шахом. Можно бы ожидать, что столь грациозный акт будут совершать дети, или, по крайней мере, сносные на вид личности. Вместо этого, там было два уродливых старика, чье обычное главное занятие состояло в поливе дороги водой из кожаных мешков, чтобы не поднималась пыль при проследовании Шаха, которые, завершив вначале более полезную часть своих обязанностей, теперь торопливо принялись, взяв в руки изделия, похожие на деревянные ведерки для угля, в очень деловитой и совсем не поэтической манере разбрасывать нечто похожее на мусор молодого сада. Его Величество определенно получил удовольствие, какое может доставить физическое удобство движения по растительным материалам. Аллегорический смысл этой акции был решительно непонятен.
   Я должен только добавить несколько заключительных замечаний о Тегеране. Попытка привить европейский образ жизни и действия в сердца совершенно азиатских людей многообещающая. Шах, безусловно, делает все возможное перед лицом веками копившейся инерции, но даже его номинально безграничная власть порой пасует перед людскими предрассудками. Все же, надо надеяться, нация, под воздействием прогресса девятнадцатого века, в итоге добьется успеха. Любая нация имеет свое самомнение и склонна считать себя по существу самой лучшей. Это результат самооценки составляющих ее личностей. Персы говорят: "Лучший язык - арабский" (хотя Омар вводил его в обиход острием меча); "Знать турецкий язык - признак образованности" (косвенное признание прошлой доблести турков); "Персидский язык - как музыка; все остальные подобны крику осла." Молодой персидский офицер, один из тех, кто внедрял новую австрийскую систему, очень бегло говоривший на французском и английском языках, пожаловался мне, что Шах издал указы относительно летних войсковых лагерей, согласно которым каждый младший офицер мог иметь только одного денщика. Я осмелился заметить, что недавно общался с русскими в их лагере в Чикизляре и вдоль течения Аттерека, и что каждый младший офицер русской армии вполне обходился одним денщиком. "О, - сказал он, - это другое дело; мы, персидские офицеры - дворяне!"
   Я уже объяснял, как раз за разом не удавалось, несмотря на все усилия, присоединиться к продвижению русских экспедиционных войск. Когда умер старый бравый Лазарев и прибыл на смену ему Тергукасов, мне разрешили еще раз побыть на фронте, но не далее чем в Чатте. Там я встретил отходящие силы, и меня пригласили вместе с ними проследовать в Чикизляр. Едва ли надо говорить, ситуация складывались так, что "приглашение" мало отличалось от приказа. Я принял его, и по прибытии на побережье Каспия был "приглашен" двигаться дальше на запад. Об обстоятельствах моего отказа следовать в требуемом направлении и о путешествии через дельту Аттерека в Астерабад читатель помнит. Я знал, что рано или поздно начнется выступление русских войск; и, лелея все время надежду быть вновь принятым в лагерь, я продумал и меры предосторожности, позволяющие иметь возможность наблюдать военные действия и с противоположной стороны, в случае продолжения отрицательного отношения ко мне царских генералов. По прибытии в Тегеран я был учтиво приглашен находиться на территории британской дипломатической миссии. Я нанес визит господину Зиновьеву, послу России, которого встречал еще в Красноводске, на балу, что давал генерал Ломакин, тогдашний губернатор и командир гарнизона, а затем командующий печально известной битвой под Геок Тепе. Я рассказал ему, что мне пришлось оставить Чикизляр, и что в двух последующих случаях, когда я осмеливался возвращаться, мне снова в итоге приходилось уезжать. Я спросил, не мог ли бы он использовать свое влияние в деле получения мной разрешения вновь находиться в лагере. Он ответил, что решить это может только новый главнокомандующий, генерал Скобелев, и посоветовал обратиться с просьбой к этому сановнику. Я сразу же отправил следующую телеграмму: "Son Excellence le General Skobeleff, a Baku. - Voulez-vous me permettre accompagner l"expedition de Tchikislar comme Correspondant du "Daily News" de Londres?"(205) Через два дня я получил ответ. "O'Donovan, Teheran. - Ayant les ordres les plus positifs de ne pas permettre a aucun correspondant, ni Russe, ni etranger, d"accompagner l"expedition, il m"est a mon grand regret impossible d"obtemperer a votre demande. - Skobeleff."(206) Этот ответ, пришедший из Красноводска, был, конечно, решающим, и заставил меня считать, что русский посол заблуждался, когда говорил, что дело находится всецело в руках генерала, командующего экспедицией. Я телеграфировал Скобелеву, выражая благодарность за любезно быстрый его ответ, завершив свое послание словами "Au revoir a Merv" (207), так как я принял решение, по возможности, оказаться там раньше русских войск. Затем я принял меры для обеспечения продвижения к определенному пункту на северо-восточной границе Персии, откуда мог бы добраться в область Ахал Текке и в Мерв. Я обратился к его Высочеству Хуссейн Хан Сипах Салар Аазему, действующему главному визирю, с просьбой разрешить мне следовать вдоль границы, а при необходимости проникать в страну туркменов Ахал Текке. Я получил самый любезный ответ, в том смысле, что министр весьма охотно выдал бы необходимые бумаги, но что он не может гарантировать мою безопасность вне персидских владений. Так как о последнем я и не просил, то подумал, что любезность его явно переливается через край разумного. Следовало понимать это так: "Хотя ты долго пробыл в Персии, и несколько дней в Тегеране, я не имел еще удовольствия видеться с тобой." Я удовлетворился тем, что принял намек в качестве приглашения посетить его Высочество и поступил соответственно.
   После долгого продвижения по разбитым тротуарам, и между высоких иссушенных стен из необожженного кирпича (то есть глины), я прибыл к ограде, в пределах которой возвышалась неопределенной формы масса строений с крутыми крышами. Широкие полосы голубых глянцевых плиток протянулись по фронтону; иных, не считая ворот, архитектурных претензий, отличающих эти строения от прочих в Тегеране, не наблюдалось. Там, во дворе, куда ведет проход через потрескавшуюся арку, толпилось много, как бы мы сказали, "прихлебателей". Они, казалось, были раздражены моим появлением, явно считая излишним дополнением к их числу, пока, наконец, господин Ле Бэйрон Норман, самый вежливый и похожий на придворного из секретарей, не вышел ко мне и не проводил в широкий зал, застеленный богатыми персидскими коврами. Зал был разделен на две части парой ступенек, растянувшихся на всю его ширину. В нижней части большая емкость с водой, около пятнадцати на двенадцать футов. Через несколько минут я уже сидел за маленьким столиком визави с человеком, который, по упорным слухам, как местным, так и европейским, считался самой могущественной персоной в Персии. До вступления в эту высокую должность, он был послом в Константинополе и при других дворах, и сопровождал Шаха во время двух его визитов в Европу. Он принял меня очень приветливо. Визирь просто указал на огромные трудности и опасности того смелого предприятия, которое я предполагал взять на себя. Он сказал, что туркмены Ахал Текке и Мерва не стали лучше, чем они есть. Я сослался на делегатов из Мерва, как раз находившихся в Тегеране, - делегатов, прибывших просить Шаха принять их соотечественников в подданные Персии, чтобы они могли таким образом обрести некоторую поддержку против русского вторжения. Он сказал, что очень мало надежды на то, что их мольба будет услышана. "Туркмены Ахал Текке и Мерва так часто заключали с нами соглашения, и так часто нарушали их, что мы не можем доверять их обещаниям." "Тогда, - заметил я, - полагаю, текинцы оставлены России, раз Персия отходит в сторону?" "Не совсем так, - ответил он, - мы, конечно же, всегда будем пытаться что-то сделать." Затем разговор зашел о моих частных делах. Визирь желал дать мне необходимую защиту в пределах границ Персии. Но где находились эти границы, он не мог с точностью определить; для детального изучения этого вопроса он отсылал меня к британскому послу. Это было довольно комично, потому что Персия всегда выдвигала требования к Мерву, как к одной из своих колоний. Определенной границы не существовало, кроме линии реки Аттерек от его устья вверх до Чатте, и на короткое расстояние выше этого поста вдоль реки Сумбар. Все остальное было делом спорным. Теперь, конечно, существует определенная граница вдоль хребтов Копет Дага, но даже она переходит в привычную расплывчатость в своей восточной оконечности. Я всегда считал, что граница вдоль Аттерека требует аккуратного определения, с тем, чтобы избежать превращения ее в источник постоянных проблем. Мое общее впечатление, после того, как я вышел от Сипах Салар Аазема, не считая сложившегося в результате прежнего опыта, состояло в том, что Персия ничуть не выражала обеспокоенности русским продвижением в южные независимые ханства, хотя и не относилась так уж благосклонно к таковому.
   Я собирался в то время предпринять, по мнению окружающих, легкомысленное дело, - наведаться к chez eux (208) текинцам; сопутствующие опасности казались вовсе несоизмеримыми с заявляемой целью, и многие, несмотря на заверения в обратном, настойчиво придавали моим планам политическое значение, так что неоднократно приходилось обстоятельно объяснять причины, приведшие к принятию этого решения. Вскоре после разговора с русским послом, господин, которого я знал ранее в связи с русской экспедицией, - черногорец, который, по всем статьям, вел себя очень храбро в деле под Геок Тепе, - посетил меня в британской миссии, и сказал, мол, русский посол заявил ему, что путешествие к туркменам Мерва в качестве корреспондента "Дейли Ньюс" только повод, а на самом деле я был агентом британского правительства, направляющимся для поддержания туркменов, если не весомой помощью в виде денег, то, по меньшей мере, своим присутствием. Через человека, передавшего эту информацию, а также через полковника Демонтовича из персидских казаков, я просил убедить русского посла, что он заблуждается, и что моя поездка чисто и просто имела ту цель, о которой я имел честь объявить ему. Случается, что, когда удобно верить в какую-то определенную вещь, трудно разубедить в этом заинтересованные стороны. Если эти строки попадут на глаза русских правительственных чиновников, они поймут причину, заставившую меня связать дальнейшую судьбу с туркменами; а именно, что царские генералы, так сказать, захлопнули дверь перед моим носом, и что я направился в свое новое место назначения только в качестве корреспондента газеты, и не больше и не меньше в качестве участника сражения, чем был, когда пользовался русским гостеприимством. Сожалея о том, что не могу присутствием своим засвидетельствовать достижения русских солдат в предстоящей компании, я утешаю себя надеждой, что смогу засвидетельствовать противоборство в Центральной Азии с непривычной точки зрения. Я надеялся, что эти объяснения, данные в Тегеране всем заинтересованным сторонам, обезопасят меня от инсинуаций и намеков; их я уже успел немало услышать.
   Должным образом, я получил от Сипах Салар Аазема запрашиваемое письменное разрешение, которое имело целью обеспечить мне право на посещение предельных северо-восточных территорий персидского государства. Доктор Толозан, врач Шаха, дал мне также рекомендательное письмо к влиятельному приграничному вождю, эмиру Хуссейн Хану, правителю Кучана, так что я был совершенно обнадежен в успешном исполнении своих намерений.
   В тот момент военная ситуация выглядела так. После недавней смерти Нур Берди Хана, признанного вождя туркменов-текинцев, другого столь же влиятельного лидера, казалось, не было в их рядах. Один из его сыновей, говорили, встал во главе; но надо было еще посмотреть, способен ли он нести бремя тяжелой должности, что взвалил на себя. Некоторые пророчили полный развал текинской коалиции и скорое подчинение российскому правлению, теперь, когда не стало человека, который был душой сопротивления. Это, однако, открытый вопрос. Текинцы с незапамятных времен управлялись меджлисом, или советом вождей и старейшин; и никогда ни на какой срок не управлялись эмирами или властелинами, как в Хиве, Бухаре &c. Так что система управления на данный момент, и это вполне естественно понять, оставалась по-прежнему действенной, и не было совсем невозможным, а скорее даже наоборот, что обстоятельства могли выдвинуть вперед одного из многих компетентных лидеров, которые с необходимостью должны существовать в рядах столь поголовно воинственных людей. Мы недавно узнали, что началось общее обратное движение туркменов из северо-западной части оазиса; те, что занимали Бами, Берме и другие сходные позиции, отступили дальше на восток. Примерно в те же сроки в прошлом году происходило похожее движение, которое оказалось концентрацией сил в Геок Тепе, или Енги Шехере, как более правильно называется это место, - пример стратегии, завершившейся ощутимым поражением русской атакующей колонны. Маневры, которые теперь производились, я считал по всем показателям такими же; и я думал тогда, что это может еще быть связано со слухами о предстоящем приходе русской армии со стороны Хивы.
   Жара начинала усиливаться, и, как не стремился я присутствовать на сцене конфликта, я предчувствовал мало радости в предстоящем долгом марше, отделяющем меня от желанной местности.
  
  
   ИЗ ТЕГЕРАНА В АГИВАН
   Имея на руках паспорт, выданный Сипах Салар Ааземом, и рекомендательное письмо доктора Толозана, я предпринял последние приготовления к выступлению на восток, по направлению к долгожданной цели. Со всех сторон меня убеждали, что русские намерены наступать как можно раньше, и не раз намекали, что я, вероятно, слишком поздно появлюсь на месте, чтобы стать свидетелем заключительных операций компании. Также мне сообщали, дескать, в связи со смертью Нур Берди Хана, текинцы не будут и пытаться оказывать сопротивление силам захватчиков; посещение места действия потребует определенного количества зря потраченной энергии и времени. Будь менее решителен в своем желании проникнуть на территорию туркменов, уговоры, с которыми я столкнулся, привели бы меня к отказу от запланированного предприятия. Но я сказал себе: "Мое дело - постараться, а там - как получится." Я телеграфировал слуге в Астерабад, давая указание выступать немедленно в Шахруд, и ждать меня там с лошадьми и вещами, которые я оставил на его попечение перед отъездом в Тегеран. Затем нанял в Тегеране слугу-перса, чей послужной список включал похвальные рекомендации прежних английских путешественников, в том числе и господина Арнольда, написавшего подробный отчет о своем продвижении из Решта к Персидскому заливу. Последующие события покажут, как мало заслуживает он данных положительных характеристик.
   Оформив необходимый заказ на почтовых лошадей, в середине дня шестого июня 1880 я выехал из Гулахека, летней резиденции британской миссии, и направился в Тегеран, около восьми миль отсюда, через него лежал мой путь дальше на восток. Я так сильно задержался на базаре, делая некоторые покупки, необходимые для путешествия, что был уже почти рассвет следующего утра, когда удалось выехать на дорогу, ведущую к границам страны текинцев. До самого Мешеда по всему маршруту осуществлялись смены почтовых лошадей. Станции, где можно получить свежих лошадей, отстоят друг от друга на шесть-восемь фарсахов (двадцать четыре - тридцать две мили); а расценка - один кран (франк) на фарсах с каждой лошади. Столько же приходится платить за лошадь сопровождающего почтового курьера. Время в седле без ограничений; при желании можно скакать и днем и ночью; и путь мог быть преодолен достаточно быстро, если бы на станциях всегда были лошади в должном состоянии, готовые к дороге. Между Тегераном и Шахрудом одиннадцать станций, все расстояние составляет семьдесят фарсахов, или двести восемьдесят четыре мили.
   Оставляя Тегеран, путешественник скачет на юго-восток через засушливую каменистую равнину, нарушаемую тут и там садами и развалинами глиняных строений, и пересекаемую бесчисленными мелкими поливными каналами, ответвлениями разных канутов, или подземных водоводов, идущих с опоясывающих долину холмов. Через пять или шесть миль от города дорога начинает постепенно повышаться и проходит через голое каменистое ущелье. Справа стоят "башни молчания" - захоронения джебре, или огнепоклонников, очень много которых живет в Тегеране. Все садовники, работающие в британской дипломатической миссии, принадлежат к этой секте. "Башни молчания" состоят из нескольких низких круглых каменных колец, с железными прутьями наверху. Тела мертвых кладут на эти решетки, где они или разлагаются постепенно, или пожираются хищными птицами, а кости в итоге проваливаются через прутья в полость башни. Дорога затем переходит в широкую долину, усыпанную на больших расстояниях мелкими лесистыми двориками, огороженными высокими глиняными стенами, усиленными круглыми башнями. Внутри каждого такого дворика расположено несколько глиняных домиков с плоскими крышами, образующих собой персидскую деревеньку. Между этими маленькими цветущими оазисами земля бесплодна и пуста, и тем более неприятно наблюдать ее в контрасте с такими обнадеживающими островками зелени. При должном орошении широкие области, ныне безнадежно мрачные и пустынные, могли быть покрыты лесами и пастбищами. Примерно в тридцати милях от Тегерана есть большой караван-сарай из кирпича и камня, рядом с которым - обширные развалины старых строений из необожженного кирпича. Весьма крупный ручей пересекает долину, теряясь, как все похожие потоки здесь, в знойных просторах широкой соленой пустыни впереди. По берегам ручья разбросаны темные низкие палатки небольшого лагеря кочевников - вероятно, курдов.
   Мы поменяли лошадей в месте под названием Эвен Кейф, нищем, выжженном своего рода селении, как и все, малые и большие, вдоль этого маршрута, состоящим из глиняных домов с плоскими крышами. Немного дальше - широкое пространство камней, намытых водой, и круглой гальки; здесь потоки, образованные тающими снегами Эльбурца пробиваются в знойную пустыню. Различными запрудами и насыпями вода была разделена на, по меньшей мере, сорок разных каналов, некоторые наполнены глубокими и быстрыми течениями, их совсем не просто перейти. Почтовый служащий указал место, рядом с которым мы перешли вброд один из этих рукавов, где совсем недавно какие-то путешественники были унесены потоком и утонули. За этим многоканальным ручьем следует высокое каменистое плато, изборожденное огромными глубокими руслами древних рек, а затем дорога начинает подниматься на склоны внешних отрогов гор. В долине жара была очень сильной, но здесь, на возвышенности, дул довольно холодный ветер, и вскоре мы оказались посреди весьма неприятного тумана, и, время от времени, лил легкий ливень. Еще через час пути мы приблизились к началу скалистого ущелья, тянущегося среди высоких утесов гипсовых и железистых скал. Вход ранее охранялся каменным фортом, караул хане, то есть полицейским постом, ныне совершенно разрушенным, а дальше виднелись остатки того, что когда-то могло быть важной крепостью, очевидно, очень древней. Начиная отсюда, через каждые две или три мили, мы натыкались на остатки постов, в прошлом установленных для предотвращения вторжения туркменов по этому удобному горному проходу, длина которого около двенадцати миль; здесь протекает ручей, вода, правда, довольно невкусная, из-за большого содержания в ней раствора гипса. Проход внезапно расширяется в его восточной оконечности, выходя на широкую долину, холмы к югу остаются так далеко, что вскоре только смутно различаются на горизонте в этом направлении. Долина щедро орошается, деревень очень много и они большие, - все надежно защищены глиняными стенами и башнями. Такое изобилие оросительных каналов, что они сильно затрудняют езду верхом, ведь зерно уже созрело, воды для полей не требовалось, и образовались болота и грязные лужи в долине, протянувшиеся далеко и широко, так что часто приходилось делать значительные объезды. Солнце уже садилось, когда мы галопом въехали в Кишлак, место отдыха на ночь, преодолев точно восемьдесят миль с утра, - неплохой результат, учитывая природу и состояние дороги.
   За стенами этой крупной деревни взгляд поражается разнообразием и фантастическим стилем глиняных строений. Казалось, селяне имели архитектурный склад ума и, несмотря на неблагоприятные качества наличных материалов, проявили очень много стараний в проектировании и воплощении в реальность разного рода куполов на могилах, арочных проходов в мечетях, и странных на вид навесов, защищающих бесчисленные бассейны с водой от солнечных лучей. Эти последние представляли собой пирамиды, двадцать пять футов высотой, грани которых сделаны в форме ступеней, двадцать дюймов шириной и высотой, а верхушки увенчаны довольно миловидными шляпками на четырех столбиках. В лучах заходящего солнца строения из необожженного кирпича, оштукатуренные прекрасной беловато-желтой глиной, создавали впечатление скульптур, вырезанных из цельных кусков мрамора янтарного цвета. Чаппар хане, или почта, сама по себе была своего рода цитаделью; как, право же, большинство зданий. Она окружена стеной в двадцать футов высотой, крыши конюшен внутри образовывали скат от парапета с бойницами. На каждом углу находилась выступающая сторожевая башенка, из которых защитники могли стрелять вдоль стен и поражать осаждающих близко к основанию их. Доступ в здание осуществлялся через арочный проход, закрытый крепкими воротами в пять дюймов толщиной, обитыми полосами железа. Над аркой находилась комната с плоской крышей, известная как бала хане, которая служила жильем для богатых путешественников, также как своего рода постом часового и наблюдательной башней, используемой при подходе туркменов. Здесь каждый дом человека, - его крепость, если не в переносном смысле, то в прямом-то, во время опасности, точно.
   Я уже упоминал о гарриб-гезе, или шаб-гезе, как его по-разному называют, насекомом (arga Persica), внушающем страх и часто представляющем реальную опасность для иностранцев, путешествующих в этой части Персии, известном как "кусающий пришельца" и "жалящий ночью", потому что не нападает на местных жителей и покидает свои укромные закутки с наступлением темноты. Я спросил почтальона, встречаются ли представители этого вида насекомых в его учреждении, и мне с бодрой готовностью ответили, что их здесь изобилие. Мне пришлось, соответственно, устроиться на плоской крыше бала хане, где в течение дня для "любителей иностранцев" слишком жаркое место, а ночью чересчур холодно для их нежных натур. Конская попона, расстеленная на крыше вместо постели, седло вместо подушки, вот и все принадлежности, предоставляемые для удобства ночлега. Я питал надежды, что смогу что-нибудь записать перед сном, но резкий вечерний бриз исключил возможность поддерживать огонек свечи. В связи с этим, набросав некоторые очень краткие заметки сегодняшнего продвижения, я съел ужин из птицы, жесткого, как кожа, хлеба, типичного для всего Востока, и маста, или свернувшегося молока. Это вся имеющаяся в наличии еда, не считая вареный рис, которого я поглотил уже так много в течение предшествующих двенадцати месяцев, что весьма охотно отказывался от него, если имелись хоть какие-то другие съестные припасы. Arga Persica, похоже, паразитирует на всех видах домашней птицы в этих краях, и там, где держат птицу, их очень много; они доводят пернатых до несчастного состояния исхудалости, как я обнаружил по своему горькому опыту, когда пытался поужинать твердыми хрящами курицы, поданной мне; ее отловили и приготовили в последний момент.
   За час до рассвета на следующее утро, я был уже в пути, предварительно уплатив довольно весомый счет за очень слабое обслуживание и скудный ужин предшествующей ночи. Сюда включено два крана за разрешение спать на крыше дома; полтора за жилистого петуха и хлеб; и один кран в благодарность почтовому курьеру, сопровождавшему меня из Тегерана; всего три шиллинга и девять пенсов, - весьма недурная сумма для этой страны. Я заметил, что здесь люди, похоже, не понимают ценности денег, вероятно, потому, что так редко видят их. Они ожидают в форме чаевых почти в шесть раз больше, чем европейцы. В большой степени это происходит потому, что мелкие служащие имеют нищенское жалованье, слуги порой получают от своих хозяев только питание, и им предоставлено самим обеспечивать себя, вытягивая плату и подарки при каждом возможном случае. Местный правитель желает оказать вам честь. Он посылает блюдо с фруктами или липкими сладостями, ценой около шести пенсов. Слуги, - ведь, чем больше количество людей, препровождающих "подарок", тем выше оказанная честь, - должны получить каждый свой "анам", или подарок, в форме пары шиллингов или больше, в зависимости от ранга их хозяина. Последний, таким образом, убивает двух зайцев, оказывая уважение гостю и, одновременно, давая слугам заработать. Такой порядок вещей распространен сверху донизу, и, в сущности, во многом является причиной деморализации персидского общества.
   Лошади, выданные мне в Кишлаке, были, на удивление, сильными, хорошо сложенными животными, и мы проскакали хороший отрезок пути, несмотря на то, что постоянно бултыхались в поливных каналах и спотыкались и барахтались в топких ямах. Час галопа привел нас в Арадан, большую деревню, которой, кажется, придавалась некая особая важность, раз тут есть телеграфное бюро, первое, что встретилось после выезда из Тегерана. Прилегающий район щедро снабжается водой, широко возделываются дыни. Земля разделена на лоскуты примерно в шесть квадратных футов, вокруг каждого проходили оросители. Дыни вначале сеют по узким грядкам, идущим вдоль края оросителя, растения затем распространяются на всю делянку, которую, при желании, можно полить. Оросители приходится часто очищать от легких земляных отложений, быстро набирающихся в них из-за высокой скорости, с которой горные ручьи стекают в своих руслах, неся очень густой раствор земли, которая и оседает, как только падает скорость потока в относительно ровных канавах. Так велика сила течения, и настолько мягок и глубок слой суглинистой почвы, что в отдельных случаях потоки размывают русла с отвесно-вертикальными берегами до глубины в двадцать - двадцать пять футов, так что становится невозможным использовать воду для полива. Для исправления этой ситуации выше, на каменистой земле, где вода не размывает почву, делают запруды, в которых гасится скорость течения, и направляют воду в заранее подготовленные искусственные оросители. Когда потребности в воде нет, течение продолжает идти своим природным курсом. В северной Персии, особенно на долинах к северу от гор Эльбурц, обширные территории плодородной земли сейчас превратились в мертвую пустыню, реки, которые должны бы орошать их естественным путем, такие, как Аттерек и Гюрген, слишком углубились, размыв русла. Мне представляется, небольшое инженерное искусство требуется для того, чтобы повернуть крупнейшие потоки, также как и более мелкие, при желании, и возвратить плодородие этому унылому запустению.
   Посреди деревни Арадан стоит строение, которое сразу дает страннику намек на то, как первоначально использовались курганы, разбросанные по всей местности, с интервалами, нескончаемой цепью до самых берегов Аттерека. На просторах долин, где нет искусственных возвышенностей, посчитали необходимым в целях обороны создать земляные насыпи, на которых затем построить замки и крепости, особенно в местностях, как эта, открытых для внезапных нападений кочевников из пустыни. Замок в Арадане был первым из их числа, представшим перед моими глазами в прекрасном состоянии и продолжающим исполнять свою роль. Курган имеет около семидесяти ярдов в длину, пятьдесят в ширину. Стороны его почти вертикальные и продолжаются стенами крепости, венчающей поверхность. Высота всей структуры никак не меньше семидесяти, а то и восемьдесят футов. Облицовка кургана и стен замка - необожженный кирпич, покрытый штукатуркой из тонкой глины, почти такой же прочной, как римский цемент, с оттенком красноватой охры(209). В целом объект являет собой композицию квадратных и полукруглых башен, связанных между собой, и включает два несимметричных ряда окон и бойниц, сделанных, очевидно, в разное время, без всякой увязки к какому-то определенному плану или рисунку, и очень похож на некоторые средневековые феодальные крепости, которые встречаются на вершинах гор в Западной Европе. Зубцы и сторожевые башенки идут по верху стен, а между ними видны террасы, арочные проходы, ступени, перемешанные в самом невообразимом стиле; все вместе настолько романтически живописно, насколько только можно представить. Вовнутрь ведут крутые ступени в полости стены, сам вход маленький и хорошо охраняемый из башен и внешних укреплений. В основании кургана сделаны углубления, своего рода гроты, служащие конюшнями, а также, вероятно, местом прибежища скота при вражеском нашествии. В пределах видимости из Арадана разбросано по равнине несколько похожих сооружений, некоторые из них в прекрасном состоянии; другие наполовину разрушены, но еще обитаемы; и третьи, пришедшие в полный упадок, рассыпающиеся стены только напоминают о крепости, некогда венчавшей курган, чьи стороны, ранее вертикальные, теперь приобрели склоны в сорок пять градусов, как от природных воздействий, так и за счет строительных материалов, постепенно сползающих к основанию. Все они, однако, расположены среди крупных густонаселенных деревень, поросшие травой, чем отличаются от курганов, стоящих в мрачном одиночестве в молчащих, невозделанных пустынях, где ни следа стены или башни не осталось, чтобы поведать о крепости или о деревне. Курганы, что остались вдоль Аттерека и Гюргена, были, без сомнения, воздвигнуты с той же целью, что и те, о которых я рассказываю; и их количество и распространенность ясно указывают, как густо были когда-то заселены эти ныне широкие, зловещие, безлюдные туркменские пустыни. То, что все остатки крепостей и деревень могли бесследно исчезнуть, доказывает, что в отдаленные времена и те и другие строились из глины, или необожженного кирпича, как и в современной Персии. Только на наиболее крупных из встречающихся в прерывистой линии, что тянется от Гумуш Тепе до Баджнурда, можно найти остатки древних сооружений, называемых "Стена Александра", в форме объемных тяжелых обожженных кирпичей, которые разбросаны у оснований курганов или помечают линии старых крепостных стен. Я задержался на несколько минут в Арадане, чтобы осмотреть его курган-замок, и, сожалея, что нет времени сделать какие-либо эскизы, поскакал дальше на восток.
   Сразу за стенами, опоясывающими деревню, расположено большое количество покрытых куполами бассейнов и имам заде, или могильных построек с куполами, все из желтой глины, при этом могилы почти не отличить от водоемов. Вокруг этих монументов, являющихся местом погребения святых, тянутся целые акры могил обычных верующих, похороненных в максимально возможной близости к почтенным останкам. Эти могилы состоят из просто выложенных кирпичами по периметру ям, размером шесть футов на два, и около трех футов в глубину, в которых лежит тело, видимо, без всякого гроба, все это накрыто весьма не сильно выдающейся глиняной крышкой, по форме и цвету очень похожей на корку пирога. В этой закрытой клетке тело разлагается. Когда дожди и ноги прохожих истончают глиняную корку, становится в высшей степени небезопасно проезжать верхом в местах, усеянных такого рода неприятными пирогами. Лошадь постоянно проваливается, копыта застревают в подземных пустотах, что грозит опасностью как ее ногам, так и шее седока. В течение часа скачки мы миновали вблизи не менее трех курганов с замками, и пересекли много оросительных каналов. Урожай уже начали собирать; и, судя по большому скоплению людей обоих полов, и мулов и ослов на одном или двух полях одновременно, я пришел к выводу, что как только чье-то зерно готово к уборке, все окрестное население собирается, чтобы помочь срезать урожай серпом и перевезти его домой.
   Вскоре характер земли переменился, и мы мчались по очень неприятной дороге, на которую вдавались острые выступы скал, а сама она была усыпана круглыми камнями, варьирующими по размерам от куриного яйца до человеческой головы. Между камней попадались топкие ямы и полусухие канавы. Я ожидал, что каждый последующий прыжок лошади приведет ее и меня к неминуемой беде, и сидел, сильно откинувшись в седле, в постоянной готовности к неизбежной катастрофе. Мы проследовали мимо небольших групп паломников, некоторые были верхом на ослах, другие брели пешком, возвращались они от святыни в Мешеде; и я нашел решение одного вопроса, давно волновавшего меня. На этих маршрутах можно часто видеть большие кучи камней, собранных с каждой стороны дороги, при этом не было видно ни имам заде, ни других святынь поблизости, в честь которых могли бы складывать эти камни. Теперь я узнал, что, когда группа паломников идет к святыне, или возвращается назад, то, подходя к месту ночной стоянки, каждый должен, по обычаю, подобрать камень или два, и добавить к ближайшей к нему куче. Не знаю, откуда пошла эта традиция. Если бы любой религиозный обряд был также полезен по своим результатом, то чем их больше, тем лучше. Тот, о котором я сейчас говорю, много сделал в смысле сносного очищения дорог от камней. По этой причине приходится сожалеть, что паломничество не столь распространено по другим маршрутам Персии, о которых мне приходилось рассказывать. Преодолев отвратительно каменистый отрезок пути, мы стали двигаться гораздо быстрее. Через несколько минут миновали пару сделанных из камня, с башенками по углам, караван-сараев, разрушенных туркменами несколько лет назад, и, согласно персидскому обычаю, больше никогда не восстанавливаемых. Группа уставшего вида стариков, паломников из Мешеда, утоляла жажду из разбитого водоема неподалеку. В своих длинных голубых халатах из миткаля, таких длинных, что они с трудом могли не наступать на них при ходьбе, они имели вид людей, которым было бы очень кстати придерживаться совета Писания касательно того, что в дорогу следует препоясать чресла. Один спросил слабым голосом, сколько фарсахов до следующего мензила, и получил ответ от нашего курьера, наиболее спасительно лживый в мире, что станция всего в одном фарсахе отсюда, хотя, только прибыв оттуда, я знал, что расстояние это, по крайней мере, в четыре раза больше. Еще через двадцать минут мы достигли почтовой станции Дех Мемек, преодолев, не меняя лошадей, двадцать восемь миль, по очень плохой дороге, чуть меньше чем за три с половиной часа. На станции нам сообщили, что вечером ожидается почта из Тегерана, и не стоит терять времени, так как, если они обойдут нас, то впереди по курсу всегда будут измученные курьерские лошади. Существовала также и другая опасность, это повстречаться с обратной почтой из Мешеда, что поставит нас в такое же затруднительное положение, поскольку лошади на каждой станции редко более многочисленны, чем того требуют самые необходимые нужды почтовой службы. Ожидая, пока оседлают других лошадей, я записал свои дорожные впечатления.
   Округа была усыпана глиняными башнями, в десять-двенадцать футов высотой и семь-восемь в диаметре, с амбразурами и очень узкими дверными проемами. Между башнями было от ста до трехсот ярдов, и предназначались они в качестве убежища для работающих на полях людей, на случай внезапного нападения туркменов. Здесь каждый идет на работу с мушкетом за спиной; и три-четыре человека в одной из таких башен могут легко продержаться, даже против крупных сил, пока прибудет помощь из соседних деревень или караул хане. Земля, постепенно понижаясь в сторону от удаляющихся холмов, прерывалась сотнями террас, наибольшая длина которых была сопоставима с длиной цепи холмов. Такое обустройство позволяло одному ручью поливать широкие пространства земли, так как вода, сливаясь с более высокой террасы, поливала следующую, и так далее до самого низа. Сам Дех Мемек - жалкое место, с огромными глиняными караван-сараями, которые все в полуразрушенном состоянии. Нам вновь повезло с лошадьми, животные совершенно свежие, отдыхавшие целую неделю. Это было кстати, так как следующий отрезок имел длину восемь фарсахов. Земля во многом такая же, как и раньше, только из-за того, что потоки промыли свои русла на исключительную глубину, образовав каналы-каньоны, почти подземные, местность была совершенно пустынной. Быстрый аллюр через четыре часа привел нас к узкой долине, в которой протекал приятный крупный ручей. Перейдя его, мы пересекли затем цепь низких голых холмов, целиком состоящих из гипса, и, следуя по узкой расселине, где можно двигаться только гуськом, вышли на обширную, круглую, хорошо возделанную равнину. Посреди нее располагалась крупная деревня Ласгирд. В центре ее курган с крепостью внушительных размеров, такой, что мне уже довелось описывать, но сама деревня не укреплена. На западной ее окраине расположено обширное кладбище, содержащее много крупных имам заде, и могил с куполами поменьше. Следуя мимо одного из них, я с удивлением обнаружил лежащих вокруг отдыхающих верблюдов, поклажа их была разбросана по земле, а в самом захоронении, сводчатом склепе под куполом, пару женщин, очевидно, высшего класса, вместе с двумя-тремя детьми. Они расстелили там ковры и постельные принадлежности, и чувствовали себя, похоже, настолько как дома в своем мрачноватом пристанище, будто самая отборная группа упырей или вурдалаков. Я вспоминаю, как однажды, в дни моей юности, читал в "Арабских ночах" о путешественнике, который, прибыв поздно вечером в один незнакомый город и найдя ворота закрытыми, устроился на ночлег в могиле рядом с входом в город. Я очень удивлялся, что это за могила, внутри которой можно заночевать, мой опыт таких монументов тогда был ограничен плоскими надгробными каменными плитами и высокими обелисками; и, более того, я был удивлен, что путешественник не чувствовал никаких опасений касательно жутких ночных визитеров, какие я бы тогда точно имел. Я часто замечал на Востоке, а в Персии особенно, полное отсутствие боязни близости кладбища в ночное время, столь распространенной в Европе. Пастухи, устраивающиеся на ночлег со своими отарами рядом с захоронениями здесь обычное дело. Порой меня почти охватывал детский страх привидений при виде высокой фигуры в накидке, вырастающей внезапно среди могил; а это какой-то усталый бдительный путник вставал осмотреться, не являюсь ли я тем, кого он боится гораздо больше, чем домового или дива, то есть, притаившимся туркменом.
   Перед моими же глазами стоял страшный образ догоняющего нас почтальона, поэтому в Ласгирде я оставался только несколько минут, а потом снова спешно в путь, на этот раз среди полей зрелых зерновых, где трудились сборщики урожая. Около шести миль дальше, двигаясь по узкой извивающейся тропе, между грядами песчаных холмов, я встретился с весьма опасным приключением. Огибая плечо холма, я вдруг столкнулся лицом к лицу с конным афганским воином, одетым по всей форме, вооруженным до зубов. На нем был тюрбан темного цвета, один конец узла торчал вперед, напоминая небольшую кокарду. Форма черно-голубая, на ногах длинные сапоги. Широкая черная кожаная портупея, с двумя очень большими медными пряжками, пресекала грудь. У него была сабля, пистолеты и карабин. Он пронзил меня острым взглядом, когда мы поравнялись, и тут же остановился и вступил в диалог с моим слугой, ехавшим сзади. В следующий момент появился еще один всадник, тоже афганец, во всеоружии, по одежде было ясно, что он рангом повыше. Он тоже одарил меня достойным взглядом, и, как его соратник, остановился переговорить со слугой. В двадцати ярдах дальше двигались еще четыре воина, каждый вел за собой груженную багажом лошадь. Миновав их, я повернулся, и увидел, что все шестеро сгрудились в кучку и провожают меня взглядом. Почтовый служащий был сильно встревожен. Он принял пришельцев за туркменов. Подъехал слуга, и я узнал от него, что афганцы спрашивали, кто я такой, и куда направляюсь. Он сообщил им о моей национальности, и что я направлялся в Мешед, с какой целью, он не мог сказать. У меня возникло впечатление, что они, узнав, гражданином какой страны является встречный, обдумывают, как лучше напасть на меня, и, будучи теперь скрытым от взглядов, я пришпорил коня и помчался во весь опор через долину в направлении деревни в нескольких милях отсюда. Я надеялся, что получу там какую-то поддержку, или, по крайней мере, с большей пользой смогу применить свой револьвер из-за укрытия, например, стены с бойницами. Земля была волнистая, так что я не мог видеть, преследовали меня или нет, пока не достиг деревни. Прибыв туда, я осмотрел долину в свою подзорную трубу, и, к сильному облегчению, обнаружил, что мои опасения безосновательны. По словам слуги, главного звали Надир Хан, а направлялись они из одного города, название которого он не может вспомнить, через Герат в Тегеран. Я продолжил путь, от души радуясь, что вышел невредимым из ситуации, которая могла обернуться очень неприятной стычкой.
   Когда приближаешься к деревне, а, скорее, городу Семнан, видишь очень плодородные возделанные земли, и много деревенек на близком расстоянии друг от друга. Купола и башни Семнана выглядят очень красиво, их яркие желтые краски светятся среди зеленых рощ гранатового дерева, ивы, инжира и платанов. "Множество могил и надгробий", расположились вокруг городских стен, а также наполняют все свободные места в их пределах. Каждый сад сам по себе крепость, входы меньше двух квадратных футов, закрыты толстыми каменными плитами, вращающимися на стержнях. Двери домов тоже едва достигали четырех футов в высоту, очень прочные, а замки неизменно на внутренней стороне. Снаружи нет замочных скважин; вместо этого, близко к косяку на уровне замка, в глиняной стене проделано отверстие диаметром в шесть или восемь дюймов, оно доходит до половины толщины стены, затем поворачивается под прямым углом и еще раз, и выходит на самом краю стены вовнутрь. Через него можно просунуть руку и вставить ключ в замок. Благодаря такому приспособлению почти невозможно подобрать ключ к замку; и, кроме этого, не так просто взломать или снять его, как если бы он был снаружи. Через отверстие в стене житель дома может переговариваться с тем, кто снаружи, при этом его не видно и нельзя выстрелить в него. Это приспособление, которое я потом часто встречал в других местах Востока, может прояснить смысл цитаты из Писания (Песнь Соломона, стих 4)(210), "Мой возлюбленный просунул руку в отверстие у двери и члены мои придвинулись к ней." Городские стены в некоторых местах искусно украшены голубыми и красными плитками самых блестящих тонов. Мечеть, с ее высоким тонким минаретом, единственное здесь строение из обожженного кирпича. Там прекрасный большой крытый базар, и развалины больших и когда-то красивых дворцовых палат, построенных на вершине огромного искусственного кургана в центре города.
   В Семнане мне сказали, что если я не решу сразу выехать, то лошадей передадут ожидаемому почтовому курьеру; так что, каким уставшим я не был, пришлось отправиться на следующий перегон в двадцать четыре мили. Я прибыл в Агиван, одинокий караван-сарай среди безлюдных гор, как раз на закате солнца, и очень скоро крепко уснул после гонки длиной в сто восемь миль с четырех часов сегодняшнего утра. Четыре перегона - двадцать три фарсаха - еще предстояло преодолеть до Шахруда.
  
