Мазикина Лилит Михаиловна: другие произведения.

Море Иванки

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Читай на КНИГОМАН

Издавай на SelfPub

Читай и публикуй на Author.Today
 Ваша оценка:

  Этот рассказ написан
  с полнейшего разрешения
  чудесной девушки Маргитки
  на использование фактов
  её биографии
  
  
  - Если я однажды умру, пусть у меня на могиле растут ирисы, - когда Иванка говорила что-нибудь подобное, я терялась, не понимая, шутит она или всерьёз.
  
  - Ты что, настолько заранее готовишься к смерти?
  
  - Настоящий католик готовится к ней с детства.
  
  Иванка была хорошей католической хорватской девушкой из хорошей католической хорватской семьи. У неё даже было хорошее католическое хорватское имя по обычному российскому паспорту: Йоанна Маргарета. Большую часть существа Иванки составляли ноги. Они были воистину прекрасны: длинные, стройные, с крепкими округлыми бёдрами и тонкими, хрупкими на вид щиколотками. Но это только внешне; внутри большую часть Иванки составляла любовь.
  
  Если вы думаете, что сейчас я примусь рассказывать о пустоголовой наивной девушке, бескорыстно практикующей промискуитет, то вы безнадёжно испорчены нашей литературой. Я собираюсь рассказать об Иванке, а она - совсем другое дело.
  
  Прежде всего, Иванка коротко стриглась и ходила в "камуфле". Потом, она была спортивной журналисткой, и притом хорошей спортивной журналисткой; дело своё она любила, во время всяческих матчей искренне болела и сама порой гоняла мячик с коллегами после работы. Иванка отлично болтала на нескольких языках, виртуозно играла в карты, умела упиться и не упасть, а, упившись, непременно начинала говорить о больше никогда не существующей стране Югославии, о городах и горах, о высоких плечистых мужчинах с чеканным профилем, неотличимых друг от друга на вид и на голос и ожесточённо друг друга убивающих, и о разных других вещах, болезненно обжигающих душу анемично-худосочного жителя Москвы непривычным для этой души жаром.
  
  - Иванка, для вас, наверное, будто небо перевернулось.
  
  - Да нет. Там у нас очень мало бывало жизни без войны. Немного отдохнули и снова стали воевать. В балканском котле всегда кипит. В мирные дни мы росли на рассказах о резне между нашими дедами.
  
  И всё же Иванке было жаль, что Югославии больше нет, потому что Югославия была её детством, а кто же не любит своё детство и не жалеет о нём?
  
  Родилась Иванка с горячим морем любви внутри или накопила её там, в Югославии, под жестоким горным солнцем, совершенно неясно. Но оно в ней плескалось по горлышко, било волнами в грудь и подбивало на самые странные вещи. Всё дело в том, что то была любовь к одному конкретному человеку. Только тот человек мог бы утихомирить волны внутри Иванки. И она его искала.
  
  Кто долго ждёт, тот рад себя обмануть и сказать себе, что дождался. Поэтому Иванка понимала, что нашла своего конкретного человека, несколько десятков раз. Один раз то был синеглазый саратовский немец, весь в наколках готическим шрифтом - изречениях из Святого Писания на латыни. Другой - непримечательный, какой-то совиный на взгляд и тщедушный на тело шулер с московских окраин. Третий - цыган, студент медицинского института; четвёртый - командированный венгр, пытавшийся устроить контракт на импорт немецких швейных машинок. Были ещё бармен, коллега-журналист, кабацкий лабух, профессор востоковедения, владелец трёх продуктовых палаток, чиновник средней руки, подающий надежды скульптор, врач-травматолог, гипсовавший Иванке её длинную стройную ногу после прыжка с движущегося товарняка на насыпь, стовосьмидесятипятисантиметровый футболист Петя, оказавшийся на поверку ещё и восьмиклассником, и иные человеки.
  
  Иногда наваждение длилось неделю или месяц, и за это время Иванка успевала только три-четыре раза увидеть объект любви вживую и едва перекинуться с ним парой слов. Иногда она крутила с объектом довольно долгий роман. Однажды даже вышла замуж.
  
  Но каждый раз оказывалось, что перед ней совсем не тот человек, который был нужен её огромной любви внутри. Тогда Иванка заезжала к отцу, брала у него из бара пару-другую бутылок хорошего католического хорватского вина и созывала подруг, чтобы разделить с ними горе, почти такое же огромное, как и любовь в Иванке. После первого бокала она немного танцевала, после второго - пела и жаловалась на начальника, после третьего, наконец, начинала говорить о последнем своём не том человеке, и говорила долго, много бокалов подряд, пока последний бокал вина не изменял её мысли и в её мозгу не начинали расцветать синим и алым воспоминания о детстве на берегу тёплого моря и проснувшейся вечной балканской войне.
  
  Потом Иванка тёрла лоб и засыпала.
  
  В один такой раз она наговорилась и заснула, как всегда, а потом проснулась, поглядела на меня и спросила, видела ли я когда-нибудь хорватские горы вблизи, так близко, чтобы различать усики на виноградной лозе в тех самых садах, где вызревает в лиловых гроздьях будущее хорошее католическое хорватское вино, и если нет, то не испытываю ли я, случайно, желания посмотреть на них - на горы, усики, сады и гроздья. Иванка собралась, как делала нередко, посетить родину, но на этот раз решила разделить свою прекрасную бывшую Югославию не с каким-нибудь там объектом, а с подругой.
  
  И я как-то вдруг почувствовала всем своим существом - про которое трудно сказать, будто что-либо в нём составляет большую часть меня, внутри или снаружи - что никогда не видела хорватских гор. Я взяла отпуск и рюкзак с вещами и села в поезд на соседнее место с Иванкой.
  
  В первом поезде мы ехали с двумя очень набожными пожилыми женщинами. Весь путь от Москвы до Киева они то вязали, то молились. Нам было неловко при них открывать вино и есть взятые запасы. Мы терпели и постились, отвлекаясь вместо вязания и молитв на шахматные партии на Иванкином планшете. Скоромничали мы ночью, спешно, сопя и давясь, разжёвывали заскорузлые бутерброды, пили, чтобы не дышать с утра перегаром, только минеральную воду из буфета. Потом оказалось, что благочестивые дамы выходили не только в туалет, но и в вагон-ресторан и там каждый раз съедали по курице-гриль на двоих, обильно запивая сладким чаем и закусывая басурманским лавашом. Отчего нам в голову пришло, что дамы говели, не могу понять до сих пор.
  
