Медведникова Влада: другие произведения.

Маяк ветров

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Творчество как воздух: VK, Telegram
  • Аннотация:
    "Нас не разлучит ни утро, ни ночь, ни зима, ни весна. Пусть услышит огонь, лес и небо - мы всегда будем вместе". История о мальчике, пришедшем из леса, и о девочке, выросшей в городе. О том, как опасность заставила их отправиться в путь и увела далеко от дома. В этой сказке нет принцесс, драконов и рыцарей. Но есть дикари, живущие в лесу. Есть города со странными обычаями. Есть летающие корабли, опасные ритуалы, священный жемчуг и маяки, сигналящие ветрам. Непознанный мир, по которому предстоит странствовать героям. ОЗНАКОМИТЕЛЬНЫЙ ФРАГМЕНТ. Повесть можно купить и скачать здесь или бесплатно прочесть полностью здесь

  Влада Медведникова
  
  МАЯК ВЕТРОВ
  
  Часть первая
  1.
  В эту ночь он узнал свое имя.
  Имя было терпким на вкус, темным как полночь и пахло хвоей.
  Криджи - его настоящее, тайное имя.
  Он не знал, сколько сидел здесь, в сердце леса, прежде чем имя пришло к нему. Шаман увел его в чащу на закате, оставил одного. Звезды мерцали сквозь переплетение листвы и ветвей, ночные шорохи казались ближе и громче.
  Посвящение может тянуться долго. Два года назад старшая сестра ушла в лес узнавать свое имя. Через три дня она вернулась. Аэш - вот как звали сестру с тех пор, а для чужаков она стала Ро, Охотницей.
  Уже тогда он знал, что ему не суждено стать охотником. Об этом говорили все: и родные, и шаман, и дети из других семей. И, должно быть, поэтому его посвящение откладывали вновь и вновь. То гадание велело подождать, то племя было слишком далеко от сердца леса, то приходили чужаки... Весна превратилась в лето, и он начал тревожиться: что если ему придется остаться ребенком еще на год? Снова и снова вспоминал слова младшей сестренки: "Все считают, что ты слишком маленький и слабый, хотя тебе уже одиннадцать лет". Она прошептала это в темноте шалаша, когда никого не было рядом.
  Но вчера шаман объявил, что время посвящения пришло. Увел от костров племени, показал полузаросшую тропу и велел идти по ней. "Дойди до поляны и оставайся там, жди своего имени", - такими были напутственные слова.
  Когда он добрался до места и устроился на земле среди запахов папоротников и хвои, закат уже догорал. Нужно было слушать лес, ловить каждое движение и звук, но мысли утекли далеко, и он забылся. Он не спал, но после, сколько ни пытался, не мог вспомнить, о чем думал тогда. Знал только, что очнулся, когда сердце заполнилось тоской, желанием увидеть что-то и узнать. И, хотя он не ел ничего с утра, на языке был терпкий вкус, а лес шелестел и повторял: "Криджи".
  Так называлась ягода, прячущаяся среди хвои. Не запретная, но и не сладкая, ягода шаманских отваров и целебных настоев. Таким было его имя. Его звали Криджи.
  Теперь можно было подняться, вернуться к шаману и придти в племя уже взрослым.
  Но Криджи медлил. Он сидел на земле, вглядывался в темноту и ждал. Сам не знал, что его насторожило - скрип ветки, чуть слышный шорох? Чувство, что кто-то следит за ним из темноты? Кто-то строгий, но добрый, родной.
  Шорох повторился, в густом подлеске блеснули глаза. В другую ночь Криджи потянулся бы за палкой, прикрикнул, отпугивая зверя, но не сегодня. Сегодня все было по-другому, и Криджи протянул пустую ладонь к невидимому пришельцу и сказал:
  - Прости, у меня ничего нет для тебя. Только мое новое имя. Меня зовут Криджи.
  Нельзя называть свое имя просто так и уж тем более нельзя протягивать его как подношение неизвестному духу или зверю. Это имя лишь для родных, для самых близких. Но Криджи не чувствовал ни капли сомнения, ни тени угрозы.
  На поляну выпрыгнула белка.
  Несколько мгновений сидела неподвижно - черные бусины глаз смотрели внимательно и серьезно - а потом подобралась ближе, тронула лапой протянутую ладонь. Коготки остро кольнули, но Криджи не отдернул руку.
  - Здравствуй, родич, - сказал он. Голос превратился в тихий, почтительный шепот.
  Белка была большой даже для здешнего леса - доставала сидящему Криджи почти до плеча. Шерсть казалась совсем темной, но днем, должно быть, отливала в рыжий. Вдоль морды тянулись белые полосы, отчего-то делавшие белку еще серьезнее и строже.
  Может быть, Криджи слишком маленький и слабый, может быть, ему не суждено стать охотником, но на его посвящение пришел тотемный зверь рода, большая белка. Мало с кем случалось такое.
  Белка кивнула, словно соглашаясь, и отпрыгнула на тропу, ведущую к дому.
  - Пора возвращаться? - спросил Криджи и поднялся на ноги.
  Они затекли от долгих часов на земле, но с каждым шагом идти становилось все легче. Сперва Криджи слышал шорохи в стороне от тропинки, видел блеск внимательных глаз. Но потом все стихло, и в деревню Криджи вернулся один.
  Ему хотелось скорее добраться до родного шалаша, назвать сестрам свое имя. Но сперва нужно было узнать, кем он стал для племени, как его будут звать чужие люди. Поэтому Криджи направился к жилищу шамана.
  У входа трещали два высоких костра, а между ними, озаренный пламенем, стоял шаман. Застыл, скрестив руки на груди, высокий, выше многих охотников. В ушах, проколотых многократно, от мочки до острого кончика, качались костяные серьги. Руки по плечи были оплетены амулетами: кусочками кожи и пушистых шкур, яркими лентами и шнурками с металлическими бляшками. Отблески огня плясали в непроницаемых глазах.
  - Я нашел свое имя, - сказал Криджи.
  Само имя произносить не стал - все знают, что шаманы легко заглядывают в души и различают имена. Прежде Криджи мечтал иногда, что шаман выберет его в ученики, но скоро понял, что слишком слаб и для этого. Ведь любой шаман - тот же воин, только сражается с незримыми врагами.
  Криджи ждал, что сейчас шаман наденет на него новый оберег и назовет внешнее имя, определит судьбу. Но тот молчал, возвышался меж двух огней, смотрел испытующе, будто знал, что не все еще произнесено. И поэтому Криджи сказал:
  - Ко мне приходила белка.
  Шаман кивнул, жестом велел идти следом и скрылся в шалаше. Криджи перешагнул порог.
  В очаге дымились угли, свет лучины дрожал на столе. Криджи молча стоял посреди жилища, смотрел, как шаман смешивает что-то в огромной кружке, льет настои из пузатых бутылок. От дыма слезились глаза, и Криджи хотел уже заговорить, задать вопрос, - но тут шаман повернулся, протянул кружку.
  - Пей, - сказал он. - Пей и узнаешь, кто ты.
  Охотник, наверное, выпил бы напиток залпом, но Криджи не хватило на это сил. Он пил маленькими глотками, и вкус был терпким, как новое имя. Огонь разливался по телу, мир шатался, а потом превратился в раскаленную ночь, сомкнулся и погрузился во тьму.
  