  
   ШАХРУД
   Агиван расположен среди каменистых холмов, и имеет очень мрачный вид. Это не деревня, ведь окрестная земля не предоставляет ничего, что могло бы прокормить самое маленькое поселение, а просто караван-сарай, имам заде и почтовая станция. Караван-сарай очень древней архитектуры и внушительных размеров, при нем своего рода гостиница для паломников. Здание почтовой станции сравнительно современное. Эти учреждения создавались вдоль маршрута Тегеран - Мешед для пользы паломников и других путешественников. Большие караваны пилигримов проходят здесь раз в месяц; кроме этих периодов, вокруг безлюдной станции не наблюдается признаков жизни. Рядом нет ни одного частного жилья, и место имеет, обычно, вид полного запустения. Госбек, следующая станция, похожа на Агиван, состоит, как и он, из караван-сарая и почтовой станции, только расположена на равнине. Расстояние между станциями - около двадцати восьми английских милей. Первая половина пути проходит среди холмов, и невыносимо каменистая, но последние четырнадцать миль дорога удовлетворительная, скакать легко.
   От Госбека до Дамхана на двадцать пять, примерно, миль, растянулась плодородная и хорошо обработанная долина. Вся поверхность земли, куда ни посмотришь, утыкана спасательными башнями, как те квадратные башни, что некогда во множестве существовали в графствах на границе с Шотландией. Вся долина наполнена укрепленными деревнями, расположенными в половине мили или чуть больше одна от другой. Каждая окружена прочными стенами, в некоторых местах великолепно приспособленными к целям обороны, а низкие домики совершенно спрятаны от взглядов за этими укреплениями. В отдельных случаях стены тройные, а внешняя еще и защищена глубокой траншеей или сырым рвом. Все стены снабжены фланговыми башнями, и, вместе с центральными сооружениями и проходами с воротами, искусно украшены лепниной, сделанной из горшечной глины, из которой выполнены и все укрепления. На самом деле, украшения штампованы таким же примерно образом, как кондитер украшает поверхность пирога, и часто напоминают оную по виду.
   Глиняные сооружения, хотя и достаточно прочные против вражеских атак, по природе своих материалов очень недолговечны. Ежегодные дожди наносят им серьезный ущерб, и влекут за собой необходимость срочного ремонта. Если по каким-то причинам этого не сделать, то через несколько лет укрепления сравняются с землей. Путешественник видит со всех сторон бесформенные земляные курганы, указывающие на участки некогда существовавших деревень. С незапамятных времен тут строили такие укрепления, и курганы - единственные оставшиеся следы, говорящие об их прежнем существовании. Все же, глиняные стены вполне достаточная защита против туркменов, являющихся самыми опасными врагами местных жителей. Налетчики никогда не пытаются осаждать укрепленные места. Их цель - неожиданные набеги на людей, занятых работой на полях, угон верблюдов и овец, прежде чем хозяева успеют спрятать их в своих крепостях.
   Внутри деревни похожи на чащи или фруктовые сады, так густо растут деревья, среди которых расположены дома. Инжир и гранат - самые многочисленные фруктовые деревья, много также ив и платанов. Воды везде в изобилии. Подземные каналы, или кануты, подводят ее к каждой деревне, и земляные бугры указывают на пути этих водоводов через долину, похожие на гигантские кротовые ходы. Конечно, враг легко может перекрыть эти водоводы при осаде, и, на случай таких обстоятельств, многочисленные крупные бассейны устроены в каждой деревне, их все время заполняют водой из канутов. Любое селение имеет своего вождя; его укрепленное жилище обычно занимает до трети внутренней территории, образуя собой прекрасный замок, типично в персидском стиле. Деревни в долине Дамхан построены не на искусственных курганах, как в других областях Персии, но они достаточно защищены количеством и прочностью укреплений от любого возможного набега туркменов. Действительно, если бы защитники были вооружены современными винтовками, и обучены ими пользоваться, они могли оказать серьезное сопротивление регулярной захватнической армии. Их земляные сооружения достаточно прочны, чтобы противостоять обычной полевой артиллерии, а деревни так близко расположены друг от друга, и так связаны между собой посредством изолированных защитных башен, что, без специальных осадных орудий, захватчикам весьма сложно пробиться через эту долину.
   Туркменские набеги, о которых я говорю, происходят гораздо реже после продвижения русских к Аттереку. Только восточнее, поблизости от текинских центров, делаются изредка такие попытки. Для селян Дамхана, таким образом, приход московитов никак не назовешь неприятным. Они рады избавиться от нападений своих соседей и, с восточным фатализмом, вовсе не обеспокоены скрытыми опасностями приближения европейских сил. Соответственно, они охотно снабжают русских всей необходимой провизией, невзирая на указы Шаха, говорящие об обратном. Высокие цены, которые дают русские интенданты, еще больше отвечают нуждам селян, и русское золото выступает эффективным посредником в примирении их с продвижением пришельцев. Сами туркмены тоже небезразличны к очарованию иностранных платежей. Племена джаффар бай и ата бай, из Хасан Кули и Гюргена, были среди самых активных сторонников армии на Аттереке, хотя они сродни текинцам.
   Странный, с точки зрения ботаники, факт, что в этой части Персии отсутствовали несколько почти типичных восточных деревьев. Хотя инжир, гранат и тутовник, как белый, так и черный, обильно растут повсюду, пальмы, маслины и апельсины, которые должны, по идее, также широко быть распространены, совершенно отсутствуют. Апельсины растут и хорошо плодоносят и гораздо севернее, а оливки, конечно же, были бы очень желательным дополнением к сельскохозяйственным ресурсам людей, так любящих маслянистый пилав. И пальмы могли бы с успехом произрастать здесь. В садах пустынного дворца на берегах Каспия растет одна прекрасная пальма, которую местная традиция считает ровесницей Шаха Аббаса Великого. Считается, что вся земля между Астерабадом и Аттереком когда-то была непрерывной пальмовой рощей. Теперь не встретишь ни одной, и создается впечатление, будто чего-то не хватает в восточном пейзаже, где, казалось бы, так естественно ассоциируются верблюды и пальмы.
   Мало найдется мест, более приятных для глаз, чем вид одной из таких защищенных деревень, со стенами, увенчанными листвой, особенно когда путешественник приближается к ней после долгой дороги в каменистой пустыне. Оттенки, которые играют на глиняных стенах при свете вечернего солнца, неописуемо великолепны. Они сияют, словно золото в косых лучах, а цветы среди листьев деревьев поверх них пылают жемчужными тонами, в то время как стены всех деревень, с их зубцами и башенками и лоскутами глубокого синего неба за и между ними, выглядят как высокие короны с рубинами и бирюзой. Яркие краски ландшафта, столь отличающиеся от холодных нейтральных тонов северных стран, похоже, оказали влияние на зрение местных, и персы с удовольствием применяют сочные цвета в качестве орнамента. Даже такие практичные строения, как башни и крепостные стены часто раскрашиваются в яркие цвета. В Тегеране и Семнане башни и стены выложены линиями синих плиток, почти соперничающих по цвету с глубиной небесной лазури.
   Миль через десять после Дамхана ровность долины нарушили два объекта, издалека похожие на шпили. Я уже потерял надежду угадать, что же это такое, пока не подъехал достаточно близко, чтобы судить об их характере. Это оказались два высоких минара, или минарета, как чаще называют их на Западе. Один из них стоял недалеко от дороги, так что у меня была возможность осмотреть его. Он простой, и более чем в два раза выше минара в Семнане, хотя последний гораздо богаче по композиции и более тщательно отделан. Диаметр при основании около шестнадцати футов, сужается постепенно к вершине, которая завершается небольшим выступающим карнизом. На нем деревянная платформа, с которой имам мог призывать верующих к молитве; но я застал ее в очень ветхом состоянии. Винтовая лестница, освещаемая отверстиями по бокам башни, ведет на самый верх. Весь строительный материал, от основания до вершины, представлен обожженными кирпичами, и примерно посредине башни была полоса, исписанная куфическими письменами, грубо отлитыми в кирпичах, доказывающими магометанский характер строения. Я отмечаю этот факт, главным образом, потому, что слуга сказал мне, что в более южных провинциях, в частности, в Езде, находятся такие же точно здания, построенные задолго до возникновения магометанства. Насколько его слова соответствуют истине, у меня нет возможности проверить, но дамханский минар, несомненно, магометанский. Во время археологических дискуссий по поводу ирландских "круглых башен", привлекших к себе большое внимание общественности около сорока лет назад, делался сильный акцент на существовании "огненных башен" в Персии, похожих на ирландские. Генерал Волленси в прошлом веке первым обратил внимание на это и утверждал, что ирландские башни были построены солнцепоклонниками с теми же целями, что и персидские, возводимые джебре еще до Мухаммеда. Персидская башня, которую я видел, определенно мусульманский минарет, хотя мечеть при ней, будучи из необожженного кирпича, могла легко разрушиться, и оставить, таким образом, башню в одиночестве, создав тем самым проблемы будущим поколениям археологов.
   Дамхан был первым городом, в который я прибыл после Семнана и, практически, только эти населенные пункты могли претендовать на звание города по всей линии следования. Как и окрестные деревни, он опоясан глиняными стенами и башнями, внутри которых огромные укрепленные жилища, часто разрушенные, и арочные базары, окруженные рощами граната и тутовника. Я пробыл здесь едва полчаса. Опасаясь, что почтовые власти положат глаз на моих лошадей, я поспешил вон из города, и погнал во весь опор в Дех Муллах, последнюю станцию между мной и местом назначения на данный момент, Шахрудом. Дех Муллах отстоит на двадцать четыре мили от Дамхана через безжизненную ровную долину, усеянную курганами, о которых я уже упоминал как о следах бывших деревень. День был в разгаре, и погода давала знать о себе, поэтому я спешил по долине с такой скоростью, что крестьяне, попадавшиеся мне на пути, смотрели мне вслед с подозрением. Вдоль дороги люди ухаживали за зерновыми полями, с мушкетами в руках; но эта комбинация военной и сельской внешности слишком обычна здесь, чтобы привлекать внимание путешественника. Что бы они не думали о моем аллюре, они держали свою подозрительность при себе, и я вовремя прибыл в Дех Муллах, но лишь для того, чтобы узнать, что все мои надежды на дальнейшее продвижение пока что расстроены. Когда я влетел на почтовую станцию, которая расположена сразу за воротами села, с каким разочарованием увидел я господ встречной почты из Мешеда, уже садящихся на тех самых лошадей, о которых я так сильно мечтал, предвкушая, что они доставят меня прямо в Шахруд. Обгоны курьеров, идущих по пятам, оказались совсем бесполезными. Невозможно обойти тех, кто следует моим путем навстречу. От судьбы не уйдешь. Почтовые лошади, проделавшие только что путь в шестнадцать миль со стороны Мешеда на полной скорости, безусловно, нуждались в отдыхе, прежде чем вернуться назад, а мои собственные, только что преодолевшие двадцать четыре мили из Дамхана во весь опор, были не менее усталыми. Мне надо было извлечь пользу из ситуации, и, ожидая три часа своих скакунов, я совершил пешую прогулку по деревне Дех Муллах.
   Я рвался поскорей добраться на место назначения; городок же, очевидно, был далек от идеи движения как таковой. Все тихо, как на кладбище. Почтмейстер сидел на земляной завалинке под аркой своего заведения, мирно покуривая. Это старый человек, высокий ростом, с крайне мрачным выражением лица. Борода должна быть белой, но, следуя неким специфическим принципам, известным только персидским эстетам, он выкрасил ее в красно-оранжевый цвет. Он был одет в свободную рубаху на выпуск, на бритой голове высокая мерлушковая(211) шапка, ноги его не знали носков. Господин с рыжевато-коричнево-оранжевой бородой казался старейшим, а также единственным обитателем Дех Муллаха, так как, заглянув во двор, я не увидел никого. Здесь даже плохая компания лучше, чем никакая, так что я уселся на пригорок визави с меланхоличным курильщиком, и приступил к разжиганию кальюна. Кальюн, или водная трубка, по форме чем-то напоминает огромную глиняную чернильницу, в горлышко которой вставлен деревянный стержень. Стержень круглый и полый, длиной около двух с половиной футов, завершен медным конусом значительных размеров. Последний частично заполнен табаком, известным здесь как тумбаки, а сверху на табак помещают горящие древесные угольки. Полая тростинка ведет от медного конуса, или входа в кувшин, к его дну, а другая прикреплена к горлышку, через нее курильщик вдыхает очищенный в воде дым. Я затянулся из этого аппарата разок-другой в тишине, а потом побрел на базар. Нигде ни души, и тоскливый серый свет придавал месту вид города мертвых, о которых рассказывается в арабских сказках. Я прошел по нескольким улицам с тем же чувством, и, наконец, подавленный и отчасти напуганный совершенной тишиной, поспешно вернулся на почтовую станцию за воротами, где хотя бы оставался и оживлял сцену курильщик с рыжевато-коричневой бородой. Он безучастно продолжал курить, но был единственным живым предметом в поле зрения, кроме ящериц, выглядывающих из нор или снующих по земле в страхе от моих шагов. Глиняные укрепления и дома с плоскими крышами за ними, как сказал поэт, "все ведь молчат, тихие все." Даже появление кошки или собаки было бы кстати, чтобы нарушить мертвую тишину, но никто не появился. Чувство глубокого облегчения испытал я, когда через три часа, наконец, показались как следует отдохнувшие почтовые лошади. Я не стал терять времени и продолжил свой путь в Шахруд, оставив Дех Муллах в его похожем на смерть покое.
   Путь лежал через долину, опоясанную слева мрачными горами, но в других направлениях растянувшуюся так безгранично, словно прерии Иллинойса. Над горами зависли зловещего вида облака, через случайные щели которых проблески движущегося солнечного света падали отдельными пятнами. Когда я проскакал несколько милей, начал греметь гром, и, обернувшись, я увидел, что буря в горах приобрела определенные очертания. Вдоль большой части горизонта ее протяженность, и, можно сказать, ее форма, сразу стали заметны, по мере того, как она спустилась с гор массой черных облаков, как гигантский джин, и отправилась в путь по равнине. Вращающиеся столбы пыли предшествовали штормовым тучам, как авангард перед армией на марше, и временами молнии били по сторонам черной массы, как вспышки пушечных выстрелов. К счастью, наши пути не пересеклись, мне досталось только несколько капель дождя, но никогда раньше я не видел бурю так отчетливо во всей ее протяженности. Как раз, когда она прошла, показались стены и ворота Шахруда. Я преодолел путь в двести восемьдесят четыре мили из Тегерана за два дня и три четверти, включая четверть дня, потерянную в Дех Муллахе.
   Шахруд одно из красивейших мест по всему почтовому маршруту. На севере он закрыт полукругом низких холмов. С юга окружен пышными садами - лесами, я бы сказал, если бы они не были результатом человеческого труда и постоянной заботы. На северо-западе возвышаются горы Эльбурц, отделяющие город от Астерабада и долин рек Кара Су и Гюрген. На северо-западе современного города стоит здание, известное как замок Шахруда, которое всего сорок-пятьдесят лет назад составляло весь город. Это просто огороженное место, около двухсот пятидесяти квадратных ярдов, с очень высокими стенами из необожженного кирпича и бесчисленными фланговыми башнями, под защитой которых сгрудились дома. Ныне, однако, Шахруд вырос в пятьдесят раз, благодаря нескончаемому потоку паломников, направляющихся каждый месяц к святыне имама Реза в город Мешед, главная дорога в который проходит через него.
   Здесь несколько сотен садов, засаженных абрикосами, смоковницей, тутовником и виноградом, последний взбирается на городские стены и свисает с них красивыми гирляндами. Чтобы сохранять их в этом положении часто используют, как можно видеть, черепа лошадей или верблюдов; они, привязанные к веткам, свисают с внешней стороны стены. Вода в изобилии круглый год, и река, давшая название городу, Шах Руд, или Царская Река, протекает посреди главной улицы и полноводна в самое жаркое время года. По-моему, однако, она едва ли заслуживает столь звучного названия, поскольку в ширину имеет всего от десяти до двенадцати футов, и от силы фут в глубину. Здешний священник сказал мне, что, по его мнению, настоящее название места было Шехер Руд; то есть, Город Пророка. Базар весьма внушительных размеров, и, как и все, встречающиеся в этих краях, состоял из узких улочек, где в ряд ютятся лавки и прилавки торговцев и ремесленников, выходящих на открытые большие дворы, окруженные кирпичными домами, где главные купцы держат свои конторы. Одна из лучших известна как армянский караван-сарай, где полдюжины армян ведут экспортную торговлю хлопком и сырым шелком, а также импортируют, в основном, из России, листовое железо и сталь, чай, сахар, &c. Благодаря близости к туркменской границе, базар надежно закрывается сразу после заката, и, если кому-то случится задержаться случайно в его стенах, не так-то просто разыскать дервазех баши, чтобы открыть многие засовы массивных ворот.
   Внутри и вокруг города много караван-сараев, возведенных для приюта мешедских паломников. Караван-сарай - это просто большой закрытый двор, всегда с фланговыми башнями и охраняемыми воротами, с внутренними линиями сводчатых ниш, пол в которых возвышается на три фута над землей. Эти ниши служат жильем для путешественников. Позади каждой - маленькая комната для использования зимой. Есть там большие сводчатые стойла для лошадей и мулов, верблюды же всегда толпятся плотной группой в середине двора. Над воротами устроено полдюжины комнат для знатных путешественников. Существует два вида караван-сараев - построенные правительством или оставленные в наследство щедрыми людьми, и построенные частными лицами, которые живут за счет них, продавая фураж &c. В общественном караван-сарае каждый найдет себе бесплатный ночлег и место для лошадей. Еду и корм для животных он, ясное дело, приобретает, а держатель заведения продает, и это единственная его статья дохода. Во многом то же самое и в частных караван-сараях, только от зажиточных людей ожидается, что они заплатят некоторую небольшую сумму и за проживание. Комнаты маленькие, квадратные, пол глинобитный, небольшой очаг и, обычно, три незастекленных окна, или, скорей, прохода напротив двери. Никаких предметов мебели нет. Есть несколько квадратных углублений, служащих шкафами и полками. Считается, что путешественник должен иметь все свое; ковер, чтобы сидеть на нем днем и спать ночью; кухонные принадлежности, освещение и еду. Дрова он может купить на месте; готовит он сам или его слуга. Прежде, чем занять одну из таких комнат, необходимо ее тщательно подмести, ведь последний жилец обычно оставляет за собой набор признаков животной жизни, знакомство с которыми желательным никак не назовешь. Лучше не зажигать огонь по вечерам, поскольку он привлекает разнообразную толпу вредных ползучих тварей, - скорпионов, многоножек и персидских клопов.
   С момента моего прибытия в этот город, я страдал от последствий укуса одного из таких клопов, полученного по дороге (не уберегся, несмотря на все предпринятые предосторожности). В день прибытия в Шахруд я почувствовал небольшое раздражение на внутренней стороне икры ноги, и, осмотрев место, обнаружил маленькое пурпурное пятно в серовато-коричневой окружности. Оно постепенно нарывало, пока не превратилось в очень болезненную опухоль. Одновременно начался жар, сопровождаемый головной болью и сильной тошнотой. Как мне рекомендовали поступать, в случае такого укуса, я принял слабительное и хинин и вскоре почти поправился, за исключением подозрительных болей в суставах, какие бывают при ревматизме. Некоторые жители города, узнав о моей болезни, пришли проведать меня и забросали советами, как лучше лечится от недуга. В соответствии с одним, мне следовало съесть немного местной глины. Другой предписывал вложить несколько самих этих насекомых в хлеб и проглотить их; третий состоял в том, что следовало часто вставать на голову, а потом быстро кататься по полу. Но самое странное лечение из всех чуть не получил я от муллы, или священника, который также практиковал целительство. Он принес с собой большую сеть наподобие гамака, в которую собирался завернуть меня, оставляя снаружи только голову, и подвесить так на ветке дерева в саду. Там мне бы дали большое количество парного молока и начали закручивать, насколько позволяют веревки, потом отпустили бы, давая раскрутиться быстренько в обратном направлении. Эту операцию следовало повторять многократно, до рвоты, после чего приступают уже к другим процедурам. Я, однако, отклонил предложение и не стал упаковываться таким образом, в особенности потому, что слышал раньше от моего друга генерала Шиндлера в Тегеране, что ему приходилось видеть сходный способ лечения, примененный к пожилой женщине, которая, когда ее спустили для следующих процедур, оказалась мертвой. Укус этого отвратительного насекомого часто приводит к фатальному исходу.
   Стоимость проживания здесь, хотя далеко не низкая, значительно уменьшилась за последние несколько месяцев, благодаря тому, что собран очень богатый урожай. Цена на хлеб почти в два раза ниже, чем в Тегеране, и здесь не нашли необходимым применять несколько жестокие, репрессивные меры, принятые в столице в отношении пекарей. Там, за перерасход хлеба, отрезали носы и прибивали уши гвоздями к дверям их собственного магазина. Несколько таких случаев произошли во время моего пребывания в Тегеране. В Шахруде жизнь в обычное время не очень веселая, как может показаться. Моим единственным развлечением было наблюдение за мулами и лошадьми, как они ссорятся во дворе караван-сарая, и за местными жителями, спорящими о воде. Я уже отмечал, что небольшой ручей бежит по главной улице. Прямо напротив моего окна была построена запруда, снабженная двумя грубыми шлюзами из дерна и камней, из которых вода поступала в разные канавы, ведущие в сады на разных уровнях соответственно. Похоже, никакого правила, регулирующего разделение воды по разным канавам, не существовало; более многочисленные группы сторонников обычно преуспевали в получении большего количества воды. Во все часы суток здесь разгорались жаркие споры. Группы людей готовы стоять босиком в воде, кричать друг на друга, тянуть, толкать друг друга, и создавать, по возможности, больше шума, чем ссорящиеся лошади в соседнем дворе. Они срывали с односельчан шапки и тюбетейки, махали перед их лицами примитивного вида заступами, призывали в свидетели Аллаха и двенадцать святых имамов, и, казалось, вот- вот начнется взаимная резня. Затем одна группа неожиданно уходит, будто убедившись в моральной невозможности того, что другая осмелится полезть в шлюзы. Сразу после их ухода, оставшиеся берутся за работу, делают, как им нужно, и, в свою очередь, уходят. Через пару минут первая партия, увидев, что подача воды уменьшилась, возвращается с серьезным видом и исправляет работу, проделанную соперниками, в свою пользу. Видимо, эта несчастная запруда давно уже привыкла к такого рода бесконечным ее регулировкам.
   Раз в месяц в Шахруд приходит оживление вместе с караваном пилигримов со всех сторон Персии, следующих к святыне имама Реза в Мешеде. Я был там, когда огромные толпы хаджи влились в город, прибывая с тегеранской дороги. Шахруд, кажется, является местом сбора различных их партий. Восточнее города они все держатся вместе, двигаясь под прикрытием военных сил; ведь после Шахруда встречаются шайки налетчиков-туркменов. Прибывали кто пешком, кто верхом на лошадях, и значительное число на ослах. Было там очень много женщин, которые продвигались если не верхом на мулах или ослах, то в кеджавесах, носилках в виде корзин, подвешиваемых с двух сторон верблюда или мула, и обычно прикрытых навесом от солнца. Половина паломников, - а мне сказали, что уже прибыло три тысячи, - были арабы из Багдада, Басры и других приграничных мест на турецкой территории. Любопытно видеть так много людей, например, арабов, которые, как правило, строгие сунниты, как и турки-османли, под чьим управлением они живут, присоединившимися к шиитам в паломничестве к общей святыне. Арабы одеты в национальные костюмы, широкие покровы до пят, а на голове - цветастые платки, спадающие на плечи, поддерживаемые толстым обручем из крученой верблюжьей шерсти, помещенным поверх платка на манер диадемы. Женщины носят накидки очень темного цвета, закрывающие их с головы до пят, но они не носят яшмак или вуаль, как турчанки или персиянки. Вперемежку с этими арабами были люди почти со всех сторон Персии и Закавказья. Они заполнили караван-сараи и толпились в каждом закоулке, где могли укрыться от палящих лучей солнца. Арабы, в основном, встали лагерем по краям каналов, в тени ююбы (212) и чинаров; а те, что были с женщинами и детьми, воздвигли примитивные завесы, из стеганых одеял и накидок, поддерживаемых палками. Чтобы воодушевить толпу, собравшуюся уже в городе, должны были прибыть правитель Мешеда и хаким Доукбана со своими свитами; на улицах были установлены шатры-палатки, и сотни лошадей стояли на привязи, куда ни посмотри. Посреди всего этого двигалась группа дервишей, неотделимых приложений любых людских собраний на Востоке. Некоторые обучали группы паломников формулам, которые следует повторять около святыни Мешеда, чтобы полностью выполнить обязанности хаджи; другие рассказывали чудесные сказки по желанию собравшихся слушателей; а третьи, наиболее многочисленные, просто бродили вокруг, выпрашивая у всех милостыню. Эти дервиши все носили длинные волосы, ниспадающие на плечи, как русские священники, и любопытные куполообразные тиары из цветного материала. У каждого было какое-то оборонительное оружие, - топорик, пика, булава с железным наконечником, или тяжелая сучковатая дубинка, у кого что. Пока прибыло только три тысячи паломников; ожидалось еще две тысячи наутро или через день. С таким ежемесячным наплывом паломников с их вьючными животными, часто, как мне сказали, куда более многочисленных, не говоря уже о возвращающихся хаджи, нет ничего удивительного в том, что Шахруд, где они обычно останавливаются на пару дней, должен сносно развиваться.
   Сразу за последними группами пилигримов прибыл военизированный эскорт, без которого было бы трудно еще куда-то двигаться. Вначале явилось стадо из около сотни мелких ослов, несущих на себе такое же количество неописуемых на вид людей, в одеждах самых разных фасонов и расцветок. У каждого был старомодный мушкет. Это первое подразделение можно назвать пехотой на ослах. Дальше шла воинская часть количеством около ста пятидесяти всадников, каждый с очень длинной винтовкой персидского образца, с деревянной подставкой, кончики ее подбиты железом. Подставки эти втыкают в землю, когда солдат собирается выстрелить. Эти придатки сложены вперед, два конца вилки выступают на десять дюймов перед дулом ружья, так что издалека оно похоже на вилы для сена. Используются ли они в этом положении вместо штыка, или нет, я не могу сказать. Кавалеристы, полагаю, были, в какой-то степени, драгунами, которые в деле спешивались, иначе как бы они использовали свои вилки? Одеты они еще более неопределенно, чем их предшественники на ослах. Фактически, во всей кавалькаде не было даже намека на форму. У одних длинные сапоги из коричневой кожи, у других - шлепанцы с загнутыми наверх носками; и у значительной части не было достойных упоминания панталон. За этими всадниками следовал важный элемент процессии, - артиллерия, представленная одной гладкоствольной четырехфунтовой пушкой на полевой повозке, запряженной шестеркой лошадей; и сразу за ней - человек в порванном в клочья голубом с красным коленкоровом кителе, яростно дующий в измятый горн, выкрашенный внутри в красный цвет, как детская труба за полпенни. Эта четырехфунтовка, очевидно, была piece de resistance, и когда она следовала мимо, прохожие глазели на нее благоговейно. За пушкой везли такдераван, или большой деревянный ящик с застекленными рамами окон, прикрепленный к двум лошадям, одна впереди, другая позади первой. Далее шли мулы, на каждом по два кеджавеса, покрытых малиновым материалом. Тут были самые богатые паломники, с их женами и семьями. Потом около ста всадников, несколько из них имели, странно сказать, винтовки Мартини-Генри за спинами, но к каждой из них прикреплено по паре подставок. Следующая сотня всадников разбита на группы, одни сопровождали палатки, другие отвечали за кухонные принадлежности. Эта смешанная и пестрая толпа, состоявшая из хаджи, войск, верблюдов, мулов, ослов и дервишей, протекала мимо часами, каждая часть колонны при этом сильно напоминала другую; можно было вообразить, что они, как театральная процессия, просто сворачивают за угол, делают круг и проходят снова.
   Город был полон до отказа; я не мог себе представить, где устроятся еще две тысячи, ожидаемые наутро. Не осталось ни дюйма свободного места в комнатах караван-сарая, а пекарям пришлось работать с усердием, так несвойственным персам. По странному стечению обстоятельств этот караван хаджи, идущих к святыне имама Реза в Мешеде, прибыл почти одновременно с десятком или около того уроженцев Бухары, направляющихся к могиле Пророка в Мекку. Эти последние остановились в том же караван-сарае, что и я. Они добирались через Балх, Майману, Герат и Мешед, обходя стороной земли текинцев. От этих бухарцев я узнал, что многие текинцы ищут убежища в Персии, спасаясь от ожидаемой атаки русских. Наступают черные дни для народа, в среде которого эти добровольные изгнанники ищут спасения, несмотря на то, что там они будут находиться под контролем некоторой военной силы, способной обуздать их. Оказалось невозможным привести к порядку даже тех, кто издавна жил на персидской земле и признавал Шаха как своего господина. В чем-то они похожи на черкесов, основавших поселения на берегу Мраморного моря и на границе с Грецией, и, похоже, считающих, что имеют неписаное право грабить своих соседей, которых они почтили своим присутствием. Учитывая их деяния с незапамятных времен, нет ничего удивительного в том, что приграничные персы предвкушают с надеждой то будущее, когда текинцы получат заслуженное наказание в предстоящей компании в стране Ахал Текке.
   Два дня я тщетно пытался найти кого-то с ослом или мулом, кто взялся бы погрузить мою палатку и сопроводить меня до Баджнурда. Дважды я нанимал человека, и дважды сделка расстраивалась, под предлогом, что дорога была слишком опасной, и что на ней встречаются текинцы. Тогда я, соответственно, изменил свои планы, и решил достичь Баджнурда окольным путем, через город Сабзавар на мешедской дороге. Из Сабзавара я мог легко добраться в Кучан или Баджнурд, перейдя горы. Следование этим путем давало мне также возможность наблюдать за маршем каравана хаджи. Мы выступили незадолго до заката, обычное время пускаться в путь в Персии, чтобы избежать сильной полуденной жары.
  
  
  
  
   КАРАВАН ПАЛОМНИКОВ
   Было около шести часов пополудни, когда я отбыл из Шахруда по мешедской дороге, направляясь к границе Ахал Текке. Я решил продвинуться насколько возможно дальше с огромным ежемесячным караваном пилигримов, с одной стороны, потому, что дорога эта получше горной, а с другой стороны, оставляя себе возможность наблюдать караван паломников, идущий к одной из самых прославленных святынь Востока - захоронению имама Резы. Другое большое преимущество состояло в том, что почта из Мешеда проходила регулярно по этому маршруту, раз в неделю, так что я имел прямую связь с Тегераном, а через него - с Европой.
   За час до выезда моя обитель в караван-сарае была основательно осаждена дервишами всех мастей, не говоря уже о простых попрошайках, и только благодаря щедрой раздаче мелких медных монет, называемых пул и шахи, мне удалось откупиться от них. На три или четыре мили к востоку от Шахруда земля очень хорошо обработана, как, на самом деле, и должно быть, чтобы не только поддержать коренное население, но также обеспечить едой и фуражом огромное число паломников, с их верблюдами, лошадьми и ослами, которые круглый год пересекают эту местность. Слева от дороги, милю в сторону, идут низкие холмы, водораздел Гюргена, каждая незначительная вершина увенчана наблюдательной башней, а в некоторых случаях и крупным фортом. Военные предосторожности, которые считались необходимыми для обеспечения безопасного прохождения караванов, красноречиво говорят о том, каким было положение вещей до современного, относительно спокойного, периода. Долгое время вдоль дороги тянутся глиняные стены к востоку от Шахруда, и временами дорога становится практически неотличимой от русла оросителя. Покидая караван-сарай, я надеялся, что избавился от приставаний нищих и дервишей, но вскоре обнаружил свою ошибку. Они расставили посты на разных ключевых точках вдоль узкого тракта, с которых не только продолжили свои домогательства, но даже применяли и физическую силу, чтобы остановить мою лошадь. Были там дервиши с бородами, покрашенными в огненно-красный цвет, и с чудаковатыми коническими шапками, которые, если и не принадлежали формально к секте воющих в Константинополе, весьма решительно доказывали свою готовность присоединиться к ней манерой своих криков, воплей и стонов, призывая меня, во имя благословенного Али, имамов Хассана и Хуссейна, не забывая также Хацирета Аббаса и многих других святых людей, дать им милостыню. Были еще старые, слепые, и хромые, - мужчины, женщины и дети, - повисающие на моих стременах и цепляющиеся за уздечку. Некоторые ужасно обезображены, и казалось удивительным, что они, подвергнутые таким, очевидно, страшным несчастьям, которые привели их с необходимостью в униженное увечное состояние, все же продолжали существовать. Они, похоже, считали, что в своем предполагаемом качестве хаджи, едущего в Мешед, я должен гореть желанием раздать всю собственность до последнего первым попавшим, кому взбредет в голову попросить меня об этом. Пока медленно пробирался через столь неприятную толпу, я не мог удержаться от сравнения себя с юношей, изображенным на аллегорических фронтисписах(213) книг прошлого века, написанных высоким моральным стилем, который представлен пытающимся пробраться, с книгой под рукой, к храму славы, виднеющемуся вдалеке на вершине горы, а группы злодейский демонов с искаженными лицами по обеим сторонам дороги, скалят зубы и хватают его, и другими способами норовят препятствовать прогрессу.
   Когда я миновал стены и сады, солнце садилось, и, как обычно здесь, подул сильный ветер с северо-запада, швыряя песок и мелкий гравий в лицо. Я обогнал полдюжины всадников; большая масса первого подразделения паломников вышла в путь за час до меня. Позднее я нашел их, собравшихся вместе, среди развалин деревни около десяти миль впереди. Здесь был ручей с хорошей водой, и хаджи поили своих животных и готовились к тяжелому и долгому переходу в тридцать миль по засушливой долине, где не найти и капли воды. Группа, с которой я подошел, состояла из около двух тысяч человек, частью пешком, частью верхом на разных животных. Из пеших было немало детей, на спине у большинства тяжелая поклажа. Крайнее замешательство охватило толпу, когда массы верблюдов и мулов попытались начать движение. На многих из них были носилки с женщинами и детьми, и у всех, похоже, компаньон или друг, потерявшийся в темноте. Все кричали: "Хаджи!" или "Мешеди!", полагая, что товарищ должен считать, будто зовут именно его из двух тысяч присутствующих, любой из которых имеет одинаковое право на такое обращение. Один араб, в состоянии сильного волнения, подошел ко мне и спросил: "Хаджи, ты не можешь сказать, где находится тхоб (пушка)?" Он горел желанием, казалось, быть рядом с этим, на его взгляд, самым могущественным защитником. После всевозможных задержек мы выступили, и с этого места и далее держались как можно ближе друг к другу, в целях безопасности; пушка и военные части остались позади, ожидая еще три тысячи паломников на следующий день, которые должны были присоединиться к нам в Майамае, первой остановке после Шахруда, за которой уже, считается, начинается зона серьезной опасности со стороны туркменов и профессиональных разбойников. Это был длинный, утомительный марш через сухую, каменистую, непроторенную долину, где только тусклый свет звездного неба позволял придерживаться телеграфных столбов, единственных наших ориентиров. Как странно смотрелись здесь эти вестники передовой цивилизации посреди такого окружения! Удивительно, сколько разношерстных толп взирает снизу на гудящие провода, не имея даже малейшего представления о том, каким образом они используются. Состояние линии было таким, что заставляло задумываться, как же удается передавать сообщения по проводам. Изоляторы разбиты во многих местах непостижимым для меня вначале образом, что стало понятно позднее, когда я узнал, что они применялись местными в качестве прекрасных объектов для проверки их талантов в меткости стрельбы. Подобная практика, как мне говорили, когда-то была широко распространена среди дикарей западных прерий в Соединенных Штатах. Правительство Шаха делало все, чтобы пресечь подобные развлечения, и незадолго до моего путешествия двое местных были приговорены к тюремному заключению пожизненно за такое вредительство по отношению к таинственным современным нововведениям. Столбы часто подгнившие, а в одном месте на целую половину мили провод висел прямо на железных крюках совершенно без изоляторов.
   Во время нашего утомительного медленного марша на сорок миль мы сделали всего одну остановку, - ту, что в развалинах деревни; передышки, если я могу это так называть, состояли в курении, время от времени, водной трубки. Способ разжигания водной трубки на ходу любопытен, и я не помню, чтобы встречал его описание где-либо раньше. Несколько кусочков древесного угля помещают в маленькую, размером с куриное яйцо, проволочную корзиночку, и прикрепляют к концу шнурка длиной в ярд. Немного трута, зажженного от кремня и стали, кладут вместе с углями. Корзиночка затем быстро вращается посредством шнура кругами, пока угли не разгорятся, как следует, после чего можно разжечь трубку. В очень темную ночь, когда дорога отвратительная, всадник освещает свой путь, положив кусок веревки или хлопок в такую корзинку, которая, при вращении, дает достаточно света, позволяющего обходить ямы и борозды или не упасть в обрыв. На протяжении всей ночи, пока мы пробирались медленно по пустыне, можно было видеть кальюны, мерцающие в разных местах темной колонны, оставляющие за собой следы искр, как метеориты, при каждом порыве вечернего ветра. Когда поднялась луна, я смог рассмотреть своих попутчиков. Очень многие, верхом на самых маленьких из ослов, крепко спали, обхватив руками шеи животных, и не раз мы слышали глухой стук, когда кто-то из сонных седоков падал на землю. Некоторые улеглись как мешки поперек спин ослов, и умудрялись, таким образом, сладко спать. Марш был весьма утомительный, даже для того, кто был верхом на лошади, и я время от времени спешивался, чтобы размять ноги. Я не мог сдержать зависти к людям, уютно устроившимся в кеджавесах, спящих со всеми удобствами; хотя, конечно, стесненное положение ног, неизбежное в таком экипаже, было бы довольно неудобным для европейца, особенно, если бы ему пришлось находиться в нем двенадцать часов кряду. Пешие паломники держались стойко, и, в целом, находились впереди, хотя каждый нес все свои дорожные пожитки на спине. Как раз с восходом солнца мы увидели наш мензил, место привала, деревню или городок Маямай. В его окрестностях со всех сторон поля зерновых, обильно орошаемые. Мы обошли нескольких длинных караванов верблюдов, груженных хлопком, направляющихся в Шахруд и Астерабад. Когда мы проезжали мимо в бледном утреннем свете, все члены каравана ощетинились оружием, потому что мы больше были похожи на вражескую экспедицию, наступающую на деревню, чем на группу благочестивых хаджи на пути к святыне.
   Маямай, или Маямид, не такой большой, как Шахруд, но все же значительный населенный пункт. Он тщательно укреплен по обычаям страны, содержит в себе караван-сараи из обожженного кирпича, очень основательно построенные, и является своего рода крепостью. Есть здесь амбразуры для пушек, и на кирпичах вокруг них много отметин от туркменских пуль. Внутри города находится телеграфная станция. Караван-сарай был быстро заполнен до отказа паломниками, а те, кому не хватило места, устраивались лагерем в тени ряда крупных чинаров неподалеку. Мне повезло, удалось занять маленькую комнату над воротами почтовой станции. В ней всего десять квадратных футов, и, кроме двери, еще два окна равных размеров, в противоположных сторонах комнаты, ни одно из этих трех проемов ничем не закрывалось. Неподалеку расположился лагерем арабский контингент нашей экспедиции. Из-за огромного наплыва паломников цены на продукты непомерно возросли; очень невзрачная курица стоила больше шиллинга. Некоторые мясники посчитали выгодным сопровождать паломников; так что вскоре после прибытия полдюжины овец были забиты и очищены от шкур и внутренностей. Без такого снабжения не было бы свежего мяса, поскольку местные жители очень редко его видят сами. Когда компания немного отдохнула после долгого ночного марша, и поела свой завтрак, под чинарами послышался грохот барабана и толпа начала расти. Должны были показать сцену из религиозной драмы, описывающей убийство имамов Хуссейна и Хассана. Пьеса эта, похоже, входящая в программы всех религиозных праздников Персии без исключения, и являющаяся точным мусульманским аналогом средневековых мистических пьес, очень длинная; полное представление одной части требует ежедневного двухчасового показа на протяжении нескольких недель подряд. По ходу всего марша паломников им показывают по одному акту на каждом привале. После третьего удара в барабан появились актеры. Первым вышел чернобородый парень, одетый по древней сарацинской(214) моде, в плащ с кольчугой поверх длинной зеленой тоги, высокие кожаные коричневые сапоги, и в полусферический шлем с наконечником, вокруг которого повязан на манер тюрбана малиновый платок. Он был вооружен грозного вида кривой восточной саблей, а за ним следовал человек, которому, казалось, удалось раздобыть где-то британскую солдатскую форму, алую, с темно-синими нашивками. Вышел высокий человек, играющий, если не ошибаюсь, царя. Два мальчика были одеты женщинами, поскольку вера не разрешает представителям женского пола принимать участие в такого рода мероприятиях. Другой человек верхом на белой лошади, носил большой голубой тюрбан и держал в руках ребенка. Имела место целая серия монотонных декламаций и песнопения, иллюстрированных короткими беседами между человеком в доспехах и другим, в красной накидке, долгое хождение туда-сюда белой лошади с ее седоком, и через час или около того действие закруглилось сбором денег со зрителей. Пение, на мой взгляд, уж очень монотонное, и как бы заупокойное, или, в других случаях, смехотворно торжественное, густо пересыпанное повторениями "Аллах Мухаммед" неприятным гнусавым тоном. Была, впрочем, одна рыцарская песня, исполненная человеком в шлеме, которая по духу напоминала один из старых французских romaunts de gestes (215); впечатление усиливало то, что пение сопровождалось протиранием лезвия меча комком бумаги. Когда артисты удалились, несколько дервишей привлекли внимание толпы. Одни давали религиозные наставления; другие рассказывали смешные истории любому, кто согласится послушать и заплатить; еще третьи показывали фокусы и продавали всякую мелочь, как например, металлические серьги, гребни и медицинские средства "от всех болезней". Персидский дервиш - мастер на все руки. Он и священник, и шут на ярмарке, рассказчик, коробейник, или доктор, как того потребует ситуация. В сущности, это, в общем, толковый парень, устроившийся в жизни благодаря своему уму, несмотря на то, что некоторые из братства прикидываются внешне убогими.
   Уже приближался вечер, и, поскольку было объявлено о выступлении на закате, я приготовил все в дорогу. Затем состоялся совет главных хаджи, где было решено дождаться остальных паломников, пушку и войска, прежде чем отважиться на преодоление горного прохода, что около шести миль впереди, где караваны неоднократно подвергались нападениям и грабежам со стороны туркменов. Наш эскорт должен был вскоре прибыть и занять посты в опасных ущельях. Затем, когда выйдет луна, выступят хаджи с пушкой. В полночь, когда я только подумал, что определенно пришло время трогаться в путь, вернулись солдаты со своих стратегических позиций. Кто-то принес весть, дескать, видели, что болтаются поблизости к опасным местам двадцать пять всадников-туркменов! Хотя нас две тысячи, и с нами рота солдат, решено было дождаться пушку и остальных паломников, которые доведут нашу численность до пяти тысяч и более. Этот случай позволит составить представление о том сильном страхе, который персы испытывают по отношению к туркменам. Мы, соответственно, решили пойти спать и дождаться следующего вечера, ведь движение в течение дня, казалось, было делом, о котором в то время даже не думали. Кроме того, вторая группа паломников не могла прибыть раньше, чем на рассвете, и будет нуждаться в дневном отдыхе перед дальнейшим движением. Следующий день прошел во многом так же, как и предыдущий, за исключением того, что утро было оживлено инцидентом, который угрожал в один момент прекратить мое дальнейшее паломничество. Около восьми часов, когда я сидел, скрестив ноги, на своем ковре, делая некоторые записи, я услышал внезапный и громкий шум напротив своего окна, на открытом месте под деревьями. Здесь собралось много арабов и персов, они яростно били друг друга палками. Оказывается, между багдадскими арабами и тегеранскими пилигримами возник какой-то спор, и слышались горячие слова о том, что касается заслуг соответствующих стран. У каждого был посох длиной в пять футов и толщиной, примерно, в два с половиной дюйма на более прочном конце, и хаджи, разволновавшись, принялись тузить друг друга палками паломников. Сначала я подумал, что это какая-то грубая игра, типа "загони медведя", похожая на ту, что я видел в ходу у туркменов, и в процессе которой довольно сильные удары дают и получают с предельным весельем. Однако вскоре я обнаружил, по числу растянувшихся на земле святых личностей, что разгорается нешуточная "разборка" в ирландском духе. Постепенно арабы сильно распалились и стали вести себя как сумасшедшие, прыгая, приплясывая и выкрикивая текбир, или боевой клич арабов. Дела оборачивались не в пользу тегеранцев, и тогда они вытащили сабли и ханджары. Несмотря на это нечестное преимущество, они были, все же, рассеяны и выбиты с поля битвы, и вынуждены спасаться бегством во все стороны, кто-то вломился и в чаппар хане, где я остановился. Арабы теперь собрались вместе, показывая друг другу уколы и порезы, которые они получили от персов, и, похоже, пришли к решению отплатить им той же монетой. Они разбежались в поисках оружия, и вскоре собрались снова. В этот критический момент мой слуга оказался неудачным образом на улице, вышел в поисках зерна для лошадей. Он носил на поясе большой ханджар с широким лезвием, заметив который, одна арабка закричала, что этот, мол, из тех, кто использовал смертоносное оружие, и тут же запустила в него большой камень. Затем на него набросилась вся толпа. Он поспешно отступил к чаппар хане, дверь которой затем была заперта, чтобы арабы не смогли войти. Эти последние стали пытаться взломать дверь, с криками, что прикончат всех, кто внутри. Тегеранские паломники, находившиеся внутри, взобрались на стены и принялись оскорблять атакующих последними словами. Тогда арабы удвоили усилия взломать дверь и швыряли кирпичи и камни на стены, а также в мою комнату. В мгновение ока пол покрылся метательными предметами, и сыпалась глина при каждом ударе; мой слуга заскочил в комнату, его лицо все было в крови и обезображено от удара большим камнем. Я выглянул, надеясь, что европейский костюм повлияет на арабов, и они остановятся. Я обратился к ним с призывом разойтись, - бесполезно. Я стал целью для более сотни метателей камней. Атака усилилась, и осаждавшие выказывали признаки готовности к штурму. Я осознал отчетливо, что если они ворвутся вовнутрь, то всем нам конец, так что бросился за своим револьвером и саблей и, заняв позицию у бойницы фланговой башни, приготовился стрелять в первого, кто попытается полезть на стену. Пока же я прокричал некоторым нейтральным наблюдателям, чтобы они побежали и нашли правителя, и сказали ему, что наши жизни в опасности. Это должностное лицо прибыло через несколько минут, приведя с собой отряд вооруженных людей, который положил конец нападению. Затем правитель, вместе с арабскими вождями и делегацией из около двадцати их людей, поднялись в мою комнату. Я предъявил пропуск от министра иностранных дел в Тегеране и пожаловался, что был атакован в своей комнате без провокаций с моей стороны. Арабы в ответ показали их раны, частью ужасные и глубокие. Несмотря на толстые обручи из верблюжьего волоса, платки и тюбетейки, некоторые порезы на головах впечатляющи. У одного большой палец почти срезан. "И, - сказал один из вождей, - эти трусы применили против нас оружие, когда у нас были только палки в руках; хороши эти мусульмане!" Теперь арабы принесли мне официальное извинение за метание камней, ссылаясь на незнание того, что я иностранец, но вместе с тем обвинили моего слугу в поножовщине. Они стояли на своем, а один зашел так далеко, что поклялся моей бородой, которую он схватил, разволновавшись, рукой. "Твоей бородой, эмир, - сказал он, - это правда." Все же, в конце концов, дело завершилось мирно, арабы пообещали не держать зла против тегеранцев. Так закончилось происшествие, которое угрожало в какой-то момент привести к довольно печальным результатам. Правитель, Махомет Хан, маленький старик, попросил дать ему бумагу с моей печатью, с указанием, что он быстро и эффективно подавил беспорядки. Это я охотно сделал. Вскоре после ухода, он прислал, чисто в восточном духе, подарок в виде фруктов и хлеба, на большом серебряном подносе, накрытом салфеткой с вышивкой, в сопровождении трех слуг.
   Не считая этого маленького эпизода, день ничем не отличался от предыдущего. Вторая часть паломников прибыла, среди них много женщин, очевидно, из высшего общества, судя по размерам и великолепию шатров и по числу слуг. Все открытое пространство к востоку от города было превращено в лагерь, - тысячи лошадей стояли на привязях везде. Как обычно, в середине дня ударили в барабан, собрались люди, и снова, под тенью крупных чинаров, были повторены ошибки Али и несчастья Хассана и Хуссейна. Опять дервиши попрактиковались в разных своих занятиях; и вновь, с заходом солнца, раздался призыв муэззима, протяжным эхом над притихшей долиной. Когда стало темно, кругом замелькали огоньки, по всему бивуаку взметнулось пламя костров. Я удивлялся, откуда достали топливо, ведь деревья здесь слишком большая ценность, чтобы рубить их для этой цели. Выступление назначили на десять часов. Тем временем мы развлекались, как только могли. Я был ужасно раздражен отвратительной религиозной буффонадой, которую дервиши устроили под моим окном; они рассказывали толпе слушателей один из эпизодов смерти двух вечных имамов, которым здесь никогда не наступит конец,- Хуссейна и Хассана. Парня я не видел, но по голосу догадывался, что это молодой человек с длинными черными волосами, который в течение дня выступал, большей частью, в роли рассказчика и разносчика товара. Он вел повествование, всхлипывая от притворного горя, голос его почти срывался от явных истерических рыданий и стонов. Если бы не надоело уже это порядком, меня бы позабавил плаксивый прерывающийся тон, как у ребенка, получившего взбучку, который он знал, как напустить на себя. Мне следовало запустить что-нибудь в него из окна, но я опасался спровоцировать бурю подобную утренней. Присутствующие женщины время от времени разражались хоровым воем, хлопая в ладоши в знак беспредельного горя и волнения. Эти дервиши - шайка идущих напролом, бессовестных обманщиков. Тот, кто стонал и рыдал и всхлипывал наиболее экстравагантно, считался лучшим и святейшим. Не удивительно, что муллы, или законные священники, сильно недолюбливают этих странствующих торговцев верой.
   В десять все были в движении, но понадобился еще целый час, пока снялись с места стоянки. Горн артиллериста прозвучал трижды, предупреждая о том, что сопровождение выходит. Каждый хотел быть как можно ближе к пушке, так что никто не благоволил пройти вперед, или задержаться сзади. В итоге я обнаружил себя и лошадь в канаве с водой, между кеджавесами, полными женщин, носилками мулов и верблюдами. Рядом передо мной оказалось собрание гробов, содержащих разлагающиеся людские тела, закрепленных на спинах ослов и ужасно зловонных. Это были останки людей, завещавших достаточно денег, чтобы обеспечить свое захоронение рядом со святыми местами Мешеда, и их несли Бог знает с какого отдаленного уголка Персии. Постепенно и с трудом я пробирался сквозь толпу по неровной земле, и, хотя факелы, фонари и костры светили со всех сторон, давка была слишком тесной, чтобы увидеть их отсветы. Вне круга, освещенного кострами, все тонуло почти в кромешной тьме, поскольку луна еще не поднялась, а звезды проливали лишь тусклый свет относительно сияния костров. Лошадь моя выбралась из канавы на то, что казалось узкой пешеходной тропой. Через несколько минут я почувствовал, что странным образом возвышаюсь над людьми по обе стороны от меня. Я остановился, пока принесли свет, и тогда обнаружил, что нахожусь на вершине стены толщиной всего в два фута, довольно неудобное место для всадника в темноте. Упоминаю это, чтобы показать, каким трудным при данных обстоятельствах должно быть движение пяти тысяч мужчин, женщин и детей, с их вьючными животными, особенно, если нет и следа дороги, или некой центральной направляющей команды. Можно удивляться, что правительство, взявшее на себя беспокойство по обеспечению военного сопровождения, не назначило также какого-нибудь ответственного, или караванбаши для управления движением. Несмотря на горячее желание быть рядом с всемогущим и всех защищающим артиллерийским орудием, сила обстоятельств, наконец, вынудила бурлящую толпу людей и животных продвигаться в требуемом направлении. Рядом справа от нас виднелись две вершины цепи гор Маямай, нависших над городом, выпиравших черной массой на фоне усыпанного звездами неба. Путь, которым мы следовали, лежал вдоль их северного фланга и постепенно повышался к опасному узкому проходу где-то в десяти милях отсюда. Дорога была неровной и в высшей степени отвратительной. Длинные острые ребра скал, лежащие параллельно друг другу, торчали как края стамесок. Булыжники, ямы, канавы в изобилии. По мере того, как глаза начали привыкать к тусклому свету звезд, стало возможно, мало-помалу, разглядеть детали пробивающейся, спотыкающейся колонны. Я почти задыхался от пыли, взметнувшейся от стольких тысяч ступающих ног. Весь караван покрывал не менее двух милей дороги, и странный вид он имел, когда я поскакал, как можно быстрее, вдоль линии, пытаясь достичь головы, чтобы избавиться от пыли и тлетворного запаха гробов, которые, вместо того, чтобы держаться вместе и в конце колонны, перемешались с мулами и верблюдами вверху и внизу колонны; мертвые в своих гробах постоянно теснили и толкали живых в их носилках и кеджавесах. Как те, кто был вынужден трястись в компании с этими страшными соседями, могли вынести грохот вперемешку с вонью, не говоря уже о пыли, я не могу постичь. Шум стоял неистовый. Каждый мул, кроме двух корзин, что он нес, в одной какой-нибудь тучный старый хаджи, а в другой жена и пара детей, был еще подгружен парой огромных круглых бронзовых колоколов, свисающих со дна корзин; у многих на каждой корзине висело по полудюжине колоколов меньшего размера. Раз меня прижало между носилок неподалеку от тыла пушки, где шум был просто неимоверный. Большие бронзовые звонки бились и гудели; мелкие звенели, притом много тысяч одновременно; пушка громыхала на каждой кочке; хаджи кричали, ослы ревели, а мулы голосили в своей собственной особенной манере. Это было похоже на то, будто тебя заперли в колокольне некоего кафедрального собора, во время работы звонарей, плюс многократно усиленные звуки разгара дня на самой запруженной улице Лондона. Почти каждый верховой паломник крутил огненную чашечку, в которой разжигал угли для своего кальюна, на этот раз не для того, чтобы курить, а для освещения земли под ногами лошади, так избегая рытвин, изобилующих на каждом шагу. Вся темная линия напоминала какой-то гигантский поезд вагонов, с пылающими огненными колесами. Мельчайшая белая пыль вскипала вверх колеблющимися столбами, как пар двадцати локомотивных двигателей. Глухое дребезжание звонков верблюдов, груженных палатками, ящиками и носилками, величаво покачивающихся при движении, и их дьявольские бешеные стоны сливались в радостный унисон. Позади и перед пушкой, с ее шестеркой лошадей, следовали два десятка пехоты верхом на низкорослых ослах. Люди были довольно крупные, а ослы самые мелкие из тех, что мне приходилось видеть. В слабом свете звезд они создавали общее впечатление, что несколько четвероногих людей карабкаются по камням с длинными вилами за спинами. Суеверный путник, случайно наткнувшийся на эту сверхъестественного вида процессию, мог бы легко принять ее, с неземными звуками, пылающими кругами и отвратительно смердящими гробами, за некую дьявольскую труппу, вышедшую из недр ближайшей черной горы, чтобы заняться сатанинскими гуляниями в колдовские часы ночи.
   По мере приближения к опасным ущельям, караван начало охватывать сильнейшее волнение; все еще больше стали прижиматься друг к другу. Те, кто сначала рвались смело вперед, теперь откатывались назад к пушке и ее эскорту; прозвучал горн, и все замерли. Прямо пред нами, у входа в расселину, находился старый форт, с высокими стенами-куртинами и башнями с амбразурами. Наполовину ущербная луна только всходила за его осыпающимися укреплениями, проливая слабый свет на широкую тусклую долину, убегающую на север. Меня невольно охватили мысли, каким мог быть результат, в случае налета простой горстки туркменских всадников на беспорядочную неуклюжую колонну. Пушка, абсолютно бесполезное оружие в наших рядах, ничего не могла сделать, даже если пушкари не разбегутся, едва завидев врага. Кроме того, пусть с самыми стойкими артиллеристами в мире, эта пушка, закрытая толпами напуганных, обезумевших паломников, не сможет сделать ни единого выстрела; а стрелять из маленькой пушки в темноте по туркменской кавалерии, кружащей в их обычной беспорядочной манере, мало чем отличается от абсурда. Это был бы ее первый и последний выстрел. Несколько пехотинцев с их громоздкими, старыми, с дула заряжающимися винтовками, на перезарядку которых уходит пять минут, можно тоже отставить в сторону, как практически бесполезных, даже если бы у них были штыки, которых, по какой-то невообразимой причине, не было. Что-то вроде использования наиболее воинственно настроенных пилигримов считаю, при данных обстоятельствах, вне рассмотрения. Произошло бы совершенное sauve qui peut (216), и это лучшее, что может быть в этой ситуации сделано; поскольку, оставаться на месте означало дожидаться верной смерти или плена. Зачем туркменам беспокоить себя атакой одного из таких караванов хаджи, в моем понимании не укладывается. Однако они часто делали такие попытки раньше, и до сих пор опасность существует. Такое, вероятно, происходит, когда они узнают о том, что среди паломников есть богатые люди, которые в состоянии заплатить хороший выкуп, или наверняка имеют при себе значительные ценности. Как правило, очень маленькую добычу, право, можно поиметь с членов обычного каравана, где значительная часть пилигримов мало чем лучше нищих. После короткой паузы, мы набрались храбрости и вошли в ущелье, каждый при этом кричал и вопил, как одержимый, с целью, как я понимаю, напугать разбойников. Если бы только шум мог сделать это, то мы уже наделали его достаточно, чтобы запугать все население Ахал Текке. Мы миновали проход так быстро, как только в состоянии это сделать пешеходы. Неразбериха и шум, царящие на протяжении часа, за который мы прошли ущелье, невозможно себе представить. Я видел эвакуацию из Толозы либерального населения во время осады карлистов(217); я был среди солдат разбитой турецкой армии, стремительно бегущих с поля боя Аладжа Даг в Карс, и во многих других чрезвычайных ситуациях такого рода; но бросок хаджи через проход Маямай завоевал пальму первенства по смятению и шуму. Вся кавалькада почти исчезла в клубах пыли, поднятых ее стремительным продвижением. В десяти ярдах от себя уже едва можно было различить очертания верблюда, похожего на тенистого бесформенного фантома, скользящего мимо в лунном свете; и ловишь ртом воздух, чтобы не задохнуться в удушливой атмосфере. Местами ущелье расширялось, что позволяло легко проходить здесь по двадцать в ряд; но были места, где только один верблюд мог протиснуться за раз промеж крутых откосов скал с обеих сторон. Именно в этих местах хаджи отчаянно рвались вперед, каждый пытался проскочить первым. Результатом, ясное дело, становился затор и полное прекращение движения. Иногда мы слышали громкое приветствие впереди. Это происходило, когда передовые ряды каравана встречались с группой возвращающихся паломников. Обычно страшнейшее опасение существовало с обеих сторон, как бы встречные не оказались разбойниками, а приветствие выражало взаимное облегчение от обнаружения факта, что обе стороны - друзья. Селям алейк, обращение, которое в городах превратилось в простую формулу вежливости, становится в случаях, подобных этому, паролем пустыни. "Да пребудет с тобой мир" - кричат издалека, когда путники замечают встречных. Ответ "У эль селям аликум" возвращается как желанное мирное послание. Но стоит только не последовать ответу, как обе стороны готовят оружие. Мне пришлось однажды встретиться с разбойниками, отказавшимися ответить на приветствие; они угрюмо проследовали мимо, удержавшись от атаки, только когда убедились в силе нашей группы. По мере приближения к восточному концу прохода Маямид, мы начали наталкиваться на длинные караваны верблюдов из Мешеда, груженных хлопком. Эти караваны были добрыми знаками, поскольку показывали нам, как и возвращающиеся паломники, что дорога чистая. Сам проход представляет собой своего рода длинную извивающуюся лощину, опоясанную с каждой стороны низкими круглыми холмами, местами образующими длинные, похожие на парапеты, хребты, спускающиеся под углом в ущелье. Лучшего места для засады, чем этот проход, наверное, и не выдумать. Все же, один военный или полицейский пост в доминирующем пункте, с приданной ему единицей артиллерии для целей сигнализации и обороны, эффективно бы предотвратил возможность засад на караваны. Пока это не сделано, и неделю за неделей несчастную пушку таскают по всему маршруту, горсть ненужных солдат подвергают нескончаемым испытаниям и заставляют страдать от бесполезных тягот по сопровождению караванов, которые они совершенно не в состоянии защитить.
   В лучах быстро разгорающейся зари показалось место дневного привала. Обширный караван-сарай, самый большой из тех, что я видел до этого, стоял в пустынной долине один, как какой-то заколдованный замок. Назывался он Миандашт, и находился всего в двадцати восьми милях от нашего последнего места исхода, хотя, за счет многочисленных остановок и характера дороги, нам потребовалось более восьми часов, чтобы их преодолеть. Первые лучи восходящего солнца засверкали на куполе главного здания, когда наша прославленная пушка загромыхала по центральной площади, и все мы начали готовить себе места дневного отдыха. Пешие паломники держались молодцом, они прибыли чуть ли не первыми. Бедняги, для них это было настоящее паломничество. Я с трудом верил, что в наши дни религиозное усердие может завести людей так далеко.
  