  Во втором поезде, до Львова, мы ехали с двумя профессорами. Один было показался Иванке нужным человеком, но, сколько она ни пыталась завязать с ним беседу, головы в её сторону не поворачивал. Он был занят: спорил с соседом о политике и истории. Спор был заумный, но глупый, по всем признакам давний и кругоходящий. Мы с Иванкой развлекались тем, что выкладывали в интернет фотопортреты друг друга на фоне киевских видов, выходили покупать пирожки, дремали и резались в успевшие немного надоесть шахматы.
  
  От Львова до Будапешта мы играли в карты с двумя смуглыми личностями и продулись было, благодаря Иванке и её азарту, в прах, как выяснилось, что личностям очень нравятся хорватское вино и некие цыганские знакомые Иванки из Мукачёва и Ужгорода. Свой выигрыш они нам немедленно простили, вино выпили решительно всё и по пьяни пытались одновременно приставать и танцевать, но запутались, обнялись и уснули вдвоём наполовину на нижней полке, наполовину на полу. Иванка смеялась, усевшись на верхней полке, и так, продолжая смеяться, тоже заснула. А я сидела и боялась, что нас не то ограбят, не то изнасилуют, и единственная изо всех совершенно не выспалась.
  
  С утра личности выклянчили у Иванки две пары чистых носков, умудрились натянуть их, споро побрились походной электрической бритвой, пригладили нашей минеральной водой волосы и ушли свеженькими, словно из отеля. Иванка решила новых носков не покупать и старых в туалете не стирать, а ходить босиком, и я тоже скинула кроссовки из солидарности с ней. В таком виде мы покорили столицу Венгрии, насколько позволяло время до поезда Будапешт-Загреб.
  
  В поезде до Загреба я мучилась от стёртых асфальтом ступней, а Иванка опять играла в карты, но теперь с двумя немецкими студентками. Все три девушки объяснялись во время игры то простейшими английскими словечками, то жестами и мычанием, и чего в разговоре было больше, никак невозможно сказать. Зато общая длина ног, исключая мои, составляла, наверное, несколько километров; я глядела на них и думала, что меня никто никогда не полюбит, если я буду ходить возле таких ног. Я в них затеряюсь, как в лесу, так что ни один принц, голливудский актёр или хороший парень с высшим образованием не сможет меня заметить. Если мне и удалось выйти как-то раз замуж, то только потому, что на мужа я наткнулась в компании, где ноги были самые обычные, метровые. С мужем мы потом развелись без претензий. А другой мог бы и припомнить невзрачность моих ног и прочих деталей внешности.
  
  А потом мы ехали полтора часа на пойманной в закоулках Загреба машине, меня сильно тошнило, Иванка слушала плеер, и вдруг закричала на хорватском, выпрыгнула из тут же вставшего автомобиля и принялась тянуть меня наружу, твердя:
  
  - Олеся, море! Там же море! Олеся, иди скорей смотреть на море!
  
  Я вышла и увидела, что стою на крутом, высоченном обрыве, с которого падать и падать, а внизу - много синей-синей тёплой воды и низкие, сильные, мерные волны, совсем, как в груди у Иванки.
  
  ***
  
  Небо над морем было густо синее, и само море, конечно, тоже. Солнце, несмотря на ранний час, так жарило, что с меня, было ясно, облезет к вечеру кожа, тонкая и бледная кожа потомственной москвички, а вылупится взамен другая, дублёная, бронзовая, в общем - хорватская. Эта метаморфоза за прошедшие четыре дня уже приключилась с моими плечами и лбом, теперь была очередь и за другими частями тела.
  
  Мы с Иванкой остановились у какой-то её многоюродной пожилой тётушки, в домике на берегу моря возле Цриквеницы, городка, запруженного в августе туристами. Весь пляж - уникальный для Хорватии, песчаный и гладкий - был покрыт их телами, так что Иванка только показала мне его издалека, а к морю мы спускались, как местные мальчишки, по камням. Только ребята торчали здесь, кажется, от рассвета до заката, а мы купались с утра и перед закатом. Мальчишки от десяти до пятнадцати лет напропалую заигрывали с Иванкой, клали пучки цветов на её одежду, пока она купалась, угощали фруктами, когда она вылезала позагорать верхом на камне, и свирепо дрались друг с другом. Были они все удивительно рослые, крепкие, с выгоревшими почти добела головами. Иванка фрукты ела, а цветочные пучки разбирала по стебельку и мастерила нам веночки; мы уходили в них домой.
  
  Сидя, да ещё на валуне, загорать было непривычно и не очень удобно. Я, как могла, вытягивала под солнце ноги, рискуя свалиться спиной на другие камни. Иванка моих мучений не замечала и сама совершенно не мучилась, её кожа уже приобрела по всему телу медный тон, а через неделю обещала стать бронзовой. Может быть, дело было в том, что плавала Иванка как дельфин, легко и непринуждённо, без труда подставляя солнечным лучам то спину, то живот, то бока и бёдра. Я же бултыхалась потихоньку по-собачьи, так, что мальчишки глядели на меня с удивлением и, по-моему, тайно подстраховывали в уверенности, что в таком стиле можно только тонуть.
  
  Волна хлестнула прямо возле моих ступней. Я не сразу сообразила, что кто-то нарочно плеснул водой, привлекая моё внимание. Открыв глаза и подтянув ноги, я глянула вниз. Оттого, что только что сквозь мои веки светило бешеное адриатическое солнце, перед глазами плавали круги, и я не могла разглядеть, кто там, в воде.
  
  Молодой мужской голос поздоровался со мной по-хорватски.
  
  - Здрасьте, - сказала я на голос.
  
  - Простите, барышни, можно я вылезу, посижу рядом с вами? У меня по плану здесь пит-стоп, - перешёл незнакомец на русский.
  
  - Что?
  
  - Да вылезайте, вылезайте, - лениво отозвалась Иванка. - Олесь, он просто вдоль берега плывёт. Развлечение местных атлетов - вместо бега по утрам. Довольно скучно, но для фигуры полезно. Время от времени им надо вылезать, обсыхать, на солнышке греться.
  
  Незнакомец тем временем вышел из воды и с усилием забрался на один из валунов. Сквозь круги я могла разглядеть только то, что он очень высок и худощав.
  
  - Аркадий, - сказал он, устроившись. - Потомок русских иммигрантов.
  
