Михайлова Ольга Николаевна: другие произведения.

Сладость горького миндаля

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Peклaмa:

Оценка: 9.48*12  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    В наглухо закрытом склепе Блэкмор Холла двигаются старые гробы. Что это? Мистика? Чертовщина? В этом пытается разобраться герой романа. Цикл: "Лики подлости"


   В наглухо закрытом склепе Блэкмор Холла двигаются старые гробы. Что это? Мистика? Чертовщина? В этом пытается разобраться герой романа.
   Цикл: "Лики подлости"
   Сладость горького миндаля
   La dolcezza di mandorla amara

Прозрачно в воздухе, и солнце так смеётся,

Что миндалей цветущих ищешь взглядом, -

И будто запах горький в сердце льётся

Весенним ядом.

Вокруг безмолвье. Лишь порой шуршанье

Опавших листьев будит ветер где-то.

Царит повсюду лето увяданья

И смерти лето.

Джованни Пасколи

(Пер. В. Сумбатова)

   Глава 1. Дорожные размышления милорда Фредерика
  

Старость - это когда знаешь ответы на все вопросы,

но тебя никто не спрашивает.

Лоренс Питер

  
   -А сколько ей сейчас лет?
   Фредерик Монтгомери, задремавший под стук колёс экипажа, разлепил веки и мутным спросонья взглядом окинул Чарльза Говарда. Тот, естественно, спрашивал о Хильде, вдове герцога Герберта Хантингтона. Милорд недовольно нахмурился. Подумать только, какая бестактность! Полное отсутствие истинной деликатности, благородной щепетильности! Что за молодёжь пошла, Боже мой, не понимаю. Мало того, что напросился ехать в его экипаже, так ещё и терпи его докучные приставания! Неотёсанный чурбан этот наследничек Финли! Видит же, невежа, что пожилой человек утомлён, немного вздремнул дорогой, так нет же, надо обязательно разбудить его глупейшим вопросом, точно это не может подождать! Попробуй, усни теперь...
   -Двадцать три, - с досадой пробурчал он, зевнул и выглянул в окно. Они подъезжали к Сохэму. Отсюда до Блэкмор Холла, имения Генри Корбина, было пять миль езды. При мысли, что ещё полчаса он мог бы сладко подрёмывать, Монтгомери раздражённо нахмурился и вздохнул.
   -Сколько? - изумлённо взвизгнул фальцетом Говард, заставив своего собеседника снова вздрогнуть от неожиданности. - Как это может быть, ведь она была замужем за Хантингтоном семь лет!
   Нет, ну не идиот ли, а? Монтгомери почувствовал, как в груди закипает раздражение. Этот Говард, что, считает его старым глухарём, что так орёт? Несмотря на свои шестьдесят пять, он всё прекрасно слышит, и зрение у него отменное. Монтгомери смерил Говарда презрительным взглядом и хладнокровно поинтересовался, вложив в вопрос толику того ироничного презрения, каким истинный джентльмен только и может выразить неприязнь дерзкому нахалу:
   -Ну и что?
   -Она, что же, в пятнадцать лет за него вышла? - Чарльз Говард наклонил голову к левому плечу, точно попугай, которого он несколько напоминал большим горбатым носом и модно взбитым рыжеватым коком на макушке. "Нелепая мода, просто несуразная. Жилет цветист, галстук аляповат. Кошмар. Не та, не та пошла молодёжь... ", снова пронеслось в голове Монтгомери.
   Он невозмутимо пожал плечами и сухо ответил:
   -Когда Хантингтон посватался, Генри Корбин, её крестный, уговорил Фарелла отдать ему дочь.
   -Господи, пятьдесят пять и пятнадцать, - прошептал потрясённый Говард, всё так же по-попугайски покачивая головой. - Сорок лет разницы. Губа у его светлости была не дура.
   -Не дура, - спокойно и серьёзно подтвердил Фредерик Монтгомери.
   Он окончательно проснулся. Четвёрка лошадей бодро влекла экипаж по дороге, за окном мелькали холмы, поросшие мхом и густыми травами, мимо один за другим проносились верстовые столбы. Путешествие - одно из приятнейших занятий на свете, но только в одиночестве, подумал Монтгомери. Стерн говорил, что в дороге ему необходим спутник, хотя бы для того, чтобы обменяться впечатлениями, как удлиняются тени, покуда солнце клонится к западу. Красиво сказано, но позвольте мне обойтись без назойливого попутчика, с которым я, в угоду нелепым условностям, вынужден обмениваться дорожными впечатлениями и перетолковывать на все лады давно избитые темы. Вы говорите об аромате сена на окрестных полях, но ваш попутчик лишён обоняния. Вы указываете на предметы вдалеке, а он близорук, и ему приходится доставать очки. Особенный оттенок облака поражают ваше воображение, но почему, объяснить вы не в силах. Да и кто в силах? Вон тот дикий шиповник - он прекрасен без всяких пояснений, и неловкие попытки наладить беседу заканчиваются лишь взаимным нерасположением.
   -Я почему-то думал, что ей за тридцать, - ошеломлённо пробормотал тем временем Говард, перебивая размышления старого герцога, - подумать только! Так молода и восемьсот сорок тысяч фунтов. Какое состояние! Это же свыше сорока тысяч в год, - глаза Чарльза Говарда округлись. - И сумма за двадцать лет удвоится!
   -Она скрасила Хантингтону последние годы, а теперь, как и предвидел Корбин, может всю оставшуюся жизнь ни о чём не заботиться, - кивнул Монтгомери, однако уточнил, - имущество там не в деньгах, большая часть наследства - родовая неотчуждаемая собственность.
   -А вы знали Хантингтона, его мужа?
   -Практически нет, несколько раз видел его в клубе и на дерби. Он казался истым джентльменом и был красив даже в старости. Всегда жил довольно замкнуто и, говорят, был большим оригиналом, под стать Корбину. Считался коллекционером и путешественником.
   -И молодой герцогине было не скучно со стариком?
   -Господи, откуда я знаю? - резко отозвался Монтгомери. "Почему все эти молодые вертопрахи считают, что только молодость делает мужчину привлекательным?", с досадой подумал он.
   -А её вы видели? - В голосе Говарда промелькнуло нескрываемое любопытство.
   Монтгомери равнодушно пожал плечами.
   -Давно, я помню её девчонкой. Милая такая крошка была. Она же крестница Корбина. Он был весьма дружен с Фареллами. Но вас-то с чего это так волнует, Говард? - насмешливо осведомился он, взяв газету.
   Выражение лица Чарльза Говарда мгновенно изменилось. Теперь перед Монтгомери сидело воплощение невозмутимости и присутствия духа. Если бы не безвкусный галстук, его можно было бы даже принять за джентльмена.
   -Меня? С чего вы это взяли?- сухо осведомился Говард, вынимая портсигар. Потом бесцветным голосом поинтересовался, - есть что-нибудь новенькое в газете?
   -Нет, - резко отозвался Монтгомери и отбросил "Таймс", сделав вид, что внимательно разглядывает пейзаж за окном.
   Он откровенно злился. Ох уж мне эти доморощенные политики из таверны! Утром они сидят с газетой в руках, а вечером обсуждают её с трубкой в зубах. Они не могут существовать без "Таймса", "Морнинг кроникл", "Геральда", точно в них и смысл их бытия. Они нетерпеливо ждут и вечернюю газету: ведь утренние новости надоедают уже к обеду, но тут "вечерних радостей набор" - королева, новая пьеса, очередной боксёрский поединок, восстание в Греции или Неаполе, котировки акций, смерть царей - держит доморощенных политиков в напряжении до ночи.
   Монтгомери вообще не любил газет и всегда предпочитал быть немного в стороне от суеты. Как странно, что люди столь живо интересуются тем, о чём завтра забудут! А впрочем, что тут странного? На самом-то деле им не интересно ничего, но надо же о чём-то разговаривать! Мысли подаются им как меню, и всё мироздание - история, война, политика, мораль, поэзия, метафизика - для них словно подшивка старых газет, бесполезных даже для справок, кроме той, что сейчас лежит на столе! Глядя на все пустыми глазами, они интересуются: "У вас есть что-нибудь новенькое?" и, услышав отрицательный ответ, не могут сказать ничего. За пределами последних суток они напрочь лишены каких бы то ни было мыслей. А если вы в беседе обнаружите иные знания, кроме газетных, вас сочтут непрактичным глупцом, не сведущим в делах мира сего.
   -А кто будет у Корбина? - на сей раз в голос Чарльза Говарда был спокоен и безразличен.
   -Не знаю, - столь же безучастно откликнулся Монтгомери. - Меня пригласил сам Генри, он написал, что должен приехать сэр Эдвард Марвилл. Ну и, конечно же, - он с нарочитой серьёзностью склонил голову к собеседнику, - у Генри будут его племянница мисс Сьюзен Сэмпл, ваша невеста, и её кузина Кэтрин Монмаут, невеста Марвилла. Кто будет ещё - мне неведомо. Да и какая разница? - с лёгкой долей деланого простодушия осведомился герцог, по-стариковски глуповато заморгав, прекрасно понимая, однако, что Говарда интересует, сколько потенциальных претендентов на руку молодой вдовы соберётся в замке.
   "А мальчишка-то тот ещё мерзавец, пронеслось в голове Монтгомери. Сэр Реджинальд рассказывал, как Говард проронил в клубе, что глуп тот, кто дожидается денег, а не ищет их. И через месяц был помолвлен с богатой, хоть и, как говорят, некрасивой невестой. А тут на тебе, герцогиня Хантингтон. Это тебе не жалкие сто тысяч, а вместе с недвижимостью - в восемь раз больше. Да, мальчик поторопился..."
   Говард, уставившись в окно, ничего не ответил, и несколько минут прошло в молчании. Молодой человек был так погружён в свои мысли, что забыл зажечь сигару. Мысли его несколько путались и расползались. Известие, что в дом Корбина, куда он направлялся к невесте, приедет одна из богатейший женщин Англии, смутило его, но он и представить себе не мог, что она столь молода. "Восемьсот сорок тысяч, восемьсот сорок тысяч", эти звуки странно повторялись в порывах ещё тёплого ветерка и в скрипе рессор экипажа.
   Старый герцог тем временем всерьёз задумался о странной прихоти Корбина пригласить к себе гостей. Он знал Генри только по клубу, но не помнил, чтобы тот славился гостеприимством, скорее, напротив, граф Блэкмор был несколько нелюдим. Монтгомери побывал у него в имении только однажды, лет восемь назад, на похоронах отца Генри, восьмого графа Блэкмора. С чего бы это Корбину вдруг проявлять такое радушие? И эта вдова Хантингтона, зачем Генри её пригласил? Почему именно сейчас? Вопросов было больше, чем ответов, но Фредерик Монтгомери не принадлежал к тем людям, которые забивают себе голову неразрешимыми вопросами.
   Сегодня же вечером всё прояснится.
   Карета свернула на дорогу, петляющую вдоль живописных холмов, поросших зарослями жимолости и кустами шиповника, и в струях нежного аромата чабреца, мёда и мяты в окно экипажа залетела пёстрая бабочка, забив по стеклу трепетными крылышками. Их мельтешение нервировало Говарда, распахнувшего на ходу дверцу кареты и шляпой выгнавшего мотылька вон.
   Ещё через четверть мили показался Блэкмор Холл, огромный неуклюжий замок, которому его нынешний владелец Генри Корбин, девятый граф Блэкмор, безуспешно пытался придать вид респектабельного современного жилища. Увы, массивные стены с вековым налётом красноватой плесени, въевшейся в серые камни, четыре форта, надвратная башня и каменный мост издалека, на въезде, казались романтичными, вблизи же производили впечатление тяжёлое и грубое. Ни пятьсот акров благоустроенного парка, ни разгуливающие повсюду павлины, ни грот с беседками в дорическом стиле, выстроенными по идейке заезжего архитектора, - ничто не могло скрасить суровой грубости древней цитадели.
   Из-за вечных дождей не удавалось осушить и огромное болото, образовавшееся на месте речной заводи у западного фронтона крепостной стены. Болото, как заметил старый герцог, расползлось уже до кладбища в полумиле от замка и грозило семейному склепу Блэкморов.
   Этого мало. В дополнение ко всем неудобствам сюда было трудно нанять обслугу, ибо среди челяди ходили упорные слухи, что в подвале замка водится привидение. Напрасно его сиятельство орал на постоянно требовавших расчёта кухарок, экономок и горничных, прося предъявить ему оный призрак: наглый фантом упорно предпочитал показываться на глаза всем, кроме хозяина поместья.
   Говард и Монтгомери, несмотря на то, что задержались в Лондоне из-за забытого Говардом подарка невесте, за которым пришлось возвращаться, приехали в числе первых.
   Генри Корбин, сорокашестилетний брюнет с благородным лицом и не менее благородной сединой на висках, встретил их с необычайной теплотой. Он удивил любезностью даже милорда Фредерика, который долго не мог понять, что изменилось во внешности его старого клубного партнёра по висту и бриджу, пока не сообразил, что тот просто улыбается.
   Корбин всегда был не то что бы красивым мужчиной, а скорее - слишком мужчиной, что проступало в мощи рук и запястий, в ширине плеч и волевых чертах смуглого приятного лица. Дамы с похвалой отзывались о томном взгляде его умных карих глазах, хвалили и неизменное флегматичное спокойствие Корбина. Его всегдашний успех у женщин не давал, однако, повода для сплетен: у графа была репутация человека порядочного, хоть и довольно эксцентричного. Но проявлялась эксцентричность только в его склонности к живописи, театру, литературе и медицине, а ещё - в коллекции тростей из редких пород дерева с инкрустациями и набалдашниками из слоновой кости и перламутра. В его собрании были трость-шпага, трость-линейка, тросточка с подзорной трубой и лорнетом, трости с расчёсками, фонариками, часами, охотничьими рожками и табакерками. Была и массивная трость со спрятанным внутри клинком. В иных находились стетоскоп, пинцет, бинты и даже лекарства, в других - кисти и карандаши, а иные таили свёрнутые в трубку ноты. Сегодня на руке Корбина висела новая трость - с набалдашником, украшенным тонким золотым кольцом.
   Одет же Корбин всегда был безупречно: просто и дорого.
   -Дорогой Фрэд, - Корбин даже распахнул Монтгомери объятья. - Рад, что ты смог вырваться. У меня тут Арденский лес, ей-Богу, вокруг одни влюблённые парочки, - усмехнулся он, - но и мы скучать не будем. Завтра я жду Перси Грэхема, обещал приехать и Арчибальд Хилтон. Может, и Гелприн появится. Этого вполне довольно для партии в вист. И тогда мы, старые холостяки, проведём время не хуже остальных. Кого не греет любовь, - Блэкмор игриво подмигнул милорду Фредерику, - согреет недурной коньяк, не правда ли?
  
   Глава 2. Гости и домочадцы Генри Корбина
  

Никогда не путай выдержку

с гостеприимством.

Ральф Эмерсон.

  
   Не успел Монтгомери удивиться именам приглашённых, как за спиной хозяина показался, приветствуя их, сэр Эдвард Марвилл, барон Чирбури. Старый герцог мрачно отдал поклон.
   Есть люди, которые нам неприятны, хотя их и не в чем упрекнуть. Просто проскальзывает в их обращении какая-то холодная неискренность, и опытные люди способны заметить неприметные признаки дурных привычек задолго до того, как видят их воочию. Монтгомери вспомнил, как встречался в таверне с очень вежливым, приятной наружности джентльменом, но со странным взглядом: казалось, будто он из-под ресниц хорошо вас видит, а вы его - нет. То был самый обыкновенный карточный шулер.
   Эдвард Марвилл напоминал Монтгомери этого типа: та же суетность, то же смазливо-слащавое, женственное лицо и жалкое сложение. Такие люди, брезгливо подумал старый герцог, никогда не оскорбят вас правдивостью, не обеспокоят своеобразием и не унизят доверием. Плюгавец, ей-Богу, хоть женщинам, как замечал Монтгомери, такие вертопрахи обычно нравились. Некоторое достоинство ему придавали только костюмы, сшитые хорошим портным, да прикрасы современной моды. Всё, что он умел - это сорить деньгами, унаследовав эту привычку от отца и деда, правда, демонстрировать свои таланты ему удавалось редко: денег в семье почти не осталось.
   Через две недели, как сказал Корбин, предстояло оглашение помолвки Марвилла с мисс Кэтрин Монмаут, племянницей лорда Блэкмора. В свете судачили, что девица, страстно влюбившись, пошла против воли дяди-опекуна, резко высказавшегося против этого брака, и настояла на своём. Ещё одна племянница его сиятельства, кузина мисс Монмаут, мисс Сьюзен Сэмпл, уже месяц была помолвлена с молодым Чарльзом Говардом, племянником и наследником лорда Финли, однако тут лорд Генри не возражал, мотивируя согласие тем, что жених, нищий сегодня, всё же должен когда-нибудь разбогатеть.
   Пока хозяин приветствовал Чарльза Говарда, Фредерик Монтгомери осторожно оглядывался по сторонам, ожидая увидеть Хильду Хантингтон и племянниц лорда Генри, но их не было. Между тем он думал, что уж мисс Сэмпл выйдет поприветствовать приехавшего жениха. Тут Генри, однако, посоветовал им поторопиться: ужин через час, вещи в их комнатах, слуги проводят их, леди уже ушли переодеваться.
   -Хотят поразить женихов красотой, - снова подмигнул Монтгомери Блэкмор, улыбаясь немного криво, и тут же виновато добавил, наклонившись к его уху, - ты извини, Фрэд, я распорядился поместить тебя в западных комнатах, оттуда открывается прекрасный вид на болота, но окна не поднимай, снизу, особенно после дождей, несёт тиной, - Генри Корбин вздохнул и развёл руками, - это чёртово болото - моя вечная головная боль.
   Монтгомери кивнул, бросил взгляд на беседующих о чём-то Марвилла и Говарда, которым вскоре предстояло стать почти свояками, и направился в выделенные ему апартаменты. Комнаты были уютны и дорого обставлены. В гостиной старый герцог с любопытством выглянул в окно: на закате, обливавшем уступы горной гряды и бурые пятна болотной ряски особым палево-рыжим светом, вид и вправду был прелестен. Правда, милорда Фредерика удивило, что, несмотря на довольно жаркий сентябрьский день, над болотом курилась туманная дымка, особенно густая в ложбине меж двух валунов, удивительно напоминавших огромных жаб, но размышлять об этом было некогда. Вошёл камердинер Монтгомери, прибывший почтовой каретой ещё до полудня, и поторопился помочь господину.
   -Что тут слышно, Джекобс?
   Монтгомери нисколько не сомневался, что получит исчерпывающий ответ: его слуга легко заводил знакомства среди челяди в любом доме, куда бы ни приезжал его господин. Глупо было думать, что сегодня Джекобс зря терял время. Милорд поощрял любопытство камердинера не потому, что был склонен к досужим сплетням. Он просто любил быть в курсе происходящего. Лакей же, практичный и здравомыслящий, прекрасно знал прихоти своего господина.
   -Все сбились с ног, милорд. Кухарка ворчит, что ей не прокормить такую ораву гостей, горничных не хватает, экономка жалуется на нехватку дров, одеял и полотенец, грум брюзжит, что из-за чужих лошадей в конюшне не хватит сена, конюх фыркает, что приходится постоянно гонять повозку в Сохэм то в лавку за скатертями, то к мяснику, то на маслобойню, то ещё за чем-нибудь, - тут к такому не привыкли.
   - А что говорят о племянницах Корбина?
   -Девицы весьма своенравны, к тому же - не шибко-то ладят друг с другом. Но в местной таверне сплетничают, что их матушки, сестры его сиятельства, тоже друг друга недолюбливали. Это, выходит, у них семейное, милорд.
   -А леди Хильда уже здесь?
   -Нет, милорд, - покачал головой камердинер, - вдову герцога Хантингтона ожидают завтра. Пока прибыла её компаньонка, но она, кажется, итальянка, выглядит чрезвычайно странно и весьма неразговорчива, - на лице Джекобса промелькнуло разочарованное выражение: он не привык, чтобы с ним отказывались поболтать горничные или камеристки. - Она только обронила, что миледи обязательно приедет.
   - А что в ней странного, Джекобс?
   - Её зовут Бартоломеа Дальбано и она уродлива, как смертный грех, сэр. Настоящая ведьма.
   Монтгомери пожал плечами. Внешность слуг его никогда не интересовала.
   -Постарайся всё же узнать, приглашена ли леди Хильда своим крёстным, и если да, то с какой целью?
   -Это я и так знаю, милорд, - Джекобс самодовольно улыбнулся, - миссис Майлз, экономка, сказала, что господин последний год траура постоянно переписывался с леди Хильдой, и она уже гостила здесь в январе. Ей необычайно понравился замок зимой, она обмолвилась, что хотела бы посмотреть на эти места на исходе лета, и лорд Генри тогда же пригласил её побывать здесь на Михайлов день, когда закончится траур.
   -А она понравилась молодым леди?
   -О, они её не видели, - педантично уточнил Джекобс, - мисс Кэтрин и мисс Сьюзен провели зимние месяцы в Лондоне. Здесь они обе живут только с конца мая по конец сентября и, говорят, ненавидят Блэкмор Холл. Обе молодые леди сами очень хотят посмотреть на герцогиню.
  
   Без четверти семь ударил гонг. Милорд прошёл в столовую, где уже собрались хозяин и его племянницы, кареглазая и темноволосая Сьюзен Сэмпл и белокурая пухленькая Кэтрин Монмаут. Тут же были и женихи девиц, Эдвард Марвилл что-то шептал на ухо мисс Монмаут, а Говард любезно улыбался мисс Сэмпл.
   Старик пристально оглядел девиц. Кэт была довольно мила, лицо, округлое и нежное, ничем не отталкивало, разве что улыбка, открывавшая не только зубы, но и влажные десна, немного портила её. В жестах и мимике мисс Монмаут проступало нечто изнеженное и мечтательное, казалось, она смотрела на вас и не замечала, то ли грезя, то ли воображая себя в каких-то иных местах, например в театральной ложе или на балу.
   Приглядевшись к мисс Монмаут, Монтгомери довольно быстро постиг нрав девицы, тем более что видел подобное совсем нередко. Такие тепличные особы так привыкли к продуманной смене приятных впечатлений и настолько приучены к довольству и безделью, что малейшее усилие превращается для них в пытку. Они почивают на ложе из розовых лепестков и жизнь для них - "волны амбры среди полей Элизия", им противна даже мысль о скорбях. Они взвинчивают каждое своё ощущение до сладострастной утончённости, а каждое движение превращают в изящный и элегантный жест. Вокруг них должны витать волшебные ароматы и нежные звуки, им навстречу должны попадаться только милые лица; они должны мягко ступать по ярким коврам или подстриженным лужайкам. Книги, искусство, шутки, смех заполняют все их мысли и часы. Что им до испытаний и превратностей судьбы? Какое отношение они могут иметь к тяжкому труду, борьбе, бедности, болезням и мукам, обычно составляющим удел человечества? Все это непереносимо для них даже в воображении.
   Сделав эти неутешительные наблюдения, Монтгомери обратил внимание на мисс Сэмпл, которая сидела, глядя прямо перед собой и за весь ужин не произнесла и трёх слов. Красавицей её назвать было трудно. Ястребиные, совсем не женственные глаза и густые брови с изломом придавали ей что-то сварливо-замкнутое и делали старше. Однако в ней чувствовались воля и ум, да и стотысячное приданое тоже кое-чего стоило.
   Причина вражды кузин теперь стала понятна старику: глупенькая и хорошенькая Кэтрин презирала сестру за некрасивость, а Сьюзен, холодная и умная, считала сестру дурочкой.
   За столом Монтгомери внимательно поглядывал на Чарльза Говарда и сделал вывод, что не ошибся: тот был весьма галантен с невестой, но, вспоминая разговор в экипаже, милорд Фредерик видел, что он ничуть не увлечён мисс Сэмпл, и ничего странного тут не был: некрасивой девице был, видимо, нужен муж, а нищему жениху - деньги. Эдвард Марвилл шутил и смешил мисс Монмаут, выглядел влюблённым и счастливым, но Монтгомери, хорошо зная Эдварда, понимал, что весёлость его наиграна, глаза же молодого человека, несмотря на расточаемые улыбки, тусклы и холодны. Марвилл был посредственностью, но глупцом не был. И потому было понятно, что восторгаться пустой глупышкой Кэт искренне он тоже не мог.
   Монтгомери стало тоскливо, и только Генри Корбин, погрузившийся в весьма милые милорду Фредерику воспоминания о старине, сделал ужин приятным. Впрочем, и тут не обошлось без дурных впечатлений. Мисс Монмаут морщилась, как от зубной боли, едва речь заходила о смертях, болезнях или военных операциях. Она не притворялась. Даже упоминать о таких вещах, по её мнению, было неприлично, и одна только мысль о бедствиях смертельно угнетала расслабленное воображение девицы.
  
   Чарльз Говард после ужина, пожаловавшись на головную боль, уединился в своих апартаментах. Мисс Сэмпл, зная, что её жених плохо переносит дорогу, не стала возражать. Кэт же Монмаут приказала подать новое платье, торопливо, шикая на камеристку, надела его и с улыбкой предстала перед зеркалом. Прелестно, просто прелестно, Эдвард будет в восторге. Они договорились пройтись по парку - обсудить будущее. Боже мой, неужели пройдёт всего несколько месяцев - и она обретёт свободу и счастье с любимым?
   Эдвард Марвилл был самым тонким и интересным человеком из всех, кого она только встречала, он обладал удивительным, очень тонким вкусом, а, главное - сами вкусы их были поразительно похожи! Эдвард любил "Эвелину, или Историю выхода молодой леди в свет" Фанни Бёрни, восхищался "Удольфскими тайнами", "Итальянцем, или Исповедальней Кающихся, Облачённых в Чёрное" Анны Радклиф, обожал "Мельмота Скитальца" Мэтьюрина! Но и это ещё не всё. На музыкальном вечере у сэра Ригли он заказал, подумать только, её любимую "Весеннюю песнь" Арна и "Облака" Дибдина! Какое сходство наклонностей!
   Кэтрин накинула лёгкий плащ и осторожно спустилась по боковой лестнице, крепко держась за перила. Ступени здесь дядя ремонтировал каждый год, но от постоянной сырости лежащего внизу болота они быстро обрастали по углам зеленоватым мхом, становились склизкими и прогнивали. Упаси Бог ступить не туда.
   Эдвард Марвилл уже ждал её внизу и встретил милым комплиментом и тёплой улыбкой.
   -Кэт, дорогая, ты просто прелестна.
   Именно этих слов, она, что скрывать, и ждала. Мисс Монмаут бросила восторженный взгляд на жениха. Ей нравилось в Эдварде всё: утончённые черты истинного аристократа, тонкое остроумие, шарм и грация. Сердце её сразу, при первой же встрече неосознанно выбрало из толпы мужчин именно его - лучшего. Когда же хозяйка приёма, леди Элиот, сказала ей, что Эдвард Марвилл наводил о ней справки, сердце её едва не выскочило из груди.
   -Эдвард, ну что ты, - она сделала вид, что его комплимент смутил её.
   Марвилл подал ей руку, и они медленно побрели вдоль аллеи.
   -Оказывается, твой дядя пригласил графа Нортумберленда и Арчибальда Хилтона. Я не знал об этом, - уронил Марвилл, - они разве друзья?
   Мисс Монмаут пожала плечами.
   -Он что-то говорил о них, да я не запомнила, - почти отмахнулась она. Её удивило, что Эдвард заговорил о гостях дяди. Кэтрин бросила на Марвилла жадный взгляд. Почему он не говорит о самом главном - о предстоящей помолвке? Кэт не хотелось самой затевать этот разговор.
   Марвилл был, однако, странно задумчив, несколько минут они шли молча, потом Эдвард спросил:
   -А милорд Фредерик - ты хорошо его знаешь?
   Кэтрин удивилась ещё больше.
   -Герцог Монтгомери? - она поджала губы. - Они, кажется, дружны с дядей, во всяком случае, в Лондоне милорд Фредерик часто бывал в доме, они же члены одного клуба. Но что тебе за дело до него?
   - О, совсем никакого, просто любопытно.
   Марвилл лукавил. Он знал, с какой неохотой Корбин согласился на его помолвку с Кэтрин, и приглашение двух красавцев - Грэхема и Хилтона, воспринял с опаской. Не хочет ли Корбин, чтобы один из них вскружил голову Кэтрин и увёл у него из-под носа сто тысяч фунтов? Не бывать этому. Не менее опасным было и приглашение Монтгомери, упрямого ортодокса и тупого моралиста, который, благодаря своим обширным родственным связям, был осведомлён о многом, в том числе и о кое-каких его собственных грешках. Не надеется ли Корбин, что старый герцог тоже может попытаться отговорить Кэт от брака с ним? Если так - нужно поторопиться и огласить помолвку как можно скорее.
   Впрочем, Кэтрин влюблена в него по уши и едва ли будет склонна слушать новые разоблачения. Он позаботился рассказать ей о том потоке клеветы, что постоянно преследовал его в обществе, и теперь Кэтрин все услышанное обязательно спишет на оговоры. Девица она пустоголовая. Грэхем же и Хилтон - да, это соперники, но, насколько Марвилл знал, женитьбой ни один из них пока не озабочен. И, тем не менее, - тянуть с оглашением нельзя.
   -Я думаю, дорогая, в конце недели мы можем объявить о помолвке, как ты полагаешь?
   Мисс Монмаут восхищённо вздохнула - именно этих слов она и ждала. Она кивнула, скромно опустив глаза.
   Где-то неподалёку вдруг резко трижды хрипло прокричала какая-то птица. Кэт вздрогнула, а Эдвард Марвилл удивлённо вгляделся в сумеречный прогал парковой аллеи.
   -Что это было, Кэтрин?
   -Не знаю, мне показалось, ворона.
   Марвилл нахмурился и покачал головой.
   -Это не ворона. Вороны никогда не кричат в сумерках, только на рассвете. Странно.
   Грай повторился - отчётливый, троекратный, размеренный, таящий в себе что-то гнетущее и словно издевательское, потом неизвестная птица, взмахнув тёмными крыльями, вылетела прямо на них, заставив пару испуганно отшатнуться, и взмыв в ночное небо, растаяла в нём.
   Мисс Монмаут помрачнела.
   -Ненавижу этот замок, просто ненавижу, - тихо, почти безотчётно пробормотала она, - как только огласим помолвку, поскорее поженимся и уедем в Лондон. Снимем дом на Сен-Джеймс-стрит и никогда сюда не вернёмся.
   Марвилл с удивлением взглянул на Кэт: голос её звучал совсем низко, она явно была не в себе.
   -Ты не любишь Блэкмор Холл?
   -Ненавижу, - повторила Кэтрин, - просто ненавижу. Он ужасен. Тут полно призраков, появляются привидения, на стенах то и дело проступают какие-то следы, двери со скрипом открываются, потом слышны шаги в пустых залах, кто-то среди ночи не то поёт, не то воет - всё это ужасно. Я не могу тут жить.
   Марвилл ничего не ответил, лишь покачал головой: экзальтированные девицы в Лондоне, начитавшиеся модных готических романов нелепой миссис Радклиф, что и говорить, везде видели ужасы. Ему самому дом Корбина ужасным вовсе не показался. Весьма недурное поместье. Конечно, несколько великовато, но если взяться с умом и деньгами за ремонт, можно сделать из него просто конфетку.
  
   Глава 3. Леди Хильда, герцогиня Хантингтон
  

Настоящая красота не та,

которой любуешься с удовольствием,

но та, на которую смотреть так же трудно,

как на солнце.

Этьен Рей

  
   Монтгомери лёг рано, почти сразу после ужина, изрядно обессилев с дороги, и проспал без малого до одиннадцати, забыв попросить Джекобса разбудить его. Вставал он теперь нелегко и по утрам чувствовал себя неважно, потому и был благодарен Корбину, отдавшему приказание принести завтрак ему в комнаты. Милорд хотел было послать найти Генри, чтобы поговорить, но махнул рукой - успеется.
   Как оказалось, Корбин всё утро был в разъездах и вернулся только к обеду, во время которого старый герцог заметил, что мисс Монмаут сияет, а мисс Сэмпл, напротив, неразговорчива и мрачна.
   Сразу после обеда у парадного послышался стук копыт ещё двух экипажей. Монтгомери выглянул в окно. Так и есть. Приехали два молодых светских льва, Перси Грэхем, граф Нортумберленд, приятный брюнет, живое остроумие и талант рассказчика которого неизменно делали его душой любого общества, и Арчибальд Хилтон, стройный красивый блондин, о котором говорили, что он продал душу чёрту: настолько велико было его везение за карточным столом. Считалось, что удачливым картёжникам не везёт в любви, но эта истина не оправдывалась на Хилтоне: тридцатилетний бонвиван был баловнем дам, и слухами о его любовных похождениях полнились светские гостиные.
   Монтгомери спустился по парадной лестнице, но остался за колонной у входа, не желая попадаться на глаза Грэхему и Хилтону.
   -Интересно взглянуть на эту вдову Хантингтона, - услышал он Хилтона, - сэр Реджинальд видел её в церкви и назвал красавицей, а он последние годы ни одну прелестницу в обществе не находил даже хорошенькой.
   В ответе Перси Грэхема сквозила нескрываемая ирония.
   -Её светлость никогда не мелькала в Лондоне, к тому же, говорят, носила по мужу строгий траур. С учётом, что супруг годился ей даже не в отцы, а в деды, такое неукоснительное соблюдение приличий граничит с фарисейством, Хилтон. И кому как не тебе, Арчи, знать, что истинная красавица никогда не будет прятать лицо под вуалью. Полагаю, сэра Реджинальда обманул коварный свет церковных витражей.
   -А ты сам её видел? - лениво поинтересовался Хилтон.
   -Да, с герцогиней Бервик в храме, фигура у неё и впрямь хороша, но она ни на минуту не поднимала вуали. Я, сам понимаешь, не мог приволокнуться за ней при Летиции, но заметил, что молодая вдовушка предпочитала разыгрывать несокрушимый оплот добродетели. Правда, у неё недурные глаза, они светились даже через густую вуаль. Но обо всём прочем судить не могу.
   - А что говорит о ней Летти? - Хилтон знал, как впрочем, и весьма многие в свете, что Летиция Бервик - любовница Грэхема.
   - Летти? Ну, о ком она когда-нибудь хорошо сказала?
   - Неужели эта Хантингтон добродетельна, как Лукреция? Это будет скучно. Ничто так не скучно, как добродетель, - Хилтон перехватил трость и вздохнул.
   Перси не затруднился с ответом.
   -Всё скучно, Хилтон, порочные женщины также скучны, как и непорочные, с небольшой разницей в пару ночных свиданий.
   Оба прошествовали мимо Монтгомери, не заметив его.
   Старик снова задумался. Он не считал Перси Грэхема и Арчибальда Хилтона достойными людьми: слишком хорошо знал их. На совести Грэхема были несколько соблазнённых девиц из приличных семейств, распутные сожительства с чужими жёнами, говорили о шести дуэлях со смертельным исходом и частых вояжах по борделям. Арчибальд Хилтон отличался от Грэхема только тем, что чаще проводил время за карточным столом, нежели в блудных домах, что до интриг с замужними женщинами - тут он даже превосходил Перси. Зачем Генри их пригласил? В вист можно поиграть и с кем-нибудь поприличней.
   И ещё одно обстоятельство удивило Монтгомери. Грэхем и Хилтон никогда не считались друзьями Корбина, даже приятелями не слыли, почему же для вечерних партий в вист он выбрал именно их? Впрочем, это легко было объяснить стремлением Корбина улучшить отношения с клубными завсегдатаями, но всё же что-то во всём этом настораживало старого герцога.
   Погоняв шары на бильярде, Монтгомери, спустившись вниз по лестнице, увидел у парадного крыльца лорда Генри, отдававшего какие-то распоряжения груму и конюху. Дождавшись, пока Блэкмор освободится, Фредерик, сначала заговорил о погоде, ибо небо ещё с полудня начало хмуриться, и явно собиралась гроза, потом - о гостях.
   - Мне казалось, ты не расположен к Грэхему и Хилтону. Почему ты пригласил именно их?
   Корбин в ответ безмятежно пожал плечами.
   -Потому что не из кого было выбирать, Фрэд. - Корбин начал методично загибать пальцы. - Адмирал Рейли уехал на похороны тётки, сэр Реджинальд сказал, что столь далёкие вояжи - не для его подагры, милорд Остен, ты же знаешь, ещё не оправился после простуды. Я приглашал и лорда Саймона, но он женит в конце месяца сына, извинился, но отказался. Что же мне оставалось-то?
   Возразить Монтгомери было нечего, и он заговорил о другом:
   -Мне не показалось, что Марвилл и Говард особо влюблены в твоих племянниц.
   Генри только хмыкнул.
   -Мне тоже так не показалось, но с нынешней молодёжью, Фрэд, никакого сладу нет. Я, видит Бог, выложил Кэт всё, что знал о Марвилле дурного - кутежи, транжирство, блудные похождения. И что? Девица твердит, что всё поклёпы, клевета и вздор. Сьюзен, вроде бы, поумней, она видит, кто такой Говард, но и тут меня ждал афронт. Она просто, похоже, хочет быть леди Говард, вот и всё.
   - А ты сам хорошо знаешь Говарда?
   - Да, - спокойно кивнул Корбин. - Он относится к тем людям, кто переделывают написанное не потому, что оно неверно, но лишь потому, что может оказаться неверным. Трепеща от страха перед воображаемыми ошибками, они совершают настоящие. При этом вся их осмотрительность ничуть не мешает им допускать серьёзнейшие просчёты, - Корбин лениво закурил и продолжал, - вздорные опасения владеют Чарльзом настолько, что он теряет умение отличать истинные поводы для тревоги от вымышленных. Близорукость постоянно вовлекает его в переделки, и она же мешает ему из них выбраться. Он не в ладу и самим с собой, и с окружающими, ничего не делает сам и не даёт другим и, неуверенный в себе, пребывает в вечном беспокойстве. Кроме того, он завистлив. Что скрывать, не таких женихов я хотел для девочек, но что поделаешь?
   Монтгомери подивился верности характеристики.
   - Но ты согласился на этот брак.
   -А что было делать, Фрэдди? - Генри посмотрел прямо в глаза Фредерику и, наклонившись, насмешливо прошипел в ухо герцогу, - если девке вовремя не дать мужа, она подожжёт дом. Они и так-то, извини мне эти слова, не шибко-то сговорчивы да покладисты, а тут и вовсе бесноватыми стали. Я устал с ними спорить, Фрэд. Чувственность и бездумная жизнерадостность Кэт были доведены потворством её мамочки до того, что она страдает от самого незначительного сокращения привычной порции удовольствий и охотно купит мимолётное счастье ближайших пяти минут ценой благосостояния грядущих лет. А Сьюзен, хоть и не столь изнежена, тоже всегда хочет настоять на своём, а если не выходит, то злится и дуется, как избалованный ребёнок. Они хотят немедленно завладеть всем, на что положили глаз. - Корбин выпустил изо рта колечко дыма, - может быть, когда-нибудь они и заплатят за это, но сейчас их это не волнует. Их девиз - теперь или никогда. Их так же мало беспокоит, что будет с ними через неделю, как то, что случится через тысячу лет. Кэт откладывает размышления на потом и смеётся над ними в своей легкомысленной ветрености, будто слушает потешный рассказ, а Сьюзен просто хладнокровно купила жениха приданым.
   Старый герцог вздохнул. Увы, мнение Корбина трудно было оспорить. Он, что и говорить, всё понимал верно.
   -А Хильда? Зачем она приедет? - спросил он.
   -Я пригласил её ещё зимой, у неё ведь уже окончился траур. Не скрою, мне приятней говорить с ней, чем с племянницами. Она старше их обеих едва ли на полгода, но в голове, поверь, мозгов в достатке, если не сказать - в избытке.
   - А когда она прибудет?
   -Я жду её с минуты на минуту. - Корбин спустился с крыльца и стал обеспокоенно вглядываться то в небо, то в туманную дорогу. - Гроза собирается, боюсь, как бы она не опоздала. Она написала, что к шести подъедет, а уже четверть седьмого. Не случилось ли чего с экипажем?
   Тут небо прорезала молния, оттенив тёмные тучи у них над головами, потом прогремел гром. Корбин торопливо взбежал на парадное крыльцо, и они вошли в дом.
   -Иди, переодевайся к ужину, - сказал Блэкмор, - а я подожду здесь.
   Монтгомери направился к себе, а когда четверть часа спустя вышел в обеденный зал, дождь уже лил как из ведра. По дороге в столовую в коридоре старый герцог встретил странную особу лет пятидесяти, которая несла мимо него свечной ящик и подсвечник с двумя зажжёнными свечами. Когда они поравнялись, пламя осветило странное лицо женщины: напряжённое и мрачное. Тёмные крупные глаза слегка навыкате скользнули по лицу Монтгомери, толстогубый рот изогнулся, большой нос, показавшийся кривым, дёрнулся, точно принюхиваясь к чему-то в воздухе.
   Старый герцог подумал, что эта та самая служанка герцогини, о которой столь брезгливо отозвался Джекобс, и понял, что не ошибся, когда она исчезла на втором этаже в комнате, около дверей которой громоздились несколько больших сундуков. Монтгомери не смог вспомнить, как назвал её камердинер, но не оспорил его слова о неприятной внешности компаньонки герцогини. Неужто леди Хильда не могла найти ничего поприглядней этого пугала?
   Однако Джекобс, кажется, назвал её итальянкой? Герцог покачал головой. В женщине проступало что-то от креолки, да и кожа для итальянки больно тёмная, подумал он.
   Генри Корбина не было ни в столовой, ни в парадном: проходя мимо, милорд Фредерик нигде его не встретил. Вошли Хилтон с Грэхемом, успевшие уже разместиться в выделенных им комнатах и переодеться к ужину, потом появились и племянницы графа с женихами. Граф Блэкмор возник на пороге последним и сразу кивнул Монтгомери.
   -Слава Богу, она успела до начала ливня, - он нахмурился и мрачно взглянул в окно, - что за месяц выдался, льёт и льёт каждый день. На прошлой неделе - дня без дождя не выпало.
   В столовой Хилтон беседовал с Марвиллом о клубе, Грэхем с Говардом - о последнем забеге на дерби, а милорд Фредерик молча разглядывал новоприбывших. Хилтон, белокурый и голубоглазый, был очень хорош собой, да и одеваться умел. Ему едва стукнуло тридцать, но в глазах уже проступали пресыщенность и опыт. Перси Грэхем, граф Нортумберленд, кареглазый брюнет, был чуть постарше Хилтона. "Или уж, воля ваша, истаскался сильнее...", пронеслось в мозгу старого герцога. Он заметил и быстрые, внимательные взгляды, какими Хилтон и Грэхем окинули племянниц Корбина, но, похоже, ни у одного из приезжих не возникло желания стать соперниками Говарда и Марвилла. Девицы же озирали новых гостей с ленивой грацией истинных леди, потом поинтересовались у дяди, будет ли его гостья ужинать с ними? Корбин не успел ответить, как звучный голос лакея провозгласил:
   -Леди Хильда, герцогиня Хантингтон.
   Монтгомери повернулся к двери и замер, почувствовав, что у него пересохло во рту, с досадой на себя подтянул отвисшую в изумлении челюсть и вздохнул. Это надо же...
   Герцогиня появилась в сером шёлковом платье с оголёнными плечами, замерев на миг у вишнёвой портьеры. Короткая горностаевая горжетка уподобляла её королеве. Монтгомери никогда ещё не видел лица столь благородных очертаний. В огромных прозрачных серо-голубых глазах играли искры пламени напольных канделябров, эти же искры пробежали по пышным, убранным в итальянскую причёску волосам цвета сигарного пепла, оттенявшим белоснежную сияющую кожу. Да, леди Хильда, миловидная в детстве, за минувшие с отрочества годы, что и говорить, превратилась в ослепительную красавицу. От точёных рук до очерка тонких скул, от скульптурных плеч до лебединой шеи, от коралла губ до мраморного лба, - глаз нигде не мог найти изъяна. Если причуда фантазии могла нарисовать иную красоту, то, лишь мельком взглянув эту, перестала бы грезить.
   Возраст милорда Фредерика позволял ему любоваться женской красотой достаточно бескорыстно, но остальные мужчины в полном молчании следили за герцогиней, подошедшей к крестному и протянувшей ему руку. Монтгомери отметил удивительную грацию её движений и прекрасную осанку, ощутил аромат странных, немного тяжёлых духов, в который узнал терпкий аромат горького миндаля. Лорд Генри по праву старшинства раньше всех подвёл её к Монтгомери. На его поклон герцогиня отозвалась любезными словами, обращёнными к лорду Генри:
   -Я прекрасно помню друга моего крестного отца милорда Монтгомери. Мне кажется, годы не оставляют на нём никакого следа: сегодня его светлость выглядит ещё респектабельнее, чем восемь лет назад, - голос леди Хильды оказался глубоким и мелодичным контральто.
   Монтгомери удивился, что герцогиня вспомнила его, а её тонкий комплимент польстил его самолюбию. Она не сказала ни одного лишнего слова, а её поведение и манеры были безупречны. Он также с удивлением отметил, что в присутствии герцогини племянницы графа странно поблекли, лицо мисс Сэмпл показалось теперь совсем уж некрасивым, мисс Кэт тоже точно полиняла, милорд обратил внимание на второй подбородок мисс Монмаут и низкий лоб мисс Сэмпл, чего раньше вовсе не заметил.
   Генри тем временем представил герцогине Перси Грэхема и Арчибальда Хилтона, Чарльза Говарда и Эдварда Марвилла, потом - своих племянниц, смотревших на её светлость со смешанным выражением завистливого восторга и неприязни.
   Неожиданно у дверей появился лакей и громко произнёс:
   - Сэр Джеймс Гелприн.
   На пороге возник бледный улыбающийся человек, окинувший гостей Корбина бледно-голубыми, почти бесцветными глазами. Старый герцог не смог понять, сколько лет вошедшему: руки Гелприна были странно сухи, точно у мумии, но по лицу, гладкому, совсем без морщин, ему нельзя было дать больше тридцати восьми-сорока. Он не сказал ни слова, только молча поклонился присутствующим, однако герцогиня любезно протянула ему руку, которую гость галантно поцеловал, а Корбин сердечно поприветствовал его словами: "Привет, старина".
   Все рассаживались за столом, и за честь подвинуть стул герцогине столкнулись плечами Эдвард Марвилл и оказавшийся рядом Чарльз Говард, забывшие отодвинуть стулья невестам. Монтгомери это показалось дурным предзнаменованием.
   Напротив герцогини за столом поместились Перси Грэхем и Арчибальд Хилтон, и на лицах обоих теперь не проступало того презрительно-ироничного скептицизма, что слышался в коротком обмене репликами на лестнице. Оба поторопились завязать с герцогиней непринуждённую беседу: его сиятельство расспрашивал её светлость о тяготах дороги, а Хилтон интересовался, как долго она будет украшать их общество своим присутствием? В ответ леди Хильда сообщила, что дорога к Блэкмор Холлу весьма живописна и никаких дорожных неурядиц она не заметила, грозы же она не боится, а Хилтону ответила, что надеется провести в замке около трёх недель.
   -Если, разумеется, я не буду в тягость хозяину, - глаза леди Хильды остановились на Генри Корбине.
   Тот мгновенно откликнулся.
   -Мы связаны духовным родством, дорогая, которое я почитаю превыше любого иного, - граф тепло улыбнулся герцогине, - и потому всегда считайте мой дом своим, леди Хильда.
   Герцогиня ответила крёстному отцу участливой улыбкой и тут же озабоченно спросила:
   -Вам, надеюсь, не помешает мой Арлекин? Я взяла его с собой.
   Хилтон растерянно переглянулся с Грэхемом. Почему-то он понял так, что леди Хильда, как аристократки старых времён, возит с собой горбатого шута для развлечения, но лорд Генри любезно проронил, что никаких сложностей он тут не видит. Он находит Арлекина просто очаровательным и тут же пояснил изумлённому Хилтону, что у герцогини есть прелестный котик удивительного окраса и просто необыкновенного ума.
   Грэхем завладел разговором, пытаясь увлечь герцогиню беседой о политике. Монтгомери насмешливо хмыкнул. Радикал, реформатор и безупречный логик, Грэхем легко управлялся с налогами и национальным долгом, играючи реформировал правительство в соответствии с изначальными принципами метафизики, одним ударом уничтожал Священный союз, стирал в порошок перспективы нынешнего общества и критиковал парламент. Если бы иностранец подслушал эти мнения, пробурчал себе под нос старик, он поклялся бы, что англичане не в ладах с логикой и приходят к тем или иным заключениям под влиянием предрассудков и из духа противоречия.
   Герцогиня молча слушала графа, а на тихую реплику милорда Фредерика - улыбнулась. Мистер Гелприн за время ужина не сказал ни одного слова, но слушал разговор мужчин, внимательно разглядывая гостей Корбина.
   После ужина гостям был представлен Арлекин. Его принесла та самая уродливая компаньонка леди Хильды, что испугала старого герцога в коридоре. Разглядев же кота, все просто оторопели.
   Это действительно было диковинное животное необычайной величины и окраса: чёрная остроухая голова точно вылезала из пышного шерстяного рубища огненно-рыжего цвета с чёрными подпалинами, а хвост, чёрно-рыжий и тонкий, двигался как аспид. Кот действительно чем-то напоминал ярмарочного Арлекина, но взгляд его немного пугал, хотя ярко-зелёные глаза животного смотрели на гостей Генри Корбина с пресыщенной апатией.
   Монтгомери кот показался забавным, Перси Грэхем вежливо и даже льстиво сказал, что он просто красавец, а вот мисс Монмаут и мисс Сэмпл он совсем не понравился, мисс Кэтрин даже прошептала, что кот похож на дьявола из преисподней. Кот чёрной мордой и впрямь напоминал демона, вылезшего из пламени.
   Герцогиня смерила мисс Монмаут долгим взглядом и ничего не сказала, ласково погладив Арлекина, под хозяйской рукой громко и мелодично замурлыкавшего.
   -Этих очаровательных котов моя подруга, герцогиня Бервик, разводит в своём поместье в Шропшире, - пояснила она Монтгомери, тоже стоящему рядом, - из всего помета её кошки Лилит и лучшего производителя Красы Персии этот был самым забавным. Он не похож на персидского кота, мне не нравятся их морды, - пояснила леди Хильда. - В нём - загадочный взгляд матери и удивительный окрас отца, а Арлекином его окрестил мой муж, - она вновь погладила его, но кот, уже устав от всеобщего внимания, плавно стёк с рук компаньонки и неожиданно потёрся головой о брюки Джеймса Гелприна, стоявшего у камина.
   -Как он любит вас, Джеймс, - уронила герцогиня, и мистер Гелприн любезно раздвинул бледные губы в ответной улыбке, но ничего не сказал.
   Кот наконец запрыгнул на каминную полку, где весьма вальяжно развалился.
   - Следи, чтобы он не убежал, Бартоломеа.
   Пучеглазая компаньонка важно кивнула.
   Говард и Марвилл выглядели после ужина одинаково: оба казались растерянными и основательно выбитыми из колеи. Хилтон и Грэхем крутились теперь возле герцогини, как два голодных кота вокруг сала, каждый при этом норовил оттереть плечом другого, но леди Хильда, деля внимание между гостями Корбина поровну, была равно любезна со всеми.
   Монтгомери тихо спросил Корбина, кто такой мистер Гелприн, сам он видел его впервые. Генри с готовностью пояснил, что это - родственник Хантингтона, сын его покойной сестры. Он палеограф и полиглот, весьма интересный человек. Милорд Фредерик молча оглядел по-прежнему стоявшего у камина Гелприна и ничего не ответил. Гелприн чем-то понравился ему, хоть он и не мог понять, чем именно, но что-то в нём и отталкивало. Монтгомери не заметил в нём ни малейшего интереса ни к герцогине Хантингтон, ни к племянницам графа, ни к гостям Корбина.
  
   Несмотря на приглашение Корбина перекинуться в картишки, Монтгомери предпочёл уединиться в своих апартаментах. Герцог отпустил камердинера и устроился в кресле у камина, прикрыл глаза, и перед его мысленным взором вновь предстала герцогиня Хантингтон: пепел волос, глаза колдуньи, жемчужное сияние кожи, коралловые губы. Она напоминала старинную камею, в этой женщине подлинно проступали порода и утончённость, сдержанная величавость и томная грация. Милорд Фредерик снова вспомнил, какими поблёкшими по контрасту с герцогиней показались ему племянницы графа.
   Да, рядом с такой женщиной другим особам женского пола появляться опасно для сравнения и больно для самолюбия. О, да ведь жена Фаррелла, мать герцогини, была итальянкой из Неаполя! Вот откуда это причудливое смешение светлого лика и свинцового тумана гематитовых глаз. Но хороша, хороша чрезвычайно, и губа у Хантингтона и подлинно была не дура, если он сумел разглядеть эту красоту в бутоне и вдохнул её первый, самый свежий и терпкий аромат...
   Монтгомери вздохнул. Его дни клонились к закату, ему, увы, оставалось только праздно любоваться этой красотой, насладиться которой дано другим. Но кому? Не потому ли Корбин пригласил в замок Грэхема и Хилтона, что кто-то из них понравился его крёстной дочери? Она не посещала светские гостиные, но подлинно могла где-нибудь в церкви увидеть графа Нортумберленда или Арчибальда Хилтона.
   Мысли эти не порадовали Монтгомери, но ведь это были только его предположения. Кто знает, насколько они верны?
   Хилтон, смеясь, сказал, что она благопристойно выдержала срок траура. Арчибальд, естественно, просто повторил то, что говорилось в свете, но общество в таких случаях редко ошибалось. И неважно, чем было вызвано столь строгое следование приличиям - истинной привязанностью к супругу или нежеланием вызвать толки вокруг своего имени, всё равно подобное поведение заслуживало похвалы и свидетельствовало об уме. И Генри сказал, что она умна.
   Но умная женщина не увлечётся ни Грэхемом, ни Хилтоном.
   Милорду Фредерику не понравились и взгляды, которые бросали на леди Хильду Чарльз Говард и Эдвард Марвилл. Он знал, что к женитьбе на стотысячном приданом мисс Кэтрин Монмаут Марвилла понуждало разорение семьи, ибо от отца он получил только титул. Чарльз Говард, выказавший за время пути сюда немалый интерес к возрасту и состоянию леди Хантингтон, тоже явно не был влюблён в свою невесту. И Генри это подтвердил. В свете болтали, что Говард просто потерял надежду, что его дядюшка, достопочтенный Джозеф Финли, когда-нибудь умрёт, и решил сам о себе позаботиться. Ему удалось понравиться мисс Сьюзен Семпл, и в середине ноября должна состояться свадьба.
   Не предпочтут же Говард и Марвилл журавля в небе - уже пойманным воробьям? Оба слишком расчётливы, чтобы вести себя столь опрометчиво. Между тем они столкнулись у стула герцогини, и взгляды, которыми оба при этом обменялись, были взглядами соперников. Монтгомери покачал головой. Ох, не к добру.
   Но, может, он напрасно беспокоится? Ведь всё это - просто мелочи, пока не прояснились намерения самой леди Хильды. Если её визит, как сказал Джекобс и подтвердил Корбин, был оговорён заранее ещё зимой, то она приехала к крестному, чтобы просто провести время в тишине, вдали от шума. Да и зачем ей Марвилл и Говард, оба нищие и отнюдь не красавцы, помилуйте? Да такая женщина может выйти за кого ей угодно.
   Несколько заинтересовал и Гелприн. Странный человек. Живой манекен. Как он относится к леди Хильде? Та с ним приветлива и радушна, но никаких чувств в самом Гелприне к его юной тёте Монтгомери не приметил.
   В итоге милорд Фредерик махнул рукой на эти пустые размышления, отправившись спать. Он хотел увидеть во сне леди Хильду, но в полусонной дремё ему почему-то примерещилась дымная хмарь над болотом, огромные валуны и бурая ряска тины у самого берега.
   Потом всё погасло в мерном шуме дождя за окном.
  
   Глава 4. Мужские планы и женские намерения
  

Хорошо задуманное часто плохо удаётся.

Публилий Сир

  
   Встреча с герцогиней Хантингтон немедленно изменила планы и намерения Перси Грэхема. Получив приглашение Корбина, он удивился: их отношения никогда не отличались особой теплотой, а порой были и на грани ссоры, однако приехать согласился - просто от безделья. Лондон в сентябре пустовал, и в такую пору соблазнительно было пожить в деревне. Однако граф планировал провести у Корбина не больше недели и откланяться: его лошадь участвовала в дерби, и он не хотел пропускать скачки. Теперь же его сиятельство никуда не торопился. К чёрту лошадей и ипподромы. Хильда Хантингтон оказалась самым лакомым кусочком из всего, что он только пробовал, а перепробовал он немало.
   Дождь, обрушившийся на Блэкмор Холл, был силен, но короток, через час небо очистилось, и Перси, уединившись на террасе с сигарой и вперив взгляд в тускло проступавшие на небосклоне в прогалинах облаков искорки звёзд, тщательно продумывал план обольщения красотки, которую возжелал, едва увидел.
   Такая женщина должна принадлежать ему, в этом не было сомнений.
   При этом Грэхема удивила пришедшая ему вдруг в голову мысль, что на вдове, как говорят, с восьмисоттысячным состоянием, недурно было бы и жениться. Мысль эта для убеждённого холостяка была более чем странной, но она не вызвала отторжения в душе его сиятельства. Он привык к кутежам и светским интрижкам, но в последние годы, что скрывать, начал уставать от них. Хотелось покоя, какой-то определённости, да и наследника тоже иметь бы не помешало. Не нравилась графу и проступившая седина на висках, а недавно он заметил и лёгкую отдышку.
   Когда ваши друзья начинают удивляться, как молодо вы выглядите, это верный знак того, что вы вступили в средний возраст: когда ещё можешь делать всё то же, что и раньше, но предпочитаешь уже не делать, когда перестаёшь критиковать старших и начинаешь критиковать молодых и когда порой начинаешь даже размышлять, каким дураком был раньше. Грэхем стоял на пороге этого возраста и понимал это. Но мысли его недолго задержались на этом печальном обстоятельстве, вновь вернувшись к герцогине Хантингтон.
   Чтобы соблазнить такую женщину или хотя бы привлечь её внимание, надо понимать её, а леди Хильда пока оставалась для него загадкой. Перси Грэхем не видел её в свете и ничего не слышал о ней, кроме похвал её красоте и добронравию. То, что она с должной мерой скромности соблюдала головой траур по мужу, могло говорить о том, что она моралистка.
   Грэхем поморщился. Он не любил моралисток. Но это могло означать и нечто совсем другое: герцогиня могла быть и хорошей актрисой. Она была замужем, муженёк был намного старше её, и едва ли она так уж наивна. В любом случае, бесспорно, эта женщина наделена недюжинным умом. Хантингтон, Хантингтон... Это имя он уже где-то слышал, в каком-то странном разговоре. Но в каком? Не сэр ли Реджинальд что-то обронил по его поводу? Но что именно? Да ну, к чёрту! Что за дело ему до покойника?
   И тут он вспомнил, что его любовница, герцогиня Бервик, рассказывала ему о леди Хильде, и говорила, что эта бестия вполне стоит своего муженька, который по округе слыл едва ли не колдуном. Она твердила, что у Хильды Хантингтон дурные склонности и весьма странные вкусы. Вот что он не мог вспомнить. Как понял теперь Перси, говорила Летти из чистой зависти, ибо сама, хоть и была недурна, но сравнения с леди Хильдой не выдерживала, и ей ли вообще, весьма блудливой особе, судить о чьих-то вкусах! Хильда моложе её на добрый десяток лет, а Летти терпеть не может молоденьких.
   Но как же лучше себя вести? Умным женщинам нравятся лестные, рассудительные и тонкие разговоры. Но тут лести мало. Да, любой женщине приятно, когда в ней видят прелестную богиню любви, но расскажи ей, какая она понимающая, признайся, что она - единственная женщина, с которой ты можешь поговорить по-настоящему, и её сердце растает как снег по весне.
   Перси Грэхем кликнул лакея.
   -В гостиной кто-нибудь остался? - спать Перси совсем не хотелось.
   -Никого, милорд. Мистер Корбин приглашал мистера Хилтона на партию в вист, но тот отказался.
   Грэхем покорно дал себя разоблачить, сам же продолжал размышлять. Тут действовать надо осмотрительно. Если у красотки прекрасная грудь, не следует пялиться на неё, а нужно сделать вид, что тебя привлекает нечто совсем другое, и она будет приятно удивлена, что мужчина разговаривает с ней именно ради того, чтобы услышать её мнение. Нужен доверительный разговор, заставляющий женщину чувствовать себя умной и желанной.
   Он начнёт так: "Я никогда не понимал женщин. Может быть, вы попытаетесь мне помочь?" Тут нужно оставить паузу для утвердительного ответа и продолжить: "Каким столь умной женщине видится идеальный мужчина?" А дальше - нужно просто слушать. "Мой идеальный мужчина любит женщин, но все его мысли - только обо мне. Я чувствую, что он понимает меня умом, сердцем и плотью", сказала одна из тех, кто ныне, после скандальной связи с ним, стала парией общества. Женщины признавались ему и в ином: "Самые интересные мужчины - те, кто никогда не сдаются: не навязчивые и агрессивные, а упорные и невероятно обаятельные. Очень трудно отказать мужчине, который столь очевидно жаждет обладания и так этого добивается..."
   Грэхем отпустил лакея, достал серебряный портсигар и кивнул своему отражению. Да, не следует делать много лишних движений, в деле обольщения всё сводится к умению слушать. Ни одна женщина не устоит перед тем, который действительно её слушает. Женщины, когда их речам внимают с восторгом, тут же наделяют слушающего их мужчину всеми мыслимыми добродетели. Всё, что требуется, - держать рот на замке и смотреть невероятно страстным взглядом.
   Тут Грэхем вспомнил о застолье. Есть ли у него реальные соперники? Марвилл и Говард помолвлены, Монтгомери - старик. Хилтон, расточительный и пустой, распутный и истеричный, просто самонадеянный глупец. Его лицемерие при отсутствии проницательности так смешно! Разве может такая женщина предпочесть ему, графу Нортумберленду, это ничтожество?
   Грэхем уверенно покачал головой.
  
   Арчибальд Хилтон, чей скептицизм в отношении внешности её светлости тоже растаял, как лёд на солнцепёке, теперь, так же как и Грэхем, помышлял о том, как заполучить герцогиню себе в постель, и мысли его текли почти в том же направлении, что и мысли его сиятельства.
   Хилтон был самоуверен, но вовсе не глуп. Весьма привлекательный внешне, он и вправду мог рассчитывать на внимание самой привередливой женщины, и успех предшествующих лет несколько вскружил ему голову. Из всех присутствующих мужчин только он, как ему казалось, был создан понравиться этой женщине. Неординарность его внешности, неистощимость в наслаждениях, сила воли, решительность, отвага, самообладание и упорство в достижении цели, знание жизни и твёрдость ума, артистизм и впечатлительность, чувственность и элегантность - все это не могло не быть замечено, самодовольно подумал он.
   Но как действовать? Разумеется, преследовать её при любых обстоятельствах, прикрываясь безумством охватившей страсти, не принимать отказа, стремясь получить желаемое любой ценой. Удел романтичных влюблённых мальчиков - третьи роли. Женской душой завладевают уверенные и сильные, флирт с женщиной - это поединок характеров и воли. А выигрывает тот, у кого больше спокойствия и хладнокровия.
   Впрочем, совсем уж самонадеян он не был и потому не сбрасывал со счетов Грэхема, однако полагал, что герцогиня достаточно умна, чтобы разглядеть в Перси ничтожество натуры, болтливость и лживость.
  
   Чарльз Говард, едва увидев герцогиню, во всей полноте осознал, что такое истинная красота. В сочетании с огромным состоянием Хантингтона эта женщина была воплощением совершенства. Он безумно поторопился с помолвкой. Некрасивая Сьюзен с её жалкими ста тысячами не годилась леди Хильде и в подмётки.
   Но что теперь делать? Разорвать помолвку? Нет, это опрометчиво. Он может и не привлечь внимания красавицы, но потерять Сьюзен. А это неразумно. Лучше воробей в руке, чем петух на кровле. Надо понаблюдать за герцогиней, что, если у неё есть во всём этом какой-то свой расчёт? И что, если где-то уже есть любовник? Однако упускать шанс очаровать прелестную герцогиню тоже не следовало.
   Хуже всего было присутствие Хилтона и Грэхема. Глупо ожидать, что они уступят ему эту партию без боя.
   Говард вспомнил и слова милорда Саймона Беркли о Хантингтоне. Тот называл лорда Герберта страшным человеком. Впрочем, узколобым моралистам, вроде Беркли, страшными кажутся и те, кто опаздывает на воскресную службу в храме, кто читает не "Таймс", а бульварную прессу, и даже те, кто носят цветные жилеты.
   Но как же очаровать такую красавицу? Можно ли вообще заставить такую женщину влюбиться? Как?
   Вести себя невероятно учтиво? Возбудить её любопытство? В разговоре ловить каждое её слово?
   Нет, всё это не годится. Если за выбранной вами женщиной многие ухаживают, надо выделиться из среды её поклонников и всё делать наоборот. Если все веселы, надо ходить с печальной миной, лучше всего придать себе несколько разочарованный вид. Это заинтересует женщину. Не нужно также до поры до времени давать понять женщине, что вы влюблены. Это ухудшает положение. Действовать надо осторожно. Главное, выделяться. Если все носят белый галстук - надо носить красный, если все во фраках - носить пиджак. Всегда надо поступать не так, как делают все, а наоборот...
  
   Эдвард Марвилл возблагодарил Бога, что не успел связать себя неразрывными узами с Кэтрин Монмаут. Брак с герцогиней сулил куда большие финансовые выгоды, и это не говоря уже о том, что обладать такой женщиной, как Хильда Хантингтон, было весьма прельстительно. Однако Марвилл не переоценивал свои шансы: два развратных мерзавца будут постоянно мешать ему завоевать герцогиню.
   Путь обычный был прост: навести справки о вкусах леди, узнать, какие книги она любит, какие духи ей нравятся, какую музыку и живопись предпочитает - а потом, когда тебя ей представят - обнаружить полное сходство вкусов, прочесть всю ту белиберду, что читают девицы, восхищаться её духами, точно назвав аромат, заказать заезжему музыканту "свою любимую мелодию", аккурат ту, которой восхищается дурочка. Путь безошибочный и стократ опробованный, в том числе и на Кэтрин, однако здесь, Марвилл чувствовал это, он абсолютно не годился. Слишком умна была герцогиня, чтобы её можно было провести на такой мякине.
   Но был и иной путь... Когда ты подходишь к великолепной женщине, она заранее знает, что тебе от неё нужно. Конечно, такая привыкла к поклонению, её не удивишь страстным взглядом или дорогим подарком. Ей постоянно досаждают заурядные мужчины и несут всякий вздор, восторгаясь её красотой, и, естественно, ей все это смертельно надоело. И всё же красавице льстит тот факт, что мужчины лежат у её ног. Все, что нужно сделать, - выделиться из толпы восторженных поклонников. Но как? Да просто дать ей понять, что она ему совершенно безразлична! Сказать какую-нибудь колкость и отвернуться, но цинизм и наглость тут не помогут. Лучше всего произнести фразу как комплимент, продолжая вежливо улыбаться. Что-то вроде, "У неё лик мраморной холодной богини..." Всё это поможет опустить высокомерную особу на землю. Надо дать ей понять, что она не соответствует его представлениям о красоте, и это будет не оскорбление, а всего лишь справедливая оценка. В итоге, всем своим поведением он заставит её отличить его от остальных.
   Женщина недовольна, когда мужчины слишком настойчиво домогаются её, однако чувствует, что в этом-то и заключается её власть над поклонниками. Каждый раз, разбивая сердца, она хладнокровно смеётся. Эта герцогиня, похоже, именно из таких. Значит, её начнёт мучить женское любопытство, почему он холоден к ней? Ей захочется пополнить им ряды своих воздыхателей или она тоже решит говорить ему колкости. Не следует огорчаться. Она всего лишь попытается вызвать у него интерес к своей персоне. И если только эта женщина добьётся своего, она сразу уничтожит его. Нет. Он по-прежнему будет холоден, и тогда герцогиня откажется от оборонительной тактики и перейдёт в наступление, чтобы понравиться ему, но уже не с целью сломить его оборону, а расположить к себе. В конце концов, её самообладание будет зависеть только от того, сможет ли она добиться полной победы над ним. А ведь ему именно это и нужно!
   Да, но Кэтрин. С ней-то что делать? Вот это была проблема.
  
   ...В десятом часу возле входа в замок мелькнула тень, потом в свете газового фонаря обрисовался девичий силуэт, раздался шорох шагов по траве, он потонул в стрекотании кузнечиков и трелях цикад. Девушка меж тем прошла к дорической беседке и тут вздрогнула, заметив колонны тень.
   -Кто здесь? - Кэт Монмаут испуганно подалась назад, но тут в свете, падающем из окна кухни, узнала сестру.- Это ты, Сьюзен? Что ты тут делаешь?
   Сьюзен Сэмпл сидела на скамье в беседке и смотрела в одну точку, туда, где в длинной полосе света беспокойно сновал серый ночной мотылёк. Она не ответила на вопрос сестры и даже не повернула к ней головы, однако Кэт подошла и села рядом с кузиной. Сестры с детства плохо ладили между собой и раздражали друг друга, однако случившееся нынче вечером в столовой задело и выбило из колеи обеих, и потому несколько смягчило их взаимную антипатию.
   Кэт заговорила первой.
   -Ты заметила, как глядел на эту герцогиню твой Говард? Он от неё глаз не отводил, - язвительно обронила она.
   -Твой Марвилл ему не уступал, мне казалось, он съест её глазами, - в тоне Сьюзен промелькнула не менее ядовитая насмешка, но она тут же и пропала, - она оказалась красивее, чем я думала, - немного растерянно пробормотала она.
   Кэтрин вздохнула, соглашаясь.
   -Твой Говард никуда не денется, вы помолвлены, не настолько же они оба потеряют головы, чтобы...- она не договорила.
   -Не знаю, мне не показалось, чтобы она их отличила, но они могут потерять головы, - хладнокровно проговорила Сьюзен.
   Обе сестры мечтали о замужестве и светской жизни в Лондоне, и путь был только один - замужество. Сьюзен была достаточно умна, чтобы предположить, что Говарда привлекла не столько она сама, сколько её приданое, тем не менее, мисс Сэмпл полагала, что она-то, в отличие от сестры, покорила своего жениха умом, а вовсе не стотысячным состоянием. Кэт же полагала, что Марвилл пленился именно её красотой, и была уверена, что Говард женится исключительно на деньгах её уродливой кузины. Правда, Кэт была влюблена в Эдварда Марвилла куда больше, чем Сьюзен - в Чарльза Говарда, при этом желание Сьюзен навсегда покинуть Блэкмор Холл намного превышало это же стремление у Кэт.
   -Ты что-нибудь про неё слышала раньше в Лондоне? - уныло спросила Кэтрин.
   -Нет, - покачала головой Сьюзен и, задумавшись, пробормотала, - правда, кто-то что-то странное говорил о Хантингтоне. Я не запомнила, что именно было сказано, но это была какая-то нелепость. А о леди Хильде я знала только от дяди - он часто ездил в её имения, но она сюда при мне не приезжала.
   -Я не отдам ей Эдварда, - решительно выговорила вдруг Кэтрин, резко мотнув головой. - Ни за что не отдам.
   Сьюзен смерила сестру долгим взглядом и ничего не ответила.
   Обратно сестры пошли вместе, стараясь держаться рядом. В коридоре они натолкнулись на пучеглазую и мрачную служанку леди Хильды. Она несла на руках кота Арлекина и разговаривала с ним по-итальянски. Заметив их, она остановилась и, пока они не прошли мимо, смотрела на них, не отрываясь.
   -Господи, что за страшилище, - прошептала Кэтрин, когда они миновали её. - Я читала, что красавицы в былые столетия специально выбирали себе уродин в дуэньи, чтобы оттенить свою красоту, - насмешливо пробормотала она, не замечая своей бестактности, - возможно, леди Хильда усвоила их уроки.
   Мисс Сэмпл сделала вид, что не расслышала слова сестры.
   -А ты говорила с Говардом? - неожиданно остановившись, спросила Кэт сестру, - что он говорит о вашей свадьбе?
   Мисс Сэмпл не любила такие прямые вопросы, тем более от кузины, но сейчас ситуация была равно неприятна для них обеих. Сьюзен вздохнула.
   -Ничего не говорит, он после ужина сразу ушёл к себе, - глаза мисс Сэмпл, казавшиеся глазами хищной птицы, сейчас уподобились совиным, - но ты зря паникуешь. Никогда не поверю, что она приехала сюда, чтобы влюбиться в Чарльза или в Эдварда. Возможно, я ошибаюсь, но герцогиня мнит себя особой куда более высокого полёта.
   Хотя Сьюзен всегда считала сестру недалёкой дурочкой, сейчас Кэтрин поняла всё очень быстро.
   -Ты думаешь, она нацелилась на Нортумберленда или Хилтона?
   -Не удивлюсь. Она семь лет прожила со стариком и, возможно, теперь ищет кого помоложе.
   Сестры миновали ещё один коридор и разошлись.
   Мисс Сэмпл вошла к себе и, присев перед зеркалом, задумалась. На самом деле поведение Говарда сильно задело её и раздражило, если не сказать - обидело. Столь прямо подчеркнув своё внимание к герцогине, он явно показал, сколь к ней, Сьюзен, равнодушен. Это не было новостью для неё, но то, что он, получая за ней столь значительное приданое, осмеливался вести себя столь невежливо и дерзко - оскорбляло и даже бесило. Джентльмены так не поступают.
   Обида и накопившаяся в душе горечь обернулись слезами и бессонной ночью.
  
   Глава 5. Смесь чистой слабости с нечистой силой
  

Ни одна красивая женщина

не может удовлетворить все желания,

которые она пробуждает.

Марсель Ашар

  
   Перси Грэхем проснулся с теми же мыслями, с какими отошёл ко сну. Герцогиня Хантингтон стояла перед его мысленным взором как живая. Упустить такую женщину - с его стороны это было бы верхом глупости. Но когда же следовало начать очаровывать её? Пожалуй, сразу после завтрака, решил он, ему следует уединиться с ней в гостиной и первый раз заговорить - душевно и нежно, как истинному другу.
   Перси вызвал камердинера и затребовал парадный сюртук и живой цветок в петлицу. Одевшись, с улыбкой оглядел в зеркале воплощение респектабельности и мужественности. Он в наилучшем настроении, что-то мурлыча себе под нос, спустился в гостиную, ожидая, когда его пригласят к завтраку. В гостиной уже были двое - расфранченный Марвилл и мисс Сьюзен Сэмпл. Лицо девушки хранило следы мучительной бессонницы, зато барон Чирбури выглядел прекрасно в новом фраке и подходящем к нему шейном платке. Минуту спустя вошёл старик Монтгомери и хозяин замка Генри Корбин, тут же приказавший лакею ударить в гонг.
   Вскоре сверху спустились Арчибальд Хилтон, расфранчённый Чарльз Говард и мисс Кэтрин Монмаут, насупленная и мрачная. Последним вошёл Джеймс Гелприн.
   Генри Корбин пригласил всех к столу.
   -Но где же леди Хильда, Корбин? - поинтересовался Грэхем, удивившись, что хозяин не стал ждать её прихода.
   -О, - небрежно отмахнулся Генри, - не волнуйтесь, ваше сиятельство, герцогиня не любит причинять никому излишнего беспокойства и завтракает всегда на час раньше в своих покоях. Сейчас она выехала с грумом и егерем на утреннюю прогулку. Не удивляйтесь, с ружьём и собаками. Мой друг Хантингтон был заядлым охотником и приохотил супругу к своим забавам. Она, кстати, и сама очень недурно стреляет. Кажется, миледи хотела поохотиться на куропаток, не знаю точно. Или, может, на лис? - на лице Генри Корбина играла любезная улыбка, - но она, безусловно, появится к обеду. Пока же - прошу к столу.
   Перси Грэхем был ошеломлён. Вообще-то, ничего особенного в том, что молодая леди любила охоту, не было, но всё же ему показалось странным, что леди Хантингтон склонна была предпочесть мужскую забаву общению с гостями Корбина. В этом промелькнул, как ему показалось, едва уловимый оттенок какого-то пренебрежения обществом, однако, поразмыслив, граф успокоился. Он не знал герцогиню и судил о должном на основании светских понятий. Возможно, её любовь к охоте - следствие одиночества в огромных замках мужа. В самом деле, она была замужем за стариком, едва ли уделявшем ей много внимания. Чем же заниматься молодой женщине? Книги и музыка могли ей наскучить...
   Между тем милорд Монтгомери с неподдельным интересом, вскинув вверх седые брови, осведомился, садясь за стол:
   -Леди Хильда любит охотиться, Генри? Никогда бы не подумал.
   -Она гостила здесь зимой, мы несколько раз выезжали пострелять фазанов и куропаток. Она крепко держится в седле и великолепно стреляет, - спокойно ответил Корбин, - и, помнится, настреляла на пять или семь куропаток больше меня. Хантингтон тоже прекрасно стрелял, - вспомнил граф и вздохнул, - у него была очень твёрдая рука.
   -Мне казалось, это неженское дело, - проронил Монтгомери, впрочем, безо всякого осуждения, - все-таки кровь...
   -Я не замечал в леди Хильде никакой боязни крови, - пожал плечами Генри Корбин. - У неё очень спокойный нрав и прекрасная выдержка. В седле она похожа на амазонку. Не правда ли, Джеймс?
   Гелприн утвердительно кивнул.
   -Такая женщина везде будет хороша, - согласился милорд Фредерик.
   Тема была оставлена, точнее, она породила другую: Корбин похвастался своими новыми приобретениями: чёрной тростниковой тростью с набалдашником из серебра и стальной огнестрельной тростью с замаскированными капсюльными замками из стали с чёрным воронением. Стреляла трость маломощными револьверными патронами. При массивности самой трости и длинном стволе стрелок почти не ощущал отдачи, а выстрел оказывался сравнительно негромким.
   Монтгомери, любивший оружие, заинтересовался, и Корбин приказал лакею принести трость. Ствол был укрыт внутри деревянной палки, с дульной части закрыт извлекаемым стальным наконечником. В съёмной рукоятке имелись рычаг-взвод и складной спусковой крючок. Рычаг укладывался с внутренней стороны рукоятки.
   -Понятно, что прицела тут нет, - посетовал Корбин. - За "маскировку" приходится расплачиваться удобством и меткостью стрельбы. Но у меня есть и укрытые в рукоятях револьверы, где сама трость служит замаскированной кобурой. Действовать на малой дальности револьвером куда удобнее, чем вскидывать массивную и длинную трость.
   -Интересная вещица, - восхитился старый герцог, - хотя и тяжеловата. Сколько у тебя тростей в коллекции? Около сотни?
   -Да, сто восемнадцать.
   Однако больше никого этот разговор не заинтересовал, никто из джентльменов не задал ни одного вопроса и даже не пожелал поглядеть поближе на новое приобретение хозяина.
  
   После завтрака леди и джентльмены были предоставлены самим себе и до обеда все просто промаялись. Перси Грэхем досадовал и злился на задержку, при этом он не мог не заметить, что столь же раздражены были и все остальные мужчины, кроме Монтгомери и хозяина поместья: Корбин и милорд Фредерик ушли в бильярдную, и оттуда то и дело раздавались смех и стук шаров, загоняемых в лузы. Все остальные не были так благодушны. Мисс Сьюзен Сэмпл удалилась к себе, Чарльз Говард ушёл в курительную, Эдвард Марвилл, старательно избегая Кейт Монмаут, поторопился зайти туда же, хоть никогда не курил, а мисс Монмаут, заметив поведение своего наречённого, тоже побледнела и выскочила вон из гостиной.
   Арчибальд Хилтон мерил шагами гостиную, временами замирая у окна, выходящего на болота, потом предложил мистеру Гелприну сыграть в покер. Тот вежливо кивнул. Грэхему не хотелось играть, и ему ничего не оставалось, как взять с книжной полки какой-то том и попытаться углубиться в него, скоротав время до возвращения герцогини. Но, как назло, не читалось. Граф подумал было, что было бы недурно прогуляться с ружьём самому, но это выглядело бы нарочитым.
   Выйдя из бильярдной, Монтгомери поморщился, заметив за столом Хилтона и Гелприна. С Арчибальдом было опасно садиться за один стол, он был великолепным игроком, и старый герцог подумал, что надо бы предупредить родственника Хантингтона об искусстве Хилтона. Однако оказалось, что ни в каких предупреждениях мистер Гелприн не нуждался: когда Хилтон провозгласил стрит-флэш, тот спокойно открыл карты с five of a kind, "пятью одинаковыми", явив взорам потрясённого Арчибальда каре из четырёх тузов с джокером. Обыграть Хилтона ещё никому не удавалось, и Монтгомери впервые внимательно вгляделся в лицо Гелприна. И снова узрел всё то же бледное, лишённое всякой мимики лицо, на которое даже выигрыш не нагнал ни кровинки румянца. Глаза его, как заметил Монтгомери, были того странного цвета, если голубой церулеум покрыть тонким слоем свинцовых белил, и выражения в глазах не было.
   Наконец от конюшни донёсся лай собак, послышался стук лошадиных копыт по мосту, и на аллее, ведущей к замку, появились несколько всадников. Герцогиня ехала впереди, но не в женском седле и амазонке, а в мужском охотничьем костюме, правда, отделанном мехом и галунами. Леди Хильда не утрудила егеря и везла ружье сама - на ремне за спиной. К седлу была приторочена добыча: несколько перепелов и вальдшнепов. Не заходя в гостиную, леди Хантингтон уединилась в своих покоях и, видимо, выразила желание взять ванну, ибо в её апартаменты вскоре устремились подгоняемые Бартоломеей две горничные, неся кувшины с горячей водой. Спустя час герцогиня вышла и приветствовала Генри Корбина и милорда Монтгомери в бильярдной, куда прошла по внутренней лестнице, минуя гостиную.
   -Дорогая моя, - лорд Генри склонился с поцелуем к её руке, - ваша склонность к охоте весьма поразила моих гостей. Даже милорд Фредерик удивился, - добавил он с улыбкой, - не правда ли, Монтгомери?
   -Ну, почему удивился, - усмехнулся тот, - я лишь хотел бы поздравить вас, ваша светлость, с отличными трофеями. Мы видели ваше триумфальное возвращение, и егерь сказал, что вы ни разу не промахнулись.
   -Муж научил меня стрелять, - любезно отозвалась герцогиня, - но кто из вас победил на бильярде?
   -О, мы не считали, - махнул рукой Генри Корбин, - просто болтали, вспоминая старые времена. Правда, Гелприн обыграл Хилтона - вот тут мы, признаться, удивились.
   Герцогиня улыбнулась, обронив, что мистер Гелприн - признанный мастер покера, потом сказала, что время до обеда проведёт в библиотеке и исчезла, оставив после себя еле слышный запах все тех же пьянящих, тяжёлых духов.
   Перси Грэхем, узнав, что герцогиня вернулась в замок, поспешил пройтись по коридору мимо её покоев, но встретил не леди Хантингтон, а горничных. Спустя час он осторожно постучал в её двери, однако компаньонка миледи на ломаном английском сообщила ему, что госпожа ушла повидаться с лордом Генри, своим крестным. Заглянув в бильярдную, граф нашёл там только старика Монтгомери и Генри Корбина, причём последний, точно поняв, кого он ищет, обронил, что герцогиня Хантингтон в библиотеке.
   Грэхем, путаясь в лабиринтах коридоров и лестниц, дважды сбиваясь с пути и спрашивая дорогу у лакеев, с трудом нашёл в замке вход в библиотеку. Настал миг удачи. Герцогиня сидела у окна в старом деревянном кресле и была погружена в чтение толстой книги с тяжёлым кованым переплётом и бронзовыми застёжками. Перси не показалось, что ему обрадовались: глаза леди Хильды были холодны и бесстрастны.
   Она кивнула ему, сухо приветствуя.
   -Ищите книгу? Здесь граф Блэкмор держит только старые фолианты.
   -Я искал не книгу, миледи, я искал вас.
   Герцогиня Хантингтон бросила на него взгляд, снова удивив странным выражением глаз: они казались совсем мутными, лишёнными всякого выражения.
   -Вы меня нашли, - кивнула она, и голос её тоже прозвучал не по-женски низко, лишённый жеманства и кокетства, он походил на голос прокурора в суде, - и что?
   Перси Грэхем немного растерялся, однако решил не упускать случай.
   -Мне нужна ваша помощь, герцогиня, - вкрадчиво заговорил он, - едва я увидел вас, мне показалось, что я вижу перед собой не просто женщину, но - воплощение женственности. Я же никогда не понимал женщин, их слова казались мне легковесными, мысли загадочными, поступки - странными. Я понял, что если я и смогу постичь тайну женственности, то только с вашей помощью. Что есть женщина? Что в её глазах идеальный мужчина?
   Герцогиня Хантингтон осторожно, чтобы не испортить страницы, закрыла инкунабулу, защёлкнув сбоку застёжки, и отложила книгу на столик, стоявший рядом с ней. Потом несколько секунд внимательно разглядывала Грэхема, причём под её взглядом Перси почему-то стало неуютно и холодно, и наконец заговорила.
   -"Man delighted not, nor woman neither..." - проговорила она цитату из Шекспир так, точно цитировала её со сцены, - мне очень жаль, ваше сиятельство, но над подобными глупыми вопросами я никогда не удостаивала даже задуматься.
   Грэхем сжал зубы. Ответ был не просто наглым, он был оскорбительным, но Перси не мог позволить себе вспылить: отчасти потому что не хотел терять эту женщину, отчасти потому что не любил проигрывать. Это чертовка оказалась умнее, чем он думал, она просто отказалась играть по предписанным им правилам, да ещё и посмеялась над ним. Он не ожидал такого и не заготовил дальнейших ходов, в расчёте на то, что всё получится, как обычно. Приходилось импровизировать на ходу, а это было опасно и чревато непоправимыми ошибками. Тем не менее, Перси, принудив себя улыбнуться, заговорил снова.
   -Вы изумительны и необычны, я это понял сразу, ни одна женщина такого бы ни сказала. Стало быть, вас вообще не интересуют мужчины?
   -Нет.
   Она ничего больше не добавила и не уточнила.
   -Но почему? - изумился он.
   -"Раз королю неинтересна пьеса - нет для него в ней, значит, интереса", - с чуть заметной издёвкой проронила герцогиня новую шекспировскую цитату и снова не добавила больше ни слова.
   Вообще-то Перси Грэхем был непобедим. Ни одна женщина никогда не выказывала ему и тени пренебрежения: перед ним заискивали, ему стремились понравиться, угодить, влюбить в себя. О его успехах у женщин ходили легенды. Но герцогиня Хантингтон не просто унизила его и посмеялась над ним, она явно дала понять, что насквозь видит все его уловки и ничуть не нуждается в его обществе. Перси почувствовал, как в груди закипела ярость. Герцогиня же, заметив, что больше не может уделить ему время, снова взяла со столика книгу, раскрыла застёжки и погрузилась в чтение.
   Грэхем, повернувшись на каблуках, стремительно вылетел из библиотеки и понёсся к себе в покои, по дороге злобно бормоча: "Наглая чертовка... наглая чертовка..." Тем не менее, четверть часа пометавшись по комнате и обругав герцогиню последними словами, Перси пришёл в себя, чуть успокоился и, случайно взглянув на себя в зеркале, отразившем джентльмена со сжатыми кулаками и перекошенной физиономией, неожиданно расхохотался.
   "Подлинно чертовка", проронил он теперь с лёгкой усмешкой, вспомнив, как великолепно держалась герцогиня, как хороша она была в строгом платье болотного цвета с изящной шнуровкой, как белоснежна была кожа холодного благородного лица, какие чёрные бесята танцевали в ледяных свинцовых глазах! Какая женщина, Боже мой, какая удивительная женщина! Любовь в нём зажглась раздражением, как от трения спички возникает пламя. Если раньше он возжелал её тело, то теперь взалкал покорить эту дерзкую душу, жажда обладания стала утончённей и прихотливей.
   Тут подошло время обеда. Грэхем почувствовал странную робость при мысли, что ему придётся вновь с ней встретиться, но переборол собственное малодушие и направился в столовую. Там уже собрались почти все, минуту спустя появилась и герцогиня в синем платье с алансонскими кружевами. Грэхем сел рядом с Генри Корбином и, пока подавали первое, не поднимал глаз.
   К его удивлению, за столом разговор снова зашёл о женщинах, но спровоцировал его, причём невольно, старик Монтгомери. Генри Корбин перед обедом услышал яростную брань милорда Фредерика в его покоях, заглянул к своему старинному другу узнать, что вызвало его недовольство, и увидел старого герцога, который только что дочитал присланную ему из Парижа книгу "Консуэло" знаменитой Жорж Санд. Старик забыл об обеде, швырнул книгу об стол и костерил пишущих женщин на чём свет стоит.
   Корбин успокоил его и повёл в столовую, где, однако, разговор возобновился.
   - Воплощённая нелепость, - возмутился Монтгомери, - все идеи этой книжонки ложные и опасные, везде длинноты и декламации, всюду напиханы музыкальные теории, оккультные науки, религиозная ересь, бредни о метемпсихозе! Это самая тягостная бессмыслица из всех, что мне доводилось читать, и чтение этого нескладного романа оставило меня утомлённым и разбитым, - пожаловался старик.
   Мисс Монмаут поджала губы: роман привёл её в восторг. Мисс Сэмпл тоже нахмурилась: "Консуэло" не очаровал её, но ругань на обожаемую Жорж Санд она сочла неуважением милорда Фредерика к женщинам. Герцогиня же Хантингтон осталась спокойной, она только с ласковым участием спросила милорда Монтгомери, зачем же он, терзая себя, читал этот роман, разве неясно было по первым трём главам, что это глупости?
   Монтгомери на мгновение осёкся, потом спросил леди Хильду, прочла ли она сама этот роман?
   Герцогиня улыбнулась.
   -Я следую запрету мужа, милорд. Хантингтон говорил, что женщина, подобно Жорж Санд, просвещающая мужчин, - пагуба нынешних времён, признак порчи инстинкта и дурного вкуса. Он особенно не терпел, когда ссылались на госпожу Ролан, на госпожу Сталь или Жорж Санд. Для мужчин упомянутые особы, говорил он, три комические фигуры и как раз сильнейшие контраргументы против женского равенства. Но не буду лгать, в роман я заглянула.
   -И что? - с интересом спросил лорд Генри.
   -Не дочитала, - виновато вздохнула герцогиня, - наставничество при ничтожности знаний, высокомерие, разнузданность и нескромность, всё, что раньше обуздывалось страхом перед мужчиной, здесь проступает. Разве это не проявление дурного вкуса, если женщина начинает учить истинам? - на губах герцогини заиграла улыбка. - Истинная женщина ведь совсем не хочет истины - какое дело женщине до истины? Её великое искусство есть ложь, иллюзия и красота.
   -О, да, - с мечтательной улыбкой кивнул Корбин, - мы обожаем женщин, под нежными околёсицами которых наша серьёзность и глубина начинают казаться нам почти глупостью. Эти же, начиная с Ролан и де Сталь, учатся требовать, домогаются прав, но в итоге только теряют стыд, женственность и вкус.
   -Да, - согласился успокоившийся Монтгомери, - со времён французской революции влияние женщины умалилось в той мере, в какой увеличились её притязания.
   -Вы предлагаете женщине, дядюшка, быть бессловесным домашним животным? - мисс Монмаут обращалась к Генри Корбину, однако явно пыталась задеть леди Хильду, - но ведь даже мужчины, самые развитые и разумные, поддерживают притязания женщин, разве нет?
   -Ну, ещё бы, - тут же, как кот, которого погладили против шерсти, ощерился милорд Фредерик, вмешавшись в разговор. - Среди учёных ослов много тупоумных развратителей женщин, которые советуют ей подражать мужчинам, пытаются низвести женщину до "общего образования", и даже до чтения газет и политиканства. Хотят сделать из женщин свободных мыслителей и литераторов, но лишь делают их с каждым днём всё истеричнее и... - он задохнулся возмущением, не находя слова.
   -Жоржсандистее, - помогла ему герцогиня.
   Генри Корбин, Эдвард Марвилл, Чарльз Говард, Арчибальд Хилтон и Перси Грэхем, до того молча слушавшие беседу, улыбнулись, этой безмолвной поддержкой герцогини выведя из себя и Кэтрин Монмаут, и Сьюзен Сэмпл. Единственный, кто не улыбнулся, был мистер Гелприн, на его лице за всё время разговора ничего не отразилось.
   -Ругать свой пол - это кокетство худшего пошиба, миледи, - зло и отчётливо обронила Сьюзен Сэмпл.
   Леди Хильда подняла перчатку, но ответила с благодушной улыбкой.
   -Я никогда не ругаю истинных женщин, мисс Сэмпл, хоть у самих женщин при бездне личного тщеславия в глубине души всегда копошится презрение к своему полу. Я, по крайней мере, в себе это замечала. Но не стоит и недооценивать нас, тут вы правы. Женская сущность потаённа и сумеречна, - глаза герцогини странно заискрились. - То, что внушает к женщине уважение мужчины, а порой и страх перед ней, - это её хищная, коварная грация, когти тигрицы под перчаткой, не поддающаяся воспитанию внутренняя дикость, непостижимое, необъятное, неуловимое в её вожделениях и прихотях...
   При этих словах леди Хильды Грэхем, слушавший её, затаив дыхание, почувствовал, как по его коже прошёл мороз, от макушки до пяток, герцогиня же спокойно продолжала тоном светской беседы.
   -Страх и страсть - с этими чувствами до сих пор стоял мужчина перед женщиной, в той сердечной трагедии, что зовётся любовью. Я полагаю, что не стоит отдавать эту силу за чечевичную похлёбку равенства с мужчиной. Истинная Женщина - это смесь чистой слабости с нечистой силой, - с этими словами леди Хантингтон поднялась и ушла в гостиную.
   Мисс Монмаут и мисс Сэмпл, переглянувшись, вышли за ней, оставив мужчин в столовой. Корбин вынул сигару и улыбнулся. Гелприн задумчиво достал трубку. Перси Грэхем проводил герцогиню восторженным взглядом, Говард и Марвилл не поднимали глаз от давно опустевших тарелок. Чарльз Говард ловил себя на мыслях путаных и отрывочных. Герцогиня немного пугала его, она была слишком умна, и нечего было и думать привлечь её тем глупеньким планом соблазнения, что он придумал. Пыл Эдварда Марвилла тоже сильно ослабел. Придуманный им план, на первый взгляд недурной, оказывался на деле невыполнимым. Арчи Хилтон тоже глубоко задумался. Он, хороший игрок, сейчас решил, что не стоит торопиться. Эта герцогиня - та ещё штучка.
   Тут ходить надо с козырей, а их у него на руках пока что не было.
  