   МИАНДАШТ - САБЗАВАР
   Миандашт - это простая станция на пути, как и многие уже пройденные, и не претендует на звание даже деревни. Караван-сарай необычайных размеров и прочности, но никаких других строений здесь нет. Нет ничего более поразительного для европейского глаза, чем одно из этих типично восточных зданий, стоящих одиноко и безлюдно в непроторенной знойной пустыне. Это дело рук человека, но не видно здесь следов жизни человека. Почва, желтый мергель, густо усыпанный галькой, лишена единой травинки или другой растительности, и отражает палящие лучи солнца как медный щит. На такой равнине вздымается огромное укрепленное строение, похожее на один из великих средневековых замков Европы по размерам, а в чем-то и внешне. Контур стен этого замка - полная английская миля, и прерывается бесчисленными выступающими башнями, а вход в него открывается огромными проемами, с воротами и арками особой стрельчатой формы, присущей персидской и сарацинской архитектуре. Массивные дубовые ворота двустворчатые, густо обиты заклепками и полосами железа. Вся постройка - из очень прочного обожженного желтого кирпича. Зародышем сооружения в Миандаште послужил караван-сарай Шаха Аббаса Великого, чье имя должным образом увековечено в надписи над главным порталом, под большим приплюснутым куполом в стиле Востока. Позднее было добавлено другое, гораздо более крупное, здание, но когда именно, я не смог выяснить. Первоначальный двор образует огромный сквер перед более старым караван-сараем, и отделен от последующего, таких же размеров, группой строений, примыкающих к крепостным стенам с обеих сторон. Внутренняя сторона стен изрыта рядом сводчатых комнат, каждая комната предварена небольшим сводчатым вестибюлем. Последние, благодаря свободной циркуляции воздуха в них, и, соответственно, прохладе, предпочтительное место жительства летних путешественников. Ряд центральных строений имеет второй этаж, очень похожий на казематы европейских крепостей, с длинными темными коридорами; повсюду стены, полы и потолки выполнены из прочной кирпичной кладки, очевидно, не поддающейся воздействию дождя и солнца. Нет ничего приятнее в знойный день, чем уйти из палящего жара и сияния каменистой равнины в пещерную прохладу и полумрак этих длинных аркад и сводов. Право, архитектор, сделавший проект караван-сарая в Миандаште, вполне осознал предназначение своего детища, и прекрасно приспособил его к роли укрытия от обжигающего солнца. Зимой, нет сомнения, такие темные покои должны быть холодными, но зимой эти долины пересекают считанные путники. Единственный недостаток строительства, который я обнаружил, состоял в конструкции лестниц, сделанных, как будто намеренно, как можно более крутыми. Максимальная высота ступеней и минимальная их ширина, кажется, излюбленный стиль персидского строителя лестниц, и он не счел даже необходимым соблюсти одинаковую высоту ступеней в пределах одного лестничного пролета. Первая ступень в пролете, ведущем в комнату, или конец коридора, который я занимал, была в два с половиной фута высотой, или в четыре раза больше, чем обычная высота европейских ступеней. Вторая была в два фута высотой, а остальные в восемнадцать дюймов каждая, при этом ширина не превышала шести дюймов. Взбираться на такой крутой подъем нелегкое дело для путешественника, чьи ноги окостенели при езде верхом, и не удивительно, что местные, в общем, не любят подниматься по лестницам. Действительно, в некоторых глинобитных караван-сараях, где лестницы, первоначально сделанные как в Миандаште, полностью рассыпались, приходится пользоваться чуть ли не альпенштоком (218), чтобы преодолеть подъем. Соответственно, местные редко занимают бала хане, что над воротами.
   Воды в караван-сарае достаточно. Внутри дворов, а также за стенами, размещается полдюжины крупных подземных резервуаров, с кирпичными куполами, построенными над ними, чтобы предотвратить испарение и хранить воду свежей и прохладной. Пролет в сорок широких ступеней ведет к резервуарам, которые внимательно охраняются служащими учреждения. Правда, каждому путешественнику разрешается пользоваться всем, что ему необходимо для его нужд, но воду из бассейнов нельзя тратить зря, нельзя также давать ее животным. Эта необходимость экономии вызвана тем, что подземные водоводы, питающие хранилища, летом высыхают. Зимой воды достаточно, но в остальное время года ее приходится запасать для нужд караванов. Таким образом, если бы не было в Миандаште бассейнов с водой, пришлось бы носить воду в мехах.
   Солнце только всходило, когда мы въехали на станцию, и через несколько минут дымились уже сотни костров, так как паломники готовили себе утреннюю еду. Продавцы различных продуктов питания, которые шли вместе с караваном, разложили свои товары и рекламировали их со всей изобретательностью. Один человек, усевшись под низким арочным сводом, предлагал кислое молоко, составлявшее его торговый запас, произнося какой-то булькающий звук, что-то вроде хриплого затрудненного дыхания грифа. Другой, как я сначала думал, зазывал стадо коров в их загон, но оказался поставщиком дров. Это топливо состоит из корней мелких тощих колючих кустарников, которые растут тут и там по все пустыне, и которые очень трудно вырывать из земли. Фактически, почти все более бедные члены каравана имели что-то на продажу. Когда бы мы не достигали лоскута земли с грубой травой, какой-нибудь нищий пилигрим спешивался со своего ослика, срезал траву, грузил на осла и тащился пешком через знойные пески к следующей станции ради пары пенсов, которые он мог выручить от продажи своего фуража. Дрова, которые я описал, поставлялись, в целом, таким же путем, поскольку местных ресурсов караван-сараев совершенно недостаточно для обеспечения нужд большого каравана. Удивительно, как мало надо этим людям для жизни, даже когда они подвергаются мукам путешествия через пустыню пешком. Кусок хлеба и шарик козьего сыра, с горстью абрикосов, составляют их питание. Только паломники побогаче могут позволить себе иногда такую роскошь как жареное на вертеле мясо. Все, однако, пьют чай, и каждый, даже самый бедный, умудряется приготовить немного чаю, который обычно пьет без сахара, деликатеса, доступного только для богатых. Когда завтрак окончен, а лошади, верблюды и ослы накормлены и напоены, все укладываются на отдых. В жаркие часы разгара дня над лагерем стоит мертвая тишина. По всему Востоку середина дня это, в сущности, время отдыха. В Персии человек с той же вероятностью решит выйти из дома или отправиться в путь, пусть всего на полмили, в такое время, как мы бы решили выйти из дома на прогулку в полночь, когда на улице сильный ливень. В Испании, как я знаю, говорят, что только собаки и англичане разгуливают в часы сиесты. В Персии же нет необходимости даже для таких исключений. Я был слишком возбужден впечатлениями ночного путешествия, чтобы суметь заснуть в первой половине дня, и воспользовался этим временем, чтобы продолжить свои записи; но около полудня горячий ветер так непреодолимо распространил свое влияние, даже в этих прохладных сводах, что я уснул, едва сумев отложить ручку, и оставался в бессознательном состоянии, прислонившись головой к стене вместо подушки, пока общее движение в нижних дворах и звон верблюжьих колокольчиков не разбудили меня, так как приближался час выступления. Путешествие только по ночам сильно мешает быстрому продвижению. Езда по неровной земле в темноте с необходимостью медленная работа. Хотя по этим долинам невозможно путешествовать во время самой жары днем, я должен сказать, что наши привалы были, по-моему, излишне продолжительны. Отдых с восьми утра до пяти вечера, с перерывом на пару часов в полночь, вполне отвечал бы всем требованиям предприятия, и обеспечил куда более высокую скорость продвижения. Но восточные люди не могут оценить желания европейца скорей завершить свой путь.
   Сцена каравана, готовящегося к выступлению, была очень живописной. Солнце садилось с почти полуденным блеском за холмы аметистового оттенка, виднеющиеся на западном горизонте, -
  "Не как на севере, в тумане дня,
  А чистый свет живущего огня."
  Только несколько тонких длинных облаков, как золотые рыбки, парящие без движения в опаловой глубине, нарушали строгость широкого молчащего купола над пустыней. Безграничная равнина вокруг нас была одним куском эфирного пурпура. Далеко на юге мерцала белым светом одинокая могила какого-то забытого воина или святого; и, еще дальше, одинокий колодец с одиноким заблудшим чинаром, - эмблема жизни в пустыне. Высокий пыльный столб, торжественно вальсирующий на востоке в усиливающемся вечернем ветре, то превращался в невидимый пыльный туман, то вновь обретал форму, кланяясь и вращаясь на месте, будто некое подвижное живое создание, настоящий прототип джина из восточной сказки, рассвирепевший дух, пришедший убить купца, бросившего косточку финика в глаз своего сына. Во дворе под окном моей обители люди во всевозможных восточных костюмах сидели и лежали на земле, в подковообразных арках галереи, или на плоских покрытиях бассейнов, курили их водные трубки или пили чай из самоваров, русской кухонной утвари, распространенной теперь по всему Востоку. Другие совершали свои вечерние омовения, компаньон или слуга поливал им воду на руки из металлического кувшина. Эти омовения во многом носят формальный характер, особенно перед молитвами. Что касается ног, например, то просто слегка проводят влажной рукой по подъемам ног; и это все. Одни паломники стояли на своих ковриках, обратив лица в сторону кеблы(219) и держа руки перед собой на манер открытой книги, совершая вечерние обряды. Другие, занятые тем же, поднимались и опускались во время молитв, как шатуны парового двигателя, замедляя движение в распростертом положении. С башни и с террасы добровольцы-муэззимы, числом около дюжины, пропели призывы к молитве, которые скорбным эхом разлетелись по долине. Везде кругом стояли верблюды и мулы, нагруженные в дорогу, со своими звоночками, дребезжащими при каждом движении. Купола и башенки караван-сарая Шаха Аббаса смело выступили против вечернего неба, а внизу, в середине площади, красовалась наша пушка. Когда солнце закатилось, не спеша, за горизонт, и тусклые сумерки спустились на "пустыню ровную, блеклую, серую", через которую нам предстояло пролагать путь, артиллерийский горн дал сигнал к выступлению, и мне пришлось спуститься по крутым ступеням караван-сарая и снова продолжить свой поход.
   Дорога из Миандашта в Сабзавар лежала через каменистую долину, ниже уровня которой она иногда утопала, как мелкая выемка железнодорожного пути, а в других случаях пересекалась острыми скалистыми буграми, о которые многие спотыкались и падали в темноте. Сильный знойный ветер подул с востока, как это обычно бывает здесь сразу после заката, и наполнил наши рты, глаза и ноздри мелким песком и пылью. Ночью, когда господствовал этот ветер, попона моей лошади наэлектризовалась до удивительной степени, снопы искр летели от ее шеи и гривы при каждом касании к ним поводьев. Я мог вызвать искры от ушей животного, касаясь их своей нагайкой, укрепленной металлическими кольцами. Около двух часов ночи мы вступили в серию глубоких песчаных лощин, над которыми со всех сторон возвышались крутые скалистые хребты. Соответствующий военный контингент, вставший постом на этих хребтах, завершил бы контроль над коммуникациями между Тегераном и Мешедом, и было бы почти невозможно выбить его с этой позиции. Выбравшись из ущелий, мы достигли Абасабада, небольшого жалкого городка, состоящего из пары сотен домов и разрушенной цитадели. Некоторые из домов огорожены полуразрушенными глиняными стенами; наиболее важной частью оставался караван-сарай, вместительный, основательный, построенный из обожженного кирпича. Но, несмотря на размеры, толпы паломников быстро заполнили его, и мне пришлось найти убежище во дворе почтовой станции, где, среди мух и жары, я был не в состоянии ни спать, ни работать, и провел достаточно унылый день. Местные жители все земледельцы и шелководы. Когда горн затрубил сигнал к выступлению, я приступил к оплате своего счета; но, из-за различных представлений, распространенных в отношении тех или иных монет, прошло целых пятнадцать минут, прежде чем я смог выбрать несколько серебряных монет, которые приняли к оплате. Все мои деньги прекрасно принимались в столице и окружающих областях, но, по какой-то непонятной причине, в провинции отказывались признавать большую часть из них. Как далеко могут зайти здешние люди ради нескольких пенсов, надо видеть, чтобы по достоинству оценить. Стоимость золота они не понимают. С другой стороны, большая сумма серебром становится причиной как волнения, так и опасений. Объем и вес делают деньги весьма заметным предметом, держать их надо с собой на лошади и не отпускать от себя на расстояние дальше вытянутой руки, не доверяя никому, ни днем, ни ночью. Все глаза направлены на них, и все обдумывают, как исчезнуть вместе с ними, и, явно, собственные слуги больше прочих. Группа диких всадников может наведаться в хижину, где остановился странник, и они быстро выведывают, что здесь иностранец, у которого хорошие деньги. С этого момента, если постоянно не беспокоиться о своей безопасности, можно подвергнуться атаке из засады или открытой силой. Кроме того, с прискорбием обнаруживаешь, что серебро, так ревностно охраняемое, нельзя применять по дороге без нескончаемых споров. Государство должно отозвать свои монеты, если они не в ходу, либо принять меры к обеспечению их обращения. Не считаю невозможным, что весь этот отказ от хамаданских монет просто общественный каприз, основанный на праздных домыслах, вероятно, подогреваемых некоторыми искусными спекулянтами, евреями или армянами, которые рассчитывают в итоге скупить отвергаемые монеты по низкой цене. Трудно поверить, как легко подобные выдумки распространяются в Персии.
   Из Абасабада в Мазинан, следующую станцию, дорога пересекает мрачную плоскость, совершенно не возделываемую, хотя щедро снабжаемую водой из реки Кал Мур, которая оставила отметины сильных наводнений в виде белых отложений соли. Эта долина, несомненно, может давать обильные урожаи риса при правильной обработке. Около десяти миль от последней стоянки находилось несколько озер, очевидно, питаемых ручьями, и окруженных широкими, покрытыми камышами, болотами. Около озер стоит старый форт, а еще миль десять дальше, - крупная крепость Садрабад, площадь ее около пятисот квадратных ярдов, с высокими кирпичными стенами, снабженными большими полукруглыми бастионами. Садрабад, построенный Шахом Аббасом Великим, был некогда очень важным местом. Сейчас он сравнительно заброшен. Обширные резервуары и крытые бассейны во множестве окружают фортификации, а на противоположной стороне дороги располагается добротно построенный караван-сарай. Пару миль восточнее мы пересекли Кал Мур; река здесь имеет ширину около сорока ярдов и довольно глубокая, хотя на картах она обычно помечена как высыхающая летом. Она извивается тридцать или сорок миль на север, среди холмов, и примерно столько же течет на юг, где теряется в соленой пустыне. Земли вокруг когда-то широко обрабатывались, как показывают следы оросителей, - по всей видимости, во времена, когда захват Мерва Надир Шахом положил конец приграничной междоусобице. В наши дни видны только попытки возрождения земледелия в непосредственной близости от городов, и даже здесь, вероятно, из-за недостатка удобрений, урожаи очень бедные; почва истощенная, хотя естественным образом подходящая для зерновых. Мы пересекли Кал Мур по высокому основательному кирпичному мосту из нескольких арок, двадцать пять футов над водой по центру. Он с обеих сторон имеет угол, по крайней мере, в двадцать пять градусов, и, будучи мощен гладкой галькой, ни в коем случае не обеспечивает легкий подъем для мулов. Высота моста указывает на прохождение большой массы воды зимой; дороги в этот сезон, должно быть, почти непроходимы.
   Была ранняя заря, когда мы достигли Мазинана, что является обобщенным названием группы деревень, каждая из которых укреплена отдельно и имеет отдельное название. Большое количество развалин вокруг показывает, что когда-то это было более важное место, но сейчас здесь насчитывается в сумме около восьмисот домов, и около четырех тысяч жителей, разбросанных на территории, приблизительно, четыре мили на три. Есть здесь жалкий базарчик, где несколько ремесленников сводят концы с концами, но в остальном община полностью земледельческая, выращивает зерно и производит шелк. Ночной переход из Мазинана, в течение которого мы прошли место, называемое Сулкар, привел нас в Мехр, деревню с очень маленьким караван-сараем, имеющим лишь несколько сводчатых ниш в глиняной стене. Отсюда до Сабзавара всего двадцать восемь миль, дорога ровная, проходит через крупную деревню Ривад, расположенную между этих двух мест. Вокруг Сабзавара, или Зеленого Города, долина хорошо возделана и много тутовника, единственного здесь дерева; целые акры засажены им. Бесчисленные деревни и укрепленные особняки разбросаны по долине, которая, по многим признакам, была еще гуще населена в прошлом. Очень заметный минарет стоит в двух милях от города; мечеть, с которой он когда-то составлял одно целое, совершенно исчезла. Он построен из плоского красновато-коричневого кирпича на бетонном фундаменте, не более одиннадцати футов в диаметре по основанию, но поднимается на высоту в сто двадцать футов, будучи таким тонким на вид, будто фабричная труба в Европе. Шпиль имеет энтазис(220), который древние греки считали важным украшением своих колонн; полосы плиток с рельефными розами перемежаются рядами кирпичей, уложенных под углом. Стиль декорации присущ только этой башне, здесь отсутствует цветная эмаль, столь характерная для персидских зданий, и оригинальный характер всей работы выделяет ее на фоне персидского зодчества. Действительно, минарет, по крайней мере, такой, какой присущ турецкой архитектуре, редко встречается в Персии. В последней стране муэззим призывает верующих к молитве с вершины купола, или с похожей на клетку конструкции на какой-то выдающейся части мечети, - не с галереи молитвенной башни. Только в Семнане, Дамхане и Сабзаваре встречал я настоящий тонкий минарет, и все три были очень древние. Земля сошла с фундамента башни, и он оголился, ступени внутри почти все исчезли, очевидно, разобраны для использования в других местах, остались только их спиральные подпорки. По ним я взобрался наверх со значительными трудностями, и обнаружил там следы деревянной платформы, теперь отсутствующей. Вокруг видно множество развалин кирпичных строений, указывающих на существование в прошлом крупного города. Некоторые из более старых захоронений украшены цветными кирпичами и плитками, а один купол покрыт медью.
   Современный город Сабзавар представляет собой прямоугольник, со сторонами, примерно, три четверти мили на полмили. Он окружен стеной с башнями, башни частично, а стена полностью выполнена из необожженных кирпичей, или из кирпичей, высушенных на солнце, "сырца", как говорят в испанской Америке. Базар состоит из двух улиц, идущих параллельно, и пересеченных горизонтальными балками, положенными на крыши лавок и покрытыми войлоком, циновками или, местами, ветками. Есть здесь также армянский караван-сарай, где несколько армян, подданных России из Тифлиса и Еревана, ведут обширную торговлю шелком. Большинство товаров, выставленных на продажу на базаре, были русского или французского производства. Я видел головы сахара с этикетками марсельской фирмы, и, удивительно, товарный знак на них был английский. Абрикосы, сливы, виноград и другие виды фруктов предлагаются в больших количествах, и, что интересно, можно приобрести лед в любом количестве по вполне сходной цене. Зимой очень холодно, и местные жители, во время морозов, заливают воду в мелкие емкости, впоследствии вытаскивают лед и хранят его в глубоких погребах для летнего использования. Это проявление заботы о будущем совершенно не согласуется с обычным характером персов, но роскошь льда в таком климате может оценить только тот, кто на себе испытал неимоверную летнюю жару. С полудня до четырех часов дня выйти из дома просто невозможно, и если бы не сильный западный ветер, начинающий дуть около четырех, то и внутри находиться было бы едва выносимо. Тучи мух прибавляют неудобств путешественнику, полно также очень крупных бело-зеленых скорпионов; они лезут в сумки и в любую одежду, неосторожно оставленную без присмотра на несколько часов. К счастью, нет москитов, но мух со скорпионами вполне достаточно. Все это вместе делает Сабзавар малопривлекательным для долгого привала. Он пыльный и выжженный на вид, очень похож на огромный кирпичный завод. Дома, с их плоскими куполами, с вершины каждого из которых выходит дым из круглых отверстий, сильно напоминают печи для обжигания кирпичей, а несколько деревьев, выглядывающих из-за заборов дворов, только подчеркивают сухость места в целом. Солнце летом бьет по крышам и открытым частям улиц с ужасной силой и однажды, когда я неосторожно выбежал босиком на тротуар среди дня, чтобы поймать несколько листков бумаги, унесенных внезапным порывом ветра, я понял, что подошвы мои буквально сгорят прежде, чем я вернусь в убежище. Город, очевидно, сильно пострадал от недавних войн. Восточные ворота подверглись артиллерийскому обстрелу, их массивные дубовые створки просто изрешечены пушечным выстрелом. Хотя люди говорят, что повреждения нанесены туркменами, я полагаю, что это не так, потому что кочевники-текинцы в своих набегах навряд ли тянули бы с собой двенадцатифунтовые полевые орудия, тем более через такую горную цепь, что я только что пересек. Более вероятно, что город восстал и был атакован войсками Шаха, или нападавшими могли быть какие-то местные вожди.
   В Сабзаваре я разошелся с компанией пилигримов, потому что решил следовать на Кучан, оставив уже направление на Мешед. Расстался я с паломниками без сожалений. Большая часть этих людей вышла в дорогу без каких-либо средств, удовлетворение их жизненные потребностей оказалось в зависимости от попрошайничества, и так настойчиво предавались они этой деятельности, что составили серьезную проблему в пути. Любой, у кого есть, по их представлениям, хоть что-то, подвергался назойливым просьбам о милостыне. Излюбленным приемом было нападать на меня с требованием денег на замену износившихся в дороге сандалий, которые паломники со стертыми ногами так часто предъявляли мне на осмотр, что пришлось, в конце концов, объяснить им, что я не подписывал контракт на обеспечение каравана кожей для обуви.
   Но куда легче отказаться от попутчиков, чем последовать по кучанской дороге. Прежде всего, было необходимо нанести визит губернатору и обсудить с ним предполагаемый маршрут и предосторожности, которым желательно следовать в целях безопасности. Люди в этой части Персии очень напуганы своими соседями-разбойниками, и путешествие в такое близкое к туркменской границе место рассматривалось как рискованное, если не вовсе безумное предприятие. Полдюжины туркменов достаточно, чтобы вызвать панику в персидском обществе, и туркмен, осмелившийся в одиночку посетить персидский город, будет тут же убит, также беспощадно, как ядовитая змея. Желая нанести визит правителю должным образом, я послал человека с уведомлением о намерении посетить его, - непременная церемония здесь, когда посещаемое лицо имеет какое-то значительное звание. Совершив эти предварительные формальности, я направился к резиденции сановника, которая, хотя и укрепленная фланговыми башнями и бастионами, построена из глины. Привратники, казалось, были очень удивлены моей внешностью, и я слышал, как они гадали, к какой национальности я принадлежу. Один решил, что я либо русский, либо француз. Последнее слово он произнес как "франсе", а не "ференги", что обычно используется на Востоке относительно всех европейцев, кроме русских, величаемых словом "урус". Не знаю, откуда говоривший получил знание настоящего французского слова в этом случае, ведь персы, в общем, не особо знакомы с географией. Может быть, торговля Марселя с Сабзаваром принесла жителям последнего хотя бы знание национальности жителей первого из названных городов. Пройдя ворота и охранников, я оказался в пустынном дворе, с несколькими пыльными постройками в противоположной стороне. Около дюжины человек из домочадцев произносили вечернюю молитву на слегка приподнятой платформе в одном углу. Слева стояло одноэтажное здание со ставнями на окнах, вместо стекол в рамах бумага. Перед ним был большой бассейн с водой, полный сорняков. Маленькая боковая калитка вела в просторный двор, в котором было несколько деревьев ивы, тутовника и ююбы, часть двора вымощена. У входа во двор толпилась кучка бездельников, которые всегда слоняются вокруг жилища вельможи в Персии в надежде поживиться. Как я только вошел, сразу вынесли ковер и расстелили рядом с бассейном, на него поставили два кресла, в одно из которых мне и предложили сесть.
   Вскоре появился правитель, Нейер эль Довлет. Это был симпатичный, лукавый на вид человек лет сорока, с большими глазами, тонким орлиным носом и свисающими темно-свинцовыми усами. Одежда его состояла из длинной свободной шелковой рубахи сиреневого цвета, и он носил обычную каджарскую(221) шапку из Астрахани. Как большинство персов высшего класса, был весьма учтив в своих манерах. Я представил письма от его высочества Сипах Салар Аазема и от врача Шаха, доктора Толозана. Наш диалог вначале коснулся европейцев, посетивших эти края в последнее время, и я быстро обнаружил, что являюсь первым корреспондентом газеты, когда-либо побывавшим здесь. Правитель был не готов составить ясное представление о моей миссии, и не мог понять, почему я должен рисковать своей жизнью и свободой среди туркменов. Письма, что я показал, с очевидностью убедили его, что я не состою на службе правительства, и он легко свел все предприятие к простому капризу западной эксцентричности. Заговорили о полковнике Валентайне Бэйкере и капитане Напиере, но он не видел никого из них, так как первый, будучи в Сабзаваре, не нанес ему визит, а во время нахождения здесь капитана Напиера сам правитель не находился на месте. Я перевел тогда разговор на ахалтекинцев, и спросил, на какой вероятный прием у них я могу рассчитывать. Вельможа покачал головой. Дорога через горы, сказал он, вполне безопасна для вооруженных людей, путешествующих в компании, так как правители вдоль Аттерека очень строго наблюдают за партиями разбойников из-за границы и принимают суровые ответные меры в случае нанесения ущерба людям или имуществу в пределах персидской территории, но текинцы, - неудачный выбор. Правитель Кучана и Яр Мехемет Хан из Баджнурда могли бы дать мне более обстоятельную информацию о них, чем он. Яр Мехемет Хан - весьма выдающийся персонаж с начала русской компании на Аттереке, он занимает позицию сходную с позицией одного из лордов Уорденов времен старых шотландских маршей в дни Тюдоров(222). Это из поездки к нему на переговоры касательно получения поставок фуража для отправки в Чатте и другие пункты вдоль линии фронта возвращался посланник генерала Лазарева Зейнел Бег, когда русские солдаты попали в засаду и были убиты туркменами. Вдоль дороги на Кучан всегда шалили разбойники, сказал правитель, но сейчас их не стоит сильно бояться. Он предложил мне эскорт, но поскольку я знал, что охрана потребует крупных расходов, я вежливо отказался принять его, больше надеясь на свой собственный револьвер и саблю и на свирепый вид моего слуги, экипированного до зубов саблей, ханджаром и пистолетами. Затем он спросил о возможности войны между Россией и Китаем из-за Кульджи, и был удовлетворен, когда я передал ему содержание передовой статьи из номера "Палл Малл Баджит", который взял с собой из Тегерана. Он с удивлением узнал, что британцы собираются оставить Кандагар и Афганистан как можно скорее, не смог ясно понять также, почему отменена персидская экспедиция в Герат. Он был немного разочарован тем, что мои новости устарели на несколько месяцев, ведь люди в этих отдаленных районах, видимо, считают, что путешествующий европеец имеет в своей походной сумке портативный телеграф, и таким образом постоянно в курсе всех важных событий, происходящих в мире. В процессе разговора правитель обмолвился несколькими словами относительно возможного втягивания туркменов в афганскую войну, так как Абдул Рахман Хан имел при себе очень большое количество беженцев-текинцев.
   Два стакана очень крепкого чая, сладкого чрезмерно, подали в начале нашей беседы, а сразу за ними две очень разукрашенные водные трубки, из которых мы покурили несколько минут молча. Затем подали еще два стакана чая. Эти чайные и табачные перерывы, кроме выражения гостеприимства, имеют большое значение в серьезных беседах в Персии. Восточные люди прирожденные дипломаты, и курение водной трубки, потягивание чая мелкими глотками, часто служат для получения времени на обдумывание, когда неожиданно возникают вопросы, могущие оказаться важными. Подобные мелочи, как дворцовое влияние и интриги гарема, играют куда более важную роль на Востоке, чем могут себе представить менее изощренные европейские умы. Я помню случай на приеме у Гази Ахмет Мухтар-паши, известного турецкого генерала времен армянских компаний, в Константинополе, когда после нескольких минут беседы он встал, и, ссылаясь на слабость глаз в качестве оправдания, пересел спиной к свету. Это обычный маневр, чтобы спрятать выражение своего лица, и при этом лучше видеть выражение лица собеседника. Через некоторое время я откланялся, пообещав правителю повторить визит перед своим отбытием. Расставание происходило со всеми должными формальностями. Мы поднялись и низко поклонились друг другу, и я двинулся назад, продолжая смотреть в сторону бассейна, через десять шагов от ковра поклонился еще раз и ушел.
   После моей встречи с правителем, я намеревался выступить как можно раньше в Кучан, но задержался, испытывая трудности в поисках проводника. Первый, кого я нанял в этом качестве, потерял присутствие духа перед самым отправлением и отказался идти, пока я не попрошу эскорт. Пару дней ушло на поиск другого проводника, и таким образом пребывание в Сабзаваре было продлено до тринадцатого июля, всего восемь дней. Вечером перед отбытием я нанес прощальный визит правителю, и еще до восхода проехал через базар, когда люди только раскрывали свои лавки, по пути к городским воротам. Владельцы магазинчиков глазели мне вслед с нескрываемым удивлением, явно считая мой план проникновения на территорию текинцев, который стал здесь общеизвестным за время моей стоянки, мало отличающимся от безумства. Последний человек, с которым я говорил в Сабзаваре, довольно курьезный случай, был слугой персидского посланника, девять лет проведший в Лондоне. Его впечатления, и вкусы, приобретенные в этом странствии, заслуживают внимания. Он хотел бы, по его словам, еще раз побывать там ради солонины(223) и крепкого эля(224). Ему также очень понравилось, как мадам Патти танцевала канкан в Альгамбре на Лэйкастер Сквэр!
  
  
  