  Мы с Иванкой тоже представились. Конечно, дальше завязался неспешный и бессмысленный разговор людей, волею случая стесняющих друг друга и испытывающих оттого лёгкую неловкость. У Аркадия оказались распахнутые серые глаза, выгоревшие добела волосы и по-детски пухлые губы. Он всё время чуть улыбался, и по всему было видно, что настроение у него хорошее.
  
  Конечно же, когда мы засобирались домой, Аркадий никуда не поплыл, а пошёл с нами, болтая, как ни в чём не бывало. Больше со мной, чем с лаконично хмыкающей в ответ Иванкой. К этому мне было не привыкать: вечная неказистая подруга красавицы. Со мной нередко знакомились или поддерживали разговор только для того, чтобы подобраться поближе к Иванке. Ну, ладно, мне было немного жаль, что и Аркадий, героически плавающий по выходным дням вдоль хорватских берегов, оказался таки же, как и все. Поэтому попрощалась я с ним довольно сухо. Было ясно, что завтра он совершенно случайно сделает пит-стоп у длинных ног Иванки.
  
  Так, естественно, и вышло.
  
  ***
  
  - Его зовут Андро, - сказала Иванка, сев на лавочку и вытянув почти уже бронзовые ноги. Мы едва успели отойти от полицейского участка, куда я примчалась с пачкой купюр - "неофициальным штрафом", как выразился офицер, принявший деньги. Соседство с таким мрачным местом Иванку не смущало. За несколько часов, проведённых там - от трёх пополуночи до восьми утра - она успела к полиции привыкнуть и даже, как будто, немного внутри обжиться. Короткие тёмные волосы Иванки были потны и всклокочены, скудная одежда - майка и крохотные шорты - измята и немного порвана на швах, сандалии испачканы какой-то дрянью, а через правую щёку проходила длинная царапина. Если бы конкретный человек увидел Иванку сейчас, непременно бы влюбился. Не требуйте объяснений. Просто именно в таком виде она была абсолютно прекрасна. Но пока что влюблена была сама Иванка, и от того на бледном от недосыпа лице буквально сияли её чёрные глаза.
  
  - Вообще-то я просила рассказать, что за история с трамваем и как ты очутилась в полиции. Я потратила на взятку почти все деньги, - кисло сказала я и подумала: фу. Невозможно говорить такие вещи, когда Иванка сидит вся прекрасная и светится. Но я не выспалась, ещё и ехала полчаса до Риеки, меня укачало, да к тому же нам теперь не хватало денег даже на обратную дорогу.
  
  - Деньги будут, - мотнула головой Иванка. - А про трамвай и полицию я как раз рассказываю. Понимаешь, я познакомилась с Андро.
  
  Я не понимала. После недели неспешной и размеренной курортной жизни трамвай, Иванка в Риеке и взятка полиции были слишком неожиданным поворотом.
  
  - Он красивый, - сказала Иванка. - Я такого красивого мужчину не видела никогда в жизни. Ему пятьдесят лет, у него седые кудри, чёрные усы и белая рубашка, он стоял и пил пиво. А я как раз заехала в Риеку передать мармелада от тёти Ядранки тёте Наде.
  
  Тётя Ядранка была той самой тётей, у которой мы жили. Мармелад она варила без остановки, ела его сама, пичкала нас и угощала всех соседей. Видимо, прошлым вечером, когда я дремала в нашей с Иванкой комнате, тёте Ядранке ударило в голову расширить сеть сбыта мармелада, и она вспомнила о родственнице в Риеке. Это мне было понятно. Мне был непонятен Андро в белой рубашке, и я попросила рассказать о нём чуть подробнее.
  
  - Андро водит трамвай, - сказала Иванка. - Он вдовец, у него красивые руки и смеётся он очень красиво. Я растворяюсь в пену морскую, когда он смеётся.
  
  - Он ездит в Загреб или в Риеке запустили трамваи?
  
  - В Риеке поувольняли все трамваи к чертям собачьим больше полувека назад. Кроме одного. Он ходит ночью по оставшемуся участку трамвайных путей. До берега реки и обратно, так несколько раз, с двенадцати до трёх.
  
  - Возит туристов?
  
  - Да нет, он для всех, или только для тех, кто знает. У него даже номера нет, потому что он один. Старый такой совсем трамвай. Андро его водит каждую ночь.
  
  - И пьёт перед этим пиво?
  
  - Да, пьёт Андро пиво и смотрит на меня. А я встала и смотрю на него. И так мы смотрим друг на друга, а все смотрят на нас. Потом Андро засмеялся, и я пропала. Мы пили пиво, а потом пошли водить трамвай вместе. В эту ночь, кроме нас, никого не было. Мы просто ехали по ночным улицам туда и сюда. У нас в трамвае был жёлтый свет, мы говорили и говорили и иногда целовались.
  
  - За рулём движущегося транспортного средства?
  
  - Ну, а что, там же рельсы!
  
  Вздохнув, я опустилась на скамейку возле Иванки. Как ни странно, завидовала я ей даже больше, чем на неё злилась. Перед глазами вставали картины как из французского кино: старые дома на крутобоких, то опускающихся, то подымающихся улочках, жёлтые огни фонарей, жёлтые окна чуть дребезжащего на ходу трамвая и две фигуры за лобовым стеклом. Сидящая - мужчина с седыми кудрями, запрокинувший голову, и стоящая, склонившаяся с высоты бесконечных ног ради поцелуя - Иванка.
  
  - Хорошо, с Андро мне всё понятно. А в полицейском-то участке ты как оказалась?
  
  - А я его на ходу из трамвая вытолкала.
  
  - Да ладно!
  
  - Я его порулить попросила, а он сказал, что я пьяная. Можно подумать, он трезвый был. Слово за слово, я ему в глаз и вытолкала. А потом скорость на полную, и вперёд! Всё равно в вагонах ни души. Не знаю, как драндулет не развалился, у меня за спиной громыхало, как будто мне консервную банку на хвост привязали. Потом рельсы закончились, трамвай с них слетел и перекувыркнулся, - Иванка с удовольствием зачесала ногу об ногу и чуть прижмурилась. - А я заранее из трамвая выпрыгнула. Стою, смотрю, а ко мне полицейские бегут. Я от них, они за мной. Квартал, наверное, пробежали. Я остановилась, когда они закричали, что дадут мне в участке кофе. Это Андро на меня успел настучать.
  
  Французское кино у меня в голове плавно превратилось в итальянскую комедию с Челентано на заднем плане.
  