   Глава 6. Дурная неделя в Блэкмор Холле

Скука породила больше игроков, чем корыстолюбие,

больше пьяниц, чем жажда,

и больше самоубийств, чем отчаяние.

Чарлз Колтон

   Следующая неделя в замке выдалась дождливой и пасмурной. За окнами постоянно нависали тяжёлые грязно-серые тучи, почти всё время моросил дождь, временами переходя в ливень и лишая гостей замка возможности прогуляться.
   За это время Арчибальд Хилтон почти потерял свою славу удачливого игрока: в лице неразговорчивого Джеймса Гелприна он встретил достойного соперника. Монтгомери во время долгих партий в вист и покер внимательно приглядывался к манере игры родственника Хантингтона, и всякий раз удивлялся. Гелприн играл честно, однако в столь казуистической манере, что сбивал с толку партнёров. Ему при этом необъяснимо везло: просто шла карта. За дождливую неделю в Блэкмор Холле он выиграл около трёхсот фунтов.
   Фредерик Монтгомери имел несчастье убедиться, что его друг отнюдь не шутил, когда говорил о болотной вони при открытых окнах. Да, смрадный метановый дух то и дело струился от топи. В нём в смешении запаха тины и стоячей воды проступал и какой-то иной, душный и затхлый запах склепа, гнили и тления, а последней нотой неожиданно маячил ещё один - более приятный и утончённый, похожий на аромат какого-то древнего благовония. Но в итоге окна приходилось держать закрытыми днём и ночью.
   Лорд Генри, когда они вдвоём всё же отважились выйти прогуляться в коротком промежутке между ливнями, рассказал, что это болото, тянущееся от соседнего леска в двух милях от Блэкмор Холла до самых его стен, отличается той странностью, что здесь не работает компас, что объяснялось, как говорили, возможными залежами железной руды. Вода в болоте и впрямь была ржаво-коричневого цвета с мутными разводами.
   Дурная погода придавала дополнительную мрачность замку. Со стороны болота Блэкмор Холл казался величественным, но благоговение к мощи каменных стен рядом с ним и в нём самом быстро сменялось страхом. От сырых стен веяло сырой гнилью, на доспехах былых веков выступала напоминавшая кровь красноватая плесень, массивные кованые решётки на узких окнах в слёзных потоках дождя навевали уныние. Где-то слышалось, как капля воды приземляется на пол, словно точа неровности и шершавость камней своим холодным прозрачным плеском. Скрип поднимаемой массивной решётки резал ухо пронзительным визгливым звуком, гулкое эхо шагов терялось в запутанных пустынных коридорах, которые вели мимо бесчисленного множества комнат, свечи, вознося неровные блики на старинные гобелены на стенах, оживляли изображённые на них лица и батальные сцены. Казалось, сами стены отзываются отголосками невнятных стонов. Только в нескольких залах, обитых темно-красным атласом с золотыми узорами, жарко пылающий камин и блики огня, отражённые на старинной мебели из красного дерева, успокаивали и манили уютом.
   В эти пасмурные дни Арчибальд Хилтон, отвлекаясь от карточного стола, пытался понаблюдать за герцогиней, но вот беда - он нигде не мог найти её. Едва она проходила в Зал Менестрелей, он устремлялся следом, но леди Хильды там уже не было, он замечал её в Лиловой гостиной, влетал туда - но комната была пуста.
   Герцогиня, надо заметить, вообще не обременяла гостей графа Блэкмора своим присутствием, появляясь в столовой на обеде и ужине, а затем - исчезала в своих апартаментах. Порой она бродила по замку с его хозяином, лордом Генри, однажды о чём-то долго говорила в саду с Гелприном, иногда Монтгомери замечал её в коридорах одну. Она, казалось, прекрасно знала Блэкмор Холл, и когда милорд сказал об этом Корбину, тот пожал плечами и пояснил, что семья Фарелла часто гостила в замке и герцогиня ребёнком бродила по его этажам. Детская память цепкая, и миледи многое помнит. Леди Хильда потому и просила его разрешения побывать тут на исходе лета, чтобы оживить детские воспоминания.
   Такое поведение герцогини мешало и Эдварду Марвиллу приступить к исполнению своего тонко продуманного плана. Как мог он выразить ей презрение и всячески избегать, когда он видел леди Хильду только дважды в день в присутствии всех гостей Корбина? При этом, однако, нельзя было сказать, что герцогиня совершенно не замечала Марвилла. За столом она несколько раз обращалась к нему с вопросами, причём довольно лестными, осведомлялась о его родне. Как оказалось, была близко знакома с одной из его тётушек, - леди Дэнхилл, старой ведьмой, самой богатой в их семье сквалыгой, у которой нельзя было выпросить даже пару пенсов. Леди Хантингтон хвалила её обширные познания и здравый смысл. Что ж, этого у тётушки Марджи и вправду было в избытке: она имела огромное собрание книг и была завсегдатаем всех аукционов, Эдвард слышал, что её собрание редкостей оценивается в баснословную сумму. Да что толку? Он не наследник - всё получит её сынок, Герберт Дэнхилл, тоже коллекционер редкостей и к тому же - редкий скряга.
   Леди Хильда, надо заметить, не обделяла вниманием никого из присутствующих, беседуя со всеми спокойным и ровным тоном, задавая вежливые вопросы. О себе говорила мало, и неожиданно разговорилась лишь однажды. В этот вечер лорд Генри поведал гостям о предсмертном распоряжении лорда Кэмэлфорда, завещавшего похоронить его останки не в фамильном склепе, а под ясенем на склоне горы в Швейцарии, о чём сообщили вечерние газеты. Весьма странными были и другие распоряжения покойного.
   -Казалось бы, приближение смерти и размышления о ней должны пробудить в человеке разум и помочь ему постигнуть самого себя, - улыбнулась герцогиня. - Но ничуть не бывало: мысли о смерти лишают его и той крохотной толики рассудка, что отпущена ему природой, превращая умирающего в жертву собственных заблуждений. Воры в качестве прощального дара оставляют друзьям добрый совет, врачи - рецепт тайного снадобья, писатели - рукопись, повесы - исповедь своей веры в добродетель женщин, все они на смертном одре несут ерунду, свидетельствующую об их самовлюблённости и наглости.
   -Да, пожалуй, - кивнул Корбин. - Мне, кстати, довелось слышать о престранном завещании, составленном человеком с неодолимой тягой ко лжи, хоть лгал он не по злобе или хитрости, а из бескорыстного стремления упражнять фантазию. Не разрушил закрепившейся за ним репутации и последний поступок в его жизни. Он уехал за границу, там его здоровье пошатнулось, и врачи порекомендовали ему немедленно вернуться домой. Он взошёл на борт корабля и провёл оставшиеся ему несколько дней за составлением завещания, в котором отписал богатые поместья в разных графствах Англии, деньги в ценных бумагах, богатые украшения и прочие дорогостоящие вещи своим старым друзьям и знакомым. Те, не подозревая, как далеко может зайти сила привычки, некоторое время не могли уразуметь, что всё неожиданно свалившееся на них сказочное богатство никогда не существовало нигде, кроме как в праздном воображении покойного лжеца, отчеканившего больше вымышленного капитала, чем иной монетный двор - настоящих денег!
   Герцогиня расхохоталась, хотя племянницы графа, ненавидевшие всё, что связано со смертью, слушали разговор, недовольно насупившись.
   - Чрезвычайная цельность характера! Как трогательно столь последовательное безразличие к истине! - леди Хильда, всё ещё смеясь, покачала прелестной головкой. - Но этот случай, - продолжила она, - ничто в сравнении с завещанием одного оригинала-коллекционера, о котором мне рассказал наш адвокат Томас Пратчетт. Помните, Джеймс? - обратилась она к Гелприну. - Покойника звали Николас Грей. Он завещал своей супруге - женский скелет и сушёного василиска, дочери Элизабет - рецепт сохранения дохлых гусениц и гербарий английских сорняков. Младшей дочери Фанни - три крокодильих яйца и гнездо колибри. Племяннику был завещан рогатый скарабей, кожа гремучей змеи и египетская мумия. Старшего сына за неуважительные речи о младшей сестре, которую Грей держал подле себя в винном спирте, он лишил наследства, а младшему - передал в полное и единоличное владение все минералы, мхи, раковины и окаменелости, а также мумии гадов и чудищ, как сушёных, так и заспиртованных.
   Монтгомери, улыбаясь, поведал о завещание одного сапожника из Челси, из ста записанных слов в нём - девяносто невозможно было произнести вслух даже в притоне среди отбросов общества. Зато самым забавным он счёл завещание бывшего артиста, который передал нескольких десятков тысяч фунтов одному из известных лондонских театров с условием, чтобы череп завещателя использовался в постановках "Гамлета".
   В разговоре принял участие и граф Нортумберленд, рассказав, как одна женщина из Девоншира оставила все своё состояние Богу. Суд, рассмотрев завещание и не найдя оснований для его отмены, поручил местному шерифу найти бенефициара и обеспечить передачу ему наследства. Через несколько дней графство прославилось как единственное место, официально признавшее свою богооставленность. В докладе шерифа судье говорилось: "После повсеместных и тщательных изысканий мы нигде на территории графства не смогли обнаружить Бога".
   -Зато власти нашего Кембриджшира, - расхохотался лорд Генри, - имеют все основания считаться единственными на земле представителями дьявола. Один из жителей Кембриджа завещал все своё имущество Сатане. Наше графство успешно отсудило все деньги себе.
   Тут, однако, милорду доложили, что пришла вечерняя почта - и с ней из Лондона прибыл ящик с картинами, заказанными Корбином ещё месяц назад. Граф в восторге потёр руки, объяснив гостям, что это его новые приобретения с лондонской выставки, среди которых есть рисунок Корреджо.
   Глаза герцогини блеснули неподдельным любопытством. Она поднялась и замерла у входа, ожидая, пока слуги внесут ящик.
   -Вы любите Корреджо, ваша светлость? - спросил Монтгомери.
   - Да, - кивнула леди Хильда.
   -Но его упрекают в случайности контрастов, движения фигур - в неестественности, а лица в жеманности. - Сам Монтгомери считал, что все эти недостатки искупались чарующим светом, искусством светотени, которое вместе с неподражаемым умением передавать чувственную прелесть юной жизни, всегда завораживали его на полотнах итальянца.
   - Критики ищут трафарет, Корреджо же не вмещается в него, - пожала плечами её светлость. - Сердце его было целомудренней, чем у Леонардо, в то безбожное время он был мистиком. Улыбки его лиц не двойственны, как у да Винчи, его светотень - это незримое духовное сияние. Так светится обнажённая фигурка Христа на фоне одежд Мадонны. Контуры его нежней, чем у Рафаэля, а сложность ракурсов и поз у Корреджо - отражение необычайности происходящего.
   - О, вы понимаете в живописи?
   -Меня учил сам граф Блэкмор, - кивнул, улыбнувшись, герцогиня.
   Тем временем граф, до того выскочивший в коридор встречать присланное, влетел в зал с аккуратно упакованным рисунком и отдал распоряжение двум лакеям осторожно распаковать остальное. Монтгомери знал, что Корбин обожал живопись, весьма тонко разбирался в ней и сам неплохо рисовал. В его коллекции были Корреджо, Пармиджанино, Джулио Романо, Бернини, Пуссен, Гверчино, Рибера, Каналетто и Тьеполо.
   Герцогиня торопливо подошла ближе. Приблизились к столу и гости Корбина. Мисс Монмаут удивлённо покосилась на развёрнутый дядей рисунок, на котором в рыжих линиях сангины проступала путаная группа человеческих фигур и несколько ангелов.
   -И это всё? - в голосе девицы проступило разочарование.
   Мисс Сэмпл тоже не нашла в рисунке ничего интересного. Герцогиня же не отрывала жадных глаз от листа пергамента.
   -Какая пластика, Боже, он почти не отрывает руки от наброска, как целен силуэт фигур, как необходима каждая линия...
   - А что вы скажете об этом, моя дорогая? - граф уже взял из рук лакея небольшое полотно. - Это...
   - Каналетто, - подхватила герцогиня, - это небо не спутаешь ни чем. У него краску просвечивает не только прямой свет, как на окнах с цветными стёклами, но и отражённый от светлого грунта холста и слоя красок белильного подмалёвка. Эта живопись будет видна и "в невечернем свете"...
   Хилтон и Грэхем молча рассматривали эскизы, этюды и картины, отнюдь не стремясь выразить своё мнения, просто опасаясь, как понял Монтгомери, ляпнуть что-то невпопад. Джеймс Гелприн, вынув лупу, внимательно разглядывал приобретения Корбина, однако он тоже не говорил ни слова. Старый герцог подумал, что почти не помнит, как звучит его голос: ни во время карточной игры, ни за обеденным столом этот человек почти не открывал рта. То, что он - не нем, доказывало только скупое приветствие, что он ронял, входя утром в столовую.
  
   Племянницы графа в эти дни чуть успокоились. Они не замечали особого внимания герцогини к своим женихам, да и к другим гостям лорда Генри тоже, однако злились по другому поводу. Чарльз Говард и Эдвард Марвилл уделяли им обеим столь мало внимания, что это граничило с невежливостью. В четверг вечером мисс Монмаут поинтересовалась мнением Эдварда, когда лучше будет заключить помолвку - в будущую субботу или это воскресение? Мистер Марвилл сначала не расслышал, но потом сказал, что торопиться не стоит. Сьюзен Сэмпл уже три вечера сидела на террасе совсем одна, жених не считал нужным даже выйти туда, и ему случалось за целый день не сказать ей ни слова, кроме приветствия за столом и нескольких дежурных вежливых фраз.
   В понедельник, три дня спустя после приезда гостей графа Блэкмора, случилось нечто странное. Точнее, странным-то оно было именно для приезжих, Генри Корбин же ничуть не удивился, но пришёл в ярость.
   Его кухарка, миссис Кросби, заявила, что немедленно покидает замок: минувшей ночью снова дал о себе знать проклятый Призрак Блэкмор Холла, он появился из подвала, сверкая страшными светящимися глазами, потом взмахнул страшными нетопыриными крыльями и исчез в окне, чем довёл несчастную женщину до обморока.
   Корбин был взбешён: миссис Кросби прекрасно готовила, и её уход был его сиятельству совсем не на руку. Но напрасно граф кричал, что с болота просто натянуло туману, да пара светляков попали в подвал, столь же безуспешно граф пытался уверить кухарку, что ей всё просто померещилось, тщетно взывал к благоразумию и здравому смыслу миссис Кросби, - ничего не помогало.
   Впрочем, весомый аргумент всё же нашёлся. Лорд Генри обещал вдвое увеличить кухарке жалование и посулил, что Джимми Уилкс, исполнявший в замке обязанности сторожа, в вечерние часы неотлучно будет находиться с ружьём при кухне. Миссис Кросби чуть успокоилась. Таким образом, ситуацию удалось, если не исправить, но хотя бы временно упорядочить.
   Но именно - временно, так как следующий день показал всю непрочность установленного порядка.
   Раз в месяц, точнее, в первую субботу каждого месяца Джордж Ливси, садовник графа, наводил порядок на семейном кладбище Блэкморов, терявшемся в лежавшей сразу за болотом глубокой сырой лощине, обильно заросшей мхом и бурьяном. Садовник убирал сор с дорожек и подметал в кладбищенской часовне Блэкморов, когда-то выстроенной из светло-серого гранита, с течением лет, однако, от вечных дождей и туманов поменявшего цвет на графитово-чёрный. Ливси также прибирался в фамильном склепе, расположенном в крипте часовни.
   Надо сказать, что усыпальница Блэкморов со сводчатым входом, широкими, уходящими вниз на шесть футов ступенями и тяжёлой дубовой дверью всегда пользовалась дурной славой у местных жителей, которые говорили, что по ночам оттуда раздаются то стоны, то дикий смех.
   Грубое дурачье, что с них возьмёшь? Но одна странность точно была: несмотря на то, что семейная гробница запиралась на надёжный висячий замок, ключи от которого были только у садовника и графа Блэкмора, при каждом новом отпирании дверей оказывалось, что два гроба из дюжины, покоящихся в склепе, оказывались сброшенными с постаментов и сваленными в кучу в дальнем углу усыпальницы, а третий, хоть и стоял на своём месте, но бывал сдвинут.
   Граф бесился, будучи твёрдо уверен, что это дело рук деревенских мальчишек. Ливси молчал, но про себя полагал, что хозяин неправ: ключей он никому не давал, замок был не сломан, да и жители деревни никогда на фамильном кладбище Блэкморов не появлялись, считая это место гиблым, своих же покойников хоронили на новом погосте возле церкви - в миле от замка.
   На сей раз, увы, снова повторилась старая история: подметя после обеда, едва перестал моросить дождь, дорожку погоста, пролегавшую между замшелых, потемневших от времени кенотафов, старинных плит и урн, Ливси открыл дверь склепа и обнаружил всё те же два гроба - вне постаментов. При этом на полу, который он в прошлый раз аккуратно посыпал песком, не было никаких следов.
   Садовник доложил об этом господину перед ужином, когда тот играл в вист с Монтгомери, Грэхемом и Хилтоном, а Марвилл и Говард наблюдали за игрой. Мистер же Гелприн, заметив, что с ним никто не желает играть, уединился у камина с томиком Шекспира.
   Доклад Ливси не на шутку разозлил лорда Генри, но весьма заинтересовал его гостей, откровенно маявшихся от безделья.
   - Как интересно, Корбин! - Арчибальд Хилтон пришёл даже в возбуждение. - А чьи это гробы?
   - Пятого графа Блэкмора, Джошуа Корбина, моего прапрадеда, его племянницы, достопочтенной Вайолет Кавендиш, и его сестры Кэролайн, матери Вайолет, - морщась, точно от зубной боли, сообщил граф, - невозможно понять, чьи это нелепые шутки. Деревенские мальчишки, не иначе, балуются.
   -Это нечистая сила, ваше сиятельство, - уверенно пробурчал садовник, - гроб лорда Джошуа в прошлый раз грум, конюх и я еле подняли, чтоб снова на постамент поставить, а тут - опять в углу валяется. Мальчишкам его и с места не сдвинуть, гроб-то морёного дуба, чай, весит не меньше трёхсот пятидесяти фунтов.
   -Да полно вам, Джордж, там и трёхсот не будет, а то и того меньше, - отмахнулся лорд Генри.
   Монтгомери тоже был весьма изумлён.
   -Вы хотите сказать, Генри, что гробы... двигаются?
   -Ну, движения-то никто не видел, - досадливо уточнил граф Блэкмор, - просто ещё ни один из них, как откроешь склеп, не стоял, как положено. В прошлый раз гроб матери Вайолет развернулся и лежал на боковом постаменте перпендикулярно, другой - стоял вертикально, отчего из него вывалился скелет моей дальней родственницы в полуистлевшем наряде прошлого века, а ещё один гроб, как раз Джошуа, оказался перевёрнутым и треснувшим. Выглядело всё так, как будто его швырнули через весь склеп. Но он подлинно дубовый и довольно тяжёлый.
   - А ещё у трёх гробов были сдвинуты крышки, из-под которых свешивались набок руки и ноги погребённых, - мрачно наябедничал садовник.
   Все столпились около Ливси и графа. Рассказ показался невероятным всем, кроме даже не оторвавшегося от книги Гелприна и Чарльза Говарда.
   -Господи, а ведь я читал о таком, - глаза Говарда округлились, снова придав ему сходство с попугаем. - В Стэнтоне, в Суффолке, было что-то подобное и ещё где-то в колониях, на Антильских островах, кажется. И тоже никто ничего не мог понять.
   -Да и тут ничего не поймёшь, - кивнул Корбин, - ни наводнения, ни землетрясения, а гробы перемещаются по запертому склепу.
   -А можем мы поглядеть? - спросил исполненный неподдельного любопытства Перси Грэхем.
   Граф оторопел.
   -Да полно вам, Грэхем, на что там смотреть? Гробы и гробы. К тому же только что прошёл дождь, там всё в грязи.
   - Ну что вы, в самом-то деле, Блэкмор, что нам та грязь? - Арчибальд Хилтон выдвинулся вперёд, тоже явно заинтригованный, - ещё один день взаперти мы не выдержим. Пойдёмте, прогуляемся, ведь это совсем недалеко, как я понимаю?
   Генри Корбин вяло пытался отмахнуться: ему совсем не улыбалось тащиться в семейный склеп, он уверял гостей, что по такой сырости они промочат ноги, идти надо в обход по холму - почти полмили, а смотреть в склепе абсолютно не на что. Гробы, они и есть гробы.
   -Я много интересного слышала о вашем фамильном склепе, - раздался от входа мелодичный голос герцогини Хантингтон, и она, в отливающем искрами шёлковом чёрном платье с серебряным шитьём, похожая на королеву, появилась в бильярдной. - Мистер Грэхем прав, лорд Генри, - миледи послала Перси сдержанную улыбку, от которой тот затрепетал, - было бы интересно посмотреть, что там. Как он выглядит, этот склеп?
   -Это крипта, подземелье часовни, моя дорогая, - неохотно объяснил лорд Генри, и было заметно, что все эти разъяснения не очень-то ему по душе, - усыпальница небольшая, квадратная, шестнадцать на шестнадцать футов, углублена в землю почти на восемь футов, причём на пару футов её выдолбили в скальной породе. Стены и пол выложены камнем. В стенах - ниши для гробов, в центре - три постамента.
   -И три гроба двигаются по запертому склепу? - герцогиня недоверчиво подняла соболиные брови, - этого же не может быть, ваше сиятельство.
   -Ну, - скривился лорд Генри и снова нехотя уточнил, - никто не видел, что они двигаются, моя дорогая, просто гробы всё время оказываются не на месте. Я думаю, это мальчишеские шалости.
   -А чем был известен этот ваш предок Джошуа? - оказалось, герцогиня слышала почти весь разговор, понял Монтгомери.
   Лорд Генри покачал головой и развёл руками.
   -Я штудировал в нашей библиотеке старинные летописи, изучал семейные предания, но ничего про него не нашёл. Смотрел и записи церковных книг, но около восьмидесяти лет назад в церкви был большой пожар, очень многое утеряно. Известно, что родился он в 1717 году, сын высокородной Энн, урождённой Пайн, и Ричарда Корбина, четвёртого графа Блэкмора. Ничего я не нашёл и о его сестре и племяннице.
   -А в том старом хранилище на третьем этаже смотрели?
   -Нет, там не искал, - виновато покачал головой граф, - просто руки пока не дошли.
   -Я поддерживаю предложение графа Нортумберленда, - объявила леди Хильда, - давайте после ужина сходим туда, - глаза герцогини сияли, - это развлечёт нас, дорогой Генри, мы подлинно засиделись в четырёх стенах, да и дождь, заметьте, кончился.
   Генри Корбин тяжело вздохнул, понурив голову, но тут же взглянул на герцогиню и улыбнулся.
   -Вы из тех женщин, дорогая, - любезно проронил он, - которым просто невозможно отказать, какое бы безумство они не затеяли. Хорошо, господа, после ужина я проведу вас к часовне. Но кто пойдёт? Вы с нами, Фрэдди? - повернулся он к Монтгомери.
   Милорд Фредерик с сомнением поглядел за окно: тучи разошлись, небо просветлело, после ужина, около восьми, будет ещё довольно светло. Не просквозит ли его? Но если надеть охотничью куртку и сапоги... Пройтись ему не помешает.
   -Да, пожалуй, - согласился он, - любопытно всё же взглянуть на такое.
   Говард и Марвилл тоже хотели осмотреть склеп Блэкмор Холла. Мистер Гелприн поднял на компанию свои белёсо-голубые глаза, при дневном свете напоминавшие бельма, и пожал плечами, давая понять, что не прочь прогуляться вместе со всеми. Лорд Генри вздохнул и попросил своих гостей сразу после ужина собраться здесь, в бильярдной.
   - И Бога ради, господа, - он окинул взглядом всех присутствующих, - за ужином при моих племянницах об этом ни слова. Мисс Монмаут очень нервничает, когда слышит что-то о гробах, мисс Сьюзен тоже не любит разговоры о склепе. Помните об этом.
   -А ваши сестры, их матери, тоже покоятся в этой усыпальнице, Генри? - поинтересовался Монтгомери.
   -Разумеется, - кивнул Блэкмор, - но их гробы, слава Богу, неподвижны.
  
   Глава 7. Фамильный склеп Блэкморов

Здоровый желудок не принимает дурную пищу,

здоровый ум - дурные взгляды.

Уильям Хэзлитт

  
   За ужином переговаривались только Генри Корбин и Фредерик Монтгомери. Оба углубились в воспоминания о турецкой операции, и всем остальным ничего не оставалось, как в полном молчании внимать пространным рассказам старого герцога о Дарданеллах, об ультиматуме султану Селиму Третьему да о действиях британской эскадры вице-адмирала сэра Джона Дакворта, уничтожившей турецкий флот в проливах у Абидоса.
   Эти рассказы, в общем-то, никого не интересовали, но все сотрапезники Корбина были слишком хорошо воспитаны, чтобы показать это.
   Впрочем, ужин был недолог: гости графа Блэкмора предвкушали вечернюю прогулку в склеп, и через четверть часа после трапезы все собрались в бильярдной. Корбин был облачён в твидовый пиджак и вооружён тонкой длинной тростью, Гелприн - тёплую куртку и галоши. Герцогиня надела роскошную амазонку, а милорд Фредерик замотал горло тёплым шарфом и надел охотничьи сапоги.
   Последняя предосторожность оказалась совсем не лишней: хоть граф провёл своих гостей не по дну ложбины, а по верху холма, полого спускавшегося к старой часовне, тем не менее, под их подошвами то и дело хлюпала вода, а ноги скользили по влажной траве. В дороге, совсем недальней, меньше полумили, их сопровождали Ливси и поджарый рыжеволосый человек с сонными глазами на худом, испитом лице. Он нёс несколько факелов. Монтгомери подумал, что это грум Корбина и, как понял потом, не ошибся.
   Часовня высилась четырьмя романскими шпилями над кронами росших в ложбине огромных дубов, но сама терялась в уже наступавших сумерках. Когда все подошли ближе, проступили стены тёмного камня, узкие арочные оконные пролёты и имитация колонн по четырём углам. В таком же арочном пролёте, только с западной, освещённой последними лучами солнца стороны была дверь, тёмная, массивная, запертая сведёнными в центре железными перекладинами на замок. Над дверью и окнами были вырезаны круглые окна-розетки. Часовня не производила особого впечатления, разве что тяжёлые глыбы гранита, из которых она была сложена, несколько контрастировали с романтичностью утончённых арок. Содержалась она в идеальном порядке: вокруг все было выметено, в узких окнах и розетках отблесками заката светились витражные стекла, даже петли дубовой двери были смазаны, окаймлявшая же часовню резная ограда, выкрашенная бронзовой краской, накладываясь на чуть пожелтевшую уже зелень окружавших часовню кустов, издали казалась дорогой парчой.
   Генри Корбин пояснил, что склеп находится под часовней, только с юга и, обойдя строение, все остановились перед оградой. Хозяин Блэкмор Холла открыл калитку и спустился по уходящим вниз массивным, но неглубоким ступеням. Те, кто их выбивали в граните, явно понимали, какой груз будут спускать вниз и как важно с ним не споткнуться. Ливси провернул ключ в замке на двери, засветил факел и вошёл первым, освещая путь хозяину и его гостям.
   Монтгомери поёжился, вступая в мрачные внутренности склепа: вход ему показался ему ртом огромного кита, заглатывавшего входящих. Дневной свет сюда, вниз, уже не проникал, но факел Ливси освещал склеп от стены до стены. Помещение и вправду было довольно небольшим, квадратным, окаймлённым по трём стенам нишами. Монтгомери насчитал их по четыре в каждой стене, кроме той, где был вход. Некоторые из них пустовали, но большинство были заняты массивными старыми гробами.
   В центре усыпальницы высились три постамента. На боковом слева - стоял гроб, центральный же и правый боковой - пустовали. Два гроба были свалены в углу - один резной, дубовый, большой, второй - без резьбы, простой, поменьше и полегче.
   Монтгомери поморщился: запах тут стоял невыносимый: застоявшийся, тяжёлый и приторно сладковатый, дурманящий голову. Герцогиня вынула веер, начав обмахиваться и, тем не менее, с любопытством осматривалась, не проявляя никаких женских ужимок и ни на что не жалуясь.
   -А чей это гроб? - леди Хильда указала рукой на постамент и тут же прервала себя, прочтя на гробовой таблице надпись, - ага, достопочтенная Кэролайн Кавендиш, урождённая Корбин, - а этот гроб тут и стоял?
   Генри Корбин покачал головой.
   -Нет, моя дорогая, её гроб стоял в левой нише, наверху, - граф указал рукой в тёмный угол, - а тут был гроб первого графа Блэкмора. Но после того как в усыпальнице стало происходить невесть что, я распорядился поставить гробы предков, которые оставались на месте, в ниши, а эти три - установить на постаменты. Ну и чему это помогло?
   Джеймс Гелприн медленно водил головой из стороны в сторону, оглядывая старую усыпальницу, и на лице его, точно он сидел за покерным столом, ничего не проступало. Фредерик Монтгомери молча стоял у входа. Старый склеп навёл на него тоску.
   Пройдёт совсем немного лет - и его останки тоже сложат в такой же резной деревянный ящик, и тоже, как ненужный хлам, запрячут в семейную усыпальницу, а через пару десятков лет он, как и эти трухлявые мумии, тоже будет взирать на мир чёрными провалами черепа да улыбаться оскалом беззубого рта. Чёрт возьми...
   Он горестно вздохнул. Умереть... вернуться в небытие, когда не нужно выходить на сцену жизни, облачаться в пышные одеяния или лохмотья, произносить напыщенные монологи... Мы проспали тысячи веков, не ведая печалей и забот, оставались в тиши, во сне, более глубоком и мирном, чем сон младенца. А теперь страшно боимся после мучительного, лихорадочного существования, пережив сотни напрасных надежд и праздных страхов, опять погрузиться в вечный покой!.. Почему?
   Монтгомери уныло оглядел старые каменные ниши с неподвижными гробами.
   О, вы, воины и рыцари, спящие в каменных приделах склепа старинной часовни, в глубоком безмолвии, не нарушаемом даже звуками органа, - разве неуютно лежится вам в месте последнего упокоения? Неужто вы хотели бы восстать из гробниц? Неужели сетуете, что боль и страдание навеки покинули вас, и вам жаль, что не слышите вы об умножении вражеских рядов и об увядшей любви вашей дамы? Неужели вы сожалеете, что ни один звук никогда не потревожит ваш вечный покой, неизменный, как мрамор ваших надгробий? А ты, мысленно вопросил он покойную жену, ты, к которой стремится моё сердце, и будет стремиться, пока не утратит способность чувствовать, ты, что любила беззаветно, почиешь ли и ты в мире, или будешь жалобно взывать ко мне со своего могильного ложа?
   Арчибальд Хилтон не обременял себя философическими размышлениями, но в свете факела внимательно разглядывал гробы, лежащие в углу. Первый, массивный и резной, украшенный дорогими ручками с позолотой, треснул по стенке, крышка с серебряной табличкой и крестом тоже раскололась, из гробового отверстия высыпался прах, похожий на грязноватые опилки, в стороне валялись жёлтый полуистлевший череп и несколько костей. Второй гроб, простой, без украшений и позолоты, тоже был раскрыт, оттуда страшными провалами глазниц и злым оскалом зиял ещё один череп с остатками густых чёрных, но сильно запылённых волос.
   Перси Грэхем тоже тщательно оглядел хранилище. Сначала он думал, что дело наверняка в наводнении, но сейчас покачал головой. В склепе не было никаких следов воды. Стены были сухи, как пески пустыни. Он осмотрел пол и стены склепа на предмет подозрительных трещин, которые могли бы указывать на свободный камень, но все кирпичи и блоки были крепкими и нетронутыми, особенно же прочен был фундамент - и точно выбитый ударами кирки и заступа в твёрдой скальной породе. Ни воде, ни ветру сюда было не добраться. Да и откуда - ведь они на добрых десять футов под землёй. Оглядел он и потолок, но тот был ровной плитой, без всяких отверстий.
   Загадка занимала всех, кроме Гелприна, с полным безразличием оглядывавшего потолок склепа, и Монтгомери, который был подавлен горестными размышлениями и обеспокоен, не продуло ли его, ибо чувствовал лёгкую боль в пояснице
   - А когда последний раз гробы установили в нужном порядке? - полюбопытствовала герцогиня.
   Корбин замялся, пытаясь вспомнить, и повернулся к груму.
   -Не помнишь, Джон?
   -Месяц назад, миледи, мы каждый месяц убираем здесь, - ответил грум, не задумываясь. Его голос был хрипл и скрипел, как немазаная телега. - Но по весне, милорд, когда мы убирали тут, - он повернулся к Генри Корбину, - мы заглядывали в склеп на следующий день после того, как закрыли его, всё расставив по местам. Чарли, наш псарь, забыл тут перчатку, вот Ливси и пришлось снова открывать склеп.
   -И что? - герцогиня была явно заинтригована.
   -Всё пришлось делать заново, миледи. Гробы опять валялись в углу. А на песке не было ни следов, ни отпечатков ног, ни признаков наводнения, ни следов волочения. Их никогда нет.
   Все молчали, обдумывая сказанное. Подал голос до сих пор молчавший Марвилл:
   - Тогда может, всему виной, подвижки земной коры?
   Корбин развёл руками, ткнув тростью в стену.
   -Но почему же гробы в соседних склепах ведут себя смирно?
   -А там точно спокойно?
   Корбин не любил отвечать дважды на один и тот же вопрос и, так как хозяин молчал, ответил садовник.
   -Такого нигде нет, сэр, все склепы в порядке.
   -И сколько лет это длится? - спросил Чарльз Говард.
   Блэкмор вздохнул.
   -Я не знаю. Раньше склеп открывали только на похоронах. Восемь лет назад я похоронил отца. Тогда, насколько мне известно, ничего подобного не было. Полгода назад, как раз в начале марта, я распорядился убрать здесь. Вот тут всё и обнаружилось.
   Чарльз Говард отошёл, пошатываясь, к входу. Ему не хотелось показывать всем свою слабость, но от дурного запаха его замутило. Марвилл тоже был бледен, однако Хилтон, ни на что не обращая внимания, попросил у Корбина трость и начал простукивать ею стены. Увы, отовсюду доносились одинаковые звуки, свидетельствовавшие, что никакой полости под ними нет. Герцогиня подошла ближе и внимательно прислушивалась к стукам. Гелприн тоже чуть склонил голову и подался вперёд.
   -Господа, извините, - голос Чарльза Говарда звучал сдавленно, - мне нужно на свежий воздух, - он торопливо выскочил из склепа, ненароком наступив на ногу милорду Фредерику, но тот на сей раз даже не ругнулся - рядом была дама.
   -Да, нам пора, господа, - поторопил Генри Корбин гостей, - Говард прав, тут уже нечем дышать. Завтра я прикажу слугам расставить всё по местам, сегодня уже поздно.
   Креозотовый факел Ливси начал сильно чадить, отчего извилистые сажевые струйки тянулись к потолку, оставляя на нём чёрные дёгтевые подтеки. Запах гари, смешавшийся со сладковато-тошнотворным запахом склепа, заставил всех в самом деле поспешить. Монтгомери вышел следом за Говардом, Мелвилл, опираясь на косяк двери, тоже протиснулся наружу. Хилтон и Грэхем любезно пропустили вперёд леди Хильду, которая, казалось, прекрасно себя чувствовала. Последними усыпальницу покинули хозяин и его слуги - Ливси и молчаливый грум Джон, и Джеймс Гелприн.
   За дверью уже сильно стемнело, хор ночных цикад, усыпляющий и монотонный, перебивался звонким лягушачьим урчанием, доносившимся с болота, вдали в замке на первом и третьем этажах светились окна, казавшиеся удивительно уютными.
   - А разве тут нет отдушины? - спросил Арчибальд Хилтон Генри Корбина уже за дверями склепа.
   - Есть, но отверстие совсем небольшое, вот оно, - граф указал на квадратное оконце над входом, не более двух дюймов шириной. - Туда и кулак не пролезет. Не понимаю, как они это делают.
   Ливси загасил факел в луже, запер дверь на замок и снова уверил графа:
   -Не деревенские это, ваше сиятельство, не было их тут, - он, чиркнув огнивом, зажёг фонарь и двинулся по едва видимой в сумерках тропинке.
   Хилтон же внимательно осмотрел сувальдный замок, похожий на гирьку, имевший съёмную фасонную дужку и плоский двусторонний вход под ключ. Корпус замка был литой из чугуна. Ригели в замке располагались против пазов на концах дужки. В промежутке между ригелями виднелись прокладки, позволявшие повернуть в замке только такой ключ, который имел соответствующие прорези. Грэхем же подёргал металлические поручни двери, скованные замком, но они были явно установлены намертво.
   Граф нисколько не мешал своим гостям изучать дверной замок, но потом, обронив, что им пора, подал руку герцогине. Однако она сказала, что нужно помочь милорду Фредерику, и взяла его, к зависти остальных мужчин, под руку. С другой стороны старика поддержал лорд Генри. Все остальные двинулись за ними, временами размахивая руками и стараясь не поскользнуться.
   - А вы расспрашивали деревенских, Корбин? - спросил Монтгомери. - Понятно, что никто не признается, но что они говорят?
   -О, эти фантазёры чего только не наговорили, - зло ответил Корбин, с досадой махнув рукой, - и про проклятие нашего рода, и про грехи моих предков, и про наказание свыше, и про дьявола, который жонглирует в склепе гробами своих жертв. Что толку слушать эти пустые россказни? - Корбин был явно раздражён. - Бредни тупых деревенщин.
   Этот вечерний вояж, надо сказать, всё же развлёк гостей Блэкмор Холла, к тому же тайна гробов, меняющих своё положение в наглухо запертом склепе, что и говорить, интриговала. Однако версий почти не было, только герцогиня сказала дорогой лорду Генри, что причины подобного могут быть и мистическими.
   - Возможно, нечто странное в отношениях ваших родственников и впрямь было, ваше сиятельство.
   Корбин отмахнулся.
   - Полно, дорогая Хильда, это нелепость. Даже если этих троих связывала незаконная любовь или разделяла самая утробная ненависть, неужели вы полагаете, что сегодня это имеет значение? Никогда не поверю, что мощи могут двигать гробами.
   -Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, - с улыбкой проронила герцогиня. - Я посмотрю в старом книгохранилище, может, найдутся какие-нибудь семейные предания.
   - Ищите, ваша светлость, - усмехнулся граф, - но тут я вам не помощник. Выискивать грехи и срам предков - это Библия определяет как хамство. Мне не хотелось бы заслужить такое наименование.
   -А не были ли они самоубийцами? - в тоне герцогини было что-то странное, точно она смеялась и трепетала одновременно.
   - Не знаю, но с чего бы? В те года, правда, диагнозы ставили во многом от фонаря, - задумчиво проговорил Корбин. - Я читал в уцелевших от пожара летописях, что один из моих предков умер от "угасания", а ещё один, третий граф Блэкмор, найден "угоревшим". Поди, разбери, что это значит, ведь там же было сказано, что Блэкмор Холл никогда не знал пожара, горела только церковь и то - на памяти моего отца. Может, камин? - пожал плечами граф. - Только об одной моей родственнице точно сказано, что она погибла при падении с лошади. Все остальные - то угасают, то угорают, то затухают. Трудно что-то понять.
   - Остаётся думать на злоумышленников? Но, согласитесь, "почерк" всё же нечеловеческий, милорд, да и нетронутые замки и отсутствие следов на полу оставляют этому предположению мало шансов на правдоподобие. Дьявольщина это, дорогой лорд Генри. Ведь ваши слуги говорят, что уже на следующий день после уборки в склепе всё было по-прежнему.
   - Говорят, - пробурчал лорд Генри, - но я не верю в чудеса, дорогая. Отрицать, что во всем этом что-то дьявольское, я не могу, но сам я никогда с прародителем мирового зла не сталкивался. Однако всё же слышал, - в тоне его сиятельства проступила ирония, - что он совсем не глуп. Зачем же дьяволу шутить со старыми костями? Это же нелепость, ваша светлость.
   Граф с герцогиней шли быстрее остальных, Фредерик Монтгомери остановился передохнуть, отставшие же четверо молодых людей, вяло переговариваясь, поравнялись с ним, и милорд пошёл дальше в их компании.
   Чарльз Говард сильно сомневался, что в происходящем есть хоть что-то мистическое.
   -Вздор это всё, - раздражённо бросил он, злясь главным образом на то, что ему стало дурно в склепе, и, боясь, что леди Хильда могла подумать о нём, как о слабом человеке, - вы сами слышали, есть два ключа, у садовника и лорда Генри.
   -Господи, Говард, вы, что, намекаете, что гробы разбрасывает сам хозяин Блэкмор Холла? - Перси Грэхем даже остановился в изумлении.
   -Да, нет, с чего бы? Он странноват, но не настолько же, - усмехнулся Говард, - Сьюзен говорит, что он вообще-то умён и расчётлив, действует продуманно и никогда не делает глупостей. А какой расчёт в старых гробах? Я имею в виду, что от замка склепа есть только два ключа - это мы знаем с их слов. А что если у кого-то третий?
   -Ну, это не исключено, - согласился Эдвард Марвилл, - но следов-то на полу нет. При этом меня, признаться, во всём этом занимает другое. Почему, скажите на милость, всё это так интересует герцогиню? - сам он вспомнил слова герцогини Бервик, своей любовницы, о странных вкусах леди Хильды.
   -У неё глаза горели в этом подвале, как у кошки, - поддержал его Хилтон, - а я редко встречал женщин, интересующихся старыми склепами. Даже прямо скажу - вообще никогда не встречал.
   Монтгомери хмыкнул и все обратились к нему.
   -Всё дело в деньгах, - высокомерно пояснил милорд Фредерик, - колоссальные деньги порождают колоссальную скуку. Ей нечего желать и не к чему стремиться. Возжелай она птичьего молока или паштета из соловьиных язычков - они тут же будут на столе. У её светлости тысячи платьев и шуб, сотни чистокровных лошадей и десятки замков и поместий. Такие всегда скучают, а те, кто пытаются бороться со скукой, то ударяются в коллекционирование редких змей, то собирают тропические гербарии, то увлекаются всякой чертовщиной. Леди Хильде, видимо, нравится всё, что выходит за пределы повседневности. Это просто помогает ей развеять скуку.
   Старому герцогу никто не возразил, его слова явно произвели впечатление.
   Грэхем подумал, что такая удивительная женщина и должна иметь удивительные склонности, Хилтону показалось, что старик, пожалуй, прав, а значит нужно всячески подогревать интерес герцогини к мистике и так сблизиться с нею, а вот Марвилл и Говард только вздохнули, подумав, что с удовольствием бы поскучали в огромных поместьях её светлости. Джеймс Гелприн ничего не сказал, он просто, опустив голову, разглядывал тропинку под ногами.
   - А что вы думаете, милорд, по поводу склепа? - вежливо поинтересовался Марвилл у Монтгомери, когда они уже подходили к замку, - это чьи-то нелепые шутки?
   - Нет, - Монтгомери в раздумье покачал головой, снова помрачнев. - Это совсем не шутки. Я не знаю, что это, но это не шутки.
   Милорд не мистифицировал собеседников, а высказал затаённое. В усыпальнице Блэкморов его обременяли мысли тягостные и сумрачные, мертвящие разум и замораживавшие душу, но теперь он размышлял о брошенных на пол гробах спокойно и рассудительно. Ни хозяину замка, ни его слугам подобное не нужно. Но ещё меньше подобное нужно деревенским мальчишкам. Если бы речь шла о гробе отца Генри, лорда Джеймса, в деревне можно было найти сумасшедшую женщину или безумца, которые могли бы счесть себя оскорблёнными и попытаться за гробом свести какие-либо счёты с господином. Но речь шла о троих, давно ушедших, коих не помнил ни один из живых в окрестностях замка. Кому нужен лорд Джошуа, пятый граф Блэкмор, почивший без малого девяносто лет назад?
   Тут компания добралась наконец до замка. Никто не чувствовал особой усталости, свежий ветер на вершине холма, по которому они возвращались, взбодрил их. Герцогиня оживлённо разговаривала с Генри Корбином, рассказывая ему про музей патологий герцога Беркли, где полно старинного медицинского оборудования и биологических экспонатов.
   -Там огромная коллекция черепов и уникальные вещи, например, труп женщины, который превратился в мыло в земле, где она была похоронена, есть и сиамские близнецы с одной печенью и скелет двухголового ребёнка, но в этом нет ничего загадочного, ваш же склеп полон тайны!
   Хилтон, видя, что секрет двигающихся гробов всерьёз занимает миледи, решил, что его час пробил. Он разрешит загадку и станет в её глазах героем. Что стоит проследить за происходящим? Однако выказать это желание он не успел.
   Едва гости графа миновали парадное, на первом этаже раздался грохот, словно упал на пол, по меньшей мере, буфет с фаянсовой посудой, потом на мгновение всё смолкло, послышался женский визг и грянул выстрел.
  
   Глава 8. Кот в сапогах
  

От суеверия следовало бы лечить, как от запоя;

суеверие - хроническое заболевание, поддающееся излечению.

Правда, никогда нельзя быть уверенным,

что эта болезнь не даст рецидива.

Гольбах

  
   Шум донёсся из коридора первого этажа, туда и направился лорд Генри. Старый герцог отметил, что Корбин - подлинно смельчак, он шёл на звук выстрела так спокойно и бесстрастно, словно желал уточнить у кухарки меню обеда. Распахнутая им дверь открыла следовавшим за ним по пятам Монтгомери, Гелприну, Грэхему и Хилтону тупик, расходившийся в разные стороны двумя дверями, которые вели, судя по витавшему здесь запаху бекона и пудинга, на кухню и в кладовую.
   Прямо перед вошедшими в тупике коридора зияла пустая арочная ниша около девяти футов высотой. Внизу под ней поблёскивала, загромождая проход, куча какого-то старого металла, рядом тихо рыдала кухарка, около которой стоял щуплый человек с дымящимся ружьём.
   Тон графа Блэкмора был утомлённым и унылым.
   - Опять призрак, миссис Кросби? - его сиятельство говорил тоном заботливого врача с безнадёжным пациентом, однако глаза его светились - не то злостью, не то гневом.
   Кухарка не отвечала, но зарыдала в голос.
   - Это, наверное, домовой или богарт шалит, ваша сиятельство, - виновато пробормотал сторож с ружьём, - он точно тут был, я тоже видел...
   От перепуганного Джимми Уилкса шли вполне различимые спиртные пары, и Корбин, втянув длинным породистым носом воздух, саркастично пробормотал:
   - Джин, скотч, ирландский виски. Что же вполне достаточно, чтобы увидеть и чёрта.
   - Чёрный он, страшный, глаза горят, - прорыдала кухарка.
   Корбин завёл глаза в потолок, точно призывая Небо в свидетели человеческой глупости. Но тут из груды металла, в которой старый герцог признал рыцарские доспехи, раздался странный звук, точно там и вправду что-то сидело. Миссис Кросби снова взвизгнула, Джимми Уилкс торопливо перезарядил ружье, однако граф торопливым и властным жестом запретил ему стрелять. В эту минуту из набедренного сустава лат, точно из гигантского сапога, шурша и издавая престранные звуки, вылез, держа в зубах мышь, огненно-рыжий кот с чёрной физиономией.
   - Боже мой, Арлекин, что ты тут делаешь? - герцогиня появилась из-за мужских спин и бросилась к своему любимцу. - Ловишь мышку? - промурлыкала она и, надо отдать должное её светлости, никакого испуга при виде мыши она не обнаружила, - ты убежал от Бартоломеи и погнался за мышонком? Моё солнышко! - леди Хильда подхватила кота на руки.
   Кот исподлобья взглянул на хозяйку, спокойно продолжая сжимать в зубах свой трофей. Лорд Генри глубоко вздохнул и снова обратился к кухарке с мягким увещеванием.
   - Миссис Кросби, наверное, всякий старинный дом имеет своих призраков, возможно, в самом запахе старой штукатурки и столетних дубовых панелей есть нечто мистическое. Но, думаю, что духи куда меньше напоминали бы нам о себе, если бы живые пореже рассуждали о них.
   Кухарка снова всхлипнула, а Корбин наставнически продолжал:
   - Увы, ничто так не привлекает женщин, как выдумки о привидениях, могилах, мертвецах, убийствах и пролитой крови. Вчера вы опять целый час болтали с горничной о нечисти! Умоляю вас, Дороти, в следующий раз, прежде чем испугаться, подумайте, есть ли тут что-то призрачное, а, главное, не слушайте страшных сказок. И сами их не пересказывайте.
   Миссис Кросби было явно неловко, и лорд Генри, отдав Джимми Уилксу распоряжение позвать садовника и установить латы на место, вышел. За ним последовали герцогиня с котом, Гелприн и Монтгомери, Хилтон и Грэхем.
   Говард и Марвилл, как выяснилось, внутрь так и не зашли, ожидая хозяина и гостей у двери.
   -Эта бедная женщина просто перепугалась, - поглаживая Арлекина, вежливо уронила герцогиня, - вы не должны гневаться, милорд. Арлекин напугал её.
   -А я и не разгневан, - возразил хозяин, однако глаза его раздражённо блеснули, - просто надоело выслушивать этот вздор. То прежняя экономка узрела в коридоре мумию в саване, то миссис Саути примерещилась призрачная девица с кровавой раной на шее в зеркале, то миссис Кросби в который раз видит возле подвала призрак со светящимися глазами и волчьей мордой. Почему я ничего не вижу? Потому что смотрю на вещи здраво. Шанс повстречать привидение у здравомыслящих людей - призрачный. - Корбин вздохнул. - Есть ли вообще более сильное удовольствие для этих людей, чем слушать и сочинять невероятные вещи? Дети с восторгом внимают сказкам, которые заставляют их дрожать от страха, а старикам по нраву странные басни былых времён. Являясь в этот мир, мы никак не можем надивиться на него, а когда перестаём удивляться вещам обычным, то начинаем искать, чему бы ещё удивиться. Последняя наша причуда - рассказывать о призраках.
   -Вы полагаете, все они лгут, и никаких призраков нет? - спросила герцогиня, и в голосе её мелькнуло едва различимое разочарование. - Все обычно и никаких загадок?
   -Загадки могут и быть, - спокойно кивнул Корбин. - Может быть всё, что угодно. Но всему есть объяснение, миледи. Свет в витражах преломляется и рассеивается, светляки летают, тени перемещаются по стенам или тумана с болота натянуло, - кто знает, но легковерная фантазия, вместо того, чтобы подумать, сразу рисует призраков и привидений. Я же - человек науки, сударыня.
   -О, Боже! - герцогиня воздела вверх глаза, между тем как кот всё же выпрыгнул из её объятий и приступил на полу к трапезе, - не говорите мне о науке. Словно редко учёность только скрывает отсутствие ума! Учёный червь, оплетая себя паутиной словесной премудрости, вместо действительных вещей видит лишь зыбкие тени, отражённые от чужого ума. От круговерти и загадок мира он спасается бегством в застывший мир мёртвых и ничего не объясняющих знаний! Учёные!
   -Полно, дорогая, - Корбин несколько опешил от наскока леди Хильды. - Я всё же окончил Оксфорд и слышал немало учёных мужей...
   -Учёные мужи, - презрительно перебила леди Хильда, - это те, кто обладает наиболее обширными познаниями в самой никому не нужной области. Они только и умеют, что кичиться знанием имён и дат, но не людей и вещей. Они не имеют понятия о своих ближайших соседях, однако в совершенстве изучили по книгам нравы индусов. Они способны заблудиться на соседней улице, а при этом точно знают, какую площадь занимает Константинополь. Они не смогут сказать, что за человек их стариннейший знакомый, но прочтут вам целую лекцию о Плутархе. Они не сумеют определить, чёрный предмет или белый, круглый или квадратный, но мнят себя знатоками законов оптики и перспективы. Они никогда не дадут вам вразумительного ответа на простейший вопрос, а между тем объявляют себя непререкаемыми авторитетами там, где никто не может пойти дальше самых робких догадок. Они слывут затоками всех мёртвых и живых языков, но не умеют свободно говорить даже на своём собственном. Не говорите мне об учёных, Бога ради, милорд!
   Корбин несколько мгновений оторопело глядел на свою очаровательно порозовевшую собеседницу, словно не зная, разозлиться ему или рассмеяться. Потом всё же выбрал второе. Монтгомери заметил, что в ответ на эту тираду улыбнулся и Джеймс Гелприн, точнее, может, и не улыбнулся, но губы его странно скривились.
   Время было уже позднее, за окнами совсем стемнело, Чарльзу Говарду стало отчего-то тоскливо, особенно когда с леди Хильдой заговорил Арчибальд Хилтон.
   -А вот я полагаю, миледи, что далеко не всё так прозаично. Во всяком случае, в склепе явно творится что-то загадочное.
   Вошла Бартоломеа, извинившись перед госпожой, что упустила кота, герцогиня указала ей на облизывавшегося Арлекина и поспешно обернулась к Хилтону, одарив его внимательным взглядом.
   -О, вы тоже так думаете? - глаза её зеркально блестели, отражая свет канделябров. Она явно оживилась. - Признаться, мне тоже кажется, что все не так просто. Да и мой крестный, как я погляжу, несмотря на весь свой скептицизм и здравомыслие, - герцогиня послала лорду Генри лукавую усмешку, - рационального объяснения нам тоже предложить не может.
   Корбин пожал плечами. Он выглядел немного раздосадованным, но промолчал, зато Хилтон, решив не упускать свой шанс, ибо прочёл неподдельный интерес в глазах герцогини, обратился к нему с прямым вопросом.
   - А сколько всего ключей от склепа, Корбин?
   Граф закусил губу и смерил Хилтона растерянным взглядом. Потом задумчиво произнёс:
   -Кажется, было четыре, но один потерял отец, другой сломал Ливси. Я отдал ему последний запасной. И ещё один - у меня, в общей связке.
   -А точно ли ещё один потерян? - вмешался в разговор Перси Грэхем. Он не мог не заметить интереса герцогини Хантингтон к разговору и её взгляд на Хилтона и откровенно взревновал.
   -Не знаю, - рассудительно отозвался Корбин, - я давно его не видел. Отец незадолго до смерти сказал, что потерял его, но даже если кто-то нашёл ключ, что с того? Это же было лет десять назад. Откуда нашедший мог знать, что ключ именно от склепа?
   -А как он выглядит?
   Милорд неторопливо вытащил из кармана связку ключей, тихо позвякивая металлом, нашёл нужный и показал Грэхему.
   -Вот он.
   Ключ был самым обычным, около двух дюймов длиной, плоский, из листовой стали, с выдавленными продольными пазами и резным верхом рукоятки. Корбин снял его с кольца и передал Грэхему, давая возможность рассмотреть его получше. Хилтон тоже протянул руку и повертел ключ в руках. Тот все же оказался совсем не примитивным, борозды были причудливо и тонко вырезаны, и такой замок, как он видел на двери склепа, женской шпилькой было не открыть.
   -А он не простой, - задумчиво проговорила герцогиня из-за плеча лорда Генри, - совсем не простой. Ваша мысль о деревенских взломщиках представляется мне всё менее и менее правдоподобной, дорогой Генри.
   Граф Блэкмор вздохнул.
   -Моя догадка не претендует на правдоподобие, ваша светлость, я не знаю, что и почему там происходит, но я никогда не поверю, что в тёмном склепе появляется призрак и, блестя светящимися во тьме глазами, расшвыривает по усыпальнице старые гробы. Это, воля ваша, дорогая, ещё менее правдоподобно.
   -Как бы мне хотелось разгадать эту тайну, - пробормотала, не оспаривая графа, герцогиня.
   -Я думаю, миледи, - тихо обратился к леди Хильде Арчибальд Хилтон, - что могу вам помочь. - Он окинул презрительным взглядом молчавших и жавшихся к камину Марвилла и Говарда, и снова взглянул в сияющие глаза герцогини. - Завтра слуги установят гробы на постаменты, а я с ружьём буду всю ночь охранять склеп.
   -Послушайте, Арчи, - резко вмешался старый герцог, - прекратите молоть этот вздор. Есть некий предел, после которого выдержка и самообладание перестают быть добродетелью. - Монтгомери выглядел подлинно рассерженным. - Бог весть, что там творится, и глупо рисковать собой из-за старых гробов. - Тут старик заметил, что Арлекин снова вырвался из рук Бартоломеи и устроился на полу, терзая в зубах останки пойманной мыши. - И думать забудьте об этом.
   К несчастью, его слова только подлили масла в огонь.
   -Полно, милорд, - Хилтон был уверен в себе, - я не вижу тут никакой опасности.
   Разговор между стариком и молодым обычно кончается презрением и жалостью с обеих сторон - кто этого не знает?
   Перси Грэхему мысль Хилтона об охране склепа тоже не понравилась, но лишь потому, что тот предложил это первый и теперь выглядел в глазах герцогини смельчаком и героем, а между тем, граф вовсе не собирался уступать Арчибальду первенство.
   -Я полагаю, милорд, мистер Хилтон прав. Никакой опасности тут нет, и я непременно составлю Арчи компанию, - он повернулся к Корбину и, втайне ликуя, поймал первый заинтересованный взгляд леди Хильды.
   -Его светлость прав, - отрезал граф Блэкмор. - Что вам обоим там делать?
   -Найти рациональное объяснение происходящему. Не вы ли сами на этом настаивали? При этом прикажите Ливси, после того, как гробы поставят на места и запрут замок, отдать нам его ключ. Мы будем до утра охранять склеп, а утром откроем его.
   Блэкмор хотел что-то возразить, но в разговор снова вмешалась герцогиня.
   -Полно, дорогой Генри, вы же сами прекрасный охотник и великолепный стрелок. Я-то думала, что вам будет интересно устроить охоту на призрака в склепе.
   -Ничуть, дорогая Хильда, - покачал головой лорд Генри, тон и лицо его были серьёзными и недовольными. - Я - прагматик. Когда я подстерегал в саванне тигра или льва, я знал, что получу шкуру и славу. А тут что? Но я полагаю, что сейчас все мы несколько взбудоражены и не можем рассуждать здраво. Довольно на сегодня, джентльмены, давайте обсудим все завтра, и я уверен, что к утру горячие головы поостынут.
   Прямо возразить хозяину и оспаривать его никто не стал, но было заметно, что ни Хилтон, ни Грэхем ничуть не переменили своего решения. Герцогиня, подняв с пола кота, уже доевшего мышь и теперь снова плотоядно облизывавшегося, подарила по улыбке Грэхему и Хилтону.
   -Спокойной ночи, господа, надеюсь, ваш пыл к утру не иссякнет.
   После чего выплыла вслед за служанкой из комнаты, где остались Монтгомери, Гелприн, Марвилл, Говард и Хилтон с Грэхемом.
   -Послушайте, вы же это не всерьёз? - Монтгомери был по-прежнему раздражён, и взгляд, которым он смерил Арчибальда и Перси, был лишён всякой сентиментальности, - не лезьте туда. Местечко это явно нечистое, быть беде.
   Хилтон и Грэхем смерили старика одинаковыми, ничего не выражающими взглядами. Никто из них не собирался возражать старому герцогу. В его годы боятся любого сквозняка, а уж провести ночь у склепа - эта мысль, как они поняли, просто до смерти пугала ветхого маразматика.
   Оба вежливо поклонились, пожелав старику, Гелприну и Говарду с Марвиллом спокойной ночи и откланялись. Эдвард Марвилл задумчиво посмотрел на милорда Фредерика и тоже попрощался. Джеймс Гелприн, за всё время вояжа не обронивший ни слова, кивнул всем на прощание и исчез в затемнённом коридоре.
   Чарльз Говард, в раздражении покусывая губы и склонив голову к плечу, поинтересовался:
   -А почему вы полагаете, ваша светлость, что они хоть чем-то рискуют? Оба будут снаружи, вооружены до зубов. Что может случиться?
   Герцог смерил Говарда долгим взглядом, снова отметив, как тот похож на попугая, и ответил:
   -Не знаю, но не нравится мне всё это. А когда ваша свадьба с мисс Сэмпл?
   Говард растерялся.
   -Я... пока не знаю. Зачем торопиться в таких делах?
   -Угу, - пробурчал себе под нос Монтгомери и, не прощаясь, направился к себе.
  
   В своих апартаментах Монтгомери снова уединился у камина и задумался.
   Ему что-то не нравилось в происходящем, но что именно - он не понимал. Может, он просто надышался зловонным запахом затхлого склепа, вот голова и разболелась, и мерещится всякое? Старого герцога особенно злило, что он не мог постичь, уловить ту деталь, тот факт, что вызывал его беспокойство. Нет, это были вовсе не гробы, непонятно как переворачивавшиеся в закрытой крипте, и не запланированный ночной вояж Хилтона и Грэхема к склепу. И не выстрел пьяного сторожа в кладовой. А что? Что так тяготит, тянет сердце и беспокоит, точно болезненная заноза в пальце?
   Он промаялся полчаса, но так ничего и не понял. Вызвал камердинера, и Джекобс принёс пижаму.
   -Что слышно в замке? Что тут говорят по поводу склепа?
   К его удивлению, Джекобс не улыбнулся.
   - Все точно воды в рот набрали, милорд, разве только конюх сказал, что это чертовщина. Мне показалось, об этом здесь вообще говорить не любят, по крайней мере, слуги. А вот племянницы графа, - камердинер наклонился к уху господина, - как услышали, что вся компания ушла к часовне, заволновались. Мисс Монмаут сказала, что герцогиня просто ведьма, приличная, мол, леди не будет ходить по подобным местам, мисс же Сьюзен, хоть согласия между сёстрами никогда не было, тоже говорит, что леди Хильда стремится приворожить всех мужчин в замке, и она, мол, настоящая колдунья.
   - Что, Говард и Марвилл не обременяют себя ухаживаниями? - усмехнулся Монтгомери.
   - Ничуть, милорд. Мисс Монмаут вчера всю ночь проплакала, а мисс Сэмпл пыталась поговорить с мистером Говардом о свадьбе. Он сказал, что хотел бы подождать смерти дядюшки, которая явно не за горами, а спешить со свадьбой, мол, опрометчиво.
   -Приданое в сто тысяч даст ему пять тысяч годовых.
   -Именно это мисс Сэмпл ему и сказала, но мистер Говард ответил, что в тех кругах, куда он хотел бы ввести её, таких денег недостаточно.
   -И что дальше?
   -Не знаю, милорд, разговор был в музыкальном зале, потом туда вошли мистер Хилтон и мистер Грэхем.
   -Ясно.
   Он хотел было отпустить Джекобса, но тот неожиданно наклонился к хозяину.
   -Если позволите, милорд...- Монтгомери поднял голову. - Тут... что-то не то творится.
   Старый герцог пронзил камердинера острым взглядом.
   -Не то? Что именно не то?
   -Не знаю, милорд, - пожал плечами слуга, - да только тут нет никого, кто служил бы дольше года. Половина замка - вовсе необитаема, сам же замок - это лабиринт какой-то. Я трижды пытался пройти на верхний этаж, а попасть туда не мог, лестницы ведут в никуда или в одни и те же залы, ты и не замечаешь, как ходишь по кругу. - Он развёл руками. - Нет, я все понимаю. Старый замок, военная крепость, узкие переходы, каменные лестницы и двери, которые открываются посреди стены. Все понятно. Но паучьи мотивы на канделябрах, крюки в потолках и смрадные запахи? Главный дымоход при сильном ветре воет волком, челядь вечно жалуется на хлопающие двери, шаги по ночам, движущиеся огни, дверные ручки, которые поворачиваются сами собой.
   -У меня в Брэмонте почти то же самое, - вяло отмахнулся Монтгомери, ожидавший услышать нечто более интересное. - Эти замки строили не для жизни, а для обороны. Их легче снести, чем перестроить. Я в Брэмонте недавно тайник обнаружил с десятью мешками сгнившего овса. Тридцать лет мимо по коридору ходил, а тайной двери не замечал. Тут ничего особенного нет.
   Вышколенный слуга не возразил, молча поклонился и исчез.
   Монтгомери несколько минут сидел, уставясь слезящимися глазами в каминное пламя. За время, прошедшее в замке, его приятно удивил Генри Корбин. Если в лондонском клубе он порой позволял себе коробящие Монтгомери комментарии и замечания, то теперь его слова были суждениями истого джентльмена. Как это он сказал? "Выискивать грехи и срам предков - это Библия определяет как хамство. Мне не хотелось бы заслужить такое наименование..." Прекрасно сказано!
   Странным казался и Джеймс Гелприн, молчаливый мастер покера и виста, скупой на слова и жесты. Корбин назвал его палеографом и полиглотом. Тот действительно часто заходил в библиотечный зал, выносил оттуда тяжёлые фолианты, тащил их сам, не доверяя слуге, к себе в апартаменты. Точно ли полиглот? И тот ли он вообще, за кого себя выдаёт? Но даже если и нет - что с того? Не Гелприн вызывал его опасения, совсем не он.
   Но что же все-таки тяготит-то? Старый герцог вздохнул, потом махнул рукой и направился в постель.
   Улёгшись под тёплое одеяло, Монтгомери быстро задремал. Перед ним уже в сонном видении проносилось что-то туманное, мелькали вечера в лондонском клубе, потом снился какой-то банкет, но тут его сон, точнее, лёгкая полудрёма была прервана: в освещённом луной окне показалась странная фигура, на миг заслонившая свет. Но Монтгомери не успел разглядеть её, как она сорвалась с подоконника и пропала из виду. Герцог поднялся с подушки и замер, вглядываясь в ночь. Всё было тихо.
   Несколько минут старик сидел на постели, пытаясь понять, видел ли он что-то подлинное, или это был пустой мираж, однако так ничего не решив, вновь откинулся на подушку и вскоре уснул.
  
   Глава 9. Кошмары брошенных невест
  

Только тот может считать себя свободным от зависти,

кто никогда не изучал себя.

К. Гельвеций

   Мисс Кэтрин отбросила дневник и, кутаясь в одеяло, села на постели. Всё тело ломило от неудобной позы, болели виски и пекло веки. Её немного знобило.
   Ещё совсем недавно она считала себя счастливицей. Эдвард Марвилл, с которым она познакомилась в Лондоне, сразу выделил её из светской толпы, стал ухаживать за ней, весьма прозрачно намекая на свои чувства. Мисс Монмаут он тоже показался приятным и утончённым человеком, к тому же их вкусы были поразительно общими, даже цветы и книги они любили одни и те же. Кэт радовалась, что скоро вступит в брак и навсегда покинет Блэкмор Холл, который ненавидела всей душой.
   Замок всегда пугал её, по-настоящему пугал - с самого детства. Жуткие звуки по ночам и шелест шагов в пустых залах, неясные тени и призрачные силуэты в темных коридорах заставляли её покидать это место при первой же возможности. Семь лет она провела в столичном пансионе, возвращаясь в ненавистный Блэкмор Холл только на четыре недели. И эти короткие недели оставляли в душе ощущение ужаса: она то проваливалась на гнилых ступенях старых лестниц, то среди ночи просыпалась вся в поту от кошмарных сновидений, а однажды, перед отъездом, и вовсе упала в обморок, заметив на простынях следы странных лап, похожих на волчьи.
   Мисс Палтроу, её горничная, в прошлом году уехавшая из замка, уверяла, что видела в старой части Блэкмор Холла ужасное существо, настоящего дьявола: размером с обезьяну, но с горящими волчьими глазами и злобной рогатой мордой. Неужели это он? Мисс Монмаут перепугалась до смерти и решила тогда вернуться в пансион на три дня раньше - лишь бы не оставаться в проклятом замке.
   Не любила она и дядю - бесчувственного человека, никогда не понимавшего её и смеявшегося над всеми её страхами. Нынешнее пребывание в Блэкмор Холле она хотела бы считать последним, твёрдо решив никогда больше не возвращаться сюда после замужества.
   Но всё вдруг пошло прахом. Эдварда Марвилла точно подменили: ласковый и любезный раньше, теперь он едва замечал её, вернее, просто откровенно избегал. Причину понять было нетрудно: всё дело было в крестной дочери графа, молодой герцогине Хантингтон. Это всё она...
   Кэтрин видела взгляды Эдварда на леди Хильду и понимала, почему он не желал теперь говорить о помолвке. Он влюбился в герцогиню. Её светлость, конечно, была редкой красавицей, и чему тут удивляться, но Кэт не хотела отдавать любимого сопернице. Она не отдаст его. Не отдаст.
   Она не знала, что делать: попытаться пробудить его ревность, строя глазки Грэхему или Хилтону? Но это было абсолютно невозможно: ни один, ни другой её вовсе не замечали, оба не спускали глаз с герцогини и тоже явно были влюблены в неё.
   У мисс Монмаут хватало ума не кокетничать с Чарльзом Говардом, ибо она видела, что он тоже облизывается на герцогиню, а, кроме того, не хотела вступать в распрю с сестрой, зная её мстительный нрав и злопамятность. Хоть Сьюзен ничуть не влюблена в Говарда, она никогда ничего своего не упустит. Да и не нужен ей, Кэтрин, никакой Говард.
   Она была бессильна.
   Этого мало. С приездом герцогини у Кейт стало намного хуже со здоровьем: по ночам она задыхалась, болела голова, мучила слабость, по утрам она часто падала в обмороки, начался непонятный кашель, хоть она нигде не простужалась.
   Леди Хильда со временем начала вызывать у неё откровенную неприязнь. Кэтрин не нравилось в этой женщине все: и её бесспорные достоинства, и малозаметные другим, но весьма доступные внимательному и пристальному взгляду странности. Герцогиня, декларируя на публику женственность и слабость, издеваясь над Жорж Санд, сама же обладала, однако, совершенно неженскими склонностями и прихотями. И не только охота и блестящее знание повадок лошадей и собак, не только удивительная меткость и явное, совсем неженское, бесстрашие удивляли в ней стороннего наблюдателя. Эдвард рассказал, как заинтересовали леди Хильду гробы в крипте Блэкмор Холла. Ни малейшего страха, ни тени испуга не обнаружила она, разглядывая черепа и кости, при одной мысли о которых Кэт замораживало от ужаса.
   Кэтрин пугали обыкновения этой особы, пугал её и ужасный кот герцогини - отвратительное создание с дьявольскими глазами, а наблюдая пристрастными глазами за обращением леди Хантингтон с мужчинами, за её колдовским обаянием и властью над ними, мисс Монмаут начала сторониться герцогиню и даже побаиваться её.
   Мисс Монмаут попыталась поделиться этим мнением с Эдвардом, но он, доселе всегда внимательно выслушивавший её, теперь был холоден и равнодушен и едва замечал её, поглощённый своими мыслями.
   Сестра Сьюзен была чужда Кэтрин - лишённая душевности и романтичности, она была холодной и бездушной. Однако сейчас Кэт решила встретиться и поговорить с кузиной, надеясь, что её трезвомыслие поможет ей разобраться в ситуации. Она послала к ней свою горничную.
   Сьюзен, кузина Кэтрин, была особой совсем иного склада: лишённой иллюзий и чуждой романтического вздора. Чарльза Говарда, ничтожного и слабохарактерного, она выбрала сама, ничуть не любя его, но хладнокровно видя в нём единственную возможность вырваться из Блэкмор Холла, который она ненавидела так же сильно, как и сестра.
   Да, замок был ужасен. Приезжая сюда, Сьюзен боялась лишний раз покидать свои покои, везде ходила с горничной, с темнотой неизменно запиралась в спальне на два замка. Но ничего не помогало: здесь у неё постоянно ломило виски и опухали глаза, она плохо спала и зябла, а в прошлом году, разбуженная среди ночи странным шорохом, вскочила и с ужасом увидела, как задвижку окна пытается отворить когтистой лапой какое-то жуткое существо с горящими злыми глазами. Сьюзен тогда так перепугалась, что лишилась чувств, и это притом, что ни сентиментальной, ни чувствительной отродясь не была.
   Происходящее в замке с того часа, как здесь появилась леди Хильда Хантингтон, нервировало мисс Сэмпл, но всё же куда менее, нежели сестру. Красавица-герцогиня ей не нравилась, ибо Сьюзен видела, что её присутствие пагубно для остальных женщин, но она достаточно здраво рассудила, что обстоятельства у неё и у леди Хильды совсем разные.
   Сьюзен рассчитывала, что Говард, обречённый после свадьбы жить на её деньги, будет удобным и необременительным мужем. Брак этот целиком и полностью устраивал мисс Сэмпл. И чего бы ни добивалась её светлость, понятно было, что Чарльз Говард никогда не привлечёт её. Все эти дни, замечая, что Говард смотрит на леди Хантингтон точно голодный кот на сало, мисс Сьюзен даже улыбалась, понимая, что пока в замке гостят светские львы - Хилтон и Грэхем - ни Говарду, ни Марвиллу вообще ничего не светит. Но и покинь граф Нортумберленд и Арчибальд Хилтон замок, что может привлечь леди Хильду в человеке, которого сама Сьюзен выбрала именно за вялость натуры и слабость воли? Зачем её сиятельству это пустое и жадное ничтожество, когда к её услугам лучшие мужчины высшего общества?
   Именно поэтому поначалу леди Хантингтон почти не раздражала мисс Сьюзен. Она лишь немного завистливо следила, как её светлость естественно кокетничает и как умело управляет мужчинами, заставляя их плясать под свою дудку. Мисс Сьюзен даже зарисовывала себе в дневник фасоны роскошных платьев герцогини, мечтая, когда вырвется из Блэкмор Холла, блистать в таких же нарядах в свете. Мисс Сэмпл была уверена, что леди Хантингтон не сегодня-завтра выберет себе нового мужа, и тогда Говард успокоится.
   Но дальше стало происходить нечто странное. Герцогиня проявила неумеренный интерес к тайне склепа, о которой сама Сьюзен не могла и подумать без содрогания, ибо не любила ничего, что было связано с гробами и покойниками. Было совершенно непонятно, кого она выбрала себе в мужья: похоже, что и Хилтон, и Грэхем - каждый был уверен, что предпочтение будет оказано ему. Но Марвилл и Говард, вопреки её ожиданиям, вовсе не успокаивались, но явно питали какие-то надежды. На что?
   Сумрачным вечером, несколько дней спустя после приезда гостей, Сьюзен вышла прогуляться по тому единственному коридору, ведущему в центральный холл, который считала безопасным. Неожиданно на лестнице она услышала голос Чарльза Говарда и леди Хантингтон.
   Мисс Сэмпл спряталась за колонну и осталась незамеченной, между тем как её жених и леди Хильда, спокойно беседуя, прошли мимо. К удивлению мисс Сэмпл, разговор шёл вовсе не о любви, её сиятельство не кокетничала, но говорила о каких-то финансовых активах, ценных бумагах и облигациях, ругала своего поверенного в делах и рассказывала о вложениях покойного мужа в какую-то компанию. Тон её был сухим и деловым, зато Говард оживлённо поддакивал герцогини, явно лебезил и был сверх всякой меры предупредителен. Даже давал ей какие-то советы. Вечером же, когда Сьюзен встретилась с ним перед ужином, она сказала, что её горничная видела его в коридоре с герцогиней, и невинно поинтересовалась, о чём он беседовал с леди Хильдой. В ответ Чарльз нагло солгал, что вообще не видел её светлость. С тех пор Говард стал откровенно избегать её.
   Сьюзен разозлилась. В конце концов, можно и разорвать помолвку, хоть её репутации это повредило бы куда больше, чем реноме Говарда. Но что это дало бы - ей? Ещё на один год остаться в Блэкмор Холле? Ну, уж нет, только не это. Она размышляла об этом и в ту минуту, когда в комнату тихо постучали, и на пороге показалась Элен, горничная Кэтрин, с запиской от госпожи.
   Сьюзен никогда не любила сестру - слишком разнились натуры и привычки, но сейчас, прочитав просьбу о встрече, кивнула. Кэтрин пришла четверть часа спустя, была бледна и явно страдала от головной боли.
   -Я третью ночь не могу уснуть, - пожаловалась Кэт с порога, - вроде бы сплю, но слышу малейший шорох. А третьего дня уснула, но видела ужасный сон. По утрам еле встаю, голова болит, все тело ломит.
   Мисс Сьюзен чувствовала то же самое, но ей не хотелось обсуждать такие пустяки. Сестрица, что, пришла поплакаться в жилетку? Мисс Сэмпл прервала сестру.
   -Ты хотела со мной поговорить о Марвилле?
   Кэтрин села в кресло у окна и медленно покачала головой.
   -Нет. Я и сама не знаю, о чём хотела сказать, - она умолкла, потом вдруг резко вскинула голову и едва не прокричала, - я не могу больше, Сью, все это ужасно!
   Мисс Сэмпл поморщилась.
   -Что ужасного-то? - её голос, низкий, грудной и монотонный, казалось, чуть отрезвил Кэтрин.
   -Эта женщина. С того дня, как она здесь появилась, всё пошло прахом. Они всё сошли с ума. Всё, как один.
   Сьюзен пожала плечами.
   -Она очень богата, неглупа и недурна собой. Кто-то пленён красивым личиком, кто-то - состоянием под миллион. Чему тут удивляться?
   -Она делает с ними всё, что хочет, она колдунья, Сью!
   Сьюзен усмехнулась.
   -Ты просто ревнуешь к ней Марвилла. Но если честно, дорогая, абсолютно зря беспокоишься. Твой красавчик побеснуется, но никуда не денется. Не сегодня-завтра её светлость выберет себе в мужья Грэхема или Хилтона, и твой дорогой Эдвард вернётся в своё стойло.
   В иное время Кэт взбесил бы цинизм и пренебрежительный тон сестры, но сейчас она не обратила на него никакого внимания.
   -Мне страшно, Сью. И этот Гелприн... он точно оживший мертвец, и этот склеп, и эта женщина... Происходит что-то ужасное.
   -Да что ты заладила-то? - Сьюзен всегда считала сестру недалёкой дурочкой. Сейчас страхи Кэтрин тоже показались ей пустыми и надуманными. - Она приехала всего на три недели, и одна уже миновала. Не думаешь же ты, что она явилась сюда с намерением расстроить твой брак? Это же смешно!
   Кэтрин вздохнула. В присутствии разумной и холодной, уверенной в себе Сьюзен, ей стало немного спокойнее. Те кошмары, что мучили её все это время, казалось, потускнели и рассеялись.
   -Ты полагаешь, она влюблена в Хилтона или Грэхема?
   -У неё ничего не поймёшь, но я спросила дядю, зачем он пригласил их в замок. Он ответил, что это не девичьего ума дело. Однако то, что он пригласил их и её одновременно - говорит о многом. Она была в Лондоне после траура и могла где-нибудь увидеть их. В качестве второго мужа для неё любой неплох. Оба красавцы, - в тоне Сьюзен промелькнула лёгкая зависть. Дядя её крёстный отец, вот он и хочет её получше пристроить.
   -Но она кокетничала и с Эдвардом и с Говардом...
   -Опомнись, зачем они ей? Что до кокетства - она может и просто делать это нам на зло.
   -Не знаю, но она просто ужасна. Зачем ей этот склеп, скажи на милость? Эдвард сказал, что она разглядывала гробы, словно бриллианты. Она - ведьма.
   Мисс Сэмпл в ответ на эту тираду только пожала плечами.
   Разговор со Сьюзен не принёс Кэтрин ожидаемого покоя. Наоборот. Она всегда считала радость и удовольствие своим священным правом, её существование было эфемерно, мысли неслись словно на крылышках мошкары, вместе с капризами и безумствами пролетевшего часа. Небольшое зло, далёкая опасность её не волновали, а от близкой она в панике убегала. Чем отчаяннее было её положение, тем меньше она могла действовать, и чем больше усилий требовалось для спасения, тем менее она была способна на такие усилия.
   Сперва она ничего не хотела предпринимать, а потом было уже слишком поздно. Беспечность и суетность перевесили. Вместо того чтобы предотвратить уход Марвилла и ожидаемые опасности, слабохарактерная неженка, напротив, усугубляла их, умышленно закрывая глаза при приближении бед.
  
   Глава 10. Жертва мертвящей скуки
  

Богатство со всеми его пышными декорациями

превращает жизнь в некий спектакль,

и как бы ни был порядочен человек,

живущий среди этих декораций,

в конце концов он невольно становится комедиантом.

Никола Шамфор

  
   На следующее утро обитателей и гостей Блэкмор Холла наконец-то порадовала погода. Небо полностью очистилось от туч, и всё говорило о том, что сентябрьский день будет почти по-летнему солнечным.
   До завтрака Монтгомери увёл Генри Корбина в бильярдную.
   -Вчера я был рад услышать, Генри, что ты весьма разумно смотришь на намерение этих молодых петухов стеречь склеп. Сумасшедшие, ей-Богу. Если в такие годы прыгаешь в колодец, судьба тебя вытаскивать не обязана. Ты пытался их отговорить?
   Корбин со вздохом кивнул.
   -Да, но тщетно. Однако по здравом размышлении, Фрэд, я успокоился. Если это шуточки деревенских недорослей, в чём я всё-таки не сомневаюсь, то, зная, что склеп охраняется, - никто из них туда не сунется. А слухи об охране мгновенно расползутся - в этом я тоже уверен.
   -Если это не деревенские шутники?
   Генри Корбин снова утомлённо вздохнул.
   -Господи, Фрэдди, ну кому нужно двигать гробы в старом склепе? - Он достал портсигар и ещё одну трость, в рукояти которой была зажигалка. - Однако мне подлинно не хотелось бы, чтобы с этими вертопрахами что-то случилось. Я распоряжусь выставить дополнительную охрану. Правда, сторожа ты видел сам, этот Уилкс - просто старый пьянчуга, но Джордж Ливси и Джон Хилл - толковые ребята. Мне кажется, это просто придурь Хилтона, но он упрям и настырен, а уж Грэхем... Что толку с ними спорить? Потешатся и успокоятся.
   -Но твои садовник и грум думают, что это шалят в склепе вовсе не жители деревни. И оба не показались мне глупцами. Это честные, верующие люди.
   Корбин уныло вздохнул.
   -В мире, Фрэд, меньше сознательного обмана, чем невинных заблуждений, и величайшая ревность в вере вполне может сопровождаться и склонностью к фантазиям. Есть люди, которые с таким почтением относятся к любому своему капризу, что верят даже снам. Но я не из их числа. Довольно с меня этих сказок о видениях, духах и ведьмах, довольно адских историй и дьявольских хроник.
   Монтгомери понимал Корбина и перевёл разговор на другую тему.
   -Меня несколько смущает леди Хильда, - прямо заявил старый герцог. - Кто-то из этих вертопрахов ей по душе? Она кокетничает с ними.
   Корбин усмехнулся.
   -Я ей крестный отец, а не духовник, Фрэд. У неё только что закончился траур, она молода и жизнерадостна. Что удивительного, что она немного строит глазки мужчинам? Но нравятся ли ей Хилтон или Грэхем? - он задумчиво почесал седеющий висок, - не знаю. Но в любом случае, это холостые мужчины.
   -Это не лучшие холостые мужчины, Генри.
   На лице графа не дрогнул ни один мускул. Он улыбнулся и наклонился к Монтгомери.
   -Леди Хильда, как ты мог заметить, совсем не глупа и едва ли выберет в мужья суетного бонвивана. Что касается Хилтона и Грэхема, то, чёрт возьми, Фрэдди, они давно совершеннолетние. Я сделал всё, что мог.
   Герцог кивнул.
   -Так что они намерены сделать?
   -До ужина - ничего. Около девяти вечера мы все пойдём к склепу, Ливси и мои люди установят гробы на постаменты, и мы запрём двери. Мы договорились, что я отдам им оба ключа и прикажу Ливси и Хиллу помогать Хилтону и Грэхему. За ночь-то - что может случиться?
   -Не нравится мне всё это, - снова с непонятной досадой передёрнулся Монтгомери.
   -Мне тоже, - кивнул в тон ему лорд Генри, - но что поделаешь-то?
  
   Надо сказать, что ни Арчибальд Хилтон, ни Перси Грэхем не потеряли за ночь боевого задора, наоборот, казалось, что теперь они были преисполнены ещё большего желания разгадать тайну старой усыпальницы. Хилтону, правда, вовсе не улыбалось делить славу и внимание герцогини с Грэхемом, но приемлемой причины для отказа Перси Хилтон не нашёл. Да и по здравом размышлении он счёл, что это к лучшему. Вдвоём с кем-то не задремлешь, да и поймай он злоумышленников - будет, кому помочь связать их.
   Идея ночной охраны склепа была подробно обсуждена во время завтрака и вызвала нервную оторопь племянниц Блэкмора. Обе девицы, сильно побледнев, поинтересовались, кто пойдёт ночью к склепу стеречь его, и успокоились, только узнав, что ни Чарльз Говард, ни Эдвард Марвилл идти туда вовсе не собираются.
   -А почему, - обратился милорд Фредерик к мисс Монмаут, - вы так боитесь старых склепов?
   -Моя горничная, мисс Палтроу, говорила, что там происходят ужасные вещи, - мисс Кэтрин сильно побледнела. - Она слышала там нечеловеческий вой и рыдания!
   -Ради Бога, Кэт, - поморщился лорд Генри, - вовсе не вой, а как я потом растолковал ей, просто отверстие в старом кенотафе издавало при сильном ветре звук, похожий на плач. Мисс Палтроу, увы, стоила миссис Кросби, - пояснил он Монтгомери, - ей, как и Дороти, вечно мерещились окровавленные мертвецы, призраки и старые леди в чёрных лохмотьях.
   Мисс Монмаут не возразила, но сказала, она ни за что не подойдёт даже близко к ужасному склепу, а лорд Генри подтвердил, что ей и её сестре там совершенно нечего делать. Герцогиня Хантингтон как обычно, отсутствовала на утренней трапезе, сэр Джеймс Гелприн почёсывал подбородок, словно проверяя, чисто ли он выбрит, а вот Чарльз Говард и Эдвард Марвилл, хоть и ничего не говорили, зато внимательно слушали Арчибальда Хилтона и Перси Грэхема. Те обсуждали, какое оружие взять и где лучше занять позицию - прямо у входа или в маленькой беседке в тридцати шагах от дверей склепа?
   Монтгомери молча слушал их, потом все же вмешался.
   - Разумеется, надо расположиться в беседке, причём всем четверым, лучше всего стеречь по двое, иначе, сон может сморить всех. При этом я попросил бы, - он внимательно оглядел Грэхема и Хилтона, - отдать все ключи... мне. Я дам слово чести, что до утра не выпущу их из рук.
   -Но... - Арчибальд Хилтон развёл руками, - а что если...нужно будет войти туда?
   Герцог смерил его взглядом.
   -Зачем? Ваше дело убедиться в сохранности замка и двери. А зайдём мы туда наутро все вместе - я, вы оба и Корбин.
   -Вы подозреваете, ваша светлость, что мы сами влезем ночью в усыпальницу и перевернём гробы? - брови Перси Грэхема взлетели на середину лба. Он не то чтобы не хотел отдавать ключей Монтгомери, просто не понимал, почему тот не хочет, чтобы ключи были у них. - Или боитесь дьявола?
   -Разумеется, нет, Грэхем. Я просто старше вас и, простите, опытней. Есть вещи, с которыми глупо шутить.
   Его поддержал Генри Корбин.
   -Хилтон, Грэхем, я полагаю, Фредерик прав. Пусть ключи будут у него, все знают, на его слово чести можно положиться. Мало ли что там всё-таки может быть...
   Возразить Монтгомери и Корбину было трудно, к тому же появившаяся герцогиня тоже поддержала их.
   -Это правильно, так мы будем уверены в объективности расследования, - улыбнулась она. - Мы ведь тоже ни в коей мере не думаем, что его светлость проберётся в склеп ночью, - стало быть, к завтрашнему утру мы всё будем знать, - леди Хильда улыбнулась Грэхему и Хилтону, искусно разделив улыбку пополам, да так, что каждый принял этот знак поощрения на свой счёт.
   Оставшееся до вечера время каждый из обитателей и гостей замка скоротал, как сумел. Хилтон и Грэхем примеряли тёплые пальто и проверяли свои пистолеты и ружья, леди Хильда несколько раз заглядывала к ним в малую гостиную, чтобы воодушевить "отважных героев", как она их называла. Мисс Монмаут снова пыталась обсудить с Эдвардом Марвиллом их будущее, но мало преуспела, мисс Сьюзен читала у камина, а Чарльз Говард задумчиво протирал стёкла очков. Монтгомери и Корбин снова гоняли шары на бильярде, потом долго спорили о преимуществе разных сортов бренди. Мистер Гелприн читал какую-то книгу на французском, размеренно переворачивая страницы и ничуть не интересуясь сборами Хилтона и Грэхема.
   Наконец после ужина Хилтон сказал, что пора выдвигаться. К этому времени садовник и грум давно уже были на кладбище. Они по приказанию господина натаскали в беседку сена и накрыли его старыми стёгаными одеялами, запаслись фонарями и факелами.
   Сэр Джеймс никуда не пошёл, оставшись у камина с книгой, а Монтгомери, снова укутавшись потеплее, присутствовал, по-прежнему ворча про себя, при торопливой церемонии водружения тяжёлых гробов на мраморные постаменты. Ливси принёс ведро песка и рассыпал его у входа, разметя старой метлой. Двери заперли, дважды провернули суфальды замка, и садовник отдал ключ господину. Корбин отцепил свой ключ от большой связки, и оба ключа были в присутствии Хилтона и Грэхема отданы старому герцогу, спрятавшему их в потайной карман своего редингота.
   Герцогиня Хантингтон стояла рядом, внимательно следя за церемонией. Хилтон и Грэхем, вооружённые до зубов, проследовали в беседку, слуги Корбина пошли за ними следом, а сам Корбин, Монтгомери и герцогиня направились в Блэкмор Холл, - так же, как накануне.
   Отойдя на то расстояние от усыпальницы, когда их уже не могли услышать, Монтгомери обратился к герцогине.
   -А что вы почувствуете, дорогая леди Хильда, когда в завтра с утра мы найдём в беседке бесчувственные тела ваших поклонников?
   -Моих поклонников? - Герцогиня подняла соболиные брови, сделав вид, что удивилась, хоть в её гематитово-серых глазах прыгали чёртики. - О чём это вы, ваша светлость?
   -Не делайте вид, что вы меня не понимаете.
   Герцогиня перестала улыбаться и оглянулась на шпили часовни, уже утонувшей в тумане ложбины.
   -Ну, что ж, как скажете, милорд. Да, я умею управлять мужчинами и легко делаю их своими поклонниками, выполняющими любую мою прихоть. При этом, как вы, наверное, заметили, особа я весьма прихотливая. Мне интересно, что происходит в склепе, и я хочу раскрыть эту тайну. Что до бесчувственных тел, да помилуйте, будь я мужчиной - с удовольствием поменялась бы с ними местами. Это же великолепная забава.
   -Вы скучаете... - герцог не спрашивал, скорее утверждал.
   -Конечно, - согласилась, даже не подумав оспаривать его слова, леди Хильда. - Но не говорите и даже не намекайте, что в этом деле есть хоть какая-то опасность. В чём она?
   -Опасность, герцогиня, только тогда и опасность, когда ты не можешь понять, в чем она заключается.
   Хильда Хантингтон в удивлении остановилась.
   -Господи, да ведь их четверо, они вооружены и находятся в полумиле от замка. Что может им грозить?
   -Не знаю, - покачал головой Монтгомери, - но вы с поразительной ловкостью уклонились от ответа на мой вопрос. Вы огорчитесь, если с мистером Хилтоном или его сиятельством что-нибудь случится?
   Герцогиня усмехнулась, точнее по губам её промелькнула тонкая улыбка.
   - Я не бесчувственна и буду расстроена, если кто-то из них простудится или подвернёт ногу. Но гораздо сильнее меня огорчит, ваша светлость, если наступит новый день, и окажется, что никакой загадки в старом склепе нет, и ничего мистического там не происходит. Я понимаю, что звучит это не очень-то лестно для "моих поклонников", но я не люблю лгать. Это утомляет: нужно постоянно держать в памяти прошлую ложь, а у меня неважная память, - герцогиня игриво улыбнулась милорду Фредерику.
   Генри Корбин, всё это время не принимавший участия в разговоре и, похоже, вовсе не слушавший, был задумчив и печален. Неожиданно он обратился к герцогу.
   - Может, ещё усилить охрану, Фрэдди? Они - мои гости, и я отвечаю за них.
   Монтгомери задумался, но, заметив презрительную усмешку леди Хильды, покачал головой.
   - Наверное, всё же нет, Генри. Герцогиня права, четверо вооружённых до зубов мужчин...
   Корбин пожал плечами. Все они уже подошли к замку, в небе проступила огромная луна, бело-жёлтая, с темными опалинами по краям. Никакая мудрость и никакое искусство, подумал старик, не может дать того, что приносит с собою лунный свет, мистичный, жутковатый...
   -Надеюсь, ваш Арлекин сегодня не нашалил, моя дорогая, - мрачно обронил Генри Корбин возле замковой арки, отпирая ворота. - Мне сейчас только стрельбы и не доставало, - граф распахнул створку ворот, все они прошли по гравиевой дорожке к замку.
   -С тобой что-то не то, Генри? - спросил герцог, заметив странную болезненную гримасу на лице Корбина.
   Тот пожаловался на головную боль, пояснив, что почти не спал вчерашнюю ночь.
  