   ИЗ САБЗАВАРА - В КУЧАН
   Солнце всходило, когда я выехал из Сабзавара, ибо, путешествуя теперь независимо, я не обязан проводить утренние часы в бездействии, на что был обречен, когда продвигался с паломниками. Дорога на Кучан ровная, ведет в северо-восточном направлении, извиваясь сообразно линии бегущей рядом цепи холмов. Долина, по которой она проходит, широкая и, по большей части, возделанная, но, из-за несовершенной системы земледелия урожай очень низкий, высота зерновых едва достигает фута, колосья тонкие. Воды в избытке, как в бегущих ручьях, так и в искусственных озерах, а сухие русла потоков указывают на то, что зимой здесь, должно быть, обеспечение водой еще больше. Деревня Алияр, около семи миль от Сабзавара, окружена плантациями тутовника, дающего питание шелковичным червям. Сразу за Алияром дорога вступает в район сухих и пустынных холмов, в основном, образованных сланцами и другими видоизмененными породами, пересеченными иногда широкими интрузивными трапповыми дайками(225), которые выступают из склонов и вершин, черные и сверкающие на солнце почти металлическим блеском. В нескольких укромных лощинах и закоулках есть прожилки и лоскуты зелени, высокая густая трава, среди которой тут и там поднимаются деревья тутовника и абрикоса с необычно крупными листьями. Полудикий виноград, с густыми кистями очень маленьких красных ягод, встречается среди скал. Местные делают из этого винограда нечто отдаленно напоминающее вино, по цвету похожее на чай, с отталкивающим запахом гари. Делают также спиртной напиток, который они называют арак, из сливы, растущей в окрестностях, и употребляют его широко, несмотря на то, что они стойкие мусульмане, шииты.
   Дорога извивалась туда-сюда среди холмов почти пятнадцать миль, после чего лощины начали превращаться в равнины, прерываемые холмами высотой в несколько сотен футов. Дорога была совершенно пустынной. Я не встретил и полудюжины человек за весь путь из Алияра. Трое из них были погонщиками ослов, груженных хлопком-сырцом, еще неочищенным. Шелк и хлопок, кажется, основные продукты этих мест. Около восьми миль дальше я прибыл в Алияк, деревушку из тридцати домов, в беспорядке разбросанных на маленьком холме в самом сердце гор. Жители этого места имели когда-то славу разбойников с большой дороги, но, когда я проезжал там, выглядели достаточно мирно и встретили меня очень гостеприимно, принимая, видимо, за русского из экспедиционных сил за Аттереком (известного в этих краях эмиссара по кличке Монах). Около половины мужского населения собралось под огромным платаном в центре деревни. Когда я упоминал туркменов, они ругались от души, и выражали надежду, что на этот раз их примерно накажут. Через пятнадцать миль за Алияком я добрался до места ночлега, Султанабада, - маленькой, но очень укрепленной деревни; окружающие ее холмы также ощетинились наблюдательными башнями, откуда сигнальные огни могли вовремя известить о приближении врага. Там был караван-сарай, но совершенно пустой, поскольку по этому маршруту движение слабое. Я устроился в большой полуразрушенной комнате на первом этаже, и, воткнув саблю в стену и повесив китайский льняной фонарик, что вожу с собой для ночного освещения, на эфес, я расстелил конскую попону на полу, устроился ничком и приступил к работе над своими корреспонденциями. Каждую минуту приходилось осматриваться, чтобы быть готовым к приближению различных насекомых, - жуков, пауков, муравьев и других, - которые валом повалили на свет и постоянно старались взобраться на ковер и изучить содержимое чернильницы.
   На рассвете я выступил из Султанабада и пересек долину, около восьми миль в ширину и шестнадцати в длину, где жители усиленно занимались сбором урожая зерновых. Процессы их работы были решительно гомеровскими. Они часто срезали сначала колосья, а потом солому маленькими, старомодными серпами, такими, изображения которых мы встречаем на античных вазах. Зерно, в основном это был ячмень, местами молотили примитивным способом, вытаптывая копытами крупного скота. Солому собирали также тщательно, как и зерно, поскольку здесь она главный фураж. Крестьяне расстилают ее на глинобитном полу и протаскивают по ней волами несколько раз нечто вроде повозки, установленной на двух стволах дерева, снабженных выступающими деревянными шипами длиной около трех дюймов. Солома, таким образом, рубится на мелкие кусочки в пару дюймов длиной, и в этом виде, что называется саман, скармливается лошадям вместо сена. В окрестностях Эрзерума для измельчения соломы используется тяжелая доска, снизу утыканная острыми кусками кремния или обсидиана(226). Дневной рацион лошади - от пятнадцати до двадцати фунтов самана. Этот корм весьма полезен для развития животных, они готовы отказаться от самого свежего сена ради торбы самана.
   В округе часто встречаются делянки арбузов, поливаемые из канутов, или крытых канав, идущих с далеких холмов. Дыни здесь великолепны, и, право, при должной технике орошения, вся долина, хотя и являющаяся ныне по большей части пустыней или, в лучшем случае, утыканная просто клочками грубой травы либо полосами дикого чабреца(227), может стать зоной очень эффективного земледелия. То же самое касается большей части северной Персии, но постоянные набеги туркменов до настоящего времени значительно препятствуют развитию естественных ресурсов местности. Около восточной оконечности долины находятся развалины крупного города, среди разобранных башен и домов пастух пасет свои отары. Крупная деревня Хеирабад стоит около мили дальше на север, и здесь я хотел остановиться на завтрак, но, не сумев раздобыть корма для лошадей, поспешил вперед, и вскоре оказался среди засушливых холмов, от поверхности которых отражался подавляюще-яркий солнечный свет. Породы, из которых состоят эти холмы, главным образом, известняк и гипс, в сильно деформированных пластах с примесями мягкого черного глинистого сланца. Издалека сланец сильно напоминает уголь, а сверкающий жирным отблеском серый камень, попадающийся порой рядом с ним, так похож на основания и покрытия угольных пластов, что это усиливает иллюзию. Будучи слишком усталым и голодным для проведения более основательных исследований, за те три часа, что двигался верхом через эти холмы, я все же увидел достаточно, чтобы убедиться: должные изыскания приведут к открытию здесь бесчисленных минеральных жил. Я подобрал несколько образцов медной руды, красного железняка и коричневого окисла железа. За холмами следует узкая извивающаяся долина, хорошо поливаемая и возделанная; жители занимались сбором урожая. Он казался очень большим относительно населения. Значительная часть, вероятно, найдет свою дорогу через Аттерек к русской армии. Существовал многообещающий прогноз на урожай зерновых в этой части Персии. Я миновал множество укрепленных деревень, гнездившихся на низких холмах, окружающих долину; но, поскольку все жители были на полях, или под навесами в горах со своими стадами, я не нашел никого, к кому мог бы обратиться. Наконец, после утомительной езды, достиг деревни Карагуль, где удалось достать из-под земли трех старух, похожих на ведьм; они варили что-то в горшке в погребе. Они, должно быть, приняли меня за туркмена, поскольку, едва завидев, бросились прочь в дальний угол, из которого я с трудом убедил их вылезти. Через них удалось разыскать нескольких мужчин, и хоть как-то позавтракать, - яйца, молоко и птица, обычное дело. Я до того объелся уже этими продуктами, за уже довольно долгий период, что одно только это заставляло с надеждой смотреть на возможность пробраться в другие места. Как только стало известно о моем прибытии, все население бросило работу и собралось, чтобы "проинтервьюировать" пришельца. Они разговаривали на любопытной смеси персидского и туркменского, жаргон, который был мне относительно знаком, в результате продолжительного проживания на границе. Они все приняли меня за русского, из-за белой рубахи и фуражки, и громко выражали надежды на то, что мои соплеменники, наконец, преодолеют нашего общего врага. Я особенно заботливо записываю это мнение жителей окраин, поскольку, вероятно, никаким другим путем их представления не могут достичь Европы. До этого времени, насколько можно судить, они смотрели на русских как на своих друзей, тем более что последние дали им значительное облегчение от преследований, которым они веками подвергались от диких налетчиков. Конечно, эти приграничные персы слишком безграмотны, чтобы быть в состоянии думать о перспективах, ожидающих их, к тому же, источники информации у них для этого слишком ограничены. Они знают русских как народ, намеренно или нет, сделавший им много хорошего и защитивший их от зла, тогда как их собственное правительство оказалось неспособным на это. Русская армия, проходя здесь маршем, будет встречена с распростертыми объятиями, а, раз русские обычно хорошо платят за то, что получают или берут, то будут желанны вдвойне. У меня в этом нет никакого сомнения, среди большинства приграничного населения северной Персии преобладает русское влияние. Наверное, надо добавить, чтобы быть точным: это касается простых людей. С политической же точки зрения, согласно моим наблюдениям, персидское правительство радо избавиться чужими руками от очень неприятных налетчиков, в результате чего население сможет мирно заниматься своими делами, и эти же руки, рано или поздно, могут создать здесь ситуацию, когда возникнут разногласия вплоть до стычек, и мирный сосед вроде Персии сможет пожинать плоды. Персия особенно тяготеет к Австрии, что выражается не только в приглашении офицеров этой монархии для организации армии, но также и в принятии особой выжидательной политики, столь свойственной государственным мужам Вены. Боюсь, что единственным итогом этой, несомненно, дальновидной, политики, будет дальнейшая сдача остатков независимости, основанная на взаимных разногласиях с окружающими народами, слишком сильными, чтобы оставаться мирными.
   Долины в горной цепи, через которые я проезжал, населены племенами, до недавних пор едва ли меньше предававшимися разбою, чем сами текинцы, не раз пролетавшие по ущельям со своими набегами. Селяне воспринимали немногочисленные группы путешественников или недостаточно охраняемые караваны как естественную добычу. В течение последних нескольких лет, однако, мудрые и энергичные меры персидского министра Сипах Салар Аазема достаточно хорошо обезопасили жизнь и собственность в пределах страны. Староста Карагуля, высокий старик, чья длинная борода была выкрашена хной в цвет лисьей спины, проникся ко мне дружеским расположением, после последовательного рассмотрения моей подзорной трубы, револьвера, записной книжки, &c. Он посоветовал мне не идти через проход Абдулла Гэу, так как все жители там "шумшир адамлар", любители сабель. Он затем указал на очень высокую гору, вершина которой имела форму митры епископа, и посоветовал мне пройти между двух ее пиков. Однако с меня хватало уже вполне лазаний по горам, так что я предпочел рискнуть, но последовать по дороге, лежащей перед глазами. Все же, предупреждения оказали такое влияние, что я решил не проходить деревню Абдулла Гэу ночью, и, соответственно, я, мой слуга и гид встали лагерем на крутой скале неподалеку и по очереди всю ночь дежурили. Утром мы смело въехали в подозрительную деревню, и встретили достаточно рассудительных людей. Один из них предложил мне несколько прекрасных камешков бирюзы из шахт драгоценных камней в горах Мадане, по очень низкой цене. Хотя очень хотелось купить их, я опасался, что предложение могло быть уловкой, чтобы узнать, сколько у меня с собой денег, так что я отклонил сделку. После Абдулла Гэу долина значительно суживается, но прекрасно возделана на всем протяжении. Через пару миль она расширяется в равнину, также хорошо обработанную. Дорога затем проходит через крутую каменистую гору, по северо-западной стороне которой мы спустились к широкому тракту, где берет начало река Кешеф Руд. Деревням нет числа, иной раз полдюжины их идут подряд, с промежутком в пару сотен ярдов. Перед нами, окруженный обширными рощами чинаров и тутовника, располагался Кучан, а за ним возвышалась голубая цепь ахалтекинских гор, куда мы и держали путь. После того, как я видел устье Аттерека и шел вдоль его течения многие мили по степи, теперь я приблизился к самому его истоку. Сначала я думал, что Кучан значителен по размерам, судя по протяженности садов вокруг, но, приблизившись, разубедился в этом. Кроме базара и разрушенной мечети, все строения и стены из глины. Когда я проезжал через базар, ремесленники выглядывали из-за своих изделий, удивленные непривычным обликом европейца, и даже женщины забыли опустить свои вуали от любопытства при виде ференги. Здесь было много приезжих, и среди них несколько из Кандагара и Кабула, в том числе три вождя, один из которых рассказал мне, что присутствовал при штурме резидентства(228). Караван-сарай был площадью около шестидесяти ярдов, на первом этаже находились конюшни, а комнаты для путешественников над ними, предваряемые верандой, на высоте около десяти футов над землей. Я устроился и сложил багаж в предоставленной мне каморке, и попытался немного поработать, но был потревожен внезапным вторжением крылатых тараканов, привлеченных, очевидно, огнем свечи. Эти нарушители похожи на наших обычных "черноголовок" из угольных погребов, но летают очень активно. Мелкие плотоядные жучки набились тысячами за ночь и совершенно не давали спать. С наступлением дня жучки исчезли, но только чтобы уступить место тучам мух, по-своему не менее надоедливых.
   Поскольку Кучан - важный прифронтовой пункт, я должен был задержаться здесь на несколько дней, чтобы приготовиться к наиболее опасной части путешествия, экспедиции в стране туркменов. Я хотел получить некоторую информацию от правителя, носящего звучный титул Шуджа-ед-Довлет Хуссейн Хана, но этот вельможа в момент моего прибытия отсутствовал, совершая паломничество в Мешед, хотя и ожидался домой со дня на день. Я использовал отсрочку для изучения окрестностей Кучана. Река Аттерек протекает почти в миле к северу от города, и ведущие к ее берегам склоны покрыты виноградником, ягоды которого широко используют для приготовления вина и арака. Река здесь имеет ширину около двадцати пяти футов, а глубину - всего несколько дюймов, с очень небольшой крутизной берегов и совсем незначительным течением. В воде нет следов солей, что характерно для нее ниже, у Чатте. Грубый кирпичный мост пересекает реку, отметины на его опорах показывают, что в зимние паводки уровень воды повышается, по меньшей мере, на три или четыре фута. Сидя на поломанном парапете этого моста, я задумался о своих шансах когда-то пересечь его в обратном направлении, после того, как я отправлюсь в последний отрезок пути до Ахал Текке, и так долго оставался охваченным размышлениями, что слуга, наконец, коснулся моего локтя, полагая, что я сплю, и напомнил о приближении вечера.
   Моя цель была - пробиться в Аскабад, в центр страны Ахал Текке, в восьмидесяти или более милях от Кучана, прямо за хребтом гор, вздымающихся на девять-десять тысяч футов. Впоследствии обстоятельства заставили меня изменить план, но тогда, когда писал эти строки, я надеялся уже через несколько дней оказаться среди опасных кочевников. Я едва представлял себе, как поддерживать связь с цивилизованным миром, остающимся за этими дикими горами, поскольку, казалось, здесь вовсе не было взаимоотношений между персами и какими-либо туркменскими племенами. Я не мог встретить ни одной из их огромных папах на базаре, хотя в Астерабаде они насчитываются дюжинами. Кроме того, я не имел понятия, какой прием меня ждет среди текинцев в их стране. Если я попаду в руки любой бродячей шайки разбойников, что весьма вероятно, то можно быть уверенным, что меня доставят, волей-неволей, в Мерв или еще куда-нибудь, и будут держать там, пока не достану значительный выкуп. Если, с другой стороны, попадусь в руки наступающих русских, то меня определенно отправят под конвоем на старую стоянку в Чикизляр, а оттуда на пароходе в Баку. Между туркменской Сциллой и русской Харибдой(229), маршрут обещал быть нелегким, и я мог хорошо оценить его шансы, сидя на перилах кучанского моста.
   С лучшим правительством и правильно направляемой энергией, местность вокруг Кучана могла быть одной из богатейших частей Персии. Дороги в Мешед, Сабзавар и главную дорогу в Тегеран можно бы привести в прекрасное состояние без особых затрат. Воспользовавшись ущельем у Абасабада, легко построить железную дорогу из Сабзавара в столицу и осуществлять напряженные перевозки, даже с самого начала, если судить по бесконечным караванам верблюдов и большим группам лошадей и ослов, которые постоянно идут туда и назад, груженные шелком, хлопком, железом и другими товарами. Огромное количество паломников также увеличило бы движение и даже создало большую и очень выгодную нагрузку на транспортную железнодорожную ветку Мешед - Тегеран. В настоящее время средства связи с внешним миром выглядят жалкими. Почтовая служба не распространяет свое действие на север от главного тракта из Тегерана в Мешед, и чтобы отправить письмо или телеграмму из Кучана, нужно скакать почти сто миль по очень небезопасным дорогам, или же отправлять специального курьера на то же расстояние. Все же, вкладывать европейский капитал в персидские железные дороги не стоит, до тех пор, пока продолжается современное состояние опасности вдоль границы, как не велики ресурсы страны. Находясь в Кучане, я встретился с одним европейцем. Это любопытный тип, в возрасте около двадцати пяти лет, с голубыми глазами и длинными желтыми волосами. Он говорил по-русски и по-немецки, но других европейских языков не знал, хотя и утверждал, что наполовину француз и наполовину немец. Он недавно принял магометанство, и, более того, назвал себя нигилистом, но не стал указывать мотивы, приведшие его в Кучан. Местные считали его помешанным, и мало сомнений в том, что и меня они включили в эту категорию. Заметный толчок землетрясения произошел вечером того дня, когда я приехал, и я узнал, что они случаются здесь часто, иной раз очень сильные. Город был полностью разрушен одним из таких землетрясений около двадцати пяти лет назад.
   Правитель вернулся на третий день после моего прибытия. Он послал камергера, пожилого и величавого человека, носящего серебряный жезл как знак службы, известить меня о факте своего возвращения и пригласить на обед. Вечерело, когда я, в сопровождении двух слуг, направился во дворец эмира. Разбросанные тут и там базарные лавки были закрыты, и мы пробирались по узким аллеям в темноте с большой осторожностью, поскольку верхние перекрытия из плетеных веток совершенно закрывали даже тот сумрачный отсвет, который еще оставался в небе. Собаки и огромные крысы бросались врассыпную, заслышав наше приближение, и не раз проводник вынужден был вести меня, как слепого, через лабиринт ям и канав с грязной водой, всегда присущих восточному городу. Перед дворцом эмира - широкое открытое пространство. Главный вход в форме арки построен из красного кирпича, тогда как стены вокруг всего лишь глиняные. Вокруг сидели на корточках сотни посетителей, многие из которых - туркмены. Это были люди, которые имели просьбы или хотели подать прошения правителю Кучана. Ворота в форме подковы; сбоку, в толще стены под аркой - вооруженная охрана. Когда я вступил в караульное помещение, встретил там камергера, который, отправив толпу неудачливых заявителей, сразу же провел меня во двор, площадью около пятидесяти квадратных футов. Миновав проход на противоположной стороне, я оказался во дворе еще больших размеров, выложенном квадратными плитками, посреди него находился большой прямоугольный бассейн с водой, в центре которого струился фонтан. На площадке были разбиты клумбы, целиком занятые "чудом Перу"(230), цветами со сладким запахом, открывающимися после заката и наполняющими ночной воздух своим ароматом. Их очень любят персы, проводящие свои званые обеды всегда после захода солнца. Моим глазам открылась необычная картина. Установленные по всему периметру большого двора, в особых подсвечниках, введенных в обиход с подачи русских в этой части границы, горели свечи, не менее ста штук. Вставленные в корпус подсвечников, они постепенно подавались наверх посредством спиральных пружин, как в обычных каретных лампах, а от ветра пламя защищали стеклянные колпаки в виде тюльпанов. Затененные лампы той же конструкции были установлены вокруг бассейна, между ним и главным входом в резиденцию эмира стоял длинный стол, накрытый белым полотном, сервированный a la Franca(231). На столе горело полдюжины свечных ламп.
   В некотором отдалении от стола перпендикулярно ему стояла длинная деревянная скамья со спинкой. На ней сидели, облаченные в строгие широкие рубахи, достигающие до пят, братья и кузены эмира, Хуссейн Хана, числом около дюжины, приглашенные в честь его гостя. Обитая серебром водная трубка, верхушка усыпана бирюзой и изумрудами, переходила из рук в руки. Правитель пригласил меня занять место по правую руку от него, и мы приступили к обычной беседе, так характерной восточным взаимоотношениям. Мы говорили о чем угодно, только не о том, что больше всего нас интересовало или имело отношение к ситуации. Это своего рода подстраховка в общении, поскольку эмир не был полностью уверен в том, что я тот, за кого себя выдаю, всего лишь путешественник, пытающийся собрать сведения об этих далеких землях, а не посланник, направленный для ловкой разведки политических вопросов и оказания на них определенного влияния, учитывая тогдашнюю критическую ситуацию. Слуга принес серебряный поднос, на котором стояли большие стаканы с отвратительным спиртным напитком под названием арак, каждый из которого полагалось опустошить залпом. Этот поднос ходил по кругу с такой частотой, которая заставила меня сильно засомневаться в ортодоксальности хозяина-курда. Вся процедура вполне соответствовала моему прежнему предобеденному восточному опыту.
   Мы все были уже немного возбуждены, когда началось движение к обеденному столу. Эмир поднялся, его родственники тоже встали на ноги и выстроились в линию, каждый являл собой само смирение, - ноги вместе, носками вовнутрь, рука спрятана в рукаве другой руки и голова слегка склонилась к правому плечу. Эмир прохаживался туда-сюда, ведя довольно беспорядочную речь. Он говорил о своем друге, докторе Толозане, враче Шаха, любезно давшем мне рекомендательное письмо на имя правителя Кучана. Эмир утверждал, что этот господин чудесным образом вылечил его от застарелого заболевания, и зашел довольно далеко в своих восхвалениях, выразив убеждение, что даже персидским лекарям далеко до той учености, которой обладает франкский доктор.
   Приграничные правители-курды, военные коменданты колоний, основанных Шахом Аббасом Великим, и его еще более великим последователем, узурпатором Надир Шахом, никогда не считались полностью отождествленными с персидским царством. По манерам и обычаям члены этих общин сильно отличаются от своих южных собратьев, и в целом, хотя они и дикие в некоторых отношениях, во многих других куда более развиты. Среди отличительных черт, заимствованных от персов, по моим наблюдениям, была высокая почтительность, оказываемая отпрысками главе семьи, совершенно безотносительно к его политическому положению. Пока родичи стояли в ряд, правитель проследовал к столу. Взяв горсть сладостей с блюда, он принялся раздавать их своим почтительного вида братьям и кузенам, каждый из которых вытянул обе руки до конца вперед, сложив их вместе, как будто ожидал получить в дар небольшое пушечное ядро или ртуть, и низко кланялся в знак понимания того, какая большая любезность ему оказана. Потом мы придвинулись к столу, накрытому в центре двора. На удивление, здесь были стулья, с помощью которых у нас с эмиром сразу же установились доверительные отношения. Остальная компания, числом около тридцати, уселась на длинные деревянные скамьи. Стол был застелен безукоризненно белой скатертью. В центре его красовался большой столовый сервиз из серебра, наполненный розами, заставленный со всех боков полным набором украшений, включая вазы из молочного стекла, декорированные снаружи позолотой и рубиновым бисером. Это были подарки от русских. Эмир принял почему-то эти вазы за кубки, и не один раз в ходе обеда они были наполнены вином по случаю различных тостов, предварявших выпивку.
   Церемониалом руководил человек, упомянуть о котором я уже имел случай. Он был смешанной национальности; отец француз, а мать немка. С раннего детства жил в России, и образование, как таковое, получил, по его словам, в московском университете. Как он сам утверждал, его изгнали из Баку, что на западном берегу Каспийского моря, за политические убеждения. Он разделил свою судьбу с мусульманским населением Центральной Азии, и принял ислам в святилище имама Резы. Он сильно нуждался, и пилав, раздаваемый в качестве благотворительности при могиле святого, пришелся как нельзя кстати. Впоследствии стал домашним учителем в семье князя, губернатора Мешеда, а потом своего рода прислужником при дворе эмира Кучана. Его номинальная должность - учитель французского языка; настоящий род занятий тогда оставался для меня загадкой, хотя в дальнейшем прояснился. Звали его, на французский лад, Шарль Дюфор; на языке вновь обретенной родины - Али Ислам. Во время обеда он постоянно мотался между кухней и столом, заказывая то супы, то другие блюда, как того требовала ситуация.
   Table d'hote было необычное. Свечи горели по всему двору, огни отсвечивались в главном бассейне. Воздух наполнен ароматом цветов. Вокруг нас находились руины старого дворца, разрушенного землетрясением двадцать лет назад. Правитель-курд сидел во главе стола, я - напротив. С обеих сторон наблюдались крупные черты, сверкающие глаза и строгие рубахи его родственников. Прежде, чем мы приступили к еде, еще раз пронесли по кругу водку. После стакана каждый брал с блюда некую кислую пасту, курдское название которой я забыл, а потом запивал очень хорошим Бордо. Это, полагаю, подражание русской закуске, привычке, которую приграничные курды, возможно, переняли у военных из экспедиционных сил. Затем последовали жареные фисташки и миндаль. Пока мы занимались этой предобеденной трапезой, я заметил эмиру, что в Турции мы всегда пили в таких случаях смолу мастикового дерева. "Я знаю, что это такое, - воскликнул он; - у тебя есть сколько-нибудь с собой?" И он нетерпеливо нагнулся над столом. "К сожалению, должен сказать, что нет, - ответил я, - но если ваше превосходительство желает, то я при первой же возможности пришлю вам из Константинополя, когда вернусь туда." Мы поели суп и блюда ab libitum (232); и я никогда бы не поверил, что человеческое тело может вместить в себя такое количество пищи, если бы не видел, как едят эти курды. Нам подавали прекрасное местное сухое вино и Шато Марго. Последнее завозилось из Европы, должно быть, в огромных количествах. А может, это был подарок от генералов экспедиции из-за границы.
   Ближе к завершению банкета хозяин и гости были порядком возбуждены алкогольными напитками, которые поглощали весьма охотно. Заговорили бессвязно, начали рассказывать о своих подвигах на ниве борьбы с туркменами-текинцами. Потом они принялись обнимать друг друга более чем в братской манере. Я сидел рядом с братом эмира и дошел уже до того, что каламбурил что-то на курдском языке, по поводу грибов, которые мы в это время отведывали, когда противоположная сторона диалога внезапно упала на пол, и я обнаружил эмира, вождей и генералов катающимися по полу в объятиях друг друга. Они целовались страстно, клялись в вечной верности и, казалось, вовсе не собираются вернуться на свои места за столом. В этот интересный момент открылась боковая дверь и слуги ввели мальчика лет девяти-десяти. Это был туркменский ребенок, захваченный шесть месяцев назад во время одного из набегов, которые на этом участке границы происходили почти каждый день. Его длинные, светло-коричневые волосы спадали на плечи, и светло серые глаза показывали, что он не персидского происхождения. Эмир, к тому моменту сумевший встать с земли, объяснил мне, что это его любимый пленник. Он посадил мальчика себе на колени и поцеловал, а потом передал по кругу всем нам. Когда он приблизился ко мне, то тут же отпрянул, бормоча слово "Кафир!" На Востоке два эпитета применяют к тем, кто не исповедует ислам, - кафир и гяур. "Гяур" означает просто христианин, или, вообще говоря, любой верующий, но не мусульманин. "Кафир" - более отрицательное слово, означающее неверующего, или язычника. Бедный маленький туркмен, убежавший от меня как от "кафира", оказался снова к услугам эмира, детали которых приводить здесь неприлично.
   К полуночи все было в диком беспорядке. Большинство участников банкета ползали по плиткам двора, кузены клялись в вечной любви и верности друг другу и предавались непристойным объятиям. Сам эмир делал вид, что нуждается в разминке, и прогуливался из одного угла двора в другой, поддерживаемый под руки слугами, - ноги впереди, а все тело под углом в сорок пять градусов к горизонту. Неожиданно он пришел в себя, и, плюхнувшись на стул, торжественно вопросил: "Этот англичанин уже ушел?" Он, очевидно, осознал, что, прежде чем продолжать свои оргии, неплохо бы избавиться от нежелательных свидетелей. Я понял намек, поднялся, и, попрощавшись, насколько это было возможно, с распростертыми гостями, направился к выходу. Носитель жезла шел впереди, сопровождаемый четырьмя помощниками с фонарями, какие можно встретить только в этой части мира. Они были почти такие же большие, как турецкие барабаны военного оркестра, и сделаны из вощеного полотна, в нерабочем состоянии складывающегося как концертино(233). Чем больше фонари, тем это считается почетнее для того, кому светят.
   Мы пробрались, спотыкаясь, по узким, темным проходам базара, и, когда я улегся на шкуру леопарда, постеленную на полу караван-сарая, то набросал заметки, на основании которых и описываю сейчас эту историю.
   После приема у эмира последовала болезнь, которая продолжалась три недели. Вернувшись в свою глинобитную комнату, и рассчитывая хорошенько выспаться, поскольку очень устал, я не предпринял обычных мер предосторожности против шаб-геза. В четыре часа утра руки и ноги были покрыты набухшими телами этих паразитов. Спустя два дня ядовитого вида прыщи показали укушенные места. Я склонялся уже к сомнениям относительно того, что мне рассказали об укусах этих жестоких насекомых, но дальнейший опыт показал, как я ошибался. Поднялась высокая температура. Она сопровождалась симптомами брюшного тифа, все это усугублялось отвратительным воздухом караван-сарая, плохой едой и водой и беспокойством о предстоящем походе. Два дня и две ночи я находился в бреду. В момент просветления я осознал, что страдаю одним из самых опасных осложнений брюшного тифа. Никто, не испытавший на себе подобного, не сможет представить мое критическое положение. Я находился здесь, в полуварварском городе, где нет никого, имевшего хоть малейшее представление о характере заболевания, ни врача, ни лекарств. Не окажись рядом умного и преданного друга, торговца овечьими шкурами, текинца, меня определенно уже не было бы в живых. Он сидел рядом, пока я бредил, прикладывал лед к голове, и был один из всех, кто понял, когда я попросил камфару, единственное наличное лекарство. Был момент, когда воспаление кишечника достигло такой силы, что я был уверен: наступили последние часы. Я решился на отчаянный шаг и послал за опиумом. Я принял дозу, которая для меня, ранее никогда не пробовавшего этого зелья, была огромной, - кусок размером с фалангу мизинца. Эффект оказался волшебный, что касается болей, и я потом отключился почти на сорок восемь часов. Раз уж я "сознался в употреблении опиума", должен сказать, что мой опыт относительно вызванных им видений навряд ли соблазнит меня пойти путем Де Куинси(234). Сначала я стал председателем общества русских нигилистов; потом превратился в черного козла, убегающего от пантер в горах; потом стал стремительным потоком, летящим неудержимо к какому-то ужасному концу; больше ничего не помню. Я пришел в себя с отчетливым чувством ужасного страха, и прошло еще полдня, прежде чем я стал узнавать лица окружающих меня людей. Когда немного собрался с силами, я попросил арака, отвратительного ядовитого напитка, имевшего хождение в Кучане; что делать, другого стимулирующего средства в наличии не было. Разбавив хорошенько водой, я стал принимать эту микстуру время от времени, борясь с опиумной реакцией, и постепенно вернулся в нормальное душевное состояние. Болезнь чудесным образом отступила, но я был разбит и расстроен, как надломленный тростник. Поправлялся я медленно, мало-помалу.
   Эти частные детали не очень интересны всем читателям, но они могут, не ровен час, оказать практическую помощь кому-нибудь в будущем, попади он в похожее отчаянное положение. Несколько горе-медиков горели желанием прописать что-нибудь, но, поскольку я знал, что у каждого из них астролябия(235) в кармане, на которую они будут смотреть прежде, чем на мой язык, а также в руке, по всей вероятности, медная сковорода, - для того, чтобы зажарить в ней беса, овладевшего мной, - я отклонил их помощь с благодарностью.
  
  
   ВОЕННАЯ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ
   Искажения, которым подвержены новости на Востоке, даже когда передаются на короткое расстояние, просто поразительны. Информация, доставленная из Аскабада курьером, о том, что русские войска атаковали Геок Тепе крупными силами, и были отброшены с большими потерями, основывалась, оказывается, на краткой стычке между разведывательным отрядом русской кавалерии и туркменским разъездом. Преодолев около сорока миль, эти данные разрослись до описания генерального сражения. В то время я чувствовал неизмеримое удивление, что русская экспедиция под командованием генерала Скобелева могла попасть в такой же переплет, что и в прошлом году, на том же месте, где стремительность Ломакина бросила его подавляющие по численному превосходству силы под стены туркменской крепости. Не находясь на месте действия и не являясь самолично свидетелем происходящего, совершенно нет шансов узнать полную правду. Я надеялся быть поблизости от текинской цитадели до этого, и с большой вероятностью был бы там, но отправке помешал отказ двух нанятых слуг сопровождать меня. Они боялись доверить свою судьбу туркменским просторам, и по той же причине оказалось очень трудно заменить их. Даже отобрав очень тщательно двух человек, я не обрел уверенности, что они не бросят меня в последний момент. Не помню, чтобы когда-либо вступал в контакт с одной группой людей, так сильно напуганных другой группой, как эти приграничные персы напуганы туркменами. Только военизированная колония курдов, посаженная вдоль реки Аттерек от Баджнурда до Келат-и-Надри, способна самостоятельно противостоять текинцам.
   Согласно моей информации, русские сосредотачивались на окраине ахалтекинской территории, в пункте, где дорога из Чатте оставляет позади горное ущелье у Бендессена. То самое место, где российская армия концентрировала часть своих сил, готовя гибельное наступление на Геок Тепе под командованием Ломакина после смерти Лазарева. Как вся операция провалилась по причине недостаточного транспортного обеспечения, усугубленного излишней уверенностью в легкой победе, сейчас слишком хорошо известно, чтобы повторяться. Наученные опытом, русские продвигались осторожно, устраивая продовольственные склады и укрепленные посты в достаточной близости, чтобы избежать необходимости отступать на свою базу на побережье Каспия, даже если их попытки захватить текинскую крепость снова окажутся безуспешными. Туркмены сделали все, чтобы по маршруту наступавших не было продовольствия и фуража; их тактика, похоже, состояла в том, чтобы завлечь врагов как можно дальше от баз в Чикизляре и Чатте, опустошить перед ними местность, а потом воевать, когда захватчики ослабнут из-за болезней, военных потерь и вынужденного выделения сил на охрану коммуникаций. Русские, с другой стороны, пытаются противодействовать этой тактике, продвигаясь медленно, и устраивая укрепленные посты вдоль линии продвижения такой прочности, искусственной или естественной, которая позволяла бы обойтись очень маленькими гарнизонами. Действительно, после обеспечения защиты линии коммуникаций как можно меньшим числом солдат, оставляя больше сил для фронта, перед русскими вставала задача организации второй опорной базы для операций так близко к месту военных действий, как требуется для того, чтобы передовые отряды стали независимыми, по крайней мере, на значительное время, от более далеких пунктов снабжения в Чатте и Чикизляре.
   То, что все попытки прийти к соглашению, если таковые вообще имели место, сорваны, видно по поведению туркменов. Они оставили весь оазис, до самого Геок Тепе, и там сконцентрировали свои основные силы. В то же время подошло подкрепление от туркменов Мерва. Эта поддержка Мерва, однако, совсем не была такой многочисленной, как утверждалось. Гарнизон в Геок Тепе оценивался, примерно, в десять тысяч воинов, при общем числе населения в сорок тысяч человек. Учитывая, между тем, историю русской агрессии в Центральной Азии, и в конечном итоге всегда победные результаты, неизменно венчающие их войны, я, например, никогда не сомневался, что туркмены вскоре уступят или пойдут на переговоры.
   Познакомившись поближе с Кучаном, а в особенности с его караван-сараем, я почувствовал очень сильное желание покинуть его поскорей. Из всех скверных местностей скверного Востока, где мне приходилось бывать, это одна из самых худших. Людям издалека мелкие несчастья, которым подвергаешься в таком месте, могут показаться скорей смехотворными, чем серьезными; здесь же они совсем не вызывают веселья у страдающих. На протяжении четырех дней и ночей у меня не было и десяти минут беспрерывного отдыха. Целый день руки находятся в бесконечном движении, пытаясь защитить лицо и шею от навязчивых атак мерзких синих мух, или стряхивая муравьев, жучков и других всевозможных насекомых с тела и с бумаги. Со всеми дополнительными движениями каждое написанное мной слово требовало почти минуту времени. Обед превращался в бесконечную борьбу с ползучими и летающими тварями, и эта невзгода мало кому поднимет аппетит. Что касается времени, проведенного на крыше дома, лежа на подстилке, было бы издевательством назвать его временем сна, и трудно сказать, темное, или же светлое время суток более наполнено муками. Каждые десять минут нужно было, следуя примеру лежащих рядом людей, вставать и резко встряхивать подстилку, чтобы избавиться на короткое время от скоплений крупных черных блох, чьи пляски вокруг я слышал и еще отчетливей чувствовал. Невозможность отдохнуть и постоянное раздражение от насекомых, вызвало вид возбужденной лихорадки, начисто лишившей меня желания есть. Всю ночь напролет три или четыре десятка ослов ревут хором; норовистые лошади визжат и ссорятся, и сотни шакалов и собак соперничают друг с другом, кто лучше сделает ночь невыносимой. После заката двуногие обитатели караван-сарая поднимаются на крышу, сидят там в скудных одеждах, покуривая свои кальюны, разговаривают и поют далеко за полночь. Что представляют из себя персидские песни, - во всяком случае, того рода, о которых я говорю, - не буду и пытаться описать. Скажу только, что они не более способствуют сну, чем вакханальные крики запоздалого лондонского пьяницы, ищущего свое место жительства. К этим неприятностям следует добавить постоянное мошенничество, ложь и воровство слуг и работников. В этом отношении хуже всего собственные слуги. Они считают святой обязанностью обмануть нанимателя, и чувствуют себя не в духе, если в конце дня не смогут похвастаться, на какую сумму облегчили его кошелек. До тех пор, пока присвоения остаются в определенной степени безнаказанными, они могут быть сносно вежливыми; но стоит начать их проверять, как становятся не в меру наглыми, и если не взять инициативу по этому вопросу в свои руки, обращаются с тобой как с собакой. Если не будешь постоянно настороже, то потеряешь все свое имущество; лошади останутся грязными, у них отберут половину фуража, поскольку слуги и продавцы кормов вступают в мошеннический сговор, а прибыль делят между собой. Таковы слуги-персы, как я их знаю, других никогда просто не встречал, и у меня почти нет сомнений, что опыт всех европейцев в этом отношении такой же. Полный набор неприятностей, что я попытался описать, достаточно объясняет, я полагаю, почему Кучан не пришелся мне по душе. Единственно приемлемые моменты бытия здесь - некоторое время до и после заката. Дует прохладный ветерок, дневные паразиты удалились, а ночные не вышли еще на передний план. Дневные звуки затихли, а шакалы и собаки не приступили еще к взаимным приветствиям или обвинениям. В этот момент просто очаровательно, - вдвойне так, по контрасту с прошедшими знойными часами и грядущими беспокойными, - прогуливаться по плоской крыше, растянувшейся на акры, и любоваться долиной верхнего Аттерека.
   Кругом, разбросанные среди домов, группы тутовника и белого тополя, подстриженных ив, с их роскошными кронами похожих на карликовые пальмы. Темные рощи тянутся до реки, журчание которой доносится издалека. Услышишь шорох тихих вод и гул сильных потоков отовсюду, и согласишься забыть, что воды эти текут через слизистые канавы, и что много дохлых кошек и собак преграждают их путь. Успокоенные ласковой рукой вечера, глиняные дома теряют свою непривлекательность и похожи на сонм обителей тишины и покоя, гнездящихся в зарослях сказочного широкого сада. Как и другие восточные города, Кучан, если смотреть со стороны, очень обманчив, и в вечерние часы надевает маску, совершенно противоречащую его отвратительной сущности. Но окружающий пейзаж долины в это время дня необыкновенен; мне редко приходилось созерцать что-то более красивое, чем длинные хребты ахалтекинских гор, тянущиеся друг за другом в бесконечной цепочке, с меняющимися оттенками пепельно-серого, голубого и розового цветов, пока они не погаснут в золотой дымке там, где садится солнце. Волнистые просторы зерновых полей и пастбищ спят в тишине, и местами вечерний свет отражается в Аттереке, где повороты реки открывают ее поток взгляду. Кто бы мог подумать, что так близко отсюда, за этими прекрасно расцвеченными холмами и волнистыми полями зерна, готовится такая ужасная резня. Прогуливаясь по крыше, удивляешься виду узких улочек базара, бегущих черными ранами через массу домов. На большей части своего протяжения они покрыты ветками, уложенными на тонкие жерди, перекрывающими улицу так, чтобы защитить от солнечных лучей. Рассеянный звездочет рискует внезапно прервать свои наблюдения и обратить внимание на камни тротуара под ногами. Кошки бродят по крышам в удивительных количествах, а крупные собаки тоскливо глядят вниз сквозь квадратные отверстия, служащие дымоходами, в котелки жителей, заполненные вечерним пилавом, или на длинные палочки благоухающего кебаба. Когда угасает свет дня, можно видеть, как люди стелют постели на всевозможных террасах; отблески кальюнов выглядят как крупные летающие светляки, и слышится постукивание тамбурина(236) полицейского, напоминающее торговцам закрывать свои лавки. Призыв муэззима поднимается в ночном воздухе, как всегда, сразу же подхватываемый протяжным воем пары собак. Это обычное начало ночного концерта; а потом - прощай, отдых, который доступен только тем, кого долгое привыкание сделало, похоже, невосприимчивым к шуму и к укусам блох и шаб-гезов.
   В Кучане у меня состоялась очень интересная беседа с туркменом-текинцем, прибывшим прямо из Геок Тепе, принимавшим участие в кавалерийской стычке, имевшей там место. Он привез письма от Махтум Кули Хана, сына последнего хана, Нур Берди, занявшего положение своего отца, в качестве выдающегося вождя объединенных ахалтекинских племен. Было совершенно необычно встретить в Кучане любого туркмена, особенно же текинца, ведь кочевники также боятся посещать Курдистан, как персы не рискуют показываться на земле текинцев. Этот посланник образцовый представитель своей нации. Было ему около двадцати пяти лет, острый взгляд и точеный орлиный нос, вместе со смешанным выражением решительности и мягкости, что не каждый день встретишь в облике исмаилитов этой части мира. Одет бедновато, в грубое домотканое шерстяное платье, но белье его и белая шапка из овчины были безукоризненно чистыми. Сразу по прибытии в Кучан, он прослышал о том, что здесь находится англичанин, и тут же пришел ко мне в караван-сарай. Согласно правилам, действующим в отношении туркменов, его заставили оставить саблю и ружье вне стен города. Короткий кинжал с ручкой из слоновой кости, воткнутый за белый пояс, был единственным оружием.
   Дело происходило, по его словам, в нескольких милях к северо-западу от Геок Тепе, около Кяриза. Русские силы состояли из четырех тысяч кавалерии и четырех легких орудий и, говорят, под непосредственным командованием Скобелева. Текинцы, столько же всадников по численности, но без пушек, слегка опешили от неожиданности, но после скоротечной стычки смогли отбросить нападавших; последние, по утверждению моего информатора, потеряли двадцать человек убитыми и ранеными. Туркмен повествовал в такой скромной и непритязательной манере, что я был склонен вполне поверить его словам. Его друзья, продолжал он, потеряли только десятерых. Была ли эта группа разведывательной, или занималась добычей фуража, либо и то и другое вместе, он не мог сказать. Возможно, как говорится на языке военных, небольшая разведка боем, предпринятая с целью поближе рассмотреть укрепления врага и, если получится, вынудить его развернуть все или большую часть сил, введя его в заблуждение, якобы атака настоящая. В подобных операциях текинской компании, четырех тысяч всадников вполне достаточно, чтобы дать повод предполагать, что за ними следует крупный пехотный отряд. После предыдущего сражения, почти двенадцать месяцев назад, все население района, включая женщин и детей, было беспрерывно занято на фортификационных работах в Геок Тепе, довершая и усиливая укрепления. Мой собеседник сказал, что работы полностью завершены, и туркмены верили в успешное отражение предстоящего штурма. Большая часть русской армии перешла через северо-восточные склоны гор, и стояла лагерем в Бами, Берме и вокруг. В любой момент, после того как завершатся их продовольственные и транспортные приготовления, они смогут начать прямой марш на Геок Тепе, шесть или семь дней пути. Подкрепление из Мерва составило около трех тысяч человек, по последним данным.
   По любопытному совпадению, новый вождь Ахал Текке носил имя прославленного туркмена из племени Гокленов, одного из очень немногочисленных известных поэтов, который блистал в середине восемнадцатого века. Он посвятил жизнь и талант объединению своего народа и умер около 1771 года, в отчаянии, что не в состоянии положить конец междоусобным раздорам(237). Мой информатор сообщил, что в Геок Тепе было более двух тысяч заряжающихся с казенной части винтовок, взятых у русских в разных ситуациях, и это согласовалось с данными, полученными из других независимых источников, в истинности которых я впоследствии убедился воочию. Дурды Бей, текинский посланник, сказал, что его соотечественники очень переживают, видя, как дагестанские и черкесские всадники на русской службе, все такие же мусульмане-сунниты, яростно сражаются против них. Недавно один крупный специалист по вопросам Центральной Азии выдвинул точку зрения, касательно того, что русские, якобы, пытаются использовать неприязнь шиитов к суннитам и применить, поэтому, закавказские армейские корпуса в ахалтекинской экспедиции. Это, разумеется, ошибка, поскольку население территории военных действий, будучи в сравнительно недавнем прошлом подвластно Персии, до определенной степени терпимо воспринимало доктрины шиитов; а вот закавказские армейские корпуса почти без исключения сформированы из армянских и грузинских христиан, и немалой части чисто русских из южных европейских губерний. Закавказский корпус ни в коем случае не обязан состоять из местных жителей. Кавалерия, приписанная к силам, которыми командовал генерал Лазарев, за исключением одного драгунского полка и отделения казаков, включала в себя всадников-мусульман с Кавказа, главным образом, из Дагестана, который расположен сразу за каспийским портом Дербент на северо-запад от него. Эти всадники все без исключения сунниты. Похоже, они, в очень большой степени, забыли давние антипатии к гяурам, и жили очень дружно со своими товарищами, солдатами-христианами. Правда в том, что мусульман, воюющих под российским флагом, мало заботит суннизм, шиизм, или любой другой "-изм". Их отношение к туркменам схоже с отношением магометанских войск Британской Индии, вышедших лицом к лицу против своих товарищей по вере в Афганистане или где-либо еще. Дурды Бей сказал, что текинцы захватили несколько дагестанских всадников, им сохранили жизнь и обращались с ними относительно неплохо. Пленники, воспользовавшись послаблениями, при первой же возможности сбежали и вернулись к своим, вновь подняв оружие против братьев-суннитов. "Теперь, - сказал Дурды Бей, - текинцы, желая, при возможности, взять своих единоверцев живьем, очень не склонны быть обманутыми. Вследствие этого, всем дагестанцам или черкесам, плененным в будущем, будут отрезать одну ногу, как в качестве меры против побега, так и в качестве гарантии того, что они никогда уже не обратят оружие против туркменов, ни в пешем, ни в конном строю." Есть у туркменов и другое давнее правило, - всех русских пленных они убивают при первой же атаке русских. Это старая традиция, принятая для обеспечения надежного владения рабами, неважно, захваченными или купленными, в случае с текинцами, конечно же, всегда первое. Сказать откровенно, информация о действиях, принимаемых против возможных побегов, оказала на меня тягостное впечатление. Отрезание ноги, даже со всеми мерами современной хирургии, в лучшем случае, очень неприятное дело. Отсечение же ее туркменской саблей должно быть ужасным. Чтобы выдержать это, потребуется больше сил и здоровья, чем даже в борьбе с атаками шаб-геза. С некоторыми примерами увечья пленных, из опасения потерять их, я познакомился в начале прошлого года, когда находился в Красноводске. Текинцы провели успешный набег на большую деревню, население которой находилось под русским протекторатом. Место разграбили, а людей забрали. Погоня приближалась к разбойникам, и, поняв, что придется потерять добычу, они искалечили всех пленных, которых пришлось оставить. Путь их бегства был усыпан людьми обоего пола, у каждого отрублена рука или нога. Полагаю, то же чувство солидарности к единоверцам помешало им просто убить свои жертвы, как и в случае с российскими солдатами-мусульманами.
   Город Аскабад, находящийся на расстоянии долгого дня пути от Кучана, также как и от Геок Тепе, по описанию Дурды Бея, совершенно пуст, мужчины все ушли к местам сражений, а женщины и дети - в Мерв. Зерно и корм, в целом, защитники получали в достатке, русское продвижение, как видно, не препятствовало пока этому. Телеграфную линию, протянутую не далее чем от Чикизляра в Чатте, снова перерезали. Поскольку столбы были железными, линия не понесла серьезного ущерба. Замена деревянных столбов на железные, несомненно, мудрый шаг со стороны русских. Иначе они все пошли бы на дрова текинцам. Ведь сложно сохранить их даже от нейтральных племен, которые, как правило, сильно нуждаются в дровах в пустыне. Так что, налетчики могли только сорвать несколько сотен ярдов проволоки, опрокинуть ряд столбов и разбить часть изоляторов, если последняя умная вещь пришла им в голову. Со столбами они ничего не могли поделать. Один столб - груз для верблюда, текинцы же все на лошадях, да и нет инструментов для того, чтобы сломать их. Огонь таким столбам совсем не помеха. Все же, постоянное срезание проводов приносило большие затруднения. Дурды Бей сказал, что он постоянно участвовал в различных рейдах, которые доходили до самой красноводской равнины. В этом месте, по его словам, нет базы поставок и наземной связи с русским штабом. Другие туркменские племена в низовьях Аттерека сохраняли свое прежнее отношение частичного нейтралитета. Всего около двух тысяч человек согласились служить под русским флагом. "Кто знает, - сказал он, - не окажемся ли и мы когда-нибудь в таком же положении? Мы будем не единственные мусульмане-сунниты, сражающиеся на стороне русских." Эти слова оказались воистину пророческими.
   То, что только две тысячи туркменских всадников находилось в то время на русской службе, довольно странно, учитывая предлагаемую высокую плату и доверительные отношения, неизбежно существующие между русскими и племенами, проживающими между Чатте и каспийским побережьем. Гоклены были в лучшем случае нейтральны с самого начала военных действий, а часто и враждебны; но джаффар бай, ближе к берегу, так явно идентифицировали себя с захватчиками, что, учитывая их многочисленность, казалось удивительным, почему они направляют мало рекрутов. Вероятно, причина в том, что русские не испытывали большой нужды в их услугах, а наняли ограниченную часть для демонстрации лояльности туркменов.
   Дурды Бей сказал, что всадники-йомуды значительно больше боятся его друзей, чем русские кавалеристы. Несомненно, однако, что это было произнесено больше в похвалу своего племени, нежели для правдивого описания ситуации. Пожалуй, наиболее любопытная часть разговора затрагивала политические ожидания его соотечественников касательно предстоящей борьбы. В прошлом году, сказал он, сопротивление в Геок Тепе поддерживалось верой, что английские войска в Афганистане продвинуться к Герату, а оттуда в страну туркменов, где соединятся с текинцами в борьбе против общего врага. Эта надежда почти исчезла, хотя та малая доля ее, что еще теплилась, значительно помогла племенам выстоять в их борьбе. Одно, я полагаю, вполне верно. Афганская война оказала на эту экспедицию в Центральную Азию влияние, степень которого могут оценить далеко не все европейцы. Что касается меня, я уверен, афганская война - прямая причина всего предприятия с одной стороны и упорного сопротивления с другой. Окажись туркмены-текинцы в полной изоляции в своем оазисе, и не будь у них никакой, даже пусть слабой, надежды на помощь извне, нет сомнений, они пришли бы к соглашению с русскими гораздо раньше. Установление мира в Афганистане и отступление английских войск на прежние позиции, оказались, как выяснилось позже, смертельными ударами для их чаяний. При таком положении дел мне становилось довольно неуютно. Я вспоминаю, что к концу русско-турецкой войны жить среди османли было очень неприятно, из-за всеобщего их крика, что-де Англия втянула Турцию в войну, а сама бросила ее в последний момент. Хотя случай с туркменами не точно такой же, я не мог удержаться от мысли, и у меня были на то основания, что они опирались в своих надеждах на помощь не только на иллюзии, но на нечто более существенное, исходившее от правительства лорда Бэконсфилда. Конечно, если еще остается какая-то вероятность противостояния с русскими по кабульскому вопросу, лучшая политика, которую следовало бы взять на вооружение, это питать туркменов надеждой, что английские войска могут прийти через Герат к ним на помощь. И я чувствую уверенность, что им не только позволили в это верить, но и прямо сказали об этом. Оказавшись в затруднительном положении, когда они должны воевать в одиночестве, либо уступить, они решили попытаться сопротивляться, сколько возможно, а потом, в худшем случае, развернуться на сто восемьдесят градусов и дружно примкнуть к русским в любых их дальнейших движениях на восток.
   Дурды Бей, сущность беседы с которым я здесь привожу, указал, что его соотечественники могли быть и были бы очень полезны Англии, сдерживая русские войска на расстоянии от Герата и других важных пунктов, путь к которым лежит через страну Ахал Текке; и что, в надежде, что их услуги пригодятся, они отказались от заманчивых предложений, сделанных Россией. Среди прочих, сказал он, есть предложение, которое даже на момент этой беседы оставалось в силе, что туркмены могут присоединиться к русским и афганцам для десанта на Индию, чтобы изгнать оттуда англичан. До меня доходили раньше неопределенные разговоры, что русские агенты распространяли подобные идеи среди туркменов, но до встречи с Дурды Беем я не имел возможности услышать подтверждения этим слухам от одной из заинтересованных сторон. Текинцы, ясно поняв, что остаются совершенно одни против русских, потеряют, наверное, решимость к дальнейшему сопротивлению, и будут все более прислушиваться к соблазнительным предложениям и щедро раздаваемым обещаниям; это подтверждается настоящей ситуацией. Даже тогда западные текинцы говорили: "Как мы можем надеяться противостоять белому царю, когда даже сам султан Стамбула не смог этого сделать?" По моим собственным наблюдениям, эта идея быстро распространялась среди туркменов, и сложилось мнение, что до тех пор, пока настоящие обстоятельства и проекты, все еще находящиеся в области теории, не диктуют необходимости немедленных действий, было бы весьма неблагоразумно со стороны России торопить события. "Если она атакует крепость Геок Тепе сейчас, то туркмены неизбежно будут отчаянно сопротивляться; но если пройдет достаточно времени, после захвата границ их территории, они постепенно проснуться к пониманию безнадежности настоящего положения; яростный дух сопротивления, наполняющий сейчас сердца, будет медленно, но верно ослабляться. Выжидательная политика определенно лучшая и самая надежная для российских экспедиционных сил, если имелось в виду завоевать только страну Ахал Текке, но, конечно, могли быть и другие мотивы, более широкого кругозора, которые настоятельно требовали быстрых и решительных действий. Сокрушительное поражение Ломакина в прошлом году, и, как результат, потеря престижа, требовали, естественно, отмщения, и я бы не удивился, если даже официальные предложения о мире, переговоры о сдаче со стороны туркменов, были бы отвергнуты, до того как русские не одержат искупительную победу. Предшествующие строки написаны до падения Геок Тепе, и, думаю, они прекрасно выражали тогдашнюю ситуацию. Отступление из Афганистана изменило весь ход событий. Воинский дух русской армии в связи с этим был действительно очень высок, когда я находился в лагере последний раз; и, в то смутное для империи время, следовало внимательно относиться к военным чувствам и пожеланиям. Если бы текинцы планировали долгое и неограниченное сопротивление, то трудно понять, на что они рассчитывали в случае захвата их Гибралтара - Геок Тепе. Они не приготовили никакой сходной позиции в тылу; Мерв же расположен очень далеко. Я написал вождю текинцев письмо с просьбой разрешить мне прибыть к нему, одновременно, из предосторожности, убеждая, что я не имею никакого отношения к политике, указывая как есть статус, в котором я хотел бы находиться в Геок Тепе. Я постарался очень точно сформулировать свое мнение по этому вопросу, так как недопонимание могло привести к весьма плачевным результатам. Сущность газеты, вероятно, не совсем понятна Махтум Кули Хану и его последователям; и чувство разочарования, возникшее от неполучения ожидаемой помощи, могло, в час поражения, принять угрожающие для специального корреспондента формы.
   Во время всей этой операции Персия придерживалась в отношениях с Россией, так сказать, весьма доброжелательного нейтралитета. Среди населения и чиновников вдоль границы настроение было всецело про-русское, и они с радостью приветствовали возможность обретения вскоре новых соседей, русских, вместо причиняющих беспокойство прежних. В этом едва ли есть что-то удивительное; но, думаю, в официальных кругах не столь восторженно ожидался предстоящий захват Россией страны текинцев. Количество высокоценных изделий роскоши русского производства в руках приграничных вождей показывало, что русские не забывали о маленьких радостях жизни в форме подарков, так способствующих взаимопониманию. Это неизменная традиция русских в сходных обстоятельствах; в данном случае, похоже, она достигла своей цели. Действительно, мне открылось, что русские чиновники, ответственные за проведение пограничной политики в этой части мира, очень ясно поняли свою задачу, и в Центральной Азии все условия игры диктовались российским правительством. Такой "доброжелательный" был персидский нейтралитет, что, насколько это зависело от Персии, Россия вольготно чувствовала себя вдоль границы, и продолжает получать все необходимое для борьбы с текинцами.
   Я упоминал уже о беседе с премьер-министром Персии де-факто Сипах Салар Ааземом, во время которого были сделаны некоторые замечания по русско-текинскому вопросу. Я спросил его Высочество, разве решено уже оставить ахалтекинцев совсем одних в предстоящей борьбе, имея в виду, что русские продолжают претендовать не только на их территорию, но и на мервский оазис. "Не совсем, - он ответил, - Мы, конечно же, всегда будем делать все возможное по данному вопросу." Это "всегда" и "все возможное" на поверку оказалось "никогда" и "ничего". Я очень склонен верить в намеки, которые не раз имел возможность слышать, что во всем этом деле с Ахал Текке и Мервом, между русским и персидским правительствами существовало секретное взаимопонимание; и это взаимопонимание еще, возможно, приведет к более важным результатам, чем уничтожение горстки приграничных варваров.
   Болезнь, о которой я уже говорил, не только задержала меня в Кучане, но и существенно изменила планы. Прежде чем пытаться пробраться в Мерв, я нашел необходимым нанести визит в Мешед, в надежде получить там необходимую медицинскую помощь, и, соответственно, после трехнедельного проживания в Кучане, я оставил мысль отправиться в Аскабад, а утром десятого августа выступил в направлении священного города Персии. Я сильно сдал из-за недуга, так что, когда застегивал на себе портупею, готовясь в путь, друг-текинец, который так преданно выхаживал меня во время болезни, улыбнулся с жалостью. Он, видимо, подумал, что этот чудак-иностранец далеко не в форме для ношения любого оружия, учитывая исхудалую фигуру и нетвердую походку. Все же удалось взобраться на лошадь, хотя я мог вынести только самый медленный аллюр. Путешествие в Мешед, обычно требующее от пешехода два-два с половиной дня, заняло у меня не меньше семи. Но даже и так, я был рад оставить Кучан, с его противными лачугами и смертельными насекомыми, и оказаться на дороге в более хорошие, надеюсь, места.
  