  - Так а радуешься ты тогда чему?!
  
  - Олеся, - торжественно сказала Иванка и даже прекратила чесаться. - Ты понимаешь, это же любовь!
  
  А потом деловито прибавила:
  
  - У меня его номер телефона есть. Сейчас домой приедем, душ приму, посплю немного и позвоню, чтобы приехал. На пляж сходим или так погуляем. У него выходной сегодня.
  
  - Он же обиделся.
  
  - Как обиделся, так и простит. Вот увидишь, прилетит как миленький, ещё и взятку возместит. Андро - настоящий мужчина! Не, ну, понудит, конечно, маленько, куда же без этого. У тебя на такси обратно деньги найдутся? Хотя лучше пойдём так поймаем кого-нибудь.
  
  Мы дошли до трассы и, действительно, поймали грузовичок; в кузове у него был какой-то мягкий хлам - одеяла, одежда, игрушки - увязанный в полупрозрачные супермаркетовые пакеты. За рулём сидел золотозубый мужичок, чёрный, как семка горелая. Мы растянулись с Иванкой сверху на пакетах и отлично доехали прямо до дома тёти Ядранки. Водителю вынесли банку с мармеладом; он тут же засунул в рот кусочек, изрёк: "М-м-м, ратлук!", поклонился глядящей в окно тёте Ядранке и уехал.
  
  ***
  
  Андро я сначала услышала. Голос у него казался бы приятным, если бы он не кричал на одной ноте минут двадцать или около того. Ещё на первых минутах я, естественно, выглянула в окно. Иванка сидела на детских качелях во дворе, вытянув босые ноги и задумчиво их разглядывая. Андро расхаживал перед ней, время от времени взмахивая руками. Небо уже начало темнеть: солнце садилось за горы, а во дворе давно царили сумерки, и в сумерках плавала, как привидение, белоснежная рубашка Андро.
  
  Он вдруг прекратил кричать, шумно выдохнул, достал портмоне и с короткими, резкими словами протянул Иванке несколько купюр. Та взяла их, как ни в чём не бывало, и засунула в задний карман джинсов. Потом она подняла голову, увидела в окне меня и замахала рукой:
  
  - Олеся, идём с нами купаться!
  
  Андро тоже поднял голову и сказал по-русски:
  
  - Здравствуйте.
  
  В полутьме белки его глаз словно светились.
  
  Я взяла полотенца и спустилась вниз. Купальники мы носили в Хорватии под одеждой вместо белья.
  
  Пока мы неспешно дошли до моря, совсем стемнело. Крохотный хорватский город за спиной засверкал огнями, как игрушечный. Глядя на него, Андро заметил:
  
  - На машине до Сени минут сорок. Можно поехать на карнавал завтра.
  
  Иванка засмеялась:
  
  - Точно. Оденемся с Олесей туристками. Произведём фурор.
  
  Андро пожал плечами:
  
  - Маски там везде продаются. И костюмы. Но костюмы - дорого.
  
  Детей на камнях уже не было. Андро, не смущаясь меня, разделся догола и прыгнул. В волнах смутно забелел его зад, то исчезая, то всплывая снова. Голова у него, наоборот, намокла, стала тёмной и почти невидимой. Я подумала, что сейчас нам обеим придётся так же раздеваться, иначе невежливо - а раздеваться неловко и совсем не хочется, но Иванка прыгнула за Андро в купальнике, красиво вытягивая в прыжке русалочьи ноги. Я спустилась потихоньку.
  
  Ночное море оказалось тёплое, почти как днём, только чёрное и как-то по-особенному блестящее. Пока Иванка с Андро носились в нём, как взбесившиеся дельфины, я тихонько плескалась возле берега.
  
  Потом мы сидели на камнях, и Андро с Иванкой о чём-то неспешно говорили на хорватском, целовались и негромко покатывались.
  
  Потом у нас подсохли на ночном ветру купальники, и мы стали подниматься к цивилизации.
  
  - Иванка! - закричал приятным голосом Андро и дальше что-то мне непонятное. Иванка встала, как вкопанная, и с силой хлопнула себя рукой по попе. Круто повернулась и побежала вниз, к камням.
  
  - Деньги потеряла! - крикнул мне Андро и побежал за ней. Я тоже было побежала, но с ходу наступила на какую-то корявую гальку, сильно ушибив ступню. Когда я, ковыляя, спустилась к прибрежным камням, белая майка Иванки и рубашка Андро беспорядочно метались в темноте, казалось, над самой водой: луну закрыло набежавшей тучей, и больше не было видно ни зги. Из темноты доносились сдавленные чертыхания подруги и однообразные, тоскливые выкрики хорвата, похожие на чаячьи. Кажется, он ругал Иванку. Несколько слов я поняла.
  
  Я тоже стала шарить, ползая по валунам и гальке. Вода немного поднялась и плескалась между камнями, иногда я оскальзывалась на чём-то неприятном и, возможно, живом. Предприятие мне казалось совершенно безнадёжным, но тут луна выглянула из-за тучи, и я, стоя на четвереньках, увидела, как плывут прямо у меня под носом пятнистые бумажные прямоугольники: наши деньги.
  
  По пути к дому тёти Ядранки я, конечно, отстала из-за ушибленной ноги, а Иванка с Андро, конечно, не оглядывались и не сбавляли хода. Они всё отдалялись и отдалялись от меня, и только чаячьи вскрики Андро не давали мне потеряться, когда их фигуры ныряли в какую-нибудь густую тень или скрывались за поворотом.
  
  Комната, где мы с Иванкой спали, была совсем крошечной и ночью казалась ещё меньше. Светлое, разбитое на прямоугольники пятно от окна ложилось каждый раз ровно в центр пола, между моей кушеткой и Иванкиной кроватью, очень старой, с округлыми железными спинками и досками вместо давно вышедшей из строя пружинной сетки. Раньше Иванкино лицо сквозь темноту белело, но теперь она уже загорела, и её было совсем не видно - так, что-то чёрное на подушке.
  
  - Иванка, - сказала я, глядя туда, на чёрное. - А твой Андро что, нудист, или что?
  
  - Ну так, только на пляже ночью. Раньше в Югославии многие голышом купались. У него привычка осталась.
  
  Ночь в доме тёти Ядранки никогда не была беззвучной. Всегда сквозь тишину было слышно тиканье. Сначала я думала, что за стенкой подвешены ходики, но Иванка потом сказала, что это просто древоточец где-то в комнате жрёт. Может быть, даже мою кушетку.
  