   Замок встретил их тишиной. Лакей доложил, что молодые джентльмены весь вечер играли на бильярде, мистер Гелприн читал в гостиной, а мисс Монмаут и мисс Сэмпл не выходили из своих комнат. Леди Хантингтон тепло простилась с крестными и милордом Фредериком и ушла к себе. Генри Корбин пожелал Монтгомери спокойной ночи и тоже распрощался с ним до утра.
   Оставшись один в холле, старый герцог некоторое время размышлял, не зайти ли на кухню. Он за время вояжа на погост несколько проголодался и не отказался бы от чашки чая с бисквитом.
   Отрыв ту самую дверь, из-за которой накануне прогремел выстрел, он вошёл в тупик коридора и проследовал мимо рыцарских лат на кухню. Миссис Дороти Кросби не услышала его шагов, ибо приглядывала за тестом в кастрюле, Монтгомери, не желая пугать её, слегка кашлянул. Кухарка в ужасе оглянулась и замерла, но, разглядев гостя, респектабельного пожилого джентльмена, причём, тот явно был из плоти и крови, успокоилась, с улыбкой выслушала его просьбу и торопливо поставила на плиту чайник. На столе тут же появились бисквиты и сэндвичи с бужениной.
   Старик присел в ожидании чая к столу.
   -Вчера этот кот вас так напугал...
   На лице Дороти Кросби появилось плаксивое выражение.
   -И не говорите, сэр, чуть сердце из груди не выскочило, - она покачала головой, явно сожалея о своём испуге, но тут же продолжила, - но это неправда, что тут ничего не происходит, как милорд Корбин говорит. Дьявол в замке есть. Поверьте, сэр.
   Монтгомери поднял глаза на кухарку и столкнулся с боязливым, но вполне осмысленным взглядом.
   -Его сиятельство говорит, что мне мерещится. Бывает, что скрывать. Но почему все, кто здесь работали, в один голос говорят, что видели это чудовище? Почему описывают его одинаково? Видения, сэр, они у каждого свои, а если мисс Палтроу говорит, что видела призрак с волчьей мордой и огромными крыльями, и глазами горящими, а я накануне такой же на чердаке видела - то не совпадение это вовсе, сэр. Есть дьявол в замке, есть, поверьте, сэр.
   -Вы видели дьявола? - Монтгомери постарался вложить в голос только спокойный интерес и любопытство. Несмотря на то, что кухарка говорила, сейчас она вовсе не показалась милорду Фредерику эксцентричной особой. Напротив, женщина казалась разумной и испуганной.
   -Не знаю, сэр. Но когда я ходила за сушёными грибами, что на чердаке хранятся, в окне на мансарде видела чудовище: волчья морда, сам огромный, глаза горят. И он летал, сэр. Меня увидел, зашипел и в окне исчез.
   Монтгомери потёр лоб. Странно, но накануне он тоже видел в окне что-то подобное, правда, не особо сумел разглядеть. Старуха заварила ему ароматный чай, и, наслаждаясь вкусом, Монтгомери не мог не признать, что страхи кухарки оправданы - хотя бы её полом.
   -А вы говорили о нём Генри Корбину?
   Миссис Кросби развела руками.
   -А что толку говорить, когда он слушать ничего не желает? - женщина вздохнула. - Поверьте, сэр, ежели бы не вдовство моё да не нужда дочек кормить, - ноги моей давно бы в Блэкмор Холле не было. Только из-за жалования в двадцать фунтов остаюсь здесь. В Сохэме и восьми нигде не предложат.
   Монтгомери допил чай, поблагодарил кухарку и поплёлся в гостиную. Там, замерев в одной позе, той самой, в которой они покинули его, уходя к усыпальнице, сидел Джеймс Гелприн и мерно переворачивал страницы. Заметив старого герцога, он бросил на него быстрый взгляд выцветших глаз, и снова уткнулся в книгу.
   Старый герцог неожиданно задумался. Кто этот странный человек, похожий на живую мумию? Почему он столь молчалив и замкнут? Глупцом его не назовёшь, у него феноменальное чутье игрока, и Корбин сказал, что он образован. Что он тут делает? Почему Генри пригласил его? Корбин, понятное дело, мог, навещая свою крестницу, познакомиться с племянником Хантингтона. Но Монтгомери не заметил никаких особо дружеских отношений между сэром Джеймсом и графом Блэкмором. Но если их не связывает ничего, кроме поверхностного знакомства, - зачем приглашать его в дом?
   Гелприн между тем продолжал спокойно переворачивать страницы, не обращая ни малейшего внимания на Монтгомери. Тот вздохнул и пошёл к себе. Несмотря на то, что дождя с утра не было, и окон он не открывал, в комнатах царил тяжеловатый запах тины и гнили, точнее, пахло сырой плесенью заброшенного погреба.
   Милорд Фредерик, вопреки совету хозяина, поднял раму и бросил внимательный взгляд на болото, оглядел ложбину, терявшуюся в непрозрачном, рваном тумане, разглядел в лунном свете шпили часовни. Там было темно и тихо, всё казалось вымершим и сонным, но воображение Монтгомери почему-то рисовало кошмары.
   Но, чёрт возьми! Какие кошмары? Что ему мерещится, а, главное, с чего? Герцогиня права, четверо вооружённых людей вполне способны постоять за себя, а слова кухарки... ну, это просто слова.
   Старик с досадой плюхнулся в кресло у камина и вытащил трубку и кисет с любимым табаком, пахнущим абрикосами и ванилью. Едва его обволокло облаком ароматного дыма, он чуть успокоился. Мысли поплыли теперь вяло и клочковато, точно вечерний туман над болотом.
   А ведь он просто глупец, неожиданно сказал себе Монтгомери. Его пугает вовсе не неведомая угроза, нет. Чёртов склеп, наведший с самого начала на тягостные мысли, помноженный на затхлый запах тления, просто показался мерзок ему, вот душа и рисует вокруг него тягостные фантомы. Корбин прав, это наверняка обычные дурные шалости великовозрастных деревенских недорослей - и ничего больше.
   Старый герцог укутался любимым клетчатым пледом и снова задумался. Сначала мысли его блуждали вокруг ночной вылазки Грэхема и Хилтона, потом старик задумался о себе. В молодости никто не думает, что умрёт. Можно верить, что другие умрут, и согласиться с абстрактным положением, что "все смертны", но никто не относит его к себе. Молодость питает крайнее отвращение к старости и смерти, и в расцвете жизни, как и в беззаботные годы детства, мы не можем даже отдалённо себе представить, как то, что было тёплым и живым, вдруг превратится в ком сырой земли. Если же, предаваясь праздным размышлениям, мы все-таки теоретически представляем себе смерть, удивительно, какой далёкой она кажется. Мы глядим на теряющуюся вдали линию горизонта и думаем, какое огромное расстояние нам предстоит преодолеть. А между тем у наших ног уже клубится туман, сгущаются тени, и вместо пышных, мрачных, меланхолических теней осеннего вечера мы ощущаем лишь сырое марево, обволакивающее тело, едва нас покидает дух молодости. Радости жизни блекнут, становятся безразличны, страдания уже вымотали нас, не оставив ни желания, ни мужества пережить их даже в воспоминаниях. Мы не хотим ни бередить старые раны, ни возродить свою юность, ни прожить жизнь дважды. Хватит и одного раза! Упало дерево - пусть лежит!
   Если бы я действительно жил, подумал старик, то не боялся бы умереть. Однако я слишком долго мыслил. Не напрасно ли? Оглядываясь на прошлое, я иногда думаю, что провёл всю жизнь словно в глубокой тени на склоне холма знания, где питался книгами, размышлениями, картинами, иногда слыша отзвуки деловитого топота и шум толпы. Потом события вывели меня из этого тусклого сумеречного состояния, я пожелал спуститься в мир реального и участвовать в общей гонке. Боюсь, правда, уже поздно, и, пожалуй, мне лучше вернуться к книжным фантазиям и праздности.
   Он поднялся и снова подошёл к окну. Луна сдвинулась к югу, потонув в полупрозрачных облаках и зацепившись за шпиль западной башни замка. Лощина за болотом была по-прежнему темна и тиха. У тяжёлой замковой балюстрады промелькнуло что-то тёмное, вроде нетопыря, но тут же снова появившись на перилах. Монтгомери узнал Арлекина, шельмец явно охотился - не то на летучих мышей, не то ещё Бог весть на какую мелкую живность.
   Неожиданно Монтгомери напрягся. В чёрном, совсем не освещённом луной углу замка, почти у самой земли начало появляться странное облако - не то пар, не то туман, в котором плавали мелкие светящиеся вкрапления. Не тот ли это призрак, о котором толковала миссис Кросби? Герцог вгляделся, но не увидел ничего определённого, ни лица, ни фигуры, да и само туманное облако вскоре просто растаяло.
   Герцог позвонил Джекобсу. Тот тут же возник на пороге, точно давно ждал зова господина.
   -Что нового?
   -Ничего, ваша светлость. Мистер Говард обыграл мистера Марвилла на бильярде с разгромным счётом.
   -Слава Богу, - проворчал старик, - а то я всё недоумевал, умеет ли этот недоумок делать хоть что-то. Выходит, умеет. А впрочем, он ещё умеет делать долги и глупости.
   Камердинер усмехнулся.
   -А вот сам мистер Говард полагает глупцами мистера Хилтона и его сиятельство графа Нортумберленда. Он сказал, что они просто безумцы.
   Что-то в тоне слуги заставило старого герцога насторожиться.
   -Вот как? Почему же?
   -Мистер Марвилл тоже спросил его об этом, милорд, а мистер Говард ответил, среди нашедших своё место под солнцем самые умные предпочитают оставаться в тени.
   -А... значит, умнее проявить себя тем, что нигде не высовываться. Неглупо, конечно. А что ответил на это Марвилл?
   - Мистер Марвилл сказал, что иные слывут храбрецами, потому что испугались убежать.
   Монтгомери кивнул. Он не любил Хилтона и Грэхема, отчаянных игроков и развращённых кутил, но пустое умничанье и жалкая трусость Говарда и Марвилла, выдаваемые за осмотрительность и здравомыслие, были стократ омерзительней.
   Перед сном его светлость вынул из кармана ключи от склепа, положил их в пустой кисет, а кисет запихнул себе под подушку.
  
   Глава 11. Ночь на болоте
  

Отвага всегда слепа, ибо не видит опасностей и неудобств, -

а стало быть, дурна советом и хороша исполнением.

Фрэнсис Бэкон

  
   Несмотря на ясную ночь, лунные лучи не проникали в ложбину, и склеп под часовней полностью потерялся во мгле. Да и сама часовня выглядела теперь призрачной, в темноте казалось, что болото подступило совсем близко, с него натянуло тумана, от топи неслись звучные лягушачьи трели.
   Хилтон и Грэхем разместились в беседке, но тут оказалось, что вход в склеп оттуда едва виден. Пришлось возле входа в усыпальницу пристроить фонарь. Ливси и Хилл предложили дежурить до полуночи, а потом разбудить джентльменов, но этот план не понравился Перси и Арчибальду. Они решили не спать до утра и каждый час обходить часовню - по парам. Пока же они развели костёр и следили за входом, то и дело прикладываясь к бутылке с бренди.
   Луна по-прежнему сияла на небе и лила свой вкрадчивый свет на кладбищенские надгробия и кенотафы, и болото, лежавшее по левому краю от караулящих, казалось зеркальным. Светляки, точно блуждающие огни, мутно освещали древние кипарисы и зелёный бархат мха, метёлки камыша едва покачивались, точно кивали или кланялись кому-то, неясные тени разбегались по воде у самого основания тростника, а дальше узкой золотой дорожкой дробился и бежал по болоту матовый лунный свет. Деревья были странно неподвижны и молчаливы. Где-то сбоку по необъятному тёмному своду черкнула звезда, и хвост её несколько секунд блестел парчовым росчерком. В кустах тревожно крякнула утка, в лесу встрепенулся и закричал пересмешник. И опять все стихло. Мужчины, до этого шутившие и смеявшиеся, умолкли, а потом Ливси и Хилл пошли патрулировать часовню.
   Грэхем начал подрёмывать. Хилтон тоже ближе к полуночи понял, что переоценил себя: на него навалились сонное оцепенение и усталость. Костер почти погас, со стороны болота клубами начал накатываться туман. Воцарилась тишина, странная, гремучая. Не было слышно вообще ни звука. Арчибальду показалось, что в воздухе висит что-то давящее, гнетущее. Болота уже вообще не было видно из-за тумана, стена марева заколыхалась, и казалось, будто там, за ним, кто-то ходит. Хилтон ощутил какой-то нездоровый озноб и страх, необъяснимый, дикий, животный. По вискам потёк холодный пот и онемели руки и ноги. Грэхем рядом дремал, Хилл и Ливси бродили где-то в тумане. Между тем сзади кто-то подбирался к нему... "Стой!" - заорал Арчибальд, но ему лишь показалось, что он кричал: из горла вырвался только глухой хрип, но он разбудил Перси.
   - Что такое? - спросонья пробормотал Грэхем.
   Чтобы не ударить в грязь перед соперником, Арчи попытался успокоиться
   - Да ... померещилось что-то, - хрипло ответил он и прокашлялся.
   Снова воцарилась таинственная тишина, в которой чуялась, однако, ночная потаённая жизнь. То где-нибудь сонно обрывалась сухая ветка и гулко падала на землю, то слышались чьи-то торопливые приближающиеся или замирающие вдали шаги. Хилтон сразу замёрз. Пока он был в возбуждённом состоянии, то почти не замечал холода, когда же несколько успокоился, сразу ощутил во всем теле неприятный озноб. Челюсти стали прыгать, зубы - постукивать. Озноб бежал по всему телу беспощадными колючими мурашками и проникал до костей.
   Туман белый, густой, как дымное облако, длинными космами заструился над кладбищем. Он все гуще и гуще заволакивал сидящих у погасшего костра и окутывал часовню, на ограде которой тускло, как светлячок-люциола, горел фонарь. Потянуло неприятной прелой сыростью - запахом осени.
   -Чёрт возьми, только этого и не хватало, - Грэхем опрокинул в себя половину бутылки.
   -Ты о чём? - уже не хриплым, а почти обычным голосом спросил Арчибальд.
   -Луна ушла, небо в тучах. Сейчас хлынет дождь.
   Перси поднял голову. Над головой разливалась какая-то непроницаемая чернильная мгла, а ещё через несколько мгновений что-то вдруг блеснуло, потом раздались глухие раскаты грома, что-то точно возроптало и взмолилось где-то совсем рядом. Это первые дождевые капли пробивали туман и били по листьям, как пальцы музыканта по сломанным и безгласным рояльным клавишам.
   Появились Ливси и Хилл, торопливо пройдя в беседку, ибо дождь как-то необыкновенно быстро перешёл в ливень. Из разверзшихся небесных хлябей изливалась вода, сумрак ночи точно отяжелел, сплошная сырая мгла густо повисла над кладбищем. Хилл быстро раздул головёшки костерка под навесом беседки и подкинул в огонь пару поленьев.
   -Вы никого не видели около склепа? - Перси снова приложился к бутылке.
   -Нет, сэр, там тихо.
   Хилтон, тоже налив себе бренди, поинтересовался:
   -А в такой ливень разве вода не проникает в склеп?
   Ливси покачал головой.
   -Нет, сэр, с навеса крыши часовни вода стекает далеко за ступенями. Там всегда сухо, разве что по поздней осени нанесёт сухих листьев под дверь, да зимой - немного снега, но за дверьми склепа, вы же сами видели, - высокий порог. Воды там никогда не было.
   В разговор вмешался Перси Грэхем.
   -А что вы, Ливси, думаете по поводу происходящего? Я так понял, что вы не верите, что это шутки местных фермеров?
   Лицо садовника омрачилось, и то, что Перси вначале принял за игру теней на лице Ливси, оказалось болезненной гримасой. Он вяло пожал плечами и неохотно бросил:
   -Я сам из Сохэма, сэр. Никто из тамошних сюда ни ногой.
   -Почему?
   -У этих мест дурная слава, болото зовут проклятым, мимо кладбища даже днём проходить боятся, а уж замок... Двери сами открываются, вечно чьи-то шаги за спиной, то стоны из пустого зала, то дикий смех, точно сатана над тобой хохочет. Милорд и сам всё это знает, сэр, но не признаётся - и так служить в замке никто не хочет. А уж гробы эти... подлинно чертовщина.
   В эту минуту снова сверкнула молния, за ней глухими раскатами грянул гром - точно груда камней прокатилась по деревянному мосту. Потом где-то хрустнуло, точно раскололся надвое древесный ствол. Дождь припустил с новой силой.
   -А в тот раз, когда открыли склеп на следующий день после уборки и нашли сдвинутые гробы, - продолжал расспросы Грэхем, - ведь никто не следил тогда за дверью.
   -Сэр, - Ливси вздохнул, - я сам песка у двери насыпал и размёл метлой на добрых четыре фута. Не было там ничьих следов, только следы от моей метлы. Переступи кто порог - не по воздуху же он пролетел, чтобы гробы-то графские раскидать.
   Логика в словах Джорджа Ливси была, а грум добавил:
   -Конюхи, когда сено заготавливают, и псари наши тоже эти места стороной обходят, хоть травы тут, на болотах, знатные. Но лошади тут точно бесноватыми становятся, собаки, самые лютые, птиц не выслеживают, а к ногам жмутся, джентльмены говорят, компас тут не работает, а стоит уснуть - ужасы мерещатся, точно вервольф за спиной стоит.
   Хилтон вздрогнул, но Перси не заметил этого и продолжал расспросы.
   -Но почему же вы тогда служите в замке, Ливси?
   -У Джона пятеро детей, сэр, и у меня четверо. Семьи-то кормить надо. Милорд щедр и платит больше, чем можно заработать в Сохэме, вот и приходится на многое закрывать глаза. Но эти ужасы в склепе - никак не дело рук деревенских, сэр, чтобы там милорд не говорил.
   -Хм, интересно, - Перси Грэхем бросил взгляд на вход в склеп. Фонарь на крюке у двери тускло, словно болотный огонёк, мерцал во тьме. Ливень быстро стих, теперь до сидящих в беседке доносилось глухое стаккато дождевых капель, падающих с осенней суховатой листвы. - Давай пройдёмся вокруг, поглядим сами, - предложил он Хилтону.
   Тот вздохнул и нехотя кивнул. Они взяли ружья и фонари у Хилла и Ливси и направились к часовне. Сапоги скользили на мокрой траве, разбегавшиеся под ногами корни напоминали змей, но сплошная густая кисея тумана чуть отодвинулась к болоту и в полумгле мутными разводами окутывала тростник, проникала в него и медленно истаивала. Небо местами просветлело, луна проступила меж облаков далеко за Блэкмор Холлом, заливая лес, болото и кладбище холодным колдовским сиянием.
   Они подошли к часовне. Фонарь у склепа отражался мерцающей дорожкой в огромной луже перед входом. Перси заглянул вниз, оглядел ступени и дверь. Как и говорил Ливси, вода туда не проникала, ступени были едва влажны у спуска, но у входа в усыпальницу - сухи. Замок на двери - не повреждён. Никто не мог пройти здесь незамеченным.
   -Ты веришь тому, что они говорят? - Хилтон исподлобья взглянул на Грэхема.
   -Нет, - покачал головой Перси, - Корбин прав, тупое мужичье. Сквозняк дверь отворил - стало быть, призрак, ветер в щели задул - им вой утробный мерещится, кот мышь ловит в старой нише - они дьявола видят. Вздор всё это.
   Спокойный тон Грэхема подействовал на Хилтона успокаивающе. Ему даже стало стыдно своего малодушия. Он неспешно оглядел часовню, потом спустился вниз по ступеням, приник к двери склепа и прислушался. Там было тихо.
   -А гробы, по-твоему, Арлекин двигает? - спросил он Перси, поднимаясь обратно.
   -Не знаю, но в россказни местных не верю. - Грэхем, медленно и осторожно ступая, двинулся в обход часовни и скоро показался с другой стороны. - Нет тут никого, - уверенно сказал он, - и какой глупец пойдёт в такие погоду двигать гробы? Пойдём в беседку, я что-то продрог.
   Остаток ночи прошёл спокойно, дождь кончился, джентльмены раскупорили третью бутылку бренди, основательно подкрепились сэндвичами с ветчиной, и даже Ливси и Хил, тоже угостившись с барского стола, повеселели. Правда, черневшие вокруг них надгробия не дали беседе уклониться на иные предметы. Хилл рассказал о сохэмской ведьме, старухе Рут, которая никогда не упускала возможности поприсутствовать на похоронах, стараясь обзавестись каким-либо предметом из гроба, будь то путы с рук или ног или хоть нитка из гробового полога, и часто нанималась для омовения покойника, чтобы на воду и мыло, оставшихся после омовения мертвеца, сделать порчу живому.
   -Господи, Хилл, неужели у вас верят в подобный вздор? - недоумённо воскликнул Грэхем.
   Джон пожал плечами.
   - Как не верить, сэр, когда кругом полно людей, служащих сатане?
   -То есть, у вас в деревне верят, что есть ведьмы и через гроб одного можно заставить другого умереть? - Хилтон не скрывал насмешки, - полно, Хилл, это же нелепость.
   Он не убедил грума.
   -Полно, сэр, какая же нелепость? Нельзя обряжать покойного в одежду живого, люди, чей костюм надевают на покойного, потом всегда чахнут. Это проверено. И обручальное кольцо надо снять, если супруг или супруга умершего - живы. И портреты живых родственников в гроб нельзя класть. Это приводит к порче, иной раз настолько сильной, что родственникам приходится вскрывать могилу и вытаскивать его.
   - Старуха Рут, - подхватил Ливси, - при выносе гроба всегда отходила в сторону и давай навязывать узлы на тряпице или платке, как бы в прострации. Потом этот платок часто совала в руки кому-нибудь из присутствующих. Это ведьмовской способ отведения от себя обратки за прошлый подел. Пойманная за руку она для отвода глаз говорила, что делает это для того, чтобы отвести беду от родственников усопшего. Но лгала она. На самом деле к ним болезнь приходила - та же, от которой умер лежащий в гробе. Она всегда появлялась на похоронах тех, кто умер от неизлечимых недугов, а также если пожар или несчастный случай какой выпадал.
   Грэхем и Хилтон попивали бренди и посмеивались невежеству мужланов.
   -И что с этой ведьмой стало? - полюбопытствовал Хилтон.
   - Сожгли её, сэр, много лет назад. Это было, когда моя бабка ещё в девичестве была. Рут жила в крошечном домишке на окраине Сохэма, пробавлялась продажей лечебных трав. Люди считали её ведьмой и никто не смел перечить старой карге, опасаясь, что она нашлёт мор на скот, гниль на припасы, лихорадку на детей, либо сотворит ещё какую пакость. А тут в округе начали одна за другой исчезать девочки. Родители обыскивали лес, окрестные фермы, но следов пропавших детей найти нигде не могли. Несколько храбрецов даже спрашивали Рут, но она только головой качала.
   Однажды ночью дочь мельника встала с кровати и вышла из дома, а той же ночью у жены мельника разболелся зуб и она, сидя на кухне, готовила отвар, чтобы снять боль. Увидев, как дочь выходит из дому, позвала мужа и выбежала следом за девочкой. Мельник выскочил в одном исподнем, и погнались они за дочкой. Их крики разбудили соседей. Многие выскочили на улицу, и тут заметили странный свет на краю леса. Там, около старого большого дуба стояла Рут и насылала злые чары на дочь мельника.
   Поселяне вооружились кто чем - палками, вилами - и бросились к ведьме. Услышав их приближение, она перестала ворожить и попыталась скрыться в лесу. Один предусмотрительный фермер, прихвативший ружье, заряженное серебряными пулями, выстрелил в неё. Он попал ведьме в ногу, и она упала. У её дома нашли могилы пропавших девочек. Ведьма убивала их, а их кровь использовала, чтобы омолодиться. Разъярённые люди схватили Рут, притащили на площадь, где соорудили огромный костёр и сожгли.
   -Ну полно, - ухмыльнулся Грэхем, - этакие нелепицы... А олени тут у вас водятся?
   -А как же, сэр, правда, милорд строг насчёт браконьерства.
   Разговор перешёл на дела охотничьи. Джон Хилл рассказал о случае на последней охоте, когда он упустил кабана, слово за слово начались охотничьи байки, и, пока небо на востоке не порозовело, они то и дело хохотали над рассказами бывалых охотников. Потом все вчетвером вместе ещё раз обошли склеп, после чего Ливси был послан в замок - за лордом Генри и Фредериком Монтгомери.
   Хилтон к рассвету успел забыть пережитый ночью страх, внушив себе, что всё это ему просто померещилось. Он с нетерпением ждал прихода герцогини, рассчитывая на её особое внимание. Должна же она оценить его храбрость и готовность услужить ей.
  
   Глава 12. Насмешка сатаны.
  

Чудеса противоречат не природе,

а известной нам природе.

Августин

  
   Утром Фредерика Монтгомери разбудил Генри Корбин. Милорд испуганно подскочил на постели, сунул руку под подушку. Кисет был на месте. Ключи - тоже. Корбин сказал, что в замок только что вернулся Джордж Ливси, который доложил ему, что ночь прошла без всяких происшествий.
   -Слава Богу, всё спокойно, - Корбин вынул платок и стёр со лба испарину, - я полночи не спал, боялся, как бы чего не случилось.
   Корбин действительно выглядел несколько утомлённым и понурым, на лице были заметны явные следы бессонницы. Он был уже полностью одет и посоветовал Фредерику поторопиться.
   - Я думаю, надо сразу после завтрака пойти туда, открыть склеп, убедиться, что всё в порядке - и покончить с этой историей. - Он улыбнулся одними губами, - герцогиня решила идти с нами. Полна любопытства и вся трепещет в предвкушении разгадки. Гелприн тоже решил прогуляться.
   -А что Говард и Марвилл? Они тоже пойдут?
   Корбин пожал плечами. Было заметно, что этот вопрос его мало занимает. По дороге в гостиную Монтгомери, вспомнив вчерашний разговор с кухаркой, спросил Корбина:
   -Генри, мне всё же кажется, что ты, не доверяя суждениям челяди, не совсем прав...
   На лице Корбина промелькнуло утомлённое выражение, но ответил он мягко.
   -Возможно даже, Фрэд, что я совсем не прав, но сил моих с этими людьми нет. Я просто не могу понять, что происходит у них в голове. Нет ни общих тем для разговора, ни общего языка. Я твёрдо соблюдаю определённые правила, но челядь блюдёт только собственные интересы и лишь ждёт случая ухватить кусок пожирнее. Они, конечно, заботятся о своей репутации, потому что она влияет на их заработки и продвижение по службе, но она не связана для них с представлением о порядочности. С ними никогда ничего не поймёшь - словно они принадлежат к другой породе, только доверься им, и они тебя обязательно перехитрят и предадут. Поговорив по-хорошему с лакеем в таверне, ты тут же услышь, как он обзывает тебя обидной кличкой, а если ты подаришь что-нибудь дочери хозяев дома, где снимаешь квартиру, мать её наверняка добавит к счёту. Это непрекращающаяся битва.
   Монтгомери не возразил. Генри был по-своему прав: никому не свойственно добровольно терпеть чужое превосходство, и челяди извечно свойственно угрюмое якобинское стремление стирать память о полученном одолжении и уничтожать мишуру внешних привилегий. Старая истина гласит: для своего лакея никто не герой. В то время как миссис Сиддонс читала Шекспира изысканным и восхищённым слушателям в гостиной, одна из служанок сказала в прихожей внизу: "Ну, старуха наша нынче пуще прежнего шумит!"
   Увы, как мало общего между классами и как непреодолимы различия в их обычаях!
   Корбин же продолжал:
   -Пойми же, челядь, а это в основном невежды и обыватели, занята лишь тем, что непосредственно затрагивает её интересы. Все их мысли примитивны и эгоистичны. Они болтают только о том, что первым в голову взбредёт, готовы придумать и сказать что угодно. Презирая любые принципы морали, совершенно бессовестны и, если ты разгадаешь их проделки, только сердятся, а в ответ на упрёки смеются тебе в лицо. Уволь их со службы - они скажут тебе: "Служба не то, что наследство", - Корбин вздохнул и махнул рукой.
   Герцогиня уже сидела у камина в гостиной. На ней была тёмно-коричневая амазонка и небольшая шляпка в тон платью. Милорд подумал, что ещё ни разу не видел герцогиню в одном и том же наряде - она, похоже, меняла их ежедневно по нескольку раз. Коричневый цвет удивительно шёл ей, оттеняя глаза и чудесную кожу. Какая женщина, прости меня, Господи, пронеслось в голове Монтгомери, какая женщина...
   Леди Хильда оживлённо болтала с Эдвардом Марвиллом и Чарльзом Говардом.
   -Но что вы хотите там увидеть, ваша светлость, если склеп всю ночь охраняли четверо? - недоумевал Говард.
   -Не знаю, - лучезарно улыбнулась герцогиня, - конечно, под такой охраной к склепу никто бы не приблизился, но я, как вы помните, никогда не верила в то, что это шалости местных фермеров. - Глаза леди Хильды блеснули. - Я верю в мистику.
   Завтрак прошёл оживлённо, хотя племянницы графа не пожелали выйти в столовую, затребовав его себе в комнаты, все же остальные, торопливо покончив с трапезой, вскоре собрались в холле.
   -Давайте поспешим, мистер Хилтон и мистер Грэхем наверняка проголодались, - поторопил всех Генри Корбин, - ты не забыл ключи, Фрэдди?
   Монтгомери покачал головой, ощупав карман, куда только что, переодеваясь, переложил кисет. Герцогиня, взяв под руку лорда Генри и милорда Фредерика, устремилась вперёд, сэр Джеймс шёл в одиночестве за ними, а шедшие следом за Гелприном Марвилл и Говард несколько отстали. Опережая всех на несколько ярдов, впереди шёл Ливси.
   -Не понимаю, чего ей так любопытен этот склеп? - несколько принуждённым тоном поинтересовался Говард. - Ведь очевидно, что в такую дождливую ночь никакие злоумышленники туда бы не пошли.
   -Похоже, герцог прав, она просто скучает, - отозвался Марвилл. - Но, по счастью, её есть кому развлечь, - в голосе баронета промелькнула горечь. - Сейчас Хилтон и Грэхем разыграют перед ней героев.
   -Не так опасна охота, как делёжка шкуры, - насмешливо проронил Чарльз Говард, и оба умолкли.
   Говард, бросив последнюю щекотливую фразу, тут же пожалел о сказанном. Впрочем, он не сказал ничего, чего не думал бы сам Марвилл. Оба они втайне были раздражены и несколько озлоблены происходящим. Невесты висели на их ногах кандалами, и оба вынуждены были уступить Хилтону и Грэхему возможность включится в борьбу за покорение сердца своенравной красавицы. А между тем... Марвилл почти не спал по ночам с того вечера, как увидел герцогиню. Он твёрдо решил, что не станет оглашать помолвку с Кэтрин, но тянул время, ибо понимал: ему не выдержать сравнения ни с Грэхемом, ни с Хилтоном. Говард тоже полагал нужным откладывать решительное объяснение со Сьюзен - по тем же причинам. Он надеялся, что Перси и Арчибальд никогда не уступят один другому. Воображение рисовало ему дуэль между соперниками, где волей случая оба выстрелят одновременно и попадут в лоб друг другу.
   Тем временем в утреннем тумане проступили очертания старой часовни и силуэты Хилтона, Грэхема и Хилла. Перси и Арчибальд приветствовали герцогиню, которая, хоть и не сказала ни слова об их ночной охране, однако окинула их обоих взглядом внимательным и заинтересованным. Глаза её кокетливо перебегали с одного на другого, она улыбалась.
   -Всё в порядке, Хилтон? - поинтересовался Корбин, - Ливси сказал, что ночь прошла спокойно.
   -Да, мы не спускали глаз с двери склепа, никто не приходил, - Арчи снова поймал взгляд леди Хильды и улыбнулся ей, - мы по очереди обходили часовню, миледи, тут точно за всю ночь никого не было.
   -Ну, что же, дорогая, - чуть насмешливо обратился лорд Генри к герцогине, - сейчас мы откроем склеп, и всем станет ясно, что мистика тут ни при чём. Мне жаль, что со всеми столь очаровывающими вас загадками будет покончено навсегда. Прошу, Фредерик, откройте.
   Гелприн, загораживавший вход, торопливо отошёл, пропуская его , Монтгомери, осторожно ступая по мокрым от дождя плитам, спустился на семь ступеней и оказался у двери в усыпальницу. Достал ключи и несколько мгновений странно медлил - не столько из-за непонятной слабости в руках и дрожи пальцев, сколько из-за охватившего душу трепета. Но, преодолев волнение, вставил ключ в замок и дважды провернул его. Дужка замка отлетела, милорд вытащил его из пазов железных поручней на двери, убрал их и, наконец, открыл дверь.
   В склепе было темно и тихо. За спиной милорда протиснулся Ливси, уже успевший зажечь фонарь. Хилтон, Грэхем и герцогиня спустились на несколько ступеней и вслед за Ливси вошли в склеп. Монтгомери пропустил идущего следом за ними Генри Корбина и сам зашёл последним, заметив, что Марвилл и Говард остались с Хиллом снаружи.
   Мысли его остановились, точнее, расползлись дымящимися росчерками уходящих под воду змееподобных гадов, когда в тускло освещённом склепе он увидел гробы не только столкнутыми с постаментов, но и основательно разбитыми. Особенно пострадал гроб лорда Джошуа: крышка была теперь сломана пополам, а скелет с погребальным мусором вывален на плиты пола. Гроб достопочтенной Кэролайн Кавендиш стоял, опираясь на стену, а второй - простой, без резьбы, принадлежавший её дочери, лежал на гробе Джошуа - крест-накрест.
   -Чёрт знает что, - тихо выдохнул Арчибальд, забыв о присутствии дамы, - как это могло случиться?
   Перси Грэхем был изумлён не меньше, закусив губу, он молча разглядывал перевёрнутые гробы, подлинно ничего не понимая. Никто не мог пробраться в склеп в эту ночь! Как же это?
   Неожиданно где-то внутри послышался странный звук, точно кто-то скребся ногтями по дереву. Оказалось, однако, что это сэр Джеймс. Гелприн, стоя в углу усыпальницы, просто тихо смеялся, а так как смеха его доселе никому слышать не приходилось, он и удивил всех. Впрочем, Гелприн смеялся всего несколько секунд и быстро умолк. Фредерик Монтгомери повернулся к Генри Корбину. Глаза графа были тусклыми, в мерцающем фонарном свете его утомление проступило ещё явственней, тени, причудливо ложившиеся на его лицо, добавляли ему лет. Зато на физиономии Джорджа Ливси появилось выражение почти удовлетворённое, какое всегда проступает в мимике человека, чьё предсказание сбылось. Слова "я же говорил" читались на лице садовника отчётливее лисьего следа на первом снегу. Старый герцог осмотрелся, отошёл к дальней стене и оперся о полку, где стоял маленький гроб, явно детский. Ноги почти не держали старика.
   Её светлость Хильда Хантингтон была единственной, кроме Гелприна и Ливси, кого всё увиденное нисколько не испугало и не обескуражило, но явно привело в восторг. Она бросила торжествующий взгляд на насупившегося и хмурого Генри Корбина.
   -Я же говорила, дорогой Генри, что это вовсе не шалости деревенских, а вещи инфернальные и мистические.
   Граф с немым укором взглянул на леди Хантингтон, вздохнул и промолчал. Фредерик Монтгомери обернулся к Арчибальду Хилтону.
   -Вы точно не спускали глаз с двери?
   Тот растерянно повернулся к герцогу, точно не расслышав, потом опомнился и кивнул.
   - Мы были вон там - в беседке, - показал он рукой на выход из склепа. - Над воротами склепа висел фонарь, мы всё время видели дверь, правда, ночью шёл дождь, а к утру всё затянуло туманом, но стволы деревьев были видны, и появись у двери кто-то не совсем бесплотный - мы заметили бы его. Никого... не было.
   -Совсем никого?
   Хилтон на мгновение заколебался.
   -Мне ночью показалось, будто кто-то ходил за беседкой, но я никого не видел. В лесу в темноте порой проступают звуки, не сразу поймёшь, что это... Я осмотрел там утром - ничьих следов нет. Ни один куст не сломан, всё тихо.
   -Ну и кто тогда всё это вытворил? - вопрос герцога Монтгомери был, вообще-то риторическим, но на него неожиданно ответили.
   -Это нечистая сила, сэр, мы всегда это говорили, - в двери протиснулся Джон Хилл. - В прошлый раз и часа не прошло, как мы вторично склеп открыли, - и всё было почти точно также разбросано. Это шутки дьявола, сэр.
   Лорд Генри вздохнул, наклонился и поднял с пола крышку гроба лорда Джошуа, треснувшую не вдоль, а поперёк. Несколько минут он вертел её в руках, уныло озирая со всех сторон.
   -Дерево, конечно, старое, но не гнилое. Впрочем, если опереть крышку о постамент и переломить ногой... Вы не слышали ночью никакого треска? - повернулся он к Грэхему и Хилтону.
   -Была гроза, молния, раскаты грома, но всё в полчаса кончилось. Из склепа звуков не доносилось, - покачал головой Перси и обернулся к Хилтону. - И зайти сюда никто не мог. Это исключено.
   Арчибальд согласился, хоть мельком в его памяти пронеслось воспоминание о померещившемся ему шуме во время грозы. И Грэхем, и Хилтон чувствовали себя выбитыми из колеи, точно одураченными. Оба были уверены, что, согласившись охранять склеп, они восхитят герцогиню смелостью и готовностью рисковать, а доказав её светлости, что ничего необычного в усыпальнице не происходит, получат дополнительные возможности привлечь внимание леди Хильды. А что в итоге?
   Но неужели герцогиня права и речь идёт о чем-то сверхъестественном? Хилтон скептически поджал губы. Он не верил в мистику. Не верил и в привидений. Однако снова вспомнил свой ночной страх и растерялся.
   Перси Грэхем тоже был основательно выбит из колеи. Опытный охотник, он за прошедшую ночь не заметил ничего необычного и был уверен, что к склепу ничто не подходил. Он также не верил и в дьявольщину. Вздор это всё, бабкины сказки. Но развороченные гробы в усыпальнице несколько сбили с него горделивую спесь. Думать, что это чертовщина, ему не хотелось, но что тогда подумать?
   Генри Корбин предложил всем выйти на свежий воздух.
   -Тут душно, господа, - и все один за другим покинули склеп.
   Монтгомери на свету у часовни заметил, что Корбин бледен и раздражён. История со склепом не желала заканчиваться. Боль Корбина усугубила и леди Хильда.
   -Вчера я внимательно просмотрела многие хроники и летописи в вашем закрытом хранилище, дорогой Генри. Там есть весьма любопытные упоминания о лорде Джошуа, и есть все основания полагать, что его отношения с племянницей не были платоническими. Он назван колдуном и кровосмесителем.
   Граф содрогнулся.
   -Что толку ворошить дела былых времён, давно миновавших и позабытых? - Корбин болезненно поморщился, поправив шляпу. - Даже если это не глупые сплетни и не пустые пересуды толпы, что за смысл говорить об этом сегодня? Прошлое, каким бы оно ни было, не исправить, герцогиня, - он понуро опустил плечи и выглядел совсем больным.
   -Разумеется, ничего не изменить, но знание прошлого может на многое пролить свет. Я вижу в происходящем месть достопочтенной Кэролайн Кавендиш своему брату, совратившему её дочь.
   -Хильда, дорогая, опомнитесь, - несмотря на явную усталость и апатию, в тоне Генри Корбина проступила ирония. - Они все давно истлели! - Корбин протянул руки к герцогине, умоляя её прислушаться к голосу разума. - Это груды костей, скелеты и черепа, жалкие останки, прах, тлен, горстки пыли - и ничего больше. Прах не может мстить и двигать гробы.
   -И кто же всё это сделал? Только не говорите всех этих нелепиц о наводнении или землетрясении! - пренебрежительно отмахнулась леди Хильда от былых аргументов джентльменов, точно от навязчивой мухи.
   Ей никто не возразил. В склепе было сухо и, кроме гробов, ничего не передвинуто, в стенах не было трещин, и никакая естественная причина не могла потревожить покойников.
   -Я молчу, миледи, - устало пробормотал Генри Корбин, - у меня просто нет никакого объяснения, но ваши предположения, что в усыпальнице шалят по ночам мертвецы, я тоже не признаю. Видит Бог, это просто нелепые фантазии.
   - Вы тоже так полагаете? - леди Хильда повернулась к Хилтону и Грэхему.
   Выйдя из склепа, она стояла совсем рядом с Грэхемом. С тем творилось что-то странное. Он был взбешён и чувствовал себя подлинно одураченным. Загадка Блэкмор Холла неожиданно стала не только прихотью леди Хильды, но и вызовом ему самому - и он хотел принять вызов. Перси тихо отозвался.
   -Есть только один способ выяснить это, миледи. Провести там ночь.
   Всё, кто слышали эти слова, содрогнулись, но герцогиня, не сводя глаз с Грэхема, лучезарно улыбнулась.
   - Нет, мне кажется, это слишком опасно, - гематитовые глаза леди Хильды искрились.
   - Джентльмен не боится опасности, герцогиня, - Перси неожиданно понял, что может поймать свой шанс за хвост, - но отвага - что любовь: ей нужно питаться надеждой. Меня же удерживает безнадёжность... - тихо ответил он, бросая на леди Хантингтон выразительный взгляд.
   -Отвага не знает слова "безнадёжность", - молниеносно парировала герцогиня, - надо дерзать: смелым помогает сама Венера.
   Она сказала вполне достаточно, чтобы Грэхем возликовал, а Арчи Хилтон взбесился. Этот сукин хвост Перси ловко перехватил инициативу, ничего не скажешь! Да только не выйдет, милый.
   -Я полагаю, герцогиня, - любезно обратился он к леди Хильде, - что здесь много отважных людей.
   Хильда Хантингтон повернулась к нему.
   -Вы готовы вместе с мистером Грэхемом раскрыть эту тайну?
   -Господа, - вмешался граф Блэкмор, - ради Бога, давайте оставим эту затею. Дорогая Хильда, мистер Грэхем и мистер Хилтон не спали всю ночь, им нужно отдохнуть, как можно требовать, чтобы они ещё одну ночь провели без сна?
   Однако Перси и Арчибальд уверили его, что готовы продолжить исследования. Монтгомери, не произнёсший ни слова с той минуты, как увидел перевёрнутые гробы, сейчас поднял глаза на Корбина. Генри постарел на десять лет и тяжело опирался на трость, которую до того просто держал в руках. Зато Джеймс Гелприн странно помолодел, в уголках его глаз залегли лапки морщинок, губы складывались почти что в улыбку.
   - Давайте вернёмся в замок, джентльмены, и там всё спокойно обдумаем, - обратился старый герцог к Хилтону и Грэхему, - вам надо позавтракать и хорошенько выспаться, - он запер двери в усыпальницу и опустил ключи в карман. - Пойдёмте же.
   Все повиновались, герцогиня устремилась к замку, но на сей раз она опиралась на руку Перси Грэхема и Арчибальда Хилтона. Марвилл и Говард молча шли следом, слуги отправились на конюшню, а шествие к замку замыкали теперь Гелприн, Монтгомери и Генри Корбин. Милорд Фредерик не пытался заговорить с Генри, но тот, когда они заметно отстали от всех, сам проронил с явным сожалением:
   -Чёрт бы подрал Ливси с его докладом. Теперь безумцев не остановить.
   -Но что ты сам думаешь по этому поводу? Почему гробы разбросаны? И то, что сказала леди Хильда... Это правда?
   -К чёрту, Фрэд, я давно уже не знаю, что и думать, - с досадой отмахнулся Корбин. - Близкие родственники подлинно слепы к недостаткам предков. Факты и свидетельства всегда противоречивы, они сплетаются в такую длинную цепь, что её никак не уложить на этические весы. В несчастной человеческой природе есть слишком много аномалий и слишком много смягчающих обстоятельств, чтобы вынести о ней проницательное заключение. Характер человека состоит из множества качеств, которые нельзя подогнать под искусственные критерии. Мы поступим правильно, если не будем выносить скороспелых и безжалостных приговоров.
   Старый герцог молча выслушал скользкие и обтекаемые речи Корбина, но не осудил его за желание уйти от необходимости рыться в грязном белье предков.
   -А Хиллу и Ливси ты веришь?
   Корбин пожал плечами.
   -Я же говорил, Фрэд, мы, высшие сословия, почти ничего не знаем о нравах людей нижестоящих - слуг и жителей деревни. Откуда? Обитатели кухни и людской всегда пребывают в описанном Гоббсом "естественном состоянии". Объектами их скудной изобретательности могут служить только сплетни. Их фантазии в вечном движении, они выпирают и топорщатся как кошачья шерсть. В любом доме они разыгрывают небольшую комическую интермедию из семейных недостатков хозяев, а нехватку материала восполняют фантазией, чтобы очернить нас и подорвать наше доброе имя. С ними невозможно договориться - и мы можем надеяться на их доброе отношение, не более чем на расположение кочующих цыган. Они чувствуют вашу власть над собою и бесятся, не зная удержу. Их жизнь - лишь череда увёрток, уловок и оправданий. Никому из них я и на волос не верю, Фрэдди.
   Гелприн шёл вместе с ними молча, однако улыбался, и, как заметил Монтгомери, глаза его милости странно поголубели и даже лучились.
  
   Глава 13. Дьявол в замке
  

Каждое чудо можно объяснить задним числом.

Не потому, что чудо - это не чудо,

а потому, что объяснение - это объяснение.

Франц Розенцвейг

  
   После ланча Монтгомери вышел в парк и побрёл по аллее. Сердце тяжко ныло - не болью, а мутной тоской. Склеп Блэкмор Холла стал для него неразрешимой загадкой. Четыре человека всю ночь охраняли запертую дверь, ключ от которой был под его подушкой. Никто не мог проникнуть в усыпальницу, и, тем не менее, гробы оказались сдвинутыми и перевёрнутыми.
   При всей симпатии старого герцога к леди Хильде, милорд не верил в её мистическую версию. И не в том дело, что мистики не существует, почему же, что-то такое есть, мир - не шахматная доска, мы ходим не по клеткам, и странности, что и говорить, случаются. Но думать, что полуистлевший скелет в ветхом гробу может шевелиться, подыматься ночами и мстить за растление дочери другому скелету?
   Монтгомери покачал головой. Это уж слишком.
   Гробы, по свидетельству Ливси и Хилла, двигаются постоянно, - стоит только закрыть дверь усыпальницы. Двигаются не все, а именно определённые гробы - всегда одни и те же. Почему? Милорд внимательно рассмотрел их и ничего особенного не заметил: гробы как гробы. В чём же дело?
   Решение Перси Грэхема и Арчи Хилтона добраться до разгадки, как он заметил, было продиктовано как проснувшимся личным любопытством, так и любопытством герцогини. В принципе, им подлинно ничего не грозило - если там нет никакой чертовщины, то джентльмены проведут ночь в склепе в походных условиях, вроде военного бивуака, однако Монтгомери был уверен, что при них там ничего не случится: скелеты из могил не встанут и драки не затеют. Смешно. Надо сказать, что минувшая ночь и её несбывшиеся опасения несколько успокоили герцога. Ему стало казаться, что никакой опасности нет, и он просто сочинил себе пустые страхи. Герцогиня была права.
   И всё же на душе милорда Фредерика скребли кошки. Сегодня в углу склепа на средней полке он заметил один маленький гроб, коего раньше не видел, и он отравил настроение едва ли не больше тех, что были вновь кощунственно сброшены с постаментов. Только один раз видел Монтгомери смерть близко, хороня жену и своего младенца. Его сын лежал спокойно и безмятежно, лицо было недвижимо и прекрасно, как будто в гробу покоилась восковая статуя, осыпанная цветами невинности. Та смерть походила не на смерть, а на картину жизни! Из губ не вылетало дыхания, глаза не видели, уши не слышали, только биение жизни прекратилось. Монтгомери смотрел на него и видел, что он не страдает, а как будто улыбается, но не мог вынести мысли, что гроб закроют крышкой - сразу начинал задыхаться. И всё же, когда сегодня зелёные стебли ирисов колышутся в уголке его маленькой могилы, как желанный ветерок освежает и облегчает стеснённую болью грудь!
   Монтгомери вздохнул. Статуя из слоновой кости или мрамора доставляет чистое наслаждение. Почему мы не горюем и не скорбим оттого, что в мраморе нет жизни, не думаем о том, что он не дышит? Да потому, что он никогда не жил. Именно трудность перехода от жизни к смерти внушает нам веру: только что скончавшийся младенец ещё хочет дышать, смотреть по сторонам, радоваться, и коли б он мог, то непременно посетовал бы на горькую свою долю.
   Быть может, легче всего примиряют нас со смертью соображения веры, внушающие, что, хотя тело мертво и неподвижно, дух улетает в мир иной. Печальное появление бездыханного тела, пристанище, уготованное для него - тёмное, холодное, тесное, одинокое, - поражают воображение, но не рассудок, ибо кто бы ни воззвал к нему, сразу же увидит, что ничего ужасного в склепах нет: если бы мертвеца положили в тёплую постель в натопленной комнате, он не ощутил бы тепла, если бы зажгли свечи, мертвецу было бы всё равно темно, а соберись вокруг него компания, она бы его не развеселила. Черты покойного не выражают ни страдания, ни беспокойства, ни горя. Все это знают, и, тем не менее, никто не может смотреть на мёртвых или даже думать о них без содрогания, ибо понимает, что живой человек в таком же состоянии страшно бы страдал. Поэтому мертвецы привычно страшны.
   Неудивительно, что чем ближе подходим к смерти, чем заметнее стареем, тем сильнее охвачены раздумьями, мы чувствуем, как жизнь постепенно отступает, слабеет бодрость духа и замедляется кровоток. Когда же видим, что всё вокруг нас подвержено игре случая и переменам, что наши силы и красота умирают, что нас покидают надежды и страсти, друзья и привязанности - странно ли, что мы постепенно начинаем осознавать себя смертными?
   Герцог медленно прошёл до конца аллеи и остановился и каменных ступеней, спускавшихся к болоту. Отсюда тенистая ложбина, в которой лежало кладбище, закрытая густо разросшимися на взгорье дубами, была не видна, лесок подходил к болоту почти вплотную, и только шпили часовни возвышались острыми пиками над дубовыми кронами. Над болотом снова клубилась белёсая клочковатая дымка, стелющаяся по камышам и длинным листьям рогоза, а безмятежность стоячей буровато-рыжей поверхности то и дело нарушалась всплесками ныряющих в болото с прибрежных валунов ярко-зелёных лягушек. Гнилостный дух топи тут почти не ощущался, смешанный с ароматами чабреца, мяты, иссопа и мелиссы.
   Монтгомери неожиданно заметил, что не он один решил прогуляться. Герцогиня, успевшая уже переодеться в алое бархатное платье, тоже медленно шла по аллее, закрывая лицо изящным зонтиком, и вскоре села на одну из скамей. Герцог неторопливо приблизился, и леди Хильда, заметив его издали, приветливо улыбнулась ему.
   - Рада встретить вас, милорд, - без предисловий обратилась она к нему. - Я хотела посоветоваться с вами. - Лицо её чуть помрачнело. - Мой крестный только что обвинил меня в том, что я провоцирую его друзей на глупые и опасные поступки. Вы тоже так полагаете? - Белоснежная рука герцогини с большим бирманским рубином покоилась на бархате платья, её глаза - огромные, бездонные, озирали его с какой-то завораживающей безмятежностью.
   Монтгомери присел рядом и вздохнул.
   - Я жалею, герцогиня, что сам слишком стар и не могу уже делать глупости ради вас, - галантно и грустно заметил он. - Я не думаю, что Хилтон и Грэхем чем-то рискуют - что может случиться, в самом-то деле? Но вся эта история мне не слишком-то нравится. Точнее, я не люблю того, чего не понимаю.
   Герцогиня улыбнулась.
   - Вы меня успокоили, милорд, - леди Хильда посмотрела в глаза Монтгомери, - откровенно сказать, я никогда так не сожалею, что родилась не мужчиной, как в таких случаях. Как бы мне хотелось всё узнать самой, - она вздохнула с явным сожалением.
   - Вы думаете, что это что-то мистическое?
   - Я хочу так думать, - проговорила герцогиня, взгляд её обратился к болоту у замковых стен. - Я не ожидала, что скука настигнет меня так скоро. Всегда полагала, что скука - свидетельство пустоты, ведь мой муж, а он не был серым или пустым человеком, как я замечала, никогда не скучал.
   - Вы любили его? - Монтгомери никогда не задавал женщинам таких вопросов, но сейчас что-то подсказало старику, что ему не укажут на неуместность и бестактность подобного любопытства.
   Так и случилось. Герцогиня просто кивнула.
   - Да, он сумел очаровать меня. Необыкновенно умный и глубокий, он был совсем особенным человеком. Мне его не хватает. По-настоящему не хватает. С ним скуки было меньше. Он умел делать жизнь захватывающей.
   Монтгомери вкрадчиво заметил:
   - Но вы так ещё молоды, впереди вся жизнь. Вы ещё встретите мужчину, который восполнит вашу потерю.
   Леди Хильда пожала хрупкими плечами.
   - Возможно, - тон её был безразличен и бесцветен, как на светском рауте.
   - Но граф Нортумберленд или мистер Хилтон, хоть вы и не хотите называть их "вашими поклонниками", разве они не могут составить конкуренцию покойному герцогу Хантингтону? К тому же оба молоды и недурны собой.
   Герцогиня бросила на Монтгомери игривый взгляд и весело рассмеялась.
   -Вы проявляете по отношению ко мне точно такую же отеческую заботу, как и лорд Генри. Граф Блэкмор тоже постоянно предостерегает меня по поводу Хилтона и Грэхема. Но это напрасно, поверьте, милорд. Я вовсе не влюбчива. - Она посерьёзнела, - хоть я, как ни странно, всегда влеклась к людям намного старше себя. Мой муж шутил, что такое случается, но женщина, которым это свойственно, обычно на старости лет влекутся к мальчишкам. - Герцогиня усмехнулась. - Но так как мне ещё далеко до старости, я не могу проверить его суждение. Однако мне совсем не хочется, чтобы с молодыми джентльменами произошло что-то дурное, и я рада, что вы тоже думаете, что большой опасности нет.
   -Генри, значит, предостерегает вас от них? - с облегчением спросил Монтгомери, вычленив из речи герцогини то, что волновало его самого. - Вы уважаете его? Прислушиваетесь к его мнению?
   - Если вы не передадите это ему, - улыбнулась леди Хильда, хитро прищурившись, - то отвечу, что сочувствую ему. Он слишком умён. Главная опасность, подстерегающая любого, кто видит дальше и знает больше других, заключается в непонимании. Помните, Петрарка жалуется, что "природа сотворила его непохожим на других людей" - "singular' d'altri genu". Тоже и с Генри. Огромное счастье - быть как все, но ему в нём отказано. Если вы ниже людей, они вас топчут, а если выше, вы наталкиваетесь на обидное равнодушие ко всему, чем сами гордитесь. Какой смысл быть высоконравственным в ночном кабаке или разумным в Бедламе? В таких обстоятельствах человек скорее станет жертвой клеветы, чем предметом восхищения. - Герцогиня смотрела вдаль и говорила словно во сне. - За притязания на необычность толпа мстит. Поступая не так, как все, мы отрезаем себе путь к дружеским отношениям и к тому, чтобы нас принимали в обществе. Мы говорим на другом языке, у нас свои понятия обо всем - и обращаются с нами как с существами иной породы. Нет ничего нелепее, чем навязывать свои возвышенные идеи толпе...
   - Да, Корбина порой трудно понять, - кивнул Монтгомери, чтобы просто поддержать разговор.
   Герцогиня задумчиво продолжила:
   -Непонимание - достаточная причина для страха черни, а страх вызывает ненависть: отсюда подозрительность и злоба ко всем, кто претендует на большую утончённость и мудрость, чем их ближние. Напрасна надежда погасить эту враждебность простотой обращения. Чем заметнее ваше снисхождение, тем больше они будут себе позволять, и тем сильнее разовьётся в них решимость отомстить вам за превосходство. В предельном смирении они увидят только слабость и глупость. Ни о чём таком они и слыхом не слыхивали. Они всегда стараются протолкнуться вперёд и уверяют, что и вы поступили бы точно так же, если бы действительно обладали приписываемыми вам талантами.
   -И всё же Генри кажется мне иногда грубым, особенно с челядью.
   -Он прав, - не согласилась герцогиня, - лучше сразу подавлять прислугу высокомерным аристократизмом; тогда вы хотя бы принудите их проявлять к вам простую вежливость. Терпимостью и добродушием вы не дождётесь от людей низкого звания ничего, кроме откровенных оскорблений или молчаливого презрения.
   Тут они заметили, что на террасе у парка появились две пары - мисс Сьюзен Сэмпл с мистером Чарльзом Говардом и мисс Кэт Монмаут с мистером Эдвардом Марвиллом. Женихи, как насмешливо подумал Монтгомери, видимо, поняли, что им не удастся понравиться богатой красавице, и решили уделить внимание своим "воробьям". Было заметно, что Говард и Марвилл находятся в мрачном расположении духа, лица обоих были неприветливы и хмуры. Мисс Кэтрин и мисс Сьюзен тоже глядели невесело.
   Герцогиня, окинув всех четверых безразличным взглядом, отвернулась и договорила:
   -Впрочем, этот рецепт годится не только для челяди.
   - У вас не сложились отношения с племянницами его сиятельства? - напрямик спросил Монтгомери.
   Герцогиня вздохнула, пожав хрупкими плечами.
   - Они - не челядь, но мыслят так похоже, - пожаловалась леди Хильда. - Они подмечают какую-нибудь деталь вашей одежды, ваша манера входить в комнату необычна, говорят они, вы не едите артишоки - это странно, у вас серьёзный вид, вы говорите или молчите больше обычного - все эти ничтожные обстоятельства становятся статьями обвинительного акта, составляемого ими против вас. У любого другого эти мелочи никто бы и не заметил, но в человеке, о котором все так наслышаны, они кажутся совершенно непонятными. Между тем все ваши действительные заслуги для таких судей ничто, они бессильны оценить их. Они хвалят книгу, которая вам не нравится, и вы молчите. Вы советуете им посмотреть на полотно, в котором они не находят ничего достойного восхищения. Как убедить их в своей правоте? Ведь вы не можете передать им своё знание и тем самым показать, что виноваты они сами, а вовсе не картина! Они едва отличают Корреджо от обыкновенной мазни. Может это вас хоть сколько-нибудь сблизить? - леди Хильда взмахнула веером, - и чем сильнее вы ощущаете разницу, чем искреннее стремитесь преодолеть её, тем неизмеримее расстояние между вами, тем меньше у вас шансов привить им взгляды и чувства, о которых у них нет ни малейшего понятия.
   Монтгомери вдохнул. Возразить было нечего.
   -Сила ума ущербна, - уже мрачней пробормотала герцогиня. - Знание не даёт превосходства, а лишь отнимает последнюю возможность произвести на этих людей малейшее впечатление. Где же тогда наши преимущества? Может быть, вам лично они приносят удовлетворение, но в то же время и расширяют пропасть между вами и обществом. На каждом повороте вас поджидают трудности. Всё, чем вы гордитесь и наслаждаетесь, недоступно толпе. То, что нравится ей, безразлично или противно вам. Какое испытание проходит наше терпение, какой болезненный удар достаётся нервам - видеть компанию невежд, разглядывающих рисунки и гравюры мастеров: они восторгаются какой-нибудь пустяковой банальностью, оставляя без внимания божественные выражения лиц, либо высказывая нелепые замечания по их поводу. В таких случаях бесполезно волноваться, спорить, протестовать, - она вздохнула. - Так разве не лучше получать удовольствие не делясь ни с кем, - чем дивиться недостаткам чужого вкуса или наслаждаться достоинствам второсортных произведений?
   -А что вы вычитали в библиотеке Блэкмор Холла, миледи? - поинтересовался старый герцог. - Вы сказали, что там описаны не совсем пристойные вещи о роде Корбинов?
   - Не в библиотеке, - педантично уточнила герцогиня, - а в хранилище редкостей, там есть необыкновенные книги, но крестный не желает продать их мне, хоть, видит Бог, я предложила за них баснословную сумму. Ни на одном аукционе он столько не получит, однако он так ревностно относится к тайнам семьи, что ничего не хочет продавать. Именно там, в одном из фолиантов есть подшитая летопись рода графов Блэкморов. Но граф прав: не стоит делать достоянием гласности дурные события былых времён и семейные тайны людей, ушедших в мир иной. Они унесли свои секреты с собой, да и кто знает, всегда ли права молва?
   Монтгомери кивнул, выражая согласие с герцогиней, потом поинтересовался:
   -А вы хорошо знаете сэра Джеймса? Что он за человек?
   -Мой муж очень высоко ценил его, - улыбнулась леди Хильда. - Он прекрасно знает арабский и латынь, понимает греческий и хорошо знаком с китайским языком. Говорит по-итальянски и по-французски. Очень образованный человек. Мистер Гелприн не очень общителен, но, поверьте, это в высшей степени глубокий и умный человек.
   Старый герцог кивнул и осторожно спросил герцогиню:
   -Так Хилтон и Грэхем будут ночевать в склепе?
   -Они обсуждали это, мой крестный возражал против того, чтобы они оставались там одни всю ночь, настаивал, чтобы слуги были с ними, однако Хилл и Ливси категорически воспротивились ночёвке в усыпальнице. Хилл сразу сказал, что скорее удавится, чем проведёт там ночь, Ливси тоже отказался. В итоге договорились, что мистеру Хилтону и мистеру Грэхему поставят в склепе походные кровати, оставят несколько фонарей и оружие. Дверь сначала решили не запирать, но потом сошлись на том, что замок снаружи закроют до утра, а ключи снова отдадут вам. Сейчас джентльмены ушли отсыпаться, а завтра приступят к делу.
   Старый герцог помедлил, но все-таки спросил:
   - Может, дверь всё же не запирать?
   - Против этого возражает мистер Грэхем. Он отчаянный храбрец и сказал, что хочет встретиться с призраком, двигающим гробы в склепе, на его условиях. - Леди Хильда улыбнулась, - мне показалось, что эта история немного задела его самолюбие охотника, ведь они были на страже всю ночь, и он был уверен, что к склепу никто не приближался. Теперь разгадать эту тайну стало для него делом чести.
   Герцогиня поднялась, и Монтгомери последовал за ней в замок.
  
   Они расстались в холле первого этажа, леди Хильда ушла к себе, а милорд направился в бильярдную, где думал застать Генри Корбина. Но, задумавшись, он миновал нужный лестничный пролёт и неожиданно вышел в небольшой зал, запылённый и давно не убираемый, с затянутыми пылью и паутиной узкими окнами.
   Ближе к стене увидел алтарь и понял, что это старая домовая церковь. Некоторых стёкол в рамах не было, на подоконниках грудами валялись наполовину истлевшие сухие осенние листья, залетевшие сюда, должно быть, ещё в прошлом году. Между листьями лежал всякий мусор: старые катушки ниток, грязные свечи с выгоревшими фитилями, кухонные ножи с обломанными рукоятками, разбитые пыльные бокалы, искривлённые мельхиоровые ложки и распятие, сломанное подножье которого почему-то было закапано алым воском. По всему полу мелькали странные следы - не то собачьи, не то волчьи.
   Герцог не понял, почему Генри не приведёт это место в порядок, но тут мысли его остановились. Откуда-то сверху послышался странный звук, точно завывание, потом милорд разобрал, что это крик - и крик женский. Он бросился к двери, выскочил в коридор и прислушался. В старых замках звук растекался по коридорам, как эхо в горах, и был весьма обманчив, но здесь он явно шёл с третьего этажа, где были спальни.
   Монтгомери спустился с той лестницы, по которой забрёл с заброшенную церковь, и нашёл бильярдную, а уже от неё поспешил подняться наверх по ступеням той лестницы, что вела в обитаемую часть замка. Крик не умолкал, перейдя в визг, и по мере приближения герцога к спальням стал громче.
   По пути Монтгомери увидел леди Хильду и её компаньонку с котом Арлекином на руках. Герцогиня ещё не переоделась к обеду. Обе недоуменно вглядывались в тёмный коридор, откуда доносились крики. Внизу показался Генри Корбин с винтовкой в руках, он быстро, совсем по-юношески подбежал к миледи, понял, что с ней все в порядке, и устремился в глубину затемнённого портала. Монтгомери, герцогиня, компаньонка-итальянка последовали за ним. Из бокового коридора, который вёл в библиотеку, вышел Джеймс Гелприн и присоединился к ним.
   Крик доносился из апартаментов мисс Сьюзен Сэмпл.
   Граф рывком распахнул двери и вошёл, оставив дверь открытой. Все остальные столпились на пороге, потом осторожно друг за другом протиснулись внутрь. Тут же послышались шаги и в дверях показались Эдвард Марвилл, Чарльз Говард и мисс Монмаут.
   Монтгомери обомлел: вся комната была едва ли не разгромлена. Оборван полог кровати, на туалетном столике рассыпана пудра и разбросаны флаконы духов, один был разбит и в комнате царил сладковато-пряный, приторный аромат резеды, но главное, по подоконнику, полу и стенам виднелись следы, похожие на кошачьи, но при этом - кроваво-красные. Мисс Сэмпл, вернувшаяся с прогулки, стояла, прижимая к себе зонтик, и визжала, но, едва она увидела герцогиню, умолкла и с трудом перевела дух.
   С ненавистью глядя на леди Хильду, мисс Сьюзен прохрипела:
   - Это всё она и её исчадие ада, этот мерзкий кот!!!
   Леди Хильда взирала на истерику мисс Сэмпл с полнейшим самообладанием, она обошла комнату, осмотрела подоконник и портьеры и остановилась у туалетного столика. Потом спокойно, даже лениво проговорила.
   - Вы несёте вздор, моя дорогая, - герцогиня взяла из рук компаньонки кота и поставила Арлекина на туалетный столик. Кот, явно накормленный до отвала, сонно оглядел мисс Сэмпл, прошёл по столику, спрыгнул на кресло, отодвинутое к окну, и начал уминать его когтистыми лапками, явно намереваясь улечься спать. - Посмотрите на это. - Леди Хильда лаконичным жестом показала концом алого веера на следы кота, отпечатавшиеся на тонком слое пудры.
   Даже поверхностный взгляд обнаруживал разительное несходство кровавого следа и кошачьего. Следы на столике были намного больше следов Арлекина, к тому же на отпечатках лапок кота не было видно когтей, в то время как на окровавленных следах когти выделялись почти на треть дюйма.
   -Арлекин тут совершенно ни при чём, посмотрите сами, куда он взобрался, - герцогиня снова концом алого веера ткнула на полог постели и неожиданно замерла, - однако, граф... - леди Хантингтон повернулась к Корбину, - это странно. Я думала, это норка или росомаха, хоть следы больше похожи на барсучьи, но ... как же... Вон на лепнине.
   Генри Корбин давно уже, с самого начала препирательства племянницы с леди Хильдой, закусив губу и раскачиваясь с носков на пятки, смотрел именно туда. Туда же, с той же странной улыбкой, что Монтгомери заметил в склепе, глядел и сэр Джеймс.
   Да, на потолочной лепнине, возле люстры, виднелись всё те же окровавленные следы - круглые, с пятью когтями. Герцогиня подошла к нему и из-за его плеча несколько минут ошеломлённо смотрела на потолок, потом развела руками:
   - Что это, Господи? Туда никакой барсук не заберётся.
   Лорд Генри, не переставая раскачиваться и кусать губы, кивнул.
   - Да, дорогая, я тоже никогда не видел ни рыси, ни норки, бегающими по потолку.
   Как ни была взбешена мисс Сэмпл, до неё всё же дошло то, о чём говорили её дядя и герцогиня. Она, тяжело дыша, оглядела кошачьи следы на белой пудре и вынуждена была признать, что в её комнате напакостил вовсе не Арлекин, но, поняв это, ещё больше побледнела. Если раньше она была взбешена, то теперь не на шутку перепугалась.
   Но перепугалась не только мисс Сэмпл. Мертвенно бледна была и мисс Монмаут, испугано переглядывались и Марвилл с Говардом. Монтгомери тоже насторожился. Вторжение среди бела дня в спальню племянницы графа неизвестного существа с полудюймовыми когтями, способного удержаться на потолке, вызвало в нём тяжёлое недоумение. Он внимательно вгляделся в расшвырянные повсюду вещи, подошёл к окну и принюхался к свежему следу. Судя по всему, тварь вступила где-то в кровь, но только одной лапой. При этом герцог, опытный охотник, не мог бы сказать, какому животному принадлежит этом след: ничего похожего он никогда не видел.
   Мисс Сьюзен заявила дяде, что ни за что не останется здесь ночевать, на что Генри Корбин ответил, что она может переселиться в любую из свободных комнат и вышел, знаком попросив Монтгомери следовать за ним. Он прошёл в бильярдную и там, отбросив на зелёное сукно винчестер, рухнул в кресло и застонал, закрыв лицо ладонями.
   - Генри, - Монтгомери сел рядом, - ты можешь объяснить мне одну вещь?
   Корбин отнял руки от лица, откинулся в кресле и смерил старого герцога удручённым взглядом.
   - Почему у тебя в замке нет домовой церкви? Я зашёл сегодня в старое крыло - там мерзость запустения.
   Корбин несколько минут тупо смотрел на милорда Фредерика, потом пожал плечами:
   -Почему - нет? Она на первом этаже в этом крыле, только в прошлом году отремонтировал.
   Монтгомери встал.
   -Покажешь?
   Корбин посмотрел на него, как на сумасшедшего, но снова пожал плечами и поднялся.
   Домовая церковь, оказывается, располагалась слева от парадной лестницы, массивная дубовая дверь распахнулась, открыв глазу обитые зелёным бархатом скамьи, арочные пролёты, богатые хоругви, цветные витражи и резной, богато украшенный алтарь.
   -А зачем ты перенёс её сюда?
   -Челядь отказывалась ходить в то крыло из-за воя, что гудел в щелях, да и лестницы там прогнили основательно.
   -Там на полу точно такие же следы, как и комнате мисс Сэмпл.
   Корбин промолчал.
   -Почему ты молчишь?
   -А что ты, Фрэдди, хочешь услышать?
   -Мне кажется, что жалобы твоих кухарок и горничных могут оказаться вовсе не истериками вздорных и экзальтированных особ, а иметь под собой некоторые и притом весьма серьёзные основания.
   -О, как тут красиво, - неожиданно на пороге появилась герцогиня Хантингтон. - Сколько бархата! Немного напоминает будуар, вы не находите, милорд? Такие церкви - усыпальницы не только для мёртвых, но и для живых...
   -Вы не верите в Бога, леди Хильда? - удивился Монтгомери.
   -Почему же? Верю, - герцогиня была очень серьёзна. - Просто не люблю богатых убранств и богословских диспутов. Первые клонят в сон, а вторые напоминают ссору двух мужчин из-за женщины, которую ни один из них не любит. Не люблю и пошлости. Иным представляется, что на Небесах они будут уминать гусиную печёнку под звуки райских песнопений.
   -А что, по-вашему, ждёт нас за гробом?
   -Вот это я и хочу узнать в склепе Блэкмор Холла. - Герцогиня улыбнулась. Потом опустила глаза и пробормотала, - знаете, если бы Христос явился сегодня, никто бы не стал его распинать. Его бы пригласили к обеду, выслушали и от души посмеялись.
   - Возможно, вы правы, - эта мысль, как ни странно приходила в голову и Монтгомери, - и это ужасно...
   - Ужасно, что мы стали менее жестокими, чем фанатичная толпа?
   -Ужасно, что мы научились смеяться над святыми истинами, миледи.
   Герцогиня не оспорила его слова, но, грустно улыбнувшись, кивнула им и вышла. Её улыбка была полна такого глубокого потаённого смысла и такой скорбной красоты, что у старого герцога сжалось сердце.
   Но вскоре он опомнился.
   -Я начинаю верить всей той чертовщине, что рассказывают твои челядинцы, Генри. Слишком много странностей вокруг, ты не находишь? Эти следы на потолке в спальне мисс Сэмпл. Такие же по всему дому...
   Корбин тяжело вздохнул.
   -Я не отрицаю, что странностей много, Фрэд, но мы же образованные люди и не должны уподобляться кухаркам и грумам. Я не хочу верить в бабские сказки.
   -Кровавые следы на потолке - бабские сказки?
   Корбин почесал тростью за ухом.
   -Прости, Фрэд, я привык мыслить категориями этого мира. Признаю, что следы на потолке не укладываются в мою голову.
   -Но ты хоть отдаёшь себе отчёт, чем это всё может обернуться?
   Раздавшийся в коридоре гонг на обед помешал Корбину ответить. Впрочем, едва ли он собирался отвечать.
  
   Глава 14. Беседа в Белой гостиной.
  
   Они вышли из церкви и по парадной лестнице поднялись к себе - переодеться к обеду.
   В Белой гостиной, когда они пришли туда, направляясь в столовую, уже была герцогиня, успевшая облачиться в новое зелёное платье в испанском стиле с дорогими кружевами на отложном воротнике и широких манжетах, открывавших её белоснежные руки почти до локтя. Колье из изумрудов окружало лебединую шею. Герцогиня беседовала с уже проснувшимися Перси Грэхемом и Арчибальдом Хилтоном, была оживлена и беззаботна, меж тем как мисс Монмаут сидела у края стола, бледная и насупленная. Сэр Джеймс Гелприн вернулся к своей обычной невозмутимости, он сидел у камина и смотрел в пламя.
   Эдвард Марвилл тихо разговаривал у окна с Чарльзом Говардом, оба обсуждали происшествие в комнате мисс Сэмпл и недоумевали. Мисс Сьюзен не пришла на обед, её горничная и экономка Корбина переносили её вещи в новое помещение, - в старую спальню покойного графа Блэкмора, ныне пустовавшую.
   Леди Хильда рассказала Перси и Арчибальду о непонятном животном, вторгшемся в спальню мисс Семпл, но, так как ни джентльменов, ни герцогиню мисс Сэмпл особо не интересовала, вскоре разговор перешёл к планам мужчин на будущую ночь. Экипировка их состояла из четырёх ружей и обширного, но не оглашаемого вслух запаса бренди, а также включала две походные кровати, три ночных потайных фонаря. Хилл и Ливси тоже должны были нести службу по охране склепа, но, как и в прошлую ночь, снаружи в беседке.
   Новое направление разговору дал старый герцог, заметивший на стенах Белой гостиной, где он раньше никогда долго не задерживался, старинные портреты, явно семейные. Несколько минут он внимательно вглядывался в лица, потом спросил Корбина, а нет ли здесь портрета Джошуа Корбина? Его сиятельство кивнул и указал на портрет в дорогой тяжёлой раме, висевший в стенной нише у окна.
   Монтгомери подошёл поближе.
   На полотне в спокойной, расслабленной позе стоял рослый красивый человек в алом мундире, похожий на Артура Веллингтона. Белый шейный платок оттенял золотые галуны мундира. Он не надел парик, и тёмные короткие волосы оттеняли благородные волевые черты, карие глаза, прямой нос и приятные губы. Монтгомери подлинно удивился: он представлял себе Джошуа Корбина совсем иначе. Воображение рисовало ему толстого человека с тяжёлыми мешками под глазами навыкате и полными распутными губами, мерещились перстни на толстых пальцах и пышный парик аллонж...
   Увидев такого мужчину, Монтгомери никогда бы не подумал приписать ему мерзость инцеста.
   -Странно, - растерянно обронил старый герцог. - Очень странно.
   -Что именно? - удивился Корбин.
   -Это подлинный портрет?
   -Ну конечно, - уверенно кивнул лорд Генри. - Здесь все портреты подлинные.
   Монтгомери не возразил, по-прежнему не сводя глаз с портрета Джошуа Корбина. К нему подошёл сэр Джеймс и тоже внимательно окинул взглядом картину. На его лице ничего не отразилось, только по губам промелькнула какая-то неопределённая улыбка.
   Старый герцог огляделся по стенам и тут заметил в углу ещё один портрет. Он тихо поднялся и подошёл ближе. Заметив его движение, встал и Корбин. С полотна смотрела кроткая, хорошенькая, скромного вида девица с робко опущенными глазами и волшебно-нежным выражением лица. Об истинном её характере можно было заподозрить только по холодному, водянистому, застывшему взгляду, устремлённому в пустоту и как будто избегающему встречи с другим взглядом. В блестящей неподвижной поверхности этих глаз было что-то тревожное, лицемерное и чахоточное.
   - А это - Вайолет Кавендиш, - не дожидаясь вопроса Монтгомери, сообщил Корбин. - портрет тоже подлинный, уверяю тебя, Фрэд.
   -Тогда странно, - Монтгомери вздохнул. - Нам, видимо, никогда не дано будет познать человека.
   - Познать человека? - усмехнулся Корбин, - как? По внешнему виду, словам, поступкам?
   Герцогиня подошла к ним, с любопытством взглянула на портреты и начала внимательно прислушиваться к разговору.
   -Не знаю, - пробормотал Монтгомери, - но я никогда бы не подумал, что они грешники.
   -А, может, молва лжёт, - ядовито высказался Корбин.
   -Судить надо все-таки по внешности, - заметила герцогиня, всё ещё не отрывая глаз от портрета. - Такое суждение, хоть и кажется самым поверхностным, наименее обманчиво: собственно говоря, именно этим способом умные люди, как правило, и пользуются. Разве не так?
   Герцог кивнул.
   -Да, словесные заявления ничего не стоят, поступки могут быть лицемерны, но над своей внешностью никто не властен. По словам знаменитого остроумца, "речь нам дана, чтобы скрывать свои мысли". Лорд Честерфилд советовал внимательно глядеть в лицо собеседника, подлинные мысли которого нам хотелось бы узнать, ибо у него больше власти над словами, нежели над выражением лица. Жизнь человека может быть ложью самому себе и другим, тогда как его портрет, написанный великим художником, наверняка запечатлеет на полотне подлинный характер и выдаст его тайны потомству.
   -Не могу сказать, - не возразил, но поправил его суждение Корбин, - что самые отъявленные лицемеры говорливы. На портретах Кромвеля его рот так плотно сжат, как будто он боится проронить хоть одно лишнее слово.
   Разговор стал занимать Монтгомери.
   - Лицо, по большей части, говорит о том, что мы передумали и перечувствовали - остальное значения не имеет. Полустёршийся, неумелый портрет Донна, предпосланный его стихам, даёт мне более точное представление о нём, чем все его произведения. Я не могу убедить себя в том, что великий человек может быть с виду дураком. Внешность складывается годами, выражение запечатлено на лице событиями целой жизни, и отделаться от него нелегко. Не раз замечено, что иногда с первого взгляда нам что-то не нравится во внешности другого, вызывает странное ощущение, но потом под напором иных обстоятельств забывается, и, пока с нашего знакомого не будет сорвана маска, мы не увидим чёткого подтверждения своим ранним впечатлениям. Такого рода впечатления лучше раскрывают личность, чем слова или поступки, ибо демонстрируют состояние духа, неизменное при всех обстоятельствах и в любых обличьях.
   В разговор осторожно вмешался и граф Нортумберленд.
   -А что вы тогда скажете, милорд, о любви с первого взгляда?
   - Не думаю, что так называемая любовь с первого взгляда столь уж большая глупость, как часто приходится слышать, - ответил Монтгомери. - Мы ведь обычно заранее знаем, какой должна быть та, что нам понравится, - серьёзной или весёлой, брюнеткой, шатенкой, блондинкой, будут ли у неё золотистые косы или чёрные, как вороново крыло, локоны. И когда нам встречается воплощение всего, что нас восхищает, вопрос решается сам собой. Мы никогда не видели раньше никого, отдалённо напоминающего нашу вновь обретённую богиню, но она именно то, что мы всю жизнь искали. Кумир, который мы боготворим, - это образ, нам уже знакомый. Он жил в наших дневных помыслах, являлся нам во сне, подобно волшебному видению. "О ты, которая с тех самых пор, когда я впервые увидел тебя, увлекла мою душу божественной красотой и пленила очарованием, не думай, что победа твоя была неполной, оттого что мгновенной, - ведь в твоём нежном облике второй Имоджен я увидел все, что уже давно любил, - женскую грацию, скромность, миловидность!"
   Герцогиня рассмеялась.
   -Мужчины редко столь разумно судят о женщинах. Последнее видно по тому, кого они берут в жены. Помню, в Лондоне несколько лет назад кто-то рассказал о браке после тринадцати лет ухаживания, и заметил, что, по крайней мере, у супруга было время изучить характер своей подруги жизни. Мой муж ответил: "Вовсе нет - на следующий же день она могла оказаться прямой противоположностью тому, чем представлялась все эти годы". Я не могла не восхититься этой высшей мудростью и подумала в тот момент, что нам никогда не добраться до окончательной разгадки человеческого характера и не познать его.
   Корбин с усмешкой согласился.
   - Женщины тоже хороши! Ведь как только начинается разговор на тему, интересную для мужчин или позволяющую им себя показать, женщины выходят из комнаты и занимаются чем-то своим. Таким образом, красноречие, гений, учёность, порядочность - всё, в чём честолюбие побуждает мужчин преуспеть и тем завоевать рукоплескания, - оказываются бессильны покорить сердца представительниц прекрасного пола. Они любят лишь молодых красавцев.
   -Но вы не можете отрицать, - насмешливо покачала головой герцогиня, - что молодость и красота - не единственный способ завоевать привязанность, остроумие и мужество нас всё же впечатляют.
   -Быть может, самым притягательным магнитом оказывается для женщин сильное, нескрываемое тяготение к ним? - спросил Хилтон. - Счастливый любовник у всех народов - это верный рыцарь, дамский угодник.
   Разговор продолжался, при этом Монтгомери ненадолго словно потерял нить беседы, задумавшись.
   "Вот взять, например, того же Хилтона. Красавец, но никто его не примет за умного, не зная, кто он. Тогда, отвечу, скорее всего, он и не умён, противоположное же мнение о нём ошибочно. А вот граф Нортумберленд, - бесспорно, талантливый человек; однако, если он не взволнован какими-нибудь из ряда вон выходящими событиями, он кажется полумёртвым. Он при желании остроумен, но ему не хватает воодушевления. Он способен на благородные поступки, но низость натуры будто сквозит в каждом его движении. Таков он на самом деле и есть! Лучшая часть его личности скучна, туманна, свинцово-тяжела. Поглядите на него, когда он говорит. От его слов могла бы "в груди и у костлявой хищной Смерти душа проснуться". А лицо ничего не выражает. Что же мы должны считать истинным проводником его души? Похоть, томление, туманные воспоминания - вот беспокойные обитатели её, губы же его шевелятся просто машинально. А Гелприн и его лицо мумии? Впрочем, здесь не всё так просто..."
   Но тут Монтгомери опомнился и, отвлёкшись от размышлений, снова стал прислушиваться к разговору.
   - Нет-нет, - говорил Корбин. - По поведению судить нельзя! Я знаю человека, которого считали дурным другом на том только основании, что он никогда сердечно не пожимал руку. Признаю, что это охлаждает людей жизнерадостных, но за фасадом крайне флегматического темперамента нередко кроется самый пылкий дух, - так же как огонь высекается из наиболее твёрдого кремня.
   -Причина - в сочетании предубеждённости против других и пристрастности к себе, - заметила герцогиня. - Мы подходим к другим с уже сложившимися представлениями и, разуму вопреки, укладываем всё, что нам встречается, в излюбленные прокрустовы ложа своих взглядов.
   Монтгомери, снова взглянув на портрет Джошуа Корбина, вздохнул.
   - По правде говоря, нет людей совершенно недостойных, как нет и тех, у кого вовсе не имеется недостатков. Короткое знакомство с самыми скверными людьми уменьшает отвращение к ним, и мы часто удивляемся, что величайшие преступники выглядят как обычные люди. А что удивительного? Если некто был бы только тем негодяем, о котором мы читали и составили отвлечённое представление, то он был бы просто воплощённым представлением о преступнике, он бы, конечно, не разочаровал зрителей, а выглядел бы тем, кем и являлся - чудовищем! Однако у него есть мысли, чувства и, может быть, добродетели, и всё это вполне уживается с самыми развращёнными привычками и отчаянными поступками.
   Герцогиня поддержала старого герцога.
   -Да, это не ослабляет наш ужас перед преступлением, но смягчает отношение к преступнику, он оказывается простым смертным, а не карикатурой на порок. Такой взгляд, хоть он и проникнут милосердием, не кажется мне ни излишне вольным, ни опасным. Муж рассказывал мне, что человек, писавший признание в убийстве, остановился и спросил, как пишется слово "убийство". Если это правда, то отчасти его затруднение объясняется потрясением, вызванным воспоминанием о свершившемся, а отчасти тем, что он хотел избежать словесного выражения поступка. "Аминь" застряло у него в глотке.
   Хилтон подхватил слова герцогини.
   -Несколько лет тому назад один убийца показал, что его воображение совершенно отвергало вменяемое ему преступление: он, конечно, убил старика, похоронил его в пещере и жил на взятые из его карманов деньги, но "никаких преступных намерений, вообще никаких" у него при этом не было. Хладнокровие, изощрённость, продуманность его действий доказывают, что он виновен в убийстве, но преступность совершенного деяния душа его не вмещала.
   Корбин оживился.
   -Да, в таком же духе и Кольридж в "Раскаянии" заставляет своего главного героя Ордонио уклониться от признания даже самому себе в замышляемом преступлении, он слишком пристрастен, чтобы вынести себе справедливый приговор, и мы тоже судим себя снисходительно и откладываем окончательный вердикт на неопределённый срок. Помните его поразительный монолог:
   На солнце тело если я оставлю,
   Чрез месяц тысячи - десятки тысяч -
   Живых созданий вылетят из трупа
   На место одного. Его убил я,
   Вы скажете? Но кто мне поручится,
   Что новые десятки тысяч жизней
   Не счастливей одной, мной устранённой,
   Чтоб место рати дать неисчислимой?
  
   После обеда Корбин ненадолго уехал к поверенному в делах, герцогиня уединилась в своих покоях, племянницы графа тоже ушли к себе, а сэр Джеймс, красноречивым жестом указав на карточный стол, предложил Хилтону отыграться. За стол сели Гелприн, Монтгомери, Хилтон и Грэхем. Марвилл и Говард, которым пока играть было не на что, направились на прогулку.
   Гелприн на сей раз удивил Монтгомери. Но не тем, что играл дурно. Нет. Он поставил на кон тысячу фунтов и безошибочно и умело выиграл снова. Удивили старого герцога несколько фраз, на сей раз тихо, но отчётливо проронённые сэром Джеймсом, а так как это были практически первые сказанные этим нелюдимым человеком слова, они сугубо запомнились Монтгомери.
   - Летящий в пропасть с пути не собьётся, но при падении в бездну самым неприятным оказывается то, что "бездна" - это просто дурной театральный эпитет, и дно у неё все-таки есть. - Гелприн открыл "ройал флэш" и взял банк, и старый герцог не смог понять, к чему относились эти странные слова.
  
   Глава 15. Тайны потустороннего мира
  

Мир не создан для умных.

Он создан для упрямых и крепколобых,

которые не держат в голове

больше одной мысли одновременно.