  
   ИЗ КУЧАНА В МЕШЕД
   Как не был слаб, я пытался обращать внимание на дорогу, по которой продвигался; она, хоть и мало известна, имеет большое значение в связи с русскими планами в Центральной Азии. Естественный тракт из Мешеда в Кучан прекрасно подходит для армейского марша; зерно, дрова и вода имеются в изобилии вдоль всего маршрута. Для русских ничего бы не стоило теперь, имея опыт Геок Тепе, пересечь ахалтекинские горы, и выдвинуться, не встречая сопротивления робкого населения, в Мешед, который не раз уже служил базой для операций против Герата. На картах, что были в моем распоряжении, существует странная путаница, не знаю, намеренная или нет, в названиях населенных пунктов вдоль дороги. Во всяком случае, названия, применяемые местными жителями, совершенно отличаются от тех, что напечатаны на картах. Первая деревня после выезда из Кучана, на расстоянии, примерно, четыре фарсаха или четырнадцать миль от него, это Джаффарабад. Еще через шесть фарсахов находится Сеидан, и еще через три с половиной - Гюнабад. Потом следует Чинарам, после - Касимабад, единственное крупное поселение вдоль всей дороги, располагается оно около развалин Туса, прежней столицы Хорасана; ныне здесь только скопище земляных курганов. Слово фарсах это тот самый парассанг из классической литературы, и равен он примерно трем с половиной английским милям. Все ранее упомянутые места - деревни обычного типа.
   Считается, что дорога на Мешед очень опасная; беда, однако, приходит не от разбойников, а от придорожных крестьян, которые пополняют свои доходы, время от времени занимаясь грабежом. Люди в горах курдского и афганского происхождения. Их предки были расселены здесь Шахом Аббасом и Надир Шахом в качестве военных колонистов для охраны границы от туркменов. Они значительно смелее и мужественнее, чем персы, но на счет честности не уступают самим текинцам. Действительно, их воровские таланты куда более разносторонние, ведь туркмен грабит только верхом и в набегах, в то время как курд готов стянуть все, что плохо лежит, да и ограбить на большой дороге. Конечно, они не угоняют пленных, как кочевники, но горе тому несчастному купцу, который осмелится сунуться в эти горы один или с недостаточной охраной. Он будет почти наверняка раздет или унижен. Право, именно таким способом курдские деревни обычно осуществляют свое снабжение бакалеей и одеждой. Дервиш или нищий найдут здесь хороший прием, и путешественник без пенни в кармане, встретив погонщиков мулов или других селян, посчитает их дружественными и добродушными, но, окажись у него что-нибудь стоящее, - обчистят, как нечего делать. Такое положение вещей обычное для всех диких областей Востока, от берегов Средиземного моря до реки Мургаб. Вот анекдот, иллюстрирующий поведение курдов. Когда я остановился на ночлег, старый седобородый вождь, чье положение давало ему право на привилегии, зашел в мою палатку. Я степенно усадил его на край ковра; он приветствовал меня с миром, и сложил руки в известном жесте, означающем "к твоим услугам". Быстрый взгляд, тем временем, бегло прошелся по моей собственности. Я взял на себя труд показать, как работает механизм револьвера, тогда как сабля лежала открыто на шкуре леопарда, служившей мне постелью. Делая вид, что ищу что-то в седельных сумках, я вывернул их наизнанку, демонстрируя большое количество бумаг, несколько рубашек, - все такое, что не могло возбудить курдскую алчность. Убедившись, что ничего стоящего для воровства здесь нет, он сразу удалился.
   Сбор урожая шел вовсю с обеих сторон дороги, пока я медленно продвигался по ней. Зерно веяли, подбрасывая широкими лопатами, давая мякине улететь, этим занималось большое число крестьян. Местность буквально наполнена сельскохозяйственным добром. Зерна казалось больше, чем нужно для сбыта; отары овец и стада горбатых зебу(238) покрыли долины, и протяжные плантации тутовника говорили о том, до каких размеров развито здесь шелководство. Законное налогообложение, проводимое правительством, никак не назовешь тяжелым, все же крестьяне живут в жалкой нищете. Деревянная тарелка рисового пилава, украшенного иногда, в более богатых домах, несколькими вареными сливами или цыпленком, сваренным до мягких костей, оказывается высшей роскошью в питании этих людей. В Джаффарабаде удалось достать для еды только круглые лепешки, черствые, как камни, козье молоко с неприятным запахом и отвратительный сыр. Мне повезло раздобыть полдюжины яиц, которые я проглотил в сыром виде, поскольку состояние желудка не позволяло мне отведать вышеуказанные яства. Единственная причина ситуации, в которой высокое процветание района не улучшает благосостояния людей, состоит в наличии толпы жадных и бесполезных чиновников, крупных и мелких, живущих за счет вымогательства взяток с фермеров. От губернатора провинции до самого низкого подчиненного они все похожи и используют тысячи форм поборов, до тех пор, пока у крестьян не останется только самое необходимое, чтобы выжить. Персы, интересующиеся европейской культурой, скажут вам, что, после изучения социальной системы Европы, они убедились: она не отличается, в сущности, от их собственной, разве только формой изъятия подати. Жаль народ, чьи просвещенные классы так грубо решают этот вопрос.
   Последующие шесть дней моего путешествия ничем существенным не отличались от первого. Все деревни представляют собой одно и то же собрание кубических глиняных домиков, с плоскими сводами крыш, сгрудившихся без всяких улиц, будто множество осиных гнезд. Конструкция крыш достойна упоминания. Никакие подмостки не используются при их возведении. Строитель сидит на краю толстых квадратных стен, и, когда они достигают требуемой высоты, кладет по периметру плоские необожженные кирпичи, используя полужидкую глину вместо цемента. Работа ведется затем по периметру из тех же материалов, но каждый последующий ряд продвинут немного вовнутрь, и так до вершины, оставшееся отверстие которой закрывают клином несколькими плитами как шпонками. Снаружи потом гладко обмазывают глиной. Когда нижние ряды закрепляются, строитель может сидеть на них, приступая к более высоким рядам, и крыши, построенные таким образом, прочные и водонепроницаемые. Эта система возведения сводов применяется и при строительстве зданий поважнее, чем крестьянские дома, с использованием более дорогих материалов. Крыша конюшен персидских казаков в Тегеране сделана таким же способом.
   На расстоянии дня пути от Мешеда злаковые поля начали уступать место крупным делянкам дынь и огурцов. В некоторых местах побеги растений направлены на легкие беседки, так что их широкие листья образуют летние домики, защищающие охранников полей от солнца. Мало более красивых пейзажей приходилось мне видеть, чем эти свежие зеленые беседки с их крупными желтыми цветами, после пыльной пересохшей стерни, по которой я проезжал. Временами также встречаются фруктовые сады, из которых базары изобильно снабжаются виноградом, персиками, абрикосами и сливами, все изумительно вкусные. Темно-пурпурные сливы часто такие же крупные, как и персики хорошего размера. Земля прорезана оросителями во всех направлениях, как открытыми, так и подземными. Последние (кануты), когда устаревают, становятся источником постоянной опасности для путешественников. Их делают, копая шахты с интервалом в тридцать-сорок ярдов, как колодцы, а песок и гравий из этих ям вытаскивают на поверхность бадьями и высыпают вокруг отверстия в кольцеобразные кучи. Во время дождей кучи постепенно смываются в подземные каналы и уносятся течением, так что ничего не остается для защиты или указания на зияющие отверстия шахт, которые, более того, ежегодно расширяются из-за дождей, пока не достигают иногда десяти и даже пятнадцати футов в диаметре, и от краев отвесно вниз уходят на шестьдесят или семьдесят футов. Ловушки встречаются на самых оживленных дорогах, где постоянно проходят тысячи людей и животных, часто ночью, согласно уже описанной традиции персидских путешественников. Увеличивает опасность то, что жерла порой совершенно скрыты растительностью, густыми зарослями ползучего барбариса(239), которого много в этой местности. Я часто видел скелеты верблюдов, со свисающими лоскутами кожи, застрявших на глубине восьми или десяти футов в этих пропастях, как видно, животные упали и были оставлены там умирать. В нескольких случаях меня могла постичь похожая участь, если бы не инстинкт лошади, чья способность замечать подобные ловушки чаще острее, чем у ездока. Несомненно, сотни запоздалых странников находят свои могилы в этих ужасных водоворотах, зияющих повсеместно, и определенно не прибавляющих удобств и безопасности путешествиям по Хорасану.
   Знойный полдень был в разгаре через семь дней после выезда из Кучана, когда я увидел, наконец, Священный Город шиитской религии. Прямо передо мной находилась темная дикая роща высоких деревьев, за которыми проглядывались укрепления и стены цвета охры, а над всем этим высились позолоченный купол и минареты мечети великого имама Реза. Опыт долго приучал меня с недоверием смотреть на внешний вид восточного города, так мало соответствующий его внутренней сущности, но я не смог удержаться от восхищения, когда впервые увидел Мешед. Кроме Стамбула, когда смотришь на него с Босфора, ничего из того, что я видел на Востоке, не может сравниться с его красотой, и мне стал ясен эффект, который он должен производить на воображение паломников, с трудом преодолевавших длинные пыльные дороги в течение, может быть, месяцев, пока Священный Город откроет свои прелести их набожным взглядам. Под пылающим солнцем золотой купол, казалось, испускал лучи ослепительного блеска, а крыши прилегающих минаретов сияли как бриллиантовые бакены. Мешед воистину Священный Город магометан-шиитов, едва уступающий в этом самой Мекке. Расположение во владениях Шаха поднимает Мешед в глазах персов над Кербелой и Куфой, двумя другими значительными центрами шиитского магометанства, местами упокоения самих Хуссейна и Али соответственно. Последние города находятся на турецкой территории(240), и хотя почитаются обеими частями мусульманства, все же национальные предубеждения заставляют большинство паломников-шиитов выбирать своим любимым местом посещений Мешед.
   Будучи значимым религиозным центром, Мешед является и важным оборонительным объектом. Близость к границе и пересечение дорог делают его стратегическим пунктом, заслуживающим высокого внимания со стороны правительства Шаха. Соответственно, укрепления, хотя и глиняные, содержатся в должном порядке, а в дни моего визита вне стен размещался лагерь, насчитывающий около тысячи вооруженных людей для защиты от нападений туркменов. Крепостные стены укреплены башнями с интервалом в пятьдесят ярдов, и в толще стены у основания сооружена внутренняя галерея, в которой может располагаться еще одна линия огня по штурмующим. Вторая, более низкая линия обороны, на языке военных fausse-braye, похоже, существовала раньше перед нынешними укреплениями, но теперь она совершенно разрушена. Местность вокруг дикая и невозделанная, почти лишенная естественных укрытий, и в целом крепость вполне сильная, чтобы выдержать любой штурм, который могли бы предпринять кочевники, хотя регулярная европейская артиллерийская цепь повергнет ее в считанные часы. По каким-то странным соображениям военных инженеров, строивших эти укрепления, не сделано никаких приспособлений для ведения продольного огня по рву, и, таким образом, враг, которому удастся пробраться под куртинную стену, будет совершенно вне досягаемости огня гарнизона.
   Войдя в город с западных ворот, я обнаружил себя в широком проходе, по центру которого тек канал, края его выложены кирпичом на одном уровне с проезжей частью. Канал в ширину восемь-девять футов, и около пяти в глубину, но водой был наполнен только на несколько дюймов от дна. На практике он служит в качестве открытой канализационной трубы, куда сливается отходная вода из различных красильных предприятий, расположенных по берегам, и временами, в период напряженных поливов, совершенно высыхает. Ряд старых благородных платанов вперемежку с крупными тутовыми деревьями стоит вдоль одного берега, а местами деревья выпрыгивают прямо из русла канала, почти перекрывая его. Случается, тутовник растет горизонтально поперек коллектора, создавая естественные мосты, а в других местах переход обеспечен перекинутыми досками и каменными арками. Сама улица имеет примерно двести футов в ширину, с обеих сторон ее тянутся лавки, те, что по правую руку, в основном заняты продавцами фруктов и овощей. Здесь большие кучи огурцов, арбузов, кабачков и картофеля, последний особенно хорош. Также изобилие персиков, слив и винограда, который, - длинный мускатный сорт - великолепен. С такими прекрасными деревьями и подачей воды, которую с легкостью можно уберечь от загрязнения, было бы несложно преобразовать улицу в превосходный бульвар, как в Тегеране, с живописной башней ворот в одном конце, и великолепной мечетью имама Реза в другом. Кроме этой и нескольких других базарных улиц, город представляет собой простое собрание глиняных хижин, натыканных в таком беспорядке и так густо, что пришелец удивится, как вообще жители добираются до своих саманных стен. Эти массивы домиков пересечены узкими галереями, покрытыми грубыми тростниковыми матами, обмазанными глиной, так что часто свет поступает туда только на входе и выходе. Ни дверей, ни окон нет в этих сумрачных аллеях, загроможденных грудами мусора и изборожденных колеями, да еще кучи помета лежат повсеместно, и постоянно попадают под ноги путнику, пока он пробирается почти в темноте. Подчас горы хлама вздымаются так высоко, что голова прохожего внезапно сталкивается с крышей наверху, в результате чего вниз летят куски глины и пыль. Если вытянуть руки по сторонам, в некоторых переулках можно почти дотянуться до обеих сторон одновременно. Через крытые аллеи попадаешь, при желании, в узкие открытые улочки, бегущие между сплошными стенами, изредка прерываемыми маленькой деревянной дверью, и выходящими порой на беспорядочные пространства пустырей, наполненных кучами всевозможных отходов и отбросов. Будучи очень щепетильными в отношении внутреннего порядка своих жилищ, с их белыми стенами, фонтанами, бассейнами и коврами, персы совершенно безразличны к состоянию улиц и к отвратительным запахам, проистекающим из безответственно накапливающейся на них грязи. Они оставляют туфли и шлепанцы на пороге, чтобы не запачкать ковры, но у них и в мыслях нет убрать кучу навоза подальше от своих дверей. Такое отношение, право, характерно для всей нации. К частным интересам люди очень внимательны; но как только требуется объединение усилий для общей пользы, неизменно ничего не предпринимается. Персы довольствуются тем, что ждут прихода к власти какого-нибудь энергичного шаха или визиря, который может, как Аббас Великий или Надир, иметь предприимчивый склад ума и возводить караван-сараи, рыть каналы и строить дороги. Чтобы община или частные лица попытались сделать нечто подобное, - я такого не слышал.
   Движение на базарных улицах находится в поразительном контрасте с тишиной, царящей в других частях города. В этих переулочках редко встретишь живую душу, кроме собак и кошек, в то время как базар переполнен пестрой суетящейся толпой. Россия полностью контролирует торговлю европейскими товарами, исключая, может быть, сахар, небольшая часть которого поступает из Марселя. Ткани, суконные и хлопковые изделия, фарфор, стекло, блюда, лампы и другие товары европейского производства все русские. Чай поступает из Астрахани в Тегеран или Астерабад, а оттуда в Мешед. Однако сами посетители базара в Мешеде, - вот что сильно отличает его от базаров в других персидских городах, которые мне приходилось видеть. Бок о бок с местными персами, здесь много хаджи и торговцев из всех соседних стран, и каждая национальность заметно отличается от другой. Персидский купец обычно чистый, хорошо одетый человек, с белым шелковым тюрбаном, широкой рубахой и длинной бородой, в отличие от чиновников, часто одевающихся по-европейски. Этот высокий худой человек, с тонкими чертами лица, крупными черными глазами и величавой походкой, арабский купец из Багдада. Вот двое странного вида низкорослые старики, с лицами мышиного цвета и красным пятном между глаз, облаченные в темные монашеского фасона мантии и сандалии, торговцы из Бомбея, в настоящее время гости Аббас Хана, местного британского представителя. Они остановились и изыскано поприветствовали меня, когда я проходил. Далее следуют полдюжины туркменов Мерва, со спокойными, решительными лицами, держатся все время вместе, прогуливающаяся походка и прямая осанка. У них вид, будто они делают переучет товаров, выставленных вокруг, и думают, как лучше использовать выручку от всей продажи. Немного дальше мы встретили несколько веселых симпатичных юношей в темных рубахах и тюрбанах строгих цветов, один конец материала которых выступал вперед наподобие кокарды, а другой свисал на шею. Главный из них несет маленький круглый железный щит, чеканный, инкрустированный, с гравировкой и орнаментом как у Ахиллеса(241). Через плечо небрежно переброшены ножны с очень кривой, похожей на индийскую, саблей, с на удивление маленькой, в виде луковицы, железной ручкой. Это афганский вождь в компании своих друзей. Я с ними не знаком, но они кланяются и приятно улыбаются, признав мою национальность. Я заметил, что это свойственно всем местным афганцам, а в городе их было много, как торговцев, так и беженцев. Они все неизменно приветствовали меня и улыбались. Также было и в Кучане. Я встречался со многими афганцами, из Кабула, Кандагара, Джеллалабада и Герата. Некоторые из них принимали активное участие в последней войне, но никто, похоже, не держал в сердце зла на этот счет. Со мной все были очень любезны. Многие, в результате захвата их родины, говорили о себе уже как о британских подданных. Это больше всего поражало меня, потому что совершенно расходилось с тем, что я слышал каждый день о яростном настрое и дикой любви к свободе, характеризующими афганцев.
   Толпа прохожих раздваивается направо и налево на повороте, и появляется человек, облаченный в полусюртук-полукитель из легкого, табачного цвета материала. На нем черные брюки европейского покроя, довольно короткие, и туфли, позволяющие видеть белые чулки. На голове обычная черная персидская тиара из каракуля. Руки сложил одна на другую впереди себя, будто был в наручниках, и в процессе своего очень медленного передвижения поводил плечами вперед и назад. Сразу за ним человек несет большой серебряный кальюн; вокруг суетится группа личностей, одетых примерно в том же духе, и подражающих, насколько можно точнее, его походке. Это персидский чиновник со своими помощниками. Он смотрит в землю, лишь иногда поднимая глаза, и создает видимость глубокой задумчивости и занятости, хотя, вероятно, у него нет и двух мыслей в голове. Может быть, направляется с визитом к правителю или другому важному сановнику. В таких случаях вся челядь облачается в лучшие наряды, а курительное устройство обязательно с собой, как жезл на муниципальной официальной церемонии. В Персии никто, если он претендует хоть на какое-то уважение, даже не мечтает высунуть нос из дома без, как минимум, четырех сопровождающих. Мое явление здесь с одним помощником, - доверенным лицом, ухаживающим за мной и лошадьми, и совмещающим должность повара в придачу, - было просто скандальным. Британский представитель так напугался перспективы потери национального престижа, могущей произойти из-за этого, что практически насильно приставил ко мне одного из солдат, охраняющих его резиденцию. В Тегеране эти абсурдные явления начинают отмирать, вследствие внедрения западных понятий. Обычный человек может, не рискуя потерять самоуважения, прогуливаться по главным улицам. Только в торжественных случаях призывают кучу помощников. Старомодные персы, однако, все еще придерживаются своих национальных традиций, особенно в провинции.
   Разнообразие принимаемых к оплате монет порадовало бы сердце нумизмата. Кроме наплыва паломников, принесших образцы всех азиатских монетных дворов, часто делаются "находки" древних монет в развалинах, которыми полнится местность, что вносит свой вклад в широкий набор валют. Древние греческие и персидские монеты можно достать тут по цене, чуть превышающей стоимость металла, из которого они сделаны, в любом количестве. У меня нет сомнения, что опытный нумизмат раздобудет на мешедском базаре редкие и ценные монеты. Мой друг, долго живущий в Персии, рассказывал, что здесь можно найти золотые монеты времен Александра, за каждую из которых в Европе дают двенадцать сотен фунтов. По размеру она, примерно, полкроны, но только специалист может рискнуть приобрести образец, потому что еврейские дельцы в Багдаде производят очень похожие подделки. Большое преимущество покупки монет в Мешеде состоит в том, что тут нет подделок редких образцов, сделанных специально для продажи, и можно быть совершенно уверенным в подлинности древних монет. Местные их не ценят, хотя с готовностью покупают антикварные ювелирные украшения; на базаре огромное количество фальшивых реликвий, в форме камей и интальо(242), специально продаваемых вразнос, но монеты трудно продать больше чем по цене металла, так что их здесь не подделывают. Я купил за два крана греческую монету Бактрианского(243) царства, полагаю, размером в шиллинг, с хорошо выполненной головой Гермеса(244) с одной стороны, и фигурой Геркулеса с его дубинкой и надписью на греческом, с другой. Еще любопытную вещь приметил я: наличие фрагментов каменных карнизов и другой лепнины, явно западного производства. Их используют в самых неожиданных местах; как камень, положенный для перехода через канаву, например, или поилка для скота, но ошибиться в их происхождении невозможно.
   Поскольку я намеревался провести некоторое время в Мешеде, как для того, чтобы поправить здоровье, так и, пользуясь случаем, собрать новости о туркменах, я снял временное жилье. Это был типично персидский дом. Входная дверь посажена глубоко внутри глиняной стены, в углублении с каждой стороны сиденья, видимо, чтобы посетители могли отдохнуть то долгое время, которое пройдет между стуком в дверь и приходом хозяина. Длинный проход ведет от двери к вымощенному двору площадью, примерно, сорок квадратных футов, с цветами и кустами. Сторона, противоположная входу, занята кухней и примыкающей к ней большой комнатой, с пятью окнами, выходящими во двор. В ней-то я и устроился. Кроме окон во двор, в комнате две двери с двух сторон, соединяющие ее, соответственно, с кухней и лестницей на другой стороне. Сама комната в длину была футов тридцать, в ширину - двадцать, в середине разделенная двумя массивными колоннами, и дальняя часть пола на несколько дюймов возвышалась. В стене глубокие ниши, служившие шкафами или чуланами. Все внутри побелено известью. Внешняя часть комнаты между колоннами и окнами была почти полностью занята бассейном с бордюром, поднимающимся на несколько дюймов над полом, с каменной трубой посредине, из которой время от времени вырывалась струйка воды для освежения воздуха. Бассейн был почти в пять футов глубиной, и в нескольких случаях я едва избежал непредвиденного купания, когда входил в комнату, о чем-то глубоко задумавшись. Снабжение Мешеда водой очень плохое, она пахла сероводородом, так что присутствие этого бассейна в моей спальне никак не назовешь безусловным удовольствием. Иногда, право, когда струя вырывалась ночью из трубы и тревожила нижние слои пруда, поднималось такое невыносимое зловоние, что приходилось вытаскивать постель в сад. Иной раз течение из каменной трубы заносило в дом живую рыбу, они неизменно погибали через несколько часов, из-за ядовитого характера воды. Кроме газов, появление которых можно легко отнести на счет бесчисленных сточных колодцев, через которые проходит поток в самом городе, вода, похоже, содержала в себе и минеральные вещества, источник которых я не смог определить. Только приехав, я хотел принять дозу английской соли, но когда насыпал щепотку в полстакана воды, получил почти мгновенно грязно-белую массу похожую на шлаковый студень. Вода имеет жирный и маслянистый привкус, и в обычных обстоятельствах совершенно непригодна для питья. Это тем более досадно, что раздобыть другие напитки здесь очень сложно. Местные запивают еду жидкостью под названием доуг, свернувшееся молоко, разбавленное водой, но она, хотя и вполне сносная, слишком опасна для расстроенного желудка. Вино противное, несмотря на прекрасное качество винограда. Вкус у него как у несвежего пива, разбавленного спиртом, а цвет темно-коричневый. Из других напитков остается назвать только сироп под названием сикан-ибин, изготавливаемый из сахара и уксуса, кипяченых вместе; пьют, разбавляя водой.
   Мешед один из главных городов Персии. Периметр его стен составляет около четырех миль, а население, за минусом паломников, оценивается в пятьдесят тысяч человек. Торговля хорошо развита, но еще недостаточно, если судить по уличному движению. В одном из кварталов базара очень много медников, оглушающих прохожих своими молотками; делают котелки и чайники. За городом есть несколько кирпичных предприятий, в которых плоские кирпичи, используемые для основательных построек, обжигают, применяя в качестве топлива сухой кустарник и траву, ведь дрова слишком дорогие для этих целей. Бедные слои жгут только сушеный навоз в очагах, и в моем доме я обратил внимание, что навоз из конюшни аккуратно вытаскивают каждое утро и расстилают на крыше для просушки. Впоследствии его упаковывают в мешки и хранят до зимы. Лошади, в основном, персидской породы, то есть смесь арабской и туркменской крови, но чистокровные туркменские лошади тоже часто выставляются на продажу. Я на базаре видел две такие прекрасные лошади в день приезда. Они были очень богато украшены. Кроме вышитых седельных подстилок и попон, у них тяжелые серебряные хомуты, усыпанные бирюзой и сердоликами, и соответствующие украшения на всевозможных частях тела. Стоимость таких декораций, должно быть, не меньше, чем самих скакунов.
  
  
  
   СВЯТЫНЯ ИМАМА РЕЗА
   Единственная вещь, достойная внимания в Мешеде, это великая мечеть имама Реза; и, к сожалению, самая трудная для осмотра вещь, как за счет ее расположения, так и по причине ревностного внимания, с которым шииты фанатично не допускают приближения неверующих в священные пределы. Только с восточной и западной оконечности большой центральной улицы города можно увидеть золотой купол и минареты. При приближении деревья, дома и массивные ворота, ведущие в обширный двор, где расположены эти здания, совершенно закрывают обзор. Когда двигаешься по направлению к мечети с любой стороны вдоль центрального канала, внезапно упираешься в стену, перекрывающую всю улицу. В стене двое больших ворот и столько же похожих на окна проемов, закрытых крепкими досками. Сразу в проходе главных ворот и на, примерно, двести ярдов дальше, расположена очень оживленная часть базара, но доступ гяурам сюда запрещен. Этот внешний проход ворот излюбленное место размещения передвижных брадобреев, которых здесь дюжины, обрабатывают ножницами головы своих клиентов. Здесь также можно увидеть таких свойственных совершенно только Востоку продавцов, которые расхаживают с подносом, заполненным трубками, и предлагают за половину фартинга(245) покурить, по желанию, чибук или кальюн. Поток хаджи и купцов, идущих внутрь и наружу, нескончаем; чужестранца в момент окружает толпа, рассматривающая и изучающая его, будто никогда не видели ничего похожего. Все строение покрыто эмалированными плитками, голубыми и желтыми арабесками на белой основе. Смотрится с расстояния, право, очень красиво. Над аркой западных ворот висят часы. Мне очень хотелось рассмотреть великую мечеть вблизи, и я был озадачен, не зная, как же сделать это, когда солдат, любезно выделенный мне британским представителем из его охраны, задумал направиться к проходу, не столь неудобно загороженному, как два более крупных, откуда можно было получить желаемый обзор. Перейдя крутой мост через грязный поток, который, кстати, протекает прямо по святой земле, предоставляя верующим возможность совершать их омовения, мы погрузились в лабиринт узких улочек слева от нас. Миновали целый ряд тоннелей, какие я уже описывал, и вышли на широкое открытое пространство. Это было "поле смерти", место, где хоронят покойников, приносимых издалека специально поближе к священным останкам имама Резы. Оно очень большое, и буквально вымощено могильными плитами, горизонтальными, поскольку персы, в отличие от турков, не используют вертикальные обелиски. Я насчитал около дюжины вертикальных памятников. Они, видимо, указывают на места упокоения суннитов, поскольку, как бы их не считали здесь еретиками, вход на священную землю им не закрыт. Это буквально "пустошь надгробий и могил." Веками сюда втискивают умерших, уже нельзя просунуть руку между двух могил, а крики "есть еще!" продолжаются. Неподалеку стояли ослы, ожидая разгрузки скорбной поклажи, - несчастных человеческих останков, чьи прежние владельцы отдали, может быть, половину нажитого тяжким трудом добра, чтобы обрести место отдыха поближе к золотому куполу, обитому железными молотками Монкира и Нанкира. Это не шуточное дело, в жаркий осенний день проходить сквозь строй мощей святых, которые умерли месяца три назад. Там был один ряд гробов, перегревшихся в полуденной духоте, отчего жидкость янтарного цвета просачивалась через войлочный саван, образуя лужицы в пыли, ряд, где "возносились обильные пары сладкой смертности." Я пулей проследовал мимо, со стремительностью, описанием которой боюсь огорчить истинных верующих. На глухих стенах невдалеке несколько религиозных деятелей закрепили большие картины на холстах, площадью в пятнадцать футов, описывающие различные сцены убийства Хассана и Хуссейна, и некоторые битвы Рустама с Белым Демоном, эти бесконечно повторяющиеся сюжеты персидского искусства. Толпа собралась, так или иначе, и много было женщин, часть из которых спустились из их красных конских носилок, два служителя выставки приступили к чему-то вроде речитативной декламации, комментирующей события, изображенные на их картинах, иногда срываясь на пение очень монотонного характера. Вокруг, среди могил, сидели старые муллы, громким голосом читая Коран, рассчитывая на благотворительность со стороны хаджи; и нищие калеки, почти ни в чем, скулили и стонали, завидев прохожих. Как все эти люди могли выносить запах испарений от мертвых тел неподалеку, не могу себе представить. Я был рад проследовать дальше с этого места и поспешил за проводником в крытый проход, ведущий к великой мечети. Путь был обозначен лавками камнерезов, продававших надгробные плиты; и продавцов тех глиняных табличек, с оттисками писаний из Корана, которые персы кладут на землю перед собой, когда молятся, и касаются лбами, когда кланяются. Такими пластинами, а делают их из глины святых мест, как Куфа, Кербела, Мешед, &c., мусульмане-сунниты вовсе не пользуются. Они светло-шоколадного цвета, различаются по размеру и форме. Некоторые восьмиугольные, диаметром всего в полтора дюйма. Другие такие по форме и величине, как кусок уиндзорского мыла. Продавцы надгробий тяжело трудятся, обтесывая свои грубые заготовки, чтобы обеспечить непрекращающийся спрос. Лавки наполовину заполнены обломками камней и пылью; и сидят они на груде такого же материала, куски этих плит выпирают до середины узкого прохода. Если судить по объему отходов, они собираются здесь со времен дедов сегодняшних мастеров, последние при этом постепенно поднимаются вместе с мусором к крышам своих закутков, и работают на вершинах этих растущих куч, убирать которые никто не думает. Среди декораторов могильных плит встречаются ремесленники, изготавливающие котелки для приготовления еды из прочного светло-голубого песчаного известняка; самый своеобразный материал, наверно, для изготовления подобной утвари. Они шириной десять дюймов по верху, и около тринадцати по дну. Камень сначала грубо обрабатывается в глубину, путем вырубания от ободка до дна зубилом. Потом заготовку, пока это еще прочная каменная масса, обрабатывают на примитивном станке, представляющем из себя всего-навсего железную ось с деревянной бобиной. На последнюю наматывают в пару оборотов ремень, прикрепленный к дугообразному рычагу, движением которого взад-вперед достигается вращение заготовки то в одну, то в другую сторону. Кривой стальной резец постепенно стирает внешнюю часть камня и придает ему круглую форму. Потом котелок кропотливо доводят до кондиции зубилом и молотком. Цена такого изделия десять пенсов, хотя у ремесленника на него уходит два дня работы. Пройдя каменотесов, мы очутились в коротком проходе, образующем угол к предыдущему. Здесь расположены торговцы материей и всякой всячиной. В конце прохода высокие широкие ворота, а за ними внезапно открывается полный фронтальный обзор великой мечети. Я протиснулся ближе к воротам, не обращая внимания на грубые крики "буру!" (вон!), посыпавшиеся со всех сторон, не позволяя гяуру приближаться к священному порогу, хотя до мечети отсюда было почти сто ярдов. Воистину, если бы не вооруженный помощник, со мной бы не церемонились и применили физическую силу, чтобы предотвратить столь самонадеянную попытку приблизиться, даже на такое почтенное расстояние, к святая святых шиизма. Полдень еще не наступил, и солнце во всю силу освещало великий фасад, с его сверкающей голубой и белой поверхностью и позолоченным минаретом и воротами. Как существуют определенные времена года, когда лучше посещать те или иные страны, если мы хотим узреть их достопримечательности и особенности в лучшем виде, также существуют свои часы дня и соответствующий уровень и угол освещения, при которых известные сооружения выглядят лучше всего и замысел архитектора воспринимается отчетливо. Грандиозная лицевая сторона, открывшаяся моему взгляду, это просто массивный блок здания, высоко подымающий на себе главное тело внутреннего сооружения, как фасад готического(246) кафедрального собора. Больше никакого сходства с последним нет, поскольку стена совершенно ровная, если не считать глубоко вдающегося портала, занимающего ее значительную часть. На поверку портал похож на пилон(247) египетского храма, но без характерного ему наклона вовнутрь. Вид спереди создает впечатление массивности и импозантности, но когда посмотришь с другой стороны, возникает чувство временности и отсутствия цельности, сильно отвлекающее от общего впечатления грандиозности. Справа от фасада, чуть выше его и в одну линию с ним, находится крупная квадратная башня, завершающаяся цилиндрическим минаретом, который выдается как сторожевая вышка высоко над башней. На вершине этого минарета находится комната-клетушка для муэззима, над которой, в свою очередь, возвышается длинный шпиль. Минарет, с того места, где он вырастает из башни, окутан медными пластинами, богато позолоченными. Вся башня и фасад покрыты плитками в квадратный фут, так хорошо пригнанными друг к другу, что поверхность кажется цельным листом белой, голубой, или оранжевой эмали. Створ входа обычной стрельчатой формы, и посажен глубоко вовнутрь композиции, как в готических соборах. Особый персидский орнамент на арке, казалось бы, списанный с внутренности корки плода граната, очищенной от семян, или пчелиных сотов в разрезе, сильно позолочен и разукрашен. По всей Персии, как на древних, так и на современных строениях, можно увидеть этот своеобразный стиль украшения арок, занимающий место нескончаемой лепнины готической архитектуры. Как будто несколько коротких шестиугольных призм вдавили в мягкую глину на половину их глубины, создавая ряды вертикальных многосторонних углублений, всех связанных друг с другом, оставляя небольшие наросты на дне. Я встречал несколько прекрасных образцов такого вида обработки камня в старом дворце и мечетях Баку, и на древних персидских зданиях в Карсе и Эрзеруме. Рядом с главным строением, которое очень простое, ничем особенно не выделяющееся с архитектурной точки зрения, располагается, на цилиндрическом основании высотой около тридцати футов, полукруглый купол, весь сияющий золотом. Задняя сторона здания не отличается от передней, - такой же фасад и минарет. Во дворе за домом есть фонтан, не в привычном смысле этого понятия, согласно которому jets-d'eau(248) выбрасываются в воздух, а строение в виде беседки, похожее на те, что встречаются в Константинополе. В сочетании с мечетью, он полностью покрыт эмалированными плитками, и очень красив, как по форме, так и по раскраске. Когда я рассматривал сверкающий передо мной фасад, около тысячи паломников, все одевшие на голову белые тюрбаны хаджи, распростерлись в большом дворе перед главным входом, готовясь войти в саму святыню. Воцарилась абсолютная тишина. Никогда я не видел прежде так много людей, собравшихся вместе и производящих так мало шума. В этой обширной толпе смешались сунниты и шииты, чьи религиозные разногласия отошли пока на второй план перед лицом святыни имама Резы. В то время как каждый из этих пилигримов был, несомненно, преисполнен чувством удовлетворения и осознанием исполненного тяжкого долга, и наполовину забыл свой долгий и труднейший путь по тоскливым холмам и долинам, отделяющим его от родного дома, я, в свою очередь, тоже чувствовал себя паломником, осуществившим, по меньшей мере, литературный хадж. Навряд ли кто-нибудь из этих сотен людей, склонившихся перед золотым порталом, вспомнит что-либо, кроме памятника имаму, чья могила придает святость всему окружающему великолепию. Я же, вглядываясь в храм, думал только, что под золотым куполом покоится тот, история приключений и удивительных поступков которого наполняла восхищением многие часы детства, современник Карла Великого(249), выдающийся монарх Востока, герой "Арабских ночей", Халиф Гарун аль-Рашид. Да, здесь он лежит, среди сонма забытых владык, сам забытый в земле, которой правил когда-то, о нем вспомнил только случайный западный странник. Я бы очень хотел посетить его могилу внутри мечети; но на это не было ни малейшего шанса, кроме формального обращения в ислам. Кстати, раз речь зашла об исламе, при мне здесь приняли двух европейцев под сень магометанства. Об одном, молодом человеке по имени Дюфор, я упоминал в рассказе о Кучане. Другой квази-обращенный нанес мне визит в Мешеде. Он был русский, уроженец Тифлиса, прибыл в Мешед месяц назад в качестве странствующего ювелира с караваном паломников. Однажды утром он обнаружил, что его слуга-перс исчез, а вместе с ним и весь запас ювелирных изделий и гардероб. Оказавшись нищим, он принял магометанство ради еды, раздаваемой в виде благотворительности стойким верующим в мечети. Он увидел меня на базаре, и, полагая, что я собираюсь в Тегеран, пришел просить взять его с собой. Клялся всем святым, что он не больше мусульманин, чем я, и что только жестокое страдание заставило его пойти на формальное отступничество. В доказательство этого он крестил себя всего, удивительно быстро и часто, в русской манере, и совершил различные коленопреклонения. Он сказал, что давно хотел навестить меня, но товарищи по новой вере прожужжали ему все уши об ужасной каре, грозящий изменнику новой религии, выражающейся в том, что ему перережут глотку, или отрубят обе ноги; и он боялся, что визит ко мне зачтется как признак такого вероломства. Ему было двадцать два или двадцать три года. Я принял парня, как мог, любезно, и пообещал проверить, что можно сделать через русское представительство здесь, чтобы обеспечить переправку его в Тегеран. Вот чем должны заниматься тегеранские миссионеры, а не обращением армянских христиан в свою ортодоксальную веру.
   Я так долго любовался внешним видом великой мусульманской святыни, что солнце постепенно устремилось к закату, оставив золотые минареты в холодной тени. Изменение было поразительным. Как будто выключили осветители на театральной волшебной сцене, до этого направленные на отдельные объекты. Все тут же стало скучным и обычным. Сверкающая композиция деградировала в холодную, похожую на пагоду, структуру, увенчанную большим медным луженым котлом. Никогда еще я не видел такого быстрого изменения молчаливой сцены как эта, от красоты самоцветов к холодной, суровой внешности глиняных изделий. Перемена тем более удивительная, что здание лишено, само по себе, внешней красоты. Когда великолепие солнечного света покинуло его, осталась холодная, суровая, угловатая масса, без линий или изгибов, могущих вызвать чьи-либо эстетические чувства. Сними варварский внешний блеск и сверкание, и нет и духа красоты, чтобы прикрыть оставшуюся бесформенную неуклюжую массу. Я видел много развалин, бывших в дни их расцвета примерно такими же сооружениями. У них нет ни черт, ни гармонии, достойных глаза художника. Даже лунный свет не в состоянии придать бесформенным массам очарование, на которое "поломанная арка и разрушенная колонна", казалось бы, претендуют по праву. Да, здесь нет разрушенного Парфенона(250) или храма Юпитера(251), чтобы украсить ночь. Потеряв блеск и краски, персидские руины становятся гадким упырем по сравнению с элегантными реликвиями в иных краях. Конечно, я говорю исключительно о магометанской архитектуре. Персеполис(252) и схожие памятники древности остаются за пределами моего обзора. Мечеть имама Реза, кроме ее важности как вместилища священной гробницы, также и значительный религиозный центр, благодаря щедрым пожертвованиям и дарам многих сменяющих друг друга властелинов. Почти весь этот северо-восточный уголок Персии принадлежит ей, и годовые доходы, получаемые отсюда, огромны; да как же иначе содержать армию мулл, ферашей и других деятелей, считающихся необходимыми для оказания должного почета святой могиле. Здесь более пяти сотен мулл или священников, среди которых есть несколько очень высокого класса. Ферашей, или слуг и охранников, пропорционально много; и есть еще, сверх всего, обычная толпа приспешников, которые кормятся за счет доходов мечети, но чьи обязанности невозможно ясно определить. Общее количество персонала при гробнице оценивается в две тысячи. По ночам двадцать мулл, столько же, примерно, ферашей, и столько же солдат, несут службу и охрану внутри здания, и следят за безопасностью гробницы, которая, как мне сказали, очень богатая, прибрана большим количеством золота и драгоценных камней. Кроме расходов на постоянный обширный персонал служителей, есть и другие, которые, наверное, значительны. Все паломники к святыне имеют право получать пилав дважды в день на протяжении недели после прибытия. А так как приток пилигримов нескончаем и велик числом, затраты на их питание, право, составляют немалую статью в ежедневных расходах. Кроме того, там всегда столуются целые толпы дервишей и факиров, или бедняков; так что, с учетом всего, - особенно, также, сумм, которые, по-персидски, оказываются в карманах каждого, имеющего отношение к администрации, - доходы мечети должны быть сопоставимыми с доходами небольшого королевства.
   Кроме мечети имама Реза, есть несколько других, но интересны две древние. Обе когда-то были разукрашены эмалированными плитками; теперь они скорбно заброшены и превращаются в руины. Купол мечети Гоухер Шаха имеет форму, напоминающую луковицу, и сделан из голубых кирпичей, покрытых красивой глазурью. По бокам его появились отверстия, в щелях растет ежевика. Здесь есть одна, очевидно, очень древняя мечеть, название ее я не смог выяснить, которая, как она есть, являет собой образец персидского беспорядка и безразличия. По фронту она была когда-то искусно обложена цветными плитками, которые то ли от толчков землетрясений, то ли от воздействия погоды местами отпали, обнажив белый раствор, и придавая строению пятнистый вид. Восстановить плитки было бы самым легким и быстрым способом действия. Вместо этого всю стену строения покрыли тонким слоем глиняной штукатурки, оставив открытой только узкую полоску плиток вдоль антаблемента(253). Это глиняное покрытие теперь свисает большими кусками с фасада мечети как обои с влажной стены, открывая и плитки и раствор и являя собой совершенно растрепанный вид. Упавшие плитки, с изысканной глазурью, им более четырех сотен, может быть, шестьсот лет, лежат, грубо сложенные, во дворе мечети, а то и просто валяются тут и там. Здесь разбросаны сокровища искусства, которые заставили бы коллекционера кашис прыгать от радости. Пока я стоял около ворот, восхищаясь видом этих упавших богатств, несколько длинноволосых дервишей с болезненными лицами, с боевыми топорами и дубинками, обитыми железом, которые, кажется, считали себя охранниками данного участка, приблизились ко мне с грозным видом, так что я счел за лучшее быстро удалиться. По соседству с этой мечетью есть минарет очень богатого вида, построенный полностью из эмалированных кирпичей, уложенных под разными углами друг к другу, составляющих таким образом мозаичные рисунки. Эта башня совершенно отделена от главного здания, прекрасно выдержана по очертаниям и постепенно сужается к вершине. Она от семидесяти до восьмидесяти футов в высоту, и, по своей форме и отдельности от самой мечети невольно напомнила мне ирландские круглые башни. Право, если убрать краски, вылитая старая башня в Килдаре. Разница между персидскими здешними минаретами, и минаретами, какие мы видим в Константинополе, огромна. Персидский минарет всем обязан краскам или позолоте; турецкий минарет бросается в глаза только красотой формы. Один просто манекен художника, который надо разодеть побогаче; другой - тусклая греческая статуя, во всей своей бесцветной прелести. Один, при малейшей порче его, часто, наносного великолепия, становится отвратительным, другой никогда не потеряет своей красоты, даже разрушаясь. Я так много времени провел, бродя в окрестностях разных мечетей, изучая их формы и краски, что солнце уже склонялось к горизонту, когда я направился домой. Ужасный шум наполнил город. С вершины западных ворот великой мечети люди били в гонги и издавали протяжные гудки на ужасно расстроенных инструментах, звучащих, как огромные пастушьи рожки. Грохот и треск не были лишены некоторого варварского великолепия, смешанного, мне думалось, с неистовой тоской. С разных сторон города доносились одинаково жестокие созвучия, заставившие диких птиц кружиться стаями и пронзительно кричать над нашими головами. Пение дудок на воротах было характерным для далеких восточных стран, "скорбны звуки дикого рожка." Среди всего этого звона и стона солнце опустилось за горизонт; и, вглядываясь пристально вокруг, я чувствовал себя будто перенесенным в дни древней Ассирии, где слушаю крики пышной процессии каких-то людей в длинных рубахах, приветствующих заход светила. Хотя религии Зороастра больше не существовало, я не сомневаюсь, что фанфары прощания со светилом - традиция прежних веков; одна из тех церемоний, которая до сих пор льнет с любовью к древней гробнице, хотя значение ритуала уже забыто, жертвенники не дымятся, постулаты веры стерлись из людской памяти.
   Несколько слов о религиозных различиях между суннитами и шиитами могли быть здесь уместны. Как уже говорилось, обе секты вместе поклоняются раке имама Реза, также как и в Мекке, но относятся друг к другу они очень резко. Для суннитов турецкий султан не только властелин в своих владениях, но и глава верующих и в других странах, в силу того, что он потомок халифа. Шииты не признают современного халифа или кого-либо в качестве первого лица религии. Они считают, что только Али и двенадцать его потомков имели право носить это звание, кроме первых двух непосредственных наследников Мухаммеда, и что все остальные были всего лишь узурпаторами, как Омар. У Шаха нет претензии на духовную власть, какая есть у Султана. Более того, суннитские духовные учителя признают определенные традиции ислама, как составную часть учения Мухаммеда; шииты, между тем, отрицают их и утверждают, что один только Коран определяет правила веры и религиозной практики. Есть несколько менее важных отличий, касающихся также внешней формы отправления религиозных ритуалов. В омовении перед молитвой шиит внимательно следит, чтобы вода стекала с кончиков пальцев и локтей(254), а также с конца бороды. Суннит умывается вольным образом, следя только за результатом процесса. Из них двоих он лучше умывается, особенно, что касается ног. Если нет в наличии воды, как в пустыне, молящийся просто кладет свои ладони плашмя на землю или песок, и с тем, что остается на руках, совершает символическое омовение, при этом шиит аккуратно придерживается своих особенностей. Во время молитвы, шиит, когда стоит, держит руки свободно висящими вдоль тела, а когда садится, кладет руки на колени. Суннит скрещивает их перед собой, одна рука на другой. Потом, опять же, у шиита должна быть глиняная пластинка; сунниту не обязательно иметь подобный сувенир из святых мест. Я часто видел турков османли и туркменов, кладущих на землю перед собой четки, которые они постоянно пропускают между пальцами. Таковы главные различия, догматические и другие, разделяющие две большие ветви мусульманства. В каждой есть подразделения по более мелким отличиям, с которыми я не так хорошо знаком, чтобы говорить о них. У суннитов выделяются их пуритане(255) - ваххабиты, очень многочисленная секта в центральной Аравии. Они, однако, слишком строгие представители суннизма. Они считают ношение золота и шелка незаконным; осуждают курение; а некоторые заходят так далеко, что причисляют кофе к возбуждающим средствам, запрещенным Пророком. Достаточно любопытно, что персы-шииты, претендующие на то, что их отличает стойкое следование учению согласно Корану, в некоторых отношениях нарушают его самым вопиющим образом. В своих мозаиках и рисунках на плитках они свободно используют фигуры людей и разных животных, даже на мечетях. Не помню, чтобы я встречал хотя бы один пример такого среди суннитов, которые заботливо ограничивают свои архитектурные украшения арабесками или изображениями цветов и других неживых предметов. Употребление вина и иных спиртных напитков широко распространено среди персов. Османли тоже, особенно паши и те, что учились в Европе, временами позволяют себе это, но далеко не до такой степени, как персы. Последние, стоит им начать, кажется, не знают пределов потворства своим слабостям. Персидский образец совершенства пьющего состоит в том, чтобы сесть в тенистой роще у бегущего ручья и пить вино до потери сознания; затем спать, пока не придешь в себя, и вновь сразу же пить. Все же, даже такие закоренелые пьяницы заботятся о том, чтобы никто об этом не узнал. Они считают себя вправе грешить, но не вправе об этом говорить. Хафиз(256) и другие персидские поэты очень часто пишут о чашах с вином; и, если судить по их произведениям, питье вина, похоже, издавна было одним из главных занятий персов.
   Когда я направил шаги к дому, проходя мимо сторожевого поста, которые расположены на коротких расстояниях друг от друга по всему городу, я услышал, как один солдат давал выход своему раздражению по неизвестному поводу, ругая Омара, третьего халифа, наследника Мухаммеда и непосредственного предшественника Али. Неистовая неприязнь персов к этому властелину замечательна по контрасту с глубоким восхищением и уважением суннитов, которые величают его "Меч Бога". Именно полководцы Омара привели Персию под власть магометанства, и, возможно, этот факт имеет больше отношения к персидской ненависти, чем чисто теологические разногласия. Как бы то ни было, властелин, обративший персов в мусульман, является теперь объектом самой острой религиозной злости в этой стране, - странный феномен.
  
