Мартиросов Сергей: другие произведения.

Иосиф Бродский в Армении

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"
Конкурсы романов на Author.Today

Летние Истории на ПродаМане
Peклaмa
Оценка: 7.00*3  Ваша оценка:

  
  Иосиф Бродский в Армении
  
  
  - Меня впервые принимали как поэта, - сказал Иосиф Бродский, уезжая из нашего дома в Ереване, где он гостил неделю и откуда не хотел уезжать, но все же уехал, ибо был любящим отцом и не мог пропустить свидания со своим сыном.
  Именно в Ереване он стал частью истории нашей семьи, как это происходит со всеми, кто общается с выдающейся личностью. При общении с простыми смертными люди, подобные Бродскому, становятся частью их биографии.
  
  Как я познакомился с Осей
  
  Я знал об Осе Бродском давно и знал его лично много лет. Однако у меня не было стремления к регулярным встречам. Биофизика, которой я занимался, отнимала все мое внимание и делала мою жизнь счастливой. Я почти не вспоминал о нем, хотя знакомство наше произошло довольно давно и на весьма курьезной почве.
  В 1962-65 годах в Ленинграде все слушали с упоением песни выдающегося барда и поэта Булата Окуджавы. С этого времени барды России стали частью нашей жизни. Но вот в списках пошли по рукам записи Вигдоровой о судебном процессе над молодым поэтом Иосифом Бродским. Записи были тревожны. Они напоминали недавние времена открытого государственного разбоя.
  Кто-то дал мне почитать его стихи. Я обратил внимание на грусть "Пилигримов". Но в общем ничего особенного. Продолжение акмеистов. Разве только голос не был похож на воинственные выкрики легальных фрондеров, да и вообще никакой политики. Просто в стране сгущалась атмосфера, и жертвой выбрали невинность, далекую от политики. Способный юноша, честный перед совестью и поэтическими традициями России. Однако именно в этом и была суть большевиков. Жестокость и безнравственность циников-материалистов, мыслящих идеологией концентрационных лагерей. Осю сослали, но трупный запах уже шел от коммунистов, и время работало на правду.
  В декабре 1964 г. я закончил аспирантуру в Ленинграде и уехал в Ереван к семье. Но в июне 1965 г. снова вернулся в Ленинград, чтобы доработать диссертацию и защитить ее. Кто дорабатывал диссертацию, знает, какая это нудная работа. Можно было с ума сойти от бессмысленных формальностей. Поэтому, вместо того чтобы писать диссертацию, я целыми днями лежал в постели и читал стихи поэтов двадцатого столетия - Блока, Гумилева, Цветаевой, Пастернака, Мандельштама и др., да еще и переводы Рильке, Сесара Вальехо, Элюара, Незвала - список был достаточно длинный, для того чтобы я мог вполне провалить защиту моей кандидатской диссертации.
  Восторг от соприкосновения с мировой поэзией был велик. Я был потрясен так же, как некогда восхищался, читая историю науки, и как позже стану преданнейшим рабом Моцарта и сентиментальным поклонником живописи двадцатого столетия.
  Незаметно для себя я стал писать стихи. Уже третий месяц я был в состоянии медитации. Я совершенно забросил работу и писал стихи. Август был серый, плаксивый и нудный. Но я был счастлив. Одинокое счастье бессребреников-мечтателей, населяющих российскую империю. Питер создан для поэзии - от Пушкина до Бродского, а может быть, и дальше.
  В сентябре вернулись из Вильнюса мои друзья, муж и жена Ромунас и Эля Катилюсы. Я дал им почитать свои стихи и под давлением моего шефа стал завершать работу над диссертацией.
  Однажды Ромунас позвонил мне и сказал, что Ося Бродский (их друг и постоянный посетитель Элиных обедов) прочитал мои стихи и они ему понравились.
  - Ты даже не представляешь, какая это редкость, чтобы чьи-то стихи понравились Осе, он даже захотел познакомиться с тобой.
  - Ты не должен был ему показывать их, - я очень расстроился. Поэтические опыты любителя не должны быть предметом внимания профессионала.
  - Слушай, Серж, не мудри. Завтра вечером Ося будет у нас. Приходи, я познакомлю вас. Да и потом, ты что, не хочешь заглянуть к нам?
  Эля была еще пухлая после родов, но отдохнувшая. Ромунас был, как всегда, предупредителен и доброжелателен. Ося был в прекрасном настроении после возвращения из ссылки и забавно рассказывал, как медведь шел за ним по лесу до самой опушки, но бежать было стыдно, да и зверя можно ожесточить. Отвращение к диссертации у меня уже прошло, и я от души смеялся, слушая разные истории из жизни Иосифа в ссылке.
  Когда обед был закончен, Иосиф сказал:
  - Мы с Сержом пойдем покурим на кухне.
  Кухня была огромная. В десяти комнатах этой коммунальной квартиры жили десять семей, но время было позднее, и мы с Иосифом были одни. Курили непрерывно и говорили, используя консерваторский жаргон, принятый в наше время. В основном мы рассказывали друг другу анекдоты и хохотали. Иногда вдруг беседа переключалась на русскую литературу. И тогда Иосиф развивал мысль о значении допушкинской поэзии в развитии русской словесности. Я никогда не разделял этой его точки зрения, и, как потом будет видно, Иосифу нужна была не литературоведческая истина, а отправные точки для отрицания каких-то рамок, накладываемых прошлым. Позже я подумал, что он в то время подсознательно готовился к реформе русского стихосложения и, чтобы не выглядеть одиноким, восторгался Державиным.
  Может быть, Иосиф стал Овидием русской поэзии? Так же как и Овидий, он был изгнан из своей страны и больше никогда в нее не вернулся.
  Мы шли с ним по ночному Питеру вдоль набережной, от Литейного в сторону Васильевского Острова. Он говорил непрерывно, а я слушал. Он ни разу не упомянул моих стихов, хотя изъявил желание познакомиться со мной после их прочтения. Это было первый раз, когда я обратил внимание на его деликатность. Курьезность повода для нашего знакомства была очевидна. Поэт божьей милостью захотел познакомиться с биофизиком, который пишет стихи. После этого вечера я больше никогда не писал стихов, кроме одного стихотворения, посвященного Бродскому .
  