Мэри Райнхарт

  
   Не следующий день ещё до темноты слуги Корбина отнесли всё снаряжение джентльменов к усыпальнице, а около девяти вечера Хилтон и Грэхем, Джеймс Гелприн, хозяин поместья, граф Блэкмор и Монтгомери снова направились к склепу. Последние несколько отстали от молодых.
   Монтгомери ощущал странную путаницу в голове, он не мог понять, чего хочет сам. Но давешний страх перед склепом исчез, вытесненный дневными впечатлениями в спальне мисс Сэмпл. Но и они тоже сейчас странно поблекли в памяти.
   -Ты думаешь, всё обойдётся, Генри?
   Корбин безучастно кивнул.
   -Я, откровенно говоря, не вижу способа их успокоить. Пусть всё идёт, как идёт. В конце концов - охрана внутри и охрана снаружи - что может с ними случиться? Меня гораздо больше волнует бедняжка Сьюзен. Она сильно переволновалась.
   -Да, следы жутковатые.
   -Следы как следы, ничего особенного. А вот умение этой твари прыгать по потолку меня сильно настораживает.
   -Да, - кивнул Монтгомери.
   Он умолк, несколько минут они шли в молчании, однако потом Корбин снова заговорил.
   -Послушай, Фрэдди, ну ты же разумный человек, - он замялся. - Происходит явно чёрт знает что, я старался до времени закрывать глаза на все эти странности, но они становятся уже пугающими. Я поселил Сьюзен в комнате отца, там безопаснее, чем на отшибе, однако... не лучше ли... поторопиться со свадьбами и отправить девочек в Лондон или Бат?
   -Мне не показалось, что Марвилл или Говард согласятся поторопиться.
   -Но почему, Господи?
   -Потому что оба рассчитывают на кое-что получше.
   Корвин смерил Монтгомери внимательным взглядом и усмехнулся. Он, безусловно, понял намёк старого герцога.
   -Большинство людей, Фрэд, вполне могли бы добиться успеха в мелочах, если бы им не мешали непомерные амбиции. При этом главным кладбищем мужских амбиций всегда были женщины. Я думаю, и Марвилл, и Говард это скоро поймут.
   Монтгомери только улыбнулся в усы и кивнул.
   Они подошли к часовне. Уже стемнело, вечер был безветренный, но прохладный.
   Монтгомери и Корбин проследили, чтобы кровати были поставлены у входа, гробы водрузили на постаменты, заряженные ружья поставлены вдоль стены. Гелприн неожиданно снова заговорил, весьма любезно осведомившись у Хилтона, что передать его клубным приятелям в Лондоне? Арчи непонимающе посмотрел на баронета и пожал плечами, потом неожиданно напрягся и спросил, что, Гелприн собирается в Лондон? Сэр Джеймс кивнул. Хилтон просил его кланяться адмиралу Рейли, сэру Реджинальду Бакли, милорду Остину Финчли и лорду Саймону Берроузу. Гелприн обещал непременно встретиться с ними и спросил Грэхема, не передать ли и от него кому-нибудь в столице привет? Перси отрицательно покачал головой и, опасаясь, что Гелприн намекает на герцогиню Бервик, торопливо бросил взгляд на герцогиню Хантингтон и прошёл внутрь усыпальницы.
   Сэр Джеймс вежливо проговорил им вслед слова прощания, и Монтгомери заметил про себя, что Гелприн становится всё более разговорчивым. Двоих искателей приключений закрыли в склепе, старый герцог сам провернул ключ в замке, после чего опустил его в карман и протянул руку Корбину, требуя второй.
   -А может, оставить Ливси... - заколебался на минуту Корбин, но потом махнул рукой, снова снял ключ с кольца и отдал Монтгомери. - Ладно, пошли в замок. Откровенно сказать, - тихо пробормотал он, - меня гораздо больше волнует племянница, чем эти чёртовы авантюристы. Худшее, что с ними может случиться, так это то, что они там в дым перепьются. Ты видел, сколько они взяли бутылок?
   Монтгомери видел. Шесть.
   Все трое поспешили обратно.
   Замок встретил их тишиной. Часы в холле мирно отбили половину одиннадцатого. Ночь, тихая и идиллическая, сияла во французское окно ущербной луной, из бильярдной раздавались негромкие голоса и стук шаров.
   -Интересно, что они там увидят? - голос Эдварда Марвилла донёсся до Корбина и Монтгомери сразу, как они вошли. - Попытка общаться с дьяволом - по сути, торжество безумия над здравым смыслом. Любой человек, которым всерьёз завладела эта идея, по определению, неподвластен доводам рассудка.
   - Да, каждый бывает глупцом по крайней мере пять минут в день, мудрость заключается в том, чтобы не превысить лимит. Но они его явно перекрыли, - Чарльз Говард ответил после короткой заминки, видимо, прицеливаясь кием по шару.
   Джеймс Гелприн спокойно прошёл в гостиную и, расположившись у камина, закурил трубку. Корбин переглянулся с Монтгомери, вздохнул и прошептал, что пойдёт спать. Старый герцог тоже не хотел встречаться с Марвиллом и Говардом, он кивнул на прощание Генри и направился к себе. Его ничто не тяготило, наоборот, он чувствовал себя бодрее, чем обычно. На одной из лестниц он заметил камеристку герцогини, она несла на руках Арлекина. Самой герцогини нигде не было видно, однако, проходя мимо её покоев, Монтгомери заметил леди Хильду, возвращавшуюся с прогулки. Волосы её светлости были распущены, а платье напоминало ночное небо, оно было тёмно-синее с мелкими золотыми крапинками. Глаза герцогини сияли, и милорду показалось, что вокруг неё кружит нежный, лёгкий, как сон, флёр летней ночи, дышащий ароматами альпийских лугов и росного ладана.
   -Наши исследователи гробовых тайн уже в склепе, будут стеречь его до утра, - улыбнулся он леди Хильде. - И, возможно, им предстоит побеседовать с покойниками, миледи.
   Герцогиня усмехнулась.
   - Интересно, что мистер Хилтон и его сиятельство граф Нортумберленд услышат? Должна заметить, что в сравнении с вздором, который несут покойники на спиритических сеансах, даже взор живых кажется занимательным.
   Монтгомери, сощурясь, бросил внимательный взгляд на леди Хильду.
   -Никак не могу вас понять, миледи, вы верите в чертовщину или нет? Мне казалось, что вы упорно ищите доказательств существования чего-то демонического в этой старой часовне, разве не так?
   Герцогиня усмехнулась.
   - Отсутствие доказательств существования чертовщины не является доказательством отсутствия чертовщины, но что докажет её присутствие?
   -Что? - Монтгомери изумился, но совсем не потому, что не понял леди Хильду. Напротив, он всё слишком хорошо понял. Или всё же не понял? - Я вас правильно понял?
   -Не знаю, - рассмеялась леди Хильда. - Мой муж утверждал, что дьявола как такового нет, он же нежить, то есть он сам не живёт.
   -Но ... как же... - растерялся старый герцог. Ему-то самому показалось, что леди намекнула, что её на самом деле совершенно не занимает, что происходит в склепе. - Вы хотите убедиться, что там ничего нет? Вы сами-то не верите или верите в мистику?
   -Я не знаю, ваша светлость, во что я верю, а во что не верю. Я вижу факт: предметы, которым надлежит стоять неподвижно в одном месте, оказываются в другом. Кто их переместил, если перемещение, добавим, совершенно бессмысленно и, на первый взгляд, бесцельно? При этом все люди, кто мог бы подвинуть вышеупомянутые предметы, не имеют к ним доступа. Кто же это сделал? Мой покойный супруг в таких случаях обычно говорил просто: "Чёрт его знает", и это, если вдуматься, совсем не пустые слова. Дьявол - нежить, следовательно, о потустороннем, неживом, должен знать всё.
   -И вы рассчитываете завтра узнать от Хилтона и Грэхема тайны потустороннего мира?
   -Если дьявол им поведает о них, то почему нет? - снова рассмеялась герцогиня.
   Монтгомери покачал головой: в лице герцогини было столько очаровательного лукавства и нежной игривости, что невозможно было сердиться. Но он постарался остаться серьёзным.
   -Но мне хотелось бы, миледи, узнать, что вы думаете по иному поводу, - в тоне милорда проступили жёсткие нотки. - Я говорю о следах в комнате мисс Сэмпл.
   Лукавая улыбка исчезла с лица герцогини, точно её стёрли. Леди Хильда посмотрела на старого герцога взглядом напряжённым и чуть испуганным.
   -Не знаю, милорд, право слово, но это, поверьте, вовсе не Арлекин. Эта девушка... впрочем, что скрывать, они обе не любят меня и готовы обвинить в чём угодно, однако это всё вздор. Кот не может подняться по отвесной стене и не может ходить по потолку. Любым фантазиям есть предел, тут милорд Корбин абсолютно прав.
   -Но следы есть, миледи.
   -Да, похоже, что так, а значит, надо искать не кота, а животное, которое может долететь до третьего этажа и висеть на потолке.
   -И вы видели такое животное, герцогиня?
   К его изумлению, герцогиня кивнула.
   -Видела, только не у нас, а на Филиппинах. Это крыланы, типа наших летучих мышей, но крупнее и с волчьей мордой. Но они вовсе не страшные и, насколько я помню, едят только бананы.
   Летучая мышь? Монтгомери удивился. Он видел их, этих ночных химер, чудовищных немыслимых существ, символов страшных грёз и кошмаров. Извращённость, замеченная в организме нетопырей, безобразные аномалии чувств, допускающие гадкой твари слышать носом и видеть ушами, - всё это, будто нарочно, было придумано для того, чтобы летучие мыши стали символом душевного расстройства и умопомешательства.
   Герцогиня же спокойно продолжала:
   -У меня в имении в Йоркшире старая церковь Святой Хильды одиннадцатого века стала пристанищем многочисленных нетопырей, которые гадят где ни попадя, - пожаловалась она. - В их помете есть кислота, которая уничтожает ценные гобелены, от неё появляются неуничтожимые пятна на латуни и сидениях для прихожан. Вдобавок, она оставляет едкий и практически неистребимый запах по всем окрестностям. Муж пытался отвадить их оттуда, выстроил им жилище вне здания церкви, даже отапливал его, но летучим мышам оно не понравилось и они остались на прежнем месте.
   -Но что делала летучая мышь, если это была она, в комнате мисс Сэмпл?
   -Наверняка случайно залетела в незакрытое окно, но только это вовсе не нетопырь, они маленькие, а следы были больше кошачьих. А крыланов здесь нет. Но это что-то нетопыриное, уверяю вас, больше на потолке никто висеть не может.
   Монтгомери согласился с этим объяснением, оно было логичным и разумным и сразу представило всё произошедшее прозаичным и обыденным. Да, крупная летучая мышь могла залететь в спальню, перепугаться и всё там поразбивать. Эти рукокрылые твари, хоть и удивительно ловки в воздухе, довольно неуклюжи на земле.
   Герцогиня же любезно попрощалась и направилась в свои покои.
   Герцог долго смотрел ей вслед.
   Потом из соседнего коридора вышла камеристка её светлости, явно опять потерявшая Арлекина. Она звала кота, заглядывала в каждую дверь, не пропуская ни одного чулана, но того нигде не было.
   -Кис-кис, ну где ты?
   Арлекин не откликался.
   Тем временем луна давно переплыла за башенную стену и потонула в лёгких курчавых облаках у северного входа. Ночь пахла клевером и мятой, звенела неумолчным хором ночных цикад. Казалось, в траве поют незримые феи, отмечая ежегодную свадьбу Оберона и Титании.
   Выйдя со второго этажа на башенную стену, по которой могли проехать два всадника, Монтгомери обратил внимание на пересекающие воздух резкие всполохи и тонкие визги, поняв, что это летучие мыши охотятся на насекомых. Их подлинно было много, и милорд заметил, что они разные, среди них мелькали и довольно крупные. Ничего удивительного, что одна такая влетела в открытое окно спальни, испугалась, начала метаться по комнате...
   Луна неожиданно вышла из облаков, осветив кладбище и лощину, в которой терялась, проступая только четырьмя шпилями, часовня. Монтгомери пригляделся. Сегодня в лощине не было тумана, там было тихо и темно, и сейчас эта тишина ночного некрополя настраивала на идиллический лад. Что там делают Хилтон и Грэхем? Пьют, не иначе. Эта мысль пронеслась в голове Монтгомери и погасла. Он почувствовал, что устал и хочет спать, и побрёл к себе, а, встретив по дороге горничную, попросил передать своему камердинеру, что тот ему сегодня не нужен.
   Разделся сам и уснул быстро, едва уронив голову на подушку.
  
   Глава 16. Новое содержимое старых гробов
  

Никто не опаздывает прийти туда,

откуда никогда не сможет вернуться.

Сенека

   К утру натянуло облаков, и давление, указанное барометром в гостиной, резко упало. Монтгомери забыл передать Джекобсу, чтобы тот разбудил его утром, и был разбужен Генри Корбином около половины девятого. Тот был уже полностью одет и держал в руке ружье. За его спиной маячил камердинер герцога.
   -Скорее, Фрэдди, пока не полил дождь. Джекобс, помогите его светлости одеться.
   Монтгомери потёр заспанные глаза и поспешно, преодолевая утреннюю слабость, встал. Голова сразу чуть закружилась.
   -Что-то случилось?
   Корбин закинул винтовку за спину и только потом ответил:
   - Нет, всё в порядке. С утра пришёл Хилл, сказал, что там всю ночь было тихо, просто надо открыть двери. Ключи у тебя?
   Монтгомери нахмурился. Вчера он совершенно забыл о ключах, просто скинул охотничью куртку, в кармане которой были ключи, и положил её рядом с собой в кресло. Куртка и сейчас лежала там, где он вчера оставил её, вещи, которые он по армейской привычке аккуратно разложил рядом, тоже никто не трогал. Герцог потянулся к карману куртки и легко нащупал в нём оба ключа, ругнувшись про себя, что забыл заложить их в кисет. Слава Богу, всё обошлось.
   - Они здесь, всё в порядке.
   - Надень охотничьи сапоги. Помогите, Джекобс.
   - Пойдём прямо сейчас? - Монтгомери торопливо натягивал сапог, мешая камердинеру надеть на него пиджак.
   -Сразу после завтрака, - Корбин вытащил трубку. - Девочки затребовали завтрак к себе, леди Хильда тоже, мы наскоро перекусим и двинемся. Гелприн уже в столовой.
   Монтгомери уже успел одеться, Джекобс надел на него твидовый пиджак и сказал, что приготовил плащ на выход. Герцог кивнул и двинулся вслед за Корбином в гостиную.
   - Леди Хильда пойдёт с нами?
   -Ну, конечно, это же будет первый рассказ из уст очевидцев, как же можно его пропустить? - усмехнулся Корбин, - но Хилл сказал, что в склепе никто не шумел, никаких звуков оттуда не доносилось, значит, и рассказывать-то, боюсь, будет нечего.
   Они наскоро позавтракали яйцами и холодной свининой, Корбин приказал лакею принести бутылку бренди и плащ, Гелприн сам, не дожидаясь лакея, набросил плащ и укутал горло шарфом, и тут в столовой появилась герцогиня Хантингтон - в высоких сапогах, сером мужском охотничьем костюме из замши, темно-сером плаще и широкополой шляпе с небольшим белым пером. Монтгомери залюбовался: леди Хильда была хороша во всех нарядах, но этот придавал ей особый шарм и очарование. Её светлость оживлённо улыбалась, но удивилась, увидев в руках Генри Корбина винтовку.
   -Вы берёте с собой оружие, Генри? Зачем?
   Корбин накинул на плечи принесённый лакеем плащ, засунул в карман бутылку и забросил за спину ружье.
   -Старая солдатская привычка, миледи. Ружье и бутылка бренди лишними ни в какой экспедиции не бывают.
   -Ну, пусть так, - улыбнулась леди Хильда, - но поторопимся, мне кажется, будет дождь.
   -Вам не кажется, герцогиня, давление резко упало, мой барометр тоже предрекает скорый ливень, - на ходу бросил Корбин и обернулся к старому герцогу, - ключи у тебя, Фрэдди?
   Монтгомери снова нащупал ключи в кармане куртки и кивнул.
   Все они, вместе с ожидавшим их у кухни Хиллом, вышли из замка. Резко похолодало, вокруг болота рваными клочьями струился туман, жабы умолкли, откуда-то с севера то и дело задувал ветер, чуть пожелтевшие травы, шурша, клонились к земле. Леди Хильда, держа левой рукой свою шляпу, взяла под руку старого герцога и ни на шаг не отставала от мужчин. Гелприн, пропустив их вперёд, шёл вместе с грумом. Через десять минут они уже были на месте.
   Их ждал бледный Ливси с покрасневшим носом, закутанный в одеяло поверх пальто.
   -Замёрзли, Джордж? - Корбин сразу протянул садовнику бутылку бренди.
   -Да... нет, сэр, - садовник, однако, поспешил взять бутылку. - Просто странно, что они молчат. Я кричал, но за дверью ни звука.
   Корбин махнул рукой.
   -У них было шесть бутылок, Ливси, надо полагать, под утро их сморил сон. Открывай, Фрэд.
   Монтгомери поспешил к двери, спустился по ступеням вниз и вынул из кармана ключи. Здесь, на спуске в крипту, в десяти футах от поверхности, было теплей, чем наверху, и очень тихо. Монтгомери заторопился: эта странная тишина, отсутствие голосов Грэхема и Хилтона несколько насторожили его и даже напугали. Сверху были слышны голоса Ливси, Хилла, герцогини и Корбина, последний попросил принести из беседки фонарь, и кто-то из слуг пошёл за ним.
   Монтгомери провернул в замке ключ, вынул дужку замка из пазов металлических поручней и поспешно снял их. Схватившись за ручку, распахнул дверь. Дверь со стороны входа закрыла тень Гелприна.
   Внутри, как всегда, было темно и очень тихо. Герцогиня и Корбин переглянулись, тут как раз подоспел и Ливси с фонарём. Он протиснулся мимо леди Хильды, мистера Гелприна и графа Блэкмора, а Монтгомери, поняв, что в темноте ничего разглядеть не сможет, тоже отодвинулся к дверной раме, пропуская садовника в склеп.
   Едва тот переступил порог, осветив стены и потолок, у Монтгомери отпала челюсть.
   Склеп был пуст. На двух постаментах в центре нетронутыми высились установленные там накануне гробы. В углу стояли походные кровати, фонари, опёртые о стену винтовки и бутылки бренди. Один гроб, дорогой, деревянный, стоял неподалёку на песке. Ни Хилтона, ни Грэхема нигде не было. На полу под ногами Ливси был разметён песок. На нём не было никаких следов, кроме узких туфель и тупоносых сапог.
   Впрочем - на стене, ближе к потолку герцог заметил и ещё один след. Тот же, что он уже видел на полу в домовой церкви и в спальне мисс Сэмпл. Но промолчал.
   -Чёрт возьми, где они? - хриплый, севший голос Корбина, пророкотал у входа.
   -Но ведь... все ключи были у милорда Фредерика? Разве нет? - на белоснежном лбу герцогини проступила маленькая поперечная морщина. Голос её тоже прозвучал резче, в нём на мгновение проступили визгливые нотки.
   Монтгомери ничего не ответил, озирая при тусклом фонаре склеп. Спрятаться тут было решительно негде. При этом он заметил Хилла, вошедшего последним и остановившегося на пороге, и сэра Джеймса, стоявшего у стены со сложенными на груди руками.
   -Боже мой... - Ливси светил фонарём туда, где на боковом постаменте высился гроб достопочтенной Кэролайн Кавендиш. Гроб стоял прочно и не был сдвинут, однако фонарь в руке садовника заходил ходуном, отбрасывая на стены кривые пугающие тени.
   -Что такое, Джордж?
   - Третий гроб, сэр... Молодой леди... Они, что, по...по...пошутили?
   Теперь Монтгомери заметил такое, отчего почувствовал, как на голове зашевелились волосы. В отверстие треснувшей крышки простого деревянного гроба мисс Вайолет Кавендиш высовывались пальцы. Но это была не костлявая длань скелета, а бледная рука человека.
   Корбин тоже заметил это и медленно подошёл к Ливси, забрал у него фонарь, поставил его в стенную гробовую нишу и, приблизившись к крайнему гробу, осторожно открыл разбитую почти посередине крышку.
   Монтгомери похолодел: гроб не был пуст. Прямо на останках покойницы лежал Арчибальд Хилтон, мёртвый, как конская подкова. Его грудь была обнажена и рассечена чем-то вроде огромной лапы с пятью когтями, сердце было выдернуто из груди, но вокруг почти не было крови, лишь рубашка его была слегка бурой там, где прошлись страшные когти.
   Корбин, смертельно побледневший, поспешно сдвинул трясущейся рукой крышку с гроба достопочтенной Кэролайн Кавендиш. Она сначала не поддалась, Корбин дёрнул сильнее, ему помог опомнившийся Ливси. Под крышкой, рядом с черепом женщины, лежал граф Нортумберленд. Его грудь была также исполосована когтями, сердце вырвано из груди, представлявшей собой кровавое месиво. Третий гроб - пятого графа Блэкмора, стоял на полу и содержал только останки покойника.
   Гелприн снял шляпу, точно отдавая дань памяти покойникам.
   Несколько минут все молчали. Старый герцог, едва очнувшись от охватившего его цепенящего ужаса, обернулся к леди Хильде. Герцогиня Хантингтон казалась мраморным изваянием, изображением на холсте, была бледна и неподвижна. Корбин подошёл к ней и, не говоря ни слова, почти силой вывел её светлость из склепа. Леди Хильда молча подчинилась, едва ли что-то понимая. Монтгомери, Хилл и Ливси поспешно вышли следом, оставив фонарь в склепе. Гелприн вышел последним.
   Произошедшее было столь ужасным, что парализовало мысли и чувства, и потому осмыслялось медленно, точнее, почти и не осмыслялось. Монтгомери вынул из кармана оба ключа, и некоторое время бездумно смотрел на них, точно не понимая, откуда они взялись. Он не позаботился спрятать их под подушку и некто мог... Что мог, глупец? - одёрнул он себя. Ведь Ливси и Хилл всю ночь были здесь, в тридцати шагах.
   Милорду стало чуть легче дышать. Это не его вина.
   Леди Хильда за всё это время не произнесла ни слова, сейчас она сосредоточенно тёрла виски, потом рука её скользнула в ягдташ, который Монтгомери раньше не заметил, и вынула оттуда небольшой золотой флакончик, видимо, с нюхательной солью. Корбин тоже был растерян и сбит с толку, он суетился и явно не знал, что делать.
   -Может, обратиться в полицию, сэр? - Хилл тоже был бледен.
   Корбин тупо выслушал, несколько секунд обдумывал что-то, потом кивнул
   -Полицию? Разумеется, надо съездить в Сохэм. Но это... постойте. Вы... я всё пойму, ребята. Вы отлучались куда-нибудь от двери?
   Ливси и Хилл переглянулись. Заговорил Ливси.
   -Нет, сэр, мы все время были в беседке. До полуночи развели костёр, пожарили мясо, потом несколько раз обошли склеп, и слышали там голоса джентльменов. После полуночи дежурили по очереди и не спускали глаз с двери. Никто не приходил, сэр. Никто.
   -Но не могло ли... - Корбин судорожно вздохнул, - не могло ли такого случиться, что вы оба задремали?
   -Нет, сэр, - покачал головой Джон Хилл, - не было такого, я, даже когда была моя очередь спать, не мог уснуть, мы оба не спали до рассвета.
   -Но как это могло случиться? Как вы могли не слышать криков? Их же убивали, страшно, жутко. Крики-то...
   -Не было никаких криков, сэр, - уверенно сказал Ливси. - После полуночи я проходил там несколько раз, все было тихо. Я окликнул через дверь джентльменов, но никто не отозвался, и я подумал, что они уснули, сэр.
   -Громко окликнули?
   Ливси пожал плечами.
   -Наверное, нет, сэр. Я не знал, спят господа или нет, но будить их не хотел.
   Корбин вздохнул и повернулся к Хиллу.
   -Седлайте лошадь и верхом поезжайте в Сохэм за полицией. И, Бога ради, Джон, никому ни на конюшне, ни в замке ничего пока не говорите.
   -Хорошо, сэр.
   Герцогиня тем временем немного пришла в себя.
   -Но этого же не может быть... - пробормотала она как-то по-детски жалобно. - Как же это, а?
   Корбин обернулся к Монтгомери.
   -Что делать, Фрэдди? Полиция будет здесь не раньше чем через полтора, а то и два часа. Может, вы пойдёте в замок?
   Милорд и сам не знал, как будет лучше, всё ещё до конца не опомнившись. Случившееся просто не осмыслялось, парализовывало разум, останавливало мысли.
   Неожиданно Корбину ответила леди Хильда:
   -Нет, Генри, мы останемся. - Она бросила унылый взгляд на двери склепа. - Это всё из-за меня.
  
   Глава 17. Пустые догадки.
  

Последовательность означает,

что из одной ошибки

выводится целая цепь ошибок.

Юзеф Бестер

  
   Сам Монтгомери полагал, что Хилтон и Грэхем решили провести ночь в склепе во многом потому, что это поднимало их в глазах герцогини, однако он вовсе не считал леди Хильду ответственной за решение покойников. Ведь он сам прошлой ночью почти не думал о них и не считал, что им угрожает реальная опасность, а когда леди Хильда советовалась с ним, не предостерёг её, - следовательно, он фактически делил с ней часть вины.
   Ну и что? Всё это нелепость. Истинный виновник тот, кто убил Грэхема и Хилтона.
   Но вот кто это? И Арчибальд, и Перси были до крайности несимпатичны Монтгомери, их жуткая, леденящая душу смерть ещё не была осмыслена им, однако винить в произошедшем он никого не хотел.
   -Вы не правы, миледи, не терзайтесь, - старик подошёл к леди Хильде. - Полиция найдёт убийцу.
   Леди Хантингтон подняла на него затуманенные глаза.
   -Найдёт? - голос ещё был надломлен, но и чуть насмешлив. - Вы, правда, полагаете, что тупые полицейские констебли способны разгадать загадку, которая оказалась не по зубам людям из общества? А впрочем, - горько усмехнулась она, - кто знает, может, именно это и случится. Но это во многом моя вина, - снова обронила герцогиня. - Я не осознавала опасности, всё происходящее казалось мне какой-то мистической загадкой, может, следствием прошлого семьи или родового проклятия. Мне хотелось понять, что происходит в склепе. Но того, что случилось, я никак не предвидела. Даже предположить не могла ничего подобного. - Она покачала прелестной головкой. - Но пока нет полиции, мне хотелось бы понять, как всё это могло произойти. Мистер Ливси, - обернулась она к садовнику, голос её зазвучал устало и озабоченно, - вы точно уверены, что до полуночи из склепа были слышны голоса мистера Хилтона и его сиятельства?
   Ливси редко называли "мистером", да ещё - такие красавицы. Он с льстивой готовностью поддакнул:
   -Да, миледи, это точно.
   -И не было слышно ни стука гробовых крышек, ни шума потасовки? Вообще ничего?
   -Ничего, миледи.
   -А следы ног? Это следы джентльменов?
   -Да, миледи, на ногах мистера Хилтона были охотничьи сапоги, а у графа Нортумберленда - туфли.
   -Они и сейчас на них?
   Вопрос был странен, но в чём-то логичен.
   Корбин, до того отрешённо смотревший в сторону болот, очнулся и, видя, что Ливси колеблется, махнул рукой.
   -Я сейчас посмотрю, там же фонарь.
   Он исчез в склепе, тем временем леди Хильда продолжала расспрашивать Ливси, но ничего нового из его лаконичных ответов они не узнали.
   - Да, это их следы, - появился из склепа Генри Корбин. Он понурил плечи и побрёл к беседке.
   Все потянулись за ним, джентльмены присели на скамью вокруг леди. Ветер тем временем задувал всё сильнее, и если по выходе из склепа свежий воздух порадовал их, то теперь они замёрзли. Корбин повернулся к Монтгомери и снова предложил ему пойти с герцогиней и Гелприном в замок.
   -Сейчас польёт дождь, Фрэдди, оставаться здесь бессмысленно. Я подожду Хилла, а вы идите обратно. Осторожно сообщите всем о случившемся, но, Бога ради, без лишних деталей. Я ещё немного не в себя, - он устало нахмурился, - но... это важно... надо, наверное, будет сообщить родным его сиятельства и мистера Хилтона о случившемся? Послать нарочного? Как быть-то?
   -Подождём полицию, с этим нет особого смысла спешить, - отозвался Монтгомери. - Пойдёмте, миледи. Гелприн, вы с нами?
   Сэр Джеймс кивнул. Герцогиня тоже не возразила: ветер становился всё резче, над головами их сошлись тяжёлые тучи, было очевидно, что не миновать грозы. Леди Хильда показалась милорду Фредерику растерянной и беспомощной, совсем юной и явно сломленной случившимся.
   -Это немыслимо. Просто немыслимо. Я не верю...- Только эти слова она и произнесла за то время, когда они возвращались в замок.
   Дождь застал их почти у парадного.
   Гелприн сразу ушёл к себе. Герцогиня спросила Монтгомери, намерен ли он собрать гостей Генри Корбина сейчас или сообщит им обо всем в столовой? Милорд нахмурился и ответил, что не видит никакой причины для спешки: ни мистер Марвилл, ни Говард, ни племянницы графа не состояли в родстве с погибшими, и лучше, если им обо всем расскажет сам хозяин после прибытия полиции. Может, к тому времени что-то и выяснится...
   Монтгомери на самом деле просто было не до того: он хотел просто уединиться и спокойно обдумать случившееся. Герцогиня кивнула и тихо растаяла в анфиладе коридоров.
  
   Придя к себе, сняв плащ и укутавшись любимым клетчатым пледом, милорд сел у камина, бездумно вперился в пламя и, кажется, ненадолго даже задремал. Потом очнулся и поймал себя на том, что мысли его скользят где-то далеко, точнее, они нарочито ускользают от склепа, точно испуганные мотыльки - от тени чёрных крыльев хищной птицы. При воспоминании о склепе его до сих пор пробивал мороз, однако необходимо было осмыслить случившееся. И, глотнув коньяка, Монтгомери попытался рассуждать здраво.
   Итак, двое вооружённых до зубов мужчин, опытных солдат и охотников, запираются в склепе, откуда нет иного выхода, кроме двери. Но даже если допустить, что те два ключа, что были в эту ночь у него, кто-то взял или - что есть ещё третий ключ, тот, что потерян, - это всё равно ничего не меняло и никуда не продвигало. Ливси и Хилл утверждают, что оба не спали, и никто не мог на их глазах незаметно открыть дверь в склеп. Они же свидетельствуют, что до полуночи слышали голоса в склепе, потом всё стихло.
   В итоге двое сильных молодых здоровых мужчин убиты. Убиты настолько безжалостно и дико, что в это с трудом верится. Кем? Ответ ускользал, растворялся болотным туманом, исчезал в томящем недоумении. Милорд хлебнул коньяк, и жгучая жидкость снова обожгла нёбо и согревающим потоком потекла по холодным венам, разгоняя застывшую кровь.
   Монтгомери вздохнул. Приходилось признать невозможное. Только некая инфернальная бесплотная сила могла совершить такое. Почти беззвучно убить двух мужчин, разорвать грудь, вырвать сердца, уложить тела в гробы - человек не мог. Это было несомненно.
   Но это ставило под сомнение слова Генри Корбина, всё время уверявшего, что ничего таинственного в замке не происходит. Верил ли Монтгомери Корбину? И да, и нет. Корбин уверял, что не видел ничего странного, но значило ли это, что ничего странного и вправду нет? Не значило.
   Напротив, случившееся накануне в спальне мисс Сэмпл говорило о прямо противоположном, и сильно настораживало. Что-то, бесспорно, было, и сейчас Монтгомери окончательно понял, что Корбин знал об этом. Слова герцогини о семейных тайнах рода Корбинов, до этого казавшиеся пустыми домыслами, неожиданно наполнились содержанием, и, возможно, именно там следовало искать разгадку случившегося.
   Сам Монтгомери неоднократно слышал легенды о семейных проклятиях, но верил им слабо: большинство фактов оказывались притянутыми за уши и не выдерживали критики холодного разума, события искажались, выстраиваясь в нужную для рассказчика цепь, случайные смерти объяснялись мистически. Он понимал и Генри Корбина, не желающего копаться в грехах своих предков.
   Однако случившееся было явно чем-то нечеловеческим.
   Смерть в склепе заставляла вернуться не только к странному вторжению непонятного существа в покои мисс Сьюзен, но и к следам на полу и стенах старой заброшенной домовой церкви. Там тоже были когти. Схожи ли следы? Да, очень. Их явно оставила одна и та же тварь. Но кто, чёрт возьми? Слова герцогини о крупной летучей мыши ничего не объясняли. Не мог же нетопырь с огромной лапой пролезть в крохотное вентиляционное отверстие склепа, а раз не мог - откуда же следы на потолке склепа?
   Монтгомери вздохнул и решил после ланча потолковать с леди Хильдой.
   Он поднялся и подошёл к окну. За окнами шуршал дождь, негромко барабаня по крышам и подоконникам, расплываясь мутью по стёклам. Такая же муть, словно туманное марево, плыла и перед глазами милорда Фредерика. Его неожиданно охватило отчаяние, но не острое и болезненное горе, а, скорее, гнетущая беспросветная тоска. Монтгомери резко поднял вверх раму, просто желая очистить взгляд от мглы и вдохнуть свежего сырого воздуха.
   И ему сразу немного полегчало, просветлело в глазах, и даже немного затхлый гнилостный запах болота показался приятным. Капли дождя, прозрачные и чистые, падали на его лицо и руки, стекали по плоскостям щёк и по пальцам скорбными, но облегчающими слезами.
   Мысли его неожиданно изменили течение, точнее, он подумал, кто после Нортумберленда унаследует титул? Мы не оставляем такой пустоты в обществе, как часто воображаем. Даже в пределах одной семьи утрата не так велика, как кажется, и рана заживает быстро. На другой день после нашей смерти люди ходят по улице точно так, как ходили, когда мы были живы, и толпа не уменьшается. Пока мы не умерли, мир, казалось, существовал только для нас, но вот сердца наши перестают биться, а мир живёт себе дальше и думает о нас не больше, о летошнем снеге. Мы остаёмся до конца следующей недели в некрологах воскресных газет! Неудивительно, что о нас забывают так скоро...
   Поразительно, до чего быстро забывают богатых и титулованных - даже тех, кто обладал большой властью. По истечении краткого срока даже само имя их исчезает. Наследники и потомки присваивают титулы, власть и богатство - всё, что приносило покойному почёт и поклонение, а больше тот ничего и не оставил. Следующие поколения вовсе не так бескорыстны, как принято считать. Они выражают признательность и восхищение только в ответ на благодеяния. Они лелеют память о тех, кому обязаны знаниями и удовольствием, - причём лелеют в точном соответствии с полученными благами.
   Но мысли старого герцога снова изменили течение. Изнеженное пристрастие к жизни - следствие слабости угасающих родов. В прежние времена мужчины очертя голову бросались в превратности войны или ставили все имущество на одну карту, рисковали ради какой-нибудь страсти, и, если она не была удовлетворена, жизнь их превращалась в тяжкое бремя. Теперь наше сильнейшее пристрастие - размышление, чтение новых пьес и романов, и мы предаёмся им на досуге в тепле и безопасности.
   Но если заглянуть в старинные романы, написанные до того, как belles lettres низвела страсть до умственной игры, там полно героев, для которых жизнь "не стоит и булавки", но которые прямо-таки ищут случая расстаться с ней из чистого своенравия и непокорства духа. Они доводят своё стремление до верха безумия и готовы заплатить любую цену за полное удовлетворение своих желаний. Все остальное для них чепуха. Они идут на смерть как на брачное ложе и без угрызений совести приносят себя в жертву на алтаре любви, чести или веры. В таких поступках, по крайней мере, больше воображения и чувства, чем в присущей нам долгой, томительной жажде жизни, пусть и самой что ни на есть никчёмной.
   Не лучше ли стремиться к милой сердцу цели, нежели продлевать договор на скучную, унылую, безотрадную жизнь? Разве в дерзком вызове, брошенном смерти, не ощущается дух мученичества и духовной силы? Правда, они верили в Бога и в вечность за гробом. Безусловная вера в загробную жизнь уменьшает ценность жизни нынешней и рождает некое бытие за её пределами. Вот почему бывалый вояка, потерявший голову влюблённый, доблестный рыцарь могли совершить тот прыжок в объятия грядущего, от которого отшатывается современный скептик - более слабый, чем женщина, несмотря на весь свой хвалёный разум и суетную философию.
   В этом смысле смерть Хилтона и Грэхема не была позорной, но романтичной. Было и ещё одно, что порождало в душе старого герцога некое мутное, но волнующее чувство. Вскоре он разобрался в нём. Он ощущал злорадство, злорадство старика, готового к смерти, но пережившего молодых. Чувство, которого Монтгомери стыдился, но и, стыдясь, старый герцог улыбался.
   Было и ещё кое-что, томящее, как заноза. И его старик тоже осознал. Гелприн. Джеймс Гелприн и его странные слова: "Летящий в пропасть с пути не собьётся, но при падении в бездну самым неприятным оказывается то, что "бездна" - это просто дурной театральный эпитет, и дно у неё все-таки есть..." И ещё. Прощаясь с Хилтоном и Грэхемом, Гелприн осведомился у Арчибальда, что передать его клубным приятелям в Лондоне, а после спросил Грэхема, не передать ли и от него кому-нибудь в столице привет. Потом сэр Джеймс вежливо проговорил им вслед слова прощания. Да, он именно попрощался. Но ведь он никуда не уехал и, похоже, вовсе уезжать и не собирался, в противном случае, Корбин сказал бы ему, что Гелприн уезжает. Но Хилл, грум Корбина, проторчал всю ночь у склепа, ему было не до лошадей... Что значили эти странные слова Гелприна за столом, и почему он попрощался с Хилтоном и Нортумберлендом? Не потому ли... Монтгомери бросило в жар. Не потому ли, что тот по каким-то причинам догадался о том, чему предстоит случиться? Но как?
   Неожиданно Монтгомери вздрогнул и вгляделся в марево дождя. Нет, не почудилось. На вершине холма показались несколько человек, один из них вёл под уздцы двух лошадей. Монтгомери понял, что это Генри Корбин, его люди и, видимо, приехавшие из Сохэма полицейские. Он отпрянул от окна, торопливо набросил охотничью куртку и поспешил к выходу, надеясь встретить графа внизу и первым узнать новости.
   Блэкмор появился спустя несколько минут, увидел Монтгомери у парадного крыльца и, тихо отдав распоряжение слугам, подошёл к нему. Один полицейский остался разговаривать с Хиллом и Ливси, второй ушёл к конюшням.
   - Приехал констебль Том Брук с помощником, он уже осмотрел склеп и теперь допросит слуг в замке и поговорит с моими племянницами. Они уже знают? - Тон Корбина был утомлённый, совсем больной.
   - Нет, - чуть виновато покачал головой Монтгомери, - Гелприн, вероятно никому ничего не говорил, и я тоже решил подождать, что скажет полиция. - Ещё не договорив, герцог с нескрываемым скепсисом оглядел ражего детину шести футов росту с лицом плоским и безразличным, как стена. - Что-то выяснилось?
   - Брук утверждает, что покойные были сперва убиты, а этот ужас с вырванными сердцами - это случилось с ними после смерти.
   -Он уверен? Почему?
   -Говорит, что если бы они были тогда живы, крови было намного больше, а так кровь мертвецов свернулась. Однако мистер Брук ничего не может сказать, пока не опросит всех. Скажи Филу, пусть ударит в гонг, надо собрать всех, рассказать, что случилось.
   Но прежде, чем ударили в гонг, по парадной лестнице спустилась герцогиня в тёмном, почти чёрном платье, похожем на вдовье, но с серебряным дорогим шитьём.
   -Что-то прояснилось, ваше сиятельство?
   Корбин сообщил леди Хильде то же самое, что уже рассказал Монтгомери. Она выслушала молча, на лице её застыло лёгкое недоумение.
   Ударил гонг. Внизу появился Том Брук, он поднялся по ступеням и замер перед герцогиней со странным, озадаченно-восторженным выражением на плоском лице. В коридорах послышались шаги, из темноты узкого портала появился Эдвард Марвилл, одетый, как отметил Монтгомери, с особой тщательностью, с третьего этажа спустились племянницы графа и мистер Чарльз Говард. Гелприн пришёл из глубины коридора, где располагались его апартаменты.
   Граф Блэкмор переглянулся с полицейским и с едва слышным вздохом обратился к вошедшим.
   -Мне очень жаль, дамы и господа, но я должен сообщить вам весьма неприятные и тягостные известия. Три часа назад в склепе были найдены тела мистера Хилтона и его сиятельства, графа Нортумберленда. Они оба мертвы.
   Корбин не договорил. Раздался короткий вскрик, и мисс Монмаут, как подкошенная, упала на ковёр гостиной. Монтгомери заметил, что при этом известии Чарльз Говард побледнел, мисс Сэмпл, стоявшая чуть в стороне, судорожно ухватилась за спинку кресла. Марвилл, на мгновение замер, потом суетливо кинулся к мисс Кэтрин, но к ней уже подоспел стоявший неподалёку Том Брук, поднявший девицу и теперь усаживавший её в кресло. Мисс Кэтрин была бледнее полотна, губ на лице не было видно вовсе. Мистер Гелприн вынул трубку и, не обращая никакого внимания на дам, закурил.
   Граф Блэкмор переждал суету и продолжил.
   -Мистер Брук должен расследовать, что произошло, он поговорит с каждым, если не возражаете.
   Монтгомери заметил, как мисс Сэмпл медленно повернулась с леди Хильде, но вздрогнула и отпрянула, не сказав ни слова. Сами герцогиня Хантингтон стояла у входа, в тени двери возле зеркала, точно мраморная статуя, холодная и неподвижная, однако, заметив движение мисс Сьюзен, подняла на неё глаза. Выражения её лица герцог не рассмотрел, потому что вдруг увидел, как переглянулись Говард и Марвилл, чьи взгляды скрестились, точно две шпаги. Но тут тихо застонала пришедшая в себя мисс Монмаут.
   - Это всё она, эта тварь...
  
   Глава 18. Дознание

Неправильный ответ может оказаться

правильным ответом на другой вопрос.

Обязательно запоминайте неправильные ответы.

И подбирайте к ним правильные вопросы.

Брюс Мау

  
   Слов мисс Кэтрин почти никто, кроме стоявшего неподалёку Монтгомери и Тома Брука, не услышал, и, к чести мистера Брука, он не стал сразу выяснять их значение. Старый же герцог не понял, имела ли в виду мисс Монмаут вторгшееся в спальню её кузины странное животное или что-то, точнее, кого-то другого.
   Между тем все медленно приходили в себя, Говард, тоже забыв о дамах, вынул трубку, несколько минут оторопело смотрел на неё, потом всколыхнулся, заметив, что Эдвард Марвилл устремился герцогине и что-то тихо спросил у неё. Её светлость кивнула и тоже что-то проговорила в ответ полушёпотом.
   Полицейский сказал, что он вначале хотел бы побеседовать с теми, кто обнаружил тела, и со слугами, леди же могут пока уйти. Мисс Сэмпл, не оглянувшись на Чарльза Говарда, подошла к дяде, сказала, что неважно себя чувствует, к обеду не выйдет, а будет обедать в своих новых покоях, и вышла. Мисс Монмаут бросила беспомощный взгляд на Марвилла, всё ещё негромко беседовавшего в углу с герцогиней Хантингтон, и тоже вышла из комнаты вслед за сестрой. Она выглядела совсем больной и усталой, даже измождённой.
   Ушли и Марвилл с Говардом.
   Эдвард Марвилл, едва придя к себе, запер дверь и, подавляя волнение, присел у стола. Узнав о смерти соперников, он откровенно порадовался. Мысль о том, что же убило Хилтона и Грэхема, не пришла ему в голову, он просто предположил, что оба задохнулись в старом склепе. Но на лице герцогини он увидел только лёгкую грусть, было заметно, что она сильно раскаивается в том, что способствовала всей этой затее, но ничего, что говорило бы о трагедии любви, не было. Леди Хильда ничуть не была влюблена в своих поклонников - теперь это становилось ясно.
   Было ясно Эдварду и ещё кое-что. К нему самому герцогиня была неравнодушна. Свой былой план совращения красавицы он признал глупым, но не мог не заметить, что встречаясь с ним, её светлость была неизменно любезна и разговорчива, она хвалила его утончённый вкус и говорила, что ей нравится его облик истинного джентльмена. А недавно, встретившись с ним на террасе замка обронила, что завидует мисс Монмаут.
   Марвилл понял, что настал его звёздный час. Про себя он смеялся над Хилтоном и Грэхемом - глупцы, что тут скажешь? Накануне вечером, когда охотники ушли в склеп, он в коридоре спросил леди Хильду, кого из этих героев она выбрала? Герцогиня, игриво поглаживая своего омерзительного кота, рассмеялась, и сказала, что её сердце украли вовсе не эти джентльмены и скромно потупилась.
   Марвилл возликовал.
   Однако роковое известие было не последним событием дня. Его лакей сказал, что мисс Монмаут хочет поговорить с ним. О чём, господи? Эдвард нехотя поплёлся к невесте. Оказалось, горничная мисс Монмаут услышала их сегодняшний разговор с герцогиней, и, разумеется, болтливая дурочка только что передала его своей госпоже. В итоге Кэтрин устроила ему бурную сцену, требуя, чтобы он немедленно, сегодня же огласил их помолвку. Это никак не устраивало Эдварда Марвилла. Связать себя публичной клятвой именно сейчас, когда вожделенная цель столь близка? Это глупость, господа, просто глупость.
   Сначала он пытался вразумить Кэтрин. Заключать помолвку именно сейчас, когда только что произошёл столь ужасный несчастный случай? Фактически на похоронах? Так не делают. Столь нелепая и бестактная поспешность будет осуждена светом. К чему спешить? Но Кэт рыдала и требовала своего. Эдвард тоже вышел из себя и слова, необратимые и жестокие, вырвались у него помимо воли. Он не собирается сейчас заключать помолвку. Он вовсе не уверен в своих чувствах. Он находит её навязчивой и несдержанной и сильно сомневается, что именно она составит его счастье.
   В ответ мисс Монмаут прошипела ему, что он дурак, если надеется на взаимность с леди Хильдой. Этой ведьме никто не нужен: она просто посмеётся над ним, как посмеялась над покойниками - Хилтоном и Нортумберлендом. Эта колдунья заманила их на погибель - заманит и его, пустого, самовлюблённого глупца!
   Каково? Такого Марвилл вынести не мог и громко хлопнул дверью. Он бесился. Слова Кэтрин, ревнивые и завистливые, окончательно открыли ему глаза на всю мелкую сущность этой особы. О разрыве с ней ему сожалеть явно не придётся. Поглощённый этими мыслями, он натолкнулся на Генри Корбина, нёсшего покрывала для гробов, извинился и стремглав вылетел из замка. Хотелось пройтись, привести в порядок мысли.
   И тут он снова увидел герцогиню, прогуливавшуюся в парке. Она была грустна, но очень мила с ним. Узнав о разрыве с мисс Монмаут, она огорчилась его резкостью, покачала головой, но ничего не сказала.
   Пока происходили все эти события, мистер Брук успел опросить нескольких слуг в доме, кроме кухарки, занятой стряпней. Констебль побывал на конюшне, в плотницкой и даже, Бог весть зачем, в оранжерее, а после ланча полицейский подробно побеседовал с Генри Корбином, Джеймсом Гелприном и Фредериком Монтгомери. Как мистер Хилтон и мистер Грэхем могли оказаться в склепе? То, что сказал ему около часовни его сиятельство, звучит несколько странно, заметил он.
   -Расскажите вы, Фрэд, - попросил Корбин Монтгомери. - Я не знаю, как это разумно изложить, и сомневаюсь, что снова буду понят. Да и как можно быть понятным, если сам ничего не понимаешь? - пробормотал он напоследок.
   Монтгомери опять взглянул на Тома Брука. Сейчас лицо констебля уже не казалось таким уж плоским, разве что челюсть была тяжеловата, да нос чуть приплюснут. Глаза же были умны и многоопытны.
   Герцог вздохнул и начал.
   - Все гости графа Блэкмора прибыли сюда одиннадцать дней назад, сэр. Я приехал с мистером Чарльзом Говардом, здесь уже были племянницы графа и мистер Марвилл. На следующий день прибыли мистер Хилтон, мистер Грэхем, сэр Джеймс Гелприн и её светлость герцогиня Хантингтон. Вскоре зарядили дожди, и гости его сиятельства несколько заскучали. И тут садовник мистера Корбина сообщил, что в старом склепе снова сдвинуты гробы.
   -Кем сдвинуты? - спокойно поинтересовался Брук.
   -Вот чтобы это узнать, мистер Хилтон и граф Нортумберленд и решили переночевать в склепе. Никто из нас не мог понять причин этого движения. Гробы после того, как открывали склеп, оказывались не на постаментах, а на полу. Джентльмены решили докопаться до разгадки. До этого позапрошлую ночь они провели вместе с конюхом и садовником в беседке напротив склепа, но, несмотря на то, что они никого не видели, и в крипту никто не заходил, гробы снова оказались на полу. Точнее, два из них. Третий стоял на месте.
   -И джентльмены решили заночевать внутри склепа? Понятно. То оружие, что находится внутри, принадлежало им?
   -Да. Они взяли с собой четыре винчестера и пистолет, кажется.
   -И немало спиртного?
   Монтгомери пожал плечами.
   -Да. - Он не видел необходимости отрицать очевидное.
   -После этого заперлись в склепе?
   -Да, точнее, запереться изнутри нельзя, их закрыли мы снаружи, ключи, их два, были всю ночь у меня.
   -Понятно, - со вздохом проговорил Брук.
   Джеймс Гелприн выслушал его молча, однако размеренными кивками то и дело подтверждал сказанное. Вмешался Генри Корбин.
   -Джентльменов было довольно трудно отговорить от этой опасной затеи, мистер Брук. Я, видит Бог, пытался и милорд Фредерик тоже.
   -Мистер Хилтон и мистер Грэхем были совершеннолетними, - раздражённо бросил Монтгомери, - они понимали, что делают и чем рискуют.
   -Сомневаюсь, что они осознавали истинную степень риска, с учётом того, что с ними случилось, - спокойно опроверг герцога полицейский. - Но, как я понял со слов Ливси и Хилла, оба они уверены, что это чертовщина. А вы с этим согласны?
   -Я не верю в чертовщину, мистер Брук, - с досадой отрезал Генри Корбин и вдруг сорвался едва ли не на крик, - говорил же безумцам, чтобы не лезли туда!
   Монтгомери поморщился от крика, но он понимал гнев и ярость Корбина.
   -Успокойтесь, Генри, прошу вас, - он уныло вздохнул и продолжал, - происшедшее необъяснимо, но есть ещё одно весьма странное обстоятельство... - и Монтгомери рассказал Бруку о вторжении в спальню мисс Сэмпл, племянницы графа, весьма странной твари, оставившей следы на потолке.
   Брук нахмурился, хоть и без того был мрачнее тучи.
   -Леди Хильда считает, что это крылан, большая летучая мышь, но их здесь нет. Откуда? Много странного видит в замке и челядь.
   -Полно, Фрэдди, - перебил его Корбин, успевший уже немного успокоиться. - Слуги несут, в основном, вздор, мистер Брук. Замок стар, местами необитаем, он десятки раз перестраивался, и всех его тайн не знает никто. Двери и рамы рассохлись, при ветре слышны завывания, часто в подвал затягивает болотный туман и светляков, а воспалённое воображение, особенно женское, склонно видеть во всем мистику.
   -Джентльмены, по-вашему, тоже погибли мистически?
   -Не знаю, - опять пожал плечами Корбин. - Вы осматривали склеп. Там есть что-то мистическое?
   -Мистика следов не оставляет, сэр. И если это дьявольщина, мистер Корбин, я вам помочь не смогу. А следы в комнате мисс Сэмпл и в склепе похожи?
   Монтгомери уверенно кивнул
   -Да, они одинаковые. Такие же следы я видел и на полу в заброшенной церкви, в восточной части замка.
   -Что же, - завершил разговор Брук, - давайте посмотрим на эти следы в спальне молодой леди.
   Всё нехотя устремились в бывшие апартаменты мисс Сэмпл, но по дороге Брук зашёл на кухню - поговорить с кухаркой.
   -Он мне кажется вполне разумным человеком, - сказал Монтгомери, едва полицейский скрылся в кухонном проходе.
   Джеймс Гелприн молча кивнул.
   -Да, он едва ли поверит в рассказы миссис Кросби, но тем лучше, - отозвался Корбин. - Однако как ты полагаешь, Фрэд, может, приказать сегодня разнести еду каждому в его комнату? Собираться вместе нам будет некогда. Я ещё не послал нарочного к Грэхемам и родне Хилтона. И, чёрт возьми, как сообщить о подобном? Как всё объяснить? И гробы заказать нужно, а плотник, как назло, пьян, - с досадой пробормотал он, - сейчас за это взялись сторож и Ливси.
   Монтгомери ничего не ответил, не особо близко приняв к сердцу заботы Корбина, но сказал, что есть и вправду удобнее каждому у себя, что до гробов и нарочных - с этим все же не нужно затягивать.
   Том Брук появился из коридора со странным выражением на лице, граф же подозвал миссис Кросби и дал ей указание не накрывать пока в столовой, а подать снедь в комнаты гостям. Кухарка кивнула и исчезла.
   -Да, миссис Кросби тоже говорит, что в замке много странного, - заметил Брук, пока все они шли в бывшие апартаменты мисс Сэмпл. - Она уверяет, что видела призраков и странное существо с волчьей физиономией, лазящее по карнизу.
   -Уверяет, - кивнул Корбин, - и не одна она, мистер Брук. Но я живу в замке с рождения и ничего рокового здесь никогда не видел, абсолютно ничего, кроме тумана, бродячих собак да нетопырей.
   - Не видели?
   - Нет, - уверенно покачал головой Генри Корбин.
  
   Глава 19. Бездна призывает бездну
  

Когда поддаёшься страху перед ужасом,

начинаешь ощущать ужас страха.

Пьер Бомарше

  
   В старых апартаментах мисс Сэмпл было не прибрано, но все вещи, раньше разбросанные по полу и кровати, собрали и унесли, балдахин поправили, рама окна была опущена. Следы на подоконнике и окне, на занавесе прикроватного полога и на потолке поблекли и не казались сейчас столь заметными, как накануне, однако проступали явственно.
   Брук долго рассматривал их, потом открыл окно, выглянул наружу.
   - Да, следы похожи на те, что есть в склепе, но тут неизвестный явно проник через окно, а как он очутился в крипте?
   Корбин развёл руками.
   -Леди Хильда считает, что это некий дьявол, преследующий наш род, - ответил он. - Я не могу согласиться с этим утверждением, но согласен с тем, что это единственная версия, которая всё объясняет. Дьяволу не важны стены и запоры, ему плевать на высоту и глубину, он, если верить бабкиным сплетням, проникает в любую щель.
   Брук ничего не ответил, лишь попросил позвать лакея, чтобы его проводили, - он хотел поговорить со всеми обитателями замка. Когда Гелприн, Корбин и Монтгомери остались в коридоре одни, они снова обсудили печальный вопрос отправки нарочных в фамильные имения покойных и разошлись. Точнее, Корбин ушёл по своим делам, а старый герцог догнал в коридоре Гелприна. Он не хотел, чтобы их разговор кто-то слышал, и заговорил вполголоса.
   -Сэр Джеймс, а почему вы попрощались с Хилтоном и Грэхемом, когда оставляли их в склепе?
   Брови Гелприна чуть поднялись.
   -Мы расставались, а при расставании уместно попрощаться, - глаза Гелприна сейчас казались бельмами, настолько светлы они были. Губы его иронично изогнулись, не оставляя сомнений, что он лжёт, однако даже не скрывает этого, откровенно глумясь.
   -А ваши слова о бездне за вистом? Что они означали?
   Сэр Джеймс снова не затруднился с ответом.
   -Они означали, что глупости нельзя делать бесконечно, ваша светлость. Удар о дно бездны обычно весьма болезнен. А порой и смертелен.
   Гелприн странно посмотрел на Монтгомери: высокомерно, но, как показалось старику, доброжелательно. Он не сделал вида, что сказанное им относилось к игре, хотя и мог это утверждать. Он благосклонно издевался над покойниками и честно лгал.
   -Стало быть, вы понимали, что им грозит опасность?
   Сэр Джеймс усмехнулся.
   -А разве вы этого не понимали? Это понимали даже господа Марвилл и Говард, сказав, что попытка общаться с дьяволом - по сути, торжество безумия над здравым смыслом. Мысль, лишённая отваги, но ... а, может быть вследствие этого, очень неглупая. Господа Хилтон и Грэхем действительно попали под чары сатаны.
   -Вы говорите о герцогине Хантингтон?
   -Нет, хоть она и очаровательная женщина, - усмехнулся Гелприн, но вдруг резко прервал себя, насупил брови и отчётливо обронил, - однако раз уж вам случилось столкнуться с дьяволом, милорд, вы поступите мудро, избегая бездны.
   Голос Гелприна, хоть и негромкий, эхом отозвался от стен и прозвучал несколько зловеще.
   -Вы полагаете, что мне угрожает опасность? - напрямик спросил герцог Гелприна.
   -Разве я это сказал? - удивился Гелприн, - нет, вам ничего не угрожает. - Он скривил рот в ухмылке, - я вас уверяю также, что и джентльменам, покоящимся ныне в склепе, никакая опасность не угрожала. Их погубила собственная глупость, ударившая их о дно бездны.
   Монтгомери понял баронета. Впрочем, его трудно было не понять: Гелприн выразился очень ясно. Более того, с высказанным мнением было трудно спорить - настолько несомненным оно было.
   Но тут старый герцог снова насторожился.
   -Так, стало быть, вы считаете, что этот случай... вы хотите сказать, что это не конец?
   Гелприн улыбнулся, точнее, его губы слегка раздвинулись.
   -Насколько я понимаю, нет. Хоть я могу и ошибаться.
   Он поклонился и исчез в темноте коридора.
   В замке повисла вялая тишина.
   Монтгомери поплёлся к себе, в коридоре встретил Джекобса и лакея Корбина, нёсших ему в покои обед, подождал, пока они сервировали стол, сел обедать. Он не запомнил, что ел, поглощённый размышлениями, но мысли по-прежнему скользили мимо мертвецов в склепах, разбегались в случайных впечатлениях, цеплялись за пустые, несущественные детали.
   Разговор с Гелприном оставил двойственное впечатление. Это был, безусловно, очень умный человек, однако что-то мешало Монтгомери проникнуться доверием к его словам и к нему самому. Какая-то странная двойственность, неуловимая порочность и, что скрывать, что-то дьявольское проступало в самом Джеймсе Гелприне - и это мешало поверить его предупреждениям.
   Монтгомери понял, что лучше всего подождать, пока некое событие или слово не дадут ему новую пищу для размышлений, а пока решил отдохнуть и прилёг на диван. Некоторое время в голове его кружились недавние воспоминания: фонарь в склепе, резной ключ и дужка замка, бутылки, гроб достопочтенной Кэролайн Кавендиш, след узконосой туфли на песке пола. Казалось, он плавал в некоем наркотическом опьянении: картинка перед глазами, путанная, мозаичная и разрозненная, никак не складывалась в целый узор, разваливалась и расползалась.
   ...Его разбудил отчётливый стук в дверь, и Монтгомери с удивлением обнаружил, что за окном давно стемнело. Он и не заметил, как уснул. В дверь прошёл Джекобс и сообщил, что его хочет видеть мистер Том Брук. Монтгомери кивнул, укутался в плед. Он не знал, что сказать полицейскому сверх того, о чём они уже говорили, но понадеялся, что тот сам мог узнать нечто новое.
   Но, едва Брук с блокнотом появился на пороге, произошло нечто странное.
   Где-то в глубине коридора послышался крик - истошный, женский, быстро перешедший в визг. Столь громкий, что все вздрогнули. Монтгомери вскочил, Брук, который не успел сесть, резко развернулся к двери, столкнулся в дверном проёме с Джекобсом, Монтгомери невольно подтолкнул их, и в итоге все они вывалились в коридор и устремились вниз. На втором этаже вопль был слышнее, из апартаментов леди Хильды выглянули её компаньонка с котом на руках, сама герцогиня и Генри Корбин. Они тоже удивлённо поспешили вслед за ними.
   Дверь в комнату мисс Сэмпл была распахнута. В покоях племянницы графа кричала молоденькая горничная. Вокруг сновали миссис Кросби и ещё одна незнакомая Монтгомери горничная, не пытаясь, впрочем, успокоить кричавшую, а напротив, тоже визжа, как полоумная. Корбин, привыкший к крикам в доме, опередил всех и первым оказался в комнате, однако тут же в ужасе попятился, едва не отдавив ноги мистеру Бруку.
   На полу посреди комнаты лежала мисс Сьюзен Сэмпл в разорванном и окровавленном на груди платье. Сердца в её груди не было.
   Монтгомери почувствовал, как на голове его зашевелились волосы: по всей комнате виднелись всё те же следы - хищные, окровавленные и когтистые. В распахнутое окно задувал, с шумом вздымая штору, холодный ветер. Истошный визг горничной и экономки звенел в ушах, рыдания завывали в такт порывам ветра. В комнате стоял странный запах - болотной гнили и чуть-чуть тянуло плесенью.
   Первым опомнился Корбин. Он ринулся к плачущей горничной, резко схватил её за плечи и встряхнул.
   -Мэри, не кричите! - та умолкла, точно захлебнулась слезами, Корбин же сразу обернулся к визжавшим женщинам и тихо, но внушительно сказал, - Дороти, Энн, замолчите. Уведите Мэри в её комнату, помогите ей прийти в себя. Принесите нюхательную соль, пошлите за доктором в Сохэм. Быстро.
   Как ни странно, его голос подействовал на женщин с магической властностью, кричавшие умолкли и, чуть слышно всхлипывая и поддерживая трясущуюся девушку, торопливо вышли из комнаты. Полицейский, молча стоявший в углу, прислонясь к стене, теперь на ватных ногах подошёл к телу. Брук был сильно бледен, но, как заметил Монтгомери, проводил осмотр, несмотря на явную дурноту, достаточно педантично.
   В комнате появился сэр Джеймс, как заметил Монтгомери, с зубочисткой в руках. Глаза его спокойно обежали комнату, труп и полицейского, стоявших у стены гостей Корбина. Затем он прислонился спиной к шкафу и начал методично чистить зубы.
   Вскоре в коридоре послышались быстрые шаги, в комнате распахнулись двери, и в проёме появились Эдвард Марвилл и Чарльз Говард. Первый сначала оглядел толпу, потом опустил глаза к полу и побелел, как мел. Говард, чьи глаза сразу упёрлись в труп и полицейского, тоже побледнел, закусив губу и отвалившись к дверной раме. Он тихо прошептал: "Сьюзен...", и умолк. Эдвард же Марвилл довольно быстро пришёл в себя и тихо спросил у Корбина, где Кэтрин? Узнав, что, наверное, у себя, ничего не сказал, только опустил глаза.
   Брук спросил Говарда и Марвилла, почему они подошли столь поздно? Оба джентльмена, нисколько не растерявшись, почти хором ответили, что оба были на прогулке в парке, дошли, беседуя, до конца аллеи, и только оттуда услышали крики. Сначала даже не поняли, что за звуки, потом поспешили в замок.
   Герцог видел, что оба говорят правду, да и, признаться, трудно было предположить, что кто-то из них мог быть причастен к этой ужасной смерти, слишком уж невысокого мнения придерживался Монтгомери о смелости этих джентльменов.
   Да и что скрывать? Он никого не подозревал. Не только Говард и Марвилл тут были явно ни при чём, но кто вообще мог совершить подобное? Это никому не под силу. "Безумный, страшный день, просто кошмар, - пронеслось в голове милорда Фредерика. - Мало двух мертвецов в склепе, так ещё и третий гроб... Но кто это, Господь всемогущий, кто это творит? Почему?"
  
   Весь оставшийся день был бестолково-надрывным, всё пошло кувырком. Дождь за окном не смолкал ни на минуту, из плотницкой принесли гробы для двух погибших джентльменов, их тела на носилках уже доставили в замок, протрезвевший плотник получил указание сделать ещё один гроб - теперь для семейного склепа, но потом это приказание было отменено, Корбин решил заказать гроб в Сохэме. Две горничных попали Корбину под горячую руку, запросив расчёт, но не получив ничего, кроме приказания умолкнуть и исчезнуть с глаз долой. Корбин метался по замку, как потерянный, из коридора то и дело слышался его голос, зовущий лакеев.
   Леди Хильда, бледная и молчаливая, без единого вопроса направилась в свои покои, сопровождаемая служанкой и Эдвардом Марвиллом, который весьма кстати догадался предложить растерянной герцогине руку. Чарльз Говард проводил их тяжёлым взглядом, но вынужден был остаться в покоях Сьюзен.
   Говард был подлинно выбит из колеи и растерян. Утреннее известие о гибели Хилтона и Грэхема, что скрывать, основательно порадовало его. Он и мечтать не мог о подобном - и вот, удача! Теперь оставалось отделаться от Сьюзен и попытаться обольстить герцогиню.
   Но были и два "но". Во-первых, не следовало всё-таки разрывать со Сьюзен, пока не ясно, удастся ли ему понравиться леди Хильде. Он рисковал, погнавшись за двумя зайцами, не поймать ни одного. Во вторых, теперь опасным конкурентом становился Марвилл, который, естественно, тоже не захочет упустить свой шанс.
   И вот теперь - внезапная гибель Сьюзен. Жуть этой смерти, при всем его равнодушии к невесте, на минуту ошеломила и смертельно перепугала. Она заставляла предположить, что упорно отрицаемое Генри Корбином призрачное чудовище Блэкмор Холла - всё же не выдумка кухарок. Оно реально, причём, настолько, что способно убить. Хилтон и Грэхем, что и говорить, два глупца, игравшие с опасностью, и потому - сам виноваты, но Сьюзен ни с чём не играла. Выходит, опасности подвергается любой, живущий в замке?
   От этой мысли у Говарда похолодело на сердце.
   Ему вдруг захотелось немедля, прямо сейчас, уехать. Чарльз вообще всегда отличался особой, почти женской чувствительностью, был мнителен и не очень смел. Но все его предчувствия мгновенно отступили, едва он поднял глаза и увидел в углу спальни леди Хильду. Чёрт возьми, так ведь теперь не будет никаких помех со стороны постылой невесты!
   Говард приободрился. Марвилл будет всё равно связан присутствием мисс Монмаут, а он-то теперь свободен. Надо просто дождаться похорон и осторожно приступать к действиям. Его скорбь по поводу безвременной гибели мисс Сэмпл - прекрасный повод заговорить с герцогиней. Как пережить потерю близкого, пусть она поделится с ним опытом, ведь она тоже потеряла дорогого ей человека...
   Что же, все складывалось неплохо, Чарльз прошёл в свои покои, приказал привести в порядок смокинг и чёрный траурный шарф. Это украсит его и придаст достаточно скорбный вид на похоронах.
   ...Да, но чёртов призрак. Неужели он и вправду реален?
   Если да, то следовало убраться из Блэкмор Холла подобру-поздорову - и поскорее. Но упустить возможность получить красавицу-герцогиню и восемьсот тысяч фунтов? Тоже глупо. Но если опасность подлинно велика и есть риск лишиться жизни - чёрт с ними, с восьмьюстами тысячами. Жизнь дороже.
   Эти размышления были прерваны лакеями, поднявшими мисс Сэмпл на постель. Говард воспользовался этими минутами, чтобы покинуть спальню и, миновав пару лестничных пролётов, зашёл в бильярдную. Там сидели улыбавшийся Марвилл и хмурый милорд Фредерик, а мистер Гелприн мастерски гонял шары по зелёному сукну бильярда. Последний одновременно рассказывал, что констебль с помощником уехали в Сохэм, Корбин отправил нарочных в имения покойников, а сейчас граф поехал в Фордхэм за приходским священником. Похороны мисс Сэмпл состоятся, видимо, завтра.
   Старик Монтгомери был совсем убит, казался больным. Говард слушал вполуха, всё это мало беспокоило его, гораздо больше не нравился ему довольный вид Эдварда Марвилла. Уж не удалось ли ему добиться благосклонности от герцогини? Эта мысль пугала его.
   Но его размышления и опасения были внезапно прерваны.
   В бильярдную заглянула миссис Кросби и поманила к себе старого герцога, к которому, надо сказать, сразу по приезде прониклась доверием. Истинный джентльмен, что и говорить. Сейчас, когда хозяина не было, она предпочла обратиться именно к нему.
   -Мистер Монтгомери, там... молодая госпожа, мисс Монмаут... Её нет в комнате, она не прикоснулась к ужину. Энн говорит, что не видела леди с обеда, когда та отпустила её.
   Герцог почувствовал дурноту, но резко поднялся, перед его глазами зароились блестящие мушки, и стеснилось дыхание. Пересилив себя, не обращая внимания на удивлённое восклицание Говарда, он ринулся к покоям мисс Кэтрин. Однако впереди него уже оказался Джеймс Гелприн.
   В комнате мисс Монмаут в самом деле никого не было, ужин стоял нетронутым, но тут герцог почувствовал, что сейчас упадёт и поспешил сесть в кресло. Сделал несколько глубоких вздохов, потом поднялся и подошёл к столу. Нет, не померещилось. На белой скатерти с вышивкой по углам, недалеко от тарелки на белом фоне выделялся алый бутон, никак не связанный с рисунком. Рядом был ещё один. Это были расплывшиеся кровавые следы со следами длинных когтей.
   Чуть придя в себя, Монтгомери поднялся, схватил со стола подсвечник и внимательно оглядел комнату. Новый когтистый след он нашёл на пороге, ещё один - в коридоре, на расстоянии почти шести футов от первого. Чёртова тварь явно прыгала, точнее, пронеслась здесь и свернула на лестницу в угловую башню.
   Следов мисс Монмаут Монтгомери нигде не заметил.
   Деревянные ступени местами прогнили и скрипели при каждом шаге, старый герцог вцепился рукой в перила и продвигался вверх почти ощупью, свеча не столько освещала путь, сколько отбрасывала по стенам жёлтые блики, высвечивающие то отсыревшую штукатурку, то кирпичную кладку, искажая пропорции башни, тонувшей во мраке. За ним, он слышал это, шёл Джеймс Гелприн. Неожиданно на одной из ступеней в пыли мелькнул след. Неужели? Монтгомери сделал ещё несколько шагов и остановился. Лестница упиралась в ветхую деревянную дверь.
   Он дёрнул слишком сильно. Дверь, вовсе не запертая и державшаяся на одной верхней петле, с пронзительным скрипом распахнулась, накренившись набок. От испуга милорд отскочил, и свеча в его руке погасла. Гелприн ударил по железному пруту охотничьим огнивом, и свеча снова затеплилась. Отдышавшись и успокоившись, старик протиснулся на чердак, огляделся и сразу увидел в квадрате лунного света, рассечённого кованой решёткой на причудливые ромбы, тело мисс Монмаут, укрытое пледом. Девица была мертва. Руки её были раскинуты, в глазах застыл ужас. Гелприн остановился в ногах трупа. Герцог на негнущихся ногах сделал ещё несколько шагов, обойдя лежавшую на полу девушку. Лунный свет падал наискосок из узкой бойницы, но его было достаточно, чтобы различить то, что заставило его похолодеть. То, что он принял за плед, вовсе не было пледом.
   Сверху на трупе, словно обнимая его, лежало страшное тёмное существо с собачьей окровавленной мордой и чёрными перепончатыми крыльями нетопыря.
   Тварь была неподвижна и казалась мёртвой, даже мумифицированной.
   Гелприн несколько минут молчал, потом задумчиво обронил, что надо бы позвать на помощь.
  
   Глава 20. Мрачные тайны рода Блэкморов.

Объективно - честь есть мнение других о нашей ценности,

а субъективно - наша боязнь перед этим мнением.

Артур Шопенгауэр

  
   На крики Монтгомери вскоре сбежались все домочадцы и слуги Корбина, послали за Ливси и Хиллом. Пока разыскали фонари и носилки, да с огромным трудом спустили по узкой лестнице тело несчастной, прошло почти полночи.
   Разбуженная герцогиня с ужасом озирала тело девицы и с омерзением - жуткую тварь. Марвилл, оглядев труп, начал сильно заикаться, Говард едва не упал в обморок.
   Наутро вернулся Корбин. Когда граф понял, что произошло, силы покинули его. Монтгомери заметил, что леди Хильда взбешена и, уединившись в углу с графом, буквально шипит на него, экспансивно размахивая перед его носом руками и в чем-то явно упрекая, но Корбин, не говоря ни слова в ответ, только мрачно качает головой.
   Прибывший около семи утра констебль, узнав о новой смерти в Блэкмор Холле, распорядился собраться всем в гостиной, сам же исчез на узкой лестнице в башню.
   В гостиной, куда поплёлся обессиленный старик вслед за Говардом и Марвиллом, уже сидели у камина Джеймс Гелприн, Генри Корбин и герцогиня Хантингтон, последние снова тихо о чём-то переговаривались. Казалось, леди Хильда уговаривала крёстного сделать что-то, но тот снова отрицательно качал головой.
   Чарльз Говард не стал садиться, но бесцельно начал ходить от камина к книжным полкам и обратно, Марвилл остановился у окна и не сводил глаз с проступавшего рассвета за окном, Монтгомери опустился в кресло и уставился в пол. Джеймс Гелприн, вежливо спросив разрешения у герцогини, закурил трубку.
   Полицейский появился четверть часа спустя. Он выглядел растерянным и несколько сбитым с толку. Том Брук был совсем не глуп, но подобного в его практике никогда не было. У него были известные подозрения относительно смерти джентльменов, ибо он не очень доверял словам конюха и садовника, что они всю ночь не смыкали глаз, однако второе, столь ужасное убийство, совершенное во время его пребывания в замке, просто сбило его с толку, а новое страшное убийство второй племянницы графа уже всерьёз напугало и обескуражило.
   Чертовщина? Ну, в чертовщину Брук верил, почему нет? Но откуда она? Слова горничных и кухарки, лакеев и всей прочей челяди свидетельствовали, что в Блэкмор Холле давно творится что-то неладное. Теперь это подтвердилось. Но чертовщина, и это тоже надо признать, тоже случайно нигде не возникает. При этом хозяин всё отрицает. Почему? Что это за мерзейшая тварь, и откуда она взялась?
   -Мистер Корбин, но почему все в замке знают, что тут происходит нечто странное, а вам об этом ничего не известно?
   Граф Блэкмор побледнел, но упрямо и твёрдо повторил:
   -Я многократно слышал от слуг, что им в замке что-то виделось, слышалось или казалось, но сам я никогда ничего не видел. Мне нечего сказать.
   -Но горничная погибшей мисс Сэмпл утверждает, что её госпожа видела это чудовище с волчьей мордой и горящими глазами в своём окне. То же самое говорила и мисс Монмаут. Вы, я понимаю, могли не верить их словам раньше, но теперь, после гибели этих несчастных, разве непонятно, что мисс Сэмпл и мисс Монмаут не ошибались и им ничего не привиделось?
   -Да, - лаконично согласился Корбин, - всё просто ужасно.
   Неожиданно от окна раздался тихий голос герцогини Хантингтон.
   -Милорд, ну почему вы не хотите рассказать правду?
   Корбин круто обернулся. На его скулах заходили желваки.
   -Какую правду? - он резко вскочил, - какую правду?
   Леди Хильда подошла к крёстному.
   -Я готова признать, что есть соображения чести, мешающие вам, но сейчас... после этого ужаса... все ваши гости в опасности. Иногда нужно уметь жертвовать семейными интересами.
   Корбин опустил глаза и нахмурился.
   -Я не понимаю, о чём вы говорите.
   Герцогиня покачала головой.
   -Понимаете. Прекрасно понимаете. О проклятии Блэкмор Холла в старых летописях только упомянуто, но я не верю, чтобы в вашей семье о нём не знали. И гроб Кэролайн Кавендиш неслучайно остаётся на месте, и в склепе эти кошмары произошли неслучайно, и бедняжка Сьюзен и несчастная мисс Монмаут погибли неслучайно. И вы знаете об этом, Генри. Вы всё знаете.
   Корбин был бледен и молчал. Джеймс Гелприн, окутанный клубами ароматного дыма, исподлобья глядел на него. Монтгомери впился глазами в лицо графа.
   -Это правда, Генри?
   Граф Блэкмор пожал плечами, потом махнул рукой.
   -Отец рассказывал мне это предание, но это... это всего-навсего легенда. Пустые сказки.
   -И о чём оно?
   Корбин вздохнул и нехотя заговорил.
   -Что мой предок Джошуа Корбин, пятый граф Блэкмор, как говорили, был человеком весьма тяжёлого нрава и порочных наклонностей. Ходили слухи, что между Джошуа и его братом долгое время была распря о наследстве, и однажды Ричарда Корбина нашли мёртвым. Было сказано, что он случайно на охоте выстрелил себе в голову. Это было странно, Ричард служил в гренадерском полку и с оружием обращаться умел. В сорок лет Джошуа женился. Его супруга, с которой он весьма дурно обращался, была на двадцать лет моложе и умерла совсем молодой, оставив ему сына. Злые языки судачили, что смерть её была насильственной. Якобы супруг заключил жену в подземелье, приревновав к молодому щёголю на балу. Но следов этого не осталось, - торопливо добавил Корбин, - она могла просто умереть от чахотки.
   -И что было дальше?
   -Вскоре после смерти жены в Блэкмор Холл вернулась овдовевшая сестра Джошуа, миссис Кэролайн Кавендиш и её дочь Вайолет. Девочке, кажется, было немногим более десяти лет. Семейное предание говорит, что Джошуа совратил племянницу и много лет жил с ней, как с законной женой. Его сестра Кэролайн ни о чём не подозревала, но восемь лет спустя она узнала правду, когда поняла, что дочь беременна. Несчастную женщину парализовало. Умирая, она прокляла брата, предрекая, что ни он, ни её распутная дочь никогда не обретут покоя во гробе, что дьявол заберёт их порочные сердца, она кричала, что из утробы дочери появится демон, который будет вечно терзать наш грешный род.
   -Господи, - воскликнул Монтгомери, - и это сбывалось?
   Корбин замялся.
   - Ну, некоторые странности были. В роду стали появляться эпилептики и безумцы. Были расторгнутые помолвки и много несостоявшихся браков, появлялись мертворождённые младенцы. Многие представители рода имели неуживчивый нрав, в роду, как я заметил, происходили одинаковые дурные события. Женщин после свадьбы, а то и до неё бросали мужья и женихи, мужчины спивались и рано умирали. Шестой граф Блэкмор, Френсис Корбин, единственный сын Джошуа, был действительно неудачно женат и скончался от тяжёлого неизлечимого недуга совсем молодым. Он оставил сына, Томаса, седьмого графа Блэкмора. Тот женился поздно, его супруга умерла в родах, а сын Джеймс, восьмой граф Блэкмор, - это мой отец.
   - Он тоже был несчастлив в браке?
   Корбин пожал плечами. Его ногти впились в ладони.
   -Я не помню свою мать, - было заметно, что чем ближе история подходила к дням нынешним, тем менее словоохотливым становился Генри Корбин, и без того-то предпочитавший не касаться лишний раз семейных дел.
   - Но то чудовищное животное, что убило мисс Монмаут - откуда оно взялось?
   Корбин тяжело вздохнул.
   -Не знаю, но в деревне твердили и упорно передавали этот вздор из поколения в поколение, что мисс Вайолет ... она... родила чудовище. Голова младенца напоминала волчью. Но никаких записей в церковных книгах об этом, разумеется, нет. Мисс Вайолет утопила ребёнка в болоте, но после фермеры говорили, что они часто стали видеть ужасное существо с волчьей мордой и огромными нетопыриными крыльями. Оно вылезало из болотной тины и якобы носилось по замку. Но сам я ничего никогда не видел.
   Все молчали.
   -После, когда Джошуа был упокоен в склепе, ходили слухи, что гробы двигаются, но склеп редко открывали. Я никогда... - Корбин на миг умолк, потом продолжил, - я никогда не прислушивался к этим разговорам, считал их бабскими сказками да выдумками. Не помню сколько раз то одна, то другая служанка жаловались, что видели какие-то кошмары, призрака с горящими глазами, говорили о привидении, иногда - о чёрном дьяволе, - но я, повторяю, никогда ничего не видел и не очень-то в это верил.
   Неожиданно подал голос Чарльз Говард.
   -Сьюзен видела его своими глазами. Ещё в Лондоне она рассказывала, что в Блэкмор Холле ночами боится выходить из комнаты, и несколько раз видела заглядывавшее в окно чудовище.
   -Мне искренне жаль, если бы я только мог подозревать, что это реальность, я никогда бы не допустил, чтобы Грэхем и Хилтон спустились в склеп. Хоть я и сейчас не понимаю, как эта тварь убила их, точнее, как она могла проникнуть в склеп.
   -Дьявол не всемогущ, но его сила безмерна в сравнении с пониманием человеческим, - устало обронил Монтгомери.
   Джеймс Гелприн внимательно выслушал повествование Корбина. Рассказ графа весьма дурно подействовал на воспалённые нервы старого герцога. Он решил как можно скорее, сразу после похорон несчастных жертв родового проклятия, уехать из Блэкмор Холла и осведомился у Корбина, не будет ли тот в обиде, если сразу после погребения он уедет?
   Корбин развёл руками и покачал головой.
   -Ну, что ты, Фрэд, я понимаю. После похорон я тоже собираюсь в Лондон. Я обязан принести соболезнования семьям погибших и извинения, тем более что подобное произошло при моем попустительстве.
   Монтгомери кивнул, не слушая вопросов полицейского, что-то уточняющего к Корбина, побрёл к себе.
   Мысли его путались. Родителям Господь дал особую духовную власть над детьми за болезни их рождения. Но грешат матери, которые дерзают произносить столь безрассудные проклятия на своих детей. И вдвойне грешат дети, которые вынуждают своих родителей на такие поступки. Кто был истинным виновником этой страшной истории? Конечно же, Джошуа, явный самодур, привыкший к вседозволенности, не умевший отказывать себе в своих самых разнузданных желаниях. Он обесчестил и, конечно же, развратил свою племянницу, услаждая ночами своё распутство, а днём играя роль респектабельно джентльмена. Научил он лицемерию и свою жертву - в противном случае, сестра догадалась бы обо всём гораздо раньше.
   Монтгомери поёжился. Здесь, в этих стенах, годами творилось страшное. Кровосмешение - один из потаённых грехов, которые люди редко обсуждают, это отвратительный грех, разрушающий роды и души. Бог определил, чтобы кровные родственники не делили брачное ложе и не производили потомков. Не менее двадцати раз повторяет Писание закон против инцеста. "Никто ни к какой родственнице по плоти не должен приближаться с тем, чтоб открыть наготу. Я Господь" Почему? Потому что "Я - Господь". Другими словами, так должно быть, потому что Он имеет власть так говорить.
   Грех - ужасная вещь! Его последствия тянутся годами. Он оставляет раны, которые не заживают. И не только общество наказывало людей, совершавших инцест, но и Бог. В Его глазах это такая мерзость, что Он отказывался давать им потомство, а если давал, то на свет появлялась либо династия уродов, либо семейство выродков. Недаром ведь от связи короля Артура и его сестры Морганы рождается Мордред, будущий убийца самого Артура...
   Что почувствовала несчастная Кэролайн Кавендиш, когда узнала, что её дочь, её единственное чадо, растлил тот, кто был ей самым близким по крови, её родной брат? Какая бездна раскрылась перед её ногами? Помутился ли её разум, или она в рассудке выкрикнула слова своего жестокого проклятия? Родительское проклятие, противоречащее Божественной правде, Господь не исполняет, но попускает проклятиям иметь силу, когда его заслужили, если же вины не было, то проклятие возвращается назад - к тому, от кого оно изошло. "Как воробей вспорхнёт, как ласточка улетит, так незаслуженное проклятие не сбудется"
   Здесь мать прокляла дочь. Сестра прокляла соблазнителя-брата. Кэролайн Корбин прокляла весь род. Проклятие, исходящее от человека, который прав, имеет немалую силу.
   Особенно сильно проклятие вдовы.
  
   Глава 21. Похороны.
  

Всю тяжесть утраты

по достоинству могут оценить только те,

кто несёт гроб с телом усопшего.

Цаль Меламед

  
   Для двух племянниц графа Блэкмора гробы привезли на следующий день из Харлоу - тяжёлые, помпезные. После новой истерики двух горничных - Энн Браун и Мэри Росс - Корбин согласился дать им расчёт, но отпустить кухарку, миссис Дороти Кросби, пока в замке гости, отказался наотрез. Он кричал, что чёртова тварь, пугавшая её, сдохла, и бояться больше нечего, но упрямая женщина только рыдала и твердила, что весь этот дом проклят, и не будет тут никому покоя. В итоге граф всё же уговорил её остаться в замке до похорон, приказав Ливси и Хиллу по очереди дежурить на кухне с ружьями, и это немного сняло остроту проблемы.
   Замок опустел, но стал ещё более неприветливым и мрачным.
   Чарльз Говард одевался на похороны в состоянии нервном и раздражённом. Негодяй Марвилл явно обошёл его на повороте. Он же в итоге потерял невесту со стотысячным приданым, но взамен не приобрёл ничего. Леди Хильда после рассказа Корбина пришла в расстройство и не выходила из своих покоев. Никого, кроме хозяина поместья, не принимала.
   Эдвард Марвилл тоже нервничал. Уже второй день, как раз со дня смерти мисс Монмаут, герцогиня почти не замечала его, лишь однажды выразив ему скупые слова соболезнования. Эдвард постарался встретиться с компаньонкой леди Хильды, но та только на ломаном английском сказала, что герцогиня собирается вернуться в одно из своих поместий и пригласила туда погостить сэра Джеймса Гелприна и своего крёстного - Генри Корбина, ведь у него траур. Марвилл оторопел. Собирается уезжать?
   В день похорон прибыл священник, отец Уильям, гробы установили в домашней церкви Блэкмор Холла, отпевание было совершено под плач кухарки и скорбные вздохи леди Хильды. Корбин стоял, опершись на тяжёлую трость и низко склонив голову. Монтгомери мрачно оглядывал несчастных невест, так и не ставших жёнами. Марвилл, в идеально чёрным фраке, надушенный и расфранчённый, ибо провёл три часа, предшествовавших похоронам, в своей спальне перед зеркалом, метал мрачные взгляды в сторону герцогини. Чарльз Говард, разодетый не менее пышно, то и дело подносил к глазам платок и чуть раскачивался из стороны в сторону, рассчитывая, что леди Хильда отметил его скорбь и обратится к нему со словами сочувствия.
   Она не обратилась.
   Контрастом убитым горем женихам был сэр Джеймс Гелприн, стоявший слева от алтаря в скромном твидовом пиджаке. Он не скорбел и не изображал скорби, глаза его, бледно-голубые и почти прозрачные, казались сонными и совсем пустыми.
   Гробы установили на подводу и по вершине холма довезли до склепа, где их поставили в две боковые ниши. Возле часовни оказались вырыты три ямы. Генри Корбин приказал опустить туда гроб Джошуа Корбина, пятого графа Блэкмора, мисс Вайолет Кавендиш и достопочтенной Кэролайн Кавендиш. Над ними тоже была отслужена заупокойная служба.
   В замок все возвратились около двух пополудни.
   Корбин ушёл распорядиться об обеде, ибо все порядком проголодались. Джеймс Гелприн заказал баранью ногу. Говард и Марвилл ревниво поглядывая друг на друга, пытались развлечь леди Хильду, но герцогиня была мрачна и неразговорчива. Однако постепенно оттаяла, поинтересовалась, что собираются делать мистер Марвилл и мистер Говард? Они возвращаются в Лондон?
   Марвилл ответил, что пока не принял никакого решения, Говард тоже выразил желание ещё некоторое время попользоваться гостеприимством лорда Генри. Вошедший Корбин ничуть не возражал, только выразил надежду, что ему удастся уговорить миссис Кросби остаться.
   -Видит Бог, тут за последние пять лет сменилось девять кухарок, но ни одна так великолепно не готовила. Её фаршированную индейку с овощным гарниром, закуску из балыка, салат из креветок и яйца-пашот ни с чем не спутаешь!
   Герцогиня поддержала его.
   -Признаться, вы правы, Генри, мне понравились у миссис Дороти и "золотая треска", и форель с миндалём, и филе щуки. Йоркширский пудинг, заливной угорь, уэльский ягнёнок, мясо корнуэльского краба, ростбиф - все было прекрасно приготовлено.
   Марвилл бесился. Герцогиня вела теперь себя так, точно почти не была с ним знакома. Говард же, заметив, как бесится Марвилл равнодушным обращением леди Хильды, напротив, пришёл в отличное расположение духа.
   -Пора переодеваться к обеду, - герцогиня поднялась и выплыла из комнаты.
   Ушёл к себе и Генри Корбин. За ним исчез и Джеймс Гелприн. Не желая оставаться наедине с Говардом, Эдвард Марвилл поторопился к себе.
   Он влетел в комнату, зажёг лампу и, взглянув в зеркало, нервно потёр лицо. Сначала Марвилл не понял, что случилось, но потом замер. В комнате царила странная тишина, и было слышно, как бьётся об стекло толстая серая муха. Такая же муха сидела на лице Марвилла, где-то около лба. Но постойте... Как же это? Он ощупал лоб. Никакой мухи на его лбу не было.
   Однако стоило ему взглянуть в зеркало - пятно на лбу проступало. Эдвард вскочил, схватил лампу и подошёл к зеркалу. Как он и думал, на лбу его ничего не было. Зато на зеркальной поверхности явно проступал кровавый отпечаток когтистой лапы - слишком знакомый по последним дням. Кровь застыла в жилах Марвилла: он точно помнил, что до похорон никакого пятна на зеркале не было, ведь он одевался именно тут.
   Что же это значило? Ведь все они полагали, что чёртова тварь-убийца мертва? Как же так? Выходит, их несколько, и одна из них успела уже побывать здесь? Но как, ведь двери он запер?! Впрочем, что стоило этому исчадью ада пробраться в запертый склеп и убить Грэхема и Хилтона? Марвилл попятился к стене и упёрся спиной в дверь. Лихорадочно размышлял. Оставаться в замке было смертельно опасно. К черту эту Хантингтон с её деньгами, - жизнь дороже. Эдвард потной рукой нащупал ручку двери и осторожно приоткрыл её. В гостиной было тихо.
   -Джеймс! - крикнул он камердинера.
   Через несколько минут, которые показались ему часами, слуга появился.
   -Где тебя носит, чёрт возьми? - Марвилл вовсе не ждал ответа на свой риторический вопрос, но его камердинер Дэвис, всегда бывший занудой, педантично ответил, что не смог сразу прийти на зов господина, потому что помогал Мэтью Тейлору - лакею мистера Чарльза Говарда. С его господином было плохо, обморок.
   -Что? - Марвилл остановился. - Что ты сказал?
   Джеймс Дэвис, вытянувшись почти во фрунт, отрапортовал:
   - Мистер Говард, как вошёл к себе, на полу следы увидел волчьи, кровавые, и сильно перепугался. Дурно ему стало. Мэтью растерялся, крикнул меня, мы вместе мистера Говарда на кровать перенесли. Он велел, мистер Говард то есть, саквояж упаковать, сказал, что после обеда уезжает. Не дурак он, мол, ночевать тут.
   Марвилл молча выслушал. У него не было ни малейших оснований любить Говарда, но отказать ему в известном, и притом немалом здравомыслии Эдвард не мог. Да, берегись молчащей собаки и тихой воды. Стало быть, Говард почуял великую опасность, раз, ничего не добившись, собрался бежать. Но разве он сам ничего не почувствовал? Так ли уж неправа была Кэтрин, называвшая эту особу ведьмой? Оставаясь здесь и охотясь за деньгами, важно не потерять голову. Умно действовать стократ важнее, чем разумно рассуждать.
   -Джеймс, соберите вещи. Мы тоже уезжаем сразу после обеда.
   - А не поздно ли, мистер Марвилл?
   - Ничуть, мы до темноты доберёмся до Кембриджа.
   Слуга согнулся в поклоне.
   -Слушаюсь, сэр.
   В столовой уже ждали Монтгомери, Джеймс Гелприн, герцогиня Хантингтон и Генри Корбин. Узнав, что и мистер Марвилл, и мистер Говард решили немедленно уехать из замка, старый герцог, баронет, её светлость и его сиятельство удивились. Впрочем, не настолько, чтобы пытаться удерживать гостей.
   Корбин заметил, что и сам в ближайшее время собирается в столицу. Герцогиня Хантингтон собиралась провести остаток осени в своём имении в Нортгемптоншире, а в Лондон приехать только зимой, ближе к Рождеству. За столом велась светская беседа о видах на урожай, о количестве бекасов и новом законе о браконьерстве. Говард, не имевший экипажа и приехавший сюда в карете Монтгомери, хотел было попросить хозяина дать ему лошадей до Сохэма, но Эдвард Марвилл, любезно освобождая хозяина от забот, предложил ему место в своей коляске. Говард рассыпался в благодарностях.
   Едва подали десерт, два гостя поспешили откланяться.
   Вечер оставшиеся гости Корбина скоротали за макао. Но играть было невесело: герцогиня была подавлена, хоть и неизменно выигрывала, Корбин грустно вздыхал, Гелприн не любил играть под интерес и во время игры думал, казалось, о чём-то своём, Монтгомери не шла карта.
   Потом старый герцог уединился в своих покоях. Погода была ясная, в небе - ни облачка. От луны в небе остался крохотный огрызок, похожий на кривую иголку. Замок затих, нигде не было слышно ни звука. Тишина сливалась с пением цикад и кузнечиков, с лёгким дуновением прохладного ветерка. Эта тишина была усыпляющей и страшной. Милорд Фредерик с содроганием представил себе внутренность старого склепа, где сегодня покоились те, кто боялись и помыслить о семейной усыпальнице.
   Странно, пронеслось в его голове, он-то думал, что сам скоро окажется в таком же гробу, но вот - в гробах лежат Грэхем и Хилтон, которые были вдвое моложе, а в свадебных платьях в склепе спят вечным сном совсем молодые девицы. Воистину неисповедимы пути Господни.
   Сидеть в одиночестве было невмоготу, и старик прошёл в Белую гостиную. Он чувствовал себя совсем больным и основательно выбитым из колеи. Подумать только, только две недели назад он приехал в Блэкмор Холл отдохнуть. Кто бы мог подумать, чем всё закончится. Ему, что скрывать, не нравились ни Грэхем, ни Хилтон, но, каковы бы не были из прегрешения, заслужили ли они столь страшную смерть? Племянницы Корбина, несчастные девочки... Их мечта о замужестве была не греховной, хоть выбор обе сделали не лучший, но судьба была так жестока к ним. Да, странны, причудливы и неисповедимы пути Господни.
   В Белой гостиной сидел Джеймс Гелприн - и развлекался тем, что играл сам с собой в шахматы. Увидев старого герцога, баронет пожелал ему доброго вечера и передвинул чёрного ферзя на соседнюю клетку. Монтгомери заметил, что все это время, пока все, издёрганные и растерянные, метались по замку, Гелприн проявил редкое спокойствие и присутствие духа. Помнил старый герцог и слова Гелприна после смерти Хилтона и Грэхема.
   Монтгомери был рад, что смог увидеться с этим загадочным человеком наедине, и спросил:
   -После смерти Перси и Арчибальда, вы сказали, что это ещё не конец. А теперь, ваша милость, это конец?
   Гелприн кивнул.
   -Да, я думаю, да, однако, моё предупреждение остаётся в силе, ваша светлость.
   -Что?
   -Я по-прежнему уверен, что глупости нельзя делать бесконечно, что попытка общаться с дьяволом - по сути, торжество безумия над здравым смыслом, и, раз уж вам случилось столкнуться с дьяволом, милорд, вы поступите мудро, избегая бездны.
   Монтгомери не сказал в ответ ни слова, но, если раньше он мог проигнорировать слова Гелприна, то теперь понял, что тот знает куда больше, чем говорит. Но почему тогда, зная так много, явно ничего не опасается он сам? А он явно ничего не боится - прогуливается в одиночестве, ест с неизменным аппетитом, удачливо играет. И- смеётся, дерзновенно и беспутно. Почему?
   Герцог снова побрёл к себе в спальню, на пороге обернувшись и бросив взгляд на портрет Джошуа Корбина. Тот смотрел с портрета твёрдым и осмысленным взглядом живых карих глаз. И тоже, казалось, смеялся.
  