  ***
  Снов не было, лишь непроглядная тьма. Когда она схлынула, Криджи не сразу понял, где он и почему так светло. Солнечные лучи падали сквозь щели в шалаше, через лапник на крыше. Пахло летним воздухом, теплой землей и домом.
  Тело едва слушалось, но Криджи заставил себя приподняться и понял, что сидит на своей постели, в родном жилище. Ему казалось, что прошло лишь мгновение - только что он принял из рук шамана кружку, а потом вдруг попал домой, и ночь сменилась полднем.
  Шкура, заслонявшая дверной проем, колыхнулась, и в шалаш заглянула младшая сестренка, Стрекоза. Криджи успел увидеть чумазое лицо и взъерошенную копну волос - и сестренка тут же метнулась обратно.
  - Мальчик проснулся! - донесся снаружи ее крик.
  - У него теперь другое имя. - Голос Аэш был ясно различим сквозь плетеные стены. Она говорила строго, и Криджи представил, как Стрекоза стоит перед ней, потупившись, и ковыряет ногой землю.
  Криджи улыбнулся и попытался встать. На миг дом пошатнулся, земля едва не ушла из-под ног. Но все же удалось устоять.
  Шкуры у входа вновь распахнулись, затопив жилище солнцем и ароматом хвои, а затем вошли и обе сестры. Аэш вела Стрекозу за руку, а та смотрела на Криджи во все глаза, словно пыталась понять, кто же он теперь такой.
  Но он и сам все еще не знал этого.
  - Здравствуй, Криджи, - сказала Аэш.
  Теперь ее голос звучал серьезно, и сама она выглядела так, словно собралась на торжество племени: в волосах блестели охотничьи амулеты, ожерелье из клыков обвивало шею, а острые кончики ушей были выкрашены в красный цвет.
  - Умойся и переоденься, - велела Аэш. - Шаман хотел видеть тебя, как проснешься.
  Она отпустила Стрекозу, склонилась к плетеному сундуку и вытащила куртку. Совсем новую - наверное, много недель тайком сшивала куски кожи, резала бахрому и нанизывала бусины. Куртка вышла красивая и носить такую мог любой: и ученик оружейника, и сказитель, и даже охотник.
  - Спасибо, - сказал Криджи и нерешительно улыбнулся.
  Он пока не знал, как ему говорить и держаться. Не знал, кем стал в племени.
  
  Шаман ждал их не в своей хижине, а у главного костра. Поодаль сидели старейшины: Старший Охотник с огромным резным луком, Главная Травница, седая и молчаливая, и Первый Мастер, чьи руки всегда были заняты работой, - он и сейчас плел что-то, тихонько насвистывая. Криджи одернул новую куртку - она была великовата, сидела непривычно, - и сел у костра, напротив шамана.
  Огонь здесь горел всегда. И сейчас, в полдень, на углях плясали почти прозрачные языки пламени. Шаман подкинул в костер ветку, и костер затрещал, взвился искрами. Криджи смотрел на шамана сквозь дрожащий воздух.
  - Ты видел сны? - спросил шаман. - Видел свой путь?
  - Нет, - ответил Криджи и опустил глаза. Неужели посвящение не пройдено и в племени нет для него места? - Я спал без снов.
  Шаман кивнул, словно услышал верный ответ, и сказал:
  - Старейшины, ваше слово.
  Главная Травница задумчиво взглянула на Криджи.
  - Он мог бы стать лекарем. - Казалось, она взвешивает каждое слово. - Но у нас есть лекари. Я согласна.
  - Оружие ему не по силам, - сказал Старший Охотник. - Я согласен.
  - Мечтателя трудно обучить ремеслу. - Первый Мастер говорил, продолжая сплетать нити, скручивать узлы. - Я согласен.
  Сердце Криджи так заколотилось от их слов, что на миг он оглох, слышал лишь шум крови в ушах. Руки похолодели, горло сжал страх. Неужели Криджи останется для племени никем, не получит внешнего имени, будет отвергнут?
  Но тут шаман протянул над костром руку. На ладони лежал амулет: красный шнур, а на нем - орех, выпиленный из черного дерева.
  - Надень, - велел шаман. - Ты будешь Чету.
  Криджи взял амулет, сжал в кулаке, а потом надел, спрятал под рубашку. Тяжелый и теплый орех касался кожи, не давал забыть о себе. Криджи прислушался к своим чувствам - изменились ли они? Но не ощутил ничего нового.
  До сих пор в племени не было Чету, но Криджи знал, кто они такие. Хранители памяти народа: им известно, как жили люди прежде, и в этом лесу, и далеко отсюда. Они знают все тотемы, русла всех рек, возле которых живут лесные люди. Даже давно оставленные охотничьи угодья им известны.
  Но Криджи не чувствовал в себе ни особой памяти, ни потаенных сил. Как же он станет Чету?
  Словно услышав его сомнения, шаман сказал:
  - На закате ты пройдешь ритуал.
  