  Пилигрим в Ереване
  
  В двадцатых числах апреля 1972 года, где-то после шести вечера, у нас дома зазвонил телефон. Я уже вернулся с работы и взял трубку.
  - Привет, Серж, говорит Иосиф, - я не сразу врубился. Тогда он добавил, - Бродский.
  - Где ты?
  - В Норке , в туристической гостинице. Я приехал в командировку, и Ромас
  сказал, чтобы я позвонил тебе. Если будет желание, можем свидеться.
  Моя реакция была мгновенной.
  - Ничего не плати за гостиницу. Сейчас я приеду и заберу тебя к нам. Ты будешь жить у нас.
  - Пожалуйста, не беспокойся. И потом, Ромас сказал, что ты работаешь в закрытом институте.
  И опять эта деликатность, нежелание нечаянно навредить кому-либо своей одиозной фигурой.
  Поздно вечером мы приехали к нам, и я познакомил его со своей семьей - женой Нелли и детьми, Сережей и Зарой. Ему был выделен мой кабинет, из которого видны были цветущие деревья в саду и был выход на большой дворовый балкон, где он мог покурить. Мы жили в городке физиков рядом с электронным кольцевым ускорителем. Городок так и назывался ЭКУ. Условия жизни были много лучше, чем у жителей города, и в этом целиком была заслуга директора института академика Артемия Исааковича Алиханяна.
  Сидя в гостиной, пока Нелли накрывала на стол к ужину, Иосиф вдруг прервал беседу и прошел в кабинет, а потом появился с домашниками в руках. Снимая туфли и одевая домашние тапочки, он комментировал:
  - Серж, я вижу, что ты еще в туфлях. Это неправильно. Отдых начинается с домашних тапочек. Пока ты не переоделся, ты не почувствуешь домашнего уюта.
  Мы с Нелли рассмеялись и согласились с его наставлениями, похожими на наставления старенького дедули. У него в запасе было довольно много подобного рода замечаний.
  За ужином Иосиф не мог скрыть своего экзальтированного состояния и подробно рассказывал о своей жизни, о своих отношениях с бывшей женой, о родителях, о сыне, о своих визитах к Катилюсам, упоминал своих друзей-поэтов, имена которых мне были незнакомы, и Ахматову. Нам это и было нужно - молчать и слушать его рассказы.
  Нелли отлучилась, чтобы уложить детей и решить ряд проблем на завтра, а мы с Иосифом вышли покурить.
  Позже мы приглушили свет в кабинете и расселись втроем на диване и в креслах. Я попросил Иосифа почитать свои стихи.
  - Я начну с недавних стихов, а потом посмотрим, - видимо, он еще жил этими стихами, они были ему ближе по времени и поэтому дороже.
  Кажется, он начал со "Сретенье" и подряд, почти не останавливаясь, прочитал несколько стихотворений из мартовского цикла. Я слушал чтение многих поэтов в записи и с эстрады, но все это не шло ни в какое сравнение с тем, как Бродский читал свои стихи в ту ночь. Это было волшебство.
  Когда он сделал передышку, мы одновременно воскликнули:
  - Иосиф, ты гений!
  Он тут же отреагировал:
  - Да за кого же вы меня держали?
  - За "Пилигримов".
  Он вскочил со стула, на который пересел перед чтением стихов, и с криком "Идиоты!" забегал по комнате, а мы стали хохотать, и он присоединился к нам.
  Мы покурили, допивая остатки кофе. Потом он продолжил чтение стихов. Дело шло к утру, но его уже было не остановить; иногда мы просили его что-то повторить, завороженные этой волшебной музыкой, и он разгорячился и стал часто спрашивать: "Ну как?", и в ответ слышал только одно слово - "волшебство". К утру он стал читать стихи, в которых были понатыканы слова и выражения то ли из идиша, то ли из немецкого. Тогда я хорошо знал немецкий язык, и, несмотря на логичность вставок, стихи мне показались очень серыми и надуманными. Мы перестали восхищаться и комментировать услышанное.
  - Я вижу, что вам не нравятся эти стихи.
  - Понимаешь, Иосиф, экспериментальные стихи и поиски нужны, это путь к новому, но в них нет эстетического совершенства, которое ты демонстрировал всю ночь.
  - Вы не понимаете этих стихов, - он нахмурился.
  - Ну вспомни эксперименты Гийома Аполлинера. Сомнительно, чтобы кто-то восхищался сейчас этими стихами, где он развивал очередную графическую идею. Стихи, которые не воспринимаются на слух, вряд ли выживут, но они являются экспериментальной базой для поэта, - я говорил, как на лекции. Поздно сообразил, что не мне судить о поэзии, особенно перед этой уникальной личностью, которая сотворила эту волшебную ночь поэзии.
  - Иосиф, Вы волшебник. Ничего подобного я себе не могла представить. - Нелли была права. Он счастливо улыбнулся и присел, видимо, впервые за этот день почувствовав усталость.
   Мы разошлись, чтобы поспать пару часов, ведь утром нам надо было идти на работу, а Нелли еще должна была собрать детей в детсад и в школу. Я проинструктировал Иосифа, как добраться до моей лаборатории, так как утром должен был к девяти быть там. Потом Нелли удивленно мне рассказывала, как Бродский, которого судили за тунеядство, встал утром рано, чтобы не отставать от хозяев дома, хотя мог поспать и поваляться в постели, ведь он только прилетел и провел бессонную трудовую ночь, читая свои замечательные стихи. Клевета основана на приписывании человеку своих собственных мерзких качеств. В этом советские власти преуспели. Тунеядцы обозвали трудягу тунеядцем. И еще о другом.
   Тогда он не был преуспевающим русским американцем, а наоборот, нуждался в поддержке. Он был одет вальяжно, во все импортное, но это была его единственная одежда, да и настроение и вид у него были усталого человека, обремененного заботами, стоило ему остаться наедине со своими думами. Он нуждался в отдыхе и семейном уюте.
  