   Через час в дверях гостиной старого герцога послышались шаги. Вошёл Генри Корбин.
   -Ума не приложу, что написать семьям Грэхема и Хилтона, - пожаловался он.
   -А там есть, кому писать? - рассеяно спросил милорд Фредерик, - титул и поместье после Грэхема перейдёт к его младшему брату, а Хилтон - единственный сын. Все унаследуют какие-то дальние родственники. Детей ни у кого из них не было. Родителей нет в живых.
   Корбин вздохнул.
   - Нелепость, просто нелепость.
   Монтгомери бросил печальный взгляд на Корбина.
   -А ты? Как ты живёшь с таким грузом на сердце?
   Корбин пожал плечами.
   -Долгое время пытался внушить себе, что этого не может быть. Старался жить по совести, ведь помнишь в Писании сказано, что Господь не накажет сына за вину отца, тем более - прапрадеда. Я верил в это.
   -Но разве все те случаи, что происходили в роду, не пугали тебя?
   -Я старался думать, что все случайно, многое и в самом деле казалось случайным. Смерть моего отца, ты же знаешь, была естественной. Значит, полагал я, всё это всего-навсего старые легенды.
   -И ты подлинно ничего не видел в замке?
   Лорд Генри развёл руками.
   -Я не мистик и не очень-то верю в дьявола, пойми. Если что-то где то мелькало, я не считал нужным придавать этому какое-то значение, я же не женщина. Не хотелось уподобляться истеричным горничным и перепуганным кухаркам. Я же солдат. - Корбин замялся, но продолжил, - я знаю, Фрэд, такие вещи не утаишь, и я не прошу тебя молчать об увиденном здесь, однако, если можешь, постарайся не сильно распространяться о наших семейных делах. Это просто просьба, просьба другу, ибо у меня нет друга ближе, чем ты.
   Монтгомери кивнул.
   -Ну, что ты? Я и не собирался ни с кем говорить об этом.
   -Придётся, Фрэд, этого всё равно не избежать. Такого не скрыть. Просто я полагаюсь на твою порядочность и скромность.
   Старый герцог снова кивнул. Корбин, конечно, был прав, шила в мешке не утаишь. Гибель Хилтона и Грэхема не может не наделать шума в обществе, она, разумеется, будет подробно обсуждаться. Их там хорошо знают и назовут жертвами безрассудства. Наверняка возобладает мнение Марвилла и Говарда - и так ли оно на поверку было глупо?
   -Завтра с утра я думаю уехать, ты не возражаешь? - спросил он Корбина.
   -Ну, что ты, конечно, нет. Я уговорил кухарку остаться, но, боюсь, это ненадолго. Можешь себе представить, вчера ей снова померещился призрак в прачечной? А уйди она - мои гости останутся голодными. Я провожу герцогиню в её имение и поеду в Лондон.
   Тут неожиданно появился Ливси и попросил Корбина срочно прийти на кухню. Тот с досадой хмыкнул, но последовал за Джорджем.
   Его трость с тонким золотым кольцом осталась у кресла. Монтгомери взял её, повертел в руках. В ней не было ни зажигалки, ни пистолета. Обычная трость? Старик крутанул металлический наконечник, и трость моментально удлинилась вдвое, и тут же из тонкого штыря появился ещё один. Герцог некоторое время в недоумении смотрел на девятифутовую палку. Что это? Удочка?
   Тут в голове у него точно что-то сомкнулось и вспыхнуло. Мелькнуло белоглазое лицо Гелприна, его странные последние слова... Старик торопливо, заслышав в конце коридора голос Корбина, вскочил, сложил трость и, завернув наконечник, положил её на кресло.
   В нём сработало что-то, чего он в себе раньше не замечал - чувство опасности, животный страх. Монтгомери поднялся и, пожаловавшись на нестерпимую головную боль от вони болота, чуть по-стариковски волоча ноги, направился к себе в покои, пожелав вошедшему Корбину, уже взявшему свою трость, доброй ночи. В спальне старик до верха поднял раму и тяжело плюхнулся в кресло. Чёрная муть и дурной морок быстро рассеивались. Он всё понял. Точнее, начал понимать то, о чём говорил Гелприн.
   Девятифутовая трость была вовсе не удочкой. У неё было совсем иное предназначение. Старик размышлял полночи, вспоминал, анализировал, сравнивал, потом, на рассвете, вызвал Джекобса, который появился тут же, словно ждал за дверью.
   -Нужно собрать вещи, Джекобс...
   Камердинер был вышколен, однако на сей раз торопливо и нервно перебил господина.
   -Всё уже готово, милорд. Мы едем сейчас?
   Монтгомери медленно поднял глаза на слугу.
   - Сразу после завтрака. А что?
   -Ничего, милорд, - голова Джекобса нервно дёрнулась, - вы абсолютно правы, поспешим.
   -Вы напуганы, Джекобс?
   Камердинер не стал отрицать этого.
   -Да, сэр, очень. Мне здесь не нравится. Может быть ... мы позавтракаем в Сохэме?
   -Вы что-то заметили? - вкрадчиво поинтересовался старый герцог.
   Джекобс покачал головой, не глядя в лицо господину.
   -Нет, милорд, ничего определённого, но мы сделаем правильно, если уберёмся отсюда поскорей. Я взял на себя смелость... распорядился ...закладывать ваш экипаж.
   Монтгомери молчал. В другое время подобное поведение слуги рассердило бы его, он не любил, когда кто-то, тем более камердинер, принимает решения за него. Однако не сегодня. Мелькнувшая в его голове догадка, за ночь ставшая уверенностью, мрачной и леденящей душу, не умолкая, твердила то же самое. "Беги, беги отсюда" - разве не этот помысел определял сейчас его поступки? "Раз уж вам случилось столкнуться с дьяволом, милорд, вы поступите мудро, избегая бездны..." Страх и тяжесть давили сердце.
   Нельзя сказать, чтобы Монтгомери понял все, некоторые вещи оставались необъяснимыми, но мудрость и опыт старика говорили ему, что пытаться понять всё до конца смертельно опасно.
   -Хорошо, Джекобс, едем.
   -Да, милорд, - в голосе Джекобса прозвенело почти не сдерживаемое ликование. Он торопливо протянул господину трость и дорожный плед, вытащил из-за ширмы в гостиной собранные саквояжи и, едва не опережая милорда, спускавшегося по парадной лестнице, поспешно потащил их к выходу.
   Простился Монтгомери с герцогиней и Генри Корбином, не поднимая глаз и неотступно сетуя на головную боль. Выглядел он после бессонной ночи подлинно больным. Джеймс Гелприн пожелал ему счастливой дороги и вышел проводить его на порог. В глазах баронета, при дневном свете казавшихся небесно-голубыми, прыгали маленькие чёртики.
   Напоследок милорд выглянул из окна кареты на провожавших его Корбина и герцогиню Хантингтон. Благородное лицо Корбина зеркально повторяло черты Джошуа, пятого графа Блэкмора. Как же он раньше-то этого не видел? Взгляд красавицы-герцогини при волшебно-нежном выражении лица поражал холодным, водянистым, застывшим взглядом, в блестящей неподвижной поверхности её глаз было что-то тревожное, лицемерное и чахоточное. На него смотрела Вайолет Кавендиш.
   Монтгомери, чувствуя, как пробирает его до костей странный озноб ужаса, с трудом улыбнулся, помахав гостям и хозяину Блэкмор Холла на прощание рукой. Он чувствовал себя обессиленным, совсем беспомощным, и вовсе не думал о торжестве справедливости. К тому же у него не было никаких доказательств, кроме подозрений, никаких фактов, кроме внутренней уверенности. Но полицейским констеблям нужны улики, а их взять негде. К черту, поёжился старик. Только бы выбраться отсюда, только бы выбраться. К тому же, подумал он, когда каменная громада Блэкмор Холла уменьшилась и исчезла за поворотом, с некоторых людей опасно срывать маски. Тем более что это вовсе и личины. Это намордники.
  
  
   Эпилог.
   Подлинный Дьявол Блэкмор Холла.

Нет такого тяжкого преступления,

на которое умный человек

не чувствовал бы себя способным.

Альбер Камю

Мир убийц - это мир хладнокровия.

Ролан Барт

   Когда стук колёс экипажа затих вдали, в Блэкмор Холле остались только служанка леди Хильды, сама герцогиня, намеревавшаяся уехать наутро, сэр Джеймс Гелприн и хозяин замка лорд Корбин. Кухарка поехала с Ливси и Уилксом в Сохэм за провизией.
   Поводив Монтгомери, его сиятельство, поболтав с грумом о завтрашнем отъезде, поднялся по парадной лестнице в Белую гостиную, где на пуфике у камина сидела герцогиня. Она держала в руках тонкую нитку с привязанным к её концу листком, и шаловливо передвигая его по полу, заставляла рыжего кота Арлекина бросаться на него и хватать когтистыми лапами.
   -Мне кажется, свидетельства Монтгомери будет вполне достаточно. У него именно такое лицо, что любому сказанному им слову веришь, - с улыбкой бросила герцогиня.
   -Да, это удачно, что он смог приехать, - проворчал Корбин.
   -Ты убрал все следы из подвала?
   -Да, у этого дурака Брука, как я и думал, не хватило даже ума поинтересоваться постаментами. Ну, да и Бог с ним, - обронил Корбин.
   Граф Блэкмор сел у камина и несколько минут молчал, вяло размышляя.
   Дела рода Корбинов в последний год шли, надо признаться, совсем неважно. Семейное состояние таяло, всё, что оставалось - из-за склонности к мотовству и любви к чрезмерной роскоши Корбина, - это триста тысяч фунтов. Нет-нет, этого хватило бы, тем более что с годами лорд Генри стал умереннее, играл осмотрительнее и редко тратил более восемнадцати, ну, двадцати пяти тысяч в год. Но, увы, не вся сумма, лежавшая на счетах, принадлежала ему - по сто тысяч причиталось в приданое племянницам.
   Мысль о потере состояния всё чаще беспокоила Корбина. Но, хладнокровно просчитывая свои шансы, он не видел возможности безнаказанно отделаться от девиц. И, как назло, обе племянницы одновременно нашли себе женихов. Отдать двести тысяч ничтожному Марвиллу и дурачку Говарду? Это каким же дураком-то быть надо?
   Отдадим должное его сиятельству - дураком он не был.
   Теперь надо было любой ценой срочно избавиться от охотников за приданым, либо - расторгнув помолвки, либо - скомпрометировав невест в их глазах женихов. Осуществить задуманное на практике Корбин возможности не видел, однако только до тех пор, пока нынешней зимой леди в замок не прибыла Хильда Хантингтон.
   Узнавшие её близко не преминули бы назвать её светлость исчадьем ада и ведьмой, но герцогиня никому и никогда не позволяла узнать себя близко. Выданная замуж за адепта чёрной магии и утончённого развратника Герберта Хантингтона, юная герцогиня многому научилась от старого колдуна. И, узнав о затруднениях своего духовного отца, ставшего к тому времени её любовником, она легко подсказала ему возможности решения этих пустых затруднений.
   - Нужно убирать не женихов, ибо могут появиться новые: на сто тысяч желающих много. Нужно убрать невест, - спокойно заметила она.
   Любовник не спорил. Нужно. Но как?
   Герцогиня выросла в Блэкмор Холле и прекрасно, не хуже хозяина, знала его тайны. Старый замок на случай осады имел подземный ход, ведший из подвала в ложбину. Предки графа, не видя в нём надобности, выстроили на его конце часовню, в итоге в крипту можно было легко проникнуть, отодвинув рычагом, находящимся в подземелье, постамент в центре склепа.
   - Нужно отравить обеих дурочек, - изрекла герцогиня, - а после через подземелье отнести их в склеп, да уложить в старые гробы. Домочадцам же сказать, что девицы отправились в Лондон. Яд я подберу.
   -Слишком рискованно, - без обиняков отрезал Корбин. - Слуги везде суют свой глупый нос, могут что-то пронюхать.
   -Убери лишних и набери новых, не знающих замка. Впрочем... - герцогиня, задумавшись, умолкла. После минутной паузы, заговорила вновь, - ты прав. Риск надо свести к минимуму.
   Поразмышляв до ланча, она преподнесла любовнику новый план, весьма продуманный и тонкий.
   Она прикажет привезти в замок десяток огромных нетопырей, которых муж раздобыл на Филиппинах. Они сейчас, зимой, спят у неё в одном из замков на теплом чердаке. До весны они приживутся здесь и порядком попугают челядь по весне.
   -А если у тебя, - герцогиня усмехнулась, - хватит мозгов сделать Блэкмор Холл обиталищем призраков и привидений, недаром же, чай, в Оксфордах обучался, то любую смерть можно будет списать на нечистую силу.
   Этот план Генри Корбину понравился больше. С нечистой силы что взять-то? Дьявола под арест не посадишь, к суду присяжных не привлечёшь. Замок был страшен сам по себе, лестницы прогнили, окна рассохлись, дверные петли скрипели, в тёмные углы натягивало тумана. Сделать нужно было совсем немного - пару раз хорошенько испугать недавно принятую на службу челядь.
   Герцогиня могла иронизировать сколько угодно, но его сиятельство в университетах не зря штаны протирал.
   Вскоре он привёз из отдалённого города в соседнем графстве несколько плоских зеркал и так ловко собрал их, что легко создавал иллюзию появления и исчезновения призраков и духов. Даже, надо сказать, увлёкся и разыгрывал перед орущей в ужасе той или иной горничной целые феерические пантомимы: в коридоре вставали из могил мертвецы, появлялись демоны и привидения.
   Между тем план убийства всё чаще обсуждался в деталях, обрастал тонкими подробностями, кое-какие его детали герцогиня откопала в семейном предании рода Корбинов, и всё же план вызывал опасения Корбина, не желавшего рисковать ничем, а риск всё равно оставался. Но тут план неожиданно был дополнен - причём, герцогиней. В старом фолианте в книгохранилище она вычитала демонический обряд сохранения вечной молодости, требовавший принести в жертву дьяволу два сердца влюблённых поклонников. Леди Хильда решила отбить любовника у герцогини Бервик - графа Нортумберленда. Подруги ненавидели друг друга, и герцогине улыбалась мысль подложить Летиции свинью.
   Но где взять ещё одного глупца?
   - Почему бы не использовать Хилтона? - поинтересовался её любовник. Обоих он равно ненавидел - к тому же был им должен около десяти тысяч, проигранных в вист. Генри Корбин предложил пригласить Грэхема и Хилтона в замок: их гибель позволит основательно запутать следствие и отвлечёт внимание от смерти племянниц.
   Герцогиня согласилась. План обрастал новыми деталями, была раздобыта кровь с бойни, разбавлена цитратом натрия, а у графа появилась новая трость: тяжёлая, с выдвигающимся шестифутовым штырём, на конец которого нанизывалась каучуковая лапа с когтями. Обмакнутая в кровь, она везде, даже на потолке, оставляла пугающие следы.
   Что же, можно было приступать.
   Любовники были достаточно умны, чтобы учитывать случайные обстоятельства, и не привязывали свой план ни к определённому дню, ни к конкретным событиям. Леди Хильда любила импровизировать, граф тоже был человеком творческим. Он наизусть выучил дивное семейное предание о рождённом от инцеста его прапрадеда чудовище, придав ему черты крылана. Несколько раз по весне, отдав приказание навести порядок в склепе, тут же наведывался в крипту через подземный ход. Поднимая постамент, он хладнокровно сбрасывал гроб Вайолет на пол, притом что гроб Джошуа Корбина слетал при подъёме рычага сам, потом его сиятельство спускался по нескольким ступеням вниз, шваброй заметал следы на полу, опускал рычаг - и бывал таков. Легенда о двигающихся гробах была основательно всажена в головы челяди.
   Всё было готово.
   Тщательно был продуман список приглашённых, куда одним из первых попал старый герцог Монтгомери, человек безупречных правил, свидетельству которого поверил бы любой полицейский констебль. Герцогиня предлагала пригласить ещё пару друзей Корбина по клубу, но потом от этой идеи оба отказались, ограничившись Джеймсом Гелприном, племянником Хантингтона, которого держали на случай необходимости создания алиби, но в свои планы не посвящали.
   Летом герцогиня привезла в замок не только полсотни платьев, но и редкие медикаменты. Некоторые служанка герцогини выливала на дрова в чуланах мисс Сэмпл и мисс Монмаут, задыхавшихся в ядовитых испарениях. Заманить влюблённых глупцов в склеп оказалось даже проще, чем думалось, а снабдить их бутылками бренди со снотворным и вовсе ничего не стоило.
   Всё, что пришлось сделать Корбину, было сущими пустяками: надеть туфли, как у Нортумберленда, пробраться из подвала в склеп, придушить обоих сонных мерзавцев, уложить их тела в гробы, вырезать сердца дураков, наследить тростью на потолке. Потом убрать лишние следы, заменить бутылки, - и исчезнуть.
   Совет герцогини: под шумок обретения трупов незадачливых "ловцов дьявола" избавиться и от девок, которые, надо сказать, основательно успели раздражить её светлость за недолгие недели близкого знакомства, пришёлся кстати.
   Граф чувствовал себя в ударе и проделал всё идеально. Переселив Сьюзен в спальню отца, через стену от своей спальни, он, исполненный беспокойства, приказал ей никуда не выходить после наступления темноты, принять успокоительную микстуру и постараться заснуть. Девицу и вправду, трясло после известия о гибели гостей Корбина. Она выпила предложенную дядей микстуру и вскоре уснула
   Герцогиня отвлекла горничную мисс Сэмпл поисками своего весьма кстати пропавшего кота Арлекина, а граф, покончив с племянницей тем же способом, что и с Хилтоном и Грэхемом, направился с тем же увещеванием к мисс Монмаут, потом отнёс сонную девицу через боковой ход в башню, придушив её и, не заморачиваясь с извлечением из трупа сердца, просто бросил на тело девицы, по совету леди Хильды, недавно сдохшего нетопыря.
   После чего поспешил в Фордхэм - за священником.
   Рассказанное им напоследок драматичное семейное предание придало всей истории вид "истинно шедевральный", как выразилась её светлость. Было ли оно подлинным? Как ни странно, да. Но её светлость и его сиятельство действительно были прагматиками. Герцогине всегда было плевать на мнения глупцов, а Корбин не видел в инцесте ничего противозаконного. Он был любовником жены Фаррелла и, насколько знал, приходился отцом и малышке Хильде. И что? Пристроив её замуж за своего дружка Хантингтона, он не видел ничего особенного в том, чтобы после его смерти не дать ей скучать во вдовстве.
   Старик Монтгомери своими нелепыми взглядами порядком смешил его, и самым трудным в плане Корбина было выдержать мину истинного благородства и порядочности. По счастью, лицемерия и артистизма его сиятельству было не занимать. Он блестяще справился. В восторге он был и от блестящих импровизаций своей помощницы. Какие реплики, какая непосредственность, какой талант актрисы! Даже Сара Бернар казалась в сравнении с ней жалкой кривлякой.
   Генри Корбин вспомнил слова Монтгомери и рассмеялся. Проклятые роды? Они никогда не обретут покоя во гробе, и дьявол заберёт их порочные сердца? Господи ты, Боже мой, какая чепуха...
   Ну а что глупые женихи, решившие поймать соловья, наплевав на своих воробьёв? Ни Корбину, ни леди Хильде они были абсолютно не нужны, и, зная трусость обоих, Корбин, имея все ключи от всех замков в Блэкмор Холле, просто прошутил напоследок, оставив кровавые следы своей трости на зеркале и полу в их покоях. Большего не потребовалось...
  
   Джеймс Гелприн молча курил в углу на балконе, наблюдая, как уносится вдаль карета старого герцога. Он понимал, что сказал Монтгомери вполне достаточно, чтобы тот о многом догадался. И, судя по тому, как торопливо милорд откланялся, мозги у старика ещё не заржавели. Обратится ли он в полицию? Арест супруги дядюшки, не имевшей детей, сделал бы его единственным наследником покойного.
   Ну а если милорд Фредерик не захочет поднимать шум? Ну, подумаешь. Будет и другая возможность заполучить дядюшкины капиталы. Самообладание -- ключ к обладанию. Все приходит к тому, кто умеет ждать. Терпением проверяются избранные, как золото в горниле, очищенное семь раз.
  
  
   Быть подлецом
  

O villain, villain, smiling, damned villain!

My tables! Meet it is I set it down

That one may smile, and smile, and be a villain.

О подлость, подлость с низкою улыбкой!

Где грифель мой? Я это запишу,

Что можно улыбаться, и с улыбкой быть подлецом.

Шекспир, "Гамлет". Акт 1. сцена 5.

  
   Глава 1. Чарующий лик мертвеца.
  

Живопись -- это страстное молчание.

Густав Моро.

   Даже на третий класс денег не хватало и, чтобы и не пришлось просить Корнтуэйта о ночлеге, Донован решил из Лондона поездом доехать только до Ноттингема, а уж оттуда на дилижансе добраться до Шеффилда. Теперь, с трудом взгромоздив на крышу кареты саквояж, Чарльз, прижимая к груди папку с офортами, занял место у окна. Господи, только бы удалось, только бы удалось...
   Приглашение епископа Роберта Корнтуэйта, недавно переведённого в Ноттингем из Беверли и ставшего новым главой епархии, было тем счастливым случаем, упустить который Донован не мог. Они встретились совершенно случайно в подземной усыпальнице церкви Святой Этельдреды в Лондоне, где Чарльз реставрировал старые витражи, заговорили о живописи, на прощание епископ спросил его имя и адрес. Кто бы мог подумать, что из этого может что-то выйти? И вот вдруг Корнтуэйт предложил ему, никому не известному художнику и реставратору, работу в Шеффилде, входившем в его церковный округ, и эта работа, сумей Чарльз справиться с ней, позволит ему, как минимум, год прожить безбедно!
   Чтобы приехать в Шеффилд, пришлось заложить даже часы.
   -Вы, небось, художник, да? - напротив него в тесном салоне дилижанса сидел грузный человек, очертания лица которого повторяли гольбейновский портрет сэра Уильяма Баттса: тот же уверенный взгляд знающего себе цену дельца, те же немного топорные черты.
   Чарльз опустил глаза и тоской кивнул. Он знал подобных людей: прямолинейных, бестактных, говорящих, что в голову взбредёт, нисколько не задумывающихся о чувствах собеседника. Тот и вправду, оправдывая предчувствие Донована, разразился филиппикой о вертопрахах, которые вместо того, чтобы заняться делом, избирают себе глупейшие занятия, кои и прокормить-то не могут. Донован вздохнул. Обвинений подобного рода он не заслуживал: на самом деле он ничего не избирал. Младший сын небогатого баронета он не мог рассчитывать даже на церковный приход, который продали ещё до его рождения. Зная склонность мальчонки к рисованию, брат отца определил его за казённый счёт в Королевскую академию художеств, и за это следовало благодарить Бога. Чарльз окончил Академию, иногда выставлялся, но успехом не пользовался: не умел потворствовать вкусам толстосумов, любил образчики давно забытой церковной живописи, работал, в основном, в католических храмах.
   Между тем из дальнейших разглагольствований толстяка Чарльз узнал, что того именуют Томасом Бродбентом, он квакер, у него севернее Хай-стрит в Шеффилде банк.
   -В нашей семье цену деньгам знают...
   Так как Чарльз не возразил, и никто больше не поддержал разговор, банкир всё же умолк. Донован оглядел своих спутников: бледная девица с невзрачным отёчным лицом казалась горничной из небогатого дома, а подрёмывающий джентльмен лет сорока был явно с похмелья, ибо карета дилижанса быстро наполнилась выдыхаемыми им парами джина. Донован обратил взгляд за окно. Там сгущались сумерки того удивительного графитового цвета, что так очаровывали его на полотне Ван дер Нера, в его знаменитой "Деревне у реки в лунном свете": прозрачный полумрак, проступающие кружевные кроны весенних деревьев, темнеющая на фоне бледного неба островерхая крыша колокольни, отражение прибрежных кустов и туч цвета тенаровой сини и шмальты в зеркальных водах залива.
   По приезде Чарльз устроился в гостинице, в номере торопливо вынул из саквояжа сюртук. По счастью, тот совсем не помялся, недаром же Донован потратил четверть часа, чтобы аккуратно уложить его. Завтра Чарльз будет выглядеть вполне прилично. Парадная рубашка измялась, но тут уж ничего не поделаешь: Донован развесил её на спинке стула, понадеявшись, что к утру она отвисится. Денег на глажку всё равно не было. Он торопился поскорее лечь, ибо порядком умаялся за этот долгий день, но, оказавшись в постели, долго не мог уснуть: молился о завтрашнем дне, потом просто лежал без сна.
   Где-то залаяла собака. За переплётом окна, в искажённом свете казавшимся перекошенным, цикада начала резать тишину своим пиццикато. К западу от церковного шпиля в отчистившемся от туч небе засияла луна, похожая на венецианский золотой дукат. Донован, лёжа в полутьме, не сводил с неё глаз. Цвет ночного светила напомнил ему хвойный мёд Пьемонта, аурипигмент, но в середине диск затемнялся, сменяясь золотисто-коричневым тоном, цветом сардинского мёда корбеццоло, расплавленным янтарём готовым, казалось, стечь в подставленные ладони. Донован подумал, что если бы он рисовал эту луну, в неаполитанскую желть добавил бы кошенили, чуть церулеума и blanc fixe...
   ...Утро застало Донована врасплох: ему показалось, он только на минуту смежил веки, но вот в комнату уже лился ровный солнечный свет, отливавший прозрачной голубизной Каналетто. К удивлению Чарльза время, как сказала ему горничная, приближалось к одиннадцати - между тем епископ Роберт ждал его в полдень. Рубашка как была, так и осталась мятой, но Чарльзу было уже не до неё. Торопливо одевшись и взяв офорты, он поспешил на улицу.
   Корнтуэйт писал, что кафедральный собор Святой Марии он найдёт сразу, как выйдет на Норфолк-стрит. И вправду, первый же прохожий ткнул ему рукой в сторону квадратной башни с высоким пирамидальным шпилем. На её верхнем ярусе высилась колокольня. Чарльза удивило скопление людей и карет перед собором, Корнтуэйт говорил ему, что католиков в городе немного. Сейчас, с безразличием чужеземца окинув глазами толпу, он вошёл в тяжёлые дубовые двери.
   Внутри храм поразил Донована своим великолепием. Широкий неф с массивными колоннами украшали позолоченные рельефы с изображением святых. Витражи с библейскими сценами, резные боковые алтари, мраморные статуи и расписные изразцы оживали в солнечном свете. Чарльз замер в восторге. Его всегда очаровывали те времена пламенной веры, когда храмы облекались золотом, когда гимн Творцу слышался в застывшей музыке готических шпилей и барочных архитравов. А что сегодня? Дух делячества и экономии проник даже в архитектуру, современные храмы уподобляются баням или ратушам.
   Месса давно закончилась, Донован поискал глазами епископа и вдруг увидел, как в боковой неф внесли дорогой гроб тёмного дерева, в охряных солнечных лучах блестевший франкфуртской чернью. Замелькали люди в трауре, и художник понял, что почивший был совсем не беден: публика на отпевании, судя по костюмам, явно принадлежала к высшим слоям общества, в оконных просветах и дверном проёме виднелись дорогие кареты и сновали слуги в ливреях.
   Донован решил покинуть неф, но остановился при мысли, что отпевать знатного покойника мог и сам епископ Роберт. Однако он ошибся: из ризницы вскоре появился высокий священник в чёрной сутане с лицом астронома с портрета Габриеля Ревеля: огромный доминирующий нос, глубоко посаженные глаза цвета кассельской коричневой умбры. Кто-то за спиной Донована сказал, что это отец О'Брайен. Но где же Роберт Корнтуэйт?
   Первые ряды церковных скамей медленно занимали члены семьи покойного. Донован видел нескольких женщин под густыми вуалями, мужчины стояли в тени, держали плащи, пальто и шляпы в руках и пока не садились. Распорядитель похорон открыл крышку гроба, ризничий принёс и зачем-то поставил рядом большой подсвечник. Чарльз почувствовал, что ему совсем не место на чужой тризне, и, не желая уподобляться праздношатающимся и любопытным, медленно прошёл позади колонн к выходу. Навстречу шли две плачущие девушки в почти одинаковых платьях из тёмного вердрагонового шанжана, он вынужден был на мгновение посторониться, и тут неожиданно его взгляд упал на открытый гроб. Чарльз застыл, онемев.
   На белых гробовых покровах покоился молодой человек лет двадцати. Волосы цвета газовой сажи оттеняли бледное лицо ангельских очертаний. Особенно удивлял разрез закрытых глаз: длинный, изогнутый у висков, усугублённый тёмными ресницами. Бледный рот с бесцветными губами завораживал классической строгостью, а на впалых щеках фарфоровая белизна переходила в голубоватый оттенок лиц мадонн Карло Дольчи, то ли неземной, то ли потусторонний. Чарльз не мог оторвать взгляда от покойника, забыв обо всём.
   Он не мог сказать, сколько простоял так - неподвижно, зачарованный мёртвым ликом, но вдруг ощутил на плече тяжесть чьей-то руки и обернулся. Рядом стоял Роберт Корнтуэйт: тяжёлое удлинённое лицо с большим носом, но, по контрасту, мягкие губы и очень умные глаза.
   -Мистер Донован, рад, что вы приехали, - Корнтуэйт окинул Чарльза внимательным взглядом.
   Донован растерянно кивнул в ответ, безумно сожалея, что придётся уйти: лицо мертвеца заворожило его и не отпускало. Как ни странно, Корнтуэйт словно понял его. Он тихо спросил:
   -Вы были знакомы с мистером Мартином Бреннаном?
   Чарльз смутился: мучительно хотелось остаться в храме, но ложь всегда претила ему.
   Он покачал головой.
   -Я... нет. Я никого в Шеффилде не знаю. Мистер Бреннан, вы сказали? Я не знал его, просто... - он опустил глаза, - это же рафаэлевский лик ангела, - прошептал он и столь же тихо спросил, - отчего он умер?
   Епископ, видимо, подлинно был умён. Он неспешно взял художника под руку, подвёл к боковому алтарю, потом они поднялись на место органиста, откуда открывался совсем иной вид на мертвеца, теперь фарфор лица отливал цинковыми белилами с толикой киновари и сиены, точнее, цветом алавастровых кипрских сосудов. Чарльз снова почувствовал, что не может оторвать от него глаз, пытаясь превратить шероховатую доску памяти в гравюру меццо-тинто, выскабливая и выглаживая фон, достигая постепенных переходов от тени к свету. Не упустить, запомнить глубину и бархатистость тона, богатство светотеневых оттенков этого небесного лика - ни о чём другом Донован сейчас думать не мог.
   Между тем епископ, убедившись, что их никто не слышит, тихо ответил на вопрос живописца.
   -Мистер Бреннан умер оттого, что перестал жить.
   Как ни зачарован был Донован лицом в гробу, тон Корнтуэйта насторожил его: в ледяном спокойствии епископа проступило что-то сумрачное и гневное, словно он догадывался о чём-то весьма дурном, но по непонятной причине не хотел оглашать этого. Сами же слова, несмотря на их явную бессмысленность, вовсе не выглядели издёвкой, нет, в них тоже обозначилась какая-то скрытая тёмная логика. Чарльз отвёл глаза от гроба и внимательно посмотрел в лицо Роберту Корнтуэйту. В глазах епископа чернела ночь.
   -Вы хотите сказать, что он...самоубийца? - прошептал Донован.
   Епископ пожал плечами. Его голос снова изменился, напомнив теперь менторский тон судейского крючка.
   -Он был найден мёртвым в загородном доме Бреннанов на Дальнем выгоне. Но на шее не было петли, в теле - пулевого отверстия. Шеффилд славится своими ножами, но ничье лезвие его не оцарапало. Ничто не говорило и об отравлении ядом или газом, хотя именно это вначале заподозрили. Близкие противились вскрытию, но полиция в таких случаях умеет быть настойчивой. Но в итоге полицейский врач сказал именно то, что я вам уже сообщил: он умер оттого, что перестал жить. Он обронил, что, возможно, покойник принял чуть больше снотворного, чем нужно... Но и это спорно. Просто остановилось сердце.
   Донован смерил епископа внимательным взглядом, потом снова посмотрел на мертвеца во гробе. Над ним склонилась рыдающая женщина, лица которой Чарльз не видел из-за густой вуали. Её пытался успокоить седоватый джентльмен с благородными чертами, но она оттолкнула его руку с платком и снова зарыдала.
   Гроб закрыли. Началась панихида. Донован со сжимающимся сердцем слушал интроит "Requiem aeternam", потом задумался, и звуки словно затихли в нём, уступив место томительным и горьким мыслям. Магия мёртвого лица уже отпустила, чары развеялись, теперь живописец даже изумлялся той власти, что обрёл над ним лик покойника. Донован не склонен был корить себя за это: художник - раб красоты, однако он впервые ощутил это рабство как заворожённость, очарованность и подчинённость, раньше это было лишь любованием и услаждением.
   Сквозь эти мысли до него донеслась секвенция "Dies irae", и Чарльз с особой горечью прочувствовал распад и тлен той красоты, что овладела им. Откуда-то долетели нежные голоса: "In paradisum deducant te Angeli, in tuo adventu suscipiant te martyres, et perducant te in civitatem sanctam Jerusalem" , и под древний антифон гроб вынесли из храма.
   - Ему предстоит покоиться в семейной усыпальнице на кладбище Нортон, - голос епископа раздался рядом и снова вывел Донована из задумчивости. - Сойдёмте вниз.
  
   Глава 2. Епископ-искуситель.
  

Глупо избегать искушений,

против которых всё равно не можешь устоять.

Оскар Уайльд.

   Теперь Донован почему-то испугался. Ему показалось, что он вёл себя совершенно непростительно: вместо того, чтобы выказать интерес к поручению епископа, сразу заговорить о витражах, показать свои наработки и офорты, он, как глупец, вытаращился на чужой гроб! Он словно забыл, насколько важно для него получить этот заказ! Донован ругал себя последними словами.
   Однако епископ, казалось, не заметил его оплошности. Корнтуэйт спокойно отвёл его в правый неф, рассказал о планах ремонта, замене витражей, посмотрел его рисунки. В папке лежали ещё несколько чистых листов, и епископ неожиданно спросил, есть ли у него с собой сангина или итальянский карандаш? Да, они всегда были в кармане сюртука. Чарльз торопливо достал пачку сангины. Он ждал, что ему укажут на необходимость изменений в офортах и приготовился выслушать замечания. Но Корнтуэйт ткнул пальцем в чистый лист бумаги и приказал:
   -Нарисуйте покойника.
   Чарльз вздрогнул. Он не ожидал этих слов, был изумлён, но при этом испытал странное волнение, то блаженное томление творца, когда мелок сангины становится продолжением руки, а рука Святым Духом движется по бумаге. Он и сам, покинув храм, писал бы этот лик, пытался бы отразить его в сангине, сепии, бистре, итальянском карандаше, угле и, конечно же, масле. Донован даже мысленно примерял уже оттенки смешения цинковых белил с кроном, массикотом и кадмиевой желтью, с реальгаром и кёльнской умброй. Он видел тот алавастровый оттенок бледной кожи, но пока не знал, как передать затемнения впадин на щеках - добавлением ли vert-de-gris, серо-зелёного оттенка, или vert-de-pеche, зелени персика?
   ...Сангина оставляла на листе мягкие мазки тёплого рыже-коричневого цвета, и мёртвое лицо оживало в них, согревалось. Потом Донован напрягся и остановил скользящую по бумаге руку.
   -Какого цвета были его глаза? - этот вопрос был продиктован каким-то непонятным самому живописцу любопытством: ведь в сангине цвет неотразим.
   -Тёмный смарагд, вер-гинье, - ответил епископ. Донован не удивился: Корнтуэйт ещё в Лондоне сказал ему, что когда-то учился живописи. - Но рисуйте именно мёртвого, как вы его увидели.
   Через пять минут работа была закончена. Чарльз отстранился от листа. Да, память не подвела, пропорции схвачены безупречно, так же совершенен абрис лица и тонких скул, но теперь мёртвый казался спящим. Корнтуэйт тоже смотрел на лист, нахмурясь и выпятив нижнюю губу, отчего его лицо обрело гневное и несколько брезгливое выражение. Однако слова епископа контрастировали с его недовольным видом.
   -Пред тем, как послать вам приглашение, мистер Донован, я навёл о вас справки в Академии. Люди, с чьим мнением стоит считаться, сказали, что вы талантливы, нечестолюбивы и честны. Теперь я понял, что меня не обманули. Я обещал вам двести фунтов за замену витражей. Я заплачу вам всю сумму авансом, сейчас. Вы будете заниматься этой работой, но у меня будет к вам и иная, особая просьба. В конце недели я пойду в дом Бреннанов на соболезнование. У моего отца было тринадцать детей, у его брата - десять, у сестры - одиннадцать. В итоге - у меня столько племянников и племянниц, что я никогда не могу их запомнить и даже просто сосчитать. Я представлю вас как своего племянника и тем открою вам вход в этот дом. Я не прошу вас выяснить, что случилось с мистером Бреннаном, вы не полицейский. Просто смотрите, наблюдайте, пытайтесь понять. У вас хороший глаз. О своих подозрениях не скажу - они собьют вас с толку.
   Художник изумился.
   -Но ведь в доме будет траур...
   -Да, но они принимают, - пожал плечами епископ, - а я был старым другом мистера Ральфа Бреннана, главы семейства.- В глазах епископа снова замерцали антрацитовые искры.- Вы остановились в гостинице?
   Ошеломлённый Донован кивнул.
   -Да, в гостинице миссис Харрисон на Грин-лейн.
   -Сегодня же вы переберётесь в дом при храме, там есть две комнаты в башне, кстати, в них удобно работать: окна выходят на восток и на запад. Жить будете бесплатно, - не могу же брать деньги с племянника, - иронично проворчал епископ.
   Чарльз растерянно молчал. Мысль о том, что сегодня у него в руках будут двести фунтов, изумила его, но это изумление меркло по сравнению с предложением епископа. Он ещё в храме понял: Корнтуэйт подозревает, что в смерти Мартина Бреннана далеко не всё чисто. Но почему, если у Корнтуэйта есть подозрения, он не поделится ими с полицией? И если полиция ничего не нашла, что сможет он?
   Однако возражать епископу Донован не хотел, ибо вся его душа пришла в смятение. Он хотел войти в этот дом. Чарльз почти угадал и то, почему Роберт Корнтуэйт решил дать это странное поручение именно ему: наблюдательный епископ, безусловно, заметил очарованность Донована мёртвым ликом и решил, что тот не откажется. И умный искуситель не ошибся: хорошо зная, что такое искушение, этот соблазн Чарльз отторгнуть не мог и не хотел.
   Было и ещё одно соображение, куда менее значимое, но и оно повлияло на Донована. Он был совсем одинок в этом городе, и возможность завести хоть какие-то новые знакомства среди своего круга, иметь возможность перекинуться с кем-то словом, хоть изредка прийти куда-то с визитом - тоже была важна.
   Роберт Корнтуэйт оказался человеком дела: через час деньги были выплачены, комнаты предоставлены в полное распоряжение Донована, выбраны наброски для двух витражей. Чарльзу понравились его новые комнаты - уютные, чисто убранные и имевшие отдельный вход со двора. Он мог возвращаться в любое время, никого в доме не беспокоя. Мастерская же при церкви была неплохо оснащена запасами цветного стекла и олова, на стенах аккуратно крепились инструменты: стеклорезы с латунными рукоятками, щипцы для разлома стекла и ножницы по металлу, на полках золотилась фолия, медная патина, блестели маленькие гвозди. Чарльзу осталось только помянуть добрым словом своего предшественника.
   Донован снова встретился со своим попутчиком мистером Бродбентом, который хоть и весьма удивился, снова увидев художника, но узнав, что тот хочет хранить в его банке пару сотен фунтов, посмотрел на него совсем другими глазами, не стал читать ему проповеди и учить жить, но любезно заверил нового клиента в надёжности своего банка.
   Чарльз не смог устоять и ещё перед одним искушением: вечером того же дня он заказал себе у лучшего портного города с Сент-Джеймс-стрит новый сюртук и фрак, купил шляпу, несколько рубашек, две пары ботинок и часы, которых так не доставало. Это было транжирством, но Донован оправдывал своё мотовство тем, что слишком обносился за последний год, к тому же, если уж ему предстояло выйти в свет, то вовсе не хотелось выглядеть "бедным родственником" епископа.
   В писчебумажном магазине Брука на Грин-лейн Донован купил большую пачку бумаги. Закусив в небольшой харчевне на Тудор-стрит, он, расположившись в новом жилище, торопливо разложил по полкам шкафа покупки и вещи, и весь вечер снова рисовал чарующий мёртвый лик, удивляясь тому, что лицо всякий раз, сохраняя безупречное сходство с оригиналом, выходило по-новому, точно открывая ему нрав умершего. Стоило чуть усугубить тени у висков - лицо обретало задумчивость, если Чарльз смягчал очертания лица, затушёвывая в технике sfumato резкие зигзаги теней, - лицо застывало, становилось сонно-умиротворённым, а изображение в технике chiaroscuro, в резком противопоставлении света и тени, как на файюмских портретах, сообщало мёртвому лику что-то порочное.
   Утро и весь следующий день Чарльз провёл в мастерской, занимаясь витражами. В ушах его в такие часы обычно звучала музыка: сам он помнил, как в детстве звуки органа в храме соединялись с колебаниями воздуха и светом, струящимся сквозь цветные стекла витражей, в великую симфонию духа Жаль, старинная витражная технология утрачена. Но сам он не подражал средневековым подлинникам, а использовал новые приёмы росписи, игнорировавшей деление окна перемычками переплёта и отказавшейся от свинцовых швов.
   Сейчас он работал по уже готовым эскизам, но то и дело ловил себя на странном волнении: не на приподнятом ликовании мастера при удачном воплощении замысла на холсте, и не на вдохновенном порыве, ибо витражная работа его не требовала. Нет, он волновался в нетерпеливом ожидании визита к Бреннанам, понял он.
   Но почему? Что может ждать его в доме покойного? Почему он беспокоится?
   В мастерскую заглянул Джон Райт, пожилой причётник храма, и с интересом начал наблюдать за работой приглашённого епископом художника. Корнтуэйт познакомил их ещё накануне. Старик походил на отца Дюрера, запечатлённого им на портрете: твёрдый взгляд из-под красноватых век, жёсткий разрез безгубого рта, краснота на кончике толстого носа. В глазах старика производство витражей было почти таинством, но этот Донован гордецом вроде не был: охотно объяснял непонятное, рассказал о формуле, по которой рассчитывается суммарный вес витража, растолковал, что определить истинную окраску цветного стекла можно только при полуденном освещении.
   Неожиданно художник оторвался от работы и спросил старика:
   -А вы ведь местный, Джон?
   Старик кивнул. Он родился в Шеффилде, работал на угольной шахте Нанэри, а теперь ушёл на покой, пояснил он.
   -А вы знали покойного мистера Бреннана? Когда я приехал, его как раз отпевали.
   Лицо Райта не изменило своего безмятежного выражения. Было ясно, что безвременная смерть молодого джентльмена для него - скорее повод для разговора, чем для скорби.
   -Ну, сказать, чтоб знал - нет того. Он - джентльмен, а я кто?
   -А семья его известна в городе?
   -Бреннаны? Да, семейство почтенное, - в голосе причётника, размеренном и неторопливом, не было и следа волнения. Донован узнал, что Бреннаны щедро жертвуют на храм, а миссис Бреннан входит в совет попечителей госпиталя Шрусбери, того, что построен на средства его сиятельства Гилберта Хэдфилда ещё в 1627 году. - Миссис Бреннан в родстве с Хэдфилдами, - пояснил Райт.
   Донован продолжал работать, одновременно обдумывая сказанное, а Райт спокойно продолжил:
   -Уважаемые люди, а если вы что слыхали стороной о мистере Патрике, мол, место ему в Мидлвуде, думаю, вздор это все, обычные сплетни.
   Чарльз не понял сказанного и недоуменно спросил, о каком Мидлвуде идёт речь? Что это?
   Старик нахмурился, но брови его тут же и разошлись. Он махнул рукой и кивнул.
   -Я и забыл. Вы ж не из этих мест... епископ Корнтуэйт сказал, из самого Лондона. Мидлвуд - это лечебница в пригороде между Мидлвудом и парком Уодсли, к северу-западу от города. Для душевнобольных.
   Донован чувствовал, что старик ждёт вопроса, но понимал, что спрашивать о чём-либо рискованно. Его молчание пришлось Райту по душе: он подумал, что художник - человек приличный, не суёт нос, куда не нужно. Истинный джентльмен, стало быть. Донован тем временем, чтобы скрыть замешательство, начал дублировать эскиз будущего витража в натуральную величину на картоне. Теперь, объяснил он старику, нужно нанести на матрицу линии эскиза и начать нарезку стекла на отдельные фрагменты.
   -Мистер Донован? - негромкий женский голос раздался из-за полуоткрытой двери, и в мастерскую, к изумлению Донована, заглянула женщина с портрета Франса Халса: со сложенными на обширном животе руками, с округлым приятным лицом, дополненным, правда, лишним подбородком. Райт, вспомнив о вечерней службе, поспешил уйти. - Я - Мэри Голди, кухарка, - представилась женщина, - его преосвященство распорядился, чтобы вам обед в четыре подавали, так я спросить, вам сюда приносить или в комнаты ваши?
   Щедрость епископа Корнтуэйта начала даже настораживать Донована. Он рассчитывал на небольшой аванс, но то, что получит оплату вперёд, бесплатную квартиру, да ещё и стол, - превосходило все его ожидания. Он действительно почувствовал голод и решил, что на сегодня достаточно, и миссис Голди принесла ему обед в комнаты.
   Не менее приятным сюрпризом была и стряпня кухарки, всё было отменно приготовлено, а кое-что порадовало Донована и того больше: миссис Голди не умела молчать, и стоило задать ей вопрос, начинала говорить без умолку. За четверть часа Донован узнал больше, чем за полдня, проведённых с Райтом.
   -Бреннаны? О, конечно, такое горе, такое горе... Мистер Мартин. В такие годы, так безвременно...
   Донован узнал, что семейство Бреннанов сегодня возглавляет миссис Бреннан, урожденная Эмили Хэдфилд. В её доме после смерти мужа, мистера Ральфа Бреннана, живёт его младший брат, Джозеф, который, умри мистер Ральф бездетным, унаследовал бы состояние Бреннанов. Но у мистера Ральфа потомство имелось. Это были братья Райан, Патрик, Мартин и Уильям да их сестра Элизабет. Теперь вот, трое остались. Мистер Уильям погиб, такое горе, подумать только, так теперь и мистер Мартин! Боже мой!
   В доме, как выяснил Донован, жили и другие родственники, кузины и кузены Бреннанов. Это были три дочери Кэтрин и Летиция Ревелл и Томас - сын младшей сестры покойного мистера Ральфа и мистера Джозефа миссис Лавинии Ревелл. Они как бы бедные родственники. Но и это не всё. В доме сегодня гостили мисс Энн Хэдфилд и её брат Эдвард - они - богачи, племянники миссис Эмили. Но смерть, она, как собака приблудная: где её раз накормили, туда и возвращается. Мыслимое ли дело - три смерти за год - и всё в одном доме?
   С кухаркой Донован мог позволить себе быть более разговорчивым.
   -А кто ещё, кроме мистера Мартина, умер-то? Вы сказали, трое остались?
   -Мистер Ральф Бреннан, хозяин, умер в прошлом году, за ним сын его младший - Уильям, он с собой покончил, а теперь вот...
   -Покончил с собой? - ужаснулся Чарльз.
   Кухарка вздохнула и развела руками, давая понять, что подобные богопротивные ужасы, увы, встречаются и в Шеффилде. Донован тоже решил уйти от болезненной темы.
   -А братья и сестра Бреннан все тоже очень красивы?
   Этот невинный вопрос неожиданно прервал поток красноречия миссис Голди.
   -Красивы? - она остановилась, словно лодка, севшая на мель, - ну...конечно, моя приятельница, миссис Чепмен, наша портниха, говорит, что на платья молодая леди тратит по двести фунтов в год. Красивая она, конечно. Да и мистер Патрик - он тоже прекрасно одевается. А вот мистеру Райану и выряжаться нечего. Такой джентльмен и голый - джентльменом останется.
   Чарльз снова подивился. Он не уразумел, была ли в голосе кухарки насмешка, или миссис Голди подлинно считает, что красивой девицу делает платье? Донован был художником. Для него лицо человека и его манеры подлинно отражали суть: разрез глаз и морщины на лбу могли рассказать ему куда больше, нежели обычному человеку. Миссис Голди глупой не была. Это Чарльз понял сразу. Болтала же она, в основном, от долгого молчания у плиты. А раз так, она могла не понять его только намеренно.
   Что же представляют собой братья и сестра Бреннан? Почему столь странно отозвалась кухарка об их внешности? Почему Джон Райт обмолвился про безумие одного из братьев, назвав, правда, эти слухи - сплетнями? Почему покончил с собой Уильям Бреннан? Вспомнив отпевание и похороны, Донован осознал, что кроме головы покойного на шёлковых гробовых покровах - он не видел ничего. На церемонии были несколько десятков людей, две женщины в одинаковых шанжановых платьях прошли мимо к скамьям в первых рядах, у гроба рыдала женщина под вуалью, её утешал красивый пожилой человек. Больше Чарльз, увы, ничего не заметил.
   Но Донована удивляло другое. Он не был любопытен: сплетни наводили на него тоску, злоречие утомляло, он забывал рассказы досужих кумушек, если где слышал их, раньше, чем отворачивался. Да что там! Его память была его силой и его бедой: причудливая, живая, непостоянная, она сохраняла, как дагерротип, воспоминания далёкого и совсем ненужного былого, впечатывала в себя пейзажи и портреты, но обнаруживала роковые провалы в настоящем, просто не подчиняясь ему. Он никогда не помнил, что ел вчера, не мог вспомнить прочитанное в газетах, забывал имена встречных людей. Для него мукой была встреча с когда-то знакомыми по школе и академии - он смущался, не решаясь попросить напомнить ему имя говорившего с ним. Впрочем, жил он анахоретом, и такие встречи бывали нечасты. Но почему сейчас он не мог забыть бледного лица и чёрных, как вороново крыло, волос неизвестного покойника на лилейных гробовых покровах? Почему жадно ловил каждое слово кухарки о людях, совершенно ему не знакомых? Почему второй день волновался, думая о предстоящем визите к Бреннанам?
   Что ему в них?
  
   Глава 3. Чума на постоялом дворе.
  

Дьявол есть обобщённый образ

всей мыслимой мерзости в каждом из нас.

Л.К. Вовенарг.

  
   Чарльзу пришлось переплатить двенадцать шиллингов за фрак и десять - за сюртучную пару. Торговаться он никогда не умел, а портной брал едва ли не по лондонским расценкам. Но увидев своё отражение в зеркале, Чарльз перестал сожалеть о потраченных деньгах, а едва появился в новом костюме на улице, как сразу поймал заинтересованные взгляды двух девиц с кружевными зонтиками на Гарден-стрит, нищий же на углу назвал его "сэр". И так ли уж неправа миссис Голди, полагая, что платье делает красивым, подумал Чарльз с улыбкой.
   Сюртук сидел превосходно.
   Вечером в четверг, накануне того дня, когда им предстояло нанести визит Бреннанам, в мастерскую неожиданно зашёл сам епископ Корнтуэйт. Чарльз оторвался от витражей и заметил, что его преосвященство выглядит усталым: глаза его запали, а губы почти неразличимы на бледном лице.
   Он сел в кресло у окна и тихо проронил:
   -Мне придётся вернуться в Ноттингем раньше, чем я предполагал, мистер Донован. И потому я вынужден рассказать сейчас то, что я хотел поведать вам после вашего знакомства с Бреннанами.
   Епископ умолк, разглядывая квадрат готового витража, но явно ничего не видел. Донован отложил ножницы и фольгу и приготовился внимательно слушать Корнтуэйта. Сердце его почему-то громко колотилось в груди.
   Епископ начал размеренно и спокойно, точно читал проповедь с амвона.
   -Я увидел Ральфа Бреннана в Итоне, где тогда преподавал богословие, а вскоре стороной услышал, что его семья на грани разорения. Я знал и учил ещё его отца, учил и его: волевой, энергичный, умный, он нравился мне. По окончании Итона он неожиданно женился, и все, кто слышал об этом браке, либо бледнели, либо начинали смеяться. В двадцать два года он взял в жены Эмили Хэдфилд, тридцатитрёхлетнюю старую деву, правда, со стотысячным приданым.
   Донован, который молча слушал, быстро поднял глаза на Корнтуэйнта.
   -Ах, да, - спохватился епископ, - я же не сказал, как выглядел Ральф. - Корнтуэйт усмехнулся. - Впрочем, вы видели его сына. Ральф был самым красивым человеком из всех, кого я знал. - Епископ ограничился этими скупыми словами, потом продолжил, - наверное, надо сказать и о его супруге. Эмили в пансионе дразнили Медузой Горгоной. Несправедливо, кстати, её взгляд вовсе не обращал в камень, просто, взглянув на мисс Хэдфилд один раз, у вас не возникало желания посмотреть на неё снова. Некоторые, бестактные и жестокие, демонстративно отворачивались. Но, думаю, вы понимаете, почему светские сплетники предрекали этому союзу несчастное будущее.
   Епископ вздохнул.
   -Не мне судить, счастлив ли был их брак, но Ральф отнюдь не предавался удовольствиям на стороне: он отстроил поместье, увлёкся хозяйством и вложениями капитала, и так распорядился деньгами жены, что за два десятилетия утроил полученные средства. Что до Эмили Бреннан... Я несколько раз гостил у него и не помню времени, когда она не была в положении. Она родила ему семерых детей, но двое умерли в младенчестве. Выжившие дети... - епископ почесал переносицу, - я крестил троих. Старший, Райан, наследник Ральфа, унаследовал его красоту и деловую хватку. Это умный и энергичный человек. Патрик, он мой крестник, похож на мать. У него сложный характер. Мартин так же красив, как Райан, но куда менее практичен. Уильям... Он поздний ребёнок, в нём черты обоих родителей...- епископ на мгновение умолк, но сглотнув комок в горле, продолжил, - сестра Бесс, Элизабет, увы, копия матери в молодости.
   Корнтуэйт встал и прошёлся по мастерской.
   Донован отметил, что епископ говорит покойниках, как о живых, - в настоящем времени.
   -Дальше... лакуна. Я уехал в Италию и пробыл в Риме девять лет. Я переписывался с Ральфом, был в курсе его семейных дел, но... на таком расстоянии слишком многое ускользало. Когда я вернулся сюда в конце прошлого года, то застал полный дом молодёжи. Незадолго до смерти Ральф пригласил к себе племянников жены - Эдварда и Энн Хэдфилд, им предстояло унаследовать солидный кусок наследства графов Хэдфилдов. Как я понял из последней беседы с Ральфом, он имел в виду союз кого-то из своих детей с Хэдфилдами, а сугубо предпочёл бы, чтобы Райан женился на мисс Энн, а Элизабет вышла бы за Эдварда.
   В это же время сестра Ральфа Лавиния Ревелл попросила для своих детей разрешения погостить в его имении, и туда приехали племянник Ральфа Томас и его сестры - Шарлотт, Кэтрин и Летиция, Ральф просто не мог отказать сестре.
   Епископ умолк.
   Донован поднял на него глаза, и Корнтуэйт, сделав над собой усилие, заговорил снова:
   -Ральф умер в конце прошлого года, в начале года нынешнего покончил с собой Уильям, а неделю назад умер Мартин. Ральфу было пятьдесят три, Уильяму - двадцать два, Мартину - двадцать пять, Патрику сейчас двадцать восемь, старшему, Райану, - тридцать.
   -Простите, сэр, смерть мистера Ральфа Бреннана вопросов не вызывала?
   -Нет, он страдал болезнью желудка и к тому же последние годы жаловался на сердце. Врач ручается, что смерть его произошла от естественных причин. Что до Мартина...
   Чарльз молчал. Он понимал, что сейчас услышит самое важное.
   -Я говорил с врачом. Это старый доктор, Тимоти Мэддокс, он лечил всех членов семьи два десятилетия. Он сказал, что, хотя у Мартина было слабое сердце, он ничего не понимает. Я спросил напрямик, может ли его смерть быть убийством? Мэддокс ответил - да, но заметил, что совершено тогда всё с потрясающим мастерством. А самоубийством? - спросил я. Он и этого не отрицает. По сути, невозможна только естественная смерть, - у него не было порока сердца.
   -В семье... майорат? - тихо осведомился Донован.
   -Да, всё унаследовал старший сын Райан Бреннан, он должен позаботиться о младших братьях и сестре. То есть, теперь о брате Патрике и сестре Элизабет, - поправился он и педантично дополнил, - кроме того, Ральф в завещании отделил сорок тысяч фунтов: проценты с этой суммы пожизненно предназначены его жене Эмили, а после её смерти капитал вернётся к Райану.
   -Вы видите в этом недоверие сыну? Райан, что, враждует с матерью?
   Епископ покачал головой.
   -Нет-нет, Ральф видел в этом знак его любви к жене. И только. Райан - любимец матери. Эмили просто боготворит его, души в нём не чает. Я заметил, что смерть Уильяма не очень расстроила её, смерть же Мартина - ранила, и весьма. Но по-настоящему для неё значим только её старший сын Райан, - епископ улыбнулся, - он - её свет и солнце.
   Чарльз закусил губу и задумался. При майорате единственной жертвой преступного замысла стал бы именно старший сын, наследник, младших братьев могло бы толкнуть на преступление желание унаследовать деньги семьи. Однако погибли - если имело место преступление - младшие братья.
   -Значит, сами вы считаете, что дело не в деньгах? - Художник внимательно посмотрел на епископа.
   -Я... - Корнтуэйт устало потёр лицо ладонями, глаза его потемнели, - я вдруг понял, что зная Бреннанов тридцать пять лет, на самом деле - ничего о них не знаю. Темна, темна, как бездна, душа человеческая. Но деньги? Всё же - нет. Бреннаны не скопидомы, денежных скандалов, насколько я знаю, в семье нет.
   -Но почему покончил с собой младший сын, Уильям?
   Корнтуэйт тяжело вздохнул.
   -Не знаю. Его записка ничего не объясняла.
   Донован задумчиво смотрел на епископа. Он понимал, что тот не лжёт, но явно чего-то недоговаривает. Корнтуэйт же нехотя пояснил.
   -Самоубийство Уильяма было трагедией, но сам факт выстрела сомнения не вызывал. В записке было всего полторы строки, он просил никого не винить и оставил ещё несколько странных слов о каком-то постоялом дворе и чуме...
   -О постоялом дворе? Что за нелепость? - изумился Донован. - Чума? А вы помните текст?
   Корнтуэйт покачал головой и неожиданно лениво наклонился на левый бок, после чего начал шарить в правом кармане монашеской рясы и вскоре извлёк оттуда небольшую записную книжку.
   -В мои годы глупо надеяться на память, - рассудительно промолвил епископ, перелистывая, страницы. Он быстро нашёл искомое. - Вот оно. "Я это делаю сам. Ошибся постоялым двором, здесь слишком чумно..." Написано было на листке, вырванном из его блокнота. Почерк тоже был его.
   Чарльз несколько минут сидел в задумчивости, потом спросил:
   -Уильям был образован? Он хорошо знал поэзию?
   -Поэзию? - удивился Корнтуэйт. - Не знаю, но все они получили хорошее образование. Почему вы спросили?
   -Мне показалось, что это, - Донован смутился, - поэтические аллюзии. "Why should my heart think that a several plot which my heart knows the wide world's common place?" - "Как сердцу постоялый двор казаться мог счастливым домом?" Это сто тридцать седьмой сонет Шекспира. И там же в конце - "Правдивый свет мне заменила тьма, и ложь меня объяла, как чума" Если я понял правильно, речь идёт об измене женщины, точнее, о разочаровании и обмане. "Любовь слепа и нас лишает глаз. Не вижу я того, что вижу ясно..."
   -Бог мой, я же это помню, учил когда-то, - пробормотал епископ, и, чуть запрокинув голову, процитировал по памяти, -
   Thou blind fool, Love, what dost thou to mine eyes,
   That they behold, and see not what they see?
   They know what beauty is, see where it lies,
   Yet what the best is take the worst to be...
   Так вы полагаете, что он...- епископ резко поднялся. - Что ж, я не ошибся в вас. Вы многое способны увидеть.
   Донован поколебался, но всё же спросил:
   -Ваше преосвященство, я не понимаю другого. Вы представите меня, как своего племянника, но приходить в дом во время траура без вас я не смогу.
   Епископ спохватился и махнул рукой на сомнения живописца.
   -Я забыл вам сказать. Миссис Бреннан хочет разместить в галерее портреты всех членов семьи. Вас попросят написать всех Бреннанов и портрет покойного мистера Ральфа - по фотографиям и ранним портретам. Миссис Эмили давно хотела его заказать - но не успела. Я сказал ей, что это можете сделать вы и уже рекомендовал вас ей. В этой работе нет ничего, нарушающего траур. Соглашайтесь, это позволит лучше узнать их. И, естественно, вам заплатят - Бреннаны, повторяю, вовсе не скупы.
   Донован задумался. Да, модели обычно разговорчивы: людям скучно сидеть без движения. Глупо думать, конечно, что ему доверят сердечные тайны, но возможностей для наблюдения будет с избытком.
   Чарльз кивнул, однако успокоился не до конца. Что-то подспудно угнетало его - и наконец проступило.
   -Скажите, ваше преосвященство, есть ли что-то, чего вы мне не сказали? - Чарльз посмотрел на Корнтуэйта прямо, не отводя глаз. Донован понимал, что епископ умолчал о многом - понимал, помня то гневное выражение, что появилось у него на лице, когда они стояли на хорах в храме.
   Корнтуэйт вздохнул.
   -Да, но не просите сказать вам об этом. Печать молчания. - Донован закусил губу, поняв, что кто-то из семьи исповедался Корнтуэйту. Епископ же медленно проговорил, обдумывая каждое слово, - но мне не было ничего сообщено об убийствах. Просто сказанное породило некие подозрения. Догадки. Я сделал вывод, что в доме моего друга далеко не всё благополучно. Не просите сказать больше, - с неожиданной мольбой обратился Корнтуэйт к Доновану, - я и так наговорил лишнего. Мне, по сути, рассказали о случайно увиденном, но, может быть, неверно понятом или криво истолкованном. При этом... - лицо его исказилось, - мне могли и налгать.
   -На исповеди?
   Епископ усмехнулся, пожал плечами и пояснил:
   -Так ведь самая частая ложь - недоговорённость. Ложь не всегда откровенна и честна в искажении факта, чаще она - просто умолчание людей, скрывающих пугающие подробности. Умолчание - подлость.
   -Но разве в умолчании совсем нет милосердия? - смутился Чарльз. - Ведь осознание правды вынуждает зачастую принимать роковые решения. Не каждый человек готов к грузу правды, поэтому...
   -Поэтому многие и не копаются в поисках истины, а подсознательно её боятся, - жёстко усмехнулся Корнтуэйт, - но иногда, вы правы, мы молчим не из лживости, а лишь понимая, что бремя правды может оказаться собеседнику не по плечу. Но есть и иное. Многие предпочитают воспользоваться умолчанием потому, что его не уличат во лжи и не смогут "схватить за руку", да и лжеца гораздо меньше мучает вина за содеянное. Он может оправдаться перед собой, что сам ничего не знал, был в неведении. Или забыл всё, разумеется, по недоразумению.
   -Так вы полагаете, что от вас что-то скрыли?
   -Я скорее понял, что именно от меня хотят скрыть, - устало проговорил епископ, - и... испугался. Но я стар и опытен. А опытная старость хоть и умней молодой неискушённости, но ошибаться может тоже, мистер Донован, и притом - сокрушительно.
   Донован понял, что дальше говорить об этом неразумно, и сменил тему.
   - Вы сказали, что у покойного Уильяма были черты отца и матери. И Патрик... вы назвали его характер сложным. Почему?
   Корнтуэйт откинулся в кресле и посмотрел в потолок.
   -Патрик... - он тяжело вздохнул, - я никогда не понимал его. Он не всегда держит себя в руках, бывают дурные приступы гнева, почти ярости. Один раз я был тому свидетелем. В местных пабах у него реноме не совсем нормального. Ему нельзя пить. Как назло, он из тех упрямцев, которые склоны доказывать всем, что они умеют то, чего не умеют. Он, однако, вовсе не дурак, но в этой семейке простецов нет, имейте это в виду.
   Теперь смутился Чарльз.
   -Я не понял вас. Вы полагаете, что Бреннаны все лжецы?
   Епископ снова усмехнулся.
   -Не более чем все остальные. Но есть одно обстоятельство, - епископ помедлил, обдумывая то, что собирался сказать, потом продолжил, - дело в том, что всем нам необходимо скрывать душевные переживания. И чем сильнее нахлынувшие чувства, тем сложнее это сделать. Одно дело скрыть беспокойство, и совсем другое - ужас. И часто, желая утаить истинные эмоции, лжецы имитируют другие. Наиболее преуспели в этом профессиональные актёры. Если мы хотим скрыть, что дрожат руки, можно сжать их в кулак или скрестить на груди, главное, не оставлять их на виду. Если мы хотим скрыть испуг, который выдаёт нас подрагивающими губами, мы можем начать их покусывать. Но сложно сохранить лицо безучастным, а руки неподвижными, когда в душе бушует страсть. Так вот... Бреннаны, когда злятся, всегда улыбаются. И это пугает меня больше, чем всё остальное.
   -А Уильям и Мартин были такими же?
   -Нет. Уильям ничего не умел скрывать. Был честен - в эмоциях. Как и Патрик. Мартин же откровенным быть не умел.
   -А Райан?
   Епископ вздохнул.
   -Я назвал Патрика сложным человеком. Я и Райана не назвал бы простым, я, скорее, никогда не замечал его игры. Стало быть, он или очень умелый актёр или тоже честен, но первое неимоверно усложняет натуру, а второе - упрощает.
   -Но он - старший, вы должны знать его лучше других.
   -Его воспитывали как хозяина имения и старшего в семье. Он вдумчив, умён, практичен и умеет быстро принимать решения.
   -А что представляют собой Ревеллы и Хэдфилды?
   Епископ покачал головой.
   -Я не знаю. Я никогда не гостил в доме во время их визитов. Не знаю даже, были ли эти визиты раньше. Присмотритесь сами. Но у меня ощущение, что с недавних пор в семействе поселился дьявол, и не исключено, что он пришлый.
   Донован видел, что его собеседник утомлён и страдает. Он не стал ни о чём больше спрашивать, хоть получил ответы далеко не на все свои вопросы, да и то, что узнал, только породило новые недоумения.
  
   Глава 4. Кэндлвик-хаус.
  

Относительно родственников можно сказать

много ... и сказать надо,

потому что напечатать этого нельзя.

А. Эйнштейн.

   Трёхэтажный особняк семейства Бреннан, построенный в 1742 году и запечатлевший эту дату на фронтоне, был возведён из тёсаного камня и рустованного известняка в георгианском стиле. К нему примыкала часовня в западном крыле, и Донован понял, что здание перестроено из старого замка. Он оглядел центральный фасад с дорическими колоннами и выступающий карниз, над которым располагалось окно в стиле Палладио, обрамлённое изящной балюстрадой. По всему периметру шли узкие и высокие окна, увенчанные фронтонами. Крыльцо декорировали старинными фонарями. Везде царил дух роскоши, лишённой помпезности, и богатства без глупых причуд.
   Также на фронтоне выделялись тёмные буквы "Candlewick-house". "Что это значит? "Свечной городок", - удивился про себя Чарльз, или "candle wick" - "свечной фитиль"? Старая башня рядом и впрямь напоминала свечу.
   Роберт Корнтуэйт и Чарльз Донован переступили порог дома в половине четвёртого и оказались единственными визитёрами. В гостиной были спущены шторы и горели лампы, несмотря на то, что за окном было ещё светло. Их встретила хозяйка поместья, миссис Эмили Бреннан, поднявшаяся навстречу гостям из глубокого кресла.
   Донован поклонился и внимательно оглядел мать покойного Мартина Бреннана. Годы набросили на это лицо паутину тончайших морщин, но оно несло печать ума и понимания весьма многого. Чувствовалось, что миссис Эмили действительно не была красивой даже в юности, но сейчас выглядела просто старой умной женщиной, напомнив художнику портрет женщины в чёрном чепце Яна де Брайя: властный нос, умный взгляд, поджатые узкие губы. Во всяком случае, Чарльз не отказался бы написать её портрет, - и не по заказу, а по своему желанию.
   Как оказалось, Корнтуэйт тоже умел лгать и делал это мастерски. Чарльз не почувствовал ни одной фальшивой ноты в словах епископа, когда тот представил его своим племянником и начал расхваливать его живописные таланты: голос Роберта Корнтуэйта звучал ровно и внятно, как на проповеди.
   -Наш друг сэр Роберт давно уговаривал меня заказать семейные портреты, да я всё тянула, - голос миссис Бреннан звучал глухо, с усилием, - но теперь я не хочу откладывать. Мистер Корнтуэйт сведущ в живописи, я доверяю его рекомендации, - Чарльз поклонился. - Я хочу заказать портреты всех членов семьи... - голос её на мгновение прервался, - даже и тех, кого уже нет, - закончила она твёрдо и спокойно.
   Тут её прервали: в гостиную вошли две девушки.
   Чарльз поднялся. Одна из девиц выделялась тёмными волосами и странным профилем, запечатлевшим в резких чертах то ли тоску, то ли подавленную боль. Лицо повторяло черты миссис Бреннан и совсем не отличалось красотой, а молодость только выявляла и подчёркивала жёсткость линии носа и излишне твёрдую линию губ, однако глаза, странные, без зрачка, растворившегося в тёмно-карей радужной, почему-то завораживали. Донован видел такие глаза на одном женском портрете Корнелиса Йонсона в Лондонской галерее.
   Донована представили мисс Элизабет Бреннан и её подруге мисс Дороти Грант. Черты мисс Грант напомнили Доновану "Благовещение" Андреа дель Сарто: подбородок девицы был тяжеловат, лицо удлинено унылой линией носа, глаза тоскливы и непроницаемо темны. Однако девушка тоже не отталкивала, скорее, туманные глаза притягивали взгляд, звали вглядеться в них.
   Чарльз вежливо поклонился, собираясь сказать, что он рад знакомству, но тут в залу вошёл мужчина в охотничьей куртке и высоких сапогах, и Донован замер точно так же, как в церкви перед гробом. В его памяти стремительно замелькали образы святого Антония Падуанского Джузеппе Баццани, идеализированные Анн-Луи Триозоном черты Наполеона в его помпезной церемониальной мантии, набросок "Тита" Шери, облик полковника Тарлетона Джошуа Рейнолдса. Всплыли и черты покойного Мартина, но теперь они ожили.
   Вошедший был ослепительным красавцем.
   -Дорогой мистер Корнтуэйт, - неназойливо бесстрастный голос вошедшего был вежлив и доброжелателен, - дядя говорил, что вы обещали зайти. Рад вас видеть.
   Епископ кивнул и познакомил Донована с мистером Райаном Бреннаном. Последний любезно улыбнулся гостям, поздоровавшись с Донованом за руку, потом учтиво поприветствовал мать с сестрой, пожелал доброго вечера мисс Дороти Грант, и голос его при обращении к ней смягчился и потеплел. Райан собирался что-то сказать, но тут гостиная пополнилась ещё одним молодым человеком, вошедшим из внутренней галереи дома. Он держал в руках газету и, войдя, окинул собравшихся безрадостным взглядом.
   Донован внимательно оглядел и его. Этот человек не напомнил ему никаких картин, кроме виденного когда-то луврского мужского портрета Франчабиджо, но лицо говорило само за себя: это был лик убийцы и поэта, губы напоминали рану от лезвия, пропитанного ядом, в глазах, казалось, застыли не проговорённые обиды и безымянные печали. Он выглядел озлобленным и напряжённым, но это была не злость нечестивца, а, скорее, ожесточение незаслуженного проклятья. Чарльз боялся таких лиц: слишком уж проступала в них затаённая страстность, слишком мало было покоя и обыденности.
   Корнтуэйт отрекомендовал Доновану мистера Патрика Бреннана, но не успел он договорить, как в гостиной появился ещё один человек - средних лет, которого Донован сразу узнал: это именно он пытался успокоить миссис Бреннан в церкви, протягивая ей платок у гроба. У него была счастливая внешность: видимо, бывший в юности весьма привлекательным, он и сегодня сохранял стройность, густые волосы и белоснежные зубы, морщины же в уголках глаз и лёгкая седина на висках лишь придавали ему ещё большую респектабельность. В голове Донована мелькнула мысль, что этот человек будет красив даже глубоким стариком.
   Это бы мистер Джозеф Бреннан, младший брат покойного мистера Ральфа Бреннана, и дядя нынешнего хозяина дома. Он учтиво поздоровался. Чарльз заметил, что Патрик Бреннан не счёл нужным никого приветствовать: он лишь буркнул "добрый вечер", ни к кому конкретно не обращаясь, что до Джозефа Бреннана, то он, не обратив на хамство племянника ни малейшего внимания, вежливо поклонился гостям и мисс Дороти Грант, кивнул мисс Элизабет и тихо заговорил с миссис Бреннан. Вскоре Доновану стало ясно, что между братьями мало согласия: Патрик окинул Райана мрачным взглядом и отвернулся, Райан же смотрел на Патрика с улыбкой - лёгкой и насмешливой.
   Теперь, когда вся семья, кроме кузин и кузенов, была в сборе, Донован подумал, что епископ Корнтуэйт был просто точен, сказав, что в этой семейке простецов нет. Да, члены семейства разнились, как день и ночь, но пустых лиц тут не было. Однако сам художник, то и дело бросая взгляд на Райана Бреннана, вновь чувствовал себя очарованным. Ему казалось, мёртвый восстал из гроба, красота Мартина перевоплотилась в живого Райана, и Чарльз, переводя иногда взгляд на прочих, как заворожённый, снова и снова возвращался к старшему сыну миссис Бреннан.
   Леди Эмили поставила семью в известность, что заказала их портреты для Большой галереи. Райан кивнул, Джозеф издал восклицание: "Хо!", Элизабет промолчала, а мистер Патрик Бреннан сказал, что с него довольно и фотографий. Донован быстро взглянул на миссис Бреннан, но та только смерила младшего сына сузившимися глазами и ничего не ответила, между тем Райан спросил, когда мистер Чарльз Донован планирует приступить к работе? Для него самого подойдут вечерние часы: днём он занят с управляющим.
   Донован подтвердил, что начнёт завтра же, и готов рисовать с натуры в том порядке и в то время, когда ему укажут, он занят витражами в соборе, но эта работа оставляет ему время и для заказов.
   -А, вот вы где! - в гостиной появился молодой человек с открытым и приятным лицом, за ним вошли три девушки, - мы вернулись с прогулки, а в большом зале и в малой гостиной - никого, - пояснил он, - Шарлотт подумала, что вы в библиотеке.
   Патрик Бреннан резко встал, поднялись и Донован с Корнтуэйтом. Джозеф просто обернулся. Неспешно покинул кресло и мистер Райан Бреннан. Вошедшие девицы отличались фамильным сходством: все они имели одинаковые, чуть сужающиеся книзу лица, при этом красивей всех была девица, которую Доновану представили, как мисс Шарлотт Ревелл. В ней чувствовалось живое кокетство и удивительная, какая-то воздушная прелесть. Она носила волосы, распущенные по плечам, от её кожи - белоснежно-чистой, казалось, исходило благоухание, голубые глаза сияли. Мисс Кэтрин и мисс Летиция почти не отличались друг от друга: их волосы были светлей, чем у старшей сестры, одинаково белокурые, они походили на сусальных ангелов.
   Однако лицо мисс Кэтрин, которое Донован разглядел лучше других, ибо она стояла к нему ближе других, удивило его, хотя, чем именно, не мог сказать и он сам. Волосами ли льняного цвета? Но в них не было ничего особенного. Ничего диковинного не было и в темных глазах, и в светлой чистой коже, однако у Чарльза осталось странное впечатление необычности мисс Кэтрин.
   Их брата представили как мистера Томаса Ревелла. Донован поклонился, но ничего не успел сказать, его опередил Патрик Бреннан, приветствовавший мисс Шарлотт. Не нужно было особенной наблюдательности, чтобы заметить, что с него слетел весь недавний апломб: Патрик выглядел жалким и немного пришибленным. Мистер же Райан Бреннан спокойно взял оставленную братом газету, развернул, сел на диван и погрузился в чтение.
   Тут появились мистер Эдвард Хэдфилд и его сестра Энн. Девушка приковывала к себе взгляд величавой и немного пугающей красотой Медеи, а брат тёмными волосами и смуглой кожей походил на итальянца, одет же был весьма щегольски. Донован вспомнил слова Корнтуэйта о дьяволе в доме, но Эдвард, если и напоминал дьявола, то опереточного.
   Если бы в доме не было Райана, Хэдфилд и Ревелл показались бы Доновану красивыми, но теперь художник лишь отметил, что они недурны собой. Хэдфилд поздоровался с Джозефом и Патриком, и они кивнули ему в ответ - спокойно и дружески. Донован заметил, что Томас Ревелл тоже приветствовал Эдварда, но сам Хэдфилд едва ответил ему.
   Райан Бреннан отложил газету и встал.
   -Где вы пропадали всё утро, Нэд? - поинтересовался он у Хэдфилда.
   -Мы с Энн были в подземелье, - ответил Эдвард, - искали подземный ход на болота.
   На лице Райана промелькнула тонкая ироничная улыбка.
   -И что? Нашли?
   Хэдфилд пожал плечами с видом, говорившим, что неуспех поисков его вовсе не обескуражил
   -Старые легенды редко лгут, - спокойно произнёс он, - обычно они имеют под собой какое-то основание.
   Райан лучезарно улыбнулся.
   -Ребёнком я облазил весь дом со всеми закоулками. Нет никакого подземного хода.
   -Он должен быть, - упрямо повторил Хэдфилд.
   Райан снова усмехнулся, теперь - как мудрый философ над глупостью юнца, и пояснил для мистера Корнтуэйта и Донована, что мистер Хэдфилд разыскал в библиотеке старинное предание, что при осаде Шеффилдского замка его защитники по подземному переходу сбежали в окраинный замок Свечного Фитиля, а оттуда - на болота.
   -Но всё это вздор, - заметил он, - замок с тех пор сто раз перестраивался. Если что и было, давным-давно засыпано да перестроено. Там чёрт ногу сломит и куда умнее гулять в парке, чем в подземелье.
   -Там есть запертая дверь, мы просто не смогли открыть, она окована металлом.
   Райан только развёл руками, мистер же Джозеф странно хмыкнул.
   Донован заметил, что мисс Энн Хэдфилд все время не сводила глаз с мистера Райана, теперь она тихо спросила у него, прочёл ли он ту книгу, что она дала ему?
   - "Грозовой перевал" мисс Бронте? - уточнил Райан и виновато улыбнулся, - ох, не смог, дорогая мисс Энн. Ну не могу я читать женские любовные романы, вы уж простите. Мне кажется, в английских мужчинах мало любовной романтики, и если нам что и удавалось на любовном поприще, так это написание скучных трактатов и занудных философствований. Всякий добрый отец, похоже, считал своим долгом оставить пухлый том поучений о супружеской жизни своим чадам! Романы же о пылкой любви... - он развёл руками, - трижды начинал, засыпал, потом забывал, что там было вначале, снова перечитывал и снова засыпал.
   -Но ты же прочёл про этого... Ловеласа, - поддел его дядюшка.
   -Ричардсона? Да, это осилил.
   -Аморальная книга, - поморщился Эдвард Хэдфилд с видом оскорблённой добродетели, за что удостоился ироничного взгляда дядюшки Джозефа.
   -Я бы сказал, выдумка, - усмехнулся Райан, - за века мораль мотало из стороны в сторону, как горького пьяницу: от грубой чувственности к пламенному пуританству, от бесстыдного жеманства к показному хладнокровию, но ловеласы из нас, по большому счёту, все равно никакие. Записной английский развратник скорее посетит публичный дом, чем будет заморачиваться с каким-то длинным нудным совращением, - умеренно, необременительно, да и в любой момент можно вернуться к более важным и интересным вещам, то бишь к политике, охоте, скачкам.
   -Ты циник, Райан, - нежно заметила миссис Бреннан, и Донован понял, что мать подлинно боготворит сына.
   Райан столь же ласково улыбнулся матери и снова взял газету.
   -А можно мне сегодня взять лошадь, мистер Бреннан? - кокетливо спросила мисс Летиция у Райана, явно строя ему глазки, - Майкл Блэкмор сказал, если вы позволите, мы с мистером Джозефом проедем до Дальнего выгона.
   -Можно, малютка, бери, - голос мистера Райана Бреннана, донёсшийся из-за газеты, был холоден, но любезен.
   -А что пишут в газете, мистер Бреннан? - поинтересовалась меж тем Кэтрин, мисс Летиция же с довольной улыбкой обошла столик и присела в кресло.
   -Продаётся прекрасное имение неподалёку от Ноттингема, - сообщил тот, - и гунтер, отлично объезженный трёхлеток. Весьма интересно. Однако, - он снова отложил газету, - дела не ждут. Мистер Донован, поставьте меня в известность о часе позирования, и я буду к вашим услугам. Мистер Корнтуэйт, был рад встрече. Мисс Гранд, всегда к вашим услугам. Мама, я в буду в кабинете. Бесс, - обронил он сестре, - зайди ко мне после и не забудь распорядиться о ванне мне на вечер. Джозеф, Патрик, Эдвард, Томас, - он поклонился, - Лотти-кэтти-летти, прощайте, - наклонил он голову к девицам.
   Донован не сразу понял его, потом улыбнулся: уменьшительные имена девушек действительно рифмовались и, судя по тому, что это обращение никого не удивило, Чарльз понял, что оно здесь в ходу. Кэтти и Летти проводили мистера Бреннана улыбками, Шарлотт тоже улыбнулась, а Донован подумал, что лицо мистера Райана Бреннана как-то странно не вяжется с лицами девушек, и не мог не заметить этой градации красоты: в тонких чертах Райана совсем не было той простоты и слащавой безыскусности, что проступала в Лотти-кэтти-летти. Что до лица мистера Патрика - оно тоже контрастировало с девичьими, но иначе: его тяжесть словно подчёркивала, оттеняла их воздушность.
   Мисс Элизабет вышла следом за братом, уводя за собой подругу, сестры Ревелл простились с ней, и в словах этого прощания Доновану померещилось некоторое робкое заискивание.
   Пока мистер Донован осматривал комнату, куда проводила его леди Эмили, сочтя помещение вполне удобным для сеансов, он не мог отрешиться от мысли, что всё, увиденное им в этом доме, не разочаровало, но насторожило. И договариваясь о начале работы на следующий день, Чарльз пытался продумать и обобщить свои впечатления.
   Наличие в доме четырёх юных красавиц и - изначально - шести молодых мужчин заставляло предполагать возникновение любви, а две смерти братьев Бреннан, последовавших одна за другой, и записку одного из них тоже можно было бы увязать с ревностью или изменой. Но кроме явного чувства мистера Патрика Бреннана к мисс Шарлотт Ревелл, да ещё, пожалуй, взгляда мисс Энн Хэдфилд на Райана - ему ничего пока заметить не удалось. Что до Патрика - натура его была явно такова, что влюблённость его могла стать только страстью. И если кто-то из братьев стал на его пути...
   Девицы Ревелл показались странными: в глазах этих красивых куколок не проступало ничего детского и наивного. Они все выглядели вполне взрослыми. Ни один из представленных ему мужчин не показался глупцом, а раз так, доискаться до причин смерти братьев Бреннан будет нелегко. При этом Донован ни в ком не подметил явного дружелюбия, да и между самими братьями Бреннанами особого согласия тоже не заметил.
   Всё это Донован изложил Корнтуэйту, когда они возвращались в епископский дом при церкви. Епископ кивнул, но ответил, что не слышал, чтобы братья были соперниками. Патрик не любит Райана с детства, пояснил он. Тут и неприязнь из-за первородства: Патрика бесит, что Райан наследовал всё, в тот время, как он с младшими братьями должен довольствоваться тысячей в год, но есть и иное. Они - "лёд и пламень", очень разные по темпераменту, характеру и настроению.
   -Я помню, как Патрик говорил, что всегда предпочтёт безрассудство страстей мудрости бесстрастия, и добавлял, что братец Райан напоминает ему самые страшные для него предметы - часы, компас, барометр и календарь. Они бесстрастны и беспощадны.
   -Но Райан Бреннан не показался мне жестоким или бесчувственным, - возразил Донован, - и губы, - тут Чарльз на миг смутился, - помните портрет Симона ван Альфена у Николаса Маса? Твёрдый живой взгляд, тонкая улыбка умного человека. Там явное сходство с Райаном. И, несмотря на силу и страстность Патрика, Райан смеётся над ним.
   -Как ни странно - да, Райан совсем не поверхностен, но имеет лёгкий нрав и, насколько я помню по его детству, отходчив и незлопамятен. А что вы скажете об остальных?
   -Дьяволом мне никто пока не показался.
   Епископ горько усмехнулся.
   -Боюсь, это не доказательство, что его там нет.
   С этим Донован не спорил. Его удивило ещё одно обстоятельство, о котором он предпочёл не говорить: это был взгляд мисс Элизабет на девиц Ревелл перед тем, как она ушла из комнаты. Он не смог прочитать его: тусклый и безжизненный, словно больной, он ничего не выражал. Но вот она повернулась, уводя из комнаты подругу - и Донован видел, что взгляд мисс Бреннан ожил, в нём, да и во всем облике девицы что-то незримо переменилось. Она ушла, как королева, а в глазах блеснул огонёк, мгновенно преобразивший лицо: в нём проступила леди Макбет. Но почему? Не была ли то игра света? Да, рядом стояли лампы, а из окна у двери лился бледный свет начинающихся сумерек. Ему могло в смешении света померещиться то, чего не было.
   Вечером Донован собрал бумагу, краски, сангину и уголь, приготовил мольберт и старый фартук, который всегда надевал поверх рабочей блузы. Миссис Бреннан сказала, что позировать ему первой будет Элизабет, если же она не сможет, то - она сама. Доновану хотелось увидеть мисс Бреннан поближе - утренний свет не даст ему ошибиться.
   Однако когда, прочтя на ночь молитвы, Чарльз оказался в постели, в его памяти снова проступило лицо Райана, почему-то в нарождающемся сне слившееся с гробом: Райан и Мартин были почти неразличимо похожи. Этот лик покойника теперь налился красками, он смеялся и кокетничал с девицами, читал газету и шутил. В ночном сне, уже отрешённом от дневных реалий, ему грезились актёры на сцене лондонского театра Ковент-Гарден, они ставили Шекспира, и он не удивлялся, слушая спор Гамлета с леди Макбет о том, что иногда лучше и не быть, чем быть, на что леди Макбет, не то возражая, не то соглашаясь, уточняла, что лучше не быть кому-то другому, но не ей, откуда-то из-за кулис сладострастно смеялся Яго, и только по пробуждению Донован понял, что супруга Макбета и три ведьмы, отпевавшие Гамлета, лежащего на лилейных покровах чёрного гроба, равно как и интриган Яго, забрались в его сон из других пьес.
  
   Глава 5. Королева каверз.
  

При погашенной лампе

все женщины красивы.

Плутарх.