  - Хорошо, что мы всё же деньги нашли. А то как домой вернулись бы, непонятно.
  
  - Андро ещё дал бы.
  
  - Он же кричал, что последние.
  
  - У хорвата деньги всегда - последние, если его послушать.
  
  Прямо напротив окна висит фонарь. Свет у него странный, рыжеватый. И пятно на полу рыжеватое.
  
  - А ты не обижаешься, когда он так на тебя кричит?
  
  - Кто кричит?
  
  - Андро.
  
  - Да не кричит он. Так, понудеть любит.
  
  - А на слух совсем как крик. Я даже проснулась с вечера именно от крика.
  
  - Ты других балканских мужин не слышала никогда. Хорватов тут считают чуть ли не шведами. По темпераменту.
  
  Наверное, я никогда бы не смогла встречаться с балканским мужчиной, подумала я и заснула.
  
  ***
  
  День выдался жаркий и душный. Когда около полудня я проснулась, то первое, что почувствовала - как к моей коже липнут простыни, а волосы склеились от пота. Я не могла заставить себя вылезти из душа минут тридцать.
  
  Тётя Ядранка дремала в кресле-качалке с журналом на коленях. Иванки не было видно.
  
  Я обнаружила в холодильнике кастрюлю с морсом и виноград, немного попила и поела.
  
  Пришла Иванка. Она ездила в Риеку к тёте Наде, у которой, оказывается, лежало несколько карнавальных костюмов ещё, наверное, с социалистических времён. Заодно Иванка купила большое пластиковое ведёрко мороженого.
  
  Мы развесили костюмы во дворе на верёвке, чтобы проветрить от запаха лаванды и других горько пахнущих трав, а сами сели с ведёрком и ложками в тени деревьев и принялись лениво есть мороженое, разглядывая сокровища тёти Нады. Тут были: советская пионерская форма, костюм Красной Шапочки, кошачьи хвост и уши (немного облезлые, зато ярко-рыжие), странный синий парик (то ли для Мальвины, то ли для русалочки), огромная борода (Иванка уверяла, что от костюма кубинского революционера), цыганская юбка, широченные малиновые шаровары и чёрный плащ-накидка с капюшоном и нашитыми звёздочками из фольги.
  
  - Если мы наденем тебе бороду, шаровары и пионерский галстук на голову, получится отличный турецкий пират, - заявила Иванка.
  
  - Ну уж нет, давай лучше из тебя получится турецкий пират! А я буду пионеркой, у меня рост подходящий.
  
  - Но-но, у меня свидание. Я буду русалкой! И пират возле русалки смотрится куда лучше пионерки.
  
  - Пусть твой Андро пиратом и будет, раз у вас свидание.
  
  Иванка покатилась так, словно я невесть как пошутила. У неё было отличное настроение, и жара её ничуть не мучила.
  
  - Надену с париком блестящую мини-юбку и верх от купальника, - сказала она так, словно спор только что шёл не из-за моего костюма. - Можно ещё глаза тенями с блёстками накрасить.
  
  - И губы - блеском.
  
  - Нет, я же вино пить буду. Если после каждого глотка буду подкрашивать - это сколько же блеска я за вечер съем!
  
  Иванка всегда глядела в будущее. Я знала это ещё со времени разговора о могиле. Судя и по ирисам, и по вину, будущее всегда представало перед ней прекрасным.
  
  Пионерская юбка оказалась мне самую малость коротковата, а блузка - узковата, но Иванка заявила, что для карнавала так даже лучше. Несмотря на мои протесты, она мне даже пилотку на голову нацепила при помощи десятка невидимок.
  
  Ладно, будем честны, мне очень шло. Я была похожа на Саманту Смит, примерившую форму своих советских сверстниц. Мне не хватало только туфелек с белыми гольфиками. Но Иванка решила идти на карнавал босиком, и я из солидарности тоже разулась.
  
  Андро приехал на такси. Наверное, они с Иванкой успели созвониться, потому что его лицо перечёркивала "пиратская" повязка. Она, собственно, и составляла весь карнавальный костюм.
  
  Город Сень стоял на востоке, так что солнце садилось у нас за спиной и казалось, что мы едем в наступающую ночь. Я сидела возле таксиста, мрачного здоровенного мужчины. Иванка сзади, сев боком, складывала ноги на колени Андро; он смеялся и щекотал её под коленкой, и тогда она взбрыкивала и тоже смеялась, хватала Андро за ус и легонько дёргала.
  
  - Ты разве не отдала голос за ноги? - спрашивал он и ещё что-то, мне непонятное. Незакрытый глаз у Андро светился, а с такой улыбкой можно было идти сниматься в кино. Только сейчас я поняла, как Иванка могла в него влюбиться.
  
  Иванка, конечно, бросилась в толпу, музыку и свет разноцветных фонарей и витрин как в волны морские - без раздумий и разбега, даже не оглядываясь, пошёл ли за ней Андро. А он, конечно, не отставал ни на шаг. Я, поколебавшись, пошла за ними - так, чтобы не навязываться, но и чтобы не терять из вида. Все люди здесь делились на два вида: тех, кто танцует, и тех, кто протискивается между танцующими. Определённо, Иванка и Андро были из первых, а я - из вторых.
  
  Я настигла их у прилавка. Андро взял себе с Иванкой по бутылке вина, они пили и целовались, снова пили и снова целовались, а потом так и убежали танцевать, с бутылками в руках.
  
  - Один бокал красного, пожалуйста, - попросила я и спохватилась, что произнесла это по-русски. Прежде я в Хорватии сама ничего не покупала. Понимают ли здесь по-английски? Но продавец уже невозмутимо протягивал мне высокий пластиковый стакан. Так, со стаканом, по самому краю толпы и безумного курортного веселья, я и побрела. Я чувствовала себя не то, чтобы грустно, но как-то растерянно. Я, наверное, просто не умею веселиться. Каждый раз, когда надо сидеть на чьём-то дне рождения или принимать гостей на своём, я не ощущаю ничего, кроме тихого отчаяния: всем вот весело, а мне - нет. Непроизвольно я вжималась в самые тихие и тёмные уголки, разглядывая разгорячённых краснолицых гуляк, занявших улицы и площади.
  
  - Простите, - пробормотала я, налетев на высокого мужчину и, конечно уж, облив ему белую майку вином. - Э... Сорри.
  
  - Ничего страшного. Вы танцуете?
  