  Лаборатория и вокруг нее
  
  Я был очень удивлен, увидев Иосифа у себя в лаборатории утром, через пару часов после моего прихода. Он присел на стул, пока я стоял рядом с лаборанткой, которая добавляла бактерии в экспериментальную колбу, и следил за цветными диаграммами, записывающими показания. То и дело приходили люди под разными предлогами, так как все уже знали, что у меня в комнате сидит сам Иосиф Бродский. Публика была читающая и поэтому сгорала от любопытства.
  Как только сотрудница освободилась от экспериментальных процедур, она приготовила нам классный армянский кофе, и мы закурили.
  - Не хотелось спать, все так интересно и ново в Ереване, - сказал он, опережая мой вопрос. Вскоре появилась Марина Алиханян, жена А. И. Алиханяна, она работала в моей группе. Я их познакомил. Они стали вспоминать своих московских и питерских общих знакомых, которых было довольно много, так как Алиханяны часть года жили в Москве. Они беседовали, а я попытался сосредоточиться на работе, так как от успеха этих экспериментов зависело, насколько быстро я закончу свою докторскую работу.
  Неожиданно, а может быть, специально приехал А. И. Приезд директора в нижний корпус, находящийся в центре города, а не на ЭКУ, был сюрпризом. После знакомства и Иосиф, и А. И. старались показать видимое безразличие друг к другу. И все же, уходя, Алиханян пригласил Иосифа на обед в свой директорский коттедж. Все стало на свои места. Не мог Алиханян, друживший со многими знаменитостями и сам будучи нетривиальной личностью, не пригласить к себе Иосифа Бродского. Кроме того, это было обычное армянское гостеприимство.
  Позже мы вышли с Иосифом погулять по городу и поесть где-нибудь. По дороге он мне сказал, что приехал в командировку от журнала "Костер" (см. текст командировочного удостоверения в "Приложении") и намерен завтра сходить по делам. Мы сели в трамвай и поехали в мою любимую кебабную на Киевской улице. В Армении и в Грузии, в дополнение к интеллектуальным достижениям этих народов, абсолютно необходимо познакомиться с выдающимся кулинарным искусством. Не только с домашним приготовлением. Здесь и рестораны кормят иначе, чем принято в России.
  Иосиф был истинный турист по характеру. Его интересовало все. Вокруг была армянская речь, и он все время повторял:
  - Как здорово. Как будто попал за границу.
  В этом была неистребимая тоска советского человека по загранице, а еще интерес к мировой культуре, присущий и опальному Пушкину, и затравленному властью Бродскому. "Умом Россию не понять ...", - говорил другой русский поэт, который подолгу жил и работал в Европе. Властям не было и не будет оправдания.
  Я смотрел на него и думал о нем, пока он ел кебаб и шашлык, пил армянское сухое вино и восторгался острым перцем. Неожиданно он сказал:
  - Недавно я чудом избежал смерти. Потерял много крови. Поэтому я сейчас испытываю повторное возвращение к жизни. Ну да ладно.
  Я не понял, о чем он говорил, и ждал пояснений, но он вдруг как-то устыдился сказанного и перевел разговор на другое. Позже Ромунас, смеясь, мне пояснил, что Иосиф перенес операцию геморроя, но относился к этой болезни почти трагически. Поэт! Ничего не скажешь. "О если б знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда".
  Мы пошли домой пешком через Киевский мост, а потом вдоль ущелья реки Раздан. По дороге Иосиф был так же возбужден, как и во время обеда. Он пространно рассказывал о том, какие есть замечательные сюжеты для прозы, которую он собирается написать, когда подвернется подходящее время. Чуть позже, узнав, что из всех американских прозаиков я больше всего люблю Фолкнера, он вдруг накинулся на меня с утверждением, что "Вся королевская рать" Уоррена является лучшим американским романом. Здесь я уже не выдержал и заметил ему, что он единственный человек на планете, который придерживается столь оригинальной точки зрения. Разговор наш прервался, и он надулся. Но позже, уже ближе к дому, мы поняли, что ведем себя глупо, и стали рассказывать анекдоты.
  Нелли очень огорчилась, узнав, что мы уже обедали, так как она успела приготовить армянскую толму и испечь фамильный лимонный торт. Но Иосиф признался, что не откажется от обеда, да еще от наших домашних солений. Было уже очень поздно, когда мы кончили трепаться. Вдруг Иосиф говорит:
  - Чего-то не хочется спать.
  А Нелли в ответ:
  - Здесь недалеко живет выдающийся армянский скульптор Арто Чакмакчян. Давайте сходим в его мастерскую.
  Иосиф как-то засмущался, а мы ждали, что он скажет, не понимая этой паузы.
  - Понимаете, ребята, лицемерить я не умею. Поэтому почти все мои визиты к художникам заканчиваются дракой.
  - Не бойся, в драке мы будем на твоей стороне, хотя Арто наш друг, - засмеялась Нелли. Она была уверена, что Арто не может не понравиться Иосифу.
  Был час ночи. Зная гостеприимство Арто Чакмакчяна и его ночные бдения, я позвонил ему. Он еще работал, но был бы рад показать свои работы Бродскому, он слышал о нем. Тут мы сообразили, что кто-то должен остаться со спящими детьми. Естественно, выбор пал на меня, так как мне еще кое-что надо было подготовить к завтрашней лекции в университете.
  Когда они вернулись, Иосиф еще с порога выкрикнул:
  - Замечательный парень. Мне все понравилось у него.
  Позже Нелли мне рассказала, что он бродил по мастерской, останавливался около каждой работы и, оборачиваясь к ней, поднимал большой палец вверх. Одобрение было полное. Он и Арто сказал, что ему очень нравятся его работы. Драки не получилось.
  