  ***
  Ритуал был похож на праздник. Шаман пел, бил в огромный бубен, водил Криджи вокруг костра, осыпал золой и семенами трав. Снова и снова Криджи должен был пить настои из кувшинов, стоящих по четырем сторонам света. Ночь сгущалась, но Криджи казалось, что вокруг становится все светлей, языки костра касаются неба, а племя, наблюдавшее за ритуалом, разрастается, заполняет весь лес.
  Потом подожгли две вязанки лапника и посадили Криджи между ними. Он сидел, окутанный дымом, и смотрел, как охотники танцуют, заклиная дичь, как сказители нараспев читают древние легенды. Ему чудилось, что охотников больше, чем деревьев в лесу, а герои легенд поют и танцуют вместе со всеми.
  "Я стал Чету", - подумал Криджи и сжал скрытый под одеждой амулет.
  
  В ту ночь сны слетелись к нему.
  Сначала пришла белка, коснулась острыми коготками и сказала на языке людей: "Ты мой друг. Зови, если нужна будет помощь". Криджи проснулся среди ночи, счастливый и невесомый, и долго лежал, всматриваясь в темноту.
  Потом приснилась женщина с длинными темными косами. На шее у нее висел оберег - черный орех на голубом шнуре.
  "Здравствуй, Чету из рода Белки", - сказала она.
  Криджи узнал ее, хотя никогда раньше не видел.
  "Здравствуй, Чету из рода Совы", - ответил он.
  Их разговор длился и длился, как будто время во сне исчезло. Женщина-Чету показывала, как заглянуть в прошлое и в далекие края - туда, где живут или когда-то жили другие Чету. Криджи слушал, учился.
  И, проснувшись, почувствовал, что теперь и правда стал взрослым.
  
  
  2.
  Отец вернулся через несколько недель.
  Криджи ждал его, надеялся, что охотники или следопыты передали весть о том, что в племени теперь есть Чету. Отец должен был сразу все понять, оставить дела, которые вел среди чужих людей, и поспешить в лес. Снова и снова Криджи представлял, как отец обращается к нему, как ко взрослому, и разглядывает с изумлением и гордостью. В мечтах Криджи отцовские слова всегда были разными. Иногда он говорил: "Я знал, что у тебя особый путь". Иногда: "Кто бы мог подумать, что тебе выпадет такая судьба!" А иногда: "Видишь, сила не главное, у тебя другой дар".
  Мечтая об этом, Криджи бродил среди шалашей, носил воду, собирал хворост, кормил главный костер и очаг в родном жилище. Как и прежде, Криджи поручали лишь самые простые дела, но зато теперь никто не прогонял его, можно было следить за любой работой. Он тихо садился возле навеса кузницы, смотрел, как падает молот и рассыпаются искры, как Мит, ученик кузнеца, раздувает мехи. Криджи мог просидеть так весь день, до самого заката.
  В другие дни устраивался возле целителей, наблюдал, как они смешивают зелья, слушал разговоры и вдыхал запахи трав. Или тихо следовал за охотниками - даже они не сердились и не гнали прочь, если Криджи держался в стороне. А иногда он решался затаиться у дверей шамана - слушал гулкий стук бубна, гортанные вскрики, и сам не замечал, как душа взлетает, парит высоко.
  В такие мгновения ему казалось, что его судьба сплетена из частичек других судеб. Все слова, движения, работа, песни и танцы - все соскальзывало в копилку памяти. Бездонной и бескрайней памяти чету.
  Эта память не тяготила Криджи, казалась ему рекой, всегда текущей рядом.
  Жил он по-прежнему в родном шалаше. Самая старшая сестра, одна из лучших охотниц племени, заглядывала лишь изредка. Поэтому хозяйкой дома была Аэш - Криджи видел, что ее это не радовало, она хотела больше времени отдавать охоте, превзойти сестру. Но не жаловалась, следила за порядком в доме, прикрикивала на младших, говорила, что делать. Рядом с ней Криджи часто забывал, что уже стал взрослым. Забывала об этом и Стрекоза - то и дело путала имена, звала Криджи Мальчиком, как раньше. Аэш строго поправляла ее и не слушала оправданий.
  
  В день, когда отец вернулся, Криджи был у ручья. Смотрел, как младшая целительница собирает травы на берегу. Та стеснялась его взгляда и, чтобы скрыть смущение, рассказывала: "Эти острые листья помогают от простуды, мы их высушим, смешаем с синецветом, а потом, зимой..."
  Из деревни донесся окрик, и целительница замолкла. Криджи вытянулся, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь сплетение ветвей, и тут крик повторился.
  - Джута вернулся!
  Позабыв о ручье и травах, Криджи побежал обратно в деревню.
  Отец стоял у костра - в яркой одежде чужаков, с плетеными лентами в волосах. Высокий - выше многих охотников, - но узкоплечий, тонкий. "Ты в него, - старшая сестра повторяла это не раз, - вырастешь таким же".
  Возле отца стояла черная лань - крепконогая, с тяжелыми рогами. На ее спине громоздились разноцветные тюки.
  Джута - Посредник, тот, кто ведет дела с другими народами. Заходит в их города, раскинувшиеся за краем леса, живет в каменных домах, говорит на чужом языке. Выменивает лесные дары на ткань и стальное оружие.
  Но никогда раньше отец не возвращался с такой огромной поклажей.
  Он сгружал ее на землю - сперва заплечный мешок, потом баулы и свертки со спины лани. Та вздрагивала, переступала широкими копытами, смотрела по-человечьи, с облегчением, словно хотела сказать: "Так долго шли, отдохну наконец-то". Вокруг уже собралась толпа, подошли старейшины. Отец улыбался им, говорил что-то, а Криджи стоял поодаль, кусал губы и не решался приблизиться.
  И вдруг отец обернулся, увидел - улыбнулся еще шире и ярче, распахнул объятия. Криджи рванулся к нему и едва услышал, как отец говорит:
  - Прости, я задержался.
  