  Я подняла голову, чтобы взглянуть мужчине в лицо. Это был Аркадий, тот парень, что приплывал к нам на камни в выходные. Я обрадовалась ему почти, как родному. Даже если он ищет здесь Иванку, это означает, что я не останусь одна в ужасной карнавальной толчее.
  
  - Не танцую. А вы?
  
  Светские разговоры никогда не были моей сильной стороной.
  
  - Пока у вас не появится настроения, наверное, нет. А где ваша подруга?
  
  - Там. Веселится.
  
  Мы побрели рядом, болтая, как водится у людей, обо всём - и ни о чём интересном. Людской поток - пёстрый, хохочущий, многоногий и многорукий - перестал быть пугающим, он обтекал нас с Аркадием мягко и туго, как морская волна - острый лодочный нос. Аркадий рассказывал о себе, и я не слышала половину слов из-за музыки и голосов вокруг; я тоже рассказывала о себе, уверенная, что точно так же мой собеседник выхватывает только отдельные слова. В конце концов, это было неважно. Через пару недель нам предстояло расстаться навсегда, а какая мне тогда разница, кем работает Аркадий, и какая разница ему, на какой из московских улиц я живу?
  
  От вина, жары и шума кружилась голова. Нестрашно, даже наоборот, приятно. Кажется, мы далеко отошли от площади, на которой выплясывала Иванка: свернули по очереди на несколько улиц, а теперь вообще поднялись наверх, на украшенную вьюнками и фонариками деревянную галерею. Тут было гораздо тише, оттого, что все люди остались снизу, в лужах пёстрого света. Аркадий вдруг приобнял меня. Ладонь у него была длинная, узкая, слишком горячая. Мы замолчали. Наверное, он сейчас глядел на меня. Мне не хотелось задирать голову, так что я не знала точно.
  
  - Надо было купить шашлыка, когда мы проходили мимо, - с сожалением сказала я, вдруг поняв, что жутко голодна. - Возвращаться неохота.
  
  - Я сбегаю, - с готовностью откликнулся Аркадий.
  
  - Ой, спасибо! Подождите, я достану деньги...
  
  - Здесь вы в гостях, а не я! Я угощаю...
  
  Он нырнул в тень за вьюнками, показался на залитом светом пятачке у лестницы вниз и вновь нырнул - на лестницу, спрятанную от моих глаз углом дома. Я поставила пустой стаканчик у ног и опёрлась о перила, разглядывая карнавал. При взгляде сверху он состоял, в основном, из шляп и париков. Я точно разглядела, что один из них - синий. Мне стало скучно. Оказывается, мы всё это время кружили у площади, где танцевала Иванка. А отсюда Аркадий, наверное, пытался её разглядеть.
  
  Перила подломились подо мной безо всякого звука. Я почти инстинктивно извернулась, как, бывало, изворачивалась в Москве в февральский гололёд, и чудом уцепилась за один из столбиков, поддерживающих крышу галереи. Снизу послышались вскрики; я попыталась поглядеть туда и поняла только, что люди расступились подо мной, сбежав от осыпавшихся вниз кусков дерева. Мне никак не удавалось подтянуться обратно. Я много раз слышала о том, как страх пересиливал действие алкоголя, но то был явно не мой случай. Голова кружилась просто бешено, сердце мелко и противно дрожало и руки стали ватными. Отчего-то особенно стыдно было за развевающуюся коротенькую юбку, за то, что всем устремлённым на меня снизу глазам открыты мои бёдра и бельё.
  
  - Олеська! - со стороны лестницы бежал, вытягивая ко мне руки, Аркадий. Я потянулась одной рукой ему навстречу. Аркадий был шагах в четырёх, когда кусок столбика и доски под моими ногами ушли вниз, и я оглушительно быстро полетела следом за ними.
  
  Моё падение задержали ветки какого-то дерева; они согнулись и подломились подо мной. Я ударилась о булыжники мостовой, подумала о том, что никаких деревьев возле галереи не было, и тут возле меня раздался пронзительный чаячий крик. Я узнала этот голос - голос Андро. От осознания, что ветки были не ветками и что я своим телом отломила ему руки, голова закружилась совсем уж бешено, а потом выключилась.
  
  ***
  
  Аркадий пришёл на третий или четвёртый день. Я успела забыть о нём; смутно помнила, что он помогал отвозить меня к Иванке и нёс на руках в нашу с ней комнату, но вообще как-то не думала о нём. Меня очень беспокоила Иванка. Она взялась ухаживать за мной, заявив, что, во-первых, больше моего понимает в сломанных ногах и всяческих ушибах, а, во-вторых, что она сама виновата в моём падении.
  
  - Да никто не виноват, - возражала я. - Просто галерея давно сгнила.
  
  - Я лучше разбираюсь, кто виноват. Я почаще тебя бывала виноватой. Во-первых, ты - моя гостья, я тебя сюда затащила. Во-вторых, когда тащила, отлично ведь знала, что ты малахольная. Ты меня, Олеся, прости, но ты по жизни какая-то терпила. Тебя без надзора оставлять нельзя. Или обворуют, или ты на ровном месте на гвоздь напорешься.
  
  Иванка была не из тех, кто считает, что самолюбие и покой больных надо оберегать. Угрызения совести не мешали ей каждый день уходить к камням и возвращаться оттуда, распространяя запах водорослей и солёной воды. Чтобы я не закисала, она приносила ракушку или "куриного бога". Я бы предпочла журнал комиксов. Но на фоне того, что именно Иванка помогала мне доходить на одной ноге до туалета и обратно, подавала лекарства и еду и накладывала компрессы на гудящий от духоты лоб, мне казалось неловким посылать её ещё и за покупками.
  
  К тому же она скучала по Андро. Его увезли домой, на какой-то остров, с забинтованными и привязанными к лубкам руками. Андро обошёлся без переломов, но сильно повредил связки. Он не звонил - стеснялся, наверное, утруждать старую маму. Андро тоже пострадал из-за Иванки, она твёрдо была в этом уверена: не падала бы я, он не ринулся бы меня спасать, а кто привёз меня туда, где я упала, каждому понятно. Чтобы немного заглушить тоску, она ходила плавать и ночью. Денег, чтобы нанять катер до острова, у нас после моего посещения местной больницы не было. Между Иванкой и Андро лежало всего-навсего море, а получалось - бесконечность.
  
  У Аркадия оказались красивые кисти рук, покрытые белёсыми, выгоревшими на хорватском солнце волосками, и немного слишком широкий нос. Я успела всё это забыть. И голос забыть успела, а он был приятным.
  