  Лили Марлен
  
  На следующий день я был очень занят, и Нелли поехала с ним, чтобы показать здание, куда ему надо было пойти по командировочным делам. Он целый день бродил один по городу и вернулся, полный впечатлений. Ему нравилось решительно все. Это была удивительная экзальтация, ведь, по сути, Иосиф был довольно критичным человеком. Но, видимо, такая реакция у него была только на определенные события и на некоторых людей. В целом же он был рад новым местам и новым людям, гостеприимству и доброжелательности. Советские люди вообще ценили малейшее проявление доброжелательности, а в многострадальной Армении доброжелательность была обычным явлением.
  Вечером к нам должны были зайти Алиханяны и мой брат Рома, который в таких случаях всегда приходил с гитарой. Пока мы их ждали и Нелли готовила разные блюда, кто-то постучался к нам. Пришел человек, который никогда не бывал у нас дома и, как нам было известно, был стукачом. Предлог был какой-то нелепый, и он никак не уходил, норовя увидеть Иосифа, который на балконе играл в футбол с трехлетней Зарочкой. Пока он не увидел Бродского и не был ему представлен, он не ушел. Видимо, у него было задание остаться у нас и послушать, о чем мы говорим. Но мы его выпроводили - армянское гостеприимство со стукачами не срабатывает. Оглядываясь назад из Нью-Йорка на те времена, нам кажется, что многое в нашей жизни было похоже на бред. Мы были обыкновенные советские беспартийные служащие, каких было миллионы, но и мы были им опасны. Каково же было диссидентам?
  Вскоре пришел Рома, а Алиханяны почему-то вынуждены были остаться дома и не смогли прийти. Ромка сразу же расположился к Иосифу, который вообще обладал магнетическим свойством нравиться людям. Мы поели, похохотали над разными историями, а потом Ромка взял гитару и запел Галича. Нужно отдать должное ему: у него абсолютный слух и особая манера пения, которая никогда и никого не оставляла равнодушным. И в тот вечер он пел Галича и Окуджаву, цыганские песни и русские романсы. Он был в ударе и делал это блестяще. Мы подпевали ему, а дети с любопытством наблюдали за нами, чтобы позже, лет через двадцать, передразнивать нас и доказать еще раз, что от детей ничего не скроешь, особенно юмористический налет в поведении взрослых.
  Иосиф был настолько тронут, что бросился к Роме и подарил ему импортную зажигалку, которой очень дорожил. Во время десерта он вдруг спросил, а знаем ли мы популярную песню немецких солдат времен Второй мировой войны "Лили Марлен". И тут он стал учить нас мотиву и словам песни, которую перевел на русский язык с присущим ему блеском виртуозного переводчика. Кто читал переводы Бродского из Джона Донна, тот поймет, о чем я говорю. Словом, остаток вечера мы провели, разучивая "Лили Марлен", а потом с удовольствием пели под аккомпанемент Ромкиной гитары:
  - Возле казармы в свете фонаря
   Кружат попарно листья сентября
   Ах, как давно у этих стен
   Я сам стоял, стоял и ждал
   Тебя, Лили Марлен и т. д.
  Тогда я впервые понял, как глупо слушать бардов на иностранных языках, восхищаться музыкой и не понимать слов, которые неотделимы от музыки. И мне припомнилось, как мы с Нелли пошли на концерт Шарля Азнавура в Ленинграде. Рядом с нами сидели двое африканцев, по-видимому, из франкоязычной страны или вообще из Франции. Вы бы видели, как они вскакивали после некоторых куплетов, как слезы выступали у них на глазах. Мы почувствовали себя обделенными. Дело было не в прекрасной эстрадной музыке Азнавура, которая нравилась всем и всегда. Просто эти ребята слушали шансонье на родном языке, так, как это полагается. Поэзия и музыка слиты воедино.
  Было поздно, и мы вышли проводить Ромку, а потом на обратном пути я показал Иосифу "Москвич" на площади недалеко от нашего дома.
  - Ты видишь, какой интерес к тебе. Эти голодные ребята сидят здесь в ожидании тебя. Они надеются увидеть, как ты передашь разведданные сотрудникам ЦРУ.
  Но Иосиф не был склонен к шуткам.
  - Пошли они на хер, - он отмахнулся и неожиданно добавил, - вот я и не знаю, что делать.
  Я не понял, о чем он говорит, но он продолжал:
  - Завтра поговорим, я хочу посоветоваться с тобой. А вообще, Серж, мне кажется, что ты очень рискуешь, общаясь со мной прямо здесь, на ЭКУ.
  Иосиф всегда старался предупредить своих друзей о возможных неприятностях при общении с опальным поэтом.
  - Я очень тронут твоим вниманием, но ты сумел вовлечь в "беду" и нашего всесильного директора, который ждет тебя к себе на обед.
  Мы оба стали хихихать, понимая бессмысленность подобных разговоров. А с другой стороны, я его понимал. Ранее он сделал при мне несколько звонков своим ереванским знакомым, но тех либо "не было дома", либо они ссылались на занятость и обещали позвонить. Много позже я не раз вспоминал этот разговор. Когда в восьмидесятых годах я подвергался абсолютно бессмысленной травле, все родственники и знакомые мгновенно испарились. Страх перед государственной преступностью у людей значительно превышает реальную опасность.
  Через день Иосиф показал Нелли лимерик, написанный на английском:
  
  Visit Russia
  
  Our Russia"s a country of birches
  And axes and icons and churches
  Without any priest
  And crosses. At least
  Our Russia"s a country of Searches.
  