  
  Конец первого тома.
  
  
  
   Том 2
  
  
   ПОСЛЕДНИЕ ДНИ В МЕШЕДЕ
   В Мешеде я надеялся только поправить здоровье после тяжелой болезни, которую перенес в Кучане, но мое пребывание здесь, вопреки первоначальным намерениям, было продлено правительством Персии. Опасаясь ли ответственности за несчастный случай, который мог произойти со мной, или стараясь услужить русским, отрицательно воспринимающим любое независимое наблюдение за их передвижениями, власти чинили препятствия намеченному отъезду в места военных действий. Стоило только объявиться в городе, как камергер генерал-губернатора нанес мне визит и передал приказ немедленно отправиться в Шахруд или Сейстан, последний находится гораздо южнее Герата. Я с негодованием отказался; вслед за этим около моего дома была установлена охрана, чтобы помешать выехать в любом другом направлении. Я сразу написал в Тегеран, протестуя против такого обращения, и, при содействии британского посланника, удалось добиться отмены приказа. Но пока тянулось разбирательство, отстранили от должности главного министра Хуссейн Хана, и правитель Мешеда отказывался выдать заграничный паспорт без санкции нового министра. Это повлекло за собой задержку на две недели, и породило к тому же странный запрет, а именно, что мне не следует направляться в Сейстан. Не имея никакого желания посещать эту местность, я не возражал против ограничения; да и Мешед покидать, по правде говоря, уже не очень торопился. Оказалось, здесь удобное место для сбора информации относительно передвижений генерала Скобелева в стране туркменов; и, кроме того, я нуждался в отдыхе после болезни. Несмотря на постоянные набеги вдоль границы, туркмены из Мерва и Ахал Текке свободно посещали Мешед. Они продавали на базаре шкуры и ковры, а покупали чай и сахар, как любые чужестранцы. Мервские купцы обычно шли караванами, чтобы защитить товары от своих более диких сородичей в пустыне, ахалтекинцы же путешествовали группами по три-четыре человека. Я узнал, что, не считая отправки волонтеров на помощь защитникам Геок Тепе против Скобелева, племена Мерва мало беспокоились о соседях. Театр военных действий был слишком далеко, и непосредственная опасность им не грозила; поэтому жили, во многом, как и раньше, ясное дело, с эпизодическими угонами скота друг у друга, и, время от времени, со стычками с еще более дикими племенами на западе и юге их собственной территории. Я хотел нанести им визит, что позже и сделал, но мервский купец, с которым я предполагал путешествовать, сильно возражал против такой компании, объясняя это тем, что мое присутствие может привлечь внимание некоторых необузданных племен и вызовет нападение на караван.
   Еще в Шахруде я наладил переписку с Махтум Кули Ханом, главным вождем ахалтекинцев и руководителем обороны Геок Тепе. Он сильно подозревал, что имеет дело с русским шпионом, так как смысл деятельности корреспондента газеты был несколько за пределами его понимания; я же, в свою очередь, старался отречься от всех приписываемых мне дипломатических функций. Мулла, которому я диктовал письмо вождю, все перепутал, назвал меня генерал-майором, чем возбудил подозрения. Однако, когда Аббас Хан, британский представитель в Мешеде, подтвердил мою национальность, вождь, наконец, согласился на встречу в Аскабаде, где он, после личного изучения ситуации, решит, можно ли мне двигаться дальше. Все эти переговоры заняли время, но я собрал достаточно информации, чтобы убедиться: войска Скобелева вряд ли предпримут активные действия до завершения сего (1880) года. Основная масса воинов-ахалтекинцев была сосредоточена в крепости, но они испытывали так мало страха перед внезапным нападением, что порой отдельные группы, разнообразия ради, совершали грабительские набеги на персидскую территорию. Правительство Шаха некоторое время назад вело переговоры с мервскими вождями. Оно предложило им финансовую помощь для обеспечения порядка на границе, если мервли пошлют пятьдесят родовых вождей заложниками в Персию. Мервское посольство отказалось принять эти условия, и разбой на границе продолжался пуще прежнего.
   В Мешеде я имел беседу с посланником, прибывшим с весточкой от Махтум Кули Хана. Полагая, что имеет дело с политическим агентом, он принялся излагать длинный перечень нужд своих соотечественников. Сказал, что будь у них ружья, пусть даже устаревшие, которые заряжаются с дула, русских можно не бояться. Действительно, едва ли каждый шестой имел ружье, хотя сабли были почти у всех. Правда, после отражения нападения русских в прошлом году, огнестрельного оружия у текинцев стало больше, чем когда-либо раньше. Это подтверждается свидетельствами русских офицеров, участников событий, которые говорили, что текинцы, совершавшие вылазки, вооружены, за редким исключением, саблями и дубинками. Ахалтекинцы, по словам моего собеседника, полны решимости сражаться до последнего и не собираются сдаваться русским. Они видели, как туркменские ханства, одно за другим, практически лишались независимости, а их непосредственные сородичи, западные племена побережья, стали подданными России, и теперь даже выставляли вооруженные отряды против своих. Русские напали на них; Персия отказалась принять их как подданных и предоставить какую-либо защиту, друзья-османли были бессильны, афганцы тоже не могли оказать никакой помощи. Для моего собеседника казалось совершенно естественным, что, в сложившейся ситуации, кочевники должны искать защиты в сюзеренитете(257) Британской Империи. Под Британской Империей подразумевалось индийское правительство. О самой Англии и других ее владениях он не имел ни малейшего представления. Говорил о правительстве Индии как о "Кумпани"(258), а осведомленность в индийской политике основывалась на весьма устаревших данных.
   Он был очень озадачен, когда я показал, в какой стороне Англия. Не мог понять, как она могла находиться в двух диаметрально противоположных направлениях одновременно. Он сделал сильный акцент на том, что если текинцы будут покорены, то рано или поздно они начнут поставлять солдат русской армии для вторжения в Афганистан, а впоследствии и в Индию. Он подчеркнул, что, пока его народ остается независимым, продвижение русских войск в сторону Герата невозможно. В виду всего этого, сказал он, трудно понять безразличие, которое проявляют англичане, не приходя на помощь текинцам. "Но, - сказал я, - что могли они сделать для вас, если бы даже захотели помочь?" "Могли бы, - ответил он, - послать нам несколько тех огромных пушек, которые, как я слышал, они делают." Странно было слышать такое от опытного военного, ведь он утверждал, что пары больших пушек, установленных в Геок Тепе, будет достаточно, чтобы отбросить русских от Берме к Каспию. Когда я объяснил, что Англия не находится в состоянии войны с Россией, и даже если бы и находилась, не было бы никакой возможности переправить пушки в страну текинцев, потому что она полностью окружена землями России, Персии и Афганистана, он сказал: "Ну, послали бы нам, по крайней мере, немного денег (взгляд в сторону моего саквояжа), два или три человека могли бы доставить в седельных сумках необходимое золото, и никому не следует об этом ничего знать, а в Афганистане и Бухаре полно оружия, которое мы закупим." Я сказал ему, что это было бы изменой дружественному правительству; но он, похоже, не был готов взглянуть на вещи с моей точки зрения. Потом он пустился в длинный рассказ о трудностях в добывании пороха. Тот, который можно купить в Бухаре и Афганистане или сделать самим, подходил, по его словам, для засыпки крупными порциями в длинный мушкет. Для пистолетов же он был бесполезен. Можно с тем же успехом кидать камни в человека, что и стрелять в него из пистолета, заряженного таким порохом. Я перевел ему русские телеграммы о военных действиях под Геок Тепе. Он склонялся к мысли, что русские слишком искажали действительность в свою пользу, объясняя заминку под Геок Тепе, чтобы стоило им верить. Это правда, сказал он, они подошли на расстояние в пару миль от места, ведь текинцы отступили, думая, что их атакует вся русская армия. В конечном счете, маленький текинский кавалерийский отряд заставил их ретироваться, несмотря на артиллерию, и гнал до самого Бами. Я думаю, это более точная версия происшедшего сражения, которое, в конце концов, было не крупнее простой стычки. Перед отъездом он сказал, что надеется вскоре увидеться со мной в Геок Тепе. Он добавил, что я там буду очень радушно принят. Хан весьма заинтересован в моем визите. "Там много-много бедняков, у которых почти нечего есть; мы знаем, все англичане богатые. Когда ты приедешь, эти люди придут к тебе за угощением." Это был потрясающий образец находчивости, заставший меня врасплох и напугавший гораздо больше, чем опасности дороги и вероятность случайного попадания русского артиллерийского снаряда. Я попытался отшутиться от этого предложения, но бесполезно: вера в бездонные седельные сумки была слишком велика. Я беспокоился, что такое представление о моем богатстве принесет немало неприятностей. Банда курдов или вольных туркменов могут посчитать нужным устроить мне засаду, чтобы ограбить; а потом, не найдя ничего, оправдывающего их хлопоты, задержать и требовать за меня выкуп, как это сделали с фотографом Шаха(259), которого освободили только после того, как его хозяин уплатил десять тысяч томанов (четыре тысячи фунтов стерлингов). Однако, оставляя в стороне эти соображения, вы не можете, имея репутацию мало-мальски знатного человека, вероятно, не бедного, приблизиться к хану или вождю в первый раз, не сделав ему приличного подарка. Навряд ли вы пошлете своего слугу с поклоном осведомиться о его здоровье, не передав вместе с ним четыре или пять фунтов стерлингов, или равноценного изделия в качестве анама. Я знал, что мои бинокль и револьвер могли бы пригодиться, когда я достигну Геок Тепе, но трудно было решить, что оставить, а что отдать. Туркмен не постесняется попросить в подарок приглянувшиеся дорогое кольцо, часы или даже что-нибудь из одежды, в особенности, если вы чем-то ему обязаны. Не советую никому, путешествуя, появляться здесь без полудюжины женевских часов, нескольких дешевых револьверов и кучи других таких же привлекательных вещиц для раздачи в качестве презентов.
   Во время пребывания в Мешеде, мне удалось из различных источников собрать важную информацию относительно передвижений Скобелева. На предстоящую решительную атаку туркменской цитадели генерал, в отличие от своего предшественника Лазарева, выделил только небольшую часть армии, достаточную для защиты обозов. Тем временем, он не жалел усилий на создание значительных запасов вдоль линии марша. Крупные партии зерна были специально закуплены в приграничных районах Персии. В бытность мою в Мешеде, два агента, одетые под армянских купцов, прибыли из Дусолума с эскортом казаков. Большая часть казаков осталась в Баджнурде, но некоторые приехали с агентами в Мешед. Агенты эти, в действительности, были знаменитые путешественники по Востоку полковники Деников и Гродеков; последний, - автор хорошо известной "Поездки в Герат"(VI). К счастью для русских, урожай в приграничных областях Персии, особенно вдоль верхнего Аттерека, был необычайно высок, и поставки, соответственно, велики. Действительно, закупки в Мешеде так возросли, что за три дня цены на зерно поднялись на семьдесят процентов, к унынию большинства населения. Я полагаю, если бы дела продолжались в таком же духе еще неделю или две, среди беднейших классов начался бы хлебный бунт. Властный окрик из Тегерана, запрещающий продажу зерна русским агентам, почти сразу же возвратил цены на их прежний уровень. Своевременное вмешательство правительства было очень верным политически, и не только для этой части страны. Чудовищно, что в то время, когда люди в районах, прилегающих к Турции, умирали от голода, а сам Шах направлял им в помощь деньги, провизия в огромных количествах покидала страну через восточную границу. Запрет уменьшил вывоз, но лишь ненадолго. Зерно и муку продолжали вывозить вдоль всей границы; пару недель спустя старый знакомый сообщил мне, что мешковина на базаре полностью скуплена русскими под тару, для производства муки задействованы все приграничные мельницы. Если этот факт не свидетельствует о беспомощности тегеранского правительства, то он говорит лишь о неискренности издаваемых им приказов. Русские агенты позаботились о широкой раздаче подарков, многозарядных винтовок, револьверов, часов, биноклей и других подобных новинок для приграничных вождей и чиновников, и, благодаря попустительству последних, экспорт продолжался свободно.
   Накопление огромных запасов, а также строительство железной дороги к театру военных действий, которое, насколько я знал, шло полным ходом, убеждали меня, что у Скобелева куда более серьезные намерения, нежели просто захватить Геок Тепе, а потом вернуться. Для такого плана запасов, как я знал, было уже достаточно, но русские продолжали увеличивать их изо всех сил. Строительство железной дороги, дошедшей уже до Бами, имеет огромное значение для успеха продвижения армии вглубь текинской территории, и было бы смешно думать, что оно ведется лишь в коммерческих целях. Все эти обстоятельства убедили меня, что русские намерены надолго закрепиться на ахалтекинских землях после взятия Геок Тепе. Русские, захватив как Геок Тепе, так и Аскабад, никогда их уже не отдадут. Что касается Мерва, то я в равной степени был уверен, что никаких атак не будет предпринято на него очень долгое время, если население этих мест не поведет непримиримую агрессивную политику. Я знал, что продвижение вперед уже стоило больших затрат крови и денег, а учитывая транспортные проблемы, можно полагать, что трудности экспедиции увеличиваются в геометрической прогрессии от расстояния до базового лагеря. Между Геок Тепе и Мервом расстояние такое же, как и от Каспия до Геок Тепе, а местность еще более пустынна. Сам Мерв - своеобразная Мекка наиболее свирепых туркменских племен, и, в случае открытого нападения, вероятно, будет обороняться упорнее, чем Геок Тепе. Стоимость содержания необходимых сил на столь далеких позициях также будет серьезно взвешена русским правительством, и, наверно, заставит их подумать дважды, прежде чем предпринимать захват Мерва сразу же. Суммы, затраченные Скобелевым в Персии на поставки в свою армию очень значительны, и Мешед, в дни моего пребывания там, был буквально наводнен русскими золотыми "империалами" ("империал" примерно равен двадцати одному франку).
   Один туркмен также сообщил мне, что русские прилагали огромные усилия, чтобы купить посулами и деньгами лояльность хотя бы части текинцев, но пока безрезультатно. Туркмены весьма неравнодушны к деньгам и могли пойти на что угодно ради них. Но, в данном случае, неподкупный патриотизм перед лицом скобелевского золота показывал решимость сражаться за свободу до конца. В то же время, набеги на территории Персии и Афганистана не прекращались, даже когда основные силы были заняты сдерживанием наступления русских на их государственный оплот. Когда я покинул Мешед, хан Кучана во главе сотни всадников совершал обширный "чаппоу", или рейд, на текинскую территорию в отместку за набег, сделанный на его земли кочевниками. Незадолго до этого тринадцать туркменских голов были посланы в город правителем Баджнурда, в качестве трофея в схватке с двадцатью пятью мародерами, пытавшимися ограбить селения близ Шахруда. Эти набеги, естественно, склоняли персов к симпатии в отношении русского вторжения на текинскую территорию. С заменой власти текинцев, не обеспечивающей правопорядка, на постоянное европейское военное правительство, равнины от Оксуса до Каспия станут безопасными для торговли и, без сомнения, снова, как и раньше, примут караваны с дальнего Востока. Красноводск, ныне простая военная база, бесспорно, превратится в крупный коммерческий центр, независимо от того, будет ли Оксус связан с Каспием. В самом деле, трудно сказать, какими пределами ограничится процветание земель восточнее Каспия.
   Почти за три месяца проживания в Мешеде, мое здоровье поправилось достаточно, чтобы я начал думать о возобновлении попыток попасть в страну текинцев. У меня отнюдь не было иллюзий относительно своей безопасности среди этих храбрых диких людей, особенно в такое время, но я слишком сильно хотел быть очевидцем военных действий под Геок Тепе, чтобы позволить этим соображениям задержать меня. Восьмого ноября я нанес визит Шах Заде, как величали генерал-губернатора Мешеда, чтобы попрощаться, так как препятствий, по крайней мере, открытых, моему отъезду больше не наблюдалось. Я должен был дойти до границ персидских владений на севере, где бы они ни были. Их местонахождение - не простой вопрос. Я помню, как однажды в Тегеране просил у Хуссейн Хана, тогдашнего главного министра, пограничный паспорт. Он сказал, что охотно даст, но добавил, что не гарантирует мою безопасность за пределами страны. Ясное дело, я не возражал, но просто спросил его Высочество, не мог бы он указать границы владений Шаха в предполагаемом направлении моего продвижения. Недолго думая, он ответил: "Возможно, по этому делу лучше отослать тебя к твоему послу." Я передал разговор британскому посланнику, которого это очень позабавило, так как он не мог сообщить мне больше, чем Сипах Салар Аазем о том, докуда точно распространяется влияние Его персидского Величества.
   Я нанес визит князю; Аббас Хан, британский представитель из местных, о чьей любезности я уже имел повод упоминать, сопровождал меня. Мы прошли через множество коридоров и бесконечных аркад, где лишь время от времени проявлялись признаки жизни, когда спящая стража вскакивала и с шумом брала на караул, по-видимому, пытаясь хоть как-то возместить долгое бездействие; после восхождения по многим столь необычным персидским лестницам со ступеньками высотой в два фута, мы, наконец, оказались в аудиенц-зале. Толстые пурпурные занавеси прикрывали вход, но в покоях было много других дверей и окон. Я не могу взять в толк, как персы выносят сквозняки из бесчисленных проемов в комнатах в зимнее время. Князь вошел через несколько минут после нас, босиком, как и мы, таково существенное правило персидского этикета. Это был красивый, но немного грузный мужчина лет тридцати пяти, очень обходительный, как все знатные люди Востока. Думаю, через брачные узы он в родстве с Шахом. Мы обсудили по-туркменски различные темы, особенно трудности в пограничных вопросах между Турцией, Черногорией и Грецией. Потом я упомянул о своей экспедиции, которую собеседник расценил как большую глупость, но, в конце концов, он выдал мне требуемые документы. После этого я попросил разрешения взглянуть на туркменские головы, которые не так давно прислал правитель Баджнурда. Его Высочество беззаботно ответил, что они где-то валяются. Затем я удалился с его глаз согласно придворному этикету. Снаружи я возобновил просьбы взглянуть на головы, и был отведен во двор, охраняемый отрядом воинов. Из погреба вытащили какие-то бесформенные предметы, похожие на грязные сальные пузыри. Это были скальпы голов налетчиков, набитые травой, с четырьмя безобразными глубокими разрезами вместо глаз, носа и рта. Я спросил, что стало с носами, но только гогот стражников послужил ответом. Я веско и укоризненно заметил: "Наши собственные головы через несколько лет будут не в лучшем состоянии", что вызвало возгласы восхищения столь глубокой мудростью. Когда я осмотрел головы, их побросали назад в погреб, где они сгниют или будут съедены крысами. Покидая это жуткое место, я не мог не задуматься тяжко об этих головах, знамениях времени, прибывших оттуда, куда я собирался отправиться. Я был уверен, что ночью мне не миновать видений собственного скальпа, набитого сеном, без носа.
   По пути домой, на базаре, я наткнулся на группу афганцев. Многие из них были в форме рядовых пехотинцев, - странной смеси современной азиатской и устаревшей английской военных одежд. Алый мундир с короткой, плотной вязаной юбкой, нечто подобное носили в шотландских горских батальонах, когда я в последний раз видел один из них, плюс просторные мешковатые штаны, мундир пересекали широкие ремни из черной кожи с тяжелыми латунными пряжками. Головной убор - огромный тюрбан, у которого один конец ткани завернут спереди, вместо кокарды, а другой свисает на затылок. Вероятно, это были члены частично расформированных войск Аюб Хана. Они указывали на меня друг другу, когда я проходил, и, как я слышал, употребляли слово "урус" (русский). Они, наверно, приняли меня за одного из русских агентов, подрядившегося для закупки провианта. Также было много афганцев в других одеждах, чье присутствие можно объяснить принадлежностью к свите некоторых афганских вождей, поселившихся здесь с тех пор, как в их собственной стране начались беспорядки. Один старый вождь Мир Афзал Хан, по той или иной причине, получал очень щедрую пенсию от Шаха.
   Мои персидские слуги были сильно напуганы перспективой путешествия в страну туркменов и только один из них, в конце концов, решился. С большим облегчением, после того как все затруднения были устранены, я, наконец, покинул Мешед. Отъезд был весьма импозантным. Туркмен-проводник, который должен был сопровождать меня до Дергеза, выступал впереди, три солдата, а также множество слуг, что послал в качестве почетного караула друг Аббас Хан, следовали за ним, а после них шли мои слуги и лошади. Замыкали шествие дюжина дервишей и толпа разновозрастных нищих обеих полов, все выкрикивали молитвы и просили милостыню. У городских ворот я оставил эскорт попрошаек и военных и с легким сердцем поскакал по дороге в Радкан, или, как здесь произносят, Расскан.
   Дорога четыре или пять миль лежала между обнесенными оградой участками, густо засаженными тутовником и тополем. Эти стены - настоящие укрепления с выступающими башнями и в центре каждого сада обычно располагается форт. Кроме того, все открытое пространство плотно усыпано сторожевыми башенками, иногда не далее чем в пятидесяти ярдах друг от друга. Когда мы вступили в страну курдов, войлочные яйцеобразные серые шапки персидских крестьян сменились на низкие кивера из черной шерсти с матерчатыми тульями(260), или на обычные тюрбаны, надвинутые очень низко на глаза. Курды все на одно лицо, так что чужестранцу трудно различить их. В целом, полными овальными лицами, прямыми носами и черными бородами, они выгодно отличаются от соседних народов. Поселения усеивают удивительно плодородную долину в огромном количестве. Их так много, что на любой карте с масштабом меньше шести дюймов к миле для каждого не найти свободного места. Все они укреплены и называются кала, или фортами и, действительно, каждый сельский дом сам по себе является крепостью. Путешествуя по этой части Персии, я все сильнее убеждался, что оценка общего населения государства в шесть или семь миллионов слишком занижена. Я утверждаю это, конечно, принимая во внимание тот факт, что большая часть центра страны представляет собой бесплодную, необитаемую, соленую пустыню.
   Проехав через руины Каха, восемь миль от Мешеда, я достиг еще через восемь миль развалин Туса, бывшей столицы северной Персии, чью роль ныне играет Мешед. Опустошенный не менее чем четыре столетия назад, Тус до сих пор хранит следы своего былого великолепия. Длина стен по периметру - около четырех миль. Все пространство за крепостными валами заполнено маленькими курганами и усыпано битым кирпичом и голубым известняком - остатками домов. Цитадель и часть крепостных валов, особенно на востоке, в очень хорошем состоянии. По штукатурке на внешней стороне каменных стен цитадели можно предположить, что она использовалась как крепость до сравнительно недавнего времени. У стен Туса течет Кешеф Руд, через него перекинут высокий мост в шесть кирпичных арок. Река уходит к северу от Мешеда и впадает в Герат южнее Сарахса. Объединившиеся потоки, под названием Тедженд, теряются в одноименном великом болоте, расположенном севернее в туркменской пустыне.
   Точно в центре города находится единственная местная достопримечательность - могила поэта Фердоуси. Это большое куполообразное строение из кирпича, с дверными проемами с четырех сторон и пилястрами на слегка срезанных углах. Возвышение на северной части здания, возможно, след былой маленькой часовни или обители смотрителя захоронения. Все строение ветхое; судя по трещинам в стенах и своде, оно пострадало от толчка землетрясения. Первоначально оштукатурено, как внутри, так и снаружи, прекрасным серым песочным цементом толщиной в два дюйма, по большей части еще сохранившегося даже на внешней стороне. В свою очередь, цемент покрыт клейкой белой штукатуркой. И цемент и штукатурка так же прочны, как и кирпичи под ними. Архитектурная лепка и другие крупные украшения грубо отделаны укладкой битых кирпичей, мелкие детали выполнены из цемента и штукатурки, по-видимому, формовой заливкой, как арабески и декоративные надписи многих древних арабских строений, особенно Альгамбры в Гренаде. Интерьер представляет собой цельное пустое пространство между стенами, полом и центром купола, высота которого немного меньше семидесяти футов. Наружная сторона полусферы купола видоизменена приступкой, достигающей трети его высоты. Раньше, кажется, внутри основания купола была галерея, если судить по остаткам деревянных балок и по выемкам в стенах. В центре пола лежат два осколка каменного гроба, грубо разломанного в продольном направлении. Вершина и бока его покрыты искусно выполненными надписями - стихами из Корана. Мой проводник, старый туркмен, сказал, что гроб взломали всего два года назад какие-то русские путешественники, заглянувшие сюда; они также увезли две мраморные плитки с надписями, изъяв их одну из северной, а другую из южной стены. Я сам видел места, в которых эти плитки раньше находились, в стенах все еще оставались деревянные колышки; но разрушение гроба, если судить по изломам, произошло давно, возможно, вследствие падения части здания во время толчка землетрясения. Сейчас внутри совершенно пусто, заметны свежие следы вбивания железных клиньев после предварительной выделки отверстий зубилом. Это древнее куполообразное строение видно, по крайней мере, на двадцать миль с каждой стороны. В его окрестностях жители близлежащих сел делали раскопки, желая получить строительные материалы, и повсюду видны следы усиленных поисков. Кругом валяются бесчисленные красочные осколки древней керамики, на некоторых из них можно было заметить reflet metallique, столь высоко ценимый любителями гончарных изделий.
   Я провел так много времени, исследуя развалины Туса, что смог проскакать лишь четыре мили до наступления ночи. По пути часто встречались местные, передвигающиеся группами по несколько семей. Я заметил, что, когда не хватало животных на всех, то на них неизменно сидели женщины, в то время как мужчины бодро шагали с мушкетами за спинами и с кинжалами за поясами. Совершенно противоположный обычай распространен среди славян Герцеговины и Черногории. Там всевозможный груз укладывается на спину жены, в то время как муж вышагивает впереди, вооруженный пистолетами, кинжалами и ятаганом(261), и облаченный в такое пышное убранство, которое жители Запада считают присущим исключительно прекрасному полу. Я делаю это замечание для социологов, совершенно не желая никого обидеть. Маленькая курдская кала под названием Сарасиаб приютила меня на ночь. Это было типичное селение, одно из столь густо усыпавших долину. Глиняная стена с башенками окружает своего рода двор, со сторожкой при больших, как в каретном сарае, двустворчатых воротах. Две комнаты над воротами представляли собой резиденцию вождя маленькой общины, численностью не более тридцати человек. Это место и было предоставлено мне для ночлега, благодаря усилиям проводника-тюрка, представившего меня как важную персону из Франгистана. Я взобрался туда по ступенькам, полуглиняным, полукаменным. Первая комната, служившая жильем для семьи, очень маленькая, была завалена ящиками, овчинами и тюками шерсти, а также всевозможными изделиями домашнего хозяйства, среди которых и своего рода прялка для перемотки шелка. Следующая комната несколько просторнее, но еще более загромождена. Два угла заполнены кучами навоза, сложенного на топливо к зиме, а остальной пол покрыт огурцами и дынями. Только прибрав их в угол, я получил достаточно места, чтобы расстелить свой ковер. Большое окно, от пола до потолка, было закрыто разболтанными ставнями, свободно пропускающими воздух. Чтобы не привлечь кого-нибудь из столь многочисленных здесь насекомых-паразитов, мне пришлось поужинать в полумраке.
   В долине очень распространены тарантулы, и в то время года, когда происходило мое путешествие, они часто достигали величины средней мыши. Тарантулы нередко пробираются в дома, особенно по ночам, и, если оставлена свеча, непременно можно увидеть парочку, бойко направляющихся к свече, как будто их тут только и не хватало. Они покрыты черными волосками и имеют черные блестящие челюсти сходные со жвалами краба, длиной примерно в четверть дюйма. Укус тарантула считается более ядовитым, чем даже укус самого крупного скорпиона. Ядовитые змеи тоже обитают здесь. Когда я покинул Сарасиаб, мой проводник убил одну прекрасной серебристо-белой расцветки, с темно-оранжевыми продольными полосами. То, что змея ядовита, несложно было определить по пятнам на голове. Проводник расценил убийство змеи как предзнаменование очень удачного дня. Через восемь миль мы остановились на завтрак близ нескольких быстрых потоков чистой холодной воды, образующих небольшой водоем рядом с истоком, а затем впадающих в Кешеф Руд. Водоем буквально напичкан рыбой и пресноводными крабами. Последние блекло-фиолетового цвета, по форме не отличаются от морских крабов. Согласно народному поверью, эти ручьи хлынули из скалы от прикосновения большого пальца Али. Местные также сообщили мне, что водоем не имеет дна, хотя оно ясно различалось на глубине в десять-двенадцать футов. Называется родник Чашма Гилас. После завтрака мы возобновили движение и прибыли в Радкан до наступления ночи.
  
  
  