  Вечером вся семья собралась у летнего очага, перед входом в шалаш. Криджи и не помнил, когда они сидели так в последний раз: две старших сестры, он сам, маленькая Стрекоза и отец. Жарили куски мяса на прутьях, жир капал в огонь, шипел на углях. Небо, исчерченное ветвями деревьев, темнело медленно, и не понять было - звезды там появляются или разгораются светляки в полутьме.
  Говорили по очереди. Сперва сестры-охотницы рассказали о себе, потом Криджи - о посвящении и о своих именах. Стрекоза говорила бестолково и долго, то и дело запиналась, оборачивалась к Аэш, ища помощи. Криджи видел - Стрекоза не забыла отца, но отвыкла, он казался ей почти чужим.
  Отец и вправду был окутан чужими запахами, лес не успел их изгладить. Криджи пытался подобрать им имена и не мог.
  Но мясо дожарилось, и его аромат и вкус на время заслонили все мысли. Ели молча, запивали родниковой водой. Потом старшая охотница попрощалась и ушла - даже сегодня не захотела остаться в своем прежнем доме. Криджи попытался отогнать грусть, но не сумел. Он уже взрослый, наверное и ему скоро нужно будет ставить себе отдельный шалаш. И Аэш останется здесь со Стрекозой одна - ведь отец скоро снова отправится в путь.
  Аэш взглянула на отца, и ее слова прозвучали как эхо мыслей Криджи:
  - Ты надолго вернулся?
  - До конца лета, - сказал отец и засмеялся в ответ на удивленные взгляды. - Видели, сколько всего я привез с собой? Это подарки, чтобы мы отправили к ним кого-нибудь гостить на год или два.
  - В племени нет другого Джуты, кроме тебя. - Аэш хмурилась, но говорила ровно. - Ты уедешь на год?
  - Возьми меня, возьми с собой! - Стрекоза затормошила отца, повисла у него на руке. - Я хочу быть их гостем, давай я поеду!
   Отец засмеялся, взъерошил ее волосы и сказал:
  - Сначала вырасти.
  Зачем город зовет к себе кого-то из леса? Зачем присылает подарки? Криджи пытался понять и не смог. Отец был Посредником: менял шкуры и целебные травы на металл и ткани, решал споры между охотниками и лесорубами, не давал чужакам углубиться в чащу. Зачем еще им мог понадобиться кто-то из лесного народа?
  - Им нужен заложник? - спросила Аэш.
  Отец взмахнул рукой, словно хотел стереть ее слова, и тут же пояснил:
  - Нет, нет, они же прислали подарки. - Его голос успокаивал, звучал легко. - Такой у них обычай, соединяют разное, не смешивая. Одежду сшивают из кусков кожи и льна, но никогда не соединяют лен и шерсть в одну нить. И так во всем. Хотят, чтобы и в городе появилась на время инородная нить. Но лишь на время - чтобы пришелец не смешался с ними, не стал горожанином. Такой у них обычай.
  - Странный обычай, - упрямо сказала Аэш, и Криджи кивнул, соглашаясь с ней.
  
  В эту ночь белка снова пришла к Криджи. Он не сразу понял, что это сон. Догадался, лишь когда заметил, что огромные светляки-звезды парят среди стволов деревьев, хотя наверху, в просветах между ветвей, сияет солнце.
  Белка молчала, смотрела на Криджи внимательно, черные глаза казались бездонными. Он сел на землю рядом и тоже молчал, следил, как движутся светляки - исчезают, коснувшись солнечного луча, и вновь разгораются в тени. Время стало глубоким и спокойным, не двигалось.
  А потом белка заговорила.
  - Родич, - сказала она, - скоро ты отправишься в путь. Но где бы ты ни оказался, я буду рядом.
  