  Посетите Россию (перевод мой)
  
  Наша Россия - это страна березок (или розог)
  И топоров (казней), и икон, и церквей
  Без священника
  И крестов. Словом,
  Наша Россия - это страна поисков (обысков).
  
  И это написано на оборотной стороне листа с отрывком из его стихотворения, которое кончалось словами "светильник светил, и тропа расширялась".
  
  Гарни и Гегард
  
  Утром позвонила Марина и сказала, что в нашем распоряжении будет "Волга" и, если она нам понадобится, чтобы мы позвонили шоферу Сако. Мы посоветовались и решили показать Иосифу достопримечательности в окрестностях Еревана: Гарни - где находился древнеримский храм, и Гегард - храм, высеченный в скале.
  Апрель вел себя чрезвычайно гостеприимно, наверное, из уважения к этому выдающемуся поэту. Было тепло. Фруктовые деревья и сирень были в цвету. Красота была истинно весенняя, нежная и южная. Для человека из пасмурного и вечно серого Ленинграда она казалась роскошной. Иосиф притих. Он смотрел по сторонам дороги на цветные сарьяновские горы, и мы не мешали ему.
  Выйдя из машины в Гарни и осматривая свой фотоаппарат, он обратился к нам:
  - Я фотографирую как профессионал. Это дело я знаю в совершенстве.
  С нами говорил самовлюбленный подросток. Вообще, он был уверен, что все, что делает, он делает безукоризненно. Я знал много подобного рода воспоминаний из истории науки, литературы и искусства, когда выдающиеся люди гордились какими-то побочными своими навыками. Но Иосифу это чрезвычайно шло. Это был его костюм, за которым скрывалась ранимая душа поэта. Он всегда оставался самим собой. Эмоции и талант пересекались только там, где рождалась уникальная поэзия.
  Гарни утопал в цветущих деревьях. Праздничное настроение пришло к нам с первых же минут, как только мы вышли из машины.
  На пути к храму он остановился, оглянулся вокруг и, вдыхая аромат весны, сказал:
  - Как не хочется уезжать отсюда. Все! Рву билет и остаюсь здесь!
  К сожалению, Иосиф прислал только те фотографии о пребывании в Гарни-Гегарде, на которых были мы с Нелли. А жаль. Нелли бережно хранила все, что относилось к Иосифу. Она привезла все сюда в Нью-Йорк, хотя мы оставили там замечательную библиотеку, картины армянских художников и многое другое. Бессребрениками люди рождаются, как-то у них здорово это получается.
  Был там смешной случай. Иосиф очень понравился Сако, который старался угодить ему по мелочам, что было не в характере этого молчуна и отца четырех детей. Когда в Гегарде, при возвращении, мы уже садились в машину, Иосиф вдруг взял Сако за руку и весело сказал:
  - Сако, подожди минутку, я должен тебя сфотографировать на фоне гор. Я сделаю твой портрет не хуже портретов Сталина.
  Сако засиял, но в его глазах было сомнение, что Иосиф пришлет ему его фото. Но он ошибся. Иосиф сдержал свое слово.
  На обратном пути Иосиф обратился к Нелли и мечтательно сказал:
  - Нелли, а что, если я с сыном приеду летом и поживу еще немного в этой красоте.
  - Прекрасно. Мы снимем дачу в горах. Приезжай сам и привози сына. Он подружится с нашим сыном.
  Иосиф вздохнул:
  - Я вам вечером расскажу кое-что. Непросто принять решение. - Опять загадка, но благо до вечера.
  Поздно вечером, когда мы остались вдвоем, он предложил мне погулять по городку.
  - Понимаешь, Серж. Мне было предложено либо на Запад, либо на Восток. И нет иного выбора. Так что надо решать, что делать. Мне крайне не хочется эмигрировать, так как это означает, что я навсегда покидаю эти края. Как-то боязно.
  - Выхода у тебя нет. Тебе придется уехать на Запад, не ехать же тебе на Колыму. Просто я не представляю тебя, живущего за рубежом. Тебе будет не хватать мата в трамвае.
  - Этого я не боюсь. Мой язык всегда со мной. Этого я не боюсь, - повторил он. - Просто боязно жить иначе, чем я живу сейчас. А язык всегда будет со мной.
  Вряд ли Иосиф тогда понимал до конца, что такое двуязычие. А я постоянно жил в армяно-русском двуязычии. Это все, что я запомнил из того разговора. После его отъезда Нелли с удивлением говорила, что он дважды пересказывал ей свой любимый анекдот.
  Некто пришел к рабби и жаловался на какие-то боли или, кажется, неурядицы в семье, на что рабби глубокомысленно заметил: "Я думаю так: ехать надо". То, что он рассказал это дважды, говорило о том, что он все время думал о предстоящей эмиграции как о единственном пути для продолжения творчества.
  