  
   Назавтра, не успел Донован расположиться в предоставленной ему комнате, расставить мольберты, разложить палитры и листы для набросков, как появилась миссис Бреннан. Её дочь будет позировать первой, сообщила она после приветствий и быстро удалилась.
   Через несколько минут Донован обнаружил, что в комнате слишком низкий стул для модели и вышел в коридор, надеясь встретить кого-нибудь из слуг и попросить стул с высокой спинкой. Он прошёл через два холла, но никого не увидел, однако тут чуть приоткрылись массивные дубовые двери в одном из коридоров, и Чарльз услышал женский голос - удивительно мелодичное и глубокое контральто его любимого тембра.
   -Ты же не допустишь этого, дорогой? - Чарльз не усомнился ни на минуту: это был голос любви. В нём проступала мольба, клокотали страсть и заклинание, звенела надежда и сжимала зубы боль.
   Мужской голос был груб, насмешлив, язвителен, зол и мелодичен одновременно.
   -Ты полагаешь, что я не хозяин в своём доме, Бесс? - и на пороге появились мистер Райан Бреннан и его сестра Элизабет.
   Донован успел зайти за колонну. Его не заметили. Но сам он увидел, что последние слова Райана произвели на сестру удивительное действие: она словно пригубила сладчайшего вина. Глаза девушки затуманились, на щеках появился нежнейший румянец, улыбка осветила лицо. Она поднялась на цыпочки и приникла губами к щеке брата, и Донован видел, что глаза самого Райана тоже увлажнились нежностью. Мистер Бреннан погладил сестру по волосам и попросил распорядиться, чтобы ему принесли кофе в кабинет. Мисс Элизабет кивнула и напомнила, что всё утро будет у художника в бывшей комнате дяди.
   Донован поспешил вернуться к себе, по пути встретив дворецкого и попросив другой стул. Мимо него пробежали мисс Шарлотт Ревелл и её сестра Летти. Донован обернулся вслед девицам и мисс Летиция - тоже обернулась. Белый локон завивался возле её розовой мочки, голубые глаза смотрели игриво, даже более чем кокетливо. Но девушки быстро исчезли.
   Мисс Элизабет не заставила его ждать и появилась спустя считанные минуты.
   Опровергая вчерашнее представление и странный ночной сон Чарльза, девица оказалась спокойной и сговорчивой: она без всяких возражений приняла требуемую им позу и застыла на стуле совершенно неподвижно, устремив взгляд в окно и явно думая о чем-то своём. Она и словом не обмолвилась о том, чтобы он приукрасил оригинал, не высказывала пожеланий и не давала советов. Такое поведение было весьма редким для женщины и весьма удивило Донована.
   Чарльз быстро делал один набросок за другим, испытывая к своей модели куда большую симпатию, чем накануне: в случайно виденной им сцене проступило делающее девушке честь душевное тепло, любовь к брату очень украсила её в глазах живописца, и Чарльз неосознанно перенёс эти впечатления в наброски: облегчил тени вокруг глаз, добавив самим глазам тепла и света, долго выбирал максимально выигрышную позу. Глаза девушки были тёмными, радужная поглощала и растворяла в себе зрачок, но сами глаза были очень выразительны.
   Он попросил Элизабет убрать волосы со лба, и она безропотно подчинилась, всё ещё думая о чём-то своём. В конце сеанса Донован внимательно просмотрел эскизы. Ему удалось безупречно ухватить сходство и добиться того, чтобы недостатки внешности - слишком твёрдые губы и нос с жёсткой горбинкой - не контрастировали, но гармонировали с величественной позой леди, он рисовал не леди Макбет из своего сна, но Коэлию Конкордию, римскую весталку.
   По истечении полутора часов, во время которых мисс Элизабет почти не меняла позы и была погружена в глубокую задумчивость, Донован попросил её выбрать набросок для портрета и завтра прийти в другом платье. Мисс Бреннан подошла к нему и один за другим пересмотрела эскизы, потом неожиданно обратила взгляд на него самого, после чего снова стала рассматривать рисунки.
   - Вы привыкли угождать своим моделям, не так ли? - в контральто девушки проступила язвительная насмешка.
   -Нет, - Донован шестым чувством понял, что этой особе претит робость, и ответил с излишней резкостью, - я иногда наделяю свои модели выдуманными мною добродетелями или воображаемыми пороками, но льстить не люблю.
   Элизабет Бреннан посмотрела ему в глаза, и он выдержал её пристальный взгляд.
   -Мне вы польстили, - проговорила она тоном, не допускающим возражений, но неожиданно смягчила тон улыбкой, тонкой и доброжелательной, - однако, кажется, мне и вправду лучше убирать волосы со лба, да?
   Донован кивнул. Мисс Элизабет была причёсана по последней моде: на лоб - удивительно высокий и чистый - опускались завитки кудряшек, длинные волосы были убраны назад и закреплены золотыми гребнями на затылке. Но причёска не шла ей, сугубо выделяя на лице линию носа. На одном из набросков Чарльз открыл лоб и распрямил волосы, убрав их на греческий манер, - и неправильные черты девушки приобрели вдруг царственную величавость.
   Она выбрала именно этот набросок, но тут же спросила с некоторым сомнением:
   -Как мне одеться завтра? - в этом вопросе уже чувствовалось некоторое доверие, и Чарльз понял, что ему удалось разбить лёд замкнутости леди.
   Он чуть развёл руками.
   - Ведь у вас траур. Простое чёрное платье. Я буду ждать вас в десять утра.
   Она спокойно кивнула.
   -До завтра, мистер Донован.
   Оставшись один, Донован быстро перенёс набросок на полотно и задумался. Жизнь некрасивой женщины - череда боли. Каждая красавица напоминает о твоей ущербности. Каждое зеркало издевается. Мужчины не замечают. Но мисс Бреннан умела владеть собой и, видимо, наделена немалым умом. При этом леди, подобных мисс Элизабет, и Донован знал это, сердить было опасно. Слишком легко боль ущербности перетекала в злость и ярость. О чём шла речь у них с братом? "Ты же не допустишь этого?" Что она имела в виду? Чего не должен допустить мистер Райан Бреннан?
   Остаток дня Донован провёл в церковной мастерской, а утром снова был в комнате, где стоял его мольберт.
   Девушка оказалась способной ученицей: она была причёсана иначе, лоб открыт, волосы удерживал тёмный, сливавшийся с волосами ободок, и мисс Элизабет с порога улыбнулась художнику.
   -Брату очень понравилась моя новая причёска. Он сказал, что она не модна, но очень мне к лицу.
   Донован понял, что она говорит о Райане, но осторожно спросил, сделав вид, что не понял:
   -Ваш брат? Мистер Райан или мистер Патрик? Мне представили двоих.
   -Райан, - ответила она, - мнение Патрика о женской внешности весьма тривиально, если вы заметили.
   Донован чуть улыбнулся.
   -Мнение о женской красоте у мужчин бывает трёх видов, мисс: мужским, человеческим да ещё, у мужчин, подобных мне, художественным. Первое, да, - кивнул он, - встречается чаще.
   Он снова удостоился тонкой улыбки леди. Начав сеанс, он тихо сказал:
   -В день, когда я приехал в Шеффилд по приглашению дяди, отпевали вашего брата. Примите мои соболезнования.
   Леди вздохнула, тяжело и прерывисто. Голос её сел до хрипа.
   -Проклятый год. Отец, Уильям, Мартин. Мне кажется, мы никогда не снимем траур.
   Мисс Элизабет ничего больше не сказала, но Донован понял, что торопиться не нужно. И впрямь, леди, помолчав, продолжила:
   -Мартин был излишне чувствителен. Мне всегда казалось, что он слишком хорош для этого мира. - Губы её чуть дрогнули, и она добавила, - или мир слишком дурен для него. Уильям же... он был копией Патрика. И тоже воспринимал жизнь излишне драматично.
   -А что значит "воспринимать жизнь излишне драматично"? - настороженно спросил Донован, вкладывая в голос некоторую долю легкомыслия. Он не смотрел в глаза мисс Элизабет, но рисовал. Его вопрос, как он надеялся, выглядел неким праздным интересом.
   -Не уметь меняться. Не желать думать. Не хотеть ничего понимать.
   Мисс Бреннан сказала так много, что Донован умолк, рисовал и несколько минут не решался продолжить разговор. Потом заговорил:
   -Ваш брат Патрик... тоже воспринимает жизнь излишне драматично? - Донован постарался, чтобы в голосе не было особого интереса.
   -Да, - в интонации Элизабет промелькнуло презрение, - но Патрик воспринимает жизнь ещё и по-дурацки.
   Брови Донована чуть приподнялись.
   -Но он не показался мне глупцом. Когда я буду писать его портрет, мне придётся обратить особое внимание на его глаза. Едва я увидел его, мне показалось... - Донован умолк, словно не решаясь продолжить.
   Он заинтересовал леди, и она поощрительно улыбнулась.
   -Что вам показалось? Взгляд художника интересен. Равно интересен ... взгляд умного человека.
   На этот комплимент Донован вежливо склонил голову и заметил:
   -Его лицо показалось мне ликом одновременно убийцы и поэта, чьи губы жаждут непознанных наслаждений, а в глазах которого застыли неясные печали ...
   Его прервал мелодичный, рассыпчатый смех леди.
   -Прелестно! И даже весьма верно. - И тут она с неподдельным интересом осведомилась, - а что вы подумали, когда увидели Райана?
   Донован улыбнулся.
   -О! Ваш брат Райан породил такое множество художественных ассоциаций, что я до сих пор не могу выбрать правильную. Он очень красивый мужчина.
   Улыбка неожиданно сбежала с лица Элизабет. Он сказала тихо и очень серьёзно:
   -Райан - человек. Один из немногих в этом доме.
   Донован понадеялся, что понял слова мисс Бреннан правильно. "Нuman being", сказала она, назвав брата человеком, явно ставя это слово выше определения, данного им самим.
   По окончании второго сеанса на полотне был закончен подмалёвок, проступили очертания фигуры и лица мисс Бреннан. Леди понравилась Доновану - самокритичными суждениями, любовью к брату, твёрдой разумностью - и работа отразила взгляд художника: глаза мисс Элизабет светились умом и нежностью, и даже некрасивость привлекала силой и энергией линий высокого лба и уверенно сжатыми губами.
   После ухода Элизабет Чарльз одержимо работал до вечера. Его начала угнетать мысль, что, несмотря на проведённые здесь два дня, он почти ничего не узнал. Он смешивал кёльнскую умбру и сиенскую землю с газовой сажей, стремясь получить точный оттенок глаз девушки, когда вдруг услышал за спиной чьи-то тяжёлые шаги. Донован обернулся и увидел Патрика Бреннана. Тот явно был пьян и, как это свойственно натурам страстным, невесел: вино скорее угнетало и печалило его, чем веселило и погружало в забвение. Несколько минут он безмолвно и мрачно оглядывал полотно, потом пьяно ухмыльнулся.
   -Надо же! А вы поняли эту ведьму. Неутолимая зависть к превосходящим её, озлобленность на весь мир, происки и сплетни. Королева интриг, каверз и подвохов. Похожа. - Он развернулся и вышел, хлопнув дверью. Донован болезненно поморщился, почуяв запах джина, а через мгновение в коридоре послышался грохот и проклятия: судя по всему, мистер Патрик споткнулся на лестнице и проехался по нескольким ступеням.
   Патетическая речь Патрика на Донована впечатления не произвела: Патрик был нетрезв и едва ли понимал, что говорит. Но было ясно, что мира в семье нет, и не только братья не ладят между собой, но и сестра Элизабет, обожая Райана Бреннана, терпеть не может Патрика.
   Теперь же стало совершенно очевидно, что эта неприязнь взаимна.
   На следующий день Донован закончил портрет. Мисс Бреннан попросила его подождать и вскоре вернулась с Райаном и матерью. Миссис Бреннан, внимательно осмотрев полотно, кивнула и обернулась на сына. Мистер Райан улыбнулся художнику и поблагодарил за работу, потом поинтересовался, кто следующий. Он?
   -Если не возражаешь, то Патрик, - проронила вдруг миссис Бреннан, - он вчера заходил и сказал, что согласен позировать мистеру Доновану. Не ровен час, передумает, - миссис Бреннан не настаивала, а, казалось, советовалась с сыном. Доновану показалось, что у миссис Бреннан сложные отношения с младшим сыном: в тоне её проступило некоторое отторжение и даже раздражение.
   Райан Бреннан спорить не стал, легко согласился и неожиданно для Донована пригласил его к ужину. Чарльз склонил голову и поблагодарил. Он подлинно обрадовался: подобное предложение не было данью уважения племяннику друга семьи, понял он. Нет, его признали почти своим. А подняв глаза на мисс Элизабет и поймав её тонкую улыбку, Донован понял, что инициатива приглашения исходила именно от неё.
   Однако вечер в кругу семьи Бреннанов хоть и дал Чарльзу больше понимания об отношениях в доме, чем три предыдущих дня, но, по правде сказать, вызвал недоумение.
   За столом собрались все Бреннаны, Ревеллы и Хэдфилды. Стол возглавляла миссис Бреннан, рядом с ней по правую руку сидел её сын Райан, по левую - его дядя Джозеф. Он был спокоен и безмятежен, ел за двоих, во время ужина иронично поглядывал на молодых девушек, беседовал со своей невесткой о фазанах, которых та разводила, любезно интересовался у Райана результатами последних скачек. Райан отвечал с некоторой долей фамильярности, шутил и смеялся. Было заметно, что с дядей у него отношения ровные и дружеские. Рядом с Райаном сидела мисс Элизабет с застывшим на лице выражением скучной благовоспитанности. Она прислушивалась к разговору матери, дяди и брата, но не принимала в нём участия, иногда бросая взгляд на сидящего напротив неё брата Патрика и мистера Эдварда Хэдфилда. Взгляд безразличный и скучающий.
   Патрик же Бреннан смотрел теперь на сестру с пренебрежительным отвращением, но не затрагивал её и к ней не обращался. Весьма часто он поглядывал на другой конец стола, где чинно и скромно, словно выпускницы пансиона, сидели Лотти-Кетти-Летти, сестры Ревелл. Летиция снова смутила художника странным заинтересованным взглядом, её голубые глаза откровенно изучали его. Кэтрин же старательно отводила глаза от сидящих за столом, Доновану даже показалось, что она больна, ибо девушка все время куталась в шаль, точно была в ознобе, отрешённо смотрела на свечу в подсвечнике, и пламя танцевало в её чёрных глазах.
   Что до Эдварда Хэдфилда, он временами слушал разговор Райана с дядей, а временами обращался к сестре Энн, сидящей рядом с Элизабет. Сама Энн отвечала ему, но несколько раз обратилась и к Элизабет, прося передать то салфетку, то хлеб. Мисс Элизабет без улыбки и спешки выполняла её просьбы.
   Донована посадили рядом с Хэдфилдом, а справа от него сидел Томас Ревелл - безучастный ко всему, но одержимо работавший вилкой. Он вообще ни на кого не смотрел, уставившись в собственную тарелку. Донован с удивлением подумал, что за все время только один раз слышал голос этого человека.
   Донован боялся, что его начнут расспрашивать о родстве с епископом, а он всерьёз опасался запутаться, к тому же он вспомнил, что забыл спросить у Корнтуэйта фамилию его сестры. Но миссис Бреннан, и вправду осведомившись о его происхождении, узнав, что он младший сын баронета, больше никаких вопросов не задала.
   Сам Чарльз, приглядываясь к сидящим за столом, ни в ком не заметил явной вражды, но он знал, что находится среди людей, умеющих скрывать свои чувства, и многого не ждал, однако ощущал в воздухе что-то тяжёлое, словно наэлектризованное, напоминавшее молчание древесных крон перед первым порывом ветра, предвещавшим грозу. Казалось, в заколдованный круг вовлечены почти все сидящие за столом.
   Тем временем мистер Джозеф Бреннан обсуждал с племянником мартовскую компанию у Камбулы, хвалил лорда Челмсфорда и обрушился с руганью на Дизраэли, которого Райан лениво защищал. Выяснилось, что в семье всё тори, но мистер Джозеф, уж Бог весть почему, питал к Бенджамину Дизраэли, лорду Биконсфилду, непреодолимую антипатию.
   -"Ничего не делать и побольше "урвать" - таков наш идеал от мальчишки до государственного мужа", считает этот мерзавец. Он просто порочит империю, - злился Джозеф, - это инородец полагает, что если в нём самом - нет ничего, кроме жадности, то и на всем свете не существует ни истинного патриотизма, ни трудолюбия, ни благородства. И кто позволил этому наглому потомку еврейских банкиров высказываться подобным образом о Великобритании?
   -Дизраэли пришлось завоёвывать себе положение, а люди, которые должны его добиваться, вынуждены говорить такие вещи, которые нет необходимости говорить тем, кому такое положение уже есть, - лениво ответил Райан. - Общественное мнение сегодня на его стороне.
   -То, что называют общественным мнением, скорее заслуживает наименования всеобщей глупости, - пробурчал дядюшка Джозеф.
   Чарльз заметил, что Райан - единственный за столом, кто был искренен и весел, на лице же его брата нервно перекошенные губы застыли в улыбке, мистер Эдвард Хэдфилд тоже улыбался одними губами, глаза же его, как подметил Донован, были напряжены и тускло блестели. Что до мистера Ревелла, он вообще за всё время ужина не произнёс ни слова. Девицы же Ревелл порой тихо переговаривались, но в общем разговоре тоже не участвовали.
   Вечером было условлено, что на следующий день позировать Доновану будет мистер Патрик Бреннан, и тот, услышав это, кивнул.
  
   Глава 6. Испорченный ланч.
  

Возможно, в суициде есть своя красота,

но её редко способны оценить те,

кто обнаружил обезображенный труп.

Неизвестный автор.

   Вечером у себя Донован рисовал Райана Бреннана - таким, каким запомнил при выходе из кабинета с сестрой, потом - стоящим у его мольберта, и, наконец, за семейным ужином. Ему хотелось запечатлеть это лицо во всевозможных ракурсах, при разном освещении, которое подлинно меняло его, то одухотворяя, то ожесточая, то смягчая черты. Чарльз отметил, что Райан Бреннан совершенно вытеснил из его памяти Мартина, точнее, заместил его, ожил.
   Художник жалел, что Патрик согласился позировать ему, но, с другой стороны, он вспомнил, что Корнтуэйт просил его не заполнять альбомы эскизами, а побольше разузнать о творящемся в доме. Между тем от мистера Патрика Бреннана действительно можно почерпнуть куда больше, нежели от мисс Элизабет: несдержанный и нервный, он мог рассказать многое. И потому Донован постарался прийти на сеанс пораньше,
   Предусмотрительность окупила себя: едва войдя в дом и пройдя на второй этаж по боковой лестнице, он услышал разговор и сразу узнал голоса Райана и Патрика. Братья, кажется, ссорились, по крайней мере, Патрик почти кричал.
   -Я всё равно получу их, запомни, есть и закон, у тебя нет никакого права отказать мне!
   Райан стоял, засунув руки в карманы брюк и покачиваясь с носков на пятки, смотрел на брата с ленивым укором. Ответил он неожиданно тихо и размеренно, в голосе его проступила утомлённость.
   -Выслушай, Бога ради, и не кричи, Патрик. Почему ты всё время орёшь? - удивился Райан словно про себя, - я вовсе не отказываю тебе, малыш. Если бы вы с Мартином обратились ко мне сразу после смерти Уильяма - вопросов бы не было. И если бы после похорон Мартина ты сразу подошёл ко мне, - всё тоже было бы просто. Содержание, причитающееся младшим братьям, неотчуждаемо от общего капитала, но проценты с него принадлежат вам, я не спорю. Сегодня, когда Уильяма и Мартина нет, ты мог бы получать в дополнение к своей - и их долю. Но ты молчал и я ... - на лице его проступило досадливое сожаление, - я предложил нашим кузинам некое вспомоществование. У девочек ведь ничего нет. Я говорил с Кетти и Летти. Сказал, что выделю им эти деньги на приданое, - на лице Райана легла печать озабоченности. - Но я не обещал... Или обещал? - Он был в нерешительности, - но думаю, ты прав. В конце концов, родной брат ближе кузенов. Я извинюсь перед девочками и объясню ситуацию.
   Его слова произвели на Патрика странное впечатление. Он явно оторопел, казался пришибленным и притих.
   -Ты ... предложил им приданое?
   -Это было не обещание, - словно убеждая себя, проговорил Райан. - Просто после похорон Мартина был разговор с Кэтрин и Летицией. Я хотел, что у всех кузин было хотя бы по две-три тысячи фунтов. Я подсчитал, что за три-четыре года смогу им это обеспечить.
   Патрик молчал. Лицо его покраснело, губы были плотно сжаты.
   -Если ты не лжёшь... - растерянно пробормотал он.
   -А я вообще-то лгу нечасто, если ты заметил, - спокойно ответил Райан.
   Патрик ничего не ответил, резко развернулся и бросился вниз по лестнице. Райан проводил его взглядом, исполненным какой-то странной безмятежной иронии и чуть - презрения.
   Донован быстро завернул в комнату с мольбертом, потом спустился вниз, надеясь найти на первом этаже Патрика. Он подумал, что сможет оправдать эти хождения по дому тем, что искал младшего Бреннана, чтобы попросить начать сеанс пораньше. Внизу Патрика не было, но лакей на вопрос Донована ответил, что молодой господин в парке с мисс Кэтрин Ревелл.
   И точно, Патрик стоял в аллее рядом с Кетти и что-то спрашивал у неё. Девушка была бледна, молча слушала, иногда пожимала плечами и тихо отвечала. На ней было светло-жёлтое платье, и это немного удивило Донована. Впрочем, он подумал, что траур распространяется только на членов семьи Бреннан, однако платье показалось ему всё же не очень скромным. Подойдя ближе, Донован услышал:
   -... что хотел бы обеспечить нас. Он не называл сумму.
   -Всем троим? - уточнил Патрик.
   Кетти кивнула, после чего Патрик Бреннан несколько невежливо отошёл от девицы и плюхнулся на скамью, вытащил портсигар и закурил. Девицу, впрочем, подобное поведение ничуть не обескуражило, она удалилась в глубину аллеи, раскрыв над собой небольшой кружевной зонтик.
   Несколько минут Донован наблюдал за Патриком, но не хотел его беспокоить. Он понял, что Патрик претендовал на долю содержания умерших братьев, которую Райан уже пообещал сёстрам Ревелл, и, убедившись в правдивости слов брата, пребывал в нерешительности. Он явно был влюблён в Шарлотт и теперь попал в двусмысленное положение: его требование передать ему средства, выделяемые на содержание братьев, могло заставить Райана отказать сёстрам, а это, конечно же, уронило бы его самого в глазах мисс Шарлотт Ревелл.
   Донован решил предоставить Патрика этим размышлениям и вернулся в комнату с мольбертом, которую уже про себя окрестил "мастерской", попросив одного из лакеев напомнить мистеру Патрику, что его ждут в одиннадцать для позирования.
   Чарльз не удивился, когда тот появился с опозданием, был хмур и рассеян, явно страдал с похмелья, однако был очень чисто выбрит.
   -Если дня три не бреюсь, костюм сидит как ворованный. Заметил утром... - рассеянно обронил он.
   Первые четверть часа Донован потратил на поиск позы модели, при этом не мог понять себя: искал ли он ракурс, наиболее выигрышный для Патрика, или, напротив, стремился найти то положение, при котором уродство этого лица проступило бы отчётливей. Как ни странно, оно тоже завораживало Донована.
   Чарльз сделал несколько набросков с разных точек и ужаснулся: лицо Патрика выходило карикатурой. Он напрягся, вгляделся внимательней. Ему нужно было понять этого человека и попытаться полюбить - иначе на полотне проступит личность, искажённая восприятием, точнее, неприятием художника. Донован хотел разговорить Патрика, но, как назло, не находил тем для разговора. Наконец спросил:
   -Вы охотник? Вас рисовать во фраке или охотничьей куртке? - Донован был почти уверен, что Патрик Бреннан любит охоту.
   Тот резко ответил, словно оборвал.
   -В сюртуке. Я не Райан, это тот может целый день по болотам с собакой прошляться.
   -И ничего не подстрелить? - Доновану было важно не дать разговору иссякнуть. Он рассмотрел, что губы Патрика хорошо очерчены и в улыбке, когда он не напряжён и не злится, выглядят недурно.
   -Ну, почему же? Стрелять он мастак. Он вообще во многом мастак. - Голос Патрика звучал сейчас как-то бесцветно, даже уныло. Он несколько минут сидел молча, потом вдруг проронил, - когда ему было четырнадцать, а мне двенадцать, отец повёл нас всех с Билли, Марти и Бесс на обозрение на Сен-Джеймс-стрит. Там к отцу привязалась старая цыганка с косящим глазом. Он дал ей пару шиллингов, а она подбросила их на ладони, звякнула монетами, усмехнулась и сказала, что сынок-то у него - колдун. Мы все рассмеялись, только Бесс даже не улыбнулась. А старуха встретилась с ней глазами и пробормотала: "Да и дочка ведьма" Тогда было смешно. А теперь я понял. Старая мегера просто своих высмотрела. - Патрик зримо страдал со вчерашнего похмелья и то и дело тёр пальцами виски. Потом он решительно извлёк из кармана плоскую фляжку с коньяком и, не обращая внимания на художника, основательно приложился к ней.
   Донован улыбнулся.
   -Но ведь вас было четверо братьев. Кого она назвала колдуном?
   -Райана, она на него смотрела.
   Чарльз снова улыбнулся.
   -Но ведь вы сказали, что у старухи косили глаза.- Донован охотней назвал бы колдуном самого Патрика и, заканчивая последний набросок, изумлённо сморгнул: на него, и вправду, смотрело лицо чародея, нелюдимого, сумрачного, озлобленного. Чарльз вздохнул: портрет младшего Бреннана давался ему тяжело.
   -Так пока это всё это не стряслось, я и не думал... - кивнул Патрик.
   -А что случилось с вашими братьями? - Донован продолжал делать наброски.
   -Билли покончил собой. Через месяц после смерти отца. А Марти... не знаю, что с ним приключилось.
   -Братья не были близки с вами?
   -В нашей семейке каждый - себе на уме и каждый - сам по себе, - Патрик не критиковал, скорее, просто констатировал факт, - но Билли... Он был у меня незадолго до смерти. - На лице Бреннана появилось болезненное выражение, точно его глодала мигрень, - сказал, что оказался дураком. Я не знал, что за этим последует, в голову не приходило, что он может наложить на себя руки. Он сокрушался, сказал, как это страшно, когда обрушивается всё, во что ты верил. Я не понял его. Но он никогда ничего толком не говорил, всегда все намёками да всякими цитатами. Он же английскую литературу в Кембридже слушал, и в итоге так стал говорить, что его отец и мать понимать перестали.
   -А Мартин? Он, по-вашему, тоже покончил с собой?
   -Не знаю. Он накануне сильно поскандалил с Ревеллом. Кричал в его комнате, потом выскочил, дверью хлопнул. У него всегда было слабое сердце. Пробежит до конюшен - и долго отдышаться не может. Может, перенервничал? Но нашли его уже назавтра - утром.
   -А вы не спросили у мистера Ревелла, о чём они говорили?
   Патрик кивнул.
   -Спрашивал. Томас сказал, Мартин почему-то считал, что он сжульничал во время последней партии в покер. Но не было того, зря, мол, Мартин на него напустился. - Патрик пожевал губами и обронил, - Мартин часто горячился зря, ещё покруче моего.
   Донован чуть переместил мольберт: утреннее солнце уходило. Он отошёл к окну, чтобы отодвинуть портьеру, и тут заметил мистера Райана Бреннана. Хозяин поместья шёл по аллее с пожилым мужчиной с совиными глазами под густыми бровями и очень слабым подбородком. Старик постоянно подобострастно кивал, соглашаясь со всем, что говорил Райан, а потом торопливо двинулся к конюшням. К Бреннану же подошла из парка мисс Кэтрин Ревелл, Донован узнал её жёлтое платье, и они вместе вошли в дом.
   Меж тем последнее суждение Патрика обратило на себя внимание Донована несвойственной младшему Бреннану самокритичностью.
   -А вы тоже часто горячитесь зря?
   -Есть такое, - уныло кивнул Патрик, - взбесишься иногда из-за пустяка, себя не помнишь, потом остынешь, думаешь: "Чего это я?"
   Лицо мистера Патрика Бреннана теперь в наброске Донована обрело человеческие очертания: из глаз ушла напряжённость, черты смягчились. Всего за это утро Чарльз сделал шесть эскизов, но только последний, на его взгляд, годился. Он убрал лишние наброски в папку, оставив последний и тот, где Патрик походил на колдуна, и предложил Патрику выбрать тот, что ему по душе. "Ох, и рожа у меня", пробормотал младший Бреннан, разглядывая себя, потом ткнул пальцем в последний. "Тут я вроде посимпатичней".
   -Вы не считаете себя красивым?
   Мистер Бреннан усмехнулся.
   -Что же, я - в зеркало, что ли, не гляжусь? У нас в семье только Райан да Мартин красавчиками уродились, остальные - не приведи Господь. - Было заметно, что настроение Патрика улучшилось, глаза просветлели. Теперь, хоть от него и исходил слабый запах коньяка, он выглядел спокойным и уравновешенным. - Но мне эта красота без надобности, я не женщина. Вот сестрёнку Бесс, хоть и ведьма она, жалко иногда. Кому такая нужна, пусть и приданое пятьдесят тысяч? - Он ухмыльнулся, - она-то надеялась, что Нэд Хэдфилд на неё клюнет, да только не дурак он, - на такое польститься, - Патрик явно злорадствовал.
   В эту минуту в дверь постучали, и на пороге возник мистер Райан Бреннан.
   -Вы не закончили? Мистер Донован, у нас ланч. Я хотел бы пригласить вас разделить с нами трапезу, и сразу - просить вас всё время, пока вы в нашем доме, обедать и ужинать с нами, - глаза Райана лучились радушием. - Могу ли я взглянуть, что у вас получилось? - он с живым любопытством посмотрел на мольберт. - Ты не возражаешь, Патрик?
   Патрик не возражал. Он встал рядом с братом и ещё раз оглядел себя на двух эскизах. Донован указал на тот, что был ближе к Райану, и сказал, что портрет будет написан с него. Хозяин дома кивнул, но обронил, что, хоть на другом эскизе изображён тот Патрик, которого он видит чаще всего, отобранный ими набросок, безусловно, лучше, потом напомнил о ланче и вышел.
   Донован и Патрик Бреннан вышли следом за ним. В столовой уже были миссис Эмили и мистер Джозеф Бреннан, мисс Энн Хэдфилд и её брат Эдвард, Томас Ревелл и мисс Шарлотт. Тот человек с вялым подбородком и совиными глазами, которого Донован видел сегодня во дворе, снова беседовал с Райаном. Его представили как управляющего, мистера Джорджа Лидса. Через минуту после Донована и Патрика вошла Бесс Бреннан. Мисс Летиции и мисс Кэтрин ещё не было, но мистер Джозеф уже сел за стол, на котором красовались сандвичи с рыбой, ветчиной, паштетом, языком, бужениной, а также странные для этой дневной трапезы ростбифы или бифштексы с овощной закуской.
   -Лотти, где Летиция и Кетти? - поинтересовался Эдвард Хэдфилд у Шарлотт.
   Девица с улыбкой ответила:
   -Летти задержалась на ярмарке, я просто потеряла её в тамошней толчее, а Кэтрин никуда не ходила. Я видела её полчаса назад - она пошла к себе, должно быть, не слышала гонга.
   Дворецкий пообещал послать за мисс Кэтрин лакея, сам же сообщил, что мисс Летиция Ревелл уже вернулась, он видел, как она заходила в дом со шляпной картонкой. Шарлотт Ревелл завела к потолку голубые глаза и пробормотала, что не понимает, зачем Летти столько шляпок, мисс Энн Хэдфилд подняла на неё глаза, но ничего не сказала.
   Чарльз почувствовал, что его томит какая-то непроизнесённая, точнее, даже непродуманная мысль, нечто понимаемое, но не оформившееся словесно. Причём касалось это чего-то близкого, видимого, даже бросающегося в глаза, но словно не замечаемого. Такое с ним случалось и раньше, Донован часто говорил себе, что глаза и чувства у него работают куда быстрее, чем разум. Но что он увидел здесь такого, чего пока не мог осмыслить?
   Он заметил, что Райан Бреннан что-то говорил матери, та кивала, мисс Элизабет казалась грустной и молчала, Патрик, видимо, оголодав за сеанс позирования, с аппетитом ел ростбиф, а мистер Ревелл и мистер Хэдфилд, сегодня сидевшие рядом, о чём-то тихо переговаривались. Нет-нет, это было не то...
   Внезапно где-то в глубине дома послышался визг, потом крики - мужские и женские, раздался топот ног на лестнице, за дверью обозначилась какая-то возня, донеслись неразборчивые слова женщины и густой бас дворецкого. Все умолкли и повернулись к двери, которая медленно растворилась, и в проёме возникла фигура в ливрее.
   -Что случилось, Реджинальд? - голос мистера Джозефа Бреннана, недовольного тем, что прерывается трапеза, звучал глухо и раздражённо.
   Но дворецкий обратился к хозяину.
   -Мисс Кэтрин, сэр Райан. Мэри говорит, что не нашла мисс в комнате. Окно было раскрыто. Мисс Кэтрин... она внизу.
   -Все ещё гуляет? Так пусть позовут её, - недоуменно ответил Райан, пожимая плечами. - Но она же пошла к себе, я видел.
   Бесс перевела глаза с дворецкого на Хэдфилда, её длинные пальцы продели в кольцо салфетку и затянули её в узел. Тут вскочил Эдвард Хэдфилд. Стул его опрокинулся и упал.
   -Что с Кетти?! - взвизгнул вдруг Хэдфилд.
   -Она под окном своей спальни, сэр, - испуганно уточнил дворецкий, - молодая леди выбросилась из окна.
  
   Глава 7. Паскудные намёки.
  

Человека, который ни разу не сплетничал,

люди совершенно не интересуют.

Неизвестный автор.

  
   Зазвенела вилка, выпавшая из пальцев Джозефа Бреннана, на белую скатерть пролилось красное вино из бокала Томаса Ревелла, завизжала Шарлотт, вскрикнула мисс Энн Хэдфилд, судорожно вздохнула, откинувшись на стуле, миссис Эмили Бреннан. Эдвард Хэдфилд, бледный как полотно, ринулся было вон из комнаты, да налетел на столик с чайным сервизом и растянулся на полу среди осколков. К нему бросились сестра и Томас Ревелл, а Патрик торопливо подошёл к мисс Шарлотт, пытаясь унять её истерику.
   Присутствие духа сохранили только Райан Бреннан и его сестра Элизабет. Они обменялись унылыми взглядами, и Бесс тихо спросила брата:
   -Послать Реджинальда за коронером?
   Райан мрачно кивнул. Тут, однако, вмешался управляющий.
   -Мистер Бреннан, может, я схожу? Мне по пути...
   -Нет, Джордж, мы, наверное, все понадобимся. Пусть сходит Реджинальд. Распорядись, Бесс.
   Элизабет, грациозно обойдя Эдварда Хэдфилда, успевшего подняться, но сильно порезавшего себе ладонь и лоб, исчезла в дверях.
   Проводив её взглядом и глядя на окровавленную салфетку, которую Хэдфилд прижимал к ладони, пытаясь остановить кровь, Донован почувствовал головокружение: предметы и люди за столом медленно поплыли в угол столовой, показавшимся ему вдруг наклонным, в глазах вспыхивали пятна цвета ртутной киновари, свинцового сурика, красной охры и кошенили. На миг Чарльзу показалось, что он предчувствовал это известие, знал, что это должно случиться, но тут же понял, что просто внушает себе то, чего быть не могло. Он вспомнил девушку в изящной шляпке под кружевным зонтиком в аллее, хрупкий силуэт в жёлтом платье на фоне весенней зелени. Нет, он просто проводил её взглядом, никакого предчувствия не было. Или всё-таки было? Но тут от размышлений его отвлёк Райан Бреннан.
   Он встал и кивнул дяде.
   -Джозеф, надо пойти посмотреть.
   Тот с сожалением посмотрел на недоеденный ростбиф, с досадой вытер губы, отбросил салфетку и встал.
   Донован заметил, что Хэдфилд, вначале вскочивший и бросившийся было бежать в комнату мисс Кэтрин, сейчас словно оцепенел и никуда не идёт, прижимая к окровавленной руке салфетку и мерно покачиваясь. Он не последовал и за Бреннанами, да и все остальные тоже оставались в столовой, точно не могли сдвинуться с места.
   Чарльз принудил себя подняться и выйти в коридор, заметил в конце холла уходящих Райана и Джозефа и устремился следом за ними. Он догнал их у комнаты девицы на третьем этаже. У двери стоял бледный лакей.
   -Полно, Джеймс, идите к себе, Бога ради, на вас лица нет, - отрывисто распорядился Райан, и когда тот, торопливо кивнув, исчез в глубине коридора, поморщившись, пробормотал, - в прошлый раз, когда рожала борзая, его вырвало.
   Он распахнул дверь спальни девушки и вошёл первым.
   Мисс Кэтрин то ли не отличалась при жизни аккуратностью, то ли - перед смертью ей было совсем не до порядка. Все вещи были разбросаны, как попало, на кровати лежали книги, на столе - шаль и зонтик. В комнате стоял странный запах - лавандовых камель, кошек и чего-то затхлого или гниющего.
   Джозеф Бреннан осторожно приблизился к окну, перегнулся через подоконник и сразу отпрянул с тихим возгласом: "Господи!", Райан тоже молча оглядел жертву суицида. Донован подошёл к портьере последним, высунулся наружу и посмотрел вниз. Тело Кэтрин Ревелл всё в том же жёлтом платье лежало почти под стеной дома. Изломанная фигурка и пятно крови возле головы пугали, но картина смерти несчастной неожиданно напомнила Доновану орхидею, что росла у его матери в оранжерее, жёлтую с алым, не то онцидиум, не то - каттлею. Он даже потряс головой, чтобы избавиться от этой невесть откуда взявшейся и столь не вязавшейся с трагедией ассоциации.
   Донован обратил внимание, что подоконник доставал ему до пояса, оконная рама не была повреждена, только поднята. Образованное открытой рамой отверстие было небольшим, но в него легко было протиснуться и стать на подоконник, рядом рос виноград и один побег нависал над рамой, явно оборванный Кэтрин. Но вытолкнуть девушку в такое окно не могли: это было невозможно.
   Джозеф спросил, нет ли предсмертного письма, Райан покачал головой: на столе и кровати действительно ничего не лежало.
   -С чего она, чёрт возьми? Что могло случиться? - в тоне Джозефа Бреннана проступило явное недовольство. - Я думал, у неё роман с Тэдди Хэдфилдом. Чего же ей ещё надо-то было? Объясняйся теперь с сестрицей Лавинией, - он скривился с досадой, - и чего ей сказать-то?
   -Не знаю, - с мрачной безмятежностью ответил Райан, и неожиданно рыкнул, - будь проклят тот день, когда тётка Винни посадила нам на шею свой выводок. Хотел ведь отослать их, так нет же...
   -Ты видел Кетти до ланча?
   -Видел, - резко кивнул Райан, - я после похорон Марти сболтнул, что дам им по паре тысяч, так она перед самым ланчем у меня снова спрашивала про приданое, - и он пояснил, заметив дядино недоумение, - тут просто Патрику деньжата понадобились...
   -Что? - судя по тону, этот вопрос волновал дядюшку Джозефа куда больше смерти племянницы, - он, что, без того мало пропивает? А ты что?
   Райан пожал плечами.
   -Я утром слышал разговор Патрика с мисс Кэтрин Ревелл, - осторожно заметил Донован, избегая упоминания о том, что слышал и разговор братьев. - Он спрашивал, правда ли, что вы обещали кузинам приданое, и она подтвердила.
   Ни дядя, ни племянник не обратили на его слова особого внимания, только Райан благодушно пояснил:
   -Мне не хотелось бы, чтобы вы дурно думали о Патрике, мистер Донован. Он вовсе не жаден, им движут куда более возвышенные чувства, - в тоне Райана проступила капля иронии, но он, в общем-то, не шутил. - Дело вовсе не в том, что он нуждается в деньгах. Он, как я понял, просто решил пленить сердце мисс Лотти Ревелл доходом в три тысячи фунтов в год. Это лучше, чем тысяча.
   Джозеф язвительно хмыкнул, и как показалось Доновану, злорадно вопросил:
   -И что, преуспел? - судя по его глумливому тону, он был уверен, мисс Шарлотт Ревелл не выйдет за Патрика, даже имей он, подобно Райану, двенадцать тысяч годовых.
   Райан покачал головой.
   -Ничего не было решено. Не могу же я дать долю братьев и девицам в приданое, и Патрику на брачные игры. Из одной овцы две шубы не сошьёшь. Я предложил ему выбирать. Он, видать, у Кетти этим поинтересовался, а она подумала, что он претендует на эти деньги и спросила, сдержу ли я слово? Я ответил, что всё зависит от Патрика - он, как мой родной брат, имеет преимущественное право на долю братьев. Но не из-за этого же она... - уныло рассуждал Райан, - Хэдфилд, что, без пары тысяч не женился бы? Да и дал бы я, нашёл бы ей... Вздор это. Тут другое что-то.
   -Наверняка, - кивнул Джозеф и добавил, снова выглянув в окно, - коронер приехал. Чёрт, хотели же бекасов пострелять. Парочку на ужин успели бы...
   -Сезон ещё не открыт, - положил конец его охотничьим надеждам Райан, хотя, конечно, в своём имении начало сезона устанавливал он сам и по своему желанию, - о, с ним ещё двое. Ну, сейчас начнётся.
   И точно, началось. Хоть прибывший в дом полицейский, осмотрев окно в комнате мисс Ревелл, сделал тот же вывод, что и Донован, отсутствие записки о причинах самоубийства осложнило дело. Никто из домочадцев не мог сказать, что повлекло за собой столь странный поступок. Сестры мисс Кэтрин - Шарлотта и Летиция - показали, что утром Кэтрин отказалась пойти с ними на ярмарку, пожаловавшись на головную боль. Брат мисс Кетти Томас видел её за завтраком, потом направился к портному и днём не говорил с сестрой. Миссис Бреннан завтракала у себя и вообще не видела племянницы со вчерашнего вечера. Мисс Энн Хэдфилд видела мисс Кэтрин в парке, но не разговаривала с ней. Мистер Хэдфилд видел Кетти и беседовал с ней после завтрака, но речь шла о пустяках. Он пригласил её погулять у запруды, но она снова сослалась на головную боль и отказалась. Мистер Патрик Бреннан нехотя поведал, что тоже видел мисс Кэтрин, несколько минут беседовал с ней, потом пошёл на сеанс позирования к художнику. Мистер Райан Бреннан коротко, но исчерпывающе объяснил, что мисс Кэтрин подходила к нему, чтобы уточнить некоторые финансовые вопросы, но он не смог сказать ей ничего определённого, ибо решение вопроса зависело от его брата. Потом он направился пригласить племянника епископа Корнтуэйта на ланч и мисс Кэтрин больше не видел. Мисс Элизабет Бреннан встретила Кетти в коридоре и напомнила ей про ланч. Мистер Джозеф Бреннан видел Кетти гуляющей в парке из окна, когда чистил ружье, готовясь к охоте.
   Слуги, а их оказалось в доме странно мало, сообщили, что заметили мисс Кэтрин гуляющей по парку, потом - беседовавшей с мистером Патриком Бреннаном, управляющий Джордж Лидс видел, что мисс Кетти о чём-то пару минут беседовала с хозяином, а горничная Джейн Лидс, дочь управляющего, свидетельствовала, что мисс Кетти, расставшись с мистером Бреннаном, пошла к себе и на лестнице у апартаментов мисс Элизабет Бреннан перекинулась с молодой госпожой несколькими словами. Спрашивали и Донована, но он мог лишь подтвердить слова остальных, ибо видел беседу мисс Кэтрин с Патриком, а потом - с Райаном.
   Выяснить ничего не удалось.
   Судя по виду трупа, смерть наступила мгновенно, девушка упала головой вниз. Лицо хранило следы ужаса перед смертью, даже в зрачке голубых глаз, сжатых полицейским врачом, чтобы определить смерть, да так и оставшемся овальным, застыл испуг. Вызванный врач, мистер Тимоти Мэддокс, засвидетельствовал смерть и уехал с полицейским по его просьбе.
   Чарльз несколько минут простоял у трупа, силясь понять что-то странное, какую-то несуразность, которую отметил глаз, но забыл рассудок. Увы, ничего не проступало, и Донован бездумно смотрел на то, как изувеченный труп девушки положили на носилки и покрыли белой простыней со штампом полицейского управления в уголке. Двое крупных людей в полицейской форме легко подняли их и погрузили на подводу.
   Тело увезли в полицейский морг.
   Донован уточнил у Патрика, готов ли он завтра продолжать позировать ему? Тот вяло пожал плечами, и Чарльз принял это за знак согласия. Сам он торопился в Церковный дом - хотел написать епископу Корнтуэйту, четыре дня назад уехавшему в Ноттингем. Отправив сообщение о произошедшем у Бреннанов, Чарльз до вечера не выходил из мастерской: работа помогала забыться. Но в сумерках решил пройтись, и ноги Бог весть как опять принесли его от Норфолк-стрит к дому Бреннанов.
   Донован увидел, как со стороны псарни, расположенной на задворках имения, в калитку входил мистер Джозеф Бреннан. Он вёл на поводке двух великолепных пойнтеров, на левом плече его висело ружье, а у пояса болтались несколько тушек бекасов. Для охоты на юркого и быстрокрылого бекаса требовались твёрдая рука, меткий глаз и ледяное спокойствие. Донован понял, что смерть племянницы ничуть не смутила мистера Джозефа, не испортила ему аппетита и не заставила изменить планы. Покойницу, ясное дело, не воскресишь, однако тело несчастной ещё не остыло, и подобное поведение странно покоробило Донована. Он подумал, что епископ Корнтуэйт ничего не рассказал ему об этом человеке, между тем, он должен был знать мистера Джозефа Бреннана не хуже, чем Ральфа.
   Домой Донован вернулся, когда на Норфолк-стрит зажгли фонари. Миссис Голди уже услышала о случившемся и была исполнена любопытства. Донован с удивлением убедился, что она довольно хорошо знакома с порядками в доме, где, как оказалось, служила её приятельница миссис Марта Бейли - тоже кухаркой.
   -Ничего удивительного, что мало кто что-нибудь заметил. Обслуги там мало. Но в дом Бреннанов мечтают попасть многие: грум Майкл Блэкмор говорил, что мистер Бреннан платит ему пятьдесят фунтов в год! Это мыслимо ли? Личный камердинер мистера Райана получает столько же! Лакеи имеют по двадцать фунтов в год, и даже горничным платят второе против того, что можно получить в любом другом доме в Шеффилде.
   -Да, в доме совсем мало слуг, - осторожно обронил Донован, - даже полицейский удивился...
   -Понятно! Ещё мистер Ральф предпочитал платить больше одному десятку слуг, чем содержать напоказ целый штат бездельничающей прислуги. Зачем? Один человек вполне способен утром растопить камины, днём прислуживать господам, а при случае - съездить за припасами. У Бреннанов бездельников нет. Горничная мисс Элизабет и убирает у неё, и одеваться помогает, и платьями ведает, и остальными тремя горничными командует. Камердинер мистера Бреннана, Мэтью Лорример, - он ещё и за егеря у него. Обожает господина.
   - Но ведь в доме сейчас шесть леди. Как же... получается, только четыре горничных их всех обслуживают?
   - Ну, не совсем так. У миссис Бреннан за горничную - домоправительница Мэри Лидс, жена управляющего. А что до прислуги... Сначала-то, в конце-то прошлого года, в ноябре, мистер Ральф спросил у горничных, справятся ли они, если на полтора месяца три молодые леди приедут? Те, разумеется, ответили - да, конечно, мол, справимся. Да и как брать дополнительную прислугу на пару месяцев? Контракт-то на год заключают. Только кто же мог знать-то, что три мисс на полгода задержатся? - Глаза миссис Голди хитро блеснули, и она оживлённо продолжила, - когда мистер Ральф умер, все ждали, что молодой хозяин, мистер Райан, распорядится, чтобы они в Уистон вернулись. Да не тут-то было! Скандал у него вышел, говорят, с мистером Патриком-то! Все братья тогда как раз вернулись на похороны мистера Ральфа, Патрик - из Лондона, Уильям - из Кембриджа, а Мартин - из Европы, - все они тоже воспротивились, чтобы кузины уезжали. Мистеру Бреннану пришлось уступить. - Глаза миссис Голди сузились, - да вот, как видно, девицам это в головы-то и ударило, - тут миссис Голди, заметив неподдельный интерес слушателя, позволила себе присесть у стола и с блестящими глазами продолжила, - миссис Бейли говорит, что в доме из-за них всё вверх дном пошло.
   Донован почти не дышал, ловя каждое слово.
   -А ещё Марта рассказывала, что перед самым Рождеством скандал в семействе случился! Эта мисс Летиция заявила, вы только подумайте, мисс Энн Хэдфилд, что нечего ей надеяться, мол, на мистера Райана. И только это сказала - вошла мисс Элизабет. Она попросила мисс Энн выйти, мол, брат её искал. А после - закрылась с мисс Летти в зале. А когда они оттуда вышли, говорят, у мисс Летти лицо было - белее савана. Видать, дала ей понять, что почём. Мисс Летиция в тот же вечер перед мисс Энн извинилась.
   А эта мисс Кэтрин? Всё кружила возле мистера Райана, говорила с ним по-французски, строила из себя леди! А мисс Шарлотт? Эта вообще как-то попыталась за столом сесть рядом с миссис Бреннан, подумать только! А ведь что корчить-то из себя леди, когда приехали-то из этой дыры - Уистона! Марта говорит, что эти нищенки так вдруг возгордились, стали, подумать только, требовать от Лорин и Рейчел, горничных, чтобы каждый день им ванну готовили! Вы только представьте, на третий этаж - каждой по десять кувшинов воды носить! Каковы принцессы? Даже мисс Энн Хэдфилд, уж она-то истинная леди, себе подобных прихотей не позволяет. Джейн Лидс, она самой мисс Элизабет прислуживает, так даже пожаловалась хозяйке на эти прихоти наглых голодранок.
   -И что мисс Бесс? - Донован снова поймал себя на искреннем, неподдельном любопытстве. Он слушал разговор, затаив дыхание, ему казалось, что понять, что происходит в доме Бреннанов, подлинно легче из рассказов челяди, чем со слов господ. - Что она сказала?
   Лицо миссис Голди чуть порозовело, она улыбнулась, уподобившись толстой сытой кошке.
   -Джейн говорит, ничего леди не сказала, только побледнела. Да токмо не та особа мисс Элизабет, - наклонилась миссис Голди к Доновану, плотоядно сощурившись, - чтобы такое спустить. А ведь это цветочки. Девицы эти вдруг выряжаться стали да платья менять, у одной - новая цепочка, у другой - кольцо с рубином, третья, что ни день - серьги меняет. А ведь приехали, Джейн говорит, с одним саквояжем на троих и никаких украшений там в помине не было. Они даже - вы не поверите! - мисс Элизабет поначалу едва ли не хамить стали! Правда, сейчас поутихли. Мисс Бреннан наверняка их на место поставила, - миссис Голди улыбнулась, точно это доставило ей удовольствие.
   Донован был джентльменом, при этом - человеком скромным. Он краснел при упоминании об адюльтере, от слов "любовница" и "содержанка" приходил в смущение, а некоторые слова и вовсе считал непроизносимыми.
   Но и он прекрасно понял, на что намекала миссис Голди.
  
   Глава 8. Ничего рокового.
  

Влюблённая женщина

скорее простит большую нескромность,

нежели маленькую неверность.

Франсуа де Ларошфуко.

  
   К своему немалому удивлению, Чарльз спал в эту ночь, как убитый, без сновидений. Однако на рассвете, ещё до первых петухов внезапно проснулся и в полумраке спальни задумался о том, чему стал свидетелем. Голова его была ясна, размышлял он спокойно и холодно.
   Он вовсе не предвидел смерти мисс Кэтрин Ревелл и был слеп, как крот, хоть ему и показалось, что обстановка в доме достаточно нервна и накалена. Теперь - намёки миссис Голди. Донован верил ей. Сплетни - это злословие, сиречь слова, уроненные в злобе, но злоба не всегда лжива. Скорее, наоборот, иная правда только и проступит в злости и гневной истерике. Итак, миссис Голди, опираясь на суждение кухарки Бреннанов Марты Бейли, уверяет, что поведение девушек с момента приезда - изменилось. Они стали многое себе позволять, чего не могли позволить раньше, кроме того - возгордились. У них появились вещи, которых раньше не было. Глупо думать, что деньгами их снабдила матушка. Стало быть, это могло быть следствием именно того, на что намекала миссис Голди: девицы нашли себе состоятельных воздыхателей. Однако подлинно богат в семье только Райан Бреннан. Его доход - свыше двенадцать тысяч годовых. Но и Нэд Хэдфилд прекрасно может позволить себе подарить девице золотую цепочку или серьги. Могли ли делать девицам подобные подарки Мартин с Уильямом и Патриком? Почему нет? - невелика трата при доходе в тысячу фунтов в год.
   Но Райан Бреннан явно не увлечён ни одной из девиц, а та резкая фраза, что он в раздражении проронил в спальне несчастной Кэтрин, и вовсе свидетельствовала, что приезд кузин был ему не по сердцу и он даже пытался после смерти отца отослать их домой в Уистон. А почему не отослал? Вмешались Патрик, успевший влюбиться в Шарлотт Ревелл, и Уильям с Мартином? Возможно.
   Однако сам Донован не заметил никакой наглости девиц Ревелл, скорее, напротив, они вели себя тише воды, ниже травы. Ни Шарлотт, ни Кэтрин, ни Летиция не дерзили мисс Элизабет или миссис Бреннан, хотя одеты они были весьма модно и яркими платьями словно пренебрегали царящим в доме трауром. Конечно, траур по дяде и кузенам ни к чему их не обязывал, и всё же...
   Что ещё ему удалось заметить? При известии о гибели мисс Кэтрин Ревелл Эдвард Хэдфилд вскочил. Это что угодно, только не равнодушие. И хотя потом он не пошёл в комнаты погибшей, можно ли предположить, что он был всё же чуть-чуть влюблён в Кетти? Да, вполне. Но раз так, не потому ли он столь странно вёл себя, что в какой-то мере сам спровоцировал смерть девушки? Между ними могла быть ссора, и Кетти в порыве обиды или горя могла выбрать столь страшный и непоправимый исход. Тогда поведение Хэдфилда в какой-то мере проясняется. Он ведь первым догадался, что произошло. Вскочил, хотел броситься к Кетти, но споткнулся и упал. Падение было ненарочитым, Донован видел, что Эдвард наскочил на низкий столик совершенно случайно. Но вот он встал, ладонь и лоб окровавлены. И он уже никуда не спешит, сидит в летаргической прострации. Почему?
   Ох, странно всё это. Не менее странно ведёт себя и Томас Ревелл. Он изумлён и ошарашен, проливает на скатерть вино, потом бросается к упавшему Хэдфилду. Но сам тоже никуда не бежит, пытается успокоить Эдварда. Для брата, только что узнавшего о гибели сестры, - все это тоже довольно чудно.
   Есть и другие вопросы. Где всё это время была мисс Летиция Ревелл? Она вернулась с ярмарки, но на ланч не пришла. Почему? Могла, конечно, перекусить и там, но почему не передала сестре Шарлот, что не придёт?
   Почему столь равнодушен к случившемуся дядя Джозеф? Он куда больше был обеспокоен намерением племянника Райана увеличить годовое содержание Патрика, чем смертью племянницы. А уж охота... Что ему в бекасах, тем более, и охота-то ещё не разрешена? Кощунственно и жестоко.
   Миссис Бреннан тоже не проронила о случившемся ни слова. Но и красавец Райан тоже, что скрывать, не выразил никакой скорби, разве что досаду. Да, он был раздосадован. А вот Бесс Бреннан, сестрица Элизабет, была холодна и спокойна, не обнаружив ни досады, ни волнения. Она сразу предложила вызвать коронера - должно быть, сказался опыт смертей братьев.
   Так или иначе, епископ Корнтуэйт прав. Он ведь недаром сказал - "в семействе поселился дьявол". Дьявол не дьявол, но что в этом доме слишком много странного, верно. Без повода и причины никто счёты с жизнью не сводит.
   Теперь - что мы имеем, если встроить гибель Кетти в ту череду смертей, что уже была в доме? Уильям покончил с собой. Записка - обвинения в измене и признание в разочаровании. Смерть Мартина. Необъяснимая и загадочная. Записки нет. Слабое сердце. Кэтрин Ревелл. Самоубийство. Записки тоже нет.
   Донован вздохнул, с сожалением вылез из-под тёплого одеяла и начал одеваться. Сегодня Чарльз надеялся найти ответы на некоторые из этих вопросов. Ему предстояло закончить портрет Патрика - и он хотел осторожно расспросить младшего Бреннана об Эдварде Хэдфилде: о его происхождении, доходе, привычках и пристрастиях. И возможно сегодня, в преддверии похорон, он что-нибудь услышит в доме и о мисс Кэтрин.
  
   Что же, надежды Донована отчасти сбылись, причём, раньше, чем он предполагал. Он появился в поместье около часа дня и вошёл через главные ворота. По обе стороны от центральной аллеи шли кусты, образовывавшие живую изгородь, аккуратно и заботливо подстригаемую садовником. В нескольких десятках ярдов от дома, у каменной беседки, Чарльз заметил девицу в тёмно-синем платье и молодого человека. Оба зашли под козырек беседки, но продолжали разговор. Чарльзу показалось, что они ссорились.
   Осторожно приблизившись, Донован услышал голос мужчины.
   -Я не могу здесь оставаться, Энн. Почему ты не хочешь понять меня?
   -А почему ты не хочешь понять меня, Нэд? Я не могу уехать!
   -Ты уверена, что у тебя есть надежды? - теперь Донован узнал голос Эдварда Хэдфилда, - извини, но он ведёт себя так двусмысленно...
   -Не говори о нём дурно. Я не могу без него, - в голосе Энн проступила тоска, - поверь, скоро всё прояснится.
   Хэдфилд вздохнул.
   -Но ты не против, если я уеду на пару дней? Если похороны будут здесь, я не хочу оставаться на них.
   -Это будет странно воспринято, Эдвард. Все знали о ваших отношениях...
   -Какое мне до того дело? Ты очень мало во всем этом понимаешь и, кроме своего красавца, не видишь вообще ничего. Что до Кетти... Да, я был с ней резок. Меня преследует мысль, что я не должен был говорить ей того, что сказал, - Эдвард потряс головой, точно пытаясь прогнать навязчивое видение, - но что толку теперь об этом вспоминать? И всё же - понять не могу: неужели это так повлияло на неё?
   -Ты нравился ей...
   -Ей, видимо, нравился не только я...
   -Это что, грехи Тесс из рода д'Эрбервиллей? Строишь из себя Энджела Клэра?
   -Нет, но она же не вправе была ожидать... - Хэдфилд умолк.
   -Ты обидел и Кэтрин, и Элизабет. Ты поступил дурно.
   -Элизабет мне совершенно безразлична. Ты можешь сколько угодно мечтать о Райане, но я не женюсь на его сестрице. Никогда. Это исключено.
   -Мистер Ральф...
   -Мистер Ральф - в могиле, а на планы его сынка мне наплевать, Энн. Я не женюсь на Элизабет. Если ты нравишься Райану - ты свободна поступать как угодно, но я не собираюсь воплощать в жизнь планы мистера Райана Бреннана. Я никогда не полюблю его сестру. Если хочешь знать... - Хэдфилд замялся, - я потому и завёл роман с Кетти, чтобы Бетти все поняла и на меня не рассчитывала.
   -Боже мой, Нэд, как это ужасно...
   Донован увидел, что они повернули к аллее, понял, что брат и сестра сейчас заметят его, и поспешил зайти за массивный ствол старого дуба. Хэдфилды прошли мимо и вышли на аллею. Чарльз же обошёл беседку и сел на скамью у входа.
   Что он понял из краткого разговора брата и сестры? Что Хэдфилд считает себя виновным в смерти Кэтрин Ревелл. "Я не должен был говорить ей того, что думал". Чего именно?
   Ясно было также, что сердечную тайну имеет и Энн. Она влюблена в кого-то в доме и потому не хочет уезжать. Судя по всему, это мог быть только Райан Бреннан. "Ты можешь сколько угодно мечтать о Райане" - это было сказано прямо. Да и вряд ли, по мнению Донована, её мог покорить Томас Ревелл: тех нескольких наблюдений, что Чарльз сделал в доме Бреннанов, хватило, чтобы понять, что это недалёкий и, похоже, не очень приличный человек, недаром же покойный Мартин заподозрил его в жульничестве в покер. В этом юноше и в правду было что-то от шулера и жиголо. А впрочем, разве любовь предсказуема? Разве осмысленно выбирает? Но Донован не заметил ни в Райане Бреннане, ни в Томасе Ревелле склонности к Энн Хэдфилд. Впрочем, он не замечал и любви Эдварда к Кэтрин Ревелл... Плохой с него наблюдатель.
   Но последнее признание Хэдфилда было подлинно страшным. Сестра была права: глубоко безнравственно заводить роман с одной женщиной только за тем, чтобы досадить другой! Да ещё после высказывать какие бы то ни было претензии девице! Стало быть, подлинно влюблён Хэдфилд вовсе не был? Что за подлец...
   Донован поднялся и медленно пошёл в дом, отметив, что усадьба, обычно полупустая, сегодня оживленней обычного. По коридору сновали горничные, во дворе мелькнули грум и конюхи. Донован поднялся в комнату с мольбертом. К его удивлению, там уже был Патрик Бреннан. Насупленный и мрачный.
   -Я просто подумал, что здесь тихо, - обронил он вместо приветствия.
   -А когда похороны?
   Бреннан поморщился, но нехотя рассказал, что вчера послали нарочного к тёте Лавинии в Уистон, а в храме возник скандал: отец Ричард О'Брайен наотрез отказался отпевать самоубийцу. Тетя Винни приехала утром, Райан сказал ей, что не сумел уговорить священника отслужить панихиду, да и все, кто знает отца О'Брайена, понимали, что это пустой номер. Хорошо ещё не сказал, что труп надо выкинуть посреди трёх дорог - с него бы сталось. Ведь Уильяма он так и не отпевал. Тётя Лавиния кричала, рыдала в голос, потом - упала в обморок. В итоге Райан обратился к доктору Мэддоксу, чтобы тот исправил медицинское заключение, указав, что причина смерти - несчастный случай. Девица ведь могла просто потянуться за гроздью винограда и выпасть в окно. Напиши медик так - Кэтрин можно будет похоронить в Уистоне. Но Тимоти Мэддокс тоже упёрся и не пожелал. Тут тётя Винни в снова обморок упала. В общем, снарядили подводу - тело отвезут в Уистон. У Лавинии там знакомый священник. Может, и удастся похоронить по-человечески.
   -Мисс Шарлот и мисс Летиция едут с ней? - Донован подумал, что именно в отъезде Лотти и заключена причина дурного настроения Патрика.
   Но тут Чарльз, к своему удивлению услышал, что сестры Ревелл уговорили мать позволить им остаться.
   - Поедет Томас, поможет матери с похоронами, он сам сказал миссис Ревелл, что сёстрам нечего делать в Уистоне.
   -Но, мне кажется, матери поддержка дочерей была бы не лишней, - осторожно заметил Донован, но Патрик, погруженный в размышления, казалось, не расслышал его. - А как вы думаете, мистер Бреннан, что случилось с мисс Кэтрин? Мисс Шарлотт не знает, что могло произойти?
   Этот вопрос живописца Патрик услышал.
   -Нет. Она сама недоумевает. И Летти - тоже. Утром накануне она весёлая была, смеялась, но потом стала на головную боль жаловаться. Я с ней говорил в парке - тоже ничего особенного не было. Может и вправду-то - несчастный случай?
   Донован торопливыми мазками завершал портрет.
   -А что, мистер Хэдфилд... был влюблён в мисс Кэтрин? - из разговора брата и сестры он знал ответ на этот вопрос, но хотел услышать и мнение Патрика.
   -Да Бог его знает, - мрачно бросил Патрик, - но она его не жаловала, куда он не приглашал её - отказывала, хоть, впрочем, - тут он задумался. - Чёрт этих девиц разберёт. Может, просто кокетничала да цену себе набивала?
   Донован промолчал, не зная, что сказать. Интересно, спросил он себя, а как мистер Патрик Бреннан оценивает поведение мисс Шарлотт Ревелл? По его мнению, она тоже набивает себе цену? Но Чарльз понимал, что на подобную тему с Патриком говорить глупо.
   Наконец, заговорил снова, теперь - совсем о другом.
   -А мисс Хэдфилд... Она дружила с сёстрами Ревелл?
   -Энн? - мрачно спросил Бреннан. - нет, эта гордячка никого, кроме себя, не видит. Хотя по началу, они вроде подружились, но скоро всё кончилось. Месяц или два вообще сквозь зубы с ними разговаривала. Особенно с Летицией.
   Донован понял, что глупо спрашивать мистера Патрика Бреннана о причинах размолвки девиц: обвиняя мисс Хэдфилд в эгоизме, сам он ничем, кроме себя и своих дел, видимо, явно не интересовался.
   -Мистер Джозеф тоже мало общался с племянницей?
   -Джо? Он редкий прохвост. Все лебезит перед Райаном, подлизывается к племянничку да деньги клянчит. И перед Бесс выслуживается. Он знает, кто в доме хозяева. А до остальных ему дела нет.
   Донована стал раздражать этот несносный человек, осуждавший всех вокруг за те пороки, коим в немалой степени был подвержен и сам. Чарльз торопился закончить портрет, тем более что надеялся после писать Райана, с лица которого намеревался сделать не менее десятка эскизов. Портрет Патрика не нравился ему самому: хоть сходство было уловлено точно, полотно несло печать отторжения живописца от модели, и бороться с этим Донован не мог.
   По счастью, Патрик понимал в живописи не более чем в охоте. Он удовольствовался явным сходством и ничего больше не требовал.
   Между тем на ланч семья не собиралась, миссис Ревелл, которую Донован увидел только из окна своей комнаты, уезжала. Томас должен был забрать тело сестры из полицейского морга, и потому он с подводой уехал раньше. Проводить миссис Лавинию Ревелл вышли её племянник Райан и его мать, мисс Бесс, обе дочери миссис Ревелл и Патрик Бреннан. Донован заметил, что у окна на втором этаже появился Эдвард Хэдфилд, но вниз он не спускался. Нигде не было видно и мисс Энн. Джозеф Бреннан тоже не удосужился попрощаться с сестрой.
   После отъезда миссис Ревелл и её сына, в доме воцарилась тишина, все разбрелись по своим этажам, и только мисс Бесс зашла в комнату, где работал Донован. Несколько минут Элизабет рассматривала портрет младшего брата, потом проницательно улыбнулась.
   -Патрик вам не очень понравился, не так ли?
   Донован, уже имевший случай убедиться в уме леди, не стал лукавить.
   -Он мало располагает к себе. Но кто следующий? Мистер Бреннан?
   -Наверное. Завтра утром он должен съездить по делам с Лидсом, но во второй половине дня будет свободен.
   Чарльз поднял глаза на Бесс Бреннан.
   -Мисс Бреннан, а... почему, по-вашему, погибла эта девушка?
   Элизабет его вопрос не обескуражил. На её лице не дрогнул ни один мускул, однако, когда её глаза встретились с глазами Донована, Чарльз почувствовал, что бледнеет. В глазах Бесс мелькнуло что-то змеиное: умное, ледяное, гипнотическое.
   -Причиной безвременной гибели, мистер Донован, чаще всего бывает непростительная глупость. Реже - нелепая случайность. Порой - Божий промысел или даже рок. Но я полагаю, что в этой смерти ничего рокового нет.
   Как и многие фразы Элизабет, эта звучала весьма двусмысленно, однако в ней было и что-то пугающее.
   -А это правда, - Чарльз опустил глаза, - что ваш брат хотел, чтобы девушки уехали? Мистер Бреннан сказал "будь проклят тот день, когда тётя посадила нам на шею свой выводок. Хотел ведь отослать их, так нет же..." Он точно хотел их отослать?
   Элизабет улыбнулась и мягко пояснила:
   -Срок визита кузин оговаривался отцом с тётей Лавинией. Предполагалось, что они проживут у нас полтора-два месяца. Но когда отец умер, и мы полагали, что сестры Ревелл должны вернуться к себе. В доме был траур, нам было не до них. Но они, - лицо Элизабет стало непроницаемым, - выказали желание остаться. И братья... тогда на похороны приехали все, Патрик, Мартин и Уильям не поддержали Райана. Мистер Бреннан не любит склок и ссор, и предпочёл уступить братьям.
   -А вы тоже хотели, чтобы они уехали?
   Элизабет кивнула и твёрдо ответила:
   -Да, мне тоже было не до гостей. Но, должно быть, кузинам несладко в Уистоне. Это ведь совсем захолустье.
   -Поэтому они и сейчас не захотели возвращаться?
   -Надо полагать.
   Мисс Элизабет простилась с ним и вышла.
   У Донована осталось странное впечатление от этой встречи, и когда он возвращался в Церковный дом, то долго вспоминал глаза Элизабет - умные и ледяные, несмотря на их тёплый цвет жжёного сахара. Ему не показалось, что она лгала - скорее, Донована удивила её прямолинейная и жестокая искренность, которая, однако, импонировала ему куда больше себялюбивого равнодушия мистера Патрика Бреннана.
  
   Глава 9. Медицинская тайна.
  

Умные люди знают, что верить

можно лишь половине того, что нам говорят.

Но даже они не знают, какой именно половине.

Неизвестный автор.

   Однако это впечатление отнюдь не было последним в Кэндлвик-хаус. Уже уходя домой, Донован неожиданно снова увидел Патрика Бреннана. Рядом с ним стоял его брат Райан. Беседовали они тихо, стоя в круге фонарного света. Летний ветерок чуть покачивал крону росшего рядом ясеня, образуя на лицах братьев причудливые тени. Не похоже было, чтобы они ссорились, но Патрик был мрачен и насуплен.
   -Это нелепость, причём тут мисс Хэдфилд? Она глаз с тебя не сводит, что, я не вижу, что ли?
   -Я не уговариваю тебя, - спокойно обронил Райан, - просто говорю, чтобы ты подумал. Это было бы разумно.
   Патрик пожал плечами.
   -Ты странно рассуждаешь...
   Братья повернули к дому.
   Тут Донован заприметил, как задним двором промелькнула мисс Летти, её сопровождал высокий мужчина лет тридцати, они вышли с конюшенного двора и прошли не через главный вход в дом, но через маленькую дверь в торце левого крыла. Зато из главного входа вскоре вышли, кутаясь в шали, две девицы. В одной из них Донован сразу узнал мисс Элизабет, в другой - мисс Энн Хэдфилд. Сгустившиеся сумерки позволили ему незаметно приблизиться, тем более что в парке было множество кустарников. Чарльз рассчитывал услышать нечто важное о мисс Кетти, но, к его изумлению, речь шла совсем о другом.
   -Ты же понимаешь, Бетти, я не виновата, я мечтала, что мы породнимся!
   Голос мисс Элизабет был сух и холоден.
   -Я понимаю.
   Сухость тона и лицо мисс Элизабет явно убивали мисс Энн.
   -Я говорила ему, что его поведение, - это не поведение джентльмена, но он просто ненадолго увлёкся, потерял от неё голову. Потом очнулся. Это просто прихоть, пустая прихоть...
   Тон мисс Элизабет не изменился.
   -Я понимаю.
   -Это пройдёт, он просто глупец, но он забудет о ней и всё будет по-старому.
   -Я понимаю, - повторила мисс Элизабет в третий раз и медленно пошла по аллее.
   -Бетти! - мисс Энн торопливо пошла вслед мисс Бреннан.
   Они вскоре исчезли за поворотом. Чарльз не решился последовать за ними.
   Он понял, что мисс Энн любой ценой хочет сохранить добрые отношения с мисс Элизабет и всячески выгораживает брата. Энн Хэдфилд пыталась представить поступок Эдварда с Кэтрин именно как увлечение, а не хладнокровное домогательство с подлой целью избавиться от мисс Бреннан. И Донован понял, почему мисс Энн предпочитает лгать: скажи она правду, это испортит отношения Хэдфилдов с Бреннанами навсегда.
   Донован направился к себе на Норфолк-стрит. Придя, он был немало удивлён: миссис Голди сообщила ему, что его дожидается визитёр. Чарльз растерялся, просто не поняв, кто бы мог посетить его в столь поздний час в Шеффилде, где круг его знакомых исчерпывался семейством Бреннан.
   Оказалось, его ждал пожилой мужчина, лицо которого - высокий лоб, изборождённый сетью морщин, и голубые глаза, казавшиеся странно большими за стёклами круглых очков, - показалось ему смутно знакомым. Память не подвела Донована - он и вправду мельком видел этого человека во время визита полиции в дом Бреннанов. О нём же говорил ему и епископ Корнтуэйт. Перед ним стоял Тимоти Мэддокс, известный в Шеффилде доктор, много лет бывший врачом семейства Бреннан.
   Речь Мэддокса выдавала человека дела, он был лаконичен и весьма конкретен. Сразу после короткого приветствия, он, не дожидаясь приглашения, сел и заговорил:
   -Мой друг Роберт Корнтуэйт рассказал мне о вас и о том поручении, что дал вам. Он просил сойтись с вами поближе и, если в доме Бреннанов случится нечто, о чём вам надо будет знать, я обязался сообщить об этом вам и Роберту. Ему я уже написал.
   Донован слушал молча, не перебивая и внимательно разглядывая медика. Его руки странно контрастировали с лицом и не выглядели руками старого человека. Нет, они были бледными, жилистыми и очень сильными, что было заметно по толщине запястий и подвижности пальцев. Такие руки Донован часто видел у хирургов и скрипачей.
   -Так вот - я должен сообщить это и вам, при этом я нарушаю долг медика хранить в тайне сведения, имеющие отношение к врачебной тайне, - спокойно продолжал Мэддокс, - я виновен и в худшем проступке: я скрыл эти сведения от полиции, и если могу чем-то оправдать себя, то только самообманом. Полицейский врач был задействован в беспорядках на заводских окраинах, тело мисс Кэтрин Ревелл осматривал я, и после моего заключения оно было отдано родным. Я мог бы уверить себя, что сведения, которыми я располагаю, излишни для выяснения причин гибели мисс Ревелл, но я не идиот и прекрасно понимаю, насколько они могут быть важны. Причины моего поведения лежат в уверенности, что полиция всё равно не сможет прийти к правильным выводам, результатом полицейского следствия будут лишь новые дурные слухи вокруг семьи Ральфа, а я не хотел бы их допускать.
   Донован насторожился и не спускал глаз с Мэддокса.
   Тот продолжал, - как ни в чём не бывало.
   -Но мой друг Корнтуэйт сказал, что вы пытаетесь понять, что происходит в доме, и я должен вам по возможности помочь. Так вот. Тело мисс Кэтрин Ревелл удивило меня. Во-первых, я хотел, чтобы вы незаметно навели справки в доме: не болела ли она сильной простудой в течение последнего месяца-двух? Во-вторых, девица вовсе не была девицей. - Донован закусил губу и бросил быстрый взгляд на Мэддокса, - вам нужно узнать, лишилась ли она невинности в доме Бреннанов, или - чего я, в общем-то, не исключаю - ещё в Уистоне?
   Чарльз смутился по-настоящему.
   -Если спросить о простуде достаточно просто, - пробормотал он, - то каким образом я смогу узнать...
   -О её любовнике? - уточнил Мэддокс, - да, это непросто. Подобные темы в доме Бреннанов за ланчем не обсуждаются. Я могу лишь предположить, что любовником девушки мог быть Мартин Бреннан. Я однажды видел их в парке гуляющими. Это было вскоре после похорон мистера Ральфа Бреннана, зимой. Я не наблюдал ничего такого, что говорило бы о подобных отношениях, но юноша въявь горячился и что-то доказывал девице. Разговора я не слышал, до меня едва долетали отдельные слова, но речь, как я понял, шла о любви. Однако мне не показалось, что девушка отвечала Мартину взаимностью. Тем не менее... Отношения молодых непрочны и переменчивы, а Мартин был красавцем.
   -Я знаю, - кивнул Донован. Он все ещё пребывал в полнейшей растерянности.
   -Но я сомневаюсь, что девица могла устоять. Если Мартин влюбился в неё...
   Донован чуть тряхнул головой, пытаясь уложить в неё новые малоприличные сведения доктора.
   -Но смерть самого Мартина... Ведь если он влюбился в Кэтрин Ревелл, и она уступила ему - чем объясняется его смерть? И самоубийство Уильяма - у него ведь тоже должна быть причина. Впрочем, - задумался Донован, - тут что-то есть. Как я понял со слов мисс Элизабет, все братья приехали на похороны отца. Что если оба они влюбились в Кэтрин - и оказались соперниками? Элизабет Бреннан говорила мне, да и мистер Райан Бреннан в присутствии мистера Джозефа Бреннана тоже уверял, что именно приехавшие братья уговорили его оставить девушек. Мне не показалось, что они лгут. Стало быть, девушка могла влюбиться в ...
   -Только не в Уильяма, - усмехнулся Мэддокс, - Билли был ещё менее привлекателен, чем Патрик. Если верно то, что вы говорите, то это мог быть только Мартин, безусловно, он был куда более привлекательной кандидатурой.
   -Но тогда... - Донован взволнованно поднялся и начал мерить шагами комнату, - тогда многое проясняется. Уильям понял, что ему предпочли Мартина и не вынес этого. Мартин, возможно, страдал, считая себя виновным в гибели брата! Потом могла иметь место размолвка с Кетти, и он разочаровался в объекте своей любви - и... А смерть Кэтрин... Она просто поняла, что своим кокетством или ветреностью погубила братьев, - Чарльз сел, потёр вспотевший лоб и снова задумался, - но ухаживания Хэдфилда... Он тогда тут причём?
   Мэддокс на минуту задумался.
   -Доход Хэдфилда сегодня - около трёх тысяч в год, - наконец проронил он, - но ему предстоит унаследовать свыше ста тысяч фунтов... Если бы девица выбирала, Нэд, разумеется, был бы куда привлекательнее нищих младших братьев Бреннанов, - спокойно констатировал Мэддокс.
   -Но Корнтуэйт говорил, что дело едва ли в деньгах. И мистер Райан Бреннан сказал, что финансовые вопросы в семье никогда не были причиной конфликтов. Он уверял, что деньги не определяют поступки членов семьи. Он солгал? - поинтересовался Донован у медика.
   Мэддокс пожал плечами.
   -Почему? Он не лгун. Но речь идёт не о Бреннанах, а о Ревеллах. У брата и девиц - за душой абсолютно ничего нет, а у Томаса, как я слышал стороной, ещё и долги. И едва ли девочки Ревелл настолько глупы, чтобы не понимать финансового расклада. Любая из них была бы счастлива выйти за Райана Бреннана - для неё это означало бы стать хозяйкой богатейшего поместья и до конца своих земных дней не знать нужды. Неплохая добыча и мистер Эдвард Хэдфилд, хоть он и в четыре раза менее привлекателен: именно настолько, насколько три тысячи годовых меньше двенадцати.
   -Господи, что вы говорите, мистер Мэддокс! - Донован был шокирован, - вы полагаете в девушках такую расчётливость и прагматизм! Как можно?
   Тимоти Мэддокс развёл руками.
   - Я просто не склонен смотреть на жизнь через розовые очки, мистер Донован, только и всего. Повторяю, ни красавец Мартин, ни Уильям не стоили в глазах кузин того, что стоят Райан и Эдвард. Посмотрите на беднягу Патрика - он тщетно пытается привлечь внимание мисс Шарлотт. Он не нужен ей. Она просто рассчитывает на более крупный куш.
   Донован напрягся.
   -На какой? Райан? Эдвард? Она была соперница своей сестры?
   Доктор театрально возвёл очи горе, потом снова обратился к Доновану, словно пытаясь втолковать тому нечто совершенно очевидное.
   -Все сёстры, если учитывать то положение, в котором они находятся, соперницы друг другу, - отчеканил Мэддокс, - при этом запомните: мистер Райан Бреннан никогда не женится на бесприданнице. Не забывайте, кто его воспитал. Ральф всегда был прагматичен, и прагматизм обогатил его. Его сын имеет блестящий финансовый нюх, не склонен рисковать дурацкими вложениями капитала и всегда считает деньги. При этом я не отрицаю, - усмехнулся Мэддокс, - что его поведение не всегда определяется денежными соображениями. Оно куда более сложно.
   -А Эдвард Хэдфилд?
   -Эдвард? Он, не забывайте, наследник старого графа Хэдфилда. Но милорду Джеймсу Хэдфилду шестьдесят семь. С учётом, что его достопочтенные прабабка, бабка и матушка - все доживали до девятого десятка, а сам Джеймс Хэдфилд жалуется только на браконьеров, своего кота и проблемы с облысением, можете быть уверены, что раньше, чем через пятнадцать-двадцать лет Эдварду денег не получить. С высоты своих лет я полагаю, что это не поздно и деньги не помешают в любом возрасте, но для девиц Ревелл пятнадцать лет - это целая вечность.
   Донован задумался. Сообщённое мистером Тимоти Мэддоксом было, разумеется, циничным, но цинизм не делает высказывание ложным. Однако, если сказанное верно, тогда получалось, что у девочек Ревелл не было шансов. Тут Донован вспомнил разговор брата и сестры, услышанный утром в парке.
   -А мисс Энн Хэдфилд? Мне показалось... она не согласилась бы оставаться в доме столь долго, если бы не имела надежд. Но её никак не мог привлечь Томас Ревелл. Остаётся только Райан. Он может жениться на Энн? Сколько за ней дают?
   -О, вы уже рассуждаете правильнее, - походя похвалил Донована доктор Мэддокс. - Тут шансы повыше, Энн может быть привлекательна для Райана: за ней, как за сестрой самого Райана, дают пятьдесят тысяч.
   -А... - Донован вдруг вспомнил ледяное лицо мисс Элизабет, - каковы шансы выйти замуж мисс Бреннан?
   -С пятьюдесятью тысячами? - уточнил доктор, - неплохие, очень неплохие. В девках с таким приданым не остаются, да и братец постарается.
   -Вы имеете в виду... постарается как-нибудь пристроить её?
   -Не "как-нибудь", - покачал головой Мэддокс, - совсем не "как-нибудь". Если вы заметили, Райан... я же говорил, его поведение сложно. Мистер Райан Бреннан... действительно любит сестру. Он доверяет ей. Миссис Бреннан ещё при жизни мужа предпочитала только тишину и покой, передоверив всё управляющему, а сейчас Элизабет - подлинная хозяйка дома. Она вышколила слуг, управляет домом в лучшем виде. Райан как-то обмолвился, что, когда сестра выйдет замуж, ему будет её не хватать. Но устроит он её, помяните моё слово, прекрасно. В принципе её брак с Хэдфилдом обсуждался ещё Ральфом. Об этом думал и Райан. Но и без Эдварда женихи найдутся, уверяю вас.
   Донован несколько секунд молчал, потом всё же решился сказать.
   -Из разговора брата и сестры Хэдфилд я понял... Они упоминали Энджела Клэра и Тесс. По-моему, у мистера Хэдфилда была связь с Кетти, но он узнал, что был не первым и сказал об этом Кэтрин, возможно, просто отверг её. Скорее всего, она, подобно Тесс, надеялась, что он простит её, однако... Я рискну предположить, что именно это и послужило толчком для поступка несчастной. Сам мистер Хэдфилд недоумевал, почему сказанное им так повлияло на Кетти, но мужчины редко понимают, как чувствуют женщины.
   Мэддокс не оспорил Донована, но пожал плечами.
   -Если восемнадцатилетняя девица умудрилась где-то переспать Бог весть с кем, она и не вправе рассчитывать, что это сойдёт ей с рук. Иначе чем драконовскими мерами добродетель не оберечь. Если мужчины будут спускать такие вещи, завтра все бабёнки пустятся в разгул, и никто не будет уверен, воспитывает ли он своих детей или чужих. Кроме того, любой лошадиный заводчик или псарь вам скажут, - скрести один раз ледащую клячу с чистопородным жеребцом или попади чистокровная сука один раз под уличного кобеля - пропало все потомство. Ни от жеребца, будь он самых лучших кровей, ни от суки, самой чистопородной, - никогда не родится уже ничего стоящего.
   Донован знал об этом, его отец занимался разведением голубей, но он предпочёл оставить эту тему. У людей нет пород.
   -А что представляет собой мистер Джозеф Бреннан? Мистер Корнтуэйт и словом о нём не обмолвился.
   -Джо? Жуир, прохиндей, бонвиван и сластёна. Он младше Ральфа на двенадцать лет. Имеет диплом врача, как и я, но, насколько я знаю, практиковал только первые десять лет. Последние годы живёт на всём готовом в доме старшего брата. Теперь, насколько я понимаю, сумел поладить и с племянником. Но пусть вас не обманывает его личина весёлого кутилы. В некоторых вещах он весьма сведущ и умеет быть серьёзным.
   -А он был женат?
   -Насколько я знаю, нет. Во всяком случае, ничего об этом не слышал. Он учился в Оксфорде, потом жил в Лондоне, сюда, в Шеффилд, приехал десять лет назад.
   Донован спохватился, что не предложил гостю чаю, но Мэддокс покачал головой.
   -Я и без того задержался, - врач поднялся, - таким образом, я сказал вам главное.
   Чарльзу осталось только поблагодарить доктора и проститься с ним.
  
   Проводив гостя и оставшись в одиночестве, Донован снова без сил опустился на стул. Мысли его путались. Доктор Мэддокс показался ему человеком весьма неглупым, такого трудно было бы ввести в заблуждение. И если многие его суждения звучали не более чем гипотезами, то уж в точности его медицинского заключения сомневаться не приходилось.
   Стало быть, несчастную Кетти кто-то соблазнил или обесчестил. Но Мэддокс прав - это не обязательно могло произойти в доме Бреннанов. Значит, надо было навести справки в Уистоне - но такой возможности у Донована не было. Оставалось попытаться разузнать побольше о Кетти от Бреннанов.
   Тут Донован вспомнил миссис Голди. Она утверждала, что девицы приехали с одним саквояжем и поначалу вели себя в доме довольно скромно. Сколько длилось это "поначалу"? Здесь, кроме прислуги, никто не поможет. Но было уже совсем темно, и Донован отложил намерение поговорить с миссис Голди до утра.
   Лёжа в постели, Донован некоторое время размышлял об услышанном от Мэддокса. Оно удивило его, но когда первое потрясение прошло, он уже не понимал его причин. Дом Бреннанов никогда не казался ему обителью идиллий.
   Однако тут Донован впервые всерьёз задумался над странным поведением сестры мистера Ральфа и мистера Джозефа Бреннана - тётки Винни, Лавинии Ревелл. Почему она с такой настойчивостью уговаривала брата позволить её детям приехать к нему? Почему даже после внезапной смерти брата не забрала девочек? Была ли она на похоронах? Наверняка. Неужели она не понимала, что они там лишние и дни траура близкие хотят провести в одиночестве?
   При этом Мэддокс уверяет, что девушки совсем неглупы. С этим Донован не спорил: сестры Ревелл, несмотря на кукольно-ангельскую внешность, дурочками ему тоже не показались. По мнению медика, они прекрасно понимали, что пока в доме гостит состоятельный гость - Эдвард Хэдфилд, и пока старший сын Ральфа, богач Райан, ещё не женат - у них был шанс недурно устроиться в жизни, покорив одного из них. Но тут умирает дядя Ральф, и Райан Бреннан становится не наследником, а хозяином богатейшего поместья, одновременно на похороны отца приезжают отсутствующие братья. Райан, со слов Элизабет и по его собственному признанию, хотел отправить девиц домой. Стало быть, планы девиц Ревелл прельстить Райана Бреннана потерпели поражение: он не влюбился ни в одну из них.
   Это было очевидно.
   Но дальше клубился туман. В кого из девиц влюбились - если это имело место - приехавшие братья? В Шарлотт? В Кэтрин? В Летицию? Влюбились ли они в одну и ту же сестру и стали соперниками, или в разных? Но кое-какие заключения можно было сделать и сразу. Это была, видимо, не Шарлотт Ревелл, ибо Патрик вроде бы ни к одному из умерших братьев вражды не питал.
   Вроде бы? Но ведь недаром же его лицо показалось Доновану лицом убийцы и поэта. Мятежная озлобленность, страстность, гневливость, постоянные пьянки и похмелья. Мог ли он свести счёты с Мартином, если бы оказался его соперником? Мог ли ... что? Довести до самоубийства Уильяма? Патрик не показался Доновану способным на подобное дьявольское хитроумие, но ведь Роберт Корнтуэйт предупреждал, что в этой семейке простецов нет.
   Да уж. Настолько нет, что, поди, разберись...
   В тоже время мисс Элизабет считает, что Патрик "воспринимает жизнь по-дурацки", и не очень-то принимает его всерьёз. При этом сама Бесс - девица, что и говорить, серьёзная. И она отметила, что покойные братья воспринимали жизнь "излишне драматично". Донован тогда уточнил, что это может означать, и она ответила: "Не уметь меняться. Не желать думать. Не хотеть ничего понимать" Но что не хотели понять Уильям и Мартин Бреннаны? О чём не желали думать? Какие изменения и перемены их не устраивали?
   Среди всех этих размышлений Донован и сам не заметил, как уснул.
  
   Глава 10. Чары красоты.

Красивое лицо -

безмолвная рекомендация.

Френсис Бэкон.

   Однако проснулся Донован почти с теми же мыслями, что тяготили его накануне.
   Миссис Голди, выслушав его вопрос, задумалась, но ответить не смогла. Она сама бывала в доме, когда приходила к подруге, но не знала, когда девицы стали пользоваться такой свободой в доме.
   Чарльз полдня работал в мастерской над витражами, но сказанное вчера Тимоти Мэддоксом не шло у него из головы. Он вспоминал. Какой показалась ему Кэтрин? Привлекательной, кокетливой, оживлённой. Они с Летти явно строили глазки мистеру Бреннану, но отклика не было. Кэтрин ничем не отличалась от Летиции, в лице её не было ничего, что говорило бы об обиде, огорчении или беде. Что ещё он заметил? Увы, ничего. В памяти всплывало только жёлтое платье в крови, похожее на орхидею. Чарльз с надеждой подумал, что епископ Корнтуэйт может, получив письма от него и доктора Мэддокса, приехать в Шеффилд. Впрочем, едва ли и он сможет во всем разобраться.
   В три часа пополудни Донован был у Бреннанов.
   Вчера мисс Элизабет обещала, что во второй половине дня ему сможет позировать Райан Бреннан. Сейчас Донован отправился по дому на поиски мисс Бесс, и почти полчаса проплутал по этажам. Дом внутри оказался огромным и был перестроен довольно хаотично. Донован несколько раз путал лестницы и через бесконечные коридорные анфилады, попадал не то в то крыло, то не в нужный коридор, но наконец вышел к апартаментам мисс Элизабет и постучал.
   Двери открыла сама Элизабет Бреннан и, узнав, что он готов рисовать Райана, кивнула и позвонила, велев показавшейся внизу горничной найти и позвать мистера Райана.
   -Он в комнате управляющего, Джейн, если же там нет - посмотри на конюшне.
   Горничная моментально исчезла. Донован понял, что слуги, которых подлинно было мало, отлично вышколены.
   Видимо, Джейн нашла мистера Бреннана в комнате управляющего, ибо появился он очень скоро - вместе с Джорджем Лидсом. Донован мысленно восхитился: сегодня Райан Бреннан был в тёмно-вишнёвом сюртуке, очень ему шедшем. Чарльз подумал, что может использовать ту цветовую палитру, что была на полотне Николаса Маса, только затемнить пурпур и вместо коричневой умбры использовать более тёмный тон жжёной слоновой кости. Глаза Райана отливали шартрёзом, кожа казалась лилейной.
   Сам Райан, вспомнив о позировании, кивнул.
   - Не забудьте, Джордж, передать Майклу, пусть добавит ей ячменную муку, заваренное льняное семя, морковь, отруби и траву.
   Управляющий кивнул и исчез. Художник и Бреннан прошли в мастерскую, и Райан опустился на стул.
   -Надеюсь, я буду послушной моделью, - пробормотал он, - хоть охотнее я позировал бы в кресле, просто засыпаю.
   -Рано поднялись?
   Райан вздохнул.
   -Почти не спал. Лучшая гнедая кобыла в моем заводе, Кармен, ожеребилась.
   Донован знал, что для опытных лошадников это подлинно событие и вежливо осведомился, всё ли прошло благополучно?
   -Да, - кивнул Райан, - жеребёнок встал тут же, но роды случились под утро, а грум ждал их около двух ночи пополуночи. Потом ещё с Джозефом препирались... Сейчас мне кажется, у Кармен мало молока, но Блэкмор говорит, хватит.
   -А о чём вы препирались с мистером Джозефом Бреннаном?
   -Я хочу назвать жеребёнка Кагором, - пояснил Райан, - у него вишнёвый отлив шерсти, а он настаивает на Черри, - Бреннан прикрыл рот рукой, зевнул и сонно извинился, - отец Кагора - рекордсмен, он стоит дороже собственной статуи из чистого золота. Если мне повезёт, сынок ему не уступит, - на лице его проступило выражение мягкого довольства и гордости.
   Донован почти не слушал, торопливо делая наброски. Райан сидел спокойно, полусонно глядя вдаль, временами веки его смежались, и тогда Чарльз вынужден был будить свою модель. Сам он помнил, что хотел бы многое узнать от Райана, но сейчас ничего не мог с собой поделать: итальянский карандаш шуршал по бумаге, эскизы множились, Донован менял положение мольберта, двигал лампу - и рисовал, стремительно, истово, почти безумно.
   -Я не помешаю? - В двери заглянула мисс Элизабет.
   -Заходи, Бесс, - тон Райана был по-прежнему сонным, - о, мой Бог! Как ты догадалась?
   Мисс Элизабет протиснулась в щель двери с небольшим подносом, на котором дымились и благоухали две чашки ароматного кофе и громоздились имбирные пирожные. Донован тоже почувствовал усталость и был искренне рад услуге мисс Элизабет.
   Пока они с Райаном наслаждались отменно приготовленным напитком, мисс Бреннан рассматривала эскизы, сделанные Донованом. Неожиданно она обернулась к художнику.
   -Ого... Семнадцать эскизов. А что вы потом делаете с вашими набросками?
   Донован улыбнулся.
   -Лучшие - оставляю, они могут пригодиться и при иных заказах. Года два назад мне заказали роспись в католической церкви Лондона, так я, рисуя толпу во дворце Ирода, использовал наброски, которые писал с одного фермера и его жены, и многие из тех, что делал ещё в Академии.
   -А с какого из этих будете писать портрет Райана?
   Донован закусил губу и перебрал рисунки.
   -Мне жаль, но, наверное, ни с какого. Сейчас попробую сделать ещё несколько.
   Райан Бреннан допил кофе и подошёл к сестре. Быстро перебрал листы и пожал плечами.
   -Вы излишне требовательны. По мне, любой похож. Чем плох, например, этот? - он показал на один из лучших эскизов: пальцы скрещены, задумчивый взгляд исподлобья. - Или этот? - на листе лицо Райана, умиротворённо-полусонное, губы чуть приоткрыты.
   -Это не то, - покачал головой Донован, - когда я сделаю то, что нужно, я сам это пойму.
   На самом деле Чарльз лукавил. У него все получилось с первого наброска, но он одержимо менял ракурсы и освещение, чтобы запечатлеть все возможные светотени, все оттенки, образы и облики этой удивительной красоты.
   Есть красота ночного неба и дневных, пронизанных солнцем облаков, - красота вечная, думал Донован. Есть красота горных озёр и деревьев в инее, застывшая и отлитая в монолите времени. А есть - мимолётная, утекающая - краса опадающих листьев и распускающихся цветов, красота весенней капели, свечного пламени в шандале, выхватывающего из темноты и холода лица и образы, чтобы тут же оставить их окоченеть и погрязнуть во мраке. Это лицо тоже казалось ему светом, обречённым исчезнуть, прекрасным именно своей быстротечной, ускользающей и летучей красотой, и он стремился просто осуществить одно из заветных мечтаний искусства - остановить время, замедлить распад, задержать смерть, противостоять тлену.
   ...И он снова писал - истово, почти одержимо. Донован совсем упустил из виду, что хотел осторожно расспросить Райана о том, что узнал от доктора Мэддокса, он забыл о происходящем в доме и о просьбе Корнтуэйта, запамятовал, что намеревался узнать об отношениях мисс Кетти и Эдварда Хэдфилда. Он забыл обо всём.
   Чашка кофе позволила Райану прогнать сон, и он теперь позировал с улыбкой и куда большим интересом, чем раньше. Наброски множились, листы бумаги уже загромождали весь стол, а Донован не мог остановиться. Он обратился к Райану.
   -Вспомните то выражение у вас на лице, когда вошла ваша сестра с подносом. Помните?
   Райан чуть улыбнулся, на миг опустил глаза. Когда он снова поднял их, взгляд увлажнился нежностью.
   Донован мгновенно схватил абрис лица, живую улыбку губ и блеск зелёных глаз. Он изумлялся: в любой позе, с любым наклоном головы и при любом освещением это лицо сохраняло гармоничные очертания и чарующую красоту.
   -А вы можете изобразить любовь?
   Этот вопрос неожиданно прогнал улыбку с глаз Райана.
   -Не знаю, - он откинулся на спинку стула, несколько минут молчал, потом внезапно заговорил, - когда мне было пятнадцать, отец взял меня на скачки в Дерби. Наша лошадь пришла тогда первой, отец на радостях выпил. Около паба танцевал какой-то клоун, он пел песню о вечной любви, играли мандолина, гитара и гармоника. Я слушал, а когда мы поехали домой - мурлыкал её. А отец засмеялся и вдруг сказал, что хотел бы заговорить меня от трёх бед: от разорения семьи, от бунта черни и от великой любви, да минуют меня во все дни жизни моей эти три несчастья. - Райан вздохнул, - мне показалось, что за всеми этими словами что-то кроется, но так и не решился спросить об этом отца.
   -Так вы... никогда не любили? - ошеломлённо спросил Донован.
   Бреннан усмехнулся.
   -Ну, почему? Когда-то в юности влюблялся, но ничего великого в этом и вправду не было.
   -Но мне показалось, - Донован смутился, - что вы любите сестру.
   -Я предан ей и привязан к ней, - согласился Райан, лицо его подлинно осветилось изнутри. - Элизабет очень умна.
   -Но вам пора жениться...
   -Пора, - снова согласился Бреннан, - надо приглядеть невесту.
   -А...мисс Хэдфилд? - осторожно спросил Донован, наконец вспомнив, что хотел расспросить Райана. - Она мне показалась...
   -Красивой? - насмешливо перебил Райан. Глаза его замерцали, точно огранённые изумруды.
   -Ну, - Донован чуть растерялся, - пожалуй, это несколько драматичная и театральная красота, однако в яркости ей не откажешь.
   -Да, это верно, - усмехнулся Бреннан и насмешливо поправил, - только не драматичная, а мелодраматичная.
   -И вас она не пленяет?
   Бреннан откинулся на стуле.
   -Боюсь, что мисс Хэдфилд алчет именно той великой любви, от которой меня заговорили. А так как ей свойственно всё драматизировать, как вы точно подметили, - тонко и чуть лукаво улыбнулся Райан, - то подобный союз привёл бы только... - он опустил длинные ресницы, и на скулы его легла серая тень.
   -К взаимному разочарованию? - решился продолжить его невысказанную мысль Донован.
   Бреннан снова улыбнулся.
   -Ну, чтобы разочароваться, нужно вначале... очароваться. А я не очень-то поддаюсь чарам. Скорее, этот брак просто свёл бы друг с другом абсолютно не нужных друг другу людей.
   Несмотря на то, что Райан улыбался, слова эти звучали приговором надеждам мисс Хэдфилд.
   -А каков ваш идеал женщины?
   -Идеал? Идеал, идея, идол, - пробормотал Райан, - это все от греческого "вид, образ, видение... привидение..." Но я не верю в привидения.
   -Но если вам не нравится мелодраматизм мисс Хэдфилд, то, может быть, лёгкость и игривость мисс Шарлотт... мне она напомнила котёнка.
   -Мне тоже, - кивнул Райан, - но в моих апартаментах уже живёт котик по кличке Мерзавец. Так окрестил его мой камердинер Мэтью Лорример за пристрастие гадить за диванами, а вообще-то его зовут Премьером. Мне и с ним хлопот достаточно. Линяет мерзавец, портьеры рвёт и комод расцарапал.
   Мистер Бреннан, надо было отдать ему должное, умел объяснять почти необъясняемое так, что, не сказав ничего определённого, расставлял все акценты весьма жёстко, и вопросов у собеседника не оставалось. Донован вздохнул.
   -Вам нелегко угодить.
   Райан усмехнулся.
   -А мне и не надо угождать, мистер Донован, совсем не надо.
   -Наверное, глупо и спрашивать о бедняжке Кетти Ревелл? Но мне просто кажется, все девушки должны влюбляться в вас.
   Бреннан улыбнулся.
   -Почему?
   -В вас - что-то завораживающее, впрочем, как в любой красоте.
   -Ну, что вы, - Райан с неким укором покачал головой, - красота, конечно, изыск природы, но она, в общем-то, приедается. Как любой деликатес.
   -А у мисс Кэтрин был роман? Мне показалось... мистер Хэдфилд...
   Взгляд Бреннана посуровел.
   -Не знаю. Поймите, любовные чувства - это не то, что каждый выставляет напоказ, как новый фрак или новую карету. Я иногда видел мистера Хэдфилда вместе с Кэтти, но ничего об их отношениях сказать не могу. Просто не знаю.
   Тут, однако, их разговор снова прервали. Теперь в дверь просунулся мистер Джозеф Бреннан. Он был в домашнем халате и явно только что проснулся.
   -Ты здесь? А я прошёлся по твоим комнатам - никого, - сонно пробормотал он, - хотел сходить на конюшню, да Бесс сказала, что ты с художником, - он с любопытством перелистал эскизы. - Да, хорош, ничего не скажешь, вылитый Ральф в юности. О, да тут и есть и законченное... - мистер Джозеф с интересом оглядел стоящие в углу готовые полотна - портреты Элизабет и Патрика Бреннанов. - Он внимательно рассмотрел их, и вдруг обратился к Доновану. - Странно, я замечал, что световой блик расположен наполовину на зрачке и наполовину на радужной, а вы рисуете только один блик в каждом глазу именно на радужной. Почему?
   -Маленький обман - право художника, - улыбнулся Донован, подивившись наблюдательности мистера Джозефа Бреннана, - а вы тоже занимались живописью?
   -Нет, с меня хватило и медицины, - рассмеялся Джозеф, - но живописи меня обучали. Как и музыке. Однако, судя по палитре, вы не любите широкую цветовую гамму? И пишете по серому грунту?
   Донован удивлённо кивнул. Он подлинно применял небольшой подбор красок при живописи тела, но пользовался ими весьма умело. Изображение кожи было для него любимой художественной задачей. Поверх серой гризайли он выписывал лица лишь тремя красками: белой, чёрной и красной, причём с их помощью доводил живопись почти до полной законченности, которой недоставало лишь жёлтых тонов. Их он наносил лессировкой. Темные драпировки, волосы и второстепенные детали часто писал "alla prima".
   Начав пользоваться белым грунтом, Донован покрывал его впоследствии прозрачным красным тоном, придающим живописи приятную теплоту, позднее брал красные грунты, а потом заменил их грунтом нейтрального цвета, составленным из непрозрачных красок. На нём подолгу работал гризайлью, и притом пастозно. Чарльз вообще любил грубозернистую ткань холста, так как зерно его и после продолжительного письма не закрывалось краской.
   Донован объяснил это Джозефу Бреннану и, судя по вопросам, что тот задавал, он не был профаном. Но мистер Джозеф Бреннан сам ограничил своё любопытство:
   -Однако вы бы заканчивали, ужин скоро.
   -Да, осталось немного, - кивнул Чарльз.
   -Может, продолжим завтра? - взмолился Райан Бреннан, и Донован вынужден был уступить.
   Ужин прошёл тихо. Патрик Бреннан был в городе и не вернулся ещё в усадьбу. Миссис Бреннан тоже не было, она неважно себя чувствовала. Её место пустовало. Но её деверь, несмотря на ночь, проведённую в конюшне, чувствовал себя, видимо, превосходно и не жаловался на аппетит. Его разговор с племянником был посвящён рождению первенца Кармен и возлагаемым на него надеждам.
   Потом он снова заговорил с художником.
   -Кстати, в Лондоне недавно выставляли Тинторетто. Вы видели?
   Донован кивнул. Он действительно был на выставке.
   -Каким образом он рисует тела?
   -Мне показалось, это наслоение толстого слоя светло-жёлтой краски, разведённой в совершенно прозрачном связующем веществе, на коричневый грунт. Там, где он хотел передать розовый тон кожи, в жёлтую охру примешана красная краска, вероятно, киноварь.
   -Вы тоже пользуетесь киноварью?
   -Нет, - покачал головой Донован, - минеральную сегодня достать трудно, а искусственная со временем изменяет цвет до серого или почти чёрного, часто уже в красочном слое. А некоторые имеют синеватый карминовый оттенок.
   -А чем же пользуетесь?
   -Реальгаром.
   -Сернистый мышьяк? О... это ядовитая штука. Но жёлтой охрой вы пользуетесь?
   -Нет, я предпочитаю аурипигмент, цвет более выраженный.
   -Это тоже небезобидно. Он же готовится возгонкой мышьяковистого ангидрида с серой. Очень ядовит.
   -Знаю, - кивнул Донован, удивляясь познаниям мистера Джозефа Бреннана, - но я осторожен.
   В конце ужина Райан Бреннан заговорил с сестрой.
   -Есть ли ответ на мои письма, Бесс?
   Лицо Элизабет было как всегда спокойным и бесстрастным.
   -Да, дорогой. - Она повернулась к брату, - есть письмо от мистера Арнольда Гранта, его посыльный сказал, что завтра около трёх он сам придёт к нам с визитом. А мистер Фрешуотер передал тебе приглашение на музыкальный вечер в субботу. Я напомнила ему о трауре, но он сказал, что танцев не будет, только небольшой любительский концерт.
   Пока она говорила, резко вскинул голову Джозеф Бреннан. "Арнольд приехал?", спросил он. Элизабет обернулась к нему и кивнула. Мистер Эдвард Хэдфилд был задумчив и тих и за весь ужин не произнёс ни слова, однако Донован заметил, что при упоминании в беседе брата с сестрой имени мистера Гранта Хэдфилд тоже вздрогнул и стал внимательно прислушиваться к разговору.
   Райан задумался.
   -Распорядись - пусть Мэтью приготовит мне чёрный фрак. Я хочу, чтобы ты тоже пошла.
   Элизабет посмотрела на брата, и на щеках её неожиданно вспыхнул пунцовый румянец, а меж губ влажно блеснули губы. Она едва заметно перевела дыхание и кивнула. Волосы её по-прежнему были убраны наверх, сзади камеристка уложила их в красивый узел.
   Райан Бреннан извинился перед живописцем: завтра он сможет позировать только до половины третьего, но начать можно пораньше, в одиннадцать он уже освободится.
   Донован согласился. Потом стал внимательно разглядывать лица девиц и неожиданно напрягся. Мисс Хэдфилд ловила взгляд Райана Бреннана, но если он поворачивался к ней, спешила опустить глаза. Мисс Шарлотт Ревелл сидела напротив камина и напряжённо смотрела в пламя, мисс Летти казалась усталой и находилась словно в полусонной летаргии. Донован понимал, что обе они потеряли сестру и сопереживал несчастным, хоть и не понимал, почему они не захотели вернуться с матерью в Уистон, чтобы поддержать её.
   Он снова и снова ловил себя на том, что чего-то не понимает.
  