  Отец разбудил его до рассвета.
  Криджи все еще слышал голос белки, все еще сидел в лесу, где смешались день и ночь. Слова отца показались ему продолжением сна:
  - Поедешь со мной к чужакам? - спросил отец. - Старейшины приняли решение, но нужно твое согласие.
  Криджи выбрался из-под одеяла, протер глаза. В шалаше было сумрачно, Стрекоза и Аэш еще спали. Отец сидел на краю кровати, ждал. Его лицо было неразличимо, лишь глаза блестели в полутьме.
  - Как же племя? - шепотом спросил Криджи, стараясь не разбудить сестер. - Я же Чету.
  - Старейшины все объяснят, - сказал отец. - Они ждут у костра.
  Пока Криджи одевался, а потом умывался ледяной водой, предрассветный сумрак стал прозрачней и тоньше. Деревня оживала: ночные охотники вернулись с добычей, среди деревьев разносились их усталые голоса. То здесь, то там, откидывались пологи и отворялись двери, люди выходили, встречали новый день. Криджи шел за отцом, привычно вслушивался, вглядывался в разгорающееся утро. Пытался думать о важном - соглашаться или нет? - но мысли ускользали. "Скоро ты отправишься в путь", - так сказала белка, а значит, все решено.
  Старейшины встали, когда он подошел, - словно Криджи был одним из них.
  - Пойдешь ли в город, Чету? - спросил шаман.
  Криджи невольно сделал шаг назад - в утреннем свете шаман казался страшным. Лицо словно вырублено из черного дерева, глаза отливают огнем, а в голосе ярость. "Он не хочет отпускать меня", - понял Криджи.
  - Я готов пойти, - сказал он. - Но я думал, моя память нужна племени.
  Отец положил руку ему на плечо и сказал:
  - Там ты увидишь много такого, чего не видел ни один Чету. Память племени, память всех племен обогатится, мы сможем...
  - Джута. - Шаман взглянул на отца и тот замолк. - Не решай за него.
  - Но Джута прав, - возразила Главная Травница.
  Криджи зажмурился, собрался с силами. А потом выпалил скороговоркой, не открывая глаз:
  - Дайте мне сонного зелья, я хочу спросить совета во сне.
  Травница отвела его к своим навесам и там, под пологом из сосновых ветвей, нацедила отвар в чашку. Криджи выпил, а потом вернулся в свой шалаш, зарылся в покрывала. Утренний свет проникал сквозь плетеные стены, селение просыпалось, шумело все громче. Не верилось, что отвар поможет, - но вскоре сон укрыл Криджи прохладным пологом, как снег зимой укрывает лес.
  "Чету из рода Совы!" - закричал Криджи.
  Холодные искры сна разлетались от его голоса, дрожали сотнями отражений. И из них возникла та, кого он звал - высокая, с темными косами и спокойным взглядом.
  "Ты спишь, Чету из рода Белки? - спросила она. - Скоро научишься говорить со мной наяву". Она объясняла, как коснуться памяти, как увидеть других Чету. А потом умолкла, знаком и взглядом показала: "Расскажи, что тебя тревожит".
  "Как будет лучше? - спросил Криджи. - Уйти на год к чужакам или отказаться?"
  "Иди, - ответила она. - Ни один Чету еще не жил среди них. Все, что мы знаем - это рассказы Посредников. Иди".
  
  ***
  Дни, оставшиеся до конца лета, не были беззаботными. Стрекоза, казалось, так и не поняла, что скоро и отец уйдет, и Криджи покинет лес на целый год. Но Аэш не забывала от этом ни на миг - ее взгляд стал сумрачным, а слова отрывистыми и резкими. Криджи пытался объяснить, пересказать сны, но сестра лишь отрезала: "Не оправдывайся".
  Свободного времени теперь почти не оставалось. Отец все время был рядом, рассказывал о городских обычаях, заставлял учить чужие слова. Сперва они казались бессмысленными: как такое может быть, что для леса у горожан лишь одно слово? Как можно называть одним именем еловую чащу и буковую рощу, просыпающийся весенний лес и угасающий осенний? И зачем нужны разные слова для широких и узких троп? Криджи не понимал, но учился старательно, и вскоре начал говорить на этом запинающемся, ломком языке.
  В толчее слов пролетело лето. Ветви склонились под тяжестью плодов, поляны потемнели от поздних черно-синих ягод. Ночью туман уже начал оседать на листве, а в воздухе парили паутинки.
  В такое туманное утро Криджи и покинул лес.
  Загрустить не успел - с сестрами простился накануне, а теперь просто молча встал, собрался и пошел вслед за отцом. Тот вел на поводу черную лань, ее копыта ступали по тропе еле слышно. Лань везла мешок, кожаный, расшитый оберегами, а отец и Криджи шли налегке.
  Шли по тропе, петляющей вдоль оврага, ныряющей в дубраву, огибающей топь. Солнце поднималось все выше, искрилось в каплях росы, смеялось, - и Криджи понял, что все еще идет, не оглядываясь.
  Он обернулся, чтобы посмотреть на родное селение, но оно давно скрылось из виду. Вокруг был лишь лес, светлый и незнакомый.
  
  
  