  Об интеллектуальных вождях
  
  Однажды Иосиф увидел у меня на полках книги по теоретической физике Л. Д. Ландау и рассказал мне следующую историю.
  Гости, собравшиеся на ужин у Надежды Мандельштам, были знаменитостями. Их знали все. Каждый из них внес заметный вклад в развитие советской культуры.
  Иосиф сидел рядом с известным математиком Г. Беседа за столом была общей и шумной. Обсуждали последние новости культуры.
  Ося был самым молодым среди присутствующих, но его слава как поэта и переводчика, нового ссыльного и протеже Анны Ахматовой открывала двери элитарных салонов. Он был знаменитостью нового времени, нового поколения.
  Иосиф ел, пил, курил и молчал, изредка отвечая на любезные, ничего не значащие вопросы. Его сосед Г. часто перебивал рассказчиков и возражал тоном, не терпящим возражения. Иногда люди замолкали, иногда разговор переключался на другую тему. Иосиф старался не обращать внимания на самоуверенность и безапелляционный тон своего соседа. И, конечно, речь зашла о сравнительно недавней кончине выдающегося советского физика-теоретика Л. Д. Ландау. И снова Г. попытался перекрыть общую беседу.
  - Ландау - громадная потеря для физики и всех нас. Лев Давидович бы замечательный человек, мне тяжело вспоминать. Я помню ...
  Все уткнулись в свои тарелки и приготовились выслушать нудные воспоминания, неуместные за данным столом. И тут Иосиф не выдержал и перебил:
  - Ландау был обыкновенный советский диктатор. Он не терпел инакомыслия.
  Г. привык вещать, и он растерялся. Ему бы отшутиться и пожурить молодого человека, который вторгается в неизвестную ему область культуры - в науку. Вместо этого Г. как-то даже привстал и наставительным тоном, каким разговаривал со своими аспирантами, подавленными его эрудицией и авторитетом, сказал:
  - Молодой человек, как вы смеете оскорблять память великого человека.
  Но Г. недооценил бунтаря Осю с Васильевского Острова. Ося в то время был непримиримым врагом любого интеллектуального насилия. И последовал ответ:
  - Пошел на хер, пока по роже не схлопотал. Мудак.
  От растерянности у Г. отвисла челюсть. Еще немного, и драка была бы неминуемой. Один из молодых литераторов бросился к Иосифу, вытащил его из-за стола и увел.
  Иосиф рассказывал нам об этом смеясь и в конце добавил:
  - Не выношу людей, которые тянут лажу. Уж очень много дешевки было в его тоне, восхваляющем диктатора.
  Несомненно, Иосиф был прав, если не по форме, то по содержанию. Интеллектуальные вожди не внушали уважения, но это был не только стиль общества, но и часть биологии или, точнее, психологии человека.
  И тут Иосиф вспомнил, как он написал нечто и представил в Ленфильм, чтобы хоть немного заработать. Безденежье угнетало.
  Главный редактор Ленфильма пригласила его для беседы, чтобы вместе просмотреть и исправить рукопись. Она доброжелательно посмотрела на него и начала беседу словами:
  - Я мыслю это так.
  После этих слов Иосиф сразу же потерял интерес к беседе. Она должна была мыслить, а замечательный поэт слушать. Именно так Ося воспринял ее слова "я мыслю это так". Этот стиль взаимоотношений был не для Бродского. Компромисс был невозможен. Вскоре он ушел, и она огорчилась, так как искренне хотела ему помочь. Он вернулся домой и долго молча курил, чтобы подавить обиду.
  Несомненно, что многие редактора не понимают, что любое вмешательство в творческий процесс должно быть деликатным, ибо никто не гарантирован от ошибки, когда собирается учить первооткрывателя. Так, Бальзак учил нудному описанию гостиных и будуаров тонкого и точного стилиста Стендаля, а учитель рисования не понимал, почему Рембрандт рисует не так, как он учит.
  Однако в данном случае виноват был Иосиф в силу вспыльчивости характера и резкости принимаемых решений. Главный редактор была другом нашей семьи и хозяйкой гостеприимного дома, который скрасил многим людям тяжелые советские времена, и начинала она любое обсуждение на любую тему словами "я мыслю это так". Это было междометие редакторского кресла и не имело никакого отношения к тому огромному уважению, которое она испытывала к Бродскому.
  Я сказал ему об этом. Он смущенно засмеялся, но не стал признаваться в ошибке. Я полагаю, что в то время его очень раздражало интеллектуальное насилие и искажение истины, ведь он пострадал из-за этого.
  Я ничего не знаю о его американской жизни. Не стал ли он таким же, будучи признанным мэтром и лауреатом Нобелевской премии? Я говорю об этом, так как меня очень насторожил в нобелевской речи Бродского эпитет "великий" по отношению к Баратынскому. Это искажение истории русской поэзии в устах очень умного человека уже не похоже на мнение. Скорее попытка авторитетом исказить истину для западного читателя. Однако я допускаю, что здесь был элемент и неправильного перевода английского "great". В русскоязычной прессе Нью-Йорка всех называют великими. Впрочем, из самого текста речи вытекает, что Бродский хотел считать Баратынского великим поэтом. Слава и авторитет - это тяжелое испытание для всех. Человек поневоле "тянет лажу".
  Другой вопрос - вспыльчивость и капризность, присущие поэту. Одна уважаемая мною дама пожаловалась Нелли, что Иосиф терпеть не может ее, и добавила, что "у него вздорный характер". И я по этому поводу вспомнил, как кто-то мне рассказал историю о пребывании Иосифа в Англии . Он был приглашен в ресторан, где его представили пожилой герцогине русского происхождения. Во время обеда она, указывая на ананас, спросила Иосифа:
  - А у вас в стране продавались ананасы?
  Подобный вопрос был намеком на наше советское плебейство. Это не могло не вызвать реакции у Оси с Васильевского. Действительно, вопрос вызвал у Иосифа неадекватную вспышку гнева. Иосиф бросил вилку и выскочил из-за стола разъяренный:
  - Когда эта старая блядь уйдет, позовите меня, - и вышел на улицу покурить. Дама была в полном восторге.
  Легенда ли это, не знаю? И все же я не согласен, что у Иосифа был вздорный характер. Таким он был только при некоторых обстоятельствах, которые не выносил.
  