  
   ДЕРГЕЗ
   Маленький городок Радкан, произносится как Расскан, одно из самых приятных мест в этой части Персии. Он чистый, обильно снабжается хорошей водой, не то, что Мешед, где приходится пить смесь из двадцати разных компонентов. Многочисленные деревья делают его еще более живописным. Население около трех тысяч человек, - почти исключительно курды. За обычными куртинами с фланговыми башенками, выстроились в линию дома, редкий случай для этих мест. С внешней стороны выкопан глубокий защитный ров. Главные промыслы здесь, похоже, крашение миткаля и дубление черных овчин для производства шапок. Небольшой базар, - около пятидесяти лавок бакалеи, другой провизии. Есть также два сапожника и медник. Все жители говорят по-курдски, но понимают также персидский и турецкий.
   Курды долины очень мирные и любезные, в противоположность тому, что я должен был ожидать, судя по глядящим волками всадникам, которых встречал среди шахрудских холмов. Я познакомился с одним очень удивительным типом, градоначальником, коротким, толстым, с веселыми глазами, своеобразным местным Соломоном. Он пригласил меня в дом для встречи с избранным кругом своих друзей. Я пересек несколько пустых двориков и прошел по многим коридорам, прежде чем попал в приемную. На Востоке считают: чем дальше населенная часть дома находится от входа, тем больше важности это придает хозяину, также как в приемной почетнейшее место - в самом отдалении от двери. Мой друг с несколькими знатными персонами ожидал меня. Церемонии знакомства не было; подразумевалось, что гостя знают все. Внесли и вручили мне неизменную водную трубку, с обычным произнесением бисмилла (именем Господа). После нескольких затяжек курильщик снимает крышку сосуда с горящим табаком и, втянув в себя дым, оставшийся над водой, передает аппарат дальше. Делать это без очищения дыма - беспардонное нарушение этикета, как если бы в Европе кто-то облизал ложку, а потом предложил ее соседу по столу. После трубки подали чай в маленьких стеклянных бокалах, очень сладкий. Пока все это происходило, мой хозяин непрестанно говорил, изменяя темы своей речи с поразительной быстротой. Он преподнес нам лекции по филологии и естествознанию. Английский язык, в котором знал всего одно слово, - "идти",- он назвал весьма сходным с курдским. Проинформировал аудиторию, что, за исключением Шаха и русского Императора, все властелины мира находятся под контролем советников (меджлис). Он понабрался откуда-то научных словечек и вставлял их в свою речь при каждом возможном случае, где надо и не надо. Так, поведал гостям о попытке подорвать Императора России стрихнином(262)! Однажды мой друг, иностранец, говоривший на английском, рассказал мне, как во время ссоры некто пытался "подорвать его вилами"; подобный "подрыв" господин курд, не мудрствуя лукаво, применил к царю.
   Хозяин полон сведений о местных традициях. Старый город Радкан, руины которого отстоят примерно на милю к югу от современного, был, по его словам, перемещен несколько веков назад из-за эпидемии, причиной которой стали помойные стоки и выгребные ямы в окрестностях города. Кому-то может прийти в голову, что легче передвинуть выгребные ямы, чем город со всем его населением, но не так полагают в Персии. Старый город, продолжал он, был единственным во всей округе, избежавшим опустошения армией Зенгис Хана в дни его марша на запад.
   Во время последовавшего затем обеда мне была предложена выпивка, такая же своеобразная, как гомеровская смесь для услаждения "божественного Махаона", которая состояла из "большой меры прамнианского вина", сдобренного сыром из козьего молока и мукой(263). Курдский же напиток являл собой густое кислое молоко, разведенное водой, щедро приправленное солью и черным перцем и сверху посыпанное слоем мелко растертой мяты. Он был подан в огромной чаше из меди, покрытой оловом, и красовался среди других блюд на полу. Каждый ублажал себя с помощью большой странной формы ложки из резного самшита, которая плавала в чаше и использовалась поочередно всей компанией. Этот особый напиток называется доуг, и, говорят, он очень полезен.
   В обед я выехал на несколько миль юго-восточнее, чтобы посетить старое здание с конусной крышей, привлекшее внимание по пути в Радкан. Мой друг курд и туркмен-голам утверждали, что это бывший дворец некоего раннего мусульманского властелина, который преуспевал до основания Туса, бывшей столицы Хорасана. Цилиндрическое строение из ровных коричнево-красных кирпичей с конической верхней частью из того же материала, вертикальное сечение последней представляет собой равносторонний треугольник. Общую высоту я бы оценил как восемьдесят футов, а внешний диаметр - около сорока пяти. Внутренний диаметр - тридцать футов. Фундамент - из крупных неотесанных камней, тяжелого коричневого крупнозернистого песчаника с окрестных гор. Высотой восемь или девять футов, фундамент представляет собой восьмиугольник, переходящий выше в окружность и украшенный пилястрами около двух футов в диаметре с интервалом восемь дюймов, все из ровных кирпичей. Прямо под крышей четыре окна, обращенные по сторонам света. Двадцать пять футов ниже, точно под ними, - амбразуры, выходящие наружу между пилястрами, четыре дюйма шириной и двенадцать высотой каждая. Вовнутрь они расширяются до двух футов, а удлиняются до трех. На уровне земли, с противоположных сторон строения, на восток и на запад, выходят две двери. Невозможно представить себе их оригинальный вид, потому что соседние крестьяне растащили кирпичи из косяков на строительный материал, так что теперь в стене просто зияют дыры. Слегка выдающийся карниз венчает антаблемент, который углубляется примерно на семь футов, он когда-то был покрыт эмалированным кафелем приятного темно-голубого цвета, украшенным вертикальными полосками тонкой лепнины с вырезанным контрастным орнаментом на четверть ширины. Как изразцы, так и цемент уже исчезли в северо-западной части антаблемента, но на другой стороне их осталось достаточно, чтобы догадаться о первоначальном рисунке. Сразу под карнизом голубые плитки имеют узор, похожий на голову слона с хоботом, вид сверху. Впервые я встретил древние изразцы не просто плоские, как обычно. Капители(264) пилястр ровные, по контуру напоминают цветок лотоса, применяемый в египетской архитектуре. Устройство таково, что пространство между капителями имеет форму сходную с геральдической fleur de lis(265). По кайме кирпичей капители тоже покрыты голубым кафелем. Общий эффект от комбинации сиенового(266) оттенка кирпичей с яркой лазурью изразцов очень приятен. У основания стены я нашел несколько кусочков разноцветного кафеля, темно-темно-синего и белого, с
  легким коричневым узором, которые, наверное, когда-то находились в дверном проеме или на внутренних стенах строения, судя по тому, что столь мелкие узоры навряд ли применили бы на антаблементах в пятидесяти футах от земли, где они были бы неразличимы. С помощью мощного полевого бинокля я внимательно изучил верхнюю часть, надеясь увидеть следы надписей, но таковых не обнаружил; не было их и внутри. Здание заметно пострадало, наверно, от толчка землетрясения. Крупная трещина, пересекая южное окно, уходит вверх, кружа по спирали вокруг крыши. Строение не стоит перпендикулярно, а слегка наклонено к югу. Внутри, что очевидно по балочным отверстиям в стенах, делится на три этажа - один на уровне земли, второй посередине и третий прямо под куполообразным потолком. В толще стены близко к западному входу - винтовая лестница, расширяющаяся от среднего к третьему этажу. Под самой крышей, где заметны остатки лестничной площадки, деревянные ступеньки, спирально поднимаясь по внутренности купола, ведут к выходу на вершине. Внутри помещение восьмистенное, каждая из сторон связана с четырьмя внешними пилястрами. Нет и следа пола, хотя, несомненно, когда-то он был, возможно, из цветного кафеля. Не могу понять, с какой целью возвели это здание. По форме и пропорциям оно напоминает строения в Карсе, Эрзеруме и Закавказье, где они, как считается, играют роль усыпальниц. Но там, однако, они по высоте чуть больше трети этого здания, не имеют выхода наверху, а единственная дверь у всех расположена в семи-восьми футах над землей; в то же время, они снабжены подвалами, куда можно попасть из отверстия в центре пола. Вокруг их антаблементов нанесены куфические надписи, указывающие на магометанское происхождение. Это радканское сооружение никогда не служило жильем. Такое предположение подтверждается особой формой и весьма слабой освещенностью внутри. Но и усыпальницей оно тоже не было. Вероятно, это примитивная форма мечети, с вершины которой муэззим объявлял час молитвы своей пастве, как это до сих пор делается в некоторых местах Закавказья(VII).
   Покидая Радкан, путешественник поднимается по слегка покатой дороге до хребта, разделяющего истоки Аттерека и Хешеф Руда. Курган по пути, высотой около пятнадцати футов, называется Надир Тепе, по имени великого завоевателя тех времен, воздвигшего его незадолго до смерти как веху своего марша в Дергез. Эта местность вышла из повиновения, и, подавив восстание, Надир потребовал дань в две тысячи глаз бунтовщиков. Таково "сильное руководство" в Персии. Рядом с Надир Тепе расположен древний склеп, содержащийся с высокой почтительностью. В пределах видимости от этого захоронения стоят в разных местах каменные пирамидки, и каждый прохожий добавляет камень в качестве превозношения покойника, говоря слово приветствия "салам". Такое же внимание оказывается древнему дереву lignum vitae(267), растущему неподалеку, местные прикрепляют лоскуты своей одежды к его священным ветвям. В курдских районах Анатолии(268) я приметил сходные обычаи, которые заставили вспомнить традиции южных и западных ирландских крестьян, касающиеся их святых родников.
   Я провел ночь в маленьком селении, где меня поразили особенные лампы. Они напоминают потиры(269), применяемые в римском католическом богослужении, но сделаны из меди, покрытой оловом, и наполнены маслом бобов Palma christi(270), растущей в окрестностях. Утром мы продолжили путь, следуя к северу вдоль берега Аттерека, протекающего через Юссуф Хан Кала. Поток был очень полноводным, пожалуй, в этом месте в нем так много воды, как бывает в Чатте в период жарких сухих месяцев. Полторы мили он тянется к востоку; потом тропа, бегущая по берегу, сворачивает к северу, проходя через роскошное ущелье, по сторонам которого вздымаются вертикальные скалы от ста до четырехсот футов высотой. Там, где скалы несколько отступают, - луга, которые, однако, полностью затопляются в определенные сезоны. Порой на скалистых вершинах можно видеть руины древних курдских замков, появившихся здесь со времен раннего заселения местности этим народом. Проходом сквозь ущелье Аттерек невольно напоминает течение Бидассоа близ Эндерлаца, между Францией и Испанией. Я миновал заброшенное кладбище, принадлежащее селу, от которого осталось всего несколько разрушенных стен. Жители его все погибли во время туркменского набега несколько лет назад. Все же, то там, то тут, можно было видеть полудюжины голышей, положенные на ровные могилы, указывающие на то, что память о некоторых из них до сих пор жива. Есть там одно село под названием Баз Кур, которое сразу же возвращает наблюдателя в Средние Века. Укрепленный холм с облепившими его домами, как пастух в окружении овец. Башни в хорошем состоянии, а по виду бойниц можно безошибочно судить, что они действующие. Чье-то приближение тут же фиксируется; и задолго до того, как входишь в село, все население уже на крепостных стенах. После следует Табари, крепость грозного вида, прямо на краю ужасной пропасти. Здесь мы провели расспросы по поводу группы в семь всадников, которые несколько дней крутились поблизости. Предусмотрительный пастух, явно принявший нас за лиц того же рода, что и семь подозрительных всадников, ответил, что эти люди намекали о намерении разжечь свои костры на определенных скалах, которые он и указал, предполагая, что они завтракают там. Больше он ничего не знает. Он был рад, что мы оставили его в покое, не уменьшив поголовье. Когда мы достаточно углубились по лощине, усыпанной массой огромных валунов, старый туркмен объявил привал и приступил к обсуждению обстановки. Он сказал: "Они не стали спускаться в долину, - значит, они не так сильны; семь человек это не разведчики, это уже основные силы. Нас пятеро. Расклад не очень-то благоприятный. Атаковать они не будут. Бисмилла, во имя Господа, давайте продолжим путь." И мы двинулись вперед, или, точнее, вверх, ведь склон горы был таким крутым, что от одного взгляда захватывало дух. Дороги нет никакой. Мы пробирались по склонам, заваленным огромными обломками скал. О том, чтобы ехать верхом, не было и речи, нашим скакунам приходилось также трудно, как и нам. В этой стране, как только соскочишь со спины лошади, последняя считает себя свободной и отказывается подчиняться. Необычайно трудно заставить ее двигаться, особенно вверх. Тому, кто привык передвигаться по долинам, нет ничего хуже, чем подниматься на гору своим ходом. По обычаю страны, следует держаться за хвост лошади и таким образом волочиться на подъем. Это куда ни шло со спокойной лошадью; что касается меня, то я предпочитал немножко перетрудиться, но избежать угрозы пары дамокловых копыт.
   На полпути по склону горы мы догнали караван, идущий из Нишапура в Мухаммедабад. Он состоял, примерно, из пятидесяти пяти мужчин и женщин верхом на ослах и мулах. Мужчины в своих обширных тюрбанах были очень похожи на курдов из самого Курдистана - больше, чем те, с которыми я встречался в мешедской долине. Мой проводник сказал, что у них очень плохая репутация. Одинокий путник, оказавшись в поле зрения этого каравана, был бы определенно ограблен, если не убит. Однако нас не тронули, возможно, взяв в расчет грозное вооружение, хотя они и положили глаз на мои седельные сумки, которые восточное воображение, без сомнения, напичкало золотыми томанами. Некоторые девочки были очень хорошенькие; но женщины двадцати пяти-тридцати лет, хотя в прошлом явно были красивыми, теперь все несли на лицах печать усталости с налетом грусти и озлобленности, что портило даже лучшие черты, - результат трудной и утомительной жизни. Они не пытались скрывать лица даже от неверного. Я сидел на валуне, курил и ждал прибытия груженой лошади, с которой упала часть поклажи, когда подошли несколько девушек, остановились в шести футах и стали с любопытством меня рассматривать, как будто я был какой-то странный неодушевленный предмет. Две из них, для более удобного рассмотрения, уселись на землю. Они свободно обсуждали мой внешний вид, и некоторые замечания были не очень-то приятными. Одна довольно любезно заметила, что у меня серые глаза, того же цвета, что и у шайтана. В самом разгаре исследований на них яростно накинулась женщина постарше, она даже швырнула в юных леди крупными камнями. Одну, видимо, дочь, она схватила за волосы и потребовала отчета, как она осмелилась глазеть на ференги. Юная леди, столь грубо атакованная, быстро ответила, что она смотрела не на ференги, а на его странную трубку; моя короткая трубка из корня эрики явно оказалась новинкой в этих местах.
   Спуск с горы, которая называется Мейдухан, еще более крут, чем подъем. Карабканье с одной стороны горы и соскальзывание с другой были очень неприятны и утомительны. Характер пути такой, что мы могли преодолеть только двадцать миль от зари до зари. Конец дня застал нас в селе Дербенди, в долине между двумя крупными горными хребтами. Вождю села поручено наблюдать за дорогой и стараться не пропустить налетчиков. Село насчитывает шестьдесят семей, и в его распоряжении пятьдесят всадников. Наутро, как всегда спозаранку, мы вышли на штурм хребта Аллах Акбар (Бог всемогущий), который преодолели после пяти часов упорного труда. На перевале находится ровное плато с бесчисленным множеством могил, и частые кучки мелких камней сложены странниками при дороге. В могилах покоятся путешественники, погибшие на протяжении веков.
   Вся персидская граница казалась лежащей подо мною как на карте. Я стоял на вершине, думаю, в шести тысячах футов над уровнем моря. Двести миль дальше - хребет, разделяющий Дергез; далеко справа смутные холмы Келата; так далеко, что я бы принял их за облака, если бы не знал. Цвета этих гор ярче, чем я полагал возможным в природе. Светлые тона все розовые и янтарные, а темные имеют эфирный ляпис-лазурный(271) оттенок. Светотени в форме chiar'oscuro(272) нет. Это оппозиция цветов. Невольно поверишь Рафаэлю, в его красную тень лепестка розы в солнечный день. Прямо в глаза бросалось широкое пространство, теряющееся на горизонте, - ужасно блеклая туркменская пустыня, через которую мне предстояло пройти. С высоты передо мною открывался панорамный вид. Холмы и долы, скалы и равнины выделялись со стереоскопической отчетливостью, напоминая яркий образ камера-люциды (273). Цепочки верблюдов издалека казались червями, ползущими по ниточкам дорог. То тут, то там, пахали волы; туда и сюда сновали группы всадников. Все это были признаки жизни, кроме звука, ведь мы взирали в огромную молчащую ширь. Покинув горный пик, я снова и снова останавливался, чтобы еще раз взглянуть на непривычную сцену, и не мог отделаться от мысли, что это - моя живописная могила.
   Во время спуска настроение не улучшила встреча с двумя всадниками, у каждого на седельной луке висела голова туркмена. Они везли свои ужасные трофеи генерал-губернатору Мешеда, в подарок от хана Дергеза. Стало ясно, что навряд ли туркмены были более свирепыми дикарями, чем люди, среди которых я находился. Пройдя долину в таком расположении духа, вечером я достиг Мухаммедабада, столицы Дергеза.
   Население Дергеза тюркского происхождения, оно сформировалось из военных поселенцев, направляемых в эти места сменяющими друг друга властителями Персии. Они владеют здесь землей на феодальной основе и кроме взносов, примерно в шесть тысяч томанов (две тысячи четыреста фунтов), ежегодно отправляемых князю, губернатору Мешеда, провинция не платит иной дани. В обязанности хана входит содержание корпуса нерегулярной кавалерии примерно в тысячу человек для охраны границы. Их он обеспечивает лошадьми, оружием и едой, но только в дни службы, за которую каждому воину придан клочок земли. Должность хана наследная и принадлежит одной семье, во многих отношениях он никому не подчиняется. Я нанес хану визит вскоре после прибытия, и был принят весьма учтиво. Я несколько удивился, не найдя в нем ни капли энтузиазма по отношению к русским, чем отличались все жители пограничной полосы. Он смеялся в ответ на страхи, выражаемые многими крестьянами, что туркмены захватят Дергез, если русских остановят под Геок Тепе. Казалось, он не сомневался, что вполне способен защитить себя от любой силы, которую могли бы выставить туркмены, эта его уверенность заметно отличалась от тех настроений, которыми были охвачены чистокровные приграничные персы. Он удивлялся тому, как медленно продвигались русские, и заметил, что текинцы, в данном случае, выказывают более боевой дух. Я предположил, что русские желали обезопасить свои коммуникации, и что, таким образом, хотя общая численность оккупационных сил составляет двенадцать тысяч человек, в деле, вероятно, могли принять участие не более пяти тысяч. "Пшоу, - отозвался хан, - имея пять тысяч даже таких всадников, как мои, я бы разбил ахалтекинцев в пух и прах." Пожалуй, это было довольно разбитное хвастовство, но оно показывало, что мой хозяин не имел столь низкого страха, поголовно присущего своим соседям, - коренным персам. И вправду, я убедился перед отъездом из Дергеза, что его население в набегах на соседей ничуть не уступает текинцам. Набеги происходят почти ежедневно, и невозможно сказать, кочевники или шахские подданные дергезли чаще выступают в роли агрессора. Хан, хотя и был официально подчиненным Шаха, постоянно занимался угоном скота и охотой на головы своих соседей-текинцев, хотя эти любезности, казалось, серьезно не препятствовали постоянным связям между дергезли и кочевниками. Мелкие отряды все время направлялись на грабеж, и большая часть доходов хана - результат этих экспедиций. Головы отправлялись в Тегеран, почти так же, как древним саксонским королям приносили в счет дани волчьи головы. Пленных держали для выкупа, и эти виды добычи были также желанны, как скот текинцев. Не побоюсь сказать, что приграничные подданные Персии применяли более варварские приемы, чем даже их дикие соседи, и не берусь судить, где же на самом деле последние больше погрешили в этих бесконечных набегах, составляющих важнейшее занятие обеих сторон.
   Через несколько дней после визита я был приглашен ханом на прогулку в его загородный сад. Толпу слуг послали сопровождать меня, в персидском стиле, к месту встречи у городских ворот. Я увидел вождя за стенами в седле, с ним эскорт примерно в тридцать всадников. Вскоре я понял важность этой предосторожности, которая вначале мне показалась простой формальностью. Правитель имел также несколько специально приготовленных лично для него ведомых лошадей, на которых были тяжелые серебряные ожерелья с голубыми и красными каменьями. Украшения, щедро усыпавшие упряжь лошадей, резко контрастировали с простотой его собственной одежды, почти неотличимой от одежды главных слуг. Излишняя роскошь наряда не считается достойной мужчин, и персидская знать постоянно одевается, кроме чрезвычайных случаев, почти с нарочитой скромностью. Золотые кольца здесь никогда не носят, хотя иногда можно встретить драгоценные камни в неизменно очень скромной серебряной оправе. Генерал-губернатор Мешеда носит алмаз, который стоит, по меньшей мере, сто фунтов, заправлен же он в простое серебряное кольцо. Что касается мужчин-туркменов, они презирают все украшения, кроме перстня с печаткой, которые носят вожди, в чьи обязанности порой входит приложение печати к различным документам.
   Проскакав по долине около часу, мы прибыли в ханский сад. В середине его беседка, где был расстелен ковер, на который сели мы с ханом, а также некоторые его братья и племянники. Согласно неизменному обычаю, подали очень крепкий зеленый чай. Один из слуг вез в двух круглых, похожих на литавры(274), коробках, подвешенных с каждой стороны седла и покрытых малиновой тканью с вышивкой, обычный дорожный набор вождя. В округлом ранце того же цвета, висевшем, как курдский щит, у него за спиной, находились оловянные тарелки и блюда. Мы поразвлеклись немного в беседке, рассматривая окрестности в ханский полевой бинокль, и отдали должное довольно богатой коллекции огнестрельного оружия; не знаю, где и как он это все набрал. Не обошлось и без стрельбы в цель; хан сделал около полудюжины хороших выстрелов с расстояния почти в сто ярдов. Когда прогулочным шагом ехали домой после обеда, прискакал вооруженный всадник и сообщил, что в долине орудуют туркмены, которые пытаются угнать скот. Мы сразу заметили крестьян, в неистовой спешке направлявших свои отары к городу, а вскоре смогли различить и налетчиков, числом около ста пятидесяти, кружащих разбросанными группами, как коршуны. Ближайшие были не дальше мили от нас. Хан издал ряд срочных приказов, направив в разные стороны несколько посыльных, после чего мы поспешили к городу. Через считанные минуты с караульных башен вокруг поднялись сигнальные столбы дыма, призывающие всех приверженцев хана, рассыпанных по округе, срочно седлать и мчаться в город. Не прошло и часа, как в городе собралось войско примерно в шестьсот человек. Теперь я мог понять значение бесконечных полевых башенок и стен, о которых поначалу думал, что их необъяснимо много. Хан направил три-четыре сотни всадников в погоню за грабителями, которые захватили шестьдесят голов крупного скота и более сотни овец и направились вместе с добычей в пустыню. У текинцев, однако, была хорошая фора, и пока несколько человек гнали скот по узким тропам, неудобным для кавалерии, основной отряд вступил в бой и успешно прикрыл их отход. Преследователи, видя, что, кроме тяжелых потерь, их ничего не ждет, после короткой перестрелки вернулись, захватив четыре лошади налетчиков. Текинский набег был совершен довольно крупными силами, обычно в этих краях на дело идут двадцать-тридцать человек. Хан, казалось бы, воспринял случай как совершенно заурядный, но для меня набег послужил наглядным примером незащищенности жизни и собственности на приграничной территории.
   В самом деле, до сих пор я не имел адекватного представления о реальном положении вещей. В течение нескольких дней пребывания здесь, туркмены провели три более-менее успешных рейда, почти к самым воротам столицы провинции. Нельзя выйти на полмили, а то и меньше, из укрепленных селений, без риска быть захваченным этими, казалось бы, вездесущими шайками. Я не понимаю, как можно пасти скот и вести другие фермерские работы, даже если пастухи и земледельцы находятся под защитой сторожевых башен, расставленных по долине как кегли в кегельбане. Проведение набегов и отражение их кажется ежедневным занятием здорового мужского населения с обеих сторон.
   Текинцы, обычно, засылают десанты с целью угнать скот, лошадей и верблюдов; но не отказываются и от пленных. Все же, систематический захват людей не проводится столь широко, как это было раньше, до закрытия русскими рынков работорговли в Хиве и Бухаре. В хозяйствах туркменов рабами не пользуются, и мужчин угоняют только в надежде на получение выкупа. Это, однако, перестало быть очень выгодным делом. Приграничные крестьяне не богаты, и можно долго ждать, пока родственники и друзья пленного соберут хотя бы небольшую сумму. Тем временем пленные, на одном питании, обойдутся захватчикам дороже, чем сумма выкупа. Применять их как пастухов совершенно бесполезно, ведь они получат слишком хорошие шансы на побег, так что приходится держать их в заключении и в цепях. Очень часто, когда у персов накапливалось много пленных, туркмены угоняли несколько дергезли, чтобы обменять их на своих сородичей. Во время моего визита в Мухаммедабаде находилась полудюжина туркменов, захваченных в разное время и ожидающих освобождения. Они были все надежно закованы, у каждого на шее железный хомут и железное же кольцо на поясе. С того и другого свешивались цепи, образованные из звеньев длиною в фут, прикрепленные к запястьям и к лодыжкам, наподобие тех, что носили французские рабы-галерщики. Оковы эти не снимают ни днем, ни ночью. Один из пленных, довольно крепкий молодой человек, провел в плену уже больше двух лет, и, хотя только тридцать томанов (двенадцать фунтов стерлингов) запрашивалось в качестве выкупа, никто не хотел за него платить. Другой, уроженец этого города, был угнан туркменами много лет назад, осел и женился у ахалтекинцев. Уже в качестве натурализованного туркмена он принял участие в набеге на персидские земли и попал в плен; его держали до выкупа, как других.
   Я спросил правителя Дергеза, нес ли хоть кто-нибудь ответственность за эти набеги, или высказывал ли он когда-либо претензии туркменским вождям по поводу набегов их подданных. Он ответил, что часто делал это, и что порой, после некоторых кровопролитных набегов, вожди, чьи люди непосредственно в них участвовали, слали ему в подарок лошадей или ковры в качестве компенсации. Строго говоря, однако, он не считал вождей ответственными за действия их соплеменников, совершавших набеги для удовлетворения своих собственных желаний, не беспокоя уважаемых ханов просьбами позволить им тот или иной рейд. Идея о возложении ответственности за подобные действия на вождей была совершенно не по вкусу правителю, он куда как предпочитал систему ответных набегов на территорию нарушителя. В самом деле, один из его людей позднее заверял меня, что как для него, так и для хана не будет ничего хорошего, если в один прекрасный день эта система перестанет действовать в результате русской оккупации. Он признал, что туркменские рейды наносят значительный ущерб его людям, но он, в общем, полагал, что этот ущерб можно возместить ответными экспедициями. Прямо перед моим прибытием в Мухаммедабад, дергезли пригнали около пятнадцати тысяч овец, которых продавали по восемь-десять франков за голову по всей провинции. Такая добыча внесла значительные поправки во взаимные счета с туркменами, даже если компенсация была не совсем соразмерной. Действительно, все выкупы за пленных шли хану, как и немалая часть другой добычи, в то время как потери ложились ярмом на простой народ, - положение вещей, которое сподвижники хана считали вполне удовлетворительным. Хан, сказал он, потерял бы, по меньшей мере, три тысячи томанов своего дохода в случае прекращения мародерств.
   Если таковы понятия персидских должностных лиц, трудно ожидать от текинцев иного подхода к грабежам, которые столь препятствуют прогрессу в Центральной Азии. Попросту говоря, обе стороны искренне одобряли эту практику. Угон скота и связанная с этим борьба, в представлении как туркменов, так и персидских тюрков, совершенно такое же респектабельное и гораздо более волнующее занятие, чем охота на лис в охотничьих угодьях Англии. Без всякого сомнения, вожди могли бы успокоить своих людей с помощью центрального правительства, но они не выказывают склонности вмешиваться во вкусы населения. У текинцев не было целенаправленной силы, которая могла бы остановить набеги, а общее настроение нации склонялось прямо в противоположную сторону. Авторитет каждого вождя опирается на добрую волю соплеменников и выбор курса действий зависит от совета аксагалов, или белых бород, которые, перед принятием решения, в свою очередь, должны заручиться поддержкой большинства общины. Благосостояние вождя определяется его собственными стадами и отарами, он не получает никакой дани или налога с населения ни прямо, ни косвенно. Власть его зиждется на личном влиянии, которое часто зависит от того, насколько умело проводит он набеги; и в его распоряжении нет никаких возможностей помешать подданным, даже если бы он и хотел, участвовать в налетах, которые общественное мнение давно признает за лучшее и наиболее похвальное занятие для здоровых мужчин. Какая бы сторона не обвинялась более за систему бесконечных грабежей, широко распространенных вдоль персидской границы, нет никакого сомнения, что для развития воистину великих ресурсов Центральной Азии очень важно их прекращение. С чистыми торговыми путями, безопасными связями, былое процветание страны может легко возродиться и возрастет в десятикратном размере. Плодородие большинства почв очень высокое, если судить по тому, что я уже рассказал о приграничных провинциях Персии; а минеральные ресурсы, думаю, не менее богаты. Прекращение разбоя может быть достигнуто только при подчинении кочевников власти сильного правительства. Такую попытку, правда, неудачную, сделала Персия. В ранние годы правления нынешний Шах предпринял завоевание Мерва, но экспедиция была совершенно рассеяна яростными воинами долины. Два месяца после этого текинцы занимались сбором оружия, брошенного сломленными иноземцами, в том числе тридцать единиц артиллерии остались существенным трофеем после их поражения. Только Россия в настоящее время, кажется, в состоянии смирить грабительские инстинкты кочевников, и, думаю, ее правители понимают важность этой задачи. Они остановили работорговлю, которая велась раньше в Хиве и Бухаре, и, говорят, продвижение русских привело уже к освобождению от рабства ни много ни мало сорока тысяч персов. На самом деле, богатые туркмены все обязаны своим благосостоянием этому виду человеческой деятельности, и его подавление во многом примирило персидское население с дальнейшим продвижением московитов. Как все закончится, трудно предвидеть. Захват русскими ахалтекинцев, конечно же, будет выгоден, в коммерческом смысле, как Персии, так и Центральной Азии. В других отношениях на эту ситуацию могут существовать различные взгляды, в зависимости от темперамента и наклонностей разных людей. Вопрос о персидской "границе" наверняка возникнет рано или поздно. Я уже говорил о смутных взглядах на этот предмет самого правительства персов, и личное изучение на месте убедило меня, что Сипах Салар имеет серьезные основания для отказа установить точные границы владений своего повелителя. За Дергезом лежит район, населенный туркменами, которые выражают некую номинальную подчиненность Шаху, с тем, чтобы избежать нападок приграничной тюркской кавалерии. Жители некоторых сел платят дань зерном; других просто считают персидскими подданными, чтобы можно было возложить на вождей ответственность за поведение населения. Когда одно из приграничных племен покидает свое место, или отказывается платить дань, то границы сужаются. Когда племя, ранее независимое, считает выгодным для себя признать верховенство Шаха, границы снова расширяются. Если когда-то твердо установится российская власть вместо текинской, нетрудно предсказать, кому будет выгодна такая расплывчатость границ.
   Во время моего пребывания в Мухаммедабаде, бывало, привозили пленных туркменов; их помещали в тюрьму, чтобы не сбежали. Желая посмотреть, как с ними обращаются, я посетил место заключения, глиняное строение, охраняемое двумя или тремя болезненными худыми тюремщиками, которые сразу впустили меня. В комнате, примерно в десять квадратных футов, на земляном полу сидели на корточках девять человек. Трое - жители города, отбывающие наказание за какие-то проступки; остальные - пленные туркмены, большинство из которых пойманы прошлым днем, при попытке угона скота. Они люди пожилые, трое из них с бородами, длинными орлиными носами и черными глазами, в то время как двое других выделялись ровными носами, серыми глазами и лицами истинно татарского типа, почти без бород. Последний тип наиболее присущ кочевникам, а орлиные черты и густая борода указывают на примесь персидской крови. Все выглядели очень удрученными и одеты были в лохмотья, верхняя одежда отсутствовала. Ясное дело, захватчики сняли с них все ценное. Железные хомуты вокруг шеи были присоединены к массивным железным цепям, что и являлось единственным препятствием к побегу, поскольку сама тюрьма довольно ветхая. Шестой туркмен, молодой парень, находящийся в тюрьме уже более двух лет, казалось, был безразличен к своему плену. Насколько я понял, за таких пленных, рано или поздно, друзья, как правило, вносили выкуп. Обычно за пленных дают лошадей, но порой платят и деньгами. Жены пленных, в обмен на свободу мужей, часто жертвуют личными украшениями, особенно бесчисленными серебряными монетами, которые носят на волосах и одежде. Деньги эти присваивает себе хан, совершенно не делясь со своими людьми, которые получают премию в десять франков за каждого пленного, и пять - за голову.
  
  
  
   МУСУЛЬМАНСКИЕ СТРАСТИ
   С месяцем мухаррам пришло время ежегодных мусульманских служб; каждый день группа профессиональных артистов дает всенародное представление религиозной драмы об убиении имама Хуссейна, или, точнее, одну сцену пьесы, время действия которой растянуто на несколько дней; любое событие играется с максимально возможными подробностями. В крупных городах неверующим разрешается находиться в числе зрителей, дипломатические представители и другие важные гости часто приглашаются специально, но здесь, на самой окраине цивилизации, присутствие кафира на мусульманском лицедействе было бы, естественно, также неприемлемым для закоренелых местных исламистов, как в самой мечети. Однако, по особой благосклонности хана, я получил приглашение на одно необычное лицедейство перед самым его началом. Рядом с местом представления меня буквально взяла в кольцо полудюжина ферашей, или дворцовых слуг, у каждого из которых была в руках длинная очищенная палка; они подвели меня к хану. Это - необходимая официальная церемония, так как иначе мое присутствие могло нанести обиду.
   Пройдя по открытому месту, которое служило сценой, я увидел хана вместе с родственниками и главными чиновниками, устроившихся на несколько приподнятой платформе из глины и кирпичей рядом с древними городскими воротами. Базарная площадь, окруженная караван-сараями, образовала собой театр. На ней было около трех тысяч зрителей. Слева от нас размещались женщины, одни сидели в четыре ряда на земле, другие стояли сзади, укутанные с ног до головы мантиями из миткаля, крашеного индиго, в которых выглядели как сонм приведений на сцене, когда за кулисами зажигают голубой огонь. Против них, в том же порядке, располагались мужчины, в большинстве своем одетые в характерные для приграничного населения овчинные халаты лимонного цвета. Местами попадались красно-оранжевые рубашки тех, кому довольно прохладный воздух оказался нипочем, и, кроме всего прочего, целое море загорелых бородатых лиц и огромных гренадерских шапок из черной и коричневой овечьей шерсти. В некотором отдалении за ними, на вершине полуразрушенной глиняной стены караван-сарая, устроились более знатные женщины, числом около ста, среди них и родственницы хана. Вне открытого места было много верховых, с ружьями за спинами, ножки вилообразных подставок которых, выдвинутые на фут вперед дула, придавали всадникам вид работников, прискакавших с заготовки сена. В центре арены - два тополиных столба, на расстоянии в шесть футов друг от друга, крепкая конская перевязь из верблюжьего волоса протянута между ними на высоте четыре фута над землей. Рядом - куча прочных ивовых прутьев, что применяют при наказании палочными ударами. Чуть поодаль, на высоком троне, сидел длиннобородый мулла в белом тюрбане. Там было что-то вроде деревянной платформы с тремя ступеньками, примерно на таких жители Востока спят на свежем воздухе в жару, на ней стояло довольно прозаичное кресло. В нем сидел помпезного вида человек, облаченный в кашмирские шали и огромный тюрбан древне-курдского образца, какие можно встретить сейчас на головах последователей шейха Обейдулла под Баязидом. Несколько похожего типа человек и два мальчика в возрасте около двенадцати лет, сидели позади него на длинной деревянной скамье. С ними был артист, одетый в женский наряд и плотную чадру; но он явно забыл снять пару огромных коричневых кожаных ботфортов. Шел третий день представления, и, поскольку я никогда не держал в руках текста пьесы, то, естественно, находился в совершенном неведении, какой именно эпизод трагедии должен был играться. Вышеприведенными строками я начал иллюстрацию того, как подобные мероприятия проводятся на дальней границе, а также примера наиболее натуральной игры, какую я когда-либо видел. Не помню, чтобы мне приходилось наблюдать в театральном представлении настоящее наказание, тем более с такими шокирующими жизненными подробностями, какие постановщики сочли необходимыми для удовлетворения запросов дергезской аудитории, не в полной мере знающей суровую реальность. Там был воин в кольчуге и в заостренном шлеме с мечом и щитом, кажется, неизменный персонаж этих представлений. В данном случае он был жертвой, чей кровавый конец приковал внимание зрителей.
   Главная тема представления, - борьба между теми, кого мы сегодня называем шийа и сунни, справедливость или несправедливость превосходства Омара над Али в халифате. Насколько я мог уловить из диалога на джагатайско-татарском(275), человек в кресле на платформе был Хуссейн, а человек в шлеме - его знаменосец и защитник, сторонник доброго имени Али. Он спел, а точнее, монотонно проговорил нараспев несколько длинных сентенций, после чего поднялся на платформу и встал на колени для получения благословения человека в кресле, который, в свою очередь, тоже встал на колени, чтобы получить ответное благословение. Потом человек в шлеме вскочил на лошадь, введенную по ходу пьесы, и сделал вид, что отправляется в поход, а Хуссейн сошел со сцены. В то время два новых героя прибыли верхом, один из них был, очевидно, типичный суннит, а другой - его правая рука, главный палач. Типичный суннит издал несколько приказов голосом полевого офицера, командующего движением батальона, почувствовалось нарастание общей тревоги, в апофеозе которой герой в шлеме вернулся из похода и вызвал палача на поединок. Прежде чем вступить в бой, он несколько раз обнял двух маленьких мальчиков, видимо, близких родственников. Его реплики в разговоре с ними вызвали взрыв сожаления среди зрителей. Это одна из самых любопытных черт представления. Женщины издавали короткие редкие стоны, которые, прорываясь из-под многих сотен плотных накидок, точно воспроизводили эффект взрыва смеха, какой можно услышать в зрительном зале европейского театра в момент кульминации бурлескного абсурда. Действительно, когда я впоследствии услышал выражение радости той же аудитории, звуки, вызванные противоположными чувствами, оказались, тем не менее, такими же. Зрители-мужчины ничем не выражали своих чувств, а, скорее всего, и не имели их, хотя считалось хорошим тоном, не только в качестве поддержки главной идеи представления, но и как комплимент актерам, вытаскивать платки и прикладывать к глазам. У хана была большая белая салфетка из дама(276), очевидно, специально приготовленная для этого случая; но раз я поймал его на том, что в самый трагичный момент, прикрывая лицо платком, якобы для вытирания слез, он что-то вполголоса говорил брату, при этом оба неприлично хихикали. Пока тянулся длинный диалог между рыцарем с острым шлемом и палачом, нас развлекли зрелищем наказания человека прутьями до смерти; самое интересное, что те, которым доверили выбить дух из преступника, были людьми, которые ежедневно выполняют эти обязанности в жизни; используемые прутья были точно таких же размеров и вида, что применяются при наказании палочными ударами. Этот эпизод продемонстрировал любопытную черту восточного поведения, которую мало кто из европейцев имел возможность наблюдать, а именно то, как жена выказывает свое уважение и любовь к мужу. Артист в чадре и в сапогах сыграл роль жены человека, подвергнутого наказанию. Прежде чем несчастного привязали к столбу, она выступила вперед и кинулась под ноги, коснувшись лбом земли. Потом обошла сзади, целуя его плечи, и снова распростерлась перед ним. Во время пьесы было показано еще несколько примеров брачного этикета, и из всех этих случаев можно сделать вывод, что жене следует обойти вокруг мужа полный круг, прежде чем встать перед ним. Это, однако, был просто второстепенный эпизод в ожидании наступления ключевого события, то есть битвы и последующей казни. Палач, главный злодей в пьесе, ростом был больше шести футов, несмотря на то, что его маленькая голова, очевидно, вследствие какого-то заболевания позвоночника, глубоко посажена между огромными плечами. На нем пара длинных сапог из бычьей кожи, загнутых выше колен в виде колокольчика, что в Европе считалось бы настоящим "театрализмом". Здесь это деталь повседневного костюма. На голове - красный платок из хлопка, но не как тюрбан, а скорее как повязка при ранении, он низко закрывал лоб до густых бровей. Даже без круглого медного курдского щита и кривой восточной сабли он выглядел таким свирепым человеком, которого я никогда не встречал ни на сцене, ни в жизни. Шиитская драматическая справедливость не могла ни на секунду позволить, чтобы такой человек сразился один с последователем Али, поэтому он призвал себе на помощь трех других неприятного вида персонажей, каждый из которых сильно походил на него, и затем началась "свалка". Самым интересным в этой сцене был показ преимуществ использования маленького курдского щита и кривой восточной сабли в поединке. Из восточных народов, я думаю, курды наиболее увлечены столь примитивным видом боя. Действительно, только у курдов и нескольких афганских переселенцев в Мешеде и Кучане я встречал такие щиты, применяемые в деле. Мы насладились всевозможными искусными приемами поединков; просто как образец атаки и защиты это было вполне стоящее зрелище. Затем последовали многочисленные попытки безоружных противников защитника Хуссейна, бегающих вокруг, опутать или хотя бы запутать его веревкой. Наконец он провалился, как по волшебству, сквозь землю, в заранее приготовленную яму, которую мы до сих пор не замечали. Яма эта, я полагаю, заменяла колодец, в котором укрывался настоящий герой. Теперь начались попытки выкурить его оттуда запихиванием зажженных метел с длинными ручками в отверстие, но эта уловка не удалась и, в конце концов, его вытянули веревками и подвели на суд злого человека, который отнюдь не шепотом распорядился о немедленной казни. Плененного героя затем привязали, как Мазепу(277), к лошади, и, проведя несколько раз вокруг арены, наконец, добрались до сцены наказания. Его сняли со спины лошади и протащили волоком целых пятьдесят ярдов к воротам караван-сарая. В данном случае кольчуга пригодилась, предохранив его и одежду, поскольку земля вовсе не была гладкой, как каток, а наоборот, усыпана камнями и осколками гончарных изделий. Через несколько мгновений он показался на крыше караван-сарая среди дам, в сопровождении стражи и палача, и в течение четверти часа молил о пощаде. Сделано это было великолепно и вызвало, как и раньше, многочисленные возгласы горьких переживаний среди женщин, мужчины же пустили в ход свои носовые платки. Наконец, его свесили со стены вниз головой и блеснули орудия убийства. Суть этой казни заключается в порезе глотки кривым ножом с последующим отделением головы от тела тем же инструментом. Актеры устроили все так, что, в то время когда тело и ноги жертвы оставались на виду, голову совсем не было видно. Конвульсивные судороги конечностей были сыграны замечательно, а потом живой человек был искусно подменен чучелом с обезглавленной кровоточащей шеей. Оно было моментально опущено на землю на веревке и, когда его волокли к центру арены, продолжало дергаться и лягаться. Внутри безголового чучела находился маленький мальчик, который и управлял движением конечностей. Чучело, все еще извивающееся в ужаснейшей манере, было подвешено в центре каната, растянутого между двумя столбами, вкопанными в землю; началась кульминация представления, потрошение тела. Из груди и живота чучела были изъяты легкие, сердце и кишки недавно забитой овцы. Палач вскрыл "тело" своим кривым ножом и, выдирая один за другим продолжавшие кровоточить органы, с выражением дикого восторга швырял их на середину площадки. Этой кровавой сценой завершилось дневное представление; зрители, до сих пор соблюдавшие образцовый порядок, хлынули в разные стороны, и я потерял из виду кровавые останки. Действие было продолжено утром, а также и в следующие несколько дней, но полностью этот длинный спектакль не мог быть показан, потому что в городе не было ни одного человека настолько богатого, или, во всяком случае, склонного оплатить расходы расширенного представления. До этого момента их оплачивал хан.
   Сразу после окончания представления началось еще более удивительное зрелище - религиозные танцы. Двенадцать мальчиков в возрасте от восьми до четырнадцати лет, облаченные в длинные рубашки из чистого набивного ситца с темными платками на шеях, концы крест-накрест на груди и завязаны на пояснице, скинули свои папахи из овчины, оставшись только в маленьких, плотно сидящих шапочках. Некоторые из мальчиков были довольно красивыми. Лица очень женственные. Действительно, в длинных платьях из набивного миткаля, они легко могли сойти за прехорошеньких девочек. В каждой руке сжимали по круглому куску дерева около четырех дюймов в диаметре и двух в толщину. Восемь мальчиков встали вокруг четырех, которые тягуче напевали что-то об Али, Хуссейне и Хассане. Они медленно поворачивались друг к другу, стуча кусочками дерева, как испанскими кастаньетами, вытягивая руки во всю длину то прямо перед собой, то назад за голову, в соответствии с ритмом пения. Через две или три минуты пение ускорилось, и мальчики начали совершать движения похожие на фигуры вальса, проходя полный круг в четыре такта, каждый из которых отмечали ударом кастаньет. После целого круга они снова переходили на марш, в должное время возвращаясь к вальсу, если можно так это назвать. Пока дети танцевали вышеописанным образом неподалеку от места, где сидели мы с ханом, мужчины в некотором отдалении от нас были заняты пластикой иного рода. Около шестидесяти человек встают в линию, каждый держится левой рукой за пояс соседа; правая рука остается свободной. Таким образом составленная цепь приступает к быстрому движению, ведет ее человек на правом фланге. Каждый танцор делает размашистый шаг левой ногой вперед и влево, сразу подпрыгивая на той же ноге. Затем следует размашистый шаг правой ногой вперед и вправо, с другим прыжком. При всяком шаге и прыжке танцор ударяет себя правой рукой в грудь, выкрикивая "Хуссейн! Хассан!" Каждый выбрасывает свое тело вперед так, что кажется, будто он тянет следующего за собой. Все представление напоминает какой-то сумасшедший канкан, исполняемый столь быстро, что танцорам едва хватало воздуха для скандирования с нужной скоростью имен двух благословенных имамов, ради которых они так себя изнуряли. Когда какой-то танцор валится с ног, он покидает цепь, но к хвосту змейки, кружившей по арене, которая недавно служила сценой, постоянно цепляются новички. Общее впечатление таково, что все время танцевали одни и те же люди, поскольку главная фаланга оставалась неразрывной часами. Долго еще после того, как солнце село, и я удалился в свои покои, даже в десять часов вечера, ритмичные глухие крики "Хуссейн! Хассан!" резали мне слух. Ни в одной части мира, где приходилось бывать, я не видел, чтобы религия приобретала формы ритмической гимнастики, кроме как в Мухаммедабаде и Испании. В последней религиозные танцы праздника Corpus Christi(278) весьма известны, и путешественник в западных провинциях не преминет отметить похоронные танцы крестьян. Без сомнения, физическое выражение чувств в Испании имеет восточное происхождение, как и столь многое другое из того, что существует в этой стране.
   В связи с шиитскими празднествами на границе с Ахал Текке можно отметить одну необычную особенность, состоящую в том, что, как ни привыкли жители к ежегодному показу трагичной судьбы Хуссейна и его последователей, зрители порой так распаляются при виде жестокой расправы, совершаемой над священными персонажами, что не могут удержаться, вскакивают и избивают артиста, играющего роль злодея. Известны случаи, что в последний день театральных представлений, когда Хуссейн попадает в беду, палач погибает от рук обезумевших зрителей. Здесь, в Мухаммедабаде, в дни моего визита, произошла умеренная вспышка такого рода. Когда игрался эпизод избиения двух детей Хуссейна, из зрителей вырвалось несколько туркменов-ахалтекинцев, сабли наголо, чтобы спасти детей; их пришлось останавливать и разоружать полудюжине ферашей. Из этого можно заключить, какое сильное влияние оказывают на впечатлительные умы импульсивных и безграмотных людей мусульманские "мистерии".
   На второй день представления имело место обычное количество скучных речей и печальных декламаций, наибольший интерес вызвал поединок между Аббасом, знаменосцем Хуссейна, и одним из врагов. Аббас в ходе поединка теряет обе руки и продолжает драться, держа меч зубами. После этой сцены начинаются танцы, те, что я уже описывал. Я забыл, однако, упомянуть, что у самых молодых танцующих мальчиков тянулись из макушек бритых голов через затылок к шее тонкие переплетенные волосы, по сути, настоящие "косички". Они, я полагаю, представляют собой приспособления, за которые ангел Гавриил мог бы ухватиться в случае, если в своем путешествии с земли в рай они соскользнут с узкого моста Аль-Сират, и окажутся перед лицом опасности провалиться в ад. У мальчиков постарше таких косичек не видно, вместо них - густые хохолки волос. Наиболее специфическая часть последующих церемоний заключалась в наложении епитимьи на самих себя, самоистязании некоторых из наиболее преданных членов паствы. Полдюжины человек, двое из которых довольно крепко сложенные мужчины, а остальные юноши от шестнадцати до восемнадцати, подошли близко к тому месту, где мы сидели, и, расположившись в кружок на корточках, торопливо содрали одежду по пояс. Затем, с криками "Хуссейн! Хуссейн!" они принялись сильно лупить себя ладонями в грудь. В короткое время их охватило какое-то безумие, и появился на свет инструмент пытки. Он состоял из короткой железной ручки, на конце кольцо, с которого свисала полудюжина железных цепей, длиной восемь или девять дюймов. Каждое звено этих цепей было, по меньшей мере, в полтора дюйма. Инструмент, по сути, являл собой железную плеть. Когда песнопение стало быстрым и яростным, один из мужчин схватил эту плеть и, ударив ею несколько раз себе по лицу, начал хлестать себя по плечам так быстро, что взгляд едва успевал за его движениями. Каждый, совершив самоистязание столько, сколько мог вынести, передавал инструмент соседу, который делал то же самое. Плечи одного из юношей были разодраны и кровоточили, такова ярость его епитимьи. Все это делается в знак выражения печали по поводу смерти благословенного имама Хуссейна, который, вместе с Али, в умах мусульман-шиитов, кажется, совершенно отодвинул на задний план Мухаммеда. Действия дошли до таких крайностей, что хан вынужден был дать сигнал закончить представление. Прежде чем гости и друзья хана встали, им подали горячий черный кофе без сахара в обычных миниатюрных фарфоровых чашечках, помещенных в подставки, похожие на рюмки для яиц, чтобы защитить руки от ожогов. Два красивых кальяна, усыпанных драгоценностями были пущены затем по кругу в противоположные стороны.
   По специальному приглашению хана, я отправился смотреть заключительную сцену драмы мухаррама - ту самую, где имама Хуссейна убивают. Я уверен, что присутствие неверного среди зрителей в таких случаях обычно не предусмотрено; и я не мог бы и мечтать появиться там, если бы правитель не поручил двум помощникам сопроводить меня к месту пьесы. В этот последний день, в который мусульманские страсти достигли апогея, базарная площадь, где игрались предыдущие сцены, была уже слишком мала, чтобы вместить желающих. Все магазины в городе были закрыты, мужчины, женщины и дети стекались на пустырь за городскими стенами, где были проведены необходимые подготовительные работы. Как всегда, женщины разместились по левую руку, а мужчины по правую от маленького павильона, в котором находился хан и его друзья. Действия пьесы для непосвященных глаз и ушей практически одинаковы, кроме главного момента, который, видимо, всегда состоит в демонстрации убийства одного или нескольких персонажей. В данном случае жертвами были Хуссейн и один из его сыновей. Любопытная черта этой сцены - участие в ней франкского посла, который просит сохранить жизнь имаму; посла сопровождал лев. Это произвело фурор, а взрослые бородатые люди совершенно искренне оплакивали несчастья Хуссейна. По ходу пьесы хану два раза приносили свежие носовые платки для утирания слез. Повернувшись ко мне в момент, когда халиф Багдадский произносил наиболее грубый монолог о своих намерениях убить имама, он сказал со слезами на глазах: "Каков это харам заде!" Харам заде по-персидски буквально означает незаконнорожденный сын, но его общепринятое значение - вор, убийца, плохой человек. Наблюдая за отдельными зрителями, я очень часто видел, что выражения повышенного горя довольно показные; но в искренности чувств многих других не приходилось сомневаться. В этих краях люди имеют очень слабое представление о том, как выглядит франкский посол. В данном случае, он был одет совершенно по-персидски и выделялся только малиновой лентой через левое плечо. Что касается внешнего вида льва, то постановщик, кажется, еще более сбился с пути. Пока главные действующие лица, совершая караколи(279) тут и там, декламировали общеизвестные фразы, выражающие почтение внуку Пророка, я заметил странного типа, ползающего на четвереньках в центре арены. Выглядел он как шут гороховый, опрокинувший на себя горшок с красно-рыжей краской, коей перемазал длинную белую рубаху. Этот субъект собирал пыль и посыпал ею голову, что на Востоке является выражением большого горя. Я навел справки и получил информацию о том, что это лев, который, вместе с франкским послом пришел, чтобы обратиться в ислам, наблюдая за гордым поведением имама в предсмертный час.
   Вне всяких сомнений, трагедия полна пафоса и высокого чувства, хотя руками несчастных гастролеров, пьеса зарезана также жестоко, как и сам Хуссейн. Перед началом финального акта драмы произошло событие, невольно напомнившее мне о родине. Распорядитель театральных представлений, одетый в длинный ситцевый халат, взобрался на импровизированный помост и обратился ко всем собравшимся, напомнив им о благословенных имамах, а заодно и о себе и о своей компании. Хан заплатил актерам по двадцать кран (франков) в день за десятидневное выступление, но ожидалось, что и зрители не останутся в стороне. Хан показал пример, предложив пять кран. Это объявил во всеуслышание человек, занимавшийся сбором, он крикнул: "Хан дал пять кран". Потом человек на помосте призвал благословение Аллаха, Мухаммеда, Али и имамов на хана. Кто-то еще внес десять кран, после чего последовал град благословений. Затем какой-то несчастный слуга Аллаха, выглядевший довольно бедно, дал одну крану. "Да благословит его Господь!" - воскликнул оратор. Только когда взносы возрастали до пяти кран, следовал призыв к Мухаммеду и имамам. Порой давали две, три, четыре краны; и благословение произносилось в точном соответствии, по длительности и пылу, данной сумме. Полный человек в длинном халате, с веселым лицом, один из главных слуг хана, получал деньги, вручал сборщику и громко произносил сумму взноса и имя плательщика. Вслед за каждым благословением постановщика все члены труппы, так же как и все зрители, кричали: "Йа Али," - как бы подтверждая сказанное.
   После обычных кофе и кальянов, вставание хана послужило сигналом, что все закончилось, этот сигнал был подкреплен ферашами, или полицейскими, пролагавшими путь крепкими ивовыми прутьями, опуская их на спины мужчин и голые лодыжки женщин. Когда я покидал сцену вместе с ханом, мрачного вида неописуемый тип проскользнул ко мне сзади, и, тронув меня за плечо, сказал: "Сахиб, я - франкский посол." Очевидно, он считал, что присутствующий франк должен возместить ему в какой-то мере тяжелое испытание, которое он прошел, взяв на себя, даже на короткое время, столь жуткую роль.
  