  - Ну, я тебе сдам пока больную, - сказала гостю Иванка. - И купаться пойду. Ты смотри за ней, она малахольная.
  
  - Я так и понял, - ответил Аркадий. - Меня тянет к малахольным девушкам. Если понравилась, то всё уже понятно. Хотя до такого, чтобы разламывали галереи, ещё не доходило.
  
  Я немедленно захотела, чтобы он вышел. И ещё - чтобы остался.
  
  В руках у Аркадия был букет мелких желтоватых роз; он просто положил его на комод у моего изголовья. Мне на лоб повеяло свежестью. Иванка попрощалась и вышла.
  
  - Нет, правда. Если ты очень хотела меня впечатлить, тебе это удалось. Смерть пионерки у меня до сих пор перед глазами стоит.
  
  Он сел на постель Иванки, вытянув ноги через всю комнатушку к моей кушетке.
  
  - У меня огромное чувство ответственности. Просто невероятное. Можешь на нём прыгать, как хочешь. Посылать за мороженым, апельсинами и дамскими романами. Или заставить постирать что-нибудь.
  
  - Не надо, - поспешно сказала я. - Скажи лучше, как там большой мир. Его с кушетки не очень хорошо видно.
  
  Аркадий, улыбнувшись, кинул взгляд в сторону окна.
  
  - Ну, там отличная летняя погода. Небо совсем чистое, и солнце жарит так, что можно выносить стерилизовать банки под пикули. Все дети убежали купаться, потому что играть под таким солнцем решительно ни во что невозможно. А вот в тени кустов и деревьев во дворе довольно свежо. Если найти, что подстелить, то можно было бы сесть вдвоём и держаться за руки. Как тебе такая идея?
  
  - Мне без опоры сидеть трудно.
  
  - Ну, с этим мы что-нибудь придумаем.
  
  Грудь у него, конечно, была горячущая и почти обжигала сквозь майку; он пах каким-то популярным мужским ароматом, и ему шло. Когда он спускался со мной на руках по скрипучей от времени лестнице, меня охватила паника, и я прижалась к нему теснее. Кажется, нам обоим понравилось.
  
  Убедившись, что моя загипсованная нога полностью лежит на вынесенном тётей Ядранкой одеяле, Аркадий уселся рядом так, чтобы удобно было держать меня в объятьях. (Звучит настолько восхитительно, что слово "объятья" я повторила про себя несколько раз). От яркого света слезились глаза, я опустила веки и прислонилась щекой к груди Аркаши.
  
  - Так всё странно. Я думаю и думаю, может быть, ты просто не заметил. А потом заметишь и побежишь за Иванкой.
  
  - Что замечу?
  
  - Что у меня ноги короткие.
  
  - Это вообще не проблема. У меня вон какие длиннющие: за тебя и за меня.
  
  - А ещё я очень обычная.
  
  - А я ещё обычней. У меня ни одной особой приметы и биография прескучнейшая.
  
  - Как ты меня вообще заметил...
  
  - Я плыл, плыл и увидел на камне русалочку, бледненькую, беленькую. Летом здесь не бывает таких белых девушек. Я удивился и подплыл поглядеть. Поглядел и влюбился.
  
  Из окон тёти Ядранки тянуло мармеладом. На этот раз она варила апельсиновый. Он ей удавался так замечательно, что я думала выпросить пару банок с собой.
  
  - Значит, получается, в меня можно влюбиться?
  
  - В тебя можно так влюбиться, что я через две недели увольняюсь и еду с тобой в Москву, следить, чтобы твоя короткая нога заживала как надо. Я буду спать у тебя на полу в спальнике и вскакивать по первому зову, бряцая рыцарскими доспехами. Рыцарские доспехи - единственная, кстати, моя особая примета. Но обычно мне удаётся её скрывать от посторонних глаз. Тебя я просто заранее предупреждаю, чтобы ты сильно не удивлялась. Когда я влюбляюсь, они начинают вылезать.
  
  - Ты сейчас мелешь такую чушь, что я теперь точно знаю, что ты и правда влюбился.
  
  - Ну да, чушь я мелю выразительно.
  
  Удивительно: вроде у меня по-прежнему всё болело, и вроде бы не так уже противно болело. Глупо, глупо, глупо. Я видела Аркашу четвёртый раз в жизни - и так разомлела. Симпатичный парень, подумаешь! На руках носит, подумаешь...
  
  - Аркаш, а ты знаешь, что слишком сильные влюблённости проходят как раз за две недели?
  
  - Ты слишком сильно влюблена? Тогда горе мне. Я рассчитывал на самую чуточку. Чтобы хватило... на сколько-нибудь. Надолго.
  
  Конечно, потом мы ещё много наговорили. Конечно, потом мы ещё и целовались. От поцелуя я переволновалась и почти что потеряла сознание, Аркаша укачивал меня, снова прислонив к груди, и гладил мне волосы.
  
  Потом мы обедали с тётей Ядранкой в гостиной. Они с Аркашей пристроили меня в старом кресле с высоченной спинкой, подсунув подушки, и к креслу подтащили обеденный стол. Есть мне не очень хотелось, но посидеть в тихой и дружелюбной компании было приятно. Я сослалась на то, что у меня всё ещё болят потянутые запястья, и Аркаша время от времени набирал вилкой немного салата или отламывал кусочек паровой котлетки, чтобы накормить меня, и это было тоже очень приятно.
  
  Так, в кресле, я и задремала, устав от прогулки и обеда, и проснулась от шума и беготни. В доме был включен весь свет; поглядев в окно, я поняла, что уже ночь. Тётя Ядранка, побледневшая, с заострившимся носом и красными веками, бешено накручивала диск старенького пластикового телефона, подклеенного скотчем по швам, и то задавала вопросы, то в чём-то убеждала. Вокруг неё стояло несколько женщин, они переговаривались. Все повторяли имя Иванки. Входили и выходили мужчины и мальчики-подростки. Вошёл и Аркаша. Лицо у него было хмурое. Он сразу увидел, что я проснулась, и присел на стул возле, беря меня за руку. Я почувствовала, что он вспотел. Даже это казалось в нём приятным.
  
  - Твоя подруга пропала.
  
  - Куда? То есть нет, как?
  
  - Тётя послала меня позвать её к ужину, а там на камнях её вещи, а её самой нет нигде. Я весь берег обегал. Мы пока решили, что она могла поплыть вдоль берега к другим родственникам. Ну, или нет. Но когда топятся, наверное, вещей не снимают.
  