  Сирень
  
  За день до его отъезда мы были приглашены на обед к Алиханянам. Иосиф был поражен и коттеджем, и садом, и вообще условиями жизни, в которых жил элитарный советский ученый. Я лично считал, что А. И. Алиханян заслуживает всего того, что имеет, так как в нашем городке даже уборщицы жили лучше, чем население города Еревана, где часто не было воды целый день или не топили, а квартиры в жилых массивах напоминали клетушки. А наша жизнь на ЭКУ была такой, потому что Алиханян не только сумел добиться огромных капиталовложений в Армению, но и с превеликой пользой для своих сотрудников использовал эти средства.
  День был очень теплый, и Марина распорядилась, чтобы подавали обед в саду, в беседке. Она пригласила и Ромку - собралась обычная наша компания этих дней.
  А. И. за столом привык говорить один, и чтобы все с умилением его слушали. Пока он вспоминал о своей дружбе с Зощенко и Шостаковичем, Иосиф с интересом слушал, так как А. И. рассказывал довольно интересные истории. Например, о том, как опальному Шостаковичу позвонил Сталин, когда тому понадобился представитель от СССР на Всемирном Совете Мира в Стокгольме. А в это время Алиханян с Шостаковичем сидели на ковре. И так получилось, что когда Дмитрию Дмитриевичу передали телефон, он стал говорить со Сталиным, стоя на коленях, чего даже не заметил. Ну и разные такие истории. Иногда А. И. расспрашивал его об Анне Андреевне, с которой был знаком, и Иосиф с готовностью рассказывал ленинградские истории. В процессе беседы А. И. несколько раз упомянул Лилю Юрьевну Брик. В очередной раз он не успел еще договорить, как Иосиф вскочил и прервал его:
  - Не говорите при мне об этой шлюхе. Она мне противна.
  Мы все перепугались и уже думали, что Иосиф испортил обед в этот весенний день в саду, где цвели сирень и абрикосовые деревья и где с таким почтением все относились к нему. Все же он сорвался, хотя я его предупреждал, что А. И. связывает с Лилей Брик многолетняя дружба и чтобы он был осторожен в выражениях и не заводил разговора о ней. Иосиф не выносил ее.
  Мы знали А. И. хорошо и ожидали резкой реакции, вплоть до того, что он прогонит Иосифа из дома. Действительно, краска выступила на щеках у А. И.. Но он сдержал себя, заметив:
  - Вы так говорите, потому что не знали ее и судите о ней поверхностно и по сплетням. И все же, если вам неприятно, поговорим о другом.
  Мне кажется, что это был первый и последний случай, когда А. И. простил кому-то бестактность. А. И. никогда не обсуждал со мной этого, так как он, по-видимому, заранее все простил Иосифу. И был прав, и все мы были ему благодарны.
  Иосиф почитал несколько стихотворений, но явно был не настроен на чтение. Мне кажется, у него уже было предотъездное настроение, и он впал в меланхолию. Ему было хорошо у нас, однако предстояло решать вопрос об отъезде на Запад, поэтому ой как не хотелось возвращаться в Питер.
  Марина предложила сфотографироваться на память, и на фотографиях видно, что Иосиф продолжал оставаться меланхоличным в тот день, хотя старался соответствовать общему радостному настроению. Я чувствовал, что он никак не может расковаться. Когда мы вернулись домой, Иосиф сказал:
  - Я приглашаю вас на свой день рождения, будет много народу. Но предупреждаю, что обычно я знаю не всех гостей и поэтому не могу сказать, кто из них ... - тут он выразительно постучал по столу.
  На следующий день у Алиханянов в саду был собран огромный букет сирени, и когда внизу прогудела машина и мы спустились, Иосифа ждал этот букет. Уже в машине он прослезился и сказал:
  - Меня впервые принимали как поэта, - и тут же добавил вызывающе, - Серж, передай этому своему академику, что и я академик. Меня недавно вместе с Шостаковичем избрали в Баварскую Академию Искусств.
  Откуда в 32 года у этого умнейшего человека эта детскость, это подростковое желание петушиться. Поэт.
  В первой машине ехали Марина и А. И., которые после проводов должны были поехать дальше в Эчмиадзин, а во второй были Нелли, Иосиф и я. Почему-то Сако вез Алиханянов, а с нами поехал другой шофер, веселый лихач. Как Иосиф почувствовал это, я не знаю, но, обращаясь к шоферу, он сказал:
  - Так и будем плестись за ними? Я люблю быструю езду.
  Шофер, который едва знал русский язык, как-то стразу усек, что от него требуется. Обогнав первую машину, он понесся. У Иосифа от возбуждения на щеках выступили розовые пятна, он нервно хихикал, а я подумал, что нам каюк.
  