  
  
   АТТОК. ПАДЕНИЕ ГЕОК ТЕПЕ
   После отъезда из Мешеда казалось, что все препятствия к проникновению в страну туркменов устранены. Я переписывался с Махтум Кули Ханом, вождем ахалтекинцев, и не был до конца уверен, что он преодолел колебания относительно целесообразности моего визита в крепость. Генерал-губернатор Мешеда дал мне официальный паспорт на дальнейшее продвижение, и я вполне рассчитывал, самое позднее через несколько недель, оказаться в Геок Тепе. Персидскую дипломатию, однако, трудно постичь, а русские агенты, опасаясь, что я намереваюсь принять активное участие в защите осажденной крепости, воздвигли препоны, задержавшие меня в Дергезе более чем на два месяца. Правитель этой провинции, Мехемет Али Хан, обращаясь лично ко мне довольно учтиво, наотрез запретил пересечь границу с Ахал Текке, несмотря на паспорт, полученный с такими трудностями. Ко мне была приставлена стража, чтобы я не ускользнул, и только после новых переговоров с Тегераном я, наконец, добился разрешения на выезд. Тем временем, я поддерживал довольно регулярную связь с текинским военным лагерем через проезжих, курсирующих оттуда в Мухаммедабад. Я также имел возможность изучить положение дел в самом Дергезе. Может показаться странным, что текинцы свободно передвигаются по территории Персии, имея в виду непрерывные угоны скота, о которых я уже говорил, но на это смотрели как на, своего рода, законное международное состязание, не особо нарушающее общественный порядок. Так, недавний набег, в результате которого пятнадцать тысяч голов туркменских овец и крупного рогатого скота были пригнаны в Дергез, организованный самим ханом провинции, и его людьми, и туркменами был воспринят не как враждебная военная акция, а всего лишь как заурядное частное предприятие. Вождь ахалтекинцев, с кем я говорил на эту тему немного позже, отнесся к моим словам с величайшим спокойствием и даже высоко оценил ловкость, с которой был проведен рейд. Он смотрел на это, по-видимому, совершенно так же, как купец в Европе расценил бы удачное предприятие торгового конкурента, но без возмущения и без, очевидно, мысли о том, что оно в какой-то степени аморально. Благодаря такому общественному мнению, не было проблем в налаживании тесных связей с воевавшими туркменами, хотя меня и не пускали на их территорию.
   Дергез, важность которого может значительно возрасти в случае закрепления русских поблизости, представляет собой неправильную овальную долину, простирающуюся с юго-востока на северо-запад, отделенную от других персидских провинций внушительным горным хребтом Аллах Акбар, или Хазар Масджид, а от Аттока и прочих туркменских равнинных земель - цепью низких холмов. Полоса земель за холмами, во время моего визита, была подвластна правителю Дергеза, поскольку местные туркмены признали власть Персии, но границы этой области, известной как "Атток", или "Подол", изменчивы. Длина провинции в пределах гор около семидесяти миль, ширина колеблется от двадцати до тридцати, гряда холмов делит ее в продольном направлении. Узкое ущелье, известное как "Сорок девушек", дает проход через эту гряду, а город Мухаммедабад, столица провинции, стоит приблизительно в трех милях от северного выхода из ущелья. По дну другого ущелья со страшно крутыми склонами Дергез связан узким проходом с кучанской долиной. Эта дорога непригодна для колесных экипажей любых видов, даже лошади с трудом преодолевают ее; и все же она остается единственным сообщением между провинциями. Вход охраняется фортом; но, хотя сама долина усеяна сторожевыми башнями, "Перевал сорока девушек" не имеет такой защиты у своего входа. Туркменские "чаппоу", или грабительские экспедиции, часто проскальзывают этим путем, и даже обходят Дергез по южному краю в менее защищенные провинции за горами. Первоначально Мухаммедабад стоял вблизи входа в ущелье, и, наверно, был эффективным барьером для таких набегов, но в настоящее время от его форта и крепостного вала остались только развалины. В Персии, вероятно, из-за каких-то предрассудков, город, однажды покинутый, никогда не заселяется вновь. Если война, голод или чума заставит население местности покинуть свои дома, - а такие события часто происходят на Востоке, - люди предпочитают, когда бедствие прекратится, построить новый город где-нибудь по соседству, нежели селиться на брошенном участке. На юго-востоке от Дергеза лежит область Келат-и-Надри, а за ней Сарахс, все три являются пограничными провинциями и подвластны, по крайней мере, номинально, юрисдикции генерал-губернатора Мешеда, чья власть простирается на весь Хорасан.
   Население этих приграничных провинций целиком тюркского, туркменского или курдского происхождения, чистокровных персов среди жителей почти нет. Тюрки - потомки поселенцев из Бухары и Хивы и являются более красивой расой, чем туркмены, чьи черты ближе к калмыцкому типу; если есть борода, то очень маленькая. Туркмены, даже когда отказываются от кочевой жизни и оседают на более-менее долгий срок как земледельцы, не хотят жить внутри укреплений. Их дома по форме являются имитацией разборных хижин, или аладжаков странствующего населения, и построены из камыша и глины. Архитекторы, которые находят черты предшествующих деревянных строений в перемычках и триглифах(280) Парфенона, могли бы заинтересоваться изучением этой первой стадии превращения кочевых жилищ в стационарные. Все население Дергеза, Келата и Аттока не превышает восьмидесяти тысяч - очень немного, право, учитывая размеры и плодородие страны. Весьма впечатляют, повсеместно в странах Центральной Азии, признаки некогда плотного заселения. Изобилуют развалины городов и сел, некоторые из них пару поколений назад были местами процветания, но теперь в них обитают лишь лисы и шакалы. Абиверд, наиболее продвинутый аванпост Аттока, был преуспевающим городом во времена Надир Шаха, а теперь дюжина пастухов джебре - единственные представители рода человеческого среди руин. Хивабад, построенный тем же энергичным тираном между Абивердом и Келатом, совершенно пуст.
   Вскоре после моего прибытия Мехемет Али Хан пригласил меня в инспекционную поездку в Лютфабад, столицу отдаленной туркменской области Атток, на краю огромной равнины, простирающейся до самой Хивы. В качестве необходимой предосторожности с ним было три сотни всадников. Пройдя по ущелью низкую цепь холмов, отделяющих Дергез от соседней страны туркменов, мы спустились во внешнюю долину близ Каирабада, туркменского села на восемьсот жителей, укрепленного в персидском стиле, как и все прочие селения Дергеза. При приближении нашей группы выступила депутация местных старейшин и приняла хана с особыми церемониями. Вперед вышел старик с подносом тлеющих угольков, и бросил их под ноги лошади со словами: "хош гельди" (добро пожаловать). Правитель выразил признательность за приветствие, одарив старика серебряной монетой. Говорят, эта форма приветствия присуща джебре. Затем расстелили ковры и подали пилав, который мы ели пальцами. После обеда мужчинам было приказано скакать наперегонки попарно. Победителю каждого забега давали небольшой приз. Лошади действительно красивые, в большинстве своем чистопородные туркменские скакуны. У них несколько узковата грудь и длинноваты ноги. Грива в общем небольшая, вероятно, из-за трения тяжелых войлочных попон. Они держат постоянную скорость и удивительно выносливы. Искусство верховой езды местных исключительно высокое. Всадники после гонок развернулись в линию для боевого смотра, эскадрон по фронту и летучие отряды по флангам. У всех - кривые восточные сабли и ружья. Последние разнообразны, но малоэффективны. У большинства - длинные тяжелые винтовки, чем-то напоминающие винтовки охотников Кентукки, но много и шаспо(281), а также несколько крупнокалиберных ружей, похожих на короткие дробовики. Униформы не было; поселенцы носили обычную одежду.
   Запрыгнув в седла, мы снова двинулись вперед, минуя Мир и Мианабад, в последнем из которых брат хана еще с двумя сотнями всадников присоединился к нам. В обоих селах нас приветствовали в стиле джебре. Вечером мы достигли Лютфабада(VIII) и устроились в цитадели на ночь. После ужина хан занялся особым видом ворожбы. Прежде чем приступить к выполнению своих инспекционных обязанностей, он отправил группу на алеман, или частный набег, и теперь очень хотел знать, какая судьба постигла его маленькое предприятие. Внесли "табличку судьбы" (фалл), которая представляла собой простую пластинку из необожженной глины, на ней расчерчен круг, деленный радиальными линиями на двадцать девять секторов. Три соломинки были положены наугад по секциям и хан, выбрав случайный сектор и считая от него влево, называл вполголоса буквы алфавита, громко произнося те, которые оказались под соломинками. Старый туркмен расшифровал результат, после чего заявил, что группа вернется завтра с добычей. Как ни странно, в основном это подтвердилось.
   Лютфабад, окруженный деревьями и укреплениями, хорошо смотрится издалека. Земли вокруг, являющиеся частью Аттока, спорные и неспокойные, однако ухожены, широкие полосы стерни указывают на то, что урожай прошлого года был велик. Там также виноградники и рощи деревьев на топливо. Ночами эти рощи бдительно охраняются, потому что текинцы, совершая чаппоу, отнюдь не прочь стащить несколько ослиных поклаж дров, если им не остается ничего другого. Несмотря на магометанство населения, широко выделывается вино и арак из винограда. Вино двух сортов, красное, с особым терпким привкусом, и темно-желтое сладкое, букетом напоминающее белую малагу, но, в общем, слишком приторное для столового вина. Арак выгоняют из отходов винных прессов, он просто ужасен. Вряд ли кто решится отведать его второй раз. На меня он подействовал как рвотное. В Персии люди обычно пьют спиртное исключительно из-за его возбуждающего действия, совсем безотносительно к букету. Держат арак в бурдюках, обмазанных смолой, как в Испании, что придает напитку особый запах зловонного козла и сильный привкус дегтя. Курение опиума также широко распространено в Хорасане, хотя совершенно неизвестно туркменам каспийского побережья, и многие жители имеют смертельную бледность и тяжелый свинцовый взгляд, характерный для законченных наркоманов. В целом, нельзя сказать, что воздержанность является отличительной национальной чертой племен, населяющих спорные персидские земли.
   Особенность в том, что, хотя спиртное употребляется свободно, считается дурным тоном упоминать о нем в обычных разговорах. Местные идут на сделку с совестью, не выполняя закон Мухаммеда о полном воздержании от спиртного, путем умолчания о запрещенных напитках на людях. Меньше деликатности в отношении применения опиума, который не стал прямым объектом запрещения Пророка, хотя западные моралисты и осуждают его использование. Я видел людей, совершенно спокойно куривших опиум в комнатах, которые мне приходилось занимать во время странствий. Шесть или восемь человек растягиваются на полу, голова к голове на подушках, тела, вытянутые как спицы колеса, располагаются радиально в стороны от центра. Маленький столик около фута в диаметре и шесть дюймов в высоту установлен между подушек, на нем стоит лампа, обычно из алебастра. Лампа заправлена маслом и покрыта большим стеклянным колпаком, в центр которого, прямо над пламенем вделана латунная втулка. Нижний край колпака слегка приподнят на трех подставках, для обеспечения притока воздуха к огню. Курильщик или его помощник держит на конце металлической шпильки кусочек опиума размером с горошину над лампой, осторожно размягчая его до нужной консистенции. Сама трубка представляет собой глиняный или металлический сосуд, по размерам и форме напоминающий грушу, с маленьким отверстием с одной стороны и полой деревянной трубочкой, примерно фут в длину, вставленной в более широкий конец. Кусочек подогретого опиума всовывается в боковое отверстие и протыкается шпилькой, а потом держится над лампой, в то время как курильщик вдыхает дым и пары через деревянную трубочку. Полудюжина затяжек приводит к сонному состоянию, после чего курильщик передает трубку соседу, откидывается на подушку и замирает. Пары эти очень вредные для того, кто не курит, и я часто сильно страдал, вынужденно находясь в комнате, где полным ходом шло курение опиума.
   Хотя хан и не знал об этом, я не был единственным европейцем в его свите. Через несколько дней после моего прибытия в Мухаммедабад, слуга-перс сообщил, что в караван-сарае остановился торговец-армянин из Индии. Чуть позже я навестил его, и, хотя черты лица были европейского типа, одежда и поведение прекрасно соответствовали его предполагаемой национальности. Он сказал, что принадлежит к армянской семье, осевшей в Калькутте в третьем поколении, там и выучил английский. Двое его слуг были вылитые армяне, и между собой и с господином часто разговаривали на хиндустани (282). Представился он как Хваджа Ибрагим, в Дергезе собирался покупать туркменских лошадей. В этой поездке он сопровождал хана. Через три недели нашего знакомства он сообщил мне, что его настоящее имя Стюарт, и что он майор пятой пенджабской инфантерии, и, будучи в отпуске, путешествует. Он очень хотел, как и я, пробраться в Мерв, но отказался от этого проекта, вконец устав от препятствий, чинимых персидскими чиновниками перед любым иностранцем, пытающимся попасть в страну туркменов. Он оставил меня в Мухаммедабаде через десять или двенадцать дней после нашего возвращения из лютфабадской экспедиции, и вернулся в Мешед, откуда отправился домой через Тегеран и Каспий, потому что его отпуск почти заканчивался, и не оставалось больше времени распутывать сложные восточные интриги. Впоследствии, когда я вернулся из Мерва в Тегеран, я встретил его в этом городе, он уже вернулся из Англии, чтобы вновь приступить к службе.
   Пшеница, ячмень и дыни - главные культуры, выращиваемые в Аттоке. По дороге мы видели везде крестьян в поле с грубыми деревянными плугами, только башмаки лемехов были железными. Борона в форме "┬" представляет собой просто ствол дерева с вставленным в него посередине шестом, который привязывали к волам. Волы повсеместно заняты в сельском хозяйстве, в то время как лошади служат исключительно средством передвижения. Каким бы селянин не был бедным, он владеет, по крайней мере, одной лошадью. Все крестьяне во время работ вооружены, каждый, кто шел за плугом или бороной, имел за спиной мушкет. Так что фермерство здесь - довольно боевое занятие. Здоровые мужчины выходят в поля, расположенные в некотором отдалении от дома, группами по десять - двенадцать человек. При первом же сигнале тревоги, волов спешно укрывают за стенами одной из укрепленных башен, которые в этих местах можно встретить через каждые двести-триста ярдов, и сами земледельцы укрываются в форте, чтобы защищать свою собственность мушкетным огнем. Форты снабжены по верхнему периметру бойницами, замаскированными выступающими плетеными сторожевыми башенками, обмазанными глиной, по форме несколько напоминающими гасители свечей. Отсюда поражающий огонь может быть обрушен на любых нападающих, посмевших приблизиться к скоту. У воров нет времени на раздумья и поэтому система защиты в целом очень эффективна, хотя, конечно, иногда фермеры-воины бывают застигнуты врасплох, и тогда им приходится расплачиваться более или менее крупными потерями скота. Как можно ожидать, селяне, таким образом привыкшие браться за оружие, сами не очень-то уважают чужую собственность. Действительно, одинокий путник наверняка будет ограблен, если не убит, оседлыми земледельцами, даже если он и понятия не имеет о кочевниках. Удивительно, как вообще может вестись сельское хозяйство в такой стране. Кроме прочего, в самом Дергезе нет рынка сбыта продукции сверх той, что идет на местные нужды. Нет дорог в густонаселенные провинции за горами; по всему Аттоку я встречал кучи рубленой соломы, гниющей на земле, в то время как в Мешеде она в цене. Неудивительно, что русские представители находят хороший прием, когда прибывают сюда для приобретения провианта и фуража. Когда однажды Западно-Каспийская железная дорога достигнет этой страны, объемы производства очень сильно возрастут. Возможности транспортировки продуктов на рынок и защищенность от грабителей придадут огромный стимул производству всех народностей - тюрков, курдов, персов и даже туркменов. С другой стороны, эти народы станут активными потребителями русских товаров, которые уже широко представлены на их рынках. Вполне можно предположить, что не в такие уж отдаленные дни миллионы обитателей будут жить в ныне столь малолюдных регионах, и процветание древних времен будет превзойдено современным развитием этого плодородного края.
   Хан остановился в Лютфабаде только на одну ночь, а наутро продолжил свою экскурсию в сторону Махтума, населенного особым племенем туркменов. Текинцы составляют часть населения Аттока, на землях, непосредственно примыкающих к пустыне. За ними - алили, а ближе к подножью Аллах Акбара осели махтумы. Село когда-то было крепостью, но махтумы позволили стенам разрушиться. Вокруг множество следов оросителей, в том числе и нескольких крупных каналов, что свидетельствует о былой плотной населенности. Мы сделали короткую остановку в Махтуме и в тот же вечер вернулись в Лютфабад, а наутро выехали в Мухаммедабад.
   Через день я получил приглашение посетить тюрьму и осмотреть пленного туркмена, недавно заключенного в нее. Ему прострелили бедренную кость пулей шаспо, и хозяева сильно сомневались, стоит ли держать его в тюрьме. Если он умрет, то, естественно, за него не получишь никакого выкупа, затраты же на питание и вовсе окажутся бесполезными. Меня спросили, сможет ли он поправиться, и после осмотра раны я объявил, что вероятность выздоровления высока. На земле рядом с несчастным пленным лежала страшная голова одного из его соотечественников, доставленная сюда вместе с ним, она оставалась необработанной. Тюремщики, как только я осмотрел этот ужасный объект, принялись свежевать его с таким бесстрастием, с каким повар ощипывает птицу. Спустя несколько дней мне стало известно, что раненому быстренько перерезали глотку, чтобы успеть отправить голову вместе с другими в Мешед. Этот факт дает представление о том, как относятся здесь к человеческой жизни. Самое странное в этом варварстве, - безразличие, с которым оно принимается обеими сторонами. Сам Мехемет Али Хан не только находится в дружеских отношениях с туркменскими вождями, приторговывая головами их соплеменников, но и, несколько лет назад, когда вынужден был бежать из своей провинции от шахских войск вследствие переворота, нашел убежище среди текинцев без каких-либо угрызений совести. Оказывается, он не испытывал никакого особенного страха, что друзья бесчисленных жертв его рейдов, как официальных, так и частных, отомстят ему, а те, видимо, вовсе и не таили злобу по отношению к нему за вышеупомянутые поступки.
   Через пару дней я получил, наконец, возможность начать мое долгожданное путешествие. Дело в том, что русские к тому времени завершили уже блокаду крепости текинцев, и их агентура была теперь совершенно безразлична к моему прибытию. Я отбыл из Мухаммедабада, кажется, шестнадцатого января, в направлении Дурангара. Там я получил известие о двух вылазках гарнизона Геок Тепе девятого и десятого января. План текинцев был выдан врагу, и в результате первую вылазку отбили, нападавшие понесли потери. Десятого почти все силы текинцев предприняли отчаянную атаку на передовые земляные работы русских и успешно очистили три из четырех линий траншей, раскинувшихся перед воротами города почти на тысячу ярдов. Два полевых орудия и несколько солдат попали в руки осажденных. Этот частичный успех, однако, не имел дальнейшего развития. Докладывалось о подкреплениях, находившихся уже на пути к передовой из Бами, где расположились основные силы русских, и было очевидно, что финальное сражение не заставит себя долго ждать. Прежде чем кольцо блокады замкнулось, большой отряд кавалерии покинул город и рыскал между Геок Тепе и Аскабадом. Эта сила была скована в то время благодаря таким характерным событиям. Хан Кучана, считая момент весьма благоприятным для того, чтобы обделать выгодное дельце, пока текинцы заняты защитой своей крепости, выслал чаппоу в сотню всадников для сбора кое-какого зерна, домашнего скота и лошадей, которые могли попасть под руку в окрестных туркменских селах. Наружные воины-текинцы, между тем, получили весточку о предполагавшемся визите и устроили настолько удачную встречу непрошеным гостям из Кучана, что ни один из них не вернулся домой; шестьдесят человек было убито, а сорок - взято в плен. Дело это, имевшее место двумя днями позже вылазки из Геок Тепе, конечно же, не уменьшало опасности моего путешествия, но, не имея обыкновения возвращаться с полдороги, я добрался до Калтачинара, последнего села, признающего власть Персии в этом направлении, недалеко от Аскабада. Не считая себя в достаточной безопасности на равнине, где я мог оказаться жертвой как русских авангардов, так и текинских воинов, я пробирался по склонам горной цепи, хотя подобное передвижение предоставляло лошадям большое
  неудобство. Кроме моих двух слуг(IX), эскорт из шести-семи вооруженных дергезли сопровождал меня; но все равно, по тем временам требовалась большая осторожность. На рассвете двадцать четвертого мы вышли на вершину горы Марков, примерно шесть тысяч футов над текинской равниной, не дальше чем в двенадцати милях от Геок Тепе. Полевой бинокль позволял легко видеть очертания туркменской крепости и основные позиции осажденных, но я находился слишком далеко, чтобы различить подробности. Я сразу понял, по дыму выстрелов и движению войск, что началась нешуточная атака, и с глубоким волнением ожидал ее исхода. Штурм русских приходился по направлению южной стены укреплений и, после явно отчаянного сопротивления, стало очевидно, что они добились там успеха. Толпа всадников беспорядочно высыпалась с противоположной стороны города и быстро разлилась по долине. Сразу же после этого проследовала масса разношерстных беженцев; жители покидали город. Туркменская крепость пала.
   Хотя дисциплина и лучшее вооружение русских одержали в конечном итоге верх над дикой храбростью кочевников, борьба действительно была очень упорной. От беженцев, с которыми столкнулся вечером того же дня и в последующие дни, я собрал много подробностей осады и ее завершения.
   Геок Тепе, должен заметить, не совсем верное обозначение местности, настоящее - Енги Шехер, или Новый Город. Название же Геок Тепе введено в обращение только в 1878, в начале русской компании на ахалтекинских территориях. Геок Тепе - вытянутое поселение в долине, простершееся на три или четыре мили к северу от нового города в пустыню, которая в этой местности близко подходит к горам. Почти все население Ахал Текке было
  сконцентрировано в Енги Шехере в пятидесяти-шестидесяти тысячах кибиток, рассыпанных в пространстве за стенами. Эти последние, из обычного необожженного кирпича, образуют прямоугольник в примерно восемь тысяч пейсов(283) по периметру и имеют в себе девять ворот. По три выхода из города на западной и северной сторонах, два - на восточной и один - на южной.
   В северо-западной части города расположен древний курган, известный как Денгиль Тепе; иногда так называют и весь город. Вдоль длинных сторон прямоугольника, - восточной и западной, - протекают два ручья, берущих свое начало в горах на юге и пропадающих на севере, в пустыне. Несколько мельниц приводились в движение этими ручьями, снабжающими город водой. Чтобы вода не пропадала зря, на территории города было сооружено много колодцев и водохранилищ. Напротив каждых ворот возвышалась большая насыпь для защиты их от артиллерийского огня. К ним подходили траншеи, достаточно прочные, чтобы выдержать любой огонь и обеспечить безопасное сообщение с крепостью, а высота насыпей делала штурм весьма рискованной затеей. Под укрытием насыпей текинцы тайно поджидали наступающих. При этом, однако, они имели определенные просчеты, к которым, пожалуй, можно отнести тот факт, что, вместо хранения запасов провизии внутри города, его припрятали в шахты, в основном, к востоку и к северу, всего в количестве едва ли достаточном на неделю (X).
   Русские начали операцию, выдвинув крупные силы в район местечка, называемого Кяриз Ягана Бахадур, в семи милях от Енги Шехера, в подножии гор. Оттуда они продвинулись в Урпагли, всего в двух тысячах пейсов от стен, где, установив несколько орудий, начали обстрел города. Однако, благодаря тому, что туркмены укрепили свои хижины блиндажами, обстрел этот не нанес им почти никакого ущерба. Несмотря на отчаянные вылазки, повторявшиеся до одиннадцатого января или около того, войска протиснулись в проход между горами и городом и окопались в Джолле Какшал, около пятнадцати сотен ярдов к востоку от стен. Отсюда, так же как и из Урпагли, двенадцать дней продолжался обстрел города, не сломивший, однако, духа защитников, хотя они теперь были практически отрезаны от внешнего мира. Вероятно, это их упорство, а также опасения русских, что из Мерва подойдут серьезные подкрепления, привели к решению не откладывать штурм. Двадцать четвертого началась массированная канонада из Урпагли по северо-западной, а из Джолле Какшал по юго-восточной частям города. Из последнего пункта выступили
  колонны штурмующих в направлении южных ворот восточной стороны города. Эти ворота были заминированы и взорваны. Штурм был встречен отчаянным сопротивлением, но в итоге оказался полностью успешным. Как только русские ворвались в город, текинская кавалерия покинула его. Земляные работы русских против северных ворот были разрушены при последней вылазке, здесь дорога к отступлению была открыта, и гарнизон воспользовался этим обстоятельством, когда сопротивление стало бесполезным. Толпы горожан последовали его примеру. Русские предприняли слабую попытку преследования отступавших, но паника быстро распространилась по долине. Со своего наблюдательного поста на вершине горы я мог видеть смятение среди жителей сел между Енги Шехером и Аскабадом, мужчины, женщины и дети, со своим скотом и пожитками, покидали дома и двигались по направлению к персидской границе. Невозможно было сказать, когда казаки доберутся до нас, поэтому, видя, что ахалтекинская война закончена, мы спешно повернули коней назад, в направлении Калтачинара. Толпы беженцев из павшей крепости уже запрудили все подходы к моменту моего приезда; продвигаясь среди них, я почерпнул много подробностей о сражении. Калтачинар, очевидно, не был безопасным местом, да и задерживаться в нем не было причин, так что со всей возможной скоростью мы отбыли из него утром в Аскабад.
  
  
  
   ЧЕРЕЗ АТТОК В КЕЛАТ - И - НАДРИ
   В Европе об Аскабаде часто говорили как о втором Геок Тепе, где текинцы могли бы закрепиться после падения крепости. Это совершенно не соответствовало действительности, поскольку город не был приспособлен к серьезной обороне, тем более против успешно наступавшего врага. В прежние времена Аскабад на самом деле имел престиж важного форпоста, но после захвата туркменами семьдесят лет назад пришел в полный упадок. Стены и башни города рассыпались, крыши домов обвалились, и только несколько семей кочевников-текинцев жили, а точнее, стояли лагерем среди развалин. Да и те, узнав о падении Геок Тепе, ушли на персидскую территорию, так что, когда я достиг города, он был совершенно пуст. С точки зрения военных интересов русских, расположение города идеально. Воды в избытке, окрестные заросли - обильный источник топлива; в целом, несомненно, что в руках новых хозяев он довольно скоро приобретет еще большую, чем прежде, важность. Аскабад, хотя и представлял для меня определенный приют, не мог служить местом для безопасной стоянки. Казаки-разведчики рыскали по долине, преследуя беженцев. Поэтому я поспешил отбыть, и как раз вовремя, так как авангард русских вошел в город в тот же день. Моя судьба была бы очень неопределенной, попади я в их руки, и, во всяком случае, дальнейшие исследования в Центральной Азии стали бы невозможными. В этой ситуации я принял решение следовать сразу в Мерв, и единственная надежда состояла в том, чтобы оставить русских далеко позади себя. В ту ночь мы расположились лагерем в горах, а на следующий день благополучно прибыли в Лютфабад, пройдя в общей сложности около пятидесяти миль.
   В Лютфабаде я узнал, что разведывательный отряд, вошедший в Аскабад в день моего отбытия, состоял из туркменов-йомудов, около двух тысяч которых находились на службе у русских в качестве нерегулярной кавалерии.
   Аскабад(XI) не оставался долго без более основательного гарнизона, чем отряд йомудов. Регулярный отряд в пять тысяч русских, шестнадцать орудий, прибыл вскоре, и не только занял город, но тут же приступил к его капитальному восстановлению. Этим актом завершился захват страны Ахал Текке, почти вся плодородная земля которой контролировалась теперь Россией. Махтум Кули Хан с костяком кавалерии, покинув Геок Тепе, отступил по направлению к теджендскому болоту. Для преследования войскам Скобелева пришлось бы продвигаться по персидской территории, либо по безводной пустыне. Существовала довольно большая неясность относительно того, какой путь он выберет и насколько широки захватнические планы русских. Что бы ни думали по этому поводу хан и его помощники, среди населения Аттока, как туркменов, так и тюрков, царило полное безразличие к вопросу о перемене власти. Они выражали сильное желание продавать зерно тем, кто заплатит за него, и были одинаково готовы считаться подданными царя или любого другого правителя. Требовалось только уважение к их вере. Мне запомнился старик, который спрашивал, собираются ли русские строить церкви и звонить в колокола в селах, или разрушить захоронение близ Аскабада, имеющее определенное религиозное значение. Казалось, это единственное, что его интересует, и, я полагаю, он выражал настроение всего населения.
   Тем временем, ужасное смятение распространялось по стране. Текинцы, покинувшие Геок Тепе, промышляли повсеместно. Преследующие отряды русских тоже были активны и для меня, во всяком случае, не менее опасны. Более того, разбойники из Дергеза и курды из Кучана сновали повсюду, словно стаи чаек в поисках рыбки в мутной воде, безжалостно охотясь за невооруженными беженцами, особенно из Геок Тепе. Нельзя было терять времени, иначе можно и не добраться до Мерва, и я покинул Лютфабад на следующий день после прибытия туда. Багаж я оставил, поскольку намеревался только разведать дорогу. Проводников, ясное дело, предоставил хан, и при расставании я должен был передать ему весточку; поэтому они не осмелились бы ограбить меня, во всяком случае, открыто, хотя, как уже, наверно, ясно из вышесказанного, это отпетые разбойники. В самом деле, они, не таясь, промышляли в селах, встречавшихся на нашем пути, где не было вооруженных защитников, и стоило больших трудов и дипломатического искусства, чтобы местные принимали меня и мой, пользующийся дурной славой, эскорт.
   Мы быстро продвигались верхом, минуя Мейилли и пустынный город Хосров Тепе, когда-то явно важный населенный пункт, судя по размерам земляного кургана, стенам и башням, теперь изрядно разрушенным. Несколько лет назад нынешний хан Дергеза основал здесь крупное поселение туркменов, и некоторое время они мирно жили в своих новых обителях. В конечном счете, однако, все покинули это место, предоставив его, как я убедился, грифам и шакалам. Кое-где среди развалин видны шахты для добычи селитры, коей особенно богата глина в покинутых селениях. Почва всей долины более или менее насыщена ею. Мы остановились в Дергана, следующем селе, на завтрак. Здесь местные, группа стариков с длинными белыми бородами, приняли меня с огромным уважением. Каждый по очереди подходил, делал низкий поклон и двумя руками пожимал мою правую руку. Для нас расстелили большой войлочный ковер и на нем подали завтрак, состоящий из хлеба, дынь и крепкого зеленого чая, который мне подливали бесконечно. По всей видимости, старейшины села приняли меня за сборщика налогов, явившегося по их души.
   Покинув Дергана, мы проследовали через пустынный Абиверд и прибыли в Кака, большое село тремя милями выше, недалеко от начала теджендского болота. Кака не испытывает недостатка в воде. Фактически он вырос за счет Абиверда, после того, как персидский правитель несколько лет назад повернул русло большого ручья Лайон-Су, ранее протекавшего через Абиверд, в Кака. Я проделал две экскурсии к теджендскому болоту и обнаружил места, покрытые зарослями, в которых много кабанов и леопардов, да и тигры не редки. Топь - коварный враг, и люди и кони часто проваливались, пытаясь пройти здесь ночью. Убедившись в нежелательности путешествия в этом направлении, я поспешно повернул коней в Лютфабад, куда и прибыл вновь после двухдневного отсутствия.
   В то время престиж русских в Персии поднимался с каждым днем, да и не только в Персии; что может быть более авторитетно, чем успех, и Скобелев, завоеватель великой текинской крепости, стал человеком, к которому следовало относиться с определенно большим почетом, нежели просто к генералу Скобелеву. Персидские власти пошли дальше, и почти отдали себя в руки России. Запрет на экспорт зерна совершенно игнорировался, провизия текла рекой на русские склады. После взятия Аскабада две тысячи груженых верблюдов прибыли только из Мешеда, резиденции генерал-губернатора Хорасана, и шесть мулов с золотом направлены для оплаты этой и других поставок. Русские империалы обильно расточались в пограничных районах, их роль в расположении к себе жителей и даже в подобострастии, как населения, так и правителей, была магической. Из Тегерана приходили приказы об отказе в предоставлении приюта беженцам из Геок Тепе, и даже о задержании и выдаче русским любого из текинских воинов, если он будет встречен на персидской территории. Эта последняя мера полностью сводила на нет нейтралитет Персии, она безоговорочно шла на поводу у своего мощного соседа, решительно и мудро выбрав из двух зол меньшее. Русский предводитель, со своей стороны, не отворачивался от предлагаемых ему услуг. Пользовался ситуацией довольно любезно, но без тени колебаний. Он сообщил правителю Дергеза о своем намерении продвигаться к Тедженду через Кака, иными словами, через территорию, доселе считавшуюся персидской, отнюдь не испрашивая разрешения на это. Он просто уведомлял письменно, что лично прибудет в Лютфабад на днях. Брат хана Дергеза, Сейид Али, показал мне это письмо Скобелева, и я понял, что нельзя терять ни минуты. Я собрал весь эскорт, и, проведя в городе только ночь, на рассвете покинул Лютфабад со всем багажом. Впоследствии я узнал, что Скобелев со свитой вошел в город в тот же день, так что мой отъезд и на этот раз оказался своевременным.
   Мы продвигались тем же путем из Лютфабада, что и в предыдущей экскурсии, но в Шиллингане, селе семей на пятьдесят в четырех милях от Лютфабада, свернули в направлении Келат-и-Надри. Мы пересекли плодородный оазис до местечка Хассар в семи милях от Шиллингана, а оттуда прибыли в туркменское поселение Махтум. Здесь мы сделали привал, чтобы перекусить и запастись кое-каким снаряжением в дорогу. Махтум расположен на вершине и склонах древнего земляного кургана. Жители его, туркменские кочевники, поселенные сюда персидскими властями, совсем не следили за стенами, поскольку кочевники не любят замкнутых пространств, кроме случаев крайней необходимости. Несколько аладжаков, или круглых хижин, о которых я уже упоминал, описывая Гумуш Тепе, находилось там, но большинство жилищ были сделаны из смеси камыша с глиной. Покинув Махтум после часового привала, мы проследовали вдоль подножия холмов по неровной и часто топкой земле, пока не достигли Косгана, большого села под высокими крутыми холмами. Лайон-Су, о котором я уже упоминал в строках о Кака, протекал по западной окраине Косгана, но его истинное русло очень трудно различить в целой сети рукотворных каналов, орошающих близлежащие пахотные земли.
   Мы остановились на ночлег в Косгане, ведь ближайшие миль тридцать по курсу не предполагалось встретить населенные пункты, да и не было похоже, что казаки побеспокоят нас здесь. Как и Махтум, это туркменское поселение в развалинах старого, основательно разрушенного города. Население, около двух сотен человек, возвело здесь жилища в своем национальном стиле, позволив старым зданиям и стенам разрушаться. Пристанище вождя, однако, было более основательным, и он принял меня на ночлег. В длину около пятнадцати футов, в ширину - восемь, внутри обмазанные глиной стены и дверной проем, прикрытый тяжелой камышовой циновкой. Две опорные стойки, по одной с каждой стороны, поддерживали ствол дерева, грубый несущий столб, поверх которого был наброшен большой мат из камыша, совсем как у моряков, которые набрасывают парус на перекладины с тем, чтобы быстро соорудить импровизированную грубую палатку. Слуховые окна были оставлены открытыми, пропуская свет и воздух внутрь и дым вовне. В очаге пылали тессеки, или высушенный навоз, и хозяйка дома, с закрытым, согласно туркменскому обычаю, лицом, сидела рядом и готовила пилав. Ночью зажгли фитиль, свисавший через край глиняной лампы, заправленной маслом из касторовых бобов. После ужина мужчины курили опиум, пока у меня голова не закружилась, а желудок не свело от смрада кислых паров.
   Рано утром мы продолжили наш путь в направлении Келата. Дорога проходила в ущелье под нависавшими утесами, в тени которых тянулся широкий коридор гравия и булыжников, свидетельствующих о размахе и силе зимних горных потоков. Высокие участки сухого русла, как и берега, сплошь покрыты огромным острым камышом и высокой травой, похожей на траву пампасов(284) Южной Америки. Местами заросли настолько густые, что стоило большого труда продираться сквозь них. Шакалы и лисы шарахались в разные стороны, а однажды промелькнул кто-то из кошачьих хищников, похожий на леопарда. Змеи, в основном, ядовитые, попадались на пути почти каждую минуту, и выводки кекликов то и дело взметались, чуть ли не из-под копыт лошадей. Краснолапые кеклики встречались чаще всего, но также множество королевских кекликов, птиц, равных по размерам небольшому индюку, а изредка мелькали пары маленьких пепельно-серых кекликов с желтыми лапами. Других птиц я не видел, кроме огромных черных орлов, паривших высоко над нашими головами.
   Долина, открывшаяся к северу, была густо покрыта огромными тюльпанами, называемыми здесь лалла гуль. Были они темно-малиновые и такие большие, что семенные коробочки достигали порой четырех дюймов. Я часто приглядывался в поисках семян, но не нашел ни одного, они растащены полевыми крысами и мышами, снующими повсеместно. Шакалы тоже, как выяснилось, неравнодушны к луковичным, судя по множеству следов кропотливого выкапывания клубней. Туркмены охотно едят луковицы, и мне по вкусу они напомнили очень сладкий орех каштана, но гораздо нежнее. Многие стволы деревьев вдоль сухого русла реки странно изогнуты под влиянием жары. Они были буквально обуглены, или значительно выжжены до черноты и консистенции угля, при этом продолжали стоять. Сначала я думал, что их опалила молния, но при более детальном осмотре обнаружил, что никаких следов расщепления нет. Они представляли собой лигнит, бурый уголь, образовавшийся в этих местах под воздействием солнца, и этот факт мог бы быть по достоинству отмечен геологами в связи с теорией углеобразования.
   Где-то двенадцать миль южнее узкая долина расширяется в амфитеатр диаметром две мили, в центре которого стоит большой безлюдный город Хивабад. Я не помню, чтобы встречал где-нибудь описание этого странного места. Город был построен Надир Шахом по его возвращению из Бухары, и заселен уроженцами Бухары и Хивы, чье переселение из их родных мест казалось шаху целесообразным по тем или иным соображениям. Город квадратный, приблизительно две мили по периметру. Стены и башни из смеси сырого и обожженного кирпича в хорошем состоянии, эскарп и контрэскарп глубокого рва сохранили крутизну своих склонов. Четверо ворот под стражей массивных круглых башен из обожженного кирпича с амбразурами для пушек. С воротами сообщаются два широких прохода, пересекающихся под прямым углом в центре. Другие улицы параллельны или перпендикулярны им, совсем как в современном американском городе. Деревянные балки крыш все растащены на топливо, но стены домов тактично оставлены. Было очевидно, что укрепления не подвергались штурму и не демонтировались. После смерти Надир Шаха, примерно сто тридцать лет назад, жители Хивабада, избавившись теперь от страха перед лицом этого кровожадного монстра, снялись en masse(285) в родные места. С тех пор здесь, как я уже говорил, совершенно безлюдно. Если встать на одну из башен и окинуть взором пространство внутри стен, такое отчетливо тихое и безлюдное, на ум приходят очарованные города из западных сказок, и легко можно представить себе огромные стаи сизых голубей, восседающих вдоль зубцов стен, словно заколдованные жители. Вдоль улиц и среди домов - заросли гигантского болиголова(286), с крупными зонтичными соцветиями на стеблях. Там, где широкие основания черешков берут свое начало на стебле, можно обнаружить табачного цвета липкое вещество, которое, как сообщили мне проводники, употребляется местными в пищу и действует наподобие алкоголя. Это, возможно, пыльца цветов, осевшая в местах соединения листьев и стебля. Около стен располагаются два очень больших конических сооружения из обожженного кирпича, снаружи покрытые известью. Они имеют шестьдесят-семьдесят футов в высоту, а пол углублен на десять-двенадцать футов. Это - ледники, в которых снег и лед, собранный в горах, накапливался в огромных количествах и хранился для использования во время летней жары.
   Земля вокруг Хивабада очень плодородна и вся почти возделана туркменами алили, живущими в долине к северу. Люди проходят расстояние в пятнадцать-двадцать миль, чтобы обрабатывать эту землю, но, что странно, они ни за что не хотят жить в городе, хотя его хорошо сохранившиеся валы дают защиту, о которой можно только мечтать, он идеально расположен в центре орошаемого амфитеатра богатой аллювиальной(287) почвы и совершенно пуст. Это, однако, полностью согласуется с укоренившимся обычаем здешних людей не поселяться ни в каком ранее покинутом месте. Они предпочитают взвалить на себя бремя сооружения совершенно нового города, часто прямо под стенами старого. Чуть к югу от Хивабада есть место, где река, по сухому руслу которой я продвигался вдоль долины, сворачивает к Алиабаду, что между Кака и Караханом. Это такая же важная водная артерия, как и Аттерек; она теряется в теджендском болоте, отдавая почти все свои воды на полив. Называется Ыдалык, ранней весной разбухает от тающих в горах снегов и становится бурным потоком. Несколькими милями выше, у подножия келатских гор, есть село Арчинган, где я остановился на ночь. Это - шестнадцать миль от Келата.
   В Арчингане триста жителей, основательные укрепления, как и полагается на границе. Длина стен по периметру - около трехсот ярдов. Внутренняя поверхность стены неописуемо грязная, навозные кучи и помойные ямы изобиловали под ней. Наша стоянка здесь продолжалась всего одну ночь, а на следующий день мы отбыли в Келат-и-Надри, административный центр района, лежащего между Дергезом и Сарахсом. Дорога наша представляла собой простую тропу, бегущую вдоль склонов крутых гор, временами совпадая с руслами горных потоков. Келат является, если так можно выразиться, центром оборонительной системы северо-восточной части персидской границы. Строго говоря, он не город, а овальная долина, окруженная со всех сторон почти вертикальными скалами более тысячи футов высотой. Узкие ущелья, соответственно, с восточной и западной сторон, оба хорошо укрепленные на случай нападения, являют собой единственные входы в долину. Все это напоминает, по своему общему виду и труднодоступности, Долину Счастья Расселаса, придуманную Джонсоном(53). Горы покрыты снегом и воздух пронзительно холодный. Старый форт и несколько кибиток, разбросанных в западной части, образуют то, что с большой натяжкой можно назвать городом. В центре расположена резиденция правителя с примыкающей к ней большой круглой каменной башней. Последняя была построена Надир Шахом, избравшим это место в качестве военной ставки и оставившим ему свое имя. Сейчас здесь гарнизон из одного полка регулярной кавалерии и нескольких артиллеристов. Офицеры выглядели довольно картинно в своих темно-красных туниках и штанах, увенчанные черными астраханскими киверами. Военным комендантом был Кизилбаш Перс, участвовавший в окружении Герата, где осажденными командовал Поттингер. Резиденцией его являлся форт около западного выхода; Кизилбаш подчинялся напрямую генерал-губернатору Мешеда, сводя власть местного хана только к гражданским вопросам. Скалы вокруг долины густо усеяны башнями, так что место стоянки гарнизона совершенно неуязвимо.
   Келат давал мне возможность наблюдать за передвижениями русских со стороны, как в Дергезе, так что я решил побыть здесь некоторое время; по крайней мере, у меня была связь с Махтум Кули Ханом, защитником Геок Тепе, отступившим с основными силами за Тедженд. Его последователи создали военный лагерь среди топей этой реки, и ежедневно пополнялись бойцами, разбросанными по округе после последнего дела. Отсюда они по-прежнему продолжали беспорядочные боевые действия против русских; алеман в пять сотен человек даже был послан для атаки войск, обосновавшихся в Аскабаде. Чтобы положить быстрый и эффективный конец подобным поползновениям, Скобелев уже объявил о своем намерении овладеть Теджендом и устроить там укрепленный лагерь. Поскольку это подразумевало пересечение персидских сел Кака и Абиверда, он решил все трудности, связанные с получением согласия Шаха на вторжение в его владения очень просто, объявив всю страну, населенную туркменами, русской территорией по праву завоевателя. Поскольку Атток, приграничный район к востоку от хребта Аллах Акбар, почти полностью ими заселен, это означало аннексию земель, доселе известных как персидские; но Скобелев, похоже, не сталкивался с противодействием любым своим планам, во всяком случае, в то время. Даже если его приказы отменит впоследствии правительство, пока суд да дело, он фактически уже достигнет Тедженда. С другой стороны, прилагались значительные усилия, чтобы ахалтекинцы вернулись в свои дома и признали власть царя. Русская кавалерия заставила многие семьи беженцев вернуться, некоторые возвращались добровольно; акции же правительства Персии по выдаче всех беженцев-текинцев тому немало способствовали. Было совершенно ясно, что русский генерал не встретит серьезного сопротивления на пути к Тедженду; если я хотел добраться до Мерва вообще, мне следовало опередить его марш.
   Новости из Геок Тепе, которые я получал от беженцев-текинцев, носили весьма разноречивый характер. Я узнал, что прежние жилища находились там в запустении, а русские намеревались создать военный форпост и город в своем стиле. Некоторые меры по возвращению беженцев, если верить текинцам, носили грубый характер. Около пятнадцати тысяч женщин оставалось в Енги Шехере, когда его покинула армия, и генерал Скобелев требовал, чтобы их родственники - мужчины срочно вернулись и подчинились царю. Он также, по моей информации, приказал женщинам сдать золотые и серебряные украшения в качестве военной контрибуции. Женщины-туркменки, однако, продолжали владеть огромным количеством этих вещиц, утаив их; один текинец рассказывал мне, что своими глазами видел кучи украшений, на двух коврах, каждая по весу значительно больше веса среднего мужчины. Насколько соответствовали правде эти сообщения, - а они подтверждались несколькими свидетелями, - я не знаю, но все говорило о том, что Скобелев решил основательно закрепиться в Ахал Текке. Как далеко он зайдет в этом, трудно предсказать. Тедженд, по общим соображениям, самое нездоровое место для лагеря. Соседство огромного болота под палящими лучами солнца Центральной Азии, не могло не означать малярии, и даже в Кака, на большом расстоянии от топей, перемежающая лихорадка с последующим расстройством печени имела ужасное распространение. С одной стороны болото, а на востоке река Тедженд, которую невозможно перейти вброд, примерно, с января по июль, прекрасно охраняли лагерь от нападения врагов, однако, и преуспевали в качестве рассадника болезней. Все это легко могло подвигнуть такого человека как Скобелев на то, чтобы завершить операцию выходом прямо на Мерв.
   В Келате, как выяснилось вскоре, я мог действовать по собственному разумению еще менее чем в Мешеде или Мухаммедабаде. Хан вежливо пригласил поселиться в его апартаментах, где я был полностью под надзором, и я быстро осознал, что он, без всякого сомнения, решил присвоить мое право свободного передвижения. Было абсолютно невозможно покинуть долину без разрешения хана, так как оба выхода из нее надежно закрыты фортами. Около двадцатого февраля я был неприятно удивлен, увидев Дюфора, русского перебежчика-нигилиста, о котором я уже упоминал, въезжающим в форт. Теперь он объявился в роли русского агента в Келате, где уже находился ранее некоторое время. Как я узнал впоследствии, в этом качестве он, прежде всего, обратился к хану с просьбой арестовать меня и удержать от посещения Мерва. Хан отклонил это предложение, но, полагаю, обещал держать меня под наблюдением. Дюфор отбыл через пару дней, и я посчитал необходимым опередить всевозможные меры, которые он мог еще предпринять, последовав его примеру. Хан дал разрешение на выезд с эскортом, практически конвоем, и двадцать пятого я отправился назад в Кака.
   До отъезда из Келат-и-Надри я получил весточку от Махтум Кули Хана о намерении покинуть берега Тедженда во главе с остающимися верными ему силами, отступив в Мерв. Там, вместе с мервли, он собирался соорудить новую цитадель по типу крепости в Енги Шехере, и пригласил меня на празднество и церемонии, которыми предполагалось отметить начало этого строительства. Я очень хотел воспользоваться этим, но существовали некоторые важные моменты, которые следовало учесть прежде всего. У туркменов есть обычай одаривать высокого гостя, каким я, без всякого сомнения, считался бы, приняв приглашение вождя, дорогими коврами, ценным оружием, лошадьми, совершенно не считаясь с его желаниями. Отказаться от подарков означало бы навлечь на себя смертельную обиду и превратиться из возможного союзника в заклятого врага. Это выглядело бы надуманной трудностью, если не считать, что такая щедрость, по сути дела, должна быть обязательно вознаграждена ответными, не менее дорогими, по самым высоким базарным ценам, дарами. Фактически, почетный гость связан необходимостью, волей-неволей, стать покупателем неопределенного количества собственности, в коей он, возможно, вовсе и не нуждается. Ситуация может стать двусмысленной, и даже опасной, когда получатель этих даров не имеет возможности их оплатить. Но существовало еще большее препятствие, заключающееся в недавних переменах, как мне стало известно, политических взглядов населения Мерва.
   После падения Геок Тепе в Мерве, который, между прочим, вовсе и не город, а, скорее, совокупность туркменских поселений, был созван совет для выработки мер по предотвращению вторжения. Мервли единогласно решили перейти под британскую защиту и поднять британский флаг. Они находились в предубеждении в том, что Россия и Англия - естественные враги, надеялись, что последняя не преминет прийти на помощь, хотя бы деньгами и оружием, в борьбе с общим врагом. Никак не могли взять в толк, что далекая держава будет испытывать определенные колебания, прежде чем примет их в свое содружество, а то и вовсе откажется брать на себя ответственность за их некоторую эксцентричность, выражающуюся в грабительских набегах. Делегация в составе тридцати избранников была направлена в Кандагар, чтобы сообщить командующему британских войск, чья ставка находилась в этом городе, о принятом решении, и заручиться поддержкой в предстоящей борьбе. Из многих бесед с туркменами, как мервли, так и ахалтекинцами, я знал о надеждах на британские субсидии; также я знал, притом гораздо лучше их, возможную реакцию британского генерала. Находись я в момент возвращения этой делегации в Мерве, очень вероятно, мне пришлось бы нести ответственность за крушение их надежд и стать козлом отпущения, на ком удобно сорвать зло. Я приложил максимум усилий, чтобы втолковать Махтум Кули, что никак не связан с политикой, но он, ясное дело, принимал меня за секретного агента Британии; и, следует признать, неприкосновенность мирного посла - весьма слабая защита в среде народа, остро переживающего разочарование. Опасения получить слишком много подарков и быть невольно наделенным высокими дипломатическими функциями могут показаться странными, но именно ими я руководствовался, выходя из Келат-и-Надри. Я по-прежнему хотел добраться до Мерва любой ценой, и, со свитой в десять всадников, покинул эту необычную долину.
   В Кака я встретил русского агента, мне уже порядком надоевшего; он занимался закупкой зерна для обоза казаков, которые ожидались с минуты на минуту. Еще он был увлечен проектом поворота стоков Лайон-Су и Ыдалыка в сторону Тедженда, с целью облегчить продвижение туда войск. Это, по его словам, соответствовало указаниям генерала Скобелева, который, таким образом, не терял время на изучение суверенных прав страны, которую столь недавно и хладнокровно присоединил к Российской Империи. К счастью, этот агент не имел при себе казаков, хотя и отдавал приказания туркменам со всеми замашками правителя. Его свита состояла из лютфабадцев, которых, конечно же, еще нельзя было считать ни русскими, ни подходящими для того, чтобы задержать меня. Вскоре он явился и принялся отговаривать меня от продолжения путешествия, но, обнаружив, что я уделяю мало внимания его увещеваниям, стал дерзить, так что пришлось указать ему на дверь. Наутро, однако, он снова пришел к порогу, и, угрожая скорым прибытием казаков, преуспел в запугивании свиты, запретив им сопровождать меня. Он приказал снять багаж, нагруженный на лошадей, когда я услышал шум и вышел, обнажив саблю, чтобы потребовать объяснений, что, собственно, означает подобное вмешательство в чужие дела. Он спешно убежал в свой дом, а я приказал слугам седлать и отбыть немедленно. Я был рад освободиться от конвоя, с которым нелегко пришлось бы в пустыне, и тут же воспользовался столь удачной возможностью покинуть персидскую территорию и ее докучливых деятелей. Я должен был, главным образом, избежать преследования казаков, посему я не направился прямо в Тедженд, а предпочел вернуться назад в Келат, чтобы пожаловаться хану на то, как со мной обращались. Теперь, в сопровождении только двух своих слуг, я почувствовал, наконец, действительную свободу.
  
  
  
  
   НА ПУТИ В МЕРВ
   Мы выехали из Кака, следуя в направлении Келата десять-двенадцать миль. Я знал, что за мной внимательно наблюдают с крепостного вала Кака и, поступая таким образом, избавлял соглядатаев от сомнений, какой путь я избрал. Русский агент, не желая того, оказал мне большую услугу, разлучив с людьми, которым было поручено не допустить моего продвижения в Мерв. Он, подобно им, полагал, что я никогда не осмелюсь пересечь пустыню в одиночку. Однако, как только я скрылся из виду в первых же ущельях и отрогах холмов, разбросанных в подножии великой горной гряды, я повернул коня и пришпорил его в сторону Мерва, сверяясь по компасу, не забывая при этом петлять по участкам каменистым или галечным, на которых не остается следов, а также по многочисленным ручейкам, то и дело пересекающим мой путь. Ни разу не встретил я ни дороги, ни какой-либо тропы.
   Иногда я углублялся в длинные ущелья, густо заросшие высоким камышом и тростником. Фазаны взлетали дюжинами каждые двадцать ярдов. Издалека давали о себе знать кабаны, с треском пролагавшие путь в камышах