   Глава 11. Свадебные торги.
  

Ничто так не украшает невесту,

как хорошее приданое.

С. Джонсон

  
   В Церковном доме Донована ждало письмо от епископа Корнтуэйта. Сэр Роберт извещал его, что постарается в ближайшее время приехать. Чарльз вздохнул, подумав, как мало он сделал для человека, ставшего его благодетелем. Не мог он понять себя и сегодня: едва начал работать над портретом Райана Бреннана, он совершенно забыл и о разговоре с Мэддоксом и о поручении Корнтуэйта.
   Но даже сейчас, сожалея об этом, Донован перебирал наброски и терялся, пытаясь постичь тайну этой волнующей красоты, завораживавшей и зачаровывавшей. В чём она? Почему это лицо околдовывало его? Час за часом он всматривался в эскизы, пытаясь понять, что его, мужчину, может завораживать в мужской красоте? Он писал немало женских лиц - юных, прелестных, игривых и обаятельных. Он восторгался ими, волновался душевно и телесно, но ни одно из них не породило той заворожённости, что порождало это, точнее - сначала лицо Мартина, а затем Райана Бреннана. Он пленён красотой определённого созвучия черт, их гармонией и цветовой гаммой, подумал Донован.
   Да, это было верно. Но почему его очаровывал именно этот контраст жгучих волос цвета сажи и высокого белого лба? Что за тайна скрывалась за глазами цвета зелёного папоротника, для получения которого Донован пытался, тщательно перемешивал испанские белила и франкфуртскую чернь, добавляя то жёлтого крона и синей берлинской лазури, то зелень Кассельмана, то малахитовую брауншвейгскую зелень, то вер-гинье, то зелень Казали, и всё равно морщился, ибо оттенок ускользал, не получался? Почему его завораживал именно этот абрис лица, излишне утончённый для мужчины? Это было очарованностью красотой, сказал себе Донован. Да, он пленился вовсе не мужчиной и не человеком. Его не интересовала даже личность, Доновану не было дела до склонностей и привычек мистера Райана Бреннана. Или нет?
   Нет, неожиданно осознал Чарльз. Ему нравился Райан Бреннан. Очень нравился. Точнее, он неосознанно перенёс восхищение красотой лица на личность, которую мысленно наделил внутренней красотой. Господи Иисусе! Но ведь это... любовь? Ведь только любя, мы наделяем предмет восхищения внутренними достоинствами. Райан Бреннан казался Доновану воплощением спокойствия, здравомыслия, воли и благородства.
   Но Донован вовсе не чувствовал в душе никакой нарождающейся любви. Колдовство действовало только при взгляде. Чарльз снова перебрал эскизы. Их было около тридцати. Бреннан явно симпатизировал ему, но, безусловно, затягивать с портретом не следует. Завтра нужно перенести эскиз на холст и к вечеру, когда Бреннан уйдёт на договорённую встречу, закончить и с подмалёвком.
   Про себя Донован также решил, что не отдаст Бреннану портрет, пока не сделает с него копии.
   Бог мой! О чём он думает? Донован покачал головой. Он совсем забыл, зачем Корнтуэйт привёл его в дом. Ему нужно понять, что происходит в доме, а он, вместо того, чтобы попытаться выяснить, что случилось с Уильямом и Мартином Бреннанами, что заставило пойти на отчаянный шаг несчастную Кетти Ревелл - занят поисками тона глаз мистера Райана Бреннана! Донован вздохнул, но подумал, что завтра произойдёт то же самое. Он не мог бороться с колдовством и не способен был одолеть чар этой красоты.
   На следующий день Донован пришёл в Кэндлвик-хаус около десяти, всё же решив выбрать один их готовых эскизов и начать работать. На боковой лестнице неожиданно увидел мистера Джозефа Бреннана и мисс Летицию Ревелл. Девица была в голубом платье и весьма кокетливой шляпке, а дядюшка Райана Бреннана нёс роскошное женское седло. Донована удивило, что девушка казалась весёлой, на щеках её пылал румянец, а глаза сияли. Джозеф, нисколько не смущаясь, попросил живописца передать Райану Бреннану, что они с мисс Летти решили прокатиться к Дальнему выгону. Чарльз кивнул. Он проводил их взглядом, весьма удивляясь про себя: только позавчера потеряв сестру, мисс Летти могла бы быть и скромнее. Неужели она не понимает, как это выглядит со стороны?
   Донован пошёл в комнату, выделенную ему под мастерскую, и тут в небольшом холле с колоннами заметил Патрика Бреннана и мисс Шарлотт Ревелл. В отличие от сестры, она выглядела дурно причёсанной и бледной, глаза её лихорадочно блестели. Она явно тяготилась своим собеседником, смотревшим на неё мрачным взглядом.
   -Оставьте меня, мистер Бреннан, я не хочу гулять.
   -Но, мисс Шарлотт...
   -Патрик, - наверху лестницы появилась Элизабет, - тебя искал Райан.
   Шарлотт Ревелл, едва заметив мисс Бреннан, метнулась вниз в холл, Патрик посмотрел ей вслед и нехотя, с мрачным видом пошёл к сестре. На лице его застыло выражение полного недоумения, но, чем ближе он подходил к Бесс, тем сильнее на нём проступали недовольство и злость.
   -Зачем я ему? Чего он хотел?
   -Я не знаю.
   -Лжёшь. Чего ты не знаешь в этом доме, ведьма?
   Эта грубость, тем не менее, ничуть не обескуражила мисс Бреннан. Она усмехнулась.
   -Очень многое, дорогой братец, - с нескрываемой издёвкой произнесла она, - например, мне неизвестно, когда у тебя появятся мозги. Равно мне неведомо, когда ты поймёшь очевидные вещи. Например, что не стоит досаждать девице, которая явно тобой пренебрегает и предпочитает другого...
   Лицо Патрика покраснело, глаза налились гневом.
   -Ты... хочешь сказать...
   -Она давно прохаживается мимо дверей Хэдфилда, а ты идиот, ничего не видишь.
   Патрик метнулся к сестре, но та оказалась неробкого десятка и спокойно смотрела ему в лицо.
   -И что? - Бесс улыбалась, глаза её мерцали, и Патрик неожиданно испуганно отступил на полшага от неё.
   -Ты лжёшь! Нэду нравилась Кэтти! Он бросил тебя ради неё!
   -Кто нравится мистеру Хэдфилду - это вопрос академический, - высокомерно отбрила его Элизабет, начисто проигнорировав его последние слова, - но мисс Шарлотт слишком часто прохаживается по галерее третьего этажа, если ты, конечно, меня правильно понимаешь. С тех пор, как она оставила надежды захомутать твоего братца Райана, она, по-моему, решила поймать другую рыбку. Не повезло с красавцем-богачом, нужно заарканить бедного красавца, а если и тот сорвётся с крючка, тогда и ты хорош станешь. Тебе нужно просто потерпеть, братец. Тем более что сестрица Кэт ей теперь не соперница.
   Патрик склонился над сестрой и пожирал её глазами.
   -Ты лжёшь.
   Элизабет демонстративно пожала плечами.
   -Я не лгу, но высказываю догадку, малыш. Я могу и ошибаться. Можно, конечно, предположить, что мисс Шарлотт пленил наш дядюшка Джозеф, чьи апартаменты в том же крыле, но я почему-то не склонна так думать. Дядя Джо, конечно, не прочь приволокнуться за молоденькими девушками, но...- Бесс не договорила. - Ты же - думай, что хочешь.
   Элизабет исчезла.
   Донован видел, что Патрик подлинно ошарашен словами сестры и, похоже, поверил ей. Он несколько минут тупо смотрел вниз - в глубину лестничного пролёта, потом потряс головой и, словно опомнившись, торопливо свернул в боковой коридор.
   Донован вошёл в свою комнату с мольбертом и разложил эскизы. Его часы показывали уже половину одиннадцатого. Он сел и, забыв свои планы перенести набросок на холст, и задумался. Чарльз не знал, говорила ли Элизабет правду или лгала, но понимал, что со стороны Элизабет сообщать такое мистеру Патрику Бреннану было весьма опасно.
   До сих пор Донован не замечал, чтобы Эдвард Хэдфилд и Патрик Бреннан питали друг к другу антипатию, однако, если мисс Шарлотт действительно влюбилась в Эдварда - она играла с огнём. Но так ли?
   Чем больше Донован размышлял о Патрике Бреннане и чем больше наблюдал за ним, тем больше склонялся к мысли, что этот импульсивный и страстный человек, в общем-то, довольно слаб. Да, под сильными страстями часто скрывается только слабая воля. История страстного сердца всегда чрезвычайно проста. Господство над страстями -- вот свойство высшего величия духа. Сама эта возвышенность ограждает дух от чуждых ему низменных влияний. Нет высшей власти, чем власть над собой, над своими чувствами, чем победа над их своеволием. И потому-то Райан Бреннан куда более силен, чем Патрик.
   Донован вышел в коридор и побрёл вперёд, размышляя. Мисс Элизабет сказала, что мисс Шарлот пыталась очаровать мистера Райана Бреннана, но не достигла успеха. Этому можно поверить: самое верное средство разжечь в другом страсть - самому хранить холод, а Райан Бреннан куда как бесстрастен и бесчувственен. Доктор Мэддокс тоже сказал, что Райан никогда не женится на бесприданнице. Странная, однако, подобралась компания, подумал Чарльз, где все расчётливы, но полно разбитых сердец.
   Тут, однако, Донован увидел того, чьё сердце явно не было разбитым. Мистер Райан Бреннан поднимался по лестнице в сопровождении Эдварда Хэдфилда. Однако такого выражения лица у мистера Бреннана Чарльз никогда не видел: губы плотно сжаты, крылья носа раздувались, глаза источали мутное болотное свечение.
   -Нет, у меня просто нет слов! Если я правильно тебя понимаю, после того, как ты пренебрёг моей сестрой, ты настаиваешь, что у меня нет права пренебречь твоей? В высшей степени логичное суждение. Ещё бы понять, на чём оно основывается, - в тоне Райана звучало еле сдерживаемое бешенство, холодное и язвительное.
   -Но Энн любит тебя! Ты же не можешь сравнивать Бесс и Энн!
   -Это почему? - захлопал Райан ресницами, - чувства Энн ничуть не значимей чувств Бесс. А для меня, как ты, надеюсь, понимаешь, вторые даже предпочтительней, - глаза Райана теперь метали искры.
   Хэдфилд ничего не ответил.
   -Видит Бог, - ледяным тоном продолжал Райан, - я закрывал глаза на многое: на твои приставания к горничным, на блудные шашни в борделе Монкрифа, на интрижку с Кетти! - при последних словах Хэдфилд резко вскинул голову, но Райан не дал себя перебить, - я относился к тебе как к будущему родственнику, к брату! Но ты отказался жениться на моей сестре. Хорошо. Однако теперь ты предъявляешь мне претензии, упрекая за переговоры с Грантом! Есть ли предел бесстыдства?
   -Кетти совратил вовсе не я! И ты знаешь это!
   -Это когда она выходила утром из твоей спальни?
   -Она до того выходила из других спален!
   -И чьих же? Моих, что ли? - в тоне Бреннана почему-то сквозило омерзение.
   Хэдфилд смутился и отвёл глаза.
   -Оставим это. Есть вещи поважнее. Послушай, Райан...
   -И что я услышу? - голос Бреннана сочился ядом, - что Энн влюблена в меня? У тебя была возможность сделать сестру счастливой - я не отказывался на ней жениться, но тебе прекрасно известно, что я рассчитывал - и отец говорил тебе об этом, что ты - женишься на Элизабет.
   -Энн - красавица! Если бы Элизабет выглядела хотя бы...
   -Заткнись, - прорычал Райан, - выматывайся завтра же, и чтобы духу твоего в моём доме не было, или, клянусь, я сам вышвырну тебя, - и он, резко обойдя Эдварда, прошёл в какую-то дверь, громко хлопнув ею перед носом Хэдфилда.
   Но мгновение спустя она снова распахнулась.
   -И не забудь забрать с собой свою сестричку, - язвительно прошипел Райан и снова захлопнул дверь.
   Теперь в замке дважды провернулся ключ.
   Донован поспешил вернуться к себе. Он подумал, что едва ли теперь до ланча увидит свою модель, наверняка Райан захочет побыть в одиночестве, все обдумать. Но Донован ошибся. Через несколько минут к нему вошёл старший Бреннан. Лицо его было абсолютно спокойно, глаза - ясные и живые. Райан, что и говорить, умел владеть собой.
   Донован взялся за работу, но теперь сумел прийти в себя и начал размышлять. Райан, оказывается, знал об отношениях Кэтрин и Хэдфилда и назвал их "интрижкой". То, что он раньше не захотел говорить об этом с посторонним и заявил, что ему ничего неизвестно, не повредило Райану в глазах Донована. Его не за что было осуждать. Мы не судьи нашим ближним и не должны выносить на публику чужое грязное бельё. Однако теперь совсем иначе звучали слова Хэдфилда, сказанные сестре. Что же такое высказал Эдвард мисс Кэтрин и что "так сильно повлияло на неё"? Что до нежелания Райана жениться на Энн - на эту тему он сам уже высказался.
   Между тем под рукой Чарльза возникал новый набросок Райана Бреннана: неколебимое спокойствие царственного взгляда, поза величавая и гармоничная. В кончиках пальцев Чарльза прошла едва заметная дрожь. Это был он, подлинный лик будущего портрета.
   Донован показал эскиз модели. Мистер Бреннан посмотрел, странно хмыкнул, потом пожал плечами и сказал, что оставляет выбор на вкус художника. Чарльз быстро перенёс рисунок на холст.
   Меж тем пробило половину третьего, и дверь неожиданно распахнулась.
   На пороге стоял высокий мужчина лет тридцати, напомнивший Доновану Николаса Маса, его портрет мужчины в чёрном парике: грубоватые резкие черты, тяжёлый округлый подбородок, умный твёрдый взгляд. Он понял, что перед ним мистер Арнольд Грант.
   -Райан, дружище, - Бреннан поднялся навстречу и был сжат грузными объятьями. - Лиззи сказала, что ты позируешь художнику и я из любопытства... Ух, ты, просто принц какой-то! Что значит смазливая рожа...- гость постоял у проступившего на полотне рисунка, потом плюхнулся в кресло в углу и, нисколько не смущаясь присутствием Донована, заговорил, причём теперь совсем другим тоном, точно чертой отделяя болтовню от серьёзного разговора. - Я получил твоё письмо, но твои предложения о Вересковой пустоши и Горном выгоне меня не устраивают. Больше трёх тысяч я за неё не выручу, а выгон не граничит с моей землёй. Мне нужен Дальний выгон и участок с мельницей, - тот, что у речной излучины. А за это я добавлю тебе в приданое Долли ещё загородный дом в Хандсворде.
   Райан поморщился и сразу покачал головой.
   -Дальний выгон я отдать не могу, без него у моего завода будут проблемы. Табун-то не маленький. Участок с мельницей, ну, это, пожалуй, - принц исчез, перед Донованом сидел коммерсант, делец. - Мельница и Горный выгон - и по рукам.
   Однако его собеседника это не устроило и ещё в течение четверти часа они достаточно жёстко препирались. Донован легко понял, что мистер Арнольд Грант хочет жениться на мисс Элизабет Бреннан за пятьдесят тысяч и участок земли в сорок акров с мельницей и пастбищем, примыкавшим к его землям, что по стоимости равнялось двадцати тысячам, а мистер Бреннан согласен взять в жены мисс Дороти Грант за сто тысяч в государственной ренте, но не отказывается и от загородного дома, однако Дальний выгон будущему шурину отдавать не хочет. Конец дискуссии положило восклицание Гранта:
   -Ты торгуешься, как биржевой маклер, хуже еврея, ей-богу! Речь идёт о земле твоих будущих племянников, чёрт возьми! - Грант закинул ноги на стол, - это ужасно.
   -До племянников ещё далеко, а без Дальнего выгона я не обойдусь. - Райан был твёрд, как кремень.
   Мистер Грант плюнул и согласился, однако выговорил себе право пользоваться двумя лучшими жеребцами конного завода Бреннана для своей конюшни. Тут Бреннан уступил. В заключении оговорили срок свадьбы - двойное венчание на Троицу, но без торжеств - из-за траура.
   В комнату заглянула мисс Элизабет с молитвенником в руках, явно направляясь в домовую церковь. Арнольд Грант поднялся, явив себя истинным джентльменом, а Бреннан сообщил Бесс, что мистер Грант посватался к ней, от чего мисс Бреннан скромно потупилась, явно уже зная об этом. Донован заметил, что мистер Грант смотрит на свою будущую жену со спокойным интересом и явной симпатией. Он попросил разрешения сопровождать её в храм и, пока они выходили, успел по-хозяйски взять из рук Бесс молитвенник, сказать, что новая причёска невероятно ей к лицу, передать привет от сестры и сообщить, что они поженятся первого июля, на Троицу.
   Они ушли.
   Донован, не скрывая любопытства, спросил, кто такой мистер Грант и откуда он?
   -Он отсюда, местный, его отец, Артур Грант, сколотил колоссальное состояние на биржевых спекуляциях. Арнольд - его единственный сын. Ему пока немного не хватает лоска, к тому же он пару лет прожил в Америке и усвоил там не лучшие манеры, - пояснил Бреннан, - пристрастился к дурацким сигарам, стал носить ботинки с широкими носками и привык класть ноги на стол. Вчера на музыкальном вечере у мистера Мюррея, когда хозяйка пела арию из "Травиаты", он уснул, а когда же она брала верхнее си, он проснулся и пробормотал: "Да выпустите же наконец собаку..." Об этом мне рассказал сегодня мистер Фрешуотер, приезжавший с визитом, - глаза Райана искрились, он смеялся, - надеюсь, у Бесс хватит ума поладить с ним.
   Сообщённое не особенно обнадёжило Чарльза.
   -А мисс Элизабет нравится ему? - осторожно спросил Донован.
   Райан улыбнулся.
   -Арнольд говорит, что в Англии преобладают два типа женщин: одни не могут рассказать анекдот, другие не могут его понять. Бесс может и то, и другое. Он очень высокого мнения о ней.
   -А мисс Элизабет?
   -Она знает его около десяти лет и знает досконально. Ничего против этого союза Бесс не имеет. Что до манер... Истинная леди из любого мужчины сделает джентльмена.
   -А вы женитесь на мисс Дороти Грант?
   Мистер Бреннан кивнул.
   -Совершенно верно. Она мне глубоко симпатична - в ней есть душа.
   -И мистер Грант даёт за сестрой сто тысяч в государственной ренте?
   -Да, - кивнул Райан и спокойно пояснил, - для него очень важно породниться со старой аристократией, с Бреннанами и Хэдфилдами. Его отца не принимали в обществе, но Арнольда уже принимают. А подобный брак откроет перед ним все двери. К тому же, - Райан усмехнулся, - он прекрасно понимает, что его дети, воспитанные Элизабет, будут вообще вхожи куда угодно. - Он вздохнул, - я сам не очень-то большой сторонник вливания свежей крови в жилы старой аристократии, но если кровь вообще не обновлять, она застаивается.
   -А мисс Дороти... она...
   -Долли с семи лет воспитывалась в лучшем столичном пансионе, она подруга Бесс и весьма на неё похожа.
   Донован быстро делал подмалёвок, сам удивляясь, как легко скользит кисть по холсту и как в это же время тяжело и вязко движутся мысли.
   В этот день Бреннан позировал недолго, - по возвращении мистера Гранта и мисс Элизабет из церкви, он уехал со своим гостем в его экипаже к нотариусу. Донован не остался ужинать и поспешил домой.
  
   Глава 12. Просто глупец.
  

Есть люди, которым на роду

написано быть глупцами:

они делают глупости не только

по собственному желанию,

но и по воле судьбы.

Франсуа де Ларошфуко.

   На следующее утро Донован в церковной мастерской шлифовал острые края и неровности стекла и подгонял их к эскизу, потом обернул каждую деталь по периметру медной фольгой, собрал их и спаял между собой с двух сторон свинцово-оловянным припоем. Он покрывал спайки коричневой патиной и вставлял детали в латунное обрамление, но делал это механически, думая совсем о другом.
   Решение Райана Бреннана о браке с мисс Дороти Грант, которую Донован мельком видел в день своего первого визита в Кэндлвик-хаус, показалось весьма странным, хоть и, безусловно, прибыльным. Доктор Мэддокс, оказывается, был прав: Райан и вправду выбрал богатейшую невесту. Сто тысяч в государственной ренте, притом, что сам отдавал в общей сложности семьдесят, - в этом была прямая выгода. Да, несмотря на красоту мисс Хэдфилд и сестёр Ревелл, мистер Бреннан предпочёл реальные деньги.
   Но что ему, Доновану, за дело до того? Ему нужно разобраться в случившемся в доме, а он, увы, ничего не узнал. Так и не нашёл возможности спросить о болезни Кэтрин, о чём просил его доктор Мэддокс, так и не понял, кто же совратил её, ничего не узнал и о причинах гибели несчастной. Также непонятными оставались причины смерти братьев Райана Бреннана.
   Чарльз удивлялся и ещё одному обстоятельству: сколь мало вспоминали домочадцы Кэндлвик-хаус об умерших. Сам Донован не услышал ни одного слова о покойных. Ничего не говорили и о Кэтрин. Впрочем, это обстоятельство Чарльз не счёл значимым. Об этом могли не говорить в его присутствии. Он ведь был посторонним. Но что в итоге? Что он пока имел? Несколько десятков превосходных набросков и портрет, который явно станет лучшим из всего, что он писал.
   Сегодня Донован планировал завершить его.
   Утро выдалось дождливым, и дождь сделал неразличимыми день и вечер. В три часа пополудни Донован пришёл в Кэндлвик-хаус, подивившись тому, что никто из лакеев не открыл ему двери, которые были просто притворены, но не заперты. В это время дождь перешёл в ливень и Чарльз, оставив в холле плащ и зонт, пошёл в комнату с мольбертом.
   На втором этаже он заметил мисс Элизабет, бледную и мрачную. Она вновь напомнила Доновану леди Макбет.
   -Что-то случилось, мисс?
   Мисс Бреннан неохотно ответила, что пропал мистер Хэдфилд. Патрик и их камердинер Джеймс Фокс видели, что он вечером, было уже около часа ночи, вышел из дома и пошёл в сторону псарни, но ни на псарне, ни на конюшне он не появлялся.
   -Сейчас мистер Патрик и мистер Джозеф ищут его на болоте, с ними и мистер Ревелл, он вчера вечером вернулся из Уистона.
   -Господи, но зачем мистеру Хэдфилду идти туда?
   Бесс пожала плечами.
   -Не знаю, но Джинджер, это пойнтер мистера Бреннана, пущенный по следу, побежал в сторону болот, однако на мочаке пёс потерял след.
   -А где мистер Райан Бреннан?
   -Он не ночевал дома: вечером уехал с мистером Арнольдом Грантом к нотариусу, потом ненадолго вернулся, переоделся во фрак и около полуночи снова уехал. Он, конечно, заночевал в Грант-Холле. А он нужен вам для позирования? Как только он вернётся - я скажу ему, что вы его ждёте.
   -Да, благодарю вас, - растерянный Донован направился к себе.
   В мастерской он принялся заканчивать портрет Райана. На самом деле он уже вовсе не нуждался в позировании мистера Бреннана, но рисовал механически, погруженный в невесёлые мысли. Он понимал, что очень многое в доме проходит мимо него, очень многого он не может ни заметить, ни понять.
   Безусловно, за вчерашним вечером что-то последовало. Известие о приезде мистера Гранта было оглашено позавчера за ужином, и Эдвард Хэдфилд сразу понял, что это значит. Он пытался поговорить с Райаном и уговорить его жениться на мисс Энн, но Райан отказался, хоть и знал, что мисс Энн влюблена в него. Бреннан также дал понять, что этот шаг - ответ на отказ жениться на Элизабет самого Хэдфилда. Кроме того, Райан буквально выставил из дома кузину и кузена.
   Но причём тут Дальний выгон? Зачем Хэдфилду идти на болота?
   На полотне проступило изображение царственного красавца с изумрудными ледяными глазами и тонкой умной улыбкой - именно это виделось Доновану сутью Райана Бреннана. Чарльз был доволен собой, что случалось весьма редко.
   Позади художника неожиданно скрипнула дверь, и Чарльз обернулся, уверенный, что это или сам Бреннан, или мисс Элизабет. Но на пороге стояла мисс Хэдфилд, бледная и словно испуганная чем-то. Донован поклонился мисс Энн, а сама она остановилась перед портретом Райана Бреннана и, казалось, оцепенела. Донован тоже молчал. Он был, в общем-то, чужд тщеславия, но какой творец может быть совсем уж равнодушен к впечатлению, которое производит его детище на смотрящего? Он терпеливо ждал отзыва, но девица молчала, только спустя несколько минут точно пришла в себя, подошла к стулу и оперлась руками на его спинку.
   Донован решился наконец нарушить молчание.
   -Вам нравится портрет, мисс Хэдфилд?
   Энн, словно испугавшись его голоса, подняла на него остановившиеся глаза, почему-то напугавшие Чарльза, хоть он и не понял, чем именно. Потом она снова перевела взгляд на портрет и губы её чуть шевельнулись, однако Донован снова ничего не услышал. При этом девушка явно смотрела на портрет того, кого любила, и волнение её особенно странным Доновану не показалось.
   Ещё некоторое время спустя мисс Хэдфилд, казалось, успокоилась. Дыхание ее выровнялось, на щеках проступил румянец.
   -Вы не знаете, где ваш брат? - осторожно спросил Донован, - зачем он ушёл на болота?
   -Он пошёл на Дальний выгон.
   -Но зачем? В такой дождь?
   Энн не ответила, но Донован подумал, что она - именно тот человек, кто может знать ответы на вопросы доктора Мэддокса, и тихо спросил:
   -А вы не знаете, мисс Энн, мисс Кэтрин... не болела этой весной?
   Мисс Хэдфилд некоторое время молчала, потом кивнула.
   -Болела...
   -А чем? - решился уточнить Донован.
   Мисс Энн пожала плечами, казалось, она говорила, совсем не думая и даже не понимая сказанное.
   -Она жаловалась на головные боли после простуды, ей все мерещилось, что камин громко трещит, то грохот грома слышала, то голоса ей слышались трубами Апокалипсиса, то подставки для платья людьми казались, то простыню за призрак принимала, то тараканов на простынях ловила...
   -А это правда, что у неё был роман с вашим братом мистером Хэдфилдом?
   -Он просто глупец.
   Донован очень удивился и снова спросил:
   -Эдвард? Почему?
   Мисс Энн пожала плечами, всё ещё не спуская глаз с портрета.
   -В этом доме почти все глупцы, - проронила она, - и живые, и мёртвые.
   -Мистер Райан - тоже?
   Этот вопрос заставил мисс Хэдфилд вздрогнуть.
   -Нет. Эти - умны, - и она быстро пошла к двери.
   Чарльз ничего не понял, только почувствовал, как болезненно сжалось сердце.
  
   Через два часа портрет был завершён. Донован был наполнен странным, распиравшим его изнутри ликованием - ликованием творца, создавшего то, что превышает его самого. Чарльз всегда выделял изначальный творческий акт, в котором он стоял перед лицом Божьим, и вторичный - увы, ущербный, где замысел реализовывался. Первичная творческая интуиция, замысел, внутреннее познание проступали внезапно и шли вовсе не от него. Возникала картина... Как любой творец, он быстро постиг вторичность искусства, ибо удручающее и трагическое несоответствие всегда пролегало между пламенем замысла и льдом воплощения. Этот холод проступал в каждом полотне, Донован видел извечную трагедию творчества и границу таланта, страшный суд над человеческим дерзанием. Смирись, творец, ты не Бог... Творчество человека есть провал даже в шедеврах.
   Но этот портрет, запечатлевший завораживающую самого живописца красоту, был наименьшим из его провалов.
   Дверь снова тихо скрипнула и в комнату вошла мисс Бесс Бреннан. Она тоже остановилась перед портретом - но, в отличие от мисс Энн Хэдфилд, глаза её сразу увлажнились и блеснули восторгом и гордостью. Она не поскупилась на похвалы, слова "великолепно, превосходно и восхитительно" были самым незначительным из сказанного ею. Она тут же решила вызвать лучшего багетчика и начала советоваться с Донованом в отношении рамы, которая должна обрамлять подобный шедевр. Глаза её сияли.
   Между тем за окном продолжался ливень, его шум, мерный и чуть усыпляющий, согревал и расслаблял Донована. Он поинтересовался, вернулись ли мистер Патрик, мистер Джозеф Бреннан и мистер Ревелл? Нашли ли мистера Хэдфилда? Оказалось, нет, никто ещё не вернулся.
   -Дядя говорил, что он мог и вернуться с болот в дом и уехать, но это не так. Если мистер Хэдфилд решил уехать, то почему не взял саквояж и ничего не сказал сестре?
   -То есть... он мог и не пойти на болота?
   Элизабет пояснила, что Кэндлвик-хаус весьма обширен, раньше был замком, что, впрочем, Донован давно понял и сам, дом всегда стоял на отшибе, а сегодня, когда город разросся, Кэндлвик-хаус во многом потерял своё сельское уединение. Ходит также легенда, согласно которой из здания ведёт тайный туннель на болота, по которому многие бежали из замка. Также говорят о призраке джентльмена в шляпе, которого видели слуги в подвале. Мистер Хэдфилд в последнее время проявлял большой интерес к туннелю и к призраку, хотел найти первый и увидеть второго.
   Донован внимательно посмотрел на Элизабет. Она не лгала: Донован сам помнил, как Хэдфилд говорил об этом, но он не верил, что Эдвард именно сегодня, в тот день, когда по требованию хозяина дома он должен был с сестрой покинуть Кэндлвик-хаус, пошёл бы искать призрак в туннеле. Но ещё менее понятным казался вояж на болота. Зачем?
   Неожиданно Донован вспомнил о разговоре самой Элизабет с братцем Патриком. Она явно пыталась столкнуть их лбами.
   Однако... Не свёл ли Патрик счёты с Хэдфилдом? У этого человека вполне хватило бы ума убить Эдварда из ревности, а потом сказать, что тот ушёл на болота. Но постойте. А как же собака? Ведь пойнтер Джозефа взял след у дома и побежал к болотам...
   Но... что могло помешать тому же Патрику назначить Хэдфилду свидание у болота, а после просто пристрелить его? Труп - в топь, и кто что докажет? Правда, сам Патрик уверял, что не любит охотиться. Но стрелять-то небось умеет?
   -Извините, мисс Элизабет, - осторожно обратился он к мисс Бреннан, - а ваш брат Патрик... он, как я слышал, не умеет стрелять?
   -Стрелять? - удивилась мисс Бреннан, - стрелять в нашей семье умеют все, мистер Донован, - но она тут же уточнила, - правда, метко стрелять умеют только мистер Джозеф Бреннан, он заядлый охотник, да Райан. Прекрасно стрелял и Уильям. Мартин и Патрик всегда слишком горячились и потому часто промахивались...
   -Ты скромничаешь, моя девочка, - на пороге комнаты стоял Райан Бреннан, он только что приехал, на полях его шляпы и плечах блестели капли дождя, - не верьте ей, мистер Донован. Лучше всех в нашей семье стреляют вовсе не мужчины. Десять из десяти выбивает сама Элизабет. Вы удивитесь, но и моя мать - тоже прекрасно стреляла. Она всегда умудрялась набить больше дичи, чем отец и её деверь - вместе взятые... Бог мой! - взгляд Бреннана упал на законченный портрет, - это я?
   -Вы недовольны?
   На лице Райана мелькнула такая же тонкая улыбка, как на портрете.
   -Ну, что вы! Мне просто кажется, что вы придали мне величие и значительность, коих я вовсе не имею, но, - он поднял вверх ладони, - если таково видение художника, - что ж попишешь? Я себе нравлюсь, - Райан рассмеялся, блеснув белоснежными зубами, - надо показать всем. Но что происходит в доме, Бесс? Почему нет Джозефа? Куда подевался Патрик? Лидс сказал, что приехал Ревелл, но его нет у него в комнате. Где мама?
   Элизабет спокойно и твёрдо рассказала о пропаже Хэдфилда, потом сообщила, что все трое мужчин отправились на розыски пропавшего, а миссис Бреннан ещё утром, до обнаружения исчезновения мистера Хэдфилда, уехала на заседание Попечительского совета госпиталя Шрусбери, назначенного на одиннадцать утра, полагая вначале навестить миссис Фрешуотер.
   Брат выслушал сестру и задумчиво проронил:
   -Ты полагаешь, это из-за Кэтрин?
   Элизабет пожала плечами.
   -Может быть... если только не из-за Энн...- Тут она умолкла, а Райан, побледнев и на минуту задумавшись, решил переодеться и присоединиться к дядюшке.
   Оба торопливо вышли, а Донован, оставшись в одиночестве, опустился в кресло и погрузился в размышления.
   Его версия об участии Патрика в исчезновении Хэдфилда подтверждалась. Чтобы убить рядом стоящего человека - не нужно быть особо метким, а Патрик, стало быть, умел держать в руках ружье. Элизабет же ничего не сказала Райану о своём разговоре с Патриком, а сам Райан тут же решил, что если с Хэдфилдом что-то произошло, то это из-за Кэтрин. Но есть и ещё что-то, что знает Энн, и это "что-то", видимо, весьма огорчительно для Хэдфилда.
   Но мисс Кэтрин...
   Доновану всё же не показалось, что Кетти подлинно что-то значила для Хэдфилда. Райан говорил накануне о приставаниях Хэдфилда к горничным, о его блудных шашнях в борделе Монкрифа и интрижке с Кетти как о вещах достаточно пустых, словно и сам не придавал им значения. Сам же Хэдфилд уверял, что Кетти совратил вовсе не он и что сам Райан знает это. Но и никому не поставил это в упрёк, никого не обвинил, а на вопрос Бреннана, не из его, Райана, ли спальни выходила Кетти, ни в чем не обвинил и его, а сказал: "Оставим это. Есть вещи поважнее..." И чтобы сейчас его, человека явно распутного, вдруг замучила совесть? Из-за чего? Ещё вчера он не считал себя виновным в совращении Кэтрин, уверяя, что его опередили, и говорил об этом так, словно знал имя соблазнителя.
   Но, стало быть, тогда доктор Мэддокс не прав: Кэтрин всё же пала именно в доме Бреннанов, уже после приезда. Иначе кого мог знать Эдвард? Но кто, кто же её обольститель?
   Донован, основываясь на здравомыслии, предположил бы, что это или Райан, или Уильям, или Мартин Бреннаны. Но Райана не обвинил даже сам Хэдфилд, который мог узнать от самой Кетти имя её любовника, и едва ли это был Уильям: на семейных фотографиях он ещё менее привлекателен, чем Патрик. А вот Мартин... Да, наверное, именно поэтому Хэдфилд и не стал называть имя - глупо было упрекать мертвеца.
   Но тогда - что могло случиться с самим Мартином?
   Донован вздохнул: картинка явно не складывалась, мозаичные осколки разлетались, не образуя никакого рисунка.
   Чарльз подошёл к окну и приоткрыл портьеру. Дождь снова перешёл в ливень, дальние уголки парка перед центральным входом были совсем не видны из-за мутной пелены тумана. Казалось, облачное небо спустилось на землю и накрыло её непроницаемой мокрой тучей. А что сейчас творится на болотах?
   Донован снова выглянул в окно. Он не был за городом и не видел местных болот, но родился в Сомерсетшире, и болота знал с детства. Он помнил, как постоянно вращались крылья заброшенных мельниц в заболоченной речной пойме, из трубы шёл дым, а его кормилица говорила, что это черти мелют души непослушных ребятишек... Все живущие поблизости обходили болота десятой дорогой, особенно страшили их блуждающие огни, которые одинокие путники часто принимали за огни жилища и приходили прямиком в топи. Кормилица говорила, что тот, кто увидел их, получил предупреждение о скорой смерти, а несут их пришельцы с того света.
   Даже самые отчаянные ягодники и охотники рассказывали, что посреди топи вдруг появляется странный звон в ушах, кружится голова, ноги становятся ватными и хочется бежать. Необъяснимый страх сковывает с головы до пят, человека словно парализует, но двигаться уже не можешь и словно со стороны наблюдаешь за своей гибелью. Пока болотная вода не начнёт заполнять лёгкие...
   Тут художник неожиданно подумал, что сам он уверен, что Хэдфилд ... мёртв. Да, это понимание было каким-то неясным, Бог весть откуда взявшимся, но твёрдым, как гранитная плита. Смерть Хэдфилда была такой же реальностью, как шум дождя за окном. Но почему? Не потому ли, что этот дом с его пустыми холлами и рядом зеркальных окон с самого начала показался ему домом мертвецов? Ведь он пришёл сюда искать причины давних чужих смертей, но сам лишь столкнулся ещё с двумя смертями, столь же необъяснимыми и загадочными, как и первые. Кэндлвик-хаус подлинно был не домом, но словно подсвечником, и свечи в нём гасли одна за другой.
   Нет. Донован резко тряхнул головой, отгоняя дурной морок нелепых мыслей. Четыре самоубийства за полгода? И ведь подлинно странным было то, что в каждой из смертей абсолютно некого было обвинить. Ничего, кроме туманных намёков не содержала записка Уильяма, остальные - и вовсе не утрудили себя объяснениями. Или всё-таки это вовсе не самоубийства?
   Доктор Мэддокс уверенно сказал, что только смерть Ральфа Бреннана была естественной. Однако Донован всё же нашёл ответ на странный вопрос Мэддокса о болезни Кетти. Едва ли мисс Энн Хэдфилд есть смысл лгать об этом - зачем? Но всё остальное оставалось неясным.
   Около пяти вечера вернулась миссис Бреннан, она узнала от дочери новости и была немало изумлена ими, однако не настолько, чтобы отказать себе в удовольствии посмотреть на портрет сына. Элизабет и миссис Бреннан поднялись к Доновану, и миссис Эмили тоже восторженно ахнула и так же, как дочь, заговорила о золочёных багетах.
   Между ними было условлено, что завтра он приступит к портрету миссис Бреннан - если будет найден мистер Хэдфилд и все обойдётся, если же окажется, что с мистером Хэдфилдом случилось что-то серьёзное, то это время можно потратить на иные портреты. Мистеру Доновану были вручены семейные альбомы с фотографиями мистера Ральфа Бреннана, а также - Мартина и Уильяма. Миссис Бреннан заверила Донована, что он может писать их портреты и в галерее, никому не мешая, а может попросить дворецкого принести старый портрет мистера Ральфа прямо сюда.
   Донован кивнул головой, и сам он был твёрдо уверен, что завтра миссис Бреннан позировать ему не будет.
  
   Глава 13. Лабиринты старого замка.
  

Ах, как много мыслей погибло

в лабиринте мозговых извилин...

Неизвестный автор.

   Предчувствия не обманули Чарльза Донована, причём узнал он об этом, ещё не покинув Кэндлвик-хаус.
   К семи часам начало смеркаться, и с болот вернулись Райан, Джозеф и Патрик Бреннаны и мистер Ревелл. Донован, очищая палитру, выглянул в окно, и в свете фонарей парадного входа увидел, что двое мужчин ведут третьего, явно с повреждённой ногой. Чарльз облегчённо вздохнул, подумав, что Хэдфилда все же удалось найти.
   Он искренне порадовался, тут же выкинув из головы все свои предчувствия и догадки, сразу позабыв о них. Торопливо снял рабочую блузу, он надел сюртук и сбежал вниз.
   Но, увы, одного взгляда на раздосадованные лица хозяина дома и его дядюшки было довольно, чтобы понять, что экспедиция вовсе не увенчалась успехом. Мало того: Джо Бреннан был взбешён пропажей своей любимой шляпы, потерянной на болотах, что до Патрика - он угодил в трясину и если бы не Ревелл - не выкарабкался бы, а вдобавок - уже на ровном месте он поскользнулся и вывихнул щиколотку. В итоге - им пришлось прекратить поиски, кое-как доволочь Патрика до дома и отложить всё на завтра.
   Патрик стонал и дёргал головой, жаловался на тошноту и боль в суставе, но вызвать Мэддокса никто в семье, как заметил Чарльз, не подумал: Джозеф Бреннан заставил племянника опустить ногу в ледяную воду, а потом камердинер Райана, рослый и ражий детина, по приказанию дядюшки Джо туго перемотал распухшую ногу кусками полотна. Джозеф твёрдо заявил, что ему лучше провести неделю в постели, стонущего Патрика отвели в спальню и отнесли туда ужин.
   Томас Ревелл от ужина отказался: его тоже сильно мутило. Зато дядюшка Джо и Райан отсутствием аппетита не страдали. Джозеф потребовал коньяк, Райан - виски, и оба сели за стол.
   - Он мог свернуть у холма и направо, - бросил Райан Джозефу.
   -Мог, - не то устало, не то лениво кивнул дядюшка Джо.
   -Завтра сходим туда.
   Дядюшка не возразил, он, как истый гурман, внюхавшись в дорогой коньяк, пригубил его и набросился на ростбиф. Райан ухмыльнулся, глядя на него, и спокойно потягивая виски, сказал, что стоит все же нанять ещё людей для поисков.
   Миссис Бреннан поинтересовалась, что могло случиться с мистером Хэдфилдом? Но на этот вопрос ответа не было. Мисс Энн Хэдфилд сидела в кресле у окна и даже не пошевелилась, когда все вошли. Ничего она не сказала и в ответ на рассказ Джозефа и Патрика.
   Райан сказал, что хотел бы за ужином кое-что сообщить собравшимся, но сегодня делать это не стоит. Элизабет известила его и дядю Джо, что их всех ожидают горячие ванны, и Райан любезно поблагодарил её, мистер Джозеф Бреннан тоже обронил тёплые слова благодарности: все они чертовски устали и это было весьма кстати.
   Донован после ужина сказал миссис Бреннан, что пока поработает над портретом сэра Ральфа, и торопливо откланялся. Выйдя из дома, медленно побрёл по городу, обходя квартал за кварталом и почти ничего не замечая. Наконец миновал арочный Мост нашей Леди через реку в центре города, расположенный рядом с часовней Святой Девы Марии. Отсюда до Норфолк-стрит было рукой подать.
   Теперь, когда короткое умопомрачение, вызванное работой над портретом Райана, кончилось, Донован подлинно рассердился на себя. Он был совершенно небрежен, ленив и необязателен по отношению к Корнтуэйту. Ничего не узнал, занимался Бог весть чем, и всё, что случалось в доме, происходило неожиданно для него.
   Где сейчас Хэдфилд? Точно ли он погиб на болотах? Никто в доме не произнёс подобного опасения. Ждал ли этого случая с Хэдфилдом сам Донован? Чарльз покачал головой. Нет, он и представить себе не мог ничего подобного. Он ожидал, что сегодня Эдвард Хэдфилд и мисс Энн покинут Кэндлвик-хаус, постоянными же гостями там станут мистер и мисс Грант. А что в итоге? Возможно, ещё одна нелепо оборвавшаяся жизнь. Почему? Донован вспомнил, что сестра Эдварда, войдя к нему, сказала, что брат пошёл к Дальнему выгону. Это название Чарльз слышал уже не раз, Райан Бреннан отказался отдать его Гранту, там просила разрешения кататься на лошади Летти, в этом месте - пастбище семейства Бреннан и там же погиб Мартин. Зачем туда идти Хэдфилду, да ещё в такой дождь? Чего там искать?
   Чарльз вздохнул. Он совершенно запутался и ничего не понимал. И ведь недаром Корнтуэйт сказал о дьяволе... Подлинно кто-то, бесплотный и бестелесный, словно призрачной тенью, сигарным дымом, болотным туманом проскальзывал перед глазами - незаметный, невидимый, неощущаемый, и - оставлял после себя мёртвые тела, распад и тлен.
   Вернувшись к себе, Донован решил лечь спать - над портретом сэра Ральфа он мог поработать и завтра. Все его члены сковала вязкая усталость, веки отяжелели, и он уже намеревался раздеться и лечь, когда в дверь постучали.
   Миссис Голди, осторожно заглянув к нему, уведомила Чарльза о том, что пришёл мистер Мэддокс, который, оказывается, уже один раз приходил днём, да не застал его. Чарльз попросил миссис Голди принести кофе, опасаясь, что иначе уснёт во время разговора. Одновременно он порадовался, что сумел узнать от мисс Энн Хэдфилд о болезни мисс Кэтрин Ревелл - то, о чём просил Мэддокс. Теперь он хотя бы не будет выглядеть совершенным бездельником.
   Мэддокс сухо пожелал ему доброго вечера, снова сел без приглашения и начал:
   -Что произошло сегодня в доме?
   Донован удивился, и удивление отразилось в его растерянной улыбке. "Откуда?"
   -Муж моей экономки работает на псарне Бреннанов, - устало пояснил доктор, - говорит, сегодня трое джентльменов весь день искали четвёртого, собака повела на болота и потеряла след. Кто пропал?
   Миссис Голди внесла кофейник, и Донован сразу налил кофе себе и доктору. После того, как кухарка удалилась, он сообщил Мэддоксу всё, что удалось узнать за эти дни, рассказал, что мисс Кетти действительно болела, поведал о ссоре между Райаном Бреннаном и Эдвардом Хэдфилдом, о её причинах, о визите Гранта и о сегодняшнем исчезновении Хэдфилда.
   -Мистера Хэдфилда найти до темноты не удалось. Как раз перед вашим приходом я размышлял об одном обстоятельстве: его сестра, Энн, уверенно сказала, что Эдвард пошёл к Дальнему выгону. Возможно, что это сказал ей он сам, но понять, что ему там понадобилось, я не могу.
   -На Дальнем выгоне у Бреннанов, - отозвался доктор, - небольшой загородный дом, там всего несколько комнат, они обставлены старой мебелью. Но, в общем-то, дом содержится в порядке: стекла целы, там тяжёлые внутренние ставни, туда отвозят дрова. Я был там, когда умер Мартин. Там можно жить.
   -Но что могло понадобиться там Хэдфилду?
   Несмотря на то, что сам Донован считал этот вопрос риторическим, Мэддокс педантично ответил:
   -Не знаю.
   Донован вздохнул.
   -Но вы, доктор, оказались правы насчёт Райана, он действительно, как я понял, уже обручён с мисс Грант, равно мистер Арнольд Грант посватался к мисс Элизабет. Что представляет собой мистер Грант?
   Доктор пожал плечами.
   -Богач, делец и наглец, очень умён и расчётлив. В этом отношении они с Райаном - два сапога пара. Только Райан - сапог лаковый, а Грант - кирзовый. Они намерены сыграть свадьбы до конца траура?
   Донован ответил, что браки решено заключить без торжеств на Троицу, и доктор кивнул. Потом спросил:
   -Вы сами слышали, что Райан велел Хэдфилду убираться?
   -Да. Возможно, это слышал не я один: мистер Бреннан не выбирал выражений и говорил совсем не шёпотом.
   -Я постараюсь узнать, действительно ли он ночевал в Грант-Холле. Это просто, у меня там пациенты.
   Донован изумился.
   -Но... почему? Они уехали вместе с Грантом к нотариусу, а он вернулся обратно на короткое время, переоделся и снова уехал. Вернулся только назавтра около пяти. Вы подозреваете Райана? Почему? Из-за ссоры?
   -Вовсе нет, - Мэддокс деловито почесал мочку уха, - просто рассуждаю логически. Ведь в случае смерти младшего Хэдфилда наследником милорда Джеймса Хэдфилда становится мистер Райан Бреннан. Они же кузены.
   Донован растерялся. Он не знал об этом. Но что-то мешало ему поверить в то, что это - подлинная причина исчезновения Хэдфилда.
   -Но ведь мистер Бреннан совсем не беден и берёт в приданое сто тысяч в государственной ренте. Что до графа Хэдфилда... Вы же сами сказали, что это может произойти не раньше, чем через пару десятков лет...
   Мэддокс кивнул.
   -Я ничего не утверждаю и никого не обвиняю. Возможно, Эдвард Хэдфилд жив и завтра найдётся. Возможно, Райан Бреннан действительно провёл ночь в Грант-Холле. Возможно даже, что всё это окажется делом, не стоящим и выеденного яйца. Время покажет. - Доктор поднялся, - кстати, вы знаете? В субботу обещал приехать Корнтуэйт.
   Донован вздохнул. Ему казалось, что он узнал безумно мало, и ему будет стыдно глядеть епископу в глаза. Впрочем, до субботы ещё оставалось время. Завтра станет ясно, что с Хэдфилдом.
   Чарльз остановил доктора на пороге.
   -А вы... вы не могли бы... сообщить мне, действительно ли Райан Бреннан был в Грант-Холле?
   Мэддокс молча кивнул и вышел.
   Чарльз настолько обессилел за этот долгий день, что заснул, едва уронил голову на подушку, а когда проснулся, солнечные лучи уже золотили его мольберт. Донован вспомнил, что сегодня он может и не идти к Бреннанам - позировать ему никто не будет. Но сам он подумал, что днём стоит заглянуть туда, это не будет выглядеть навязчивостью, всем будет не до него, к тому же - он всегда может сослаться на разрешение миссис Бреннан писать в галерее Кэндлвик-хауса.
   Несколько часов Чарльз работал то в мастерской, то в своих комнатах, и почти набросал с фотографий портрет мистера Ральфа: он сильно напоминал Джозефа Бреннана, но лицо было чуть уже, а глаза - расставлены более широко.
   Ещё в полдень ему принесли записку: Тимоти Мэддокс извещал его, что навёл справки. Мистер Бреннан подлинно провёл ночь с Грант-Холле: с полуночи до двух играл в покер с Арнольдом, а утром камердинер Гранта помогал ему одеваться.
   Чарльз почему-то обрадовался. Подозревать Райана ему не хотелось. Да и не верил он, что Бреннан пойдёт на убийство из-за денег и титула, кои может получить только двадцать лет спустя. Это было просто нелепостью.
   Наконец, во втором часу Донован направился через город в Кэндлвик-хаус. Весна уже уступила однообразию летней, но ещё свежей зелени, после вчерашнего дождя в лужах резвились воробьи, а вокруг самок голубей, солидно надуваясь, сновали самцы. Малыши, выпущенные боннами на мощёные аллеи, тоже устремлялись к лужам, распугивая голубей и воробьёв, повсюду сновали продавцы газет, двое пожилых джентльменов выгуливали в парке своих собак, один - длинную коротконогую таксу, другой - ирландского сеттера.
   Дом Бреннанов, как всегда, казался полупустым, однако дворецкий уведомил живописца, что мистера Хэдфилда так и не нашли, час назад господа вернулись с Дальнего выгона, куда утром после вчерашнего ливня всё же удалось добраться, но и там никого не было, кроме грума и его работников. Майкл же Блэкмор, едва узнал об исчезновении мистера Хэдфилда, сразу сказал, что добраться на Дальний выгон он вчера просто не смог бы.
   Гиблое дело.
   Донован кивнул и направился в левое крыло здания, где на втором этаже располагалась галерея, огромная зала в десяток окон, завершавшаяся консольной лестницей. Чарльз решил поработать здесь, прошёл в свою мастерскую, взял палитру, краски и мольберт и снова направился к центральной лестнице. По пути он размышлял о том, что мог искать на Дальнем выгоне Хэдфилд - этот вопрос не давал ему покоя.
   Неожиданно остановился, поняв, что зашёл не туда: перед ним было противоположное крыло здания, он оказался на третьем этаже правого крыла, там, где квартировали Эдвард Хэдфилд и - дальше в глубине холла - мистер Джозеф Бреннан. Чарльз сообразил, что просто перепутал лестницу, но неожиданно замер.
   В галерее напротив этого крыла было десять окон, и Чарльз опытным глазом живописца заметил нарушение пропорций того коридора, где он невольно оказался. Окон здесь он насчитал только девять, и отсутствовала консольная лестница, между тем крылья здания, пристроенные к центральному фасаду, были строго симметричны, это Донован отметил ещё во время первого визита в дом.
   Стало быть, возле апартаментов мистера Джозефа Бреннана была выстроена стена, закрывшая одно окно и консольную лестницу. Зачем? Когда это было сделано? Есть ли такая стена на втором этаже? Донован понимал, что задавать подобные вопросы слугам опасно, и осторожно побрёл вниз, спустился на второй этаж правого крыла. Здесь тоже консольную лестницу скрывала стена, а по коридорному фронтону насчитывались все те же девять окон.
   Чарльз торопливо спустился ещё на один этаж. Вот тебе и на... Лестница была закрыта стеной и на первом этаже.
   Донован перестал что-то понимать, но теперь, опасаясь, что его вояжи заметят дворецкий или лакеи, взял палитру и мольберт и пошёл вверх по ступеням в левое крыло. В галерее остановился, расставил мольберт. Ему был нужен стул и, воспользовавшись этим, Чарльз снова пустился в странствие по особняку Бреннанов, теперь - в другом направлении. Он прошёл в самый конец галереи к лестнице и спустился по ней вниз. Она привела его, минуя один этаж, в место явно необитаемое: столь же огромное помещение, как и галерея наверху, было загромождено всяким хламом, старой мебелью, сломанными балдахинами, комодами с испорченными замками, чуть погнутыми каминными решётками, имелся и целый склад негодного садового инвентаря. В углу высился столярный верстак, на котором валялись пыльные линейки, винкель, угломер, уровень, отвес и два штангенциркуля. Над верстаком висели пилы, ножовки, лобзики и дрели.
   Донован обошёл помещение, побродил под лестницей, но обнаружил ещё только один выход - в центральное крыло. Вниз, в подземелье, хода не было. Если предположить, что в правом крыле здания - какая же лестница, то кому и зачем понадобилось заделывать её?
   Донован не был архитектором, но кое-что в архитектуре понимал: у подобных переделок должен быть какой-то смысл. При этом он отметил, что сделано всё было не вчера, а несколько лет назад, следовательно, инициатором перестроек мог быть ещё мистер Ральф Бреннан. Именно он, как рассказывал Доновану Корнтуэйт, разбогатев на удачных вложениях, перестроил поместье. Но что за смысл был убирать лестницу правого крыла за стену? Да, на этаж можно было зайти через центральный вход и парадную лестницу, но тогда из апартаментов того же Джозефа приходилось снова возвращаться через весь холл к парадной лестнице... Зачем?
   Чарльз вернулся в галерею со стулом, который нашёл внизу среди хлама. Спинка его была сломана, но он твёрдо стоял на четырёх ножках. Донован присел перед мольбертом, взглянул на висящий перед ним портрет мистера Ральфа Бреннана: даже в зрелые годы благообразный лик, большие, выразительные глаза. Этого человека Корнтуэйт назвал волевым, энергичным и умным. Да, похоже. Но от умного человека нелепо ждать глупостей. Тогда зачем ему потребовалось закрывать лестницу? Эта мысль, на первый взгляд пустая и ничего не значащая, почему-то захватила Донована.
   Он срисовывал ранний портрет, вносил в него черты зрелости, сверял с фотографиями, но ловил себя на том, что упорно ищет решения загадки. И она пришла, так же внезапно и просто, как приходит озарение. Если консольная лестница левого крыла не ведёт в подвал, значит ли это, что в подвал не ведёт и лестница правого крыла? А вот это просто заблуждение.
   Что реально даёт такое сокрытие, превратившее лестничный марш в потайные ступени? Только одно: возможность незаметно спуститься с чердака в подвал, или - подняться с подвала на третий этаж. На третьем этаже в правом крыле жили Эдвард Хэдфилд и Джозеф Бреннан. Хэдфилд - гость, он явно ни при чём. Покои Бреннана примыкают к лестнице. Возможно ли, что из апартаментов дядюшки Джо за стеной есть ход на лестницу? Разумеется, иначе все эти перестройки просто не имеют смысла.
   Но если там раньше жил мистер Ральф, то всё снова теряет смысл. Зачем хозяину поместья потайная лестница?
   Что же делать? Донован растерялся. Едва ли комнаты мистера Джозефа Бреннана будут открыты для него. Глупо и рассчитывать на это. Но это лишь означает, что искать нужно другой выход - из подвала! О! А не его ли и искал в своих вояжах по подвалам замка Эдвард Хэдфилд? Старый замковый туннель и призрак могли быть, да и наверняка были - просто отговоркой. Но Хэдфилд не в подвале - он ушёл на Дальний выгон! Впрочем, это ведь говорит его сестра, возможно с его слов. Но он вполне мог сказать ей, что идёт туда, куда вовсе не собирался. Но стоп. Донован отдёрнул себя. Он опять забыл. Собака, пойнтер, повела на болота...
   И опять же... Хэдфилда с сестрой фактически выставили из дома. Что за смысл ему в такой час лазить по подвалам? Донован закончил рисунок на холсте и решил сделать подмалёвок. Он вытащил палитру и тюбики с красками. Рука его ещё шарила по дну холщовой сумки, когда в сердце медленно, подобно холодной, склизкой змее, начала заползать тревога. Он вытряхнул содержимое на пол, резко перебрал тюбики руками и несколько секунд тупо смотрел на цинковые белила, колькотар, свинцовый сурик, зелень Гентеля, кобальтовую зелень, зелень Динглера, зелень Казали... Жжёная слоновая кость, франкфуртская чернь, кобальт, египетская синяя... Кассельская желть, цинковая и неаполитанская желть.
   Нет, не показалось.
   Исчезли реальгар и аурипигмент.
  
   Глава 14. Чаепитие в Кэндлвик-хаус.

Только слова имеют значение, все прочее - болтовня.

Эжен Ионеско

Бесполезно ловить на слове влюблённых,

пьяных и политиков.

Э. Маккензи

  
   Как ни странно, осознав, что обворован, Донован ничуть не разгневался. Поняв же, что украдены яды, соединения мышьяка, он ощутил в душе нечто мутное, подобное вязкому лондонскому туману. Несколько дней назад за ужином зашёл разговор о ядах в масляных красках. Его затеял Джозеф Бреннан. Слышали его все, кто был за столом. Впрочем, нет. Тогда не было Патрика Бреннана и Томаса Ревелла.
   Первый был в городе, второй - в Уистоне.
   Кто мог войти в его комнату с мольбертом в его отсутствие? Хм... Любой из челяди и любой из господ. Донован не помнил, чтобы дверь в эту комнату вообще запиралась. Чарльз откинулся на стуле и тот предательски заскрипел сломанной спинкой.
   Донован поднялся и торопливо направился к Райану Бреннану. Тот жил в главном крыле, в бельэтаже. На сей раз Чарльз не боялся, что его заметят, напротив, он нарочито без стука распахнул двери апартаментов хозяина.
   Увы, Бреннана там не было. Везде была заметна та же умная роскошь без вычур: дорогостоящая мебель, мягкие ковры, тяжёлые классические люстры. На стенах - пейзажи в рамах морёного дуба, тёмно-зелёные портьеры и такие же покрывала. Донован развернулся и устремился к покоям Джозефа Бреннана - теперь у него был повод войти туда без стука.
   Однако не получилось. В коридоре у двери стояли сам Джозеф Бреннан, Райан Бреннан и мистер Томас Ревелл. Его шаги все они услышали издали и обернулись. Доновану не показалось, что они спорили или ссорились: лица казались утомлёнными, но спокойными. Чарльз, чуть сбиваясь от волнения, рассказал о пропаже красок. Ревелл выслушал его, явно ничего не понимая, но представители семейства Бреннан всё поняли очень быстро.
   -Господи, нет... - зло простонал Райан, - только мышьяка нам не хватало.
   -Misfortunes never come alone... - проворчал Джозеф.
   -А что пропало-то? - поинтересовался Томас Ревелл.
   Бреннаны, оба, махнули рукой.
   -А им можно всерьёз отравиться? - Райан Бреннан задал этот вопрос не художнику, но дяде.
   -Всё зависит от дозы. Смертельная доза мышьяка при приёме внутрь - несколько миллиграммов, смерть может наступить в течение первого часа от паралича дыхания. Симптомы - холерные, но есть проба Марша, не перепутаешь. Но можно и спасти, коль вовремя кинуться. Рвотные, промывание желудка, сифонные клизмы, непрерывная ингаляция кислорода, антидоты, переливание крови...
   Чарльз вспомнил и убедился, что перед ним - врач.
   -Но кто мог взять его? - Райан скрипнул зубами.
   -Да кто угодно...
   -Но, может, попытаться поискать? - робко заметил Донован.
   -The fat is in the fire.
   -А мистера Хэдфилда так и не нашли? - спросил Донован.
   Джозеф Бреннан досадливо поморщился.
   -Мы послали людей на болота, но после такого ливня, - пробурчал он, - скорей сам потонешь, чем утопленника вытащишь. Вчера Патрик чуть не захлебнулся. Но Фокс углядел на болотах ботинок, валявшийся на кочке. Сейчас пошли за багром, хотят достать его. Если это его - ничего не попишешь. Так ещё и мышьяк! А вы не отнесли его домой? Точно, что он был здесь?
   Донован уверенно кивнул. В церковной мастерской были свои пигменты и краски, но эти принадлежали именно ему, он всегда пользовался ими для частных заказов и твёрдо помнил, что никуда их отсюда не забирал.
   -Господи, вот вы где, - в холле появилась Элизабет Бреннан. - Чай в гостиной, господа, - она прошла к Райану и остановилась, внимательно глядя на них, - нашли Эдварда?
   -Нет, но потеряли мышьяк, - Джо Бреннан коротко поведал племяннице о пропаже Донована.
   Мисс Элизабет удивилась.
   -Что за глупость? Мышьяк лежит в холщовом мешке у нашего садовника Митчела в сарае. Он травит им каких-то жуков.
   -Видимо, не все об этом знали, - философский взгляд на вещи был, очевидно, свойственен дяде Джо.
   -Мне кажется, - Донован потупился, вспомнив неожиданный и странный визит в комнату мисс Энн Хэдфилд, - что это... кто-то из девушек.
   -Да, на Патрика это не похоже, - зло согласился Райан, - но мне, скажу по чести, это всё начинает надоедать. Говорил же, - в голосе его проступило рычание, - отправить всех этих девиц отсюда, так нет же...
   Донован удивился, что Райан позволяет себе подобные слова при Томасе Ревелле, но тот стоял рядом безучастно, точно речь шла не о его сёстрах.
   -А это... не мисс Энн? - осторожно предположил Чарльз.
   -Этой-то чего не хватает? - вопросом оспорил его Райан.
   -Хватит, пошли чаю выпьем, - подвёл итог разговору Джозеф и обратился к племяннице, - и налей нам по стаканчику чего-нибудь горячительного, Бетти, мы продрогли.
   Все проследовали в гостиную. Элизабет ненадолго исчезла, потом вернулась с бутылкой джина.
   -А самоубийство... может быть заразительно? - с любопытством осведомился Райан, обращаясь к Джозефу.- У меня ощущение, что наш Уильям просто перезаразил всех.
   Тот, сделав солидный глоток из стакана, кивнул.
   -Да, есть такое. Нет, всех не заразишь, понятно. - Джозеф отправил в рот кусок пирога, - люди убивают себя от несчастной любви, от сильной страсти или от злополучной семейной жизни, от потери вкуса к жизни, от бессилия, от позора и потери чести, от потери состояния и нужды, от измены и предательства, от безнадёжной болезни и страха страданий. Психология самоубийства странна, бывали случаи, когда люди убивали себя от страха заразиться холерой. В этом случае они хотели прекратить невыносимое чувство страха, которое было для них страшнее смерти. Самоубийство может совершиться даже по мотивам эстетическим, из желания умереть красиво - молодым. Соблазн красоты самоубийства силен и заразителен. Вспомним римлян вроде Петрония, прерывавших свою жизнь с полным самообладанием, без всяких аффектов. Впрочем, - отдёрнул он себя, - тут я не прав. Люди всегда полагают, что самоубийцы кончают с собой по какой-то одной причине. Но ведь можно покончить с собой и по двум причинам. И по трём.
   -Мне встречался человек, - обронил Райан, - который оставил потрясающую записку самоубийцы. Мне даже показалось, что умер именно затем, чтобы иметь возможность её оставить.
   - А мне кажется, это слабость, - отозвалась с конца стола Элизабет.
   -Нет, - не согласился Джозеф, - самоубийство может быть как от бессилия и от избытка сил. К самоубийству ведут сильные страсти - любовь и ревность, азартная игра, похоть, жажда власти, страсть к наживе, месть и гнев. Самым роковым может быть душевный кризис, вызванный неудачной любовью. Особенно тяжки и опасны драмы натур эмоциональных, которыми аффект владеет безраздельно.
   -Как это может быть? - изумился Райан, - мир полон возможностей компенсации.
   -Ну, это для таких, как ты, - возразил, посмеиваясь, Джозеф, - ты и в детстве никогда не лез на дерево за грушей, считал, что "созреет - сама упадёт в руки", и говорил ободранному Патрику, что безумства нужно совершать крайне осторожно. Как сказал классик: "Учить бесстрастью ничего не стоит тому, кого ничто не беспокоит", малыш.
   -Никогда не видел ничего умного в безрассудстве, - пробормотал Райан. - Но из-за любви покончить с собой? Это же глупость.
   -Не одна, так другая, полагаешь ты?
   -Нет, - покачал головой Райан, - привязанность избирательна. Любовь, как я понимаю, это именно "эта и никакая другая". Но если ты не любим - самоубийство не даст тебе любви. Это же не решение проблемы.
   Донован слушал разговор молча, но тут, глядя на Райана, не мог не улыбнуться его практицизму. Бреннан заметил его улыбку.
   -А вы понимаете самоубийство из-за любви, мистер Донован?
   Донован опустил глаза.
   -Идея самоубийства безбожна, она есть идея безнадёжности, это сужение сознания и дурная бесконечность муки и страдания. Преодолеть волю к самоубийству - значит забыть о себе, преодолеть эгоизм, взглянуть на звёздное небо, на страдания других людей и вспомнить о Боге. Самоубийца не знает выхода из себя к другим, для него все теряет ценность. В глубине самого себя самоубийца видит только тёмную пустоту. - Донован заметил, как странно смотрит на него Элизабет, но продолжал, - человек переживает муку несчастной любви, сгущается тьма, он видит лишь бесконечность, вечность горя, все осмысленное вытесняется, а он не может выйти из себя, уйти от беды, он погружен в себя. Выйти из себя он может только через убийство себя.
   - То есть самоубийца - это человек, погибший при попытке бегства от себя самого? А вы ... могли бы убить себя? - вопрос Элизабет был задан совсем тихо.
   -Нет, - покачал головой Донован, - люди веры, аскеты и творцы, обращённые к иному миру, к вечности, никогда не кончают с собой. Нужно забвение вечности и неба, чтобы возникла мысль о самоубийстве. Для самоубийцы временное становится вечным, подлинно вечное же исчезает, земная жизнь с её утехами для него становится единственной реальностью, и её крах становится крахом всего. Самоубийца совсем не презирает мир, он раб мира.
   -Удивительно...- Элизабет подлила чай ему и брату, - а мне казалось, что художник живёт миром, ведь без его красоты ему нечего писать.
   Донован улыбнулся. Ему показались вдруг удивительно странными и это чаепитие в доме самоубийц, и сам этот разговор живых о суициде.
   -Плох художник, который живёт миром, - ответил он, - для живописи нужны чуткий глаз, твёрдая рука, память о прошлом и связь с истинным Творцом. Уберите одно из этих составляющих - и живописца не будет, будет искажённая, перекошенная, лишённая гармонии живопись. Что до мира... - Донован усмехнулся, - так ведь я могу писать и свои фантазии.
   -Он прав, - кивнул головой Райан, - и я тоже вижу в самоубийстве только слабость. Смешно вешаться из-за какой-то мелочи, когда впереди тебя может ожидать нечто действительно страшное. Это упущенный шанс. Как можно какой-то пустяковый житейский эпизод счесть настолько значимым, чтобы позволить ему определять твою жизнь? Это немыслимо. Жизненные коллизии могут быть достаточно сложны и даже беспощадны, но искать душевного покоя у пистолетного дула?
   -Не суди по себе, Райан, - нравоучительно заметил Джозеф Бреннан. Джин чуть разморил его, глаза затуманились. - Мир делится на людей страсти и людей разума, это два разных слоя общества. Все женщины относятся к первому... - он замолк, услышав, как иронично хмыкнула Элизабет, - а, ну да, ладно, не все, одна из сотни разумна. Среди мужчин же каждый десятый - бесстрастен и руководствуется лишь разумом.
   -И это, по-вашему, лучшие из лучших? - поинтересовался Донован.
   -Думаю, да, - ответил Джозеф Бреннан без колебаний, - хоть сам я к ним и не отношусь. Я иногда поступаю импульсивно. Мучаясь бессонницей, поневоле становишься теоретиком самоубийства. Но живой пример - перед вами. Райан никогда не поступал необдуманно, хоть я не вижу в этом его заслуги. Это дар Божий.
   -Полно, дядюшка, хватит болтать, - Райан поднялся, - что делать-то будем?
   Мистер Джозеф Бреннан залпом опрокинул в себя остатки джина.
   -Сейчас люди Блэкмора вернутся - посмотрим.
   -Простите, - остановил его Донован, - а что мистер Хэдфилд мог искать на Дальнем выгоне?
   -Смерти, - отчётливо брякнул Джозеф. Лицо его чуть раскраснелось. - Он прекрасно знал, что в дождь на Дальний выгон пешком не добраться: мы там бывали всегда верхом, по дороге есть участок, идущий по топи. А тут ливень накануне всю ночь шёл и на весь день зарядил.
   -А у самого мистера Хэдфилда лошадей не было?
   -Почему? - спросил Райан, - его верховая лошадь и гунтер в конюшне.
   -Но он пошёл пешком?
   -То-то и оно.
   -Но что могло случиться? Мистер Хэдфилд ведь не импульсивная женщина,- Донован обернулся к Райану, - на него могла повлиять ваша ссора?
   Бреннан пожал плечами.
   -Это была не ссора. Я обсудил с ним положение дел. Мы не смогли прийти к определённой договорённости. Он прекрасно знал, что я сделаю в этом случае. Во всем остальном не было ничего неожиданного для него. - Райан надел шляпу, - если продолжить рассуждения моего дядюшки, мистер Донован, Эдвард был человеком, безусловно, импульсивным, но дураком не был, и едва ли он мог не понимать, что определённые поступки влекут за собой совершенно определённые последствия. - Донован отметил, что Райан ни разу не сказал, что является, в некотором роде, наследником Хэдфилда. Впрочем, наследство было подлинно иллюзорным.
   -А может... поступок Кэтрин повлиял на него?
   Райан пожал плечами.
   -Не знаю. Я не очень-то могу разобраться в своей душе, мистер Донован, чужие же души и вовсе - потёмки.
   Неожиданно робкий голос подал Томас Ревелл, все это время молчавший.
   -Мистер Хэдфилд всегда говорил, что от самоубийства многих удерживает лишь страх перед тем, что скажут соседи.
   -Я бы сказал, что Нэд был эгоистом, - заявил дядюшка Джозеф, - два дня поисков! Готов согласиться с тем, что он мог ограничить время своего пребывания в этом мире, но зачем воровать моё?
   -Эгоистом не хотел бы выглядеть я, - рассмеялся Райан, - иди, отдыхай, Джо, мы управимся сами.
   Но мистер Джозеф Бреннан покачал головой. В итоге Бреннаны и Ревелл снова решили идти на болота.
   Однако, они не успели добраться туда. Грум Майкл Блэкмор и его люди обнаружили сюртук мистера Хэдфилда - на болотной кочке в середине Сатанинской трясины, багром же подтянули ботинок. Джозеф сомневался, что ботинок принадлежал Эдварду, Райан тоже, но сюртук - сшитый на заказ, синий, с черными бархатными обшлагами и воротником, действительно принадлежал Хэдфилду, его опознали все.
   Сомнений больше не оставалось, грум - плечистый мужчина лет тридцати пяти с курчавой головой и цыганскими глазами - заметил, что если он оказался в ливень в Сатанинской трясине - выбраться бы не смог. Оттуда и в сушь не выберешься. Конюх же опознал и ботинок, на нем были царапины от стремян. Сам он, Джереми Фаулз, говорил мистеру Хэдфилду, что для верховой езды куда больше подходят сапоги, но мистер Хэдфилд сапоги не любил. Ботинки же его он, Фаулз, естественно, запомнил, потому как видел их вблизи. Эти, казалось бы, неопровержимые свидетельства, тем не менее, не убедили мистера Джозефа Бреннана, он полагал, что Эдвард все же мог выбраться. Райан послал людей отдохнуть и просушиться, а затем велел снова обойти топь - теперь с юга.
   -Вы ещё надеетесь? - спросил Донован.
   Райан Бреннан поморщился.
   -Наверно, нет, но для очистки совести предпочитаю сделать всё, что от меня зависит. Он всё же мог, потеряв сюртук и ботинок, выбраться...
   Донован смутился, но все же задал свой вопрос.
   -Но как это могло случиться? Он же... не мог не понимать, что оставляет одну сестру, что его смерть убьёт её. Как же он так?
   Бреннан ответил очень серьёзно.
   -К сожалению, мистер Донован, в семействе Бреннанов и Хэдфилдов, а мы в некотором роде одна семья, редко думают о чужих интересах. Он прекрасно понимал, что отказываясь от брака с моей сестрой, делает невозможным и мой брак с мисс Хэдфилд. Но это его мало занимало. А раз так, с чего бы ему задумываться о последствиях своего самоубийства? Вы, как мне кажется, правы, говоря, что для самоубийцы значима эта конкретная минута, временное становится вечным, и где уж тут думать о близких?
   Райан Бреннан и дядя Джо вскоре снова ушли на болота. Элизабет вышла проводить их, снабдив каждого фляжкой, брата - с бренди, дядюшку - с его любимым коньяком.
  
   Глава 15. Распутный скандал.

Первое впечатление всегда бывает

несовершенно: оно представляет тень,

поверхность или профиль.

Фрэнсис Бэкон

  
   Вернувшись в гостиную, Донован неожиданно ощутил странный прилив тоски к сердцу, ему вдруг стало одиноко и немного страшно в этом доме, и Чарльз, несмотря на то, что ничем не смог помочь епископу Корнтуэйту, порадовался, что в субботу он будет здесь. Вошла проводившая брата и дядю мисс Бреннан, и Донован спросил Элизабет, когда ему сможет позировать миссис Бреннан?
   -Это будет зависеть от поисков Эдварда, - Бесс вздохнула, - моя мать наняла людей в помощь Блэкмору, они хотят обшарить всю Вересковую Пустошь. Ей кажется, он мог просто споткнуться или сломать ногу - и не может позвать на помощь.
   -А что вы думаете сами, мисс Элизабет? Вам нравился мистер Хэдфилд?
   -Да, - кивнула мисс Бреннан, - он был приятен мне.
   Чарльз заметил, что она не ответила на первый вопрос, точно не расслышала его, но задавать его снова не стал.
   -А что собираются предпринять мистер Бреннан и ваш дядя сейчас?
   -Хотят проехать на Норгейтский холм.
   -Вы надеетесь, его найдут? Ведь сюртук...
   -Нет, - неожиданно проронила Бесс, - не надеюсь. Здесь можно не найтись, только если умышленно спрятаться в одной из рудных штолен или в пещерах на речном склоне. Но мистер Хэдфилд не ребёнок. Зачем ему прятаться?
   -Но что могло случиться?
   -Не знаю, - покачала головой Элизабет, - накануне его исчезновения, поздно вечером, где-то перед полуночью, я слышала, как он о чём-то спорил с сестрой. Потом громко хлопнул дверью и ушёл к себе. Но ещё позже он говорил о чем-то с мистером Джозефом. Тот сказал, Эдвард спрашивал его, где Райан, а дядя сказал, что наверняка в Грант-Холле. Райан, когда вернулся от нотариуса и переоделся, сказал Джозефу перед отъездом, что не вернётся ночевать, - уточнила она. - Но зачем ему нужен был Райан, я не знаю.
   Тон Бесс был бесстрастен и холоден. Донован подумал, что Элизабет прекрасно знает, что Хэдфилд не хотел жениться на ней, и сейчас отнюдь не преисполнена скорби. Впрочем, она и не трудилась изображать печаль, была как всегда ровна и спокойна.
   -Но кто же мог взять у меня реальгар? - эта мысль не давала Чарльзу покоя.
   -Это все дядюшкино карканье, - уныло проронила в ответ мисс Бреннан, - за три дня до гибели Кэтрин он сказал, что перед удачливыми открыты все двери, перед глупцами - все окна, что имеет преимущество, ведь, выпрыгивая в окно, его можно не закрывать за собой. Кэтрин никогда не закрывала за собой дверей. А тут этот нелепый разговор о ядах... Он словно пророчит.
   -И часто это с ним?
   -Что?
   -Часто он предвещает что-либо таким образом?
   Элизабет усмехнулась.
   -Это ведь все прорицания вчерашнего дня. Он просто болтает, а иногда иная болтовня сбывается и тогда начинает казаться пророчеством. Дядюшка Джозеф, когда излишне выпьет, - много говорит.
   -На сей раз его кто-то явно расслышал.
   -Но... ведь пропали, как я понимаю, ваши тубы с красками?
   Донован кивнул.
   -А не могли ли они завалиться куда-нибудь? Я велела вчера Джейн убраться там у вас, вытереть везде пыль, вымыть полы. Может, она рассматривала картины и краски, для неё это ведь почти чудо, да уронила тубы куда-нибудь? Не закатились ли они под стол?
   Этого Донован не знал и заволновался.
   -Может быть, я никуда не заглядывал, просто их не было в сумке, и я подумал, что они пропали.
   -Пойдёмте, посмотрим.
   Они прошли из гостиной в комнату, занимаемую Донованом. Она по-прежнему была не заперта, вдоль стены стояли холсты. По пути мисс Элизабет велела дворецкому позвать к ней мисс Джейн Лидс, и девушка, весьма похожая на отца слабым подбородком и большим носом, вскоре показалась в комнате. Донован тем временем заглянул под все столы и кресла. Увы, нигде ничего не завалялось.
   -Джейн, у мистера Донована пропали две тубы, вот такие, - Донован вынул тюбик с краской из сумки и показал мисс Лидс, - ты не видела их?
   Девица ничуть не смутилась. Он взглянула на краску и покачала головой.
   -Нет, мисс Бреннан. Я ничего не брала.
   -Хорошо, можешь идти.
   Но девушка осталась на месте и сообщила хозяйке:
   -Сюда заходили ваши кузины, мисс Бреннан.
   -Мисс Ревелл?
   Девица вскинула на госпожу глаза и сообщила тоном несколько принуждённым:
   -Сюда заходили все ваши кузины, мисс Элизабет. Они приходили позавчера вечером по очереди. Сначала мисс Летти, потом мисс Энн, последней мисс Шарлотт. Если что-то пропало...- она не договорила, но красноречиво умолкла.
   -Что им тут было нужно?
   -Не знаю, мисс Бреннан, но думаю, они смотрели на портрет. А вчера... - девица замялась, - и миссис Бейли, и моя мать, и Лорин с Рейчел, и мистер Лорример - все тоже заглядывали. Боюсь, миледи, это я виновата, я сболтнула матери про портрет господина, а рядом были миссис Марта, и мистер Фокс, ну и...
   Элизабет улыбнулась и продолжила:
   -...и все вы направились сюда поглядеть на портрет. Понимаю. Вернее, не понимаю, зачем нужны газеты, когда есть слуги. Ну, и что они сказали о портрете мистера Бреннана? - этот вопрос никак не касался пропажи Донована, но был продиктован, как понял Чарльз, любопытством миледи и её любовью к брату.
   Донован тоже прислушался.
   Мисс Джейн просияла.
   -Все сказали, миледи, что он - как живой. Миссис Марта Бейли говорит, что прямо не понимает, что там все про этого лорда Байрона твердят. По её мнению, ничего в этом Байроне нет. Наш господин куда красивей. И все согласились. Но никакую краску никто из нас не брал, мисс Элизабет.
   Леди кивнула и отпустила Джейн.
   Как ни приятны были подобные оценки самолюбию живописца и как они ни льстили ему, Чарльзу всё же пришлось признать, что аурипигмент и реальгар исчезли бесследно.
   -Мисс Элизабет, а мы не могли бы... поговорить с мисс Энн? - Донован не находил себе места от беспокойства.
   Мисс Бреннан задумалась, но потом покачала головой.
   -Если это сделала Энн, она никогда не признается, тем более, она уверена, что её никто не видел. К тому же, взять краску могли и мисс Ревелл. У нас нет достаточных оснований обвинить именно мисс Хэдфилд.
   С этим ему пришлось нехотя согласиться.
   Мисс Бреннан и Чарльз вышли из комнаты, Донован сказал, что хочет забрать мольберт и поставить его обратно. Они прошли по обширному холлу, мисс Элизабет сказала, что пойдёт к себе. Донован же, спустившись в галерею, взял палитру и мольберт и вдруг замер: снизу, с подвального этажа, явственно неслись стоны.
   Чарльз испугался: этот огромный дом с лабиринтами бесконечных холлов, коридоров, залов и лестниц начал действовать ему на нервы. Откуда эти стоны? Потом ему вдруг пришла в голову мысль, что это Эдвард Хэдфилд, раненый, сумел добраться до дома. Но стоны были как будто женскими...
   Донован оставил мольберт и осторожно спустился по консольной лестнице вниз. Ноги его тихо ступали по окованным в металл деревянным брусьям, рука опасливо сжимала перила у стены. Они осторожно миновал первый закрытый этаж. Лестница тонула во мраке, но в подвале было не темно, там царил полумрак, разгоняемый тускло горевшей керосиновой лампой, Чарльз, когда глаза его привыкли к свету, рассмотрел всё.
   Это был вовсе не мистер Хэдфилд. Этого мужчину Донован видел в доме только однажды: именно он перемотал ногу мистера Патрика Бреннана, когда тот растянул сухожилие. Это был камердинер Райана Бреннана Мэтью Лорример, крупный молодой мужчина лет тридцати. Сейчас он забавлялся с молодой девицей, которая громко стонала под ним. Донован смутился, однако быстро понял, что это вовсе не насилие: девица обнимала и целовала мужчину.
   Чарльз решил уйти, развернулся, но, резко переведя глаза от света в темноту, просто перестал видеть ступени, и вынужден был подождать, пока они проступят. Тем временем он услышал, что мужчина называет девицу - Лотти, и не поверил ушам: сам он подумал, что это служанка. Присмотревшись, Чарльз понял, что это подлинно мисс Шарлотт Ревелл.
   Тут Донован заметил и то, от чего просто похолодел. В противоположном конце подвала открылась дверь, и на фоне её проёма чернел мужской силуэт. Он тихо приближался - и Чарльз вскоре разглядел широкие плечи и щетину на лице мистера Патрика Бреннана. В руках его была кочерга.
   Любовники заметили его поздно, точнее, поздно для того, чтобы незаметно исчезнуть. Донован не сомневался, что Патрик узнал Шарлотт, но раздумывать Чарльзу было некогда: он торопливо устремился наверх, в галерею, пробежал между колонн, схватил мольберт и палитру - и выскочил в холл. За его спиной слышались какие-то крики и удары, женский визг, звон разбитого стекла, что-то с шумом упало, потом всё стихло.
   Чарльз осторожно отдышался. Он был уверен, что его не заметили: консольная лестница была в затенённом углублении, свет лампы не падал туда, он освещал лишь небольшой круг в центре подвала. Но что там случилось после его бегства? Едва ли Патрик с больной ногой смог догнать любовников. Но куда побежали Лорример и Шарлотт? К дальней двери, через которую вошёл сам Патрик? Едва ли. Если же к консольной лестнице...
   Донован подумал, что разумнее всего скрыться, осторожно выйти из дома и добраться до Норфолк-стрит. Что произошло, он может узнать и завтра. Это разумно. Он оставил в комнате, ставшей его мастерской, мольберт, палитру и положил рядом сумку с красками - все равно ничего опасного там больше не было. Потом торопливо вышел в холл и тут столкнулся с мисс Элизабет.
   -С вами все в порядке? Мне послышался шум в галерее, - за её спиной появилась мисс Джейн Лидс с большой лампой.
   Доновану ничего не оставалось, как кивнуть.
   -Да, там как будто что-то упало. Мне тоже показалось, - сказал он, чувствуя, что предательски краснеет, и торопливо отвернулся.
   -Пойдем, надо посмотреть. Джейн, кликни Лорримера или Фокса.
   -Сейчас, миледи, - и девица загорланила, - Лорример! Мэтью! Фокс! Джеймс!
   Донован не удивился бы, если из коридора появился бы камердинер Райана Бреннана, но оттуда выскочил упругий толстячок лет шестидесяти с короткими ногами, бычьей шеей и с широкими плечами борца.
   -Что случилось, миледи?
   Пока Элизабет рассказывала ему, что слышала какой-то шум в галерее, Донован неожиданно воспрянул духом и почувствовал странный прилив сил. Впервые он не должен догадываться о происшествии, впервые ему было известно куда больше, чем всем остальным. Его смущение растаяло, уступив место неподдельному любопытству.
   Все они направились в галерею и, как и ожидал Донован, ничего там не нашли. Картины в массивных рамах спокойно висели на стенах и бесстрастно взирали на них. Фокс с лампой первым миновал холл и оказался в конце зала у лестницы. Донован не спешил опередить камердинера, но шёл в нескольких шагах от него, опережая мисс Элизабет и Джейн Лидс.
   -Не в подвал ли кто забрался? - задал риторический вопрос Фокс, ибо всё равно никто не мог ему ответить, и начал осторожно спускаться по ступеням вниз.
   Чарльз попросил девушек остаться наверху и пошёл следом за Фоксом, внимательно глядя себе под ноги: он уже знал, насколько круты и опасны эти лестничные пролёты. Но внимание ему не помогло - он врезался прямо в спину Джеймса Фокса, который замер на нижней ступени и, судя по заколебавшемуся по потолку подвала кругу света, едва не выронил лампу. В двух шагах от них, как раз под лестницей в расстёгнутом на груди голубом платье на груде поломанного садового инвентаря лежала мисс Шарлотт Ревелл. Её распущенные волосы запеклись в крови.
   Донован поспешно взял из рук Фокса лампу и поднял её высоко над головой. В круге света никого не было. Чарльз прошёл мимо старой мебели и постели, на которой забавлялись Лорример с покойницей всего десять минут назад, и дошёл до входной двери в подвал. Нигде никого не было.
   Патрик Бреннан исчез.
   Донован на минуту растерялся. Ему вовсе не хотелось демонстрировать свою осведомлённость о происшедшем, к тому же, как понял Чарльз, он весьма мало понимал, что же случилось после того, как сам он сбежал из галереи. Что сделал Патрик Бреннан? Мог ли он догнать Шарлотт и сбросить её с лестницы?
   Донован покачал головой. С растянутыми связками не очень-то и побегаешь, хоть бешенство, злость и ревность могли придать ему сил. Бывают обстоятельства, когда и безногие бегают. Но если Лорример, убегая, успел погасить лампу, в кромешной темноте Патрику любовников было не догнать. Однако и сами они, кинувшись к лестнице, может статься, не сумели добраться до галереи: девица могла просто поставить ногу мимо ступени, Лорример же оказался ловкачом. Возможно, именно так всё и было.
   Единственный, кто мог бы рассказать о том, что случилось после обнаружения любовников, был Патрик Бреннан. Именно он закричал на Лорримера. Но рассказать о его участии в происшествии Донован тоже не мог, ибо тут же выяснилось бы, что он сам замешан в скандале.
   Проходя по залу, Донован заметил осколки разбитой лампы на полу и ещё более утвердился в своих предположениях. Тем временем мисс Элизабет, успев осторожно спуститься вниз, разобралась в происшествии на удивление быстро и послала Фокса за коронером, велев ему предварительно узнать, вернулись ли джентльмены с болот и, если да, то немедленно позвать сюда мистера Райана и мистера Джозефа Бреннанов.
   Джентльмены с болот уже вернулись и появились с факелом и фонарём через несколько минут. Райан Бреннан, надо сказать, порядком опешил, увидев Шарлотт: лицо его отразило недоумение и явную оторопь. Зато мистер Джозеф ничуть не растерялся, но деловито наклонился над девицей, прощупал пульс и поднял веко, после чего решительно приказал Джейн Лидс бежать за коронером, но та сообщила, что его должен вызвать Фокс по приказанию мисс Элизабет, и осталась на месте.
   -Она мертва? - мрачно осведомился Райан у Джозефа.
   Тот кивнул.
   -Да, как стальная подкова. Но -совсем недавно, тело ещё не остыло. Меньше часа назад. Судя по травме - падение с лестницы. Но за каким чёртом она сюда полезла?
   На лице Райана промелькнуло странное выражение, вызванное, похоже, игрой света: черты исказились в насмешливо-брезгливую гримасу, глаза сузились. Но он не высказал никаких предположений.
   Донован подивился точности диагностики мистера Джозефа Бреннана, но промолчал, задумавшись о том, стоит ли ему, Доновану, сказать Тимоти Мэддоксу, когда он появится, обо всём, что он видел? Однако вскоре пожаловал вовсе не Тимоти Мэддокс, а пожилой врач, напомнивший Доновану мужчину с бородкой с портрета Арнольда Кейпа: широкое длинноносое лицо, чуть осоловевшие глаза без ресниц.
   Чарльз понял, что он тут лишний. Ему хотелось уединиться дома и всё спокойно обдумать. Он приятно удивился любезности мисс Элизабет: узнав, что он собрался домой, она предложила остаться ночевать в доме, а когда он отказался - приказала подать карету, объяснив это тем, что улицы ночью далеко не безопасны.
   Последним впечатлением в Кэндлвик-хаус стало странное обстоятельство: Донован заметил Мэтью Лорримера, который, живой и невредимый, стоял рядом с мистером Райаном Бреннаном и что-то тихо говорил ему. Чарльз незаметно приблизился и явственно различил в речи Лорримера имя Патрика Бреннана.
  