  Эпилог
  
  Позже наши общие ленинградские друзья рассказали нам, что часть букета Иосиф раздал стюардессам, а оставшийся большой букет отдал ошеломленной американке (своей подруге), которая встречала его в аэропорту. Запомнились еще повторяемые восклицания:
  - Это что же вы с ним сотворили? Это был не Иосиф: умиротворенный, ублаженный, словом, совсем другой человек.
  И мы это чувствовали, что Иосиф получил в Ереване заряд бодрости и веры в будущее.
  24 мая, в день его рождения, мы позвонили ему домой и снова услышали его наставления, что нам не следует так открыто проявлять внимание к нему, опальному. Он искренне верил в возвращение худших времен. Он говорил, но часто отвлекался. Иосиф уже был в другом, ленинградском мире и с другими заботами.
  Потом Запад и письмо (см. ниже Приложение). Это был последний отголосок прежних отношений. Через 18 лет я написал ему письмо в Нью-Йорк и просил узнать, каковы условия приема в аспирантуру на классическое отделение Колумбийского университета. Зара заканчивала МГУ, и ей хотелось продолжить свое образование. Ответа не последовало. В общем-то и не нужно было. Через пару лет Зара сама сумела стать аспирантом с полным обеспечением на классическом отделении Колумбийского университета.
  А за два года до этого я приехал в Нью-Йорк, чтобы вскоре уехать в Чикаго по международному гранту. Я снял квартиру с помощью замечательных людей и вскоре позвонил ему, кажется, в Амхерст. Кто-то сказал, что его нет и ему будет передано, что я звонил. Так случилось, что грант задерживался, деньги у меня кончились, и я оказался на скамейке Центрального парка. Благо мир не без добрых людей, меня приютили, и вскоре я уехал в Чикаго отрабатывать свой грант. Так мы с ним и не увиделись в Америке.
  Нелли и Зара были на панихиде, а я не нашел в себе сил присоединиться к ним. Мне не хотелось расставаться с прежним Иосифом Бродским. Он для меня навсегда остался в сиреневом Ереване, вдохновенно читающим свои прекрасные стихи.
  
  Нью-Йорк, 1996 - 2009 Сергей Мартиросов, профессор,
   доктор биологических наук
  
  ПРИЛОЖЕНИЕ
  
  1. Содержание командировочного удостоверения, выданного Иосифу в детском журнале "Костер", выглядит так:
   "Бродский Иосиф Александрович является нештатным корреспондентом журнала "Костер". Редакция просит оказать ему содействие в подготовке материалов для журнала. Зав. Массовым отделом /Лосев / 20 апреля 1972 года"
  
  2. Письмо И. Бродского из США в Армению
  
  " 28 ноября 1972
   Ann Arbor
  Милый Серж, открытки, говорят, лучше доходят. Аршил Горки, чтоб ты знал, армянин, и здесь его очень чтут. Несколько лет назад он собирался устроить выставку, сложил все в сарай, но возник пожар (или его возникли), все сгорело и Аршил покончил самоубийством. Чего я пока делать не собираюсь, хотя что-то вроде пожара, кораблекрушения - что-то вроде более или менее стихийного бедствия - и произошло. Рассказывать, в принципе, нечего. Хотя смотрю в зеркало, вижу, что это - все еще я. Чего я тут делаю, знают все, кроме меня. Преподаю - дважды в неделю - а вообще все это: пустой дом, ночи, когда то, что снится, вполне может твориться и наяву - из-за глобуса, звук капающей воды, нечитающиеся книги, каракули, чьи-то письма - все это носит название "poet-in-residence" и обозначает меня. Письма Р. другу не про Армению (про которую много будет; не скажу когда). Про то, что гора с горой - не армянину объяснять, что это правда не сходятся, но и насчет людей я не уверен. Благодарю судьбу и вас за то, что все это со мной было. Кланяйся Марине и ее мужу. Поцелуй жену, сестру, брата, своих детей и племянников. Привет музыканту и его (sic!) сестре. Ваш Иосиф.
  Купил я эту открытку в Нью-Йорке, в музее, осенним ясным днем, когда должен был быть в Армении".
  
  Не могу не сопроводить это письмо небольшим комментарием. Из письма следует, что поездка в Армению запомнилась ему как счастливое время, о котором хотелось писать. Однако Иосиф никогда и нигде не упомянул об этом, не говоря уже о том, чтобы какой-то намек проскользнул в его творчестве. Судя по ностальгическому тону письма, он еще не понимал, что скоро его захлестнет разносторонняя красота западного мира, сотворенного умом и талантом людей. Армения отступит на задний план и будет забыта. Таковы реалии эмиграции. Окружающая среда диктует форму поведения человека. И Венеция закономерно занимает место Ленинграда. "Лагуна" уже другого мира станет частью его жизни и творчества. Не стоит об этом сожалеть. Законам природы подвластны даже выдающиеся люди.
  
  
  ПОДПИСЬ К ФОТО
  
  На фотографии (слева направо) И. Бродский, Нелли, я, Марина и А. И. Алиханяны. Фото Р. Мартиросов
  
  
Оценка: 7.00*3  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Л.Мраги "Негабаритный груз"(Научная фантастика) Н.Опалько "Я.Жизнь"(Научная фантастика) А.Робский "Охотник: Новый мир"(Боевое фэнтези) А.Емельянов "Мир Карика 9. Скрытая сила"(ЛитРПГ) Н.Семин "Контакт. Игра"(ЛитРПГ) А.Вильде "Эрион"(Постапокалипсис) А.Кочеровский "Утопия 808"(Научная фантастика) В.Соколов "Обезбашенный спецназ. Мажор 2"(Боевик) А.Дмитриев "Прокачаться до Живого 2"(ЛитРПГ) К.Федоров "Имперское наследство. Вольный стрелок"(Боевая фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Д.Иванов "Волею богов" С.Бакшеев "В живых не оставлять" В.Алферов "Мгла над миром" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Вектор силы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"