  3.
  Йи-Джен часто убегала из дома.
  Ненадолго и не для того, чтобы волновать родных, - хотя они все равно волновались и ругали ее потом. Йи-Джен выслушивала упреки деда и мамы, смотрела в пол и молчала. Она не могла пообещать, что будет гулять поблизости, возвращаться засветло и вечерами сидеть дома. Знала, что все равно сбежит - на час, на два или до поздней ночи.
  Просто ничего не могла с собой поделать.
  Иногда все становилось невыносимым: огромный дом с разноцветным полом, нитяными занавесками и высокими зеркалами; разговоры с мамой и дедушкой, заботливый голос служанки. Даже пение птиц за окном превращалось в надоедливое чириканье, а цветы в саду словно тускнели. Йи-Джен выжидала подходящий миг, - сколько взрослые не пытались, все равно не могли уследить за ней, - хваталась за низкие ветви старой яблони, оттуда перебиралась на каменную белую ограду, спрыгивала вниз. А потом устремлялась вниз по улице, прочь от дома, от площади с фонтаном. Мчалась мимо заборов и садов, проносилась по петляющим улочкам. Иногда соседская собака выныривала из-под ворот, с лаем бежала следом. Но у последних домов, там, где улицы превращались в дороги и тропы, собака всегда останавливалась, с недоумением смотрела вслед Йи-Джен. Та оборачивалась, махала на прощание, а сама неслась дальше.
  Вниз, к реке. К полуразрушенной древней стене на берегу.
  Это место Йи-Джен считала своим.
  Сегодня она не собиралась убегать. Сидела с книгой на балконе, но не читала, а лишь рассматривала картинки, оплетавшие края страниц. Слушала, как снизу доносятся тихий перезвон посуды и разговор матери со служанкой.
  Йи-Джен оторвалась от книги, взглянула на небо. Солнце висело низко, огромное и красное, вот-вот исчезнет за крышами домов.
  - Сегодня к дедушке кто-то придет, - сказала она вслух и нахмурилась.
  Может быть, ей скажут переодеться в новые штаны и рубашку или даже в праздничное платье и заставят сидеть за столом, молча слушать разговоры взрослых. А может быть, наоборот велят оставаться в своей комнате и не выходить. Мало кто хочет видеть полукровку, от нее шарахаются, как от дурного знака.
  - Ну их всех, - прошептала Йи-Джен и сделала так, как учил отец.
  "Если захочешь стать незаметной, - говорил он, - то ступай тихо, не торопись и не касайся стен. Ты моя дочь, у тебя все получится".
  И у Йи-Джен всегда получалось.
  Она спустилась по лестнице, и служанка, раскладывавшая на столе ножи и ложки, даже не обернулась. Дверь тихо скрипнула, Йи-Джен оказалась в саду, отбросила осторожность и помчалась привычным путем.
  Остановилась лишь на берегу реки и долго не могла перевести дыхание. Потом обернулась - но улица была пуста, никто не шел следом.
  Отсюда город казался россыпью белых домов и разноцветных оград. Старая Заводь - так он назывался, но никаких заводей на реке не было. Когда Йи-Джен была маленькой, она спрашивала маму, деда и всех, кто заходил в дом: "Почему такое название?" Одни смеялись в ответ, другие отмахивались от назойливых вопросов. Некоторые разводили руками: "Наверное, когда-то тут все было по-другому". И лишь отец ответил серьезно: "Этот город - заводь на реке жизни". Йи-Джен запомнила эти слова и с тех пор часто думала о том, что настоящая жизнь течет где-то далеко, а здесь - лишь ее бледная тень.
  Впереди, за рекой, раскинулся лес. Он был густым и таинственным, там жили дикие звери и смуглые, остроухие люди. Горожане опасались заходить далеко, рассказывали, что тропинки петляют, заманивают в чащу, забредешь туда и уже не выберешься.
  Некоторое время Йи-Джен стояла, вглядываясь в темную полосу леса, но никого не увидела, ни зверей, ни людей. Вздохнула и стала взбираться вверх по теплым шершавым камням разрушенной стены. На самом верху на миг замерла, а потом села, свесив ноги. Вечернее солнце золотило землю и воды реки, ветер тихо шелестел, касался лица - будто хотел сказать о чем-то.
  В этом безлюдном, заброшенном месте Йи-Джен чувствовала себя в безопасности, могла быть собой. Словно ее домом были старые руины, а вовсе не комната с балконом и окнами, глядящими на яблоневый сад. Здесь, у реки, можно было размышлять вслух - говорить все, что приходит в голову и не бояться, что тебя услышат. Йи-Джен не задумывалась, к кому обращается: к отцу, живущему в далеких горах, или к ветру, теребящему сейчас волосы.
  - Думаешь, дедушка стыдится меня? - спросил Йи-Джен.
  Дедушка был городским главой, самым уважаемым человеком. К его дому, трехэтажному, просторному, сбегались все улицы. Рядом, на площади, журчал фонтан и несколько раз в год возле него собирались люди, совещались о судьбах города. Но решение всегда выносил дедушка.
  Йи-Джен ни раз слышала, как горожане вздыхали: "Как жаль, что у него нет сына". У него была только дочь, Милин, невысокая, тонкая, беспечная и несерьезная. Незнакомые люди часто ошибались, считали, что Милин не мать Йи-Джен, а старшая сестра.
  Йи-Джен прислушалась, но ни ветер, ни внутренний голос не ответили ей. Солнце уже коснулось леса, растеклось алыми отблесками по кронам.
  - На маму он точно сердится, - сказала Йи-Джен. - Не хочет простить.
  Не простил, что Милин полюбила чужеземца, заключившего с горожанами договор и жившего здесь год. Полюбила так сильно, что нарушила все запреты, не побоялась предсказаний и дурных знамений. Так и появилась на свет Йи-Джен. "Плод запретной связи", - говорили в городе. "Полукровка". "Что нам с ней делать?"
  - Ничего вы со мной не сделаете, - сказала Йи-Джен и стукнула кулаком по стене. Из расщелины вспорхнула испуганная птица. - Я сама решу, что мне делать.
  Порыв ветра налетел, обдал запахами реки. И в его шепоте Йи-Джен почудился голос отца, слова одобрения и поддержки.
  Отец жил далеко, в горах. Приезжал раз в два года на несколько недель, а мама в это время гостила в соседнем городе у родственников. Родителям Йи-Джен запрещено было встречаться.
  Во время визитов отца дом преображался. Дедушка почти не выходил из кабинета, гостей не было, служанка ходила испуганная и тихая. Сквозняк раздувал занавески в распахнутых окнах, запахи казались незнакомыми, а все звуки словно бы становились звонче. Иногда Йи-Джен чудилось, что позади отца стелются золотистые тени, - и в такие минуты он ловил ее взгляд, кивал, но не объяснял ничего.
  "Почему я не похожа ни на тебя, ни на маму?" - спрашивала Йи-Джен. У матери были волнистые длинные волосы цвета темного меда, искристые светлые глаза и тонкие, легкие пальцы. А отец был смуглым - сколько ни загорай, не удастся стать такой же как он, сделать кожу темной-темной, с едва приметным медным отблеском. И глаза у него были мерцающие, золотистые, как у дикой кошки.
  Сама же Йи-Джен была бледной, а глаза - чужого, небывалого цвета, темно-фиолетовые, как цветы в саду. Только волосы у нее были отцовские: жесткие, темные.
  "Ты похожа на меня, - отвечал отец. - В детстве я был таким же. Вырастешь - и станешь золотоглазой, как я". Он рассказывал о горах: воздух там прозрачный и чистый, обычные люди не могут им дышать. Среди камней растут цветы, сияющие как звезды, и сами звезды так близко, что кажется - можно коснуться рукой. "Приезжай туда, когда вырастешь", - говорил отец.
  Йи-Джен спрашивала: "Почему ты сразу не забрал маму в горы? Вы могли бы жить не на самом верху, а в долине". И ответ всегда был один и тот же: "Она не захотела".
  Солнце ушло, только его отсветы еще горели в небе. Мошкара звенела над ухом, птицы чиркали у самой земли. Йи-Джен яростно потерла сухие глаза - слезы горьким комом встали в горле, не желали пролиться.
  - Все думают, я маленькая, ничего не понимаю, - сказала она. Слова вышли сдавленными. еле слышными. - А я все понимаю.
  Мама любила отца - любила так сильно, что все еще не могла смотреть на других мужчин. Но не хотела покидать родной город, отрекаться от привычной жизни. Знала, что там, в горах, станет чужачкой, пришлой, краткоживущей. А Йи-Джен будет такой же полукровкой, как и в городе.
  - Я найду, - сказала Йи-Джен, глядя на догорающий закат. - Найду место, где никому не будет важно, чьей я крови.
  