  - Да не собиралась она топиться! Иванка вообще не такой человек. А мальчишки? С ней всегда мальчишки купаются, неужели они ничего не видели?
  
  - Говорят, что несколько раз отплывала далеко и возвращалась. А потом вроде как им пора было по домам идти ужинать.
  
  Похоже, моему организму не было разницы, поцелуй или покойник; он норовил упасть без сознания, и ему это опять почти удалось. Немедленно все захлопотали вокруг меня, вызывая всё большее головокружение суетой. Я застонала, пытаясь закрыть лицо ладонями, и почувствовала, что Аркаша поднимает меня на руки и несёт.
  
  - Включить тебе свет?
  
  Света мне сейчас и от фонаря на улице было слишком много. В тёмной и тесной комнатушке удушливо сладко пахло подувядшими розами. Несмотря на шум в гостиной, отчётливо было слышно тиканье невидимого и неугомонного жука.
  
  - Не включай. Открой лучше, пожалуйста, окно.
  
  С ночным неторопливым ветерком наполнил комнату запах соли и водорослей. Наверное, прилив начался, подумала я вяло. Если вещи с камней не забрали, унесёт водой. И придётся Иванке идти в одном купальнике.
  
  Я зарыдала.
  
  Аркадий гладил меня по голове, вытирал лицо подвернувшимся полотенцем и уговаривал ещё немного поспать. Потом он сообразил принести обезболивающее и успокоительное; я выпила таблетки и затихла, глядя в сереющий потолок высоко наверху. Аркаша переложил розы на подоконник, догадавшись, что меня мутит от их сильного запаха, поцеловал меня в лоб и висок и ушёл к другим мужчинам. Кажется, они все собирались прочёсывать берег. Посмотреть, не принёс ли что-то прилив...
  
  Я задремала, наверное, на десять или пятнадцать минут. Меня разбудил звонок. Звонил не мой телефон, а Иванкин, брошенный на её кровати. В темноте его экран сиял голубовато-зелёным светом. Я глядела на него, а он звонил и звонил, чуть подрагивая от собственного звука. Тогда я сползла с кушетки и неловко, на четвереньках, подволакивая загипсованную ногу, подобралась к Иванкиной постели. Телефон продолжал звонить всё время. С той стороны жаждал общения кто-то очень настойчивый. Я нажала на кнопку ответа и поднесла трубку к уху:
  
  - Алё?
  
  - Олеська! - закричал в трубке голос Иванки. - Олеська, ты чего свой телефон не заряжаешь, а? Я дозвониться не могу!
  
  - Ой, - сказала я. - Подожди, я сяду удобнее. Ты где?
  
  - Вот сначала сядь, тогда скажу. Села там?
  
  Я привалилась спиной к кровати, вытягивая свои совершенно недлинные ноги в оранжевые пятна света на полу.
  
  - Где ты?
  
  - Я у Андро! На острове!
  
  - Что?! Как?!
  
  - А я купалась, купалась, а потом подумала, что оставить тебя на пару дней есть на кого, и поплыла к Андро. Я хорошо плаваю, только досюда долго, так что я раньше никак не могла позвонить.
  
  - Подожди.
  
  Я постучала кулаком по полу, надеясь, что тётя Ядранка услышит и подойдёт. Кричать у меня не было никаких сил.
  
  - Так ты на острове? А ты не подумала, что можешь его не найти и заблудиться в море?
  
  - Ну, Олеська! Это же моё море, я его с детства знаю. Тут и заблудиться негде. Наткнёшься или на берег, или на теплоход. Это же не Тихий океан. Так что я раз, раз, и доплыла. Уже успела с Андро вся обцеловаться и душ принять.
  
  Голос у Иванки был такой счастливый, что у меня всё никак не поворачивался язык сказать ей, что она скотина. Пусть ей потом скажет тётя. Я ещё раз постучала в пол и для верности даже грохнула загипсованной ногой.
  
  - У него тут розы растут вокруг дома, их мама разводит. Просто прелесть так вот выйти ночью и подышать. Олесь, ты что там делаешь, ты слушаешь меня?
  
  - Я слушаю, Иванка, - сказала я, поворачивая лицо к окну и жмурясь на фонарь. От окна шёл на меня смешавшийся запах соли и роз, и он казался мне очень свежим и даже чудесным. Я вдруг поняла, что нисколечко не обижаюсь на подругу. Просто она была Иванка, и всё.
  
  - Дом очень старый, весь скрипит, но я здесь, кажется, буду жить. Ой, а ещё тут два крыльца, одно обычное, а другое с длинной каменной лестницей, и выходит она прямо в море. Я как раз на ней сижу, на берег гляжу. Сам берег не видать, а огоньки разноцветные где-то там над морем смотрятся здорово. Сейчас прилив, между прочим, хочешь послушать?
   В стене открылся прямоугольник света, а в прямоугольнике чернелась сухонькая фигурка тёти Ядранки. А я сидела на полу и слушала, как прямо возле моего уха грозно и весело бьёт о камень бесшабашное Иванкино море.
 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  А.Довлатова "Геомант" (Попаданцы в другие миры) | | А.Тьюдор "Сертификат" (Романтическая проза) | | С.Торубарова "Василиса в стране варваров" (Попаданцы в другие миры) | | LitaWolf "Проданная невеста" (Любовное фэнтези) | | О.Герр "История (не)любви" (Любовное фэнтези) | | А.Анжело "Сандарская академия магии" (Любовное фэнтези) | | ЛавДи "Противостояние Том I" (ЛитРПГ) | | Н.Королева "Не попала, а... залетела! Адская гончая" (Юмористическое фэнтези) | | Н.Кофф "Не молчи " (Короткий любовный роман) | | Vera "Праздничная замена" (Короткий любовный роман) | |
Связаться с программистом сайта.
Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
М.Эльденберт "Заклятые супруги.Золотая мгла" Г.Гончарова "Тайяна.Раскрыть крылья" И.Арьяр "Лорды гор.Белое пламя" В.Шихарева "Чертополох.Излом" М.Лазарева "Фрейлина королевской безопасности" С.Бакшеев "Похищение со многими неизвестными" Л.Каури "Золушка вне закона" А.Лисина "Профессиональный некромант.Мэтр на охоте" Б.Вонсович "Эрна Штерн и два ее брака" А.Лис "Маг и его кошка"
Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"