  Когда она вернулась домой, небо стало уже совсем темным.
  Гости давно разошлись, дедушка ушел к себе, служанка убрала со стола. Йи-Джен тихо пробралась в дом, но забыла о том, что нужно оставаться незаметной, - мама окликнула ее, отвела на кухню.
  Только оказавшись за столом, перед тарелкой супа, Йи-Джен поняла, как проголодалась. Торопливо ела, вылавливая ложкой кусочки мяса, хрустела поджаренным хлебом. Мама сидела напротив, положив подбородок на сцепленные руки, смотрела задумчиво и печально. Йи-Джен знала, что нужно извиниться, а еще лучше пообещать, что не будет больше без разрешения уходить из дома, - но не могла заставить себя произнести ни слова.
  - Скоро к нам приедет гость из леса, - сказала мама. - На год поселится в нашем доме.
  - Джута? - спросила Йи-Джен, не отрываясь от тарелки.
  Джута заезжал часто - но на день-два, не больше. Привозил шкуры, травы и рассказы о жизни своего народа. Улыбался, всегда был приветлив, никогда не сторонился Йи-Джен. Может быть, не знал, что она полукровка.
  - Нет, его сын, - ответила мама.
  Йи-Джен взглянула на нее. Мама сидела теперь полуотвернувшись, смотрела в окно. Ее ресницы дрожали, а пальцы беспокойно двигались, перебирали бахрому скатерти.
  - Может быть, с ним тебе проще будет подружиться, чем с другими детьми, - сказала мама. Ее голос звучал печально и тихо.
  
  
  4.
  За прошедшие дни Йи-Джен много раз представляла, каким будет новый гость, и уже успела привыкнуть к придуманному образу. Была уверена - сын Джуты будет похож на отца. Пониже ростом, но все же высокий, гибкий, улыбчивый. Наверняка придет замотанный в шкуры, станет изумленно озираться по сторонам и задавать вопросы на чужом языке. Йи-Джен увидит его издалека, - с вершины разрушенной стены или с ветвей яблони - и первой узнает, кто появился в Старой Заводи.
  Но вышло не так.
  Вечером Йи-Джен сидела внизу, на длинной тахте рядом с мамой. Та показывала, как плести пояс из разноцветных шнуров, а Йи-Джен пыталась повторить и запивала неудачи травяным чаем. В нем холод мяты сплетался с терпким вкусом смородины - шептал о бескрайних лугах, об уходящем лете. Йи-Джен вслушивалась в этот вкус, перебирала шерстяные и льняные шнуры и не заметила, как дверь скрипнула, отворилась.
  Коридор наполнился звуками: размеренной речью дедушки, негромкими словами его помощника, мягким голосом Джуты. Заскрипели половицы, раздались торопливые шаги служанки, внезапный сквозняк распахнул окно.
  - Вот и наши гости, - шепнула мама и отложила недоплетенный пояс.
  Йи-Джен встала. Ей захотелось убежать наверх, закрыться у себя. Но она лишь одернула воротник рубашки, пригладила волосы и осталась стоять, хмуро глядя на дверь в коридор.
  - Что ж, - сказал дедушка, переступив порог, - теперь здесь твой дом. На целый год.
  Следом вошел Джута, как всегда непохожий на горожан, но и не выглядящий дикарем: в штанах, сшитых из кусков кожи, но в обычной городской рубахе; с амулетами из меха и кости, но с цветными шнурами в волосах. Джута улыбнулся Йи-Джен и ее маме, поднял ладони в знак приветствия. А потом отступил в сторону, и Йи-Джен увидела того, кто стоял позади, в дверном проеме.
  Он оказался не таким, как она представляла.
  Невысокий, едва выше ее самой, он медленно обводил взглядом просторную комнату, словно хотел запомнить каждую мелочь. Казался совсем спокойным, будто ничто его не заботило, но Йи-Джен заметила, как вздрагивают его острые уши.
  "Еще бы, здесь все звуки не такие как в лесу", - подумала она, и тут мальчик встретился с ней взглядом.
  Глаза у него были сине-лиловые, почти как у нее самой. Мальчик улыбнулся, едва заметно, робко, совсем не так, как улыбался Джута.
  Йи-Джен чувствовала, что дедушка смотрит на нее, хочет подать какой-то знак, может быть, отослать на кухню или наверх. Но она не повернулась.
  - Знакомьтесь с моим сыном! - сказал Джута и подтолкнул мальчика вперед.
  Йи-Джен подошла к ним. Мальчик смотрел на нее все так же, внимательно и задумчиво. От него пахло неизведанными землями: хвоей и терпким дымом, ягодами и горькими травами. Он пришел из чащи и принес с собой ее тайну.
  Йи-Джен замешкалась, не зная, поймет ли он городскую речь, но тут мальчик заговорил сам.
  - Меня зовут Чету, - сказал он, осторожно произнося каждый слог.
  Слова звучали правильно, но непривычно, будто тоже окрасились лесной тайной.
  - А это моя внучка, Йи-Джен.
  Ей на плечо тяжело легла рука дедушки, и Йи-Джен вздрогнула, а потом нахмурилась. Почему она не заметила, как он подошел? Неужели засмотрелась на гостя, заслушалась дальними голосами леса?
  - Завтра утром я уеду, - сказал Джута, и сын взглянул на него удивленно, растеряно. - Покажешь Чету город, Йи-Джен?
  Наверное, нужно было посмотреть на дедушку, спросить разрешение у него и у мамы. Но Йи-Джен лишь кивнула и сказала:
  - Покажу.
  
  ***
  Йи-Джен проснулась от голосов.
  Во сне они звучали громко, встревали в сновидения, не давали забыть о себе. Но слов было не разобрать, поэтому пришлось собрать все силы, рвануться вверх - и проснуться.
  Наяву голоса были едва слышны. Доносились снизу, и так легко было спутать их со скрипом ветвей и шепотом ветра. Некоторое время Йи-Джен лежала, вслушиваясь. Занавеска вздыхала над распахнутым окном, тени в комнате ползли, менялись. Ночь - лучшее время, чтобы стать незаметной.
  Йи-Джен отбросила одеяло, выбралась из кровати. Опустилась на пол, прижалась щекой к истертым доскам и прислушалась.
  В полу и стенах таилось множество звуков: тихие стоны дерева и камня, торопливый мышиный шорох, гулкие отголоски в дымоходах. Днем эти звуки исчезали, прятались, а в темноте смелели, заполняли слух.
  Но сейчас в их причудливый хор вплетался разговор, и Йи-Джен поняла, откуда он доносится. Из дедушкиного кабинета.
  Она поднялась, неслышно ступая подошла к окну, нырнула под занавеску. Ночь была ясная, созвездия - все еще летние - сияли в небе, а в саду, словно подражая, мерцали искры светляков.
  "Еще не так уж поздно, даже не полночь", - решила Йи-Джен, глядя в небо. Потом выскользнула из-за занавески, завернулась в домашнюю накидку, тихо пересекла комнату и открыла дверь. Та была с ней заодно - легко поддалась и не заскрипела.
  За дверью ее встретила темнота: светильники не горели, лишь внизу, под лестницей мерцал теплый отблеск. Йи-Джен спустилась, - быстро, едва касаясь ступеней, крепко держась за поручень. У подножия лестницы замерла на миг, а потом ступила в ручей света, льющийся из-под двери кабинета. Подошла поближе и прислушалась. Слова теперь звучали разборчиво, ясно.
  - Стоит ли им общаться? - спросил знакомый голос. - Может быть, вам лучше отослать ее вместе с Милин в другой город? Пусть поживут у родственников этот год.
  Йи-Джен едва не пнула дверь со всех сил, но сдержалась - лишь сжала кулаки и сделала глубокий вдох. Она знала, кто говорит - помощник дедушки, несколько раз в неделю приносивший кипы важных бумаг. Сейчас, наверное, дедушка сидит за огромным письменным столом, а помощник - в кресле напротив. Они пьют вино или сладкий летний чай и рассуждают, куда отослать Йи-Джен и ее маму. Рассуждают так, будто могут решать за всех и никого не спрашивать.
  Год назад Йи-Джен осенила мысль: наверное, дедушка хотел, чтобы мама стала женой его помощника. Тогда горожане перестали бы сетовать, что у градоначальника нет сына, а дедушкин помощник унаследовал бы дом, бумаги и титул. Пораженная этой догадкой, Йи-Джен тут же побежала к маме с рассказом, но та рассмеялась. "Никогда бы за него не вышла, - сказала она. - Он зануда и вообще уже старый!"
  А теперь этот человек хотел выгнать их из города на год.
  - Ни в коем случае, - ответил дедушка. - Этот тип наверняка узнает, где они, и воспользуется случаем. Приедет туда и упросит Милин бежать с ним. А отговорить ее будет некому.
  Йи-Джен снова пришлось сдерживаться, до боли стискивать кулаки.
  Значит, дедушка боится, что отец заберет их в горы! Может быть, мама все же хотела уехать с ним, может быть, ей просто не позволили?
  - Не беспокойся, - продолжал дедушка. - И этот Чету, и Йи-Джен - еще дети. Если и подружатся, ничего страшного не случится.
  - Но через год или два она начнет взрослеть. - Голос помощника звучал настойчиво. - Неизвестно, какой станет. Она и сейчас не совсем человек, а может стать и вовсе опасной для города.
  В повисшей тишине Йи-Джен слышала, как стучит ее сердце и боялась, что этот грохот различим и за дверями кабинета.
  - Я разузнал про ритуал, - проговорил наконец дедушка. - Нужно подготовиться, найти знающего человека. Я договорюсь, но раньше весны вряд ли кто-то к нам приедет. Но хотя бы мы знаем, что с ней делать.
  Йи-Джен еще долго стояла возле двери, слушала их разговор и чувствовала, как леденеют мысли. Страх изморозью оплетал сердце, но оно гремело, как молот в кузнице, перековывало испуг в ярость. Разговор в кабинете стал бессмысленным - бумаги, дела и налоги - и Йи-Джен тихо поднялась к себе в комнату. И, едва переступив порог, швырнула накидку на пол и прошептала:
  - Ничего вы со мной не сделаете!
  
  КОНЕЦ ОЗНАКОМИТЕЛЬНОГО ФРАГМЕНТА Полностью читайте здесь

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"