   Глава 16. Злой умысел.

Как несчастен тот, кто сомневается!

Ум его бросает в разные стороны,

точно при килевой и боковой качке...

И только одно лекарство есть против этого:

противопоставить действительность натиску воображения.

Фрэнсис Бэкон

  
   К Церковному Дому Донован добрался около одиннадцати вечера и, только упав на кровать, совершенно обессиленный, понял, как он устал за этот долгий тревожный день. Он прикрыл глаза и задумался. События в Кэндлвик-хаус, до того представлявшиеся ему разрозненными клочками путанной мозаики, сегодня отнюдь не сложились в целостную картину, напротив, прояснив какие-то отдельные моменты, всё в итоге только сильней запуталось.
   Он понял, что нелепая эпидемия самоубийств в доме Бреннанов могла вовсе не быть таковой. Смерть мисс Шарлотт вполне можно было бы принять за самоубийство - но оно явно таковым не являлось. Донован был далёк и от обвинений в убийстве - едва ли можно было обвинить в нём Патрика Бреннана или Мэтью Лорримера. Первый с больной ногой просто не смог бы в темноте догнать мисс Ревелл, второй - убегая во мраке, тоже не имел оснований избавляться от Шарлотт, напротив, в его интересах было не оставлять следов.
   Стало быть, имел место несчастный случай. Но любой несчастный случай только кажется таковым. Случай - бог дурака. В подвал этих двоих привело желание греха, требовавшее уединения, грех и был всему виной. Но... было во всем этом нечто и вовсе непонятное: мисс Шарлотт Ревелл, старшая из кузин Бреннанов, была весьма хороша собой. Красавица. При этом, как понимал сам Чарльз, и это подтвердили миссис Голди и мистер Мэддокс, она - невеста без гроша за душой. Ни у одной из сестёр не было приданого. Три Золушки в доме богатого принца-кузена. В этом же доме - ещё несколько принцев, поскромнее и победнее: Эдвард Хэдфилд и младшие братья Бреннаны - Патрик, Мартин и Уильям. И, тем не менее, они - не настолько уж плохие партии для бесприданниц.
   Доктор Мэддокс сказал, что девицы охотились за Райаном, но не вышло. Это Донован понял и сам: мистер Райан Бреннан не отличался сентиментальной романтичностью и собрался жениться на денежном мешке, хоть и респектабельно уверяет, что пленён самой девицей.
   Но, кроме Райана, в доме ещё несколько братьев. Их доход - около тысячи в год, однако для "голодранок" Лотти-Кетти-Летти это было бы совсем неплохо. Захомутать любого их - это значило занять определённое положение в обществе и избавиться от нищеты.
   Но Шарлотт отвергала все авансы Патрика Бреннана, Кэтрин Ревелл хоть и пустила Эдварда в свою спальню, но тот быстро понял, что там побывал кто-то до него, а Летиция... тоже предпочитала кататься на Дальнем выгоне с грумом Блэкмором и мистером Джозефом, а не ловить богатого жениха. Почему?
   Судя по поведению Шарлотт, можно сделать вывод, что девицы Ревелл были основательно кем-то развращены. Где? В Уистоне или уже в Кэндлвик-хаус? Не потому ли их мать, тетка Бреннанов, так настаивала на визите девиц в Шеффилд, что надеялась прикрыть чужие грехи?
   Тут Донован вспомнил предсмертную записку Уильяма Бреннана. "Постоялый двор" - проронил тот перед смертью. В кого из трёх девиц мог влюбиться Уильям? Что если он, подобно Патрику Бреннану, застал свою пассию в объятиях камердинера или грума? Следует ли предположить, что и Летти - столь же развращена, как Шарлотт с Кэтрин? Допустим, да. Но что могло заставить Шарлотт предпочесть камердинера Мэтью Лорримера - дворянину Бреннану? Патрик некрасив, но как жених-то выгоден.
   Донован ничего не понимал.
   Ещё одним томящим его недоумением стала кража ядовитых пигментов. Горничная мисс Элизабет сказала, что в комнате побывали едва ли не все, включая мисс Хэдфилд. Но ведь мисс Хэдфилд уже заходила при нём в комнату и смотрела на портрет. То, что она, по словам Джейн Лидс, приходила туда второй раз, как раз и сугубо наталкивало Донована на мысль, что она могла присмотреть, где лежат пигменты, а потом вернуться за ними. Едва ли краски могли быть украдены Шарлотт, судя по тому, как она весело проводила время.
   Но было ещё одно обстоятельство, которое должно было выясниться завтра. Объявит ли Патрик Бреннан, что застал любовников вместе? Закатит ли скандал камердинеру? Похоже, Мэтью рассказал мистеру Райану Бреннану о происшедшем. Но почему самого Патрика не было при обнаружении тела Шарлотт? Почему он поспешил скрыться, а не попытался помочь ей?
   Вопросов было больше, чем ответов, но теперь Донован хотя бы успокоился в отношении скорого приезда Роберта Корнтуэйта. Ему будет, что рассказать, он не зря провёл время в Кэндлвик-хаус и искренне надеялся, что что-то из рассказанного им поможет епископу понять, что происходит в доме. Донован так и не догадался, кто из Бреннанов исповедовался Корнтуэйту и что рассказал. Не понял Чарльз и то, куда и почему исчез мистер Хэдфилд.
   Донован смежил веки. Сон уже навеял на его глаза первую ночную грёзу, но тут Чарльз резко вздрогнул и сел на кровати.
   Мысль, скользнувшая где-то по кромке сонного разума, вспыхнула в нём огненным фейерверком.
   А откуда взялся в подвале Патрик Бреннан?! Что могло заставить человека, живущего на третьем этаже в центральном корпусе, лежащего в постели с растянутой связкой стопы, человека, которому любое движение повреждённой ноги причиняет сильную боль, вдруг встать и спуститься по лестнице в подвал?
   Ответа не было, но теперь распутный скандал в доме Бреннанов показался Чарльзу не очень-то простым.
   Было очевидно, что некто сообщил Патрику о том, что Шарлотт в подвале с Лорримером. Кто это мог быть? Исключались Райан и Джозеф Бреннаны и Томас Ревелл - они ушли на болота. С Элизабет они не расставались с самого чая. Слуг в доме почти не было - все тоже были задействованы в поисках Хэдфилда. Оставались старики, вроде Фокса, и горничные. Но какую цель преследовал доносчик? Впрочем, он мог ненавидеть Лорримера, а мог, напротив, иметь зуб против Шарлотт.
   Если, допустим, мисс Джейн Лидс была влюблена в Мэтью Лорримера, то, узнав о его связи с Шарлотт и об их свиданиях в подвале, она запросто могла донести Патрику Бреннану на счастливых любовников. А мог это быть и конкурент Лорримера - из слуг, метящих на его место, ведь заработок-то у того был, как говорят, немалый, а это всегда порождает зависть челяди.
   А ведь Корнтуэйт как раз и говорил о дьяволе в доме. И сам Донован тоже всё время чувствовал там чье-то присутствие - туманное, призрачное, но ощутимое по своим смрадным следам. Но неужели это кто-то из прислуги? Чарльз положил себе завтра выяснить, кто служит самому Патрику, кто его камердинер, и в каких отношениях он с горничными. Это было проще сделать через миссис Голди и доктора Мэддокса, у которых были знакомые среди слуг в доме.
   Неожиданно Доновану пришла в голову ещё одна странная мысль. Как дерзнул Мэтью Лорример, всего-навсего камердинер, завести роман с мисс Шарлотт Ревелл? Она же кузина хозяина. Не исключено, впрочем, что Шарлотт сама влюбилась в него.
   Чарльз утомлённо вздохнул. Любовь... Он не любил размышления на эту тему. Сам он был слишком беден, чтобы позволить себе завести семью и, понимая это, всегда отводил глаза от женщин. Но иногда жизнь сталкивала его с необходимостью писать свадебные портреты молодых девиц и их женихов, и художник не переставал удивляться причудливым предпочтениям девиц.
   И всё же... выбрать Мэтью Лорримера? Уродом молодой человек, рослый и широкоплечий, конечно, не был, но лицо было явно плебейским, черты топорны. Однако разве он, Донован, знал, что представляла собой мисс Шарлотт? Возможно, именно такие ей и нравились. Вкусы сестричек могли быть весьма грубыми, почему нет?
   Чарльз махнул рукой на свои размышления: завтра многое должно было проясниться само собой. Ему казалось, он уснёт мгновенно, но не тут-то было: перед его мысленным взором всплыла любовная сцена в подвале. Тогда она не взволновала его, а скорей смутила, но теперь он чувствовал гнетущее возбуждение. Понимая, что ничем хорошим это не кончится, забормотал молитву.
   Саднящее напряжение ушло, и он смог уснуть.
   ...Утром Чарльз проснулся с петухами, как ни странно, в отличном настроении. Всё радовало - солнечная погода, завтрак миссис Голди, продвигающаяся работа по витражам. В Кэндлвик-хаус Донован решил пойти ближе к полудню, закончить портрет мистера Ральфа Бреннана, а заодно разузнать, чем закончился вчерашний скандал.
   Однако выйти ему пришлось позже: в половине двенадцатого его снова навестил доктор Тимоти Мэддокс, который, как сразу понял Чарльз, от коллеги из полиции уже узнал о новом самоубийстве в доме Бреннанов.
   Донован сразу разуверил врача, коротко объяснив ситуацию.
   -Поверьте, это было вовсе не самоубийство. На дворе были сумерки, свет проникал через окно наверху, но из-за света лампы казалось, что за окном совсем темно. Однако я видел всё сам. - Донован рассказал, что смог разглядеть в подвале, объяснил, почему поднялся наверх, как мисс Элизабет встретила его в холле и как они со слугами спустились вниз. - На полу валялись осколки лампы. Либо Патрик разбил её, гонясь за ними, либо в лампу что-то кинул Лорример, чтобы затруднить мистеру Бреннану погоню. Но мисс Шарлотт, видимо, просто оступилась...
   Лицо доктора было каменным, но когда Донован закончил свой рассказ, Мэддокс неожиданно разразился странным каркающим смехом.
   -Лорример - каналья. Но это странно. Вы говорите, Патрик видел их обоих?
   Донован уверенно кивнул.
   -Да, он стоял в десятке шагов.
   -И не кинулся к ним?
   Донован спохватился.
   -Я забыл рассказать вам. Во время поисков Хэдфилда Патрик повредил на болотах ногу, она была вся опухшей. Джозеф велел окунуть её в ледяную воду и потом крепко стянуть жгутами. Как раз Лорример это и сделал. Со мной однажды в Академии было подобное: я тогда мог ходить, но с трудом, каждый шаг давался с болью. А у Патрика нога распухла куда почище моего. - Донован вздохнул и продолжил, - гораздо интереснее другое. Патрик лежал у себя в спальне на третьем этаже - и вдруг встал и спустился в подвал. Почему? Кто сказал ему, что Шарлотт там с Лорримером?
   Мэддокс уже не смеялся.
   -Это склад всякой рухляди в левом крыле? - Донован молча кивнул. - Да, даже если он собрался прогуляться, это совсем не по пути. И глупо думать, что амурные игры этих двоих были столь уж шумны. В галерее из-за лестничного пролёта их можно было услышать, но из коридора главного входа - нет. Да, его туда явно направили, но кто?
   Донован поделился с Мэддоксом мыслями о челяди, а после - рассказал о пропавших пигментах.
   Мэддокс насторожился.
   -Реальгар и аурипигмент? Но откуда кто-то в доме, кроме дражайшего дядюшки Джо, конечно, знает, что это соединения мышьяка?
   Доновану пришлось рассказать и о беседе за ужином.
   -И тянет же кто за язык, - со вздохом проронил Мэддокс.
   -В любом случае, творится что-то непонятное. Но в случае с Шарлотт, повторяю, никакой мистики нет.
   -Да, просто похотливая сучка, точнее, сучки, если вспомнить её сестрицу Кэтрин, - кивнул врач, заставив Донована покраснеть.- Не удивлюсь, если окажется, что и мисс Летти ничем от сестричек не отличается. А Хэдфилда так и не нашли?
   Донован покачал головой.
   -Я так и не смог понять, что ему нужно было на болотах и причём тут Дальний Выгон. Джозеф в ответ на мой вопрос прямо рубанул, что на Дальнем выгоне в такую погоду можно искать только смерти.
   -Нет ничего тайного, что не стало бы явным, - задумчиво процитировал Мэддокс Писание и поднялся,- мне пора к пациентам. Я думаю, что когда приедет Роберт Корнтуэйт, мы во всем разберёмся.
   -Он поручил мне попытаться понять, что произошло с Мартином и Уильямом, а я так ничего и не разузнал, - пожаловался Донован, явно не разделяя оптимизма своего собеседника. - Но сама фраза из последнего письма Уильяма... Она мне показалась говорящей. Если он, подобно Патрику, был влюблён в одну из сестер Ревелл и увидел что-то подобное - всё становится понятным.
   -Да, возможно. Кстати, за два дня до самоубийства Уильяма мне довелось услышать в доме странный разговор, - проронил доктор, и пояснил, - после приезда Джозефа меня почти перестали приглашать в Кэндлвик-хаус. Это не странно: в доме появился свой врач...
   -Он, как я понял, весьма компетентен, - заметил Донован.
   -Да, не спорю. Так вот в тот раз, этой зимой, ошпарила руку Рейчел Джоунс, а мистер Джо Бреннан отлучился в Лондон. Пригласили меня. Когда я уже уходил, то ненароком услышал, как Райан Бреннан требовал от Уильяма возвращения в Кембридж, а тот говорил, что никуда не поедет. Билл сказал, и довольно резко, что Райан ему не отец и не может запретить ему жениться. В ответ Райан... - Мэддокс умолк, пожевал губами, но продолжил, - выразился весьма грубо, чего он обычно не делает даже в мужском обществе. Он сказал, что его братец просто... недалекий человек и склонен делать глупости. Это если перевести на классический английский. Но я не мог услышать ничего больше - они шли по коридору и исчезли в холле.
   -Значит, Уильям хотел жениться? А Мартин?
   -Не знаю, но он тогда, после похорон отца, уехал, а вернулся после самоубийства Уильяма.
   Донован вздохнул. Ничего не прояснялось.
   -Я пробовал было рассуждать по здравому принципу: "ищи, кому это выгодно?", - обронил он, - но он себя не оправдал. Кому выгодны были смерти Уильяма и Мартина? Кому была нужно самоубийство Кэтрин Ревелл? Кто выиграл от гибели на болотах Эдварда Хэдфилда? Кому нужна была смерть Шарлотт? Никому. И вместе с тем - за всеми этими смертями я чувствую чей-то злой умысел.
   -Не вы один. Людей задувают, как свечи, - хмыкнул Мэддокс. - Умысел, конечно есть.
   Они оба встали, и Мэддокс впервые протянул Доновану руку на прощание.
  
   Глава 17. "Поспеши, смерть, поспеши..."
  

Когда камень падает на кувшин, горе кувшину.

Когда кувшин падает на камень -- горе кувшину.

Всегда, всегда горе кувшину.

Талмуд

  
   Кэндлвик-хаус, к немалому удивлению Донована, снова казался вымершим. Чарльз поднялся на второй этаж, не встретив никого из господ или челяди. И только пройдя через несколько холлов, столкнулся с мисс Элизабет. Она казалась бледной и утомлённой, куталась в тёплую шаль, однако нашла в себе силы улыбнуться и сообщила ему, что миссис Бреннан снова не может сегодня позировать ему, но мистер Джозеф Бреннан скоро освободится и будет к его услугам.
   Донован кивнул и, подумав, что с его стороны это не будет выглядеть чрезмерным любопытством, осторожно осведомился, что решили полицейские в деле с мисс Шарлотт? Узнал ли об несчастье мистер Патрик Бреннан?
   Мисс Бреннан не сочла его любопытство чрезмерным.
   -Они сказали, что это несчастный случай, она просто уронила лампу и оступилась в темноте. Я утром сказала Патрику о смерти Шарлотт.
   -И что он?
   -Попросил оставить его в покое.
   -Он очень огорчён?
   -Мы надеемся, всё обойдётся. Патрик импульсивен, но отходчив. По счастью, он пока с трудом ходит. С ним мистер Джозеф, он хотел сделать ему укол успокоительного.
   -А что с телом несчастной мисс Шарлотт?
   -Томас Ревелл отвезёт его в семейный склеп. Её похоронят в Уистоне. Врач дал заключение о смерти.
   -А как вы сами думаете, что произошло, мисс Элизабет?
   Мисс Бреннан пожала плечами.
   -Даже предположить не могу. Что ей было делать в подвале? Просто безумие какое-то.
   В холле послышался звук мягких шагов и появился мистер Джозеф Бреннан.
   -Что это весь дом словно вымер? - сварливо поинтересовался он, - куда все подевались?
   -Райан спит, он не спал ночь, Ревелл уехал с подводой, да... ещё Лорример пропал, его искала Джейн и говорит, он исчез, его нет ни в комнатах слуг, ни в апартаментах господ. А как Патрик? Ты сделал ему укол? Спит?
   -Не сделал, но спит. Этот пьянчуга где-то нашёл бутылку джина и выдул её. Там остались Фокс и Джейн Лидс.
   -Ты будешь позировать?
   Дядя Джозеф пожал плечами.
   -Почему нет? Только, ради Бога, пошли кого-нибудь на кухню. Пусть мне принесут кофе с коньяком.
   Мисс Элизабет кивнула и исчезла.
   Донован с готовностью вынул бумагу и сангину. Лицо мистера Джозефа, надо сказать, весьма занимало его как художника, глупо было упустить и возможность узнать его мнение о происходящем.
   Чарльз отметил, что в юности Джозеф, видимо, был столь же красив, как Райан сегодня, благообразие он сохранил и поныне, и всё же в тонких чертах проступало порой что-то хищное, правда, неизменно замаскированное благовоспитанностью и немалым умом. Сейчас же, особенно когда в комнате появилась горничная с бутылкой дорогого французского коньяка и двумя чашками кофе, глаза Джозефа залучились добротой и довольством.
   Пригубив кофе и начав работу, Донован негромко спросил, продолжаются ли поиски мистера Хэдфилда? Бреннан кивнул.
   -Да, но безрезультатно. Вчера вечером на болотах Блэкмор нашёл шляпу, думал, его, но это оказалась моя, которую я потерял накануне. Это хорошо, я любил её. А так - ни следов, ни примет. Собака на мочаке перестала брать след, но если Хэдфилд прошёл там в дождь - иного и ждать не приходится.
   -Но зачем он туда пошёл?
   Джозеф Бреннан укоризненно покачал головой.
   -Говорил же я вам, за смертью. Но мне гораздо интереснее другой вопрос: за каким дьяволом полезла в подвал мисс Ревелл? Вот загадка загадок. - Джозеф почесал макушку, где, несмотря на годы, густела пышная тёмная шевелюра с лёгкой проседью, - чего ей там, среди рухляди, понадобилось?
   Донован знал ответ на этот вопрос, но ответить не мог, и продолжал рисовать.
   -У меня ощущение, - продолжил Джозеф, прихлёбывая коньяк и запивая его глотком кофе, - что многие в этом доме просто сходят с ума: глупейшие ничем не мотивированные действия, безумные выходки, суицидальные склонности. Сумасшедший дом, да и только. Хорошо, хоть племянник с племянницей не помешались. Не то, - хоть из дому беги.
   -Вы о мистере Райане и мисс Элизабет?
   Джозеф кивнул.
   -У этих с головой всё в порядке. Остальные - просто сумасшедшие. Особенно эта девица, - он снова прихлебнул коньяк и запил его глотком кофе. - Я боюсь за неё.
   -Мисс Ревелл?
   -Да нет, мисс Хэдфилд. Не хочется говорить дурно, всё же родня, но девица совсем безумна. Третьего дня незадолго до полуночи вспоминаю, что забыл передать Райану слова ветеринара о Кармен. Проклиная все на свете, напяливаю халат и тащусь по коридору вниз, ибо моего камердинера, подлеца Дейвиса, после одиннадцати сроду не дозовёшься. Райан как раз вернулся от нотариуса. И тут у самой спальни племянника - вижу эту особу! Fools rush in where angels fear to tread! Со свечой и ночной рубашке! И клянусь, в тёмном холле ещё кто-то мелькнул! По счастью, видимо, не из слуг - иначе об этом было бы известно всем.
   Донован покраснел.
   -Простите, сэр, она... хотела войти?
   -Нет! Выходила! Я, естественно, был в ужасе. Райан, мой мальчик! Я же учил его: в игре обольщения есть только одно правило - никогда не влюбляться. Но... мужчина влюбляется так же, как бабёнка падает с лестницы. Это несчастный случай. Однако, по счастью, волновался я зря. Райан слишком честен, чтобы воспользоваться глупостью девицы.
   -То есть, - снова смутился Чарльз, - он не злоупотребил её приходом?
   -Нет, разумеется Я тут же все разузнал - от него самого. Он объяснил ей, что говорил с её братом и, увы, они не смогли понять друг друга. В итоге - завтра им следует уехать. Так что вы думаете? Девица целый час твердила ему, что будет ходить за ним по пятам, пока он не полюбит её, а напоследок заявила, что ненавидит его. Вы что-нибудь понимаете? Впрочем, самый надёжный способ вызвать у людей неприязнь - правильно вести себя в ситуации, в которой они сами этого сделать не смогли.
   -И это было в тот день, когда исчез мистер Хэдфилд?
   -Нет, пропал он на следующее утро. Точнее, утром его хватились.
   -Господи, - пробормотал Донован, - а что если это он сам видел свою сестру, выходящей от мистера Бреннана?
   -Ну и что? Многим девицам приходится перецеловать немало лягушек, прежде чем доведётся встретить своего принца. А Райана многие принимают за принца, но, увы, ошибаются. - Джозеф ткнул рукой в портрет, стоящий у стены, - взгляните, разве это лицо любовника? Это облик политика без нервов, игрока без эмоций, мужчины без страстей. Разве он создан для любви?
   Донован бросил взгляд на своё творение. Пожалуй, Джозеф, несмотря на то, что слегка фиглярствовал, был прав. Вместе с тем, Чарльз уже имел случай убедиться, что Джозеф Бреннан весьма неглуп, и то, что дядюшка Джо рассказал ему о визите Энн Хэдфилд в спальню Райана Бреннана - вовсе не было праздной болтовнёй.
   -Но самому мистеру Хэдфилду едва ли было приятно ... к тому же он... если это был он, скорее всего, мистер Эдвард предположил бы, что у его сестры - недозволенная связь с мистером Бреннаном.
   -И что? С пятьюдесятью тысячами приданого даже дурак закроет на это глаза, умный же и вовсе ничего не заметит. - Бреннан был настроен философски. - Ей замуж надо, иначе спятит. Я, кстати, всегда полагал, что каждая женщина должна быть замужем, при этом был уверен, что ни один мужчина не должен жениться. - Он хмыкнул, - однако я искренне хотел бы, чтобы девица исчезла из этого дома, не то, клянусь, новой беды не миновать. Между нами говоря, я уверен, - он чуть склонился к художнику, - что кража аурипигмента - её рук дело.
   -Почему? - Донован думал также, но хотел понять мотивацию Джозефа.
   -Она хочет шантажировать Райана тем, что отравится - это вполне в её духе.
   На рисунке Донована проступало двойственное, вернее, двоящееся лицо: из-под маски немолодого лощёного джентльмена выглядывал мудрый паяц, невесёлый шут Фесте, тонкий гаер, который, однако, знал много больше, чем сказал. Сеть тонких морщин веером расползлась в уголках умных глаз, тень прямого носа падала на тонкие губы, чёрные волосы с лёгкой сединой на висках придавали лицу какую-то приятную мудрую респектабельность.
   -И это я? - Бреннан поднялся и несколько секунд внимательно рассматривал эскиз.
   -Да, - Донован почему-то хотел, чтобы Джозефу понравился набросок: сегодня у него совсем не было желания рисовать ещё. - Облик истинного джентльмена.
   Бреннан усмехнулся.
   -Старого джентльмена, старого... юность невозвратима, - он погрустнел, - воистину, лучше быть молодым майским жуком, чем старой райской птицей. Впрочем, - тряхнул он головой, - чёрт с ней, с юностью. Что осталось, то осталось. Надо принимать, то, что есть, и не страдать о несбыточном, - подбодрил он себя, - половина батона, конечно, хуже, чем целый, но она лучше, чем сухая корка.
   Утешив себя этим не лишённым здравомыслия соображением, Джозеф снова плюхнулся на стул и подлил себе коньяка.
   В коридоре раздались мерные шаги, и в комнату заглянул Райан Бреннан, небритый и явно спросонья.
   -Ланч уже был? В столовой никого. Где Лорример? - на лице мистера Бреннана застыло выражение недовольства. Донован понял, что перед ним прирождённый и бесспорный джентльмен: бессонная ночь и щетина ничуть не портили его, - где Элизабет?
   -Бесс сказала, что не может найти Лорримера.
   -Я же велел ему, чтобы он оставался в доме. Не ходить же мне небритым.
   -В каком смысле - "оставался в доме"? - не понял племянника дядя.
   Райан зевнул и уточнил:
   -Мэтью рассказал вчера, что развлекался в подвале с мисс Ревелл, а Патрик выследил их. Лорример и сказал, что пока гнев мистера Патрика не утихнет, он предпочитает обождать в безопасном месте.
   Новость эта порядком повеселила дядю Джо.
   -Дьявол! - глаза Джозефа блеснули смехом, - так вот зачем она туда полезла! - Было заметно, что известие это ничуть его не шокировало, просто посмешило, однако смех его тут же и смолк. Он вскочил. - Постой, так Лорример успел смотаться вверх по лестнице, а её Патрик пристукнул?
   Райан покачал головой.
   -Лорример не знает. Он поздно заметил Патрика, но едва увидел, разумеется, едва штаны натянул - дал стрекача. Шарлотт кинулась следом, а Патрик взревел, как сумасшедший, схватил и кинул в них лампу - дурацкий жест, если вдуматься. Впрочем, чего ещё ждать от Патрика-то? Попал ли он в Шарлотт, или она просто свалилась вниз в потёмках - неизвестно, так ведь и сам Патрик в темноте наступил на старые грабли и получил промеж глаз.
   Из глаз Джозефа Бреннана посыпались искры.
   -Ха, то-то я смотрю - фингал у него на лбу! На болотах вроде он шишек не набивал, - дядюшка откровенно веселился, даже прихихикивал, - так он, стало быть, даже стреноженный, следил за этой блудливой бестией? Даже не знаю, чего в этом больше - мужества или идиотизма.
   -Вот и выследил на свою голову. Но это все зола, а вот кто меня побреет? Я одолжу у тебя Дейвиса, хорошо? - зевая, спросил Райан дядю.
   -Бери. Так Лорример смылся? Я его понимаю. Вообще-то, если красотке приглянулся другой кобель, глупо винить кобеля, но это рассуждение слишком умно для нашего дорогого Патрика, - Джозеф задумался и тут же хмыкнул, на него снизошло новое озарение, - так вот почему он джин-то весь выхлестал! Любовная, стало быть, трагедия.
   И Джозеф Бреннан вдруг затянул удивительно красивым баритоном:
   -Come away, come away, death,
   And in sad cypress let me be laid;
   Fly away, fly away breath;
   I am slain by a fair cruel maid.
   Донован не мог не заметить, что петь мистер Бреннан, бесспорно, умеет, но в самой этой шекспировской песенке шута Фесте, которого Бреннан совсем недаром напомнил Чарльзу, было что-то откровенно циничное и жестокое. Неожиданно песню подхватил Райан - и Донован замер. Голос его был выше и намного сильнее, чем у Джозефа, и звучал столь искренне и страстно, такая надрывная тоска и мучительный надлом в нём проступили, что душу Донована опалило, словно пламенем. Так петь мог только истинный артист.
   -Not a flower, not a flower sweet
   On my black coffin let there be strown;
   На последних словах куплета голоса слились, образовав странный дуэт ангела и дьявола.
   -Not a friend, not a friend greet
   My poor corpse, where my bones shall be thrown...
   -Да, шутки шутками, а бедняге Мэтью не позавидуешь, - бросив драть глотку, философично заметил Джозеф Бреннан.
   Райан кивнул.
   -Я сказал ему, что не обойдусь без камердинера. Что ему может сделать Патрик, чёрт возьми? Тем более что им теперь и спорить-то не из-за чего.
   -Сумасшедший дом, - зевнул теперь Джозеф, которого Райан явно заразил сонливостью.
   Дверь распахнулась без стука, на пороге появилась мисс Джейн Лидс.
   -Мистер Бреннан! Вас зовёт мисс Элизабет! Скорее!
   -Бесс? Что случилось, я же не брит.
   -Миледи приказала мне отнести ланч мистеру Патрику, а он не открывает!
   -Ну и что? У него была бессонная ночь, я сам только что проснулся.
   -Мисс Элизабет очень просила вас прийти.
   Дядя и племянник обменялись взглядами.
   -Бесс не дура, - грубо обронил Джозеф, - зря звать не станет. Хоть он бутылку высадил...
   -Ладно, пошли, где она? - спросил Райан у Джейн.
   -На третьем этаже, мисс ждёт около спальни мистера Патрика Бреннана.
   -Пошли, - Джозеф поднялся и первым вышел в коридор.
  
   Глава 18. Клубок дурных страстей.

Подлинные трагедии обычно принимают в жизни

такую неэстетическую форму, что оскорбляют нас

своим грубым неистовством, крайней нелогичностью

и бессмысленностью, полным отсутствием изящества.

Они нам претят, как всё вульгарное.

Оскар Уайльд

  
   Донован устремился за ними вверх по лестнице, даже обогнав мисс Лидс. Мисс Элизабет ждала брата у балюстрады, и Чарльз на минуту залюбовался её хрупкой фигуркой в тёмном платье, на котором белые мраморные балясины проступали строгим контрастом. Она была явно встревожена.
   -Он не открывает, Райан, уже час...
   Райан Бреннан почесал небритую щеку.
   -Он просто спит: Джо говорит, он выпил бутылку джина.
   -Когда он пьян, - возразила Бесс, - он всегда храпит, и храп слышен даже на втором этаже.
   Райан поджал губы и обернулся к Джозефу.
   -А это верно, храпит братец Патрик, как гравийная дробилка.
   Джозеф подошёл к двери и резко и отчётливо постучал. Ответом ему была тишина. Бреннан дёрнул за ручку, но дверь была на запоре.
   - А как он успел запереться, тут же Фокс был? И что делать? Не ломать же... - Джо был в растерянности, которая, однако, прятала немалое раздражение. - Если окажется, что он просто свалился с кровати и дрыхнет...
   -Это уже случалось, - пробормотала, подтверждая его слова, мисс Лидс, - но он и под кроватью храпел.
   Джозеф Бреннан вздохнул.
   -А где ключи?
   -Мистер Патрик потерял свои в пабе, я отдала ему запасные, а других у нас нет. Сам он заперся изнутри.
   Райан Бреннан, всё ещё сонный и вялый, обернулся к Джейн.
   -Сбегай к Фоксу, пусть придёт с ломом или кочергой. Надо отжать дверь.
   Девица исчезла.
   -Если он закрыл на два оборота, ригель замка не вытащить, не сломав дверь к чёрту, - проинформировал племянника дядюшка.
   Райан кивнул.
   -Понимаю. А что ты посоветуешь, дорогой дядюшка?
   -Уверен, что ничего не произошло.
   -Лучше в этом удостовериться, - тон мисс Элизабет был твёрд.
   -Послушай, Бесс, ты не всё знаешь, - возразил Джозеф Бреннан, - вчера Патрик поймал в подвале Лорримера с Шарлотт, он просто перенервничал, выпил бутылку джина, и сейчас, наверняка отсыпается.
   Элизабет окинула его насмешливым взглядом.
   -Райан уже всё рассказал мне, едва проснулся. Именно поэтому я и беспокоюсь. Не хватало повторения истории с Билли.
   -Не каркайте, - прошипел Райан.
   Донован сразу напрягся. Стало быть, домочадцы Кэндлвик-хауса прекрасно знали причины самоубийства Уильяма Бреннана. В своих догадках Чарльз был прав: Уильям, по всей вероятности, влюбился, но застал свою возлюбленную в чужих объятьях, как и Патрик. Но в кого он был влюблён? Не в Шарлотт ли? Или в Кэтрин? Или в Летти?
   Меж тем появился Фокс с огромным ломом.
   Сам Донован не думал, что с мистером Патриком Бреннаном случилось несчастье - тот не показался ему особенно глубоким человеком, а глумливые шутки Джозефа и Райана не могли не придать всему происходящему какого-то шутовского оттенка. Повлияла и виденная Чарльзом в подвале блудная сцена, в ней тоже, несмотря на трагический исход, было что-то комическое.
   Джо приложил ухо к двери и снова постучал. Ответом была тишина.
   -Ладно, - Джозеф вставил лом в щель между замком и рамой и осторожно отжал дверь. - Чёрт, похоже, закрыто на два оборота, как я и думал...
   Рама заскрипела, Райан налёг плечом, помогая Джозефу, и ригель замка вылетел вместе с блоком крепления. Дверь распахнулась.
   -Будь всё проклято...
   В пяти шагах от сломанной двери возле кровати лежал Патрик Бреннан. Лица почти не было видно: наполовину залитое кровью, оно казалось странно перекошенным. Патрик выстрелил себе в висок через толстое, стёганное красное одеяло, валявшееся рядом с ним, и не успел извлечь из него руку. На столе не было записки, но стояла одна пустая и одна основательно початая бутылка джина.
   Джозеф присел у тела, но даже не стал щупать пульс.
   -Мёртв, - жёстко констатировал он.
   Элизабет побледнела и прислонилась спиной к сломанному дверному косяку. Глаза Джозефа Бреннана метали зелёные искры, губы Райана исказило бранное слово, но присутствие сестры помешало ему произнести его вслух. Фокс стоял рядом с Райаном и Донованом и молчал, странно надув щеки, точно его тошнило.
   Чарльзу стало неловко из-за того, что он совсем недавно думал о происходящем, как о клоунаде.
   Он отошёл в коридор, и пока домочадцы суетились, посылая Фокса за коронером, задумался. Он невольно - сам, ибо никто не подталкивал его спуститься в подвал, стал свидетелем происшествия, приведшего Патрика к смерти. То, что Патрик Бреннан был влюблён в Шарлотт Ревелл - Донован понял сразу, и ни от кого из домашних это тоже тайной не было. То, что мисс Шарлотт, по мнению Джозефа и Райана, была распутна, ему показалось правдой: он видел, что никакого насилия Лорример не применял. Почему же Патрик не знал того, что знали, видимо, все остальные Бреннаны? Потому что был влюблён и ничего не видел? Впрочем, чему тут удивляться? "Любовь слепа и нас лишает глаз. Не вижу я того, что вижу ясно. Я видел красоту, но каждый раз понять не мог, что дурно, что прекрасно... " Замечал ли сам Донован распутство Шарлотт и вообще - девиц Ревелл? Нет, но он и не подходил к ним особенно близко: не было повода.
   Если эти сестрички могли разбить жизни братьев Райана, то можно понять его гнев и желание избавиться от них. Понятна и неприязнь к ним мисс Элизабет Бреннан. Джозеф же относился к девицам куда легче - с язвительной насмешкой, но, в общем-то, добродушно.
   Патрик же явно всерьёз был увлечён мисс Шарлотт. Донован мог предположить, что Райан говорил Патрику о девицах Ревелл, но тот едва ли стал слушать его: отношение братьев были натянутыми. Но и Райан, узнавший о происшествии в подвале от Лорримера, и Джозеф, услышавший всё от Райана, в один голос утверждали, что Патрик шпионил за Шарлотт и преследовал её своими ухаживаниями, и не угомонился, даже когда оказался в постели с больной ногой.
   Но если так... то дьявола могло и не быть.
   Случившееся почти на глазах Донована было тяжёлым, горестным, но вполне объяснимым - без мистики и чертовщины. Могло ли то же самое случиться с Уильямом и Мартином? Почему нет? Что же было тогда причиной их гибели? Любовь, слепая страсть, приковывающая мужчину к женщине и женщину к мужчине.
   Члены семьи Бреннанов разнились на людей привлекательной и отталкивающей внешности, но главное различие проходило по иным качествам. Это были люди чувственные, люди страсти - и люди бесстрастные и бесчувственные, люди холодного разума. Именно поэтому ничего не случилось и не может случиться с Джозефом Бреннаном - он едва ли мог влюбиться. "Я же учил его: в игре обольщения есть только одно правило - никогда не влюбляться". Да, племянник точно прошёл эту школу. Райан Бреннан выбирал мужа сестре и жену себе - как банкир выбирает сферу вложения капитала, спокойно торгуясь и взвешивая все шансы. Элизабет же считала, что Патрик "воспринимал жизнь по-дурацки", не умел меняться, приспосабливаться к обстоятельствам, думать об интересах других.
   Так ли они неправы? Донован не знал этого, но склонялся к тому, что они не ошибались.
   В дом тем временем снова приехали полицейские и с ними - доктор Тимоти Мэддокс. Он на ходу бросил взгляд на Донована, но не перемолвился с ним ни словом и не поздоровался, делая вид, что незнаком с ним.
   Чарльз понял, что медик решил отложить беседу на потом, и вернулся к себе в мастерскую в доме. Как ни странно, захотелось писать: работа всегда успокаивала расшатанные нервы и усмиряла волнение. Сейчас рука сама скользила по холсту, Донован рисовал одержимо и - подлинно успокаивался. Медленным и размеренным становилось дыхание, сердце билось ровнее и тише.
   Вечером следует ждать, что к нему придёт Мэддокс, а завтра должен наконец приехать епископ Роберт Корнтуэйт. За то время, что Донован был в доме Бреннанов, череда смертей продолжалась, погибли - фактически на его глазах - ещё четверо. Самоубийство Кэтрин Ревелл и Патрика Бреннана сомнения не вызывали. Не столь бесспорной была смерть Шарлотт Ревелл: Патрик все-таки мог догнать её на лестнице, схватить за платье и сбросить вниз. Неясной и загадочной была лишь пропажа Эдварда Хэдфилда - он исчез по непонятной Доновану причине, и если погиб - тоже невесть почему.
   Но теперь Чарльз мог рассказать Корнтуэйту о характерах и об отношениях в семье, надеялся, что свою лепту в обсуждение внесёт и доктор Мэддокс - и тогда, может быть, всё прояснится.
   Смерть подлинно, как сказала миссис Голди, оказалась прикормленной собакой в Кэндлвик-хаус, сожрав уже шестерых в этом доме. Донован подумал, что никогда ещё он не попадал в подобный дом - дом разбитых сердец.
   Донован опомнился, когда стало темнеть. На полотне во всех основных деталях, кроме фона, проступил Джозеф Бреннан - умное лицо умудрённого жизнью человека, усталый, немного пресыщенный взгляд зеленовато-болотных глаз. Чарльз порадовался, что ему хватило одного сеанса, с трудом разогнул затёкшую спину, и тут взгляд его упал на стоящий в углу портрет Патрика Бреннана.
   Это лицо, написанное им наскоро и, что скрывать, без всякого интереса, неожиданно удивило. Тогда, во время сеанса, Патрик показался Доновану не очень приятным человеком: он достаточно резко высказывался о своей родне, насмехался над уродством сестры, хулил дядю и брата, но сейчас, когда все суетное отлетело, с портрета смотрел некрасивый, но страдающий человек, слабый, но пытающийся удержаться на плаву, нелюбимый и никому не нужный, да ещё и понимающий это. В глазах проступила загнанность дикого зверя, волка, со всех сторон обложенного флажками, уже слышащего лай собак и шум погони. Донован вздохнул. Изменился, конечно, не портрет. Изменился его взгляд. Теперь Чарльзу было жаль несчастного.
   Он очистил палитру от красочного слоя, вымыл кисти, переоделся, забрал все портреты для лакировки и спустился вниз. В холле стоял какой-то рыжий полицейский, препиравшийся о чём-то с Фоксом. Донована беспрепятственно выпустили, и он побрёл тёмными улицами к Церковному Дому. За первым же поворотом его окликнули. За ним неторопливо шёл доктор Тимоти Мэддокс.
   -Не ожидал столь скорой встречи. Вы были там с полудня?
   Донован кивнул и рассказал обо всём, что видел в этот день.
   -Всё оказалось менее загадочно, чем казалось вначале, и если предыдущие случаи похожи на нынешний, то всё это просто клубок дурных страстей, - устало проронил он.
   -Возможно, вы и правы... - кивнул Мэддокс, - но есть одна странность.
   -Какая?
   -С вашего разрешения, о ней я пока умолчу. Нельзя ронять такое на ветер без весомых доказательств, а я получу их только завтра. Корнтуэйт обещал сразу вызвать меня по приезде, надеюсь, к тому сроку я разберусь в происходящем. Но всё не так просто, уверяю вас - совсем не так просто.
   -Возможно, - не стал спорить Донован, - я сегодня сам ощутил, что вроде бы понимаю случившееся, и даже внутренне успокоился. Однако это призрачное спокойствие. Ведь не Патрик же украл у меня пигменты. Кстати, я совсем забыл сказать вам: Джозеф Бреннан считает, что украсть яды могла Энн, и мне самому тоже так кажется. Она влюблена в мистера Райана Бреннана, но тот обручён с другой. Я не знаю, объявил ли он уже об этом или нет, но мисс Энн... Мне кажется, она склонна к излишне драматичным поступкам.
   -Ну, запретить некой особе проглотить яд мы всё равно не сможем, - вздохнул врач, - при этом... я очень желал бы найти возможность съездить в Уистон.
   -Зачем?
   -Боюсь, что мы упускаем из виду начало этой истории, а оно - там.
   -Мисс Элизабет сказала мне, что это глухое захолустье.
   -Правильно сказала.
   -Так что же?
   -Я не хочу делать далеко идущих выводов, маленькие городишки порой и вправду таят в себе очаги величайшего разврата, я знавал случаи, когда опекуны в таких глухих местечках совращали своих тринадцатилетних воспитанниц, отцы - своих юных дочерей, братья - сестёр, и, возможно, подобное могло иметь место и в Уистоне. Но я хотел бы просто убедиться в этом, а вот это нелегко. Ну да ладно.
   -О таких вещах никто не расскажет, - уныло обронил Донован.
   На Норфолк-стрит они расстались, и Донован сразу попал в объятия миссис Голди, которая прослышала о случившемся в доме и жаждала узнать подробности. Донован очень устал, был к тому же голоден, но во время ужина добросовестно пересказал то, что знал. Глаза миссис Голди масляно блеснули:
   -Ну, то, что эти девицы ни конюхами, ни грумами не брезговали, поговаривали. Марта рассказывала, что эта... мисс Летти порой целыми днями на Дальнем выгоне ошивалась - с утра до вечера. И все на лошадях да среди мужчин. Прилично ли такое девице?
   -А что ещё про них рассказывала миссис Бейли? - не скрывая любопытства, жадно спросил Донован.
   -Говорит, приехали они скромницами, ходили, опустив глазки долу, да только весьма скоро понятно стало, кто они такие, а после они и вовсе обнаглели. Мисс Шарлотт, правда, пока не этот случай, вроде не замечена была с кем-то из челяди, да только дом-то, что вам рассказывать, сами, небось, видали - лабиринт, там, Марта говорит, не поймёшь, какой коридор куда ведёт и с каким пересекается. Всякое там возможно.
   Это Донован знал и сам.
   Миссис же Голди подытожила:
   -Девицы-то, конечно, получили по заслугам за распутство своё, а вот мистера Патрика - жалко. Из-за какой-то блудной девки... разве так можно?
  
   Глава 19. Самоубийство по всем правилам.

А ведь для того, чтобы жить,

нужны более веские основания,

чем для того, чтобы умереть.

Антуан де Ривароль

  
   Донован до ночи работал над витражами, а наутро, сразу по пробуждению, принялся за портреты. Он завершил портреты Ральфа и Джозефа Бреннанов, набросал мистера Мартина и Уильяма, остальные - покрыл лаком. Оставалось написать миссис Эмили Бреннан.
   Вопреки сказанному Тимоти Мэддоксом, Донован все же перестал верить в мистичность происходящего в Кэндлвик-хаус, и сегодня, в день похорон Патрика Бреннана, решил не ходить туда, чувствуя, что там будет вовсе не до него. Днём он вышел в город, немного побродил в парке. К своему большому удивлению, увидел там мисс Летти Ревелл и мисс Энн Хэдфилд. Девицы, в которых Донован раньше не замечал и тени симпатии друг к другу, шли рядом и, как показалось Доновану, были одинаково расстроены. Мисс Ревелл держала в руках платок и иногда утирала глаза, глаза же мисс Хэдфилд были сухи, но окружены коричневой тенью. Подойти ближе Донован не решился, опасаясь, что его заметят, однако девицы были поглощены разговором и шли в его сторону.
   -Это бессмысленно, - донеслись до него слова Летти Ревелл, - я сама во всём виновата. Теперь никому ничего не докажешь. Во всем обвинят меня, только и всего.
   -Да, - еле слышно произнесла мисс Хэдфилд, - вам нужно было быть осторожнее.
   -Тогда мне казалось, что я всё делаю правильно, а теперь ничего не исправишь, - вздохнула Летиция. - Я могу надеяться только на отъезд.
   -Мне хуже, - бесстрастно заметила мисс Хэдфилд, - я не могу уехать.
   Девицы повернули в боковую аллею.
   Донован вздохнул и направился к себе, по пути размышляя об услышанном. Он снова ничего не понимал и решил заняться витражами, надеясь, что работа отвлечёт его от пустых размышлений. Тут, однако, в прихожей раздались шум шагов и вскрик миссис Голди, потом на пороге возник доктор Мэддокс - с наполовину забинтованной головой. Донован испуганно встал.
   -Мистер Мэддокс, что случилось?
   Тот отмахнулся, сказав, что это неважно, потом вяло пояснил.
   -Сегодняшней ночью мы с моим слугой взяли оружие и потайной фонарь и проникли в подвал Кэндлвик-хаус. Я рассудил, что в день похорон все будут заняты...
   - Но что с вашей головой? На вас напали?
   Мэддокс покачал головой и поправил бинты.
   -Нет, я просто был неосторожен.
   -А что вы хотели найти в подвале? - в голосе Донована было не столько любопытство, сколько усталая пытливость следователя.
   -Я говорил вам, что когда погибла мисс Кэтрин, тело осматривал я. Мое внимание привлекли её глаза. Я предположил, что девица либо была больна, либо... ну, что я подумал, не так и важно. Я попросил вас выяснить этот вопрос, и вы узнали от мисс Энн Хэдфилд, что мисс Кэтрин Ревелл и вправду болела простудой. Но глаза у мисс Шарлотт тоже были странны.
   -Странны?
   -Да, я видел её раньше в Кэндлвик-хаус. Её глаза не реагировали на свет. Я и подумал, что тому может быть одно объяснение. Вы сказали, что, по вашему мнению, мой коллега доктор Бреннан - хороший и весьма компетентный врач. Это я и сам знаю. А сегодня я в этом убедился. - Мэддокс усмехнулся, - в подвале под правым крылом мы нашли небольшую лабораторию, кстати, неплохо оснащённую: реторты, колбы, спиртовки, микроскоп. Вход заделан стальной дверью и решёткой, войти мы не смогли, разглядел я все через щель, а лестница уводила вверх, как я понял, в апартаменты самого мистера Джозефа Бреннана.
   -Вы хотите сказать, - спросил потрясённый Донован, - что Джозеф - наркоман? И что он... сделал наркоманками племянниц?
   -Я хочу сказать только то, что сказал. Вчера я имел случай побеседовать с мисс Летицией Ревелл. Я расспрашивал её о сестре, но успел рассмотреть её самоё. Её глаза в нормальном состоянии, они реагируют на свет. У самого мистера Джозефа тоже с глазами все в порядке. Он вовсе не наркоман.
   Донован на минуту замер. Какое-то воспоминание пулей пронеслось в голове.
   -Господи! Я же видел... - он растерянно умолк, пытаясь собрать воедино разбегающиеся мысли. - У мисс Кэтрин Ревелл! Я же ещё и удивился, просто не осмыслил как-то, - виновато бросил он, - у неё были светлые волосы и чёрные глаза! А у Летти и Шарлотт - голубые. Но я же никогда не видел белокурых женщин с чёрными глазами! А она сидела за столом напротив подсвечника - а зрачки не уменьшались. А когда она погибла, и полицейский нажал на глазное яблоко - зрачок стал овальным и я заметил голубую радужную! У неё были не чёрные глаза, а расширившиеся зрачки. Я слепец...
   -Вы просто не думали об этом.
   -Но как теперь быть? Можно ли предъявить Джозефу обвинение?
   Мэддокс пожал плечами.
   -В чём? Он использовал какую-то свою наркотическую смесь, но подобные препараты продаются в аптеках и употребляется в медицине. Если можно было доказать, что он использовал нечто, чтобы совратить девушку, - врач вздохнул, - но она мертва, и мы ничего не сможем доказать. Странно и то, что мисс Летти - девица здоровая, притом... как я понял, неглупая и весьма развращённая. Куда более сестриц.
   -Я сегодня видел, как Летиция прогуливалась с мисс Энн Хэдфилд в парке. Она говорила, что сделала какую-то глупость и ей лучше уехать.
   -У меня ощущение, что все, кто попадают в дом Бреннанов, делают глупости,- проворчал Мэддокс, - и вам бы я тоже посоветовал держать ухо востро.
   -А чем, вы думаете, занимается в своей лаборатории Джозеф, мистер Мэддокс? - голос Донована неожиданно сел, показался ему самому глухим и хриплым.
   -Могу лишь предположить, что чем-то весьма не безобидным, иначе, зачем прятать свои опыты так глубоко под землю? Satan finds some mischief still for idle hands to do... А что думаете вы сами, мистер Донован?
   Чарльз задумался.
   -Мне довелось писать портрет мистера Джозефа Бреннана совсем недавно, и впечатления свежи. Это умный человек, однако, он отнюдь не стремится демонстрировать этот ум, чаще просто корчит из себя гаера. Меж тем он практичен, холоден, циничен и, как мне показалось, умеет добиваться своего. Я не знаю, каков его доход, но он, как мне показалось, как сыр в масле катается. Я не могу представить сферу его интересов, как химика. У меня сложилось впечатление, что он тоскует по ушедшей молодости, но думать, что в своей подземной лаборатории он ищет эликсир вечной юности, - Донован, улыбнувшись, покачал головой, - в это не верится. Равно не похоже, чтобы такой человек интересовался философским камнем, - снова улыбнулся Чарльз, - он для этого недостаточно романтичен и излишне умён. А вот превращение всех металлов в золото - это возможно, - улыбнулся Донован. Money is the fruit of evil as often as the root of it
   -А гомункулус? - усмехнулся врач.
   Чарльз покачал головой.
   -У него есть слуги.
   -Цели подобной прикладной химии, - кивнул Мэддокс, - всегда удивительно пошлы. Набить деньгами карманы, создать армию наёмников, свести счёты с врагами и жить вечно. И никого не интересует спасение души и очищение собственного сердца, - проговорил врач, но сам явно думал о чем-то другом.
   -Но я так понял, что вы всё же подозреваете Джозефа Бреннана? Почему? - осторожно поинтересовался Донован.
   Мэддокс пожал плечами.
   -Потому что я не верю в эпидемии самоубийств. Я не верю во все, вами описанное, мистер Донован. Чтобы три юные провинциалки из захолустья перевернули дом вверх дном? Может ли это быть? Чтобы молодой Хэдфилд ни с того, ни с сего, как безумный, ушёл на болота в ливень? Вы верите в это? Чтобы три брата, один за другим, предпочли жизни смерть? Чтобы девица все же из приличной семьи в здравом уме выбрала слугу, предпочтя его господину? В этом доме, боюсь, верно только то, что спрятано от глаз и никем не упоминается.
   Донован смутился.
   -Я не мог без нужды ходить по дому и задавать любые вопросы, - попытался оправдаться он, но Мэддокс перебил его:
   -Я не виню вас, но я уверен том, что должен быть человек, направляющий ход этой игры, двигающий по полю пешки. Кто и что сказал мисс Кэтрин Ревелл такого, что она предпочла выброситься из окна? Кто и что сказал мистеру Хэдфилду - после того, как он отказался жениться на мисс Элизабет? Что он искал на болотах в дождь? Я не верю и Джозефу - не мог Патрик с больной ногой преследовать мисс Шарлотт. Это вздор. Если даже он следил за ней, - не настолько же был глуп её любовник, этот камердинер, чтобы попадаться ему на глаза? Вы вначале пришли к верному выводу. Разумеется, Патрику кто-то сказал о Лорримере и мисс Ревелл. Этот кто-то, боюсь, направил и Уильяма, и Мартина туда, где их ждала смерть. Вы просто позволили одурачить себя, мистер Донован. Семь совпадений подряд - это уже не случайность, это система.
   Чарльз не обиделся, ибо тон медика был совсем не язвителен, но скорбен, и задумался.
   -О том, что Патрик преследовал мисс Шарлотт, мне сказал Джозеф Бреннан. Но это подтвердил и Райан. Сам я видел, что Патрик отчаянно влюблён. Тут всё сходится. А вот что до Хэдфилда, то Райан не мог ничего сказать ему - он тогда сразу уехал с мистером Грантом, вернулся на полчаса и снова уехал. А что такого мог сказать Хэдфилду Джозеф? Что ему до Хэдфилда? И когда Лорримера поймал Патрик - они оба, и Джозеф, и Райан - были на болотах. Правда, в доме оставалась мисс Бесс и миссис Бреннан. Но что им за дело до Лорримера, Шарлотт и Патрика? Бесс просватана, к чему ей смерть братьев и кузин?
   -А что представляет собой мистер Ревелл?
   Донован вздохнул.
   -К сожалению, он почти не попадался мне на глаза. Он отвёз тело мисс Кэтрин в Уистон, потом вернулся. Я почти не видел его, разве что на ужине или ланче. Но он никогда не вступал в разговоры, ни с кем не спорил. Потом снова уехал - с телом Шарлотт. Но я не вижу для него ни причин, не возможностей таких интриг. Мне он показался человеком пустым, жиголо. Меня не удивляет распутство сестер, когда у них такой брат.
   -Вы, должно быть, правы, - подал голос Мэддокс, - я тоже видел этого юнца, он показался мне порядочным прощелыгой, но зачем ему смерть сестёр? Наследовать там нечего.
   -Главное, - дополнил Донован, - все, что совершено этим неизвестным подлецом, неподсудно. Сказать Патрику, что ... - он неожиданно умолк.
   Он вспомнил. Патрик разозлился тогда на сестру, обвинил во лжи.
   "-Лжёшь. Чего ты не знаешь в этом доме, ведьма?"
   Сестра тогда зло ответила, что не знает, когда он поумнеет и перестанет досаждать девице, которая явно им пренебрегает и предпочитает другого. "Она давно прохаживается мимо дверей Хэдфилда, а ты идиот, ничего не видишь..." Она же добавила, что "мисс Шарлотт слишком часто прохаживается по галерее третьего этажа, если ты, конечно, меня правильно понимаешь. С тех пор, как она оставила надежды захомутать твоего братца Райана, она решила поймать другую рыбку. Не повезло с красавцем-богачом, нужно заарканить бедного красавца, а если и тот сорвётся с крючка, тогда и ты хорош станешь. Нужно просто потерпеть..."
   Он рассказал об этом Мэддоксу.
   -Она просто натравила Патрика на Хэдфилда. У мисс Элизабет, в самом деле, мог быть зуб на Эдварда Хэдфилда, ведь он пренебрёг ею и отказался на ней жениться, но над самим Патриком она смеялась. Разве что она хотела руками Патрика свести счёты с Хэдфилдом? - Донован снова замер, - постойте, я кажется, понимаю...
   Чарльз и вправду вспомнил, как появились в коридоре мисс Элизабет и Джейн Лидс - именно тогда, когда Патрик оказался в подвале. Она сказала тогда, что слышала шум. Но шум из подвала был слышен только в галерее. Стало быть, именно она снова послала Патрика в подвал?! Но откуда она могла знать про Лорримера и Шарлотт?
   Голова Донована шла кругом.
   Он рассказал Мэддоксу и об этом и снова замер в оцепенении. Что-то опять мелькнуло перед его мысленным взором, мелькнуло - и погасло. Чарльз напрягся. Как же это, а? Ведь только что он понял что-то важное... Мэддокс молча смотрел на него, не торопя и не перебивая.
   -Джозеф Бреннан! - память на мгновение расступилась, как щель в театральном занавесе, - ну конечно! Джозеф, когда позировал мне, рассказал, что считает Энн Хэдфилд - безумной! Он сказал, что забыл передать Райану слова ветеринара о Кармен, пошёл к нему - и у самой спальни племянника - увидел Энн! Со свечой и ночной рубашке! И сказал, в тёмном холле ещё кто-то мелькнул! Я спросил, хотела ли она войти? А он ответил, что она выходила! Сказал, что спросил Райана о девице напрямик, но Райан, по его словам, оказался слишком честен, чтобы воспользоваться глупостью Энн. Райан объяснил ей, что говорил с её братом и, увы, они не смогли понять друг друга. В итоге - завтра им следует уехать. Джо рассказал, что девица целый час твердила Райану, что будет ходить за ним по пятам, пока он не полюбит её, а напоследок заявила, что ненавидит. И это было накануне того дня, когда исчез мистер Хэдфилд! Я ещё подумал, а что если это сам Эдвард видел свою сестру, выходящей от мистера Бреннана? Я спросил об этом у Джозефа, но он обратил всё в шутку... - Донован почувствовал, что снова запутывается. - Но и мисс Элизабет могла стравить Эдварда и Патрика, а потом могла послать самого Патрика в подвал, пронюхав, что там Шарлотт...
   -Это догадки, но они не лишены смысла, - сдержанно отозвался доктор. - Однако, если сам Хэдфилд видел сестру, как намекнул вам Джозеф... Не слишком нравственные, но весьма лицемерные люди, подобные Хэдфилду, действительно всегда чувствительны к подобным вещам.
   -Я ещё подумал... зачем Джозефу говорить об этом мне?
   - А вы ему поверили?
   Донован задумался.
   -Сложно сказать. Я не ловил его на явной лжи. В нём много шутовства, может быть, деланного. Но ведь кроме лжи умолчания, о которой говорил Корнтуэйт, есть ведь шутовство лжи. Вам говорят нечто настолько нелепое, что ему невозможно поверить, а оно то и оказывается правдой. В итоге вам, говоря правду, лгут, заставляя принимать истину за ложь.- Донован вздохнул, - но можно понять ужас Хэдфилда, если он подумал, что его сестра стала любовницей Райана Бреннана.
   -А точно ли, что не стала? - в тоне Мэддокса осторожное недоверие.
   Донован вздохнул.
   -Ну, этого нам никогда не узнать.
   Он не знал, что пройдёт совсем немного времени - и они об этом узнают.
  
   Донован, по уходу доктора, все же побывал в Кэндлвик-хаус: нужно было договориться о портрете миссис Бреннан. Чарльз застал всю семью в столовой и был любезно приглашён за стол. Трапеза была невесёлой: Патрик, увы, без отпевания, упокоился в семейном склепе в Нортоне, и это обстоятельство так расстроило миссис Бреннан, что она была подлинно мрачна и почти ничего не ела.
   В конце трапезы, пытаясь утешить мать, Райан сообщил ей и всем членам семьи, что официально помолвлен с мисс Дороти Грант. Завтра об этом появится сообщение в местной газете. Там же будет извещено о помолвке его сестры с мистером Арнольдом Грантом. Эта новость, надо сказать, и в самом деле заставила миссис Бреннан оживиться. Она порозовела и поинтересовалась, когда они намерены вступить в брак? В январе? Райан ответил, что мистеру Гранту нужно будет вскоре уехать в Соединённые Штаты, и он настаивает, чтобы церемония прошла до его отъезда. Венчание пройдёт на Троицу, из-за траура - без торжеств.
   Эта весть явно порадовала миссис Бреннан, - на глазах её показались слезы умиления, она так давно мечтала о внуках, проронила она. Сообщённая новость произвела впечатление и на мисс Хэдфилд, причём настолько сильное, что она вначале побелела, а после и вовсе самым неприличным образом покинула застолье. Доновану стало жаль девушку: было слишком очевидно, что это известие стало для неё ударом.
   Чарльз подумал, что Энн, очевидно, надеялась, что после смерти её брата мистер Бреннан передумает и изменит своё решение, однако это было нелепой надеждой: помолвка, как понял Донован была заключена вечером того дня, когда мистер Райан Бреннан уехал с мистером Арнольдом Грантом к нотариусу, а было слишком заметно, что и Грант и Бреннан привыкли долго обдумывать свои дела, но, договорившись, действовали быстро.
   Известие о помолвке сына и дочери столь подействовало на миссис Эмили Бреннан, что она даже начала улыбаться и согласилась позировать живописцу.
   На сеансе она сидела столь же прямо и величаво, как и её дочь, уйдя в свои мысли. Донован пытался разговорить её, но миссис Эмили не была склонна к болтовне. Однако из тех немногих слов, что она обронила, Донован с удивлением понял, что она не очень-то расположена замечать происходящее в её доме, точнее, не очень-то озабочена им.
   -Миледи, а что, по-вашему, случилось с мисс Кэтрин?
   Миссис Бреннан точно очнулась от сна.
   -С кем? А ... эта девочка... не знаю. Девичья глупость. Девицы, за редким исключением, все глупы, склонны мечтать о невозможном, самоодурачиваться. Тут ничего не попишешь, - тон миссис Бреннан, холодный, спокойный и бесстрастный, напомнил Доновану мисс Элизабет.
   -А мистер Хэдфилд?
   Миссис Бреннан пожала плечами.
   -Нэд всегда был странным, ещё ребёнком. Не знаю, что взбрело ему в голову.
   -А мисс Шарлотт?
   Миссис Бреннан вздохнула.
   -Мне бы не хотелось дурно говорить о мёртвых, мистер Донован, но девица, распутничающая по подвалам, лучшего не заслуживает. Я не одобряла их приезд сюда и ещё меньше - несчастное увлечение моего сына Патрика этой девицей. И посмотрите, к чему это привело.
   -Ваш сын...
   -К несчастью, - холодно откликнулась она, - кроме Райана, все мои сыновья были не очень разумны. Но Патрик был воплощением непростительного безрассудства и глупейшего сумасбродства.
   Миссис Бреннан выглядела старше своих шестидесяти пяти, была в траурном чёрном платье. Миледи пожелала, чтобы он писал её с Библией в руках, и Чарльз выполнил это желание заказчицы. Сейчас Донован внимательно вгляделся в лицо этой женщины. Сухая, изборождённая тонкими морщинами кожа. Властный, обтянутый бледной кожей нос с тонкой горбинкой. Глубоко запавший рот. Темно-карие глаза, спокойные, чуть выцветшие, ко всему безразличные.
   Роберт Корнтуэйт говорил, что в юности эту женщину называли Медузой Горгоной. При первой встрече спокойствие и ум миссис Бреннан импонировали ему, но сейчас - Донован испугался. Было что-то безжалостное и беспощадное во взгляде этих безмятежных глаз, что-то удивительно бесчувственное проступало в чертах старухи, а переместив лампу ближе к лицу, Чарльз и вовсе содрогнулся.
   Перед ним сидела ведьма. Спокойная, сытая, старая ведьма. И если внешне она выглядела вполне респектабельно и даже перелистывала Писание, это ничего не меняло по сути. Эта женщина запросто могла бы взлететь на помеле. Именно так, подумал Донован, в чёрном платье с Библией в руках, она каждую ночь полнолуния вылетает из каминного дымохода на крышу и оголтело носится с товарками в ночном воздухе.
   Воображение Донована не страдало скудостью и перед его мысленным взором нарисовались колдовские картины, он представил себе как вдали от калиток, стогов и оград, лишь в нефритовом повечерии застрекочет цикада и зазвенит кузнечик, у овечьего источника, у мельничных жерновов собирается окрестная нечисть пить напиток чёрной скверны. Он видел почти шекспировских ведьм, ждущих Макбета, помешивающих в котле жуткое варево. В нем - ягоды волчьи, могильные черви, тлетворные гиблые травы да жабья зелёная печень. В его ушах мерзейшие твари гнусаво распевали славу правителю преисподней и в содомском угаре свивались на изодранных антиминсах. Свечи из жира младенцев освещали древние свитки с рецептами изуверской порчи, зловещих искусов, - а на троне сидела Она, зловещая и хладнокровная, как змея, Медуза Горгона, Геката, повелительница преисподней.
   Донован опомнился, только когда случайно уронил мелок сангины. Он вздрогнул, с ужасом поглядел на набросок и содрогнулся. И примерещится же... Игра воображения. Чарльз торопливо убрал эскиз, вздохнул и сосредоточился. Взглянул на миссис Бреннан, заставил себя успокоиться и снова принялся за работу. Теперь под его рукой проступала спокойная пожилая леди - воплощение респектабельности и чувства собственного достоинства.
  
   Утром следующего дня мисс Энн Хэдфилд была обнаружена у себя в спальне мёртвой, а на столе лежало предсмертное письмо, написанное чётким почерком мисс Энн на лучшей гербовой бумаге. Рядом валялись тюбики с реальгаром и аурипигментом, подтверждая догадки Донована и мистера Джозефа Бреннана о личности вора.
   Предсмертное письмо озадачило полицию и смутило мистера Райана Бреннана, ибо было адресовано именно ему. Было чем озадачиваться и от чего смущаться: Энн через строчку называла мистера Райана "любимым", а строчкой ниже "исчадьем ада". Письмо состояло из невнятных обвинений и странных упрёков, однако даже полицейские не решились ни в чем обвинить адресата.
   "Будь проклят тот день, Райан, когда я впервые увидела тебя. Нельзя смотреть на солнце и не ослепнуть. Я полюбила тебя, едва увидела. Как скоро я поняла, мой любимый, что ты вовсе не способен любить? Как скоро я поняла, кто ты? Наверное, я и сейчас этого не понимаю, ибо сердце почти не бьётся. Ты - исчадье ада и моё наказание, крест мой и моя смерть. Я ухожу, потому что не могу жить без тебя и не могу быть с тобой, человеком без сердца. Перед любовью бессильны мрак и ужас смерти. Я даже не знаю, люблю ли я тебя или ненавижу. Но самое страшное, что я знаю, - тебе это все равно. Я даже знаю, что ты назовёшь это женской глупостью. Да, я глупа, как глупы все, кто не хотят жить без любви. Энн"
   Надо сказать, что мистер Райан, прочтя это экстатическое и страстное письмо, не назвал его "женской глупостью", но вежливо ответил на все, заданные ему полицией вопросы.
   Нет, он не знал, что мисс Хэдфилд решила покончить с собой.
   Да, он знал, что у мистера Донована похищены яды, ему сказал об этом сам мистер Донован.
   Да, он знал, что мисс Хэдфилд питала к нему нежное чувство, но сам он посватался к мисс Грант и ныне обручён с ней. Причина в том, что мистер Хэдфилд отказался жениться на его сестре, тогда как предполагалось, что обе ветви семьи должны породниться.
   Да, вчера он уведомил мисс Хэдфилд, а также всех членов семьи о том, что помолвлен с мисс Дороти Грант.
   На вопрос доктора Мэддокса, имело ли нежное чувство мисс Хэдфилд продолжение, доводилось ли им когда-нибудь бывать наедине, мистер Райан Бреннан обиделся. Подобный вопрос оскорбителен, заявил он, однако уверил полицию и медика, что никогда не имел с мисс Энн Хэдфилд тайных встреч.
   Допрос домочадцев тоже ничего не дал, однако мистер Тимоти Мэддокс был уверен, что осмотр тела породит дополнительные вопросы. Он торопливо уехал в полицейское управление, обещая вскоре вернуться.
   Но каково же было изумление доктора Мэддокса, когда оказалось, что его скепсис в отношении безупречного поведения мистера Райана Бреннана по отношению к мисс Энн Хэдфилд был ошибочным!
   Девица оказалась непорочной.
   Сведения эти, переданные поздно вечером мистером Мэддоксом мистеру Доновану, породили в обоих молчаливую задумчивость. Первый при этом тяжело вздохнул, второй же - вздохнул с облегчением.
  
   Глава 20. Прямые вопросы.

Каждый дурак может говорить правду,

но нужно кое-что иметь в голове,

чтобы толково солгать.

Сэмюэл Батлер

   В субботу Чарльз ожидал приезда епископа Корнтуэйта. К прибытью главы епархии готовилась и миссис Голди: из кухни с самого утра доносились прельстительные ароматы пирога с патокой и шоколадного пудинга.
   Донован уже закончил витражи, их осталось смонтировать в оконных пролётах. Совсем скоро ему предстояло проститься с Шеффилдом. Чарльз присел на табурет в мастерской и задумался. Он не зря провёл здесь время. Хорошо заработал. Пребывание в доме Бреннанов не давало скучать, жаль только, что он так и не смог ни в чём толком разобраться.
   Однако именно там была написана его лучшая работа.
   Чарльз улыбнулся, окинув взглядом портрет Райана Бреннана. Сейчас, когда лак просох, портрет засиял новой красотой. Темной зеленью отливали глаза, царственный взгляд смотрел гордо и чуть высокомерно.
   Донован задумался, вспомнив свой недавний ужас перед лицом матери этого человека. Не странно ли? Некрасивая женщина становится женой красавца. Один за другим на свет появляются дети, запечатлевая на своих лицах то красоту отца, то - уродство матери. Двое сыновей - копия Ральфа Бреннана, остальные - миссис Эмили. Сама мать, как прозревал художник, подлинно любила только двоих - Райана и Мартина, самых красивых, похожих на отца. Любила ли миссис Бреннан супруга? Видимо, да, если так обожала тех детей, кто имел сходство с мужем.
   Однако - что представлял собой Ральф Бреннан? Епископ Корнтуэйт сказал, что это был умный и деятельный человек. Видимо, также весьма практичный и расчётливый. Но где пролегает граница между расчётливостью и стяжанием? Что могло прельстить молодого человека в девице, которая была пугающе некрасива и к тому же - на одиннадцать лет старше его самого, кроме богатейшего приданого? Но что удивительно - его сын повторяет его судьбу: Райан тоже выбирает невесту с огромным приданым, при этом - твердит о чувствах к девице. Мисс Грант не красавица, но мистера Райана Бреннана это так же не останавливает, как не остановило когда-то его отца.
   И отец Райана как-то обмолвился, что хотел бы заговорить сына от бунта черни, от разорения семьи и от великой любви. Странно. Бунт черни? Да, Донован слышал, что в этом городе лет тридцать назад был бунт, его называли "шеффилдскими бесчинствами", хоть причин оных бесчинств не знал. Не во время ли этого бунта семья Ральфа Бреннана потеряла имущество? Мальчишка мог, что и говорить, хлебнуть тогда горя.
   Но великая любовь?
   ...Роберт Корнтуэйт появился днём, его приветствовали священники и викарий, он пробыл с ними в храме около часа. Донован сидел в мастерской, ожидая, что его преосвященство захочет осмотреть уже готовые фрагменты витражей. Однако прибежала миссис Голди и вызвала его в столовую.
   Роберт Корнтуэйт сидел у окна и ждал его, заметив, поднялся навстречу и поприветствовал. За столом, уставленном закусками, никого не было. Корнтуэйт попросил его рассказать всё, что ему удалось узнать, и рассказ Донован о случившемся в доме занял около получаса. Епископ сидел молча, слушал, прикрыв глаза.
   -Сэр Роберт, - осторожно обронил Донован, - мы с доктором рассчитывали, что вы на основании того, что знаете от исповедника, и, собрав все сведения, что удалось узнать в доме Бреннанов нам, сможете что-то понять, обобщить.
   -Вы многое сумели, - отозвался Корнтуэйт, - куда больше, чем я ожидал, но, увы, моё понимание не прояснилось. Я, разумеется, согласен с Мэддоксом, что всё, что происходит в доме - не случайно и направляется чьей-то злой волей.
   -Мне кажется, - робко заметил Донован, - что мисс Элизабет... я говорил об этом мистеру Мэддоксу, она... иногда способна натравить людей друг на друга. Но я не верю, что она способна на низость. Её, если предположить, что именно она виновна, всё же можно оправдать. Конечно, она была оскорблена пренебрежением мистера Хэдфилда. А эта лаборатория Джозефа... там может и не быть ничего недозволительного. Он мог просто занять удобное помещение, на том момент пустовавшее. Он так умён, его суждения разумны, и я не могу поверить... Не буду скрывать, меня немного напугала миссис Бреннан, но и её заподозрить в стремлении убить сыновей - безумно.
   Корнтуэйт вздохнул.
   - Подлецы потому столь часто и преуспевают, что ведут себя как честные люди, а честные люди потому и не понимают подлецов, что судят о них, как о честных людях. Тем временем подлецы улыбаются... Кто он, этот улыбающийся подлец? - утомлённо пробормотал Корнтуэйт. - Помните, в "Гамлете"?
   O villain, villain, smiling, damned villain!
   My tables! Meet it is I set it down
   That one may smile, and smile, and be a villain ...- епископ помрачнел и вяло продолжил, - семерых погибших нам уже не воскресить. И боюсь, не поймать и подлеца. Подлость безбожна, но сильна умением плевать на совесть и забывать о чести. Стыд и честь - как платье: чем больше потрёпаны, тем беспечнее к ним относишься. Но семь трупов, Боже... Мир подлеет. И старомодная подлость Ловеласов уже не выдерживает конкуренции.
   Донован растерялся. Он не ждал таких слов.
   -Но, мистер Корнтуэйт, что произошло, если всё взвесить? - он заторопился, - в феврале погибает Уильям Бреннан. Это явное самоубийство, вызванное отчаянием. Кому выгодна его смерть? Мисс Элизабет? Она была не очень высокого мнения о брате, считала, что он "воспринимает жизнь излишне драматично", но она ничего не выиграла от его смерти и явно сожалела о ней. Мистеру Джозефу эта смерть тоже не нужна, что ему-то за резон? Матери? Нелепость.
   Затем погибает Мартин. Но и его смерть совершенно не нужна ни мисс Бреннан, ни Джозефу Бреннану, ни миссис Эмили. Она вообще никому не нужна, он не стоял ни у кого не пути
   Затем внезапная гибель Кэтрин. Незадолго до смерти с ней говорит Эдвард Хэдфилд, он укоряет её за то, что она не сохранила чести. Это ранит девушку: возможно, она надеялась, что он простит ей ошибку молодости, но... И в отчаянии она решает покончить с собой. Ни мисс Элизабет, ни мистеру Джозефу от её гибели нет никакого прока и ни малейшей выгоды. Миссис Эмили - тоже.
   Потом следует ссора мистера Райана Бреннана и Эдварда Хэдфилда, и Райан просит его покинуть дом. Но что в том пользы Джозефу? Элизабет могла радоваться этому, но она уже просватана за другого. Но мистер Хэдфилд непонятно почему бежит на болота...
   Епископ прикрыл глаза и молча слушал Донована.
   - В смерти мисс Шарлотт мистики нет, - продолжал Донован, - это просто несчастный случай, спровоцированный злополучным Патриком, который и сам за это поплатился. А смерть мисс Энн Хэдфилд - это просто любовное помешательство. Что мешало ей уехать, успокоиться, прийти в себя? Все это ... похоже на случайность.
   -И все эти беды - случайно собрались в одном доме? - в голосе епископа не было иронии, только бесконечная усталость. - Слово "случайность" бессмысленно, мистер Донован, люди придумали его, чтобы выражать свое непонимание закономерности определённых явлений.
   - А та исповедь, о которой вы рассказывали, - Чарльз смутился, - она не проливает свет на произошедшее?
   - Нет, - покачал головой Корнтуэйт, - теперь это глупо скрывать, исповедница мертва, сообщенное мне перестало быть тайной, и я могу сказать, что услышал то же самое, что сказал вам доктор Меддокс. Мисс Кэтрин Ревелл рассказала, что потеряла невинность. Она раскаивалась в этом, но имени совратителя не назвала. Однако я понял, что произошло это уже здесь, в Кэндлвик-хаус. И несколько слов о дьяволе, которые она обронила, запали мне в душу.
   Донован кивнул и осторожно поинтересовался тем, что занимало его самого нынешним утром.
   -А скажите, сэр Роберт, вы говорили, что мистер Ральф Бреннан был человеком достойным, - Корнтуэйт повернул к нему голову. - Меня интересует, насколько близко вы его знали?
   Епископ с удивлением взглянул на Донована и задумался. Потом рассудительно ответил:
   -Хочу думать, что это не праздный интерес. Ральф Бреннан. Я учил его, потом многие годы знал довольно близко. Это был умный, рассудительный человек, человек дела и слова, не фанфарон, не пустышка. Если вы спрашиваете, мог ли я заблуждаться на его счёт, - епископ закусил губу и несколько секунд молчал, потом продолжил, - пожалуй, нет. Иногда я ловил его на довольно жёстких и пуританских высказываниях, но они были неизменно верны. Следовал ли он им сам? Не был ли лицемером? Ну, мне кажется, нет... А почему вы спрашиваете?
   -Райан, когда позировал мне, сказал, что его отец однажды сказал ему, что хотел бы заговорить его от мятежа черни, от банкротства семейства и... от великой любви. Почему? Вы говорили, что семья мистера Ральфа Бреннана была разорена. Не надо объяснять, почему отцу хотелось бы, чтобы сын не был вовлечён в бунты и восстания, но любовь? Знал ли мистер Ральф Бреннан великую любовь?
   Доновану показалось, что он чем-то задел епископа. Корнтуэйт побледнел, однако, вздохнув, проговорил:
   -Любовь... - он вздохнул, - я точно не знаю этого, однако слышал, что Райан в колледже подлинно был влюблён. Но девица была бедна, и им просто было не на что жить. Кажется, был разрыв, но я не смогу сказать, кто был его инициатором. Была ли это великая любовь? - епископ пожал плечами, - однажды я видел его с этой девушкой, она приезжала в колледж. Красавица. Но ведь не исключено, что она сама...
   -Разлюбила самого красивого мужчину из всех, кого вы только видели? Такого же, как Райан?
   Корнтуэйт снова пожал плечами.
   -Вы хотите спросить, не пренебрёг ли он девушкой из-за её и своей бедности?
   Донован кивнул.
   -Не знаю. Но он подлинно был нищ, как Иов. Возможно, он просто не мог позволить себе обречь девушку на нищету.
   -А что с ней сталось?
   -Не знаю. Я о ней-то самой и не вспоминал, пока вы не спросили.
  
   Вечером оба они направились в Кэндлвик-хаус, пришли в преддверии ужина и были весьма любезно встречены миссис Бреннан. Она рассыпалась в благодарностях сэру Роберту за его рекомендацию: мистер Донован - настоящий мастер, истинный живописец.
   Епископ рассказал о делах в Ноттингеме, потом заговорил о последних событиях в доме.
   -Я был просто в ужасе, когда узнал о гибели ваших кузин, мистера Хэдфилда, Патрика, Энн. Это безумие какое-то. Что происходит в доме?
   Его слова не произвели особого впечатления на присутствующих.
   -Может быть, я чего-то не понимаю, но этот дом полон одержимых, - напрямик заявил мистер Джозеф Бреннан епископу Корнтуэйту.
   -Мне так не показалось, - холодно заметил Корнтуэйт.
   -Любой самоубийца одержим объявшей его тьмой, - спокойно пояснил Джозеф, - это проявление малодушия, отказ выдержать испытание, измена жизни и её Творцу. Это всегда обида на жизнь, на других людей, на мир, на Бога. Но это чувство раба... безнадёжность, потеря веры.
   Епископ молча кивнул, внимательно глядя на Джозефа.
   - Метафизика самоубийства - это дьявольщина, - продолжал Джозеф, - допустим, девица переживает муку несчастной любви. Она ни в чём не видит никакого смысла, все окрашивается в неразличимый цвет бессмыслицы. - Он прожевал кусок ростбифа и продолжил, - самоубийца - человек ни во что не верящий, ни на что не надеющийся и ничего не любящий. Самоубийство же из-за любви более всего свидетельствует об одержимости и грехе идолопоклонства.
   Мисс Элизабет подняла глаза на дядю. Взгляд её был достаточно красноречив и содержал просьбу умолкнуть. "В доме повешенного не говорят о верёвке", наконец тихо обронила она.
   -А в доме палача? - тихо осведомился епископ Корнтуэйт.
   -В самоубийстве палач и жертва слиты неразделимо, - спокойно парировал Джозеф.
   -В жизни людей есть опасные тёмные точки, где сгущается бездонная тьма, - тихо заметил епископ, - если человеку удастся вырваться из этой точки, он спасён, вот почему в иные минуты так важна помощь, может спасти вовремя сказанное слово или даже взгляд, дающий почувствовать, что человек не один на свете. Вот почему так страшно одиночество для человека. И мне жаль, что в этом доме не нашлось никого, кто смог бы поддержать отчаявшихся.
   Его упрёк не был воспринят, по крайней мере, Донован не заметил, чтобы кто-то принял его на свой счёт. Мисс Элизабет сидела в тёмном траурном платье, но время от времени с улыбкой поглядывала на обручальное кольцо на пальце, Джозеф Бреннан лакомился красной икрой, запивая её белым вином, Райан Бреннан тихо беседовал с управляющим о делах на конном заводе, миссис Бреннан молчала.
   -Мисс Элизабет, - Корнтуэйт обернулся к Бесс Бреннан, - а вам жаль мисс Хэдфилд?
   Элизабет подняла на него спокойные глаза.
   -Да, я относилась к ней с уважением. Энн была истинной леди. Жаль, что она выбрала такой путь.
   -А мисс Шарлотт?
   Мисс Бреннан ни не миг не утратила хладнокровия.
   -Мне было жаль и её. И мисс Кэтрин тоже.
   -Но как вы узнали, что мисс Шарлотт в подвале?
   Элизабет покачала головой.
   -Я и не знала, но Майкл Корниш уже несколько недель досаждал мне жалобами: по его мнению, в подвале поселилось привидение, оттуда слышались стоны и шорохи. Я тщетно пыталась внушить ему, что это вздор, но он, хоть не боится ходить с рогатиной на медведя, до дрожи страшится призраков. Он и в этот раз был в левом крыле, услыхал шум в подвале, бросился к Джейн Лидс и ко мне. Я была уверена, что всё вздор, но, подойдя ближе, тоже услышала шум.
   -Но как же с вами не встретился Лорример?
   В разговор вмешался Райан, добродушно уточнивший:
   -Мэтью рассказал, что удрал на третий этаж, не став выходить в галерею. Он был напуган. Он знал Патрика и боялся его, в гневе тот был способен на любую необдуманную глупость.
   -Но почему мистер Хэдфилд направился в дождь на болота?
   Райан пожал плечами.
   -Должен признаться, что это я попросил его забрать сестру и уехать из моего дома. И не раскаиваюсь, - глаза Райана Бреннана сверкнули, - я не позволю в моем доме оскорблять тех, кто мне дорог. При этом, - заметил он, опустив глаза, - если вы, сэр, полагаете, что я чем-то обидел мисс Энн Хэдфилд, тем паче, как намекал доктор Мэддокс, соблазнил её, то уверяю вас, это просто вздор. Я готов присягнуть в этом на Библии.
   -И вы никогда не были к ней жестоки?
   -Hard words break no bones.
   -Смотря кому...
   -Об этом надо было думать её братцу, - не похоже было, что Райана Бреннана мучила совесть. - По-моему, прецедент увековечивает принцип, а договор - всегда дороже денег.
   -Но почему она вас в предсмертном письме называет вас исчадьем ада?
   Корнтуэйт не сумел смутить Райана Бреннана.
   -Я, полагая, что наши семьи породнятся, позволял себе ухаживать за ней. Она приняла мои слова слишком всерьёз. Она вообще всё принимала всерьёз. Но я не шутил и женился бы, если бы её брат всё не испортил.
   Донован слушал этот разговор с двойственным чувством. Он считал, что Райан прав, хоть и полагал, что он рассуждает излишне жёстко.
   Но Чарльз думал, что и сам Хэдфилд, по меньшей мере, поступил не по-джентльменски. Если ему не по душе была мисс Элизабет, он мог сказать об этом сразу, ведь отказ жениться он объяснял тем, что она некрасива. Но едва ли мисс Элизабет была иной полгода назад, когда они с Энн только приехали в Кэндлвик-хаус. Почему он оставался здесь так долго? Ведь он не мог не замечать, что его сестра влюбляется в Райана Бреннана. Почему он не уехал сразу? Чего ждал?
   При этом для самого Донована было большим облегчением, что теперь было твёрдо известно, что Райан Бреннан вёл себя по отношению к мисс Энн Хэдфилд безупречно, как истинный джентльмен. Да и мисс Элизабет в её обиде на Хэдфилда Донован тоже понимал.
   -Хорошо. Нелепо спрашивать, почему наложил на себя руки Патрик, можно понять его боль и потрясение. Он, видимо, подлинно любил мисс Ревелл. Но что случилось с мисс Кэтрин? Кто соблазнил её?
   Джозеф ухмыльнулся.
   -Стоит ли говорить дурно о мёртвых, сударь?
   -А что, ничего доброго о ней сказать нельзя?
   -Ну почему? - Джозеф пожал плечами, - она была доброй девочкой. Не менее доброй, чем её сестрица Шарлотт.
   -Я понял, - кивнул епископ, - семь смертей - а виновного нет?
   -Я тоже иногда хочу повеситься. Но не нахожу подходящей верёвки и приличного повода. Кто в этом виноват? - в Джозефе Бреннане снова промелькнул гаер. - Это логично. Не можешь жить - займись чем-нибудь другим. Если прав этот ботаник из Шропшира, и мы точно - потомки мартышек, то неужели подлинно надо было подниматься с четырёх лап на две, чтобы наложить на себя освободившиеся руки?
   Донован молчал. Он понимал, что эти, сидящие сейчас за этим столом, умны и сдержанны, хладнокровны и бесстрастны. Корнтуэйту ничего не добиться. Они едва ли лгали, что не чувствуют вины, - они и впрямь ее не чувствовали.
   Да и была ли вина?
  
   Эпилог.
  

Правда всегда побеждает.

Точнее то, что побеждает, всегда оказывается правдой.

Г. Лауб.

Если бы я держал в руке все истины мира,

я бы поостерегся разжать её, чтобы показать их людям.

Бернар Фонтенель.

  
   В течение следующей недели Донован завершил установку витражей в храме, снял копию с портрета Райана Бреннана и дописал портрет миссис Эмили Бреннан. Бреннаны ничуть не поскупились, заказав к новым портретам богатые позолоченные багеты. Щедро расплатились они и с живописцем: за каждый портрет мистер Райан Бреннан отсчитал двадцать гиней, за свой же - дал тридцать.
   Они простились накануне Троицы, и в последний день, который Донован провёл в Кэндлвик-хаусе, он стал свидетелем скромных свадебных приготовлений: планировалось только двойное венчание и тихий семейный ужин, после которого мисс Элизабет Бреннан предстояло стать хозяйкой Грант-Холла, а мисс Дороти Грант - войти молодой госпожой в Кэндлвик-хаус. Слуги суетились и готовили спальню молодых, взбивали перины и прикрепляли новые парчовые занавесы к балдахину огромной двуспальной кровати новобрачных.
   Донован счёл свой приезд в Шеффилд удачным. Он заработал вполне достаточно, чтобы при скромной жизни не знать нужды в течение целого года, кроме того епископ Корнтуэйт снабдил его рекомендательными письмами в соседнюю епархию в Солфорд, к епископу Герберту Вону, тоже искавшему витражного мастера.
   Чарльз простился с городом, побродив напоследок по ставшим уже знакомыми улицам, простился и с миссис Голди, на прощание по-матерински расцеловавшей его. Загрузил свой саквояж новыми вещами, а большой, купленный в Шеффилде сак - портретом Бреннана, папками с набросками и живописными принадлежностями.
   Выехал он из Шеффилда утром, почти на рассвете.
   К своему немалому удивлению, на станции Донован увидел знакомого человека: безошибочный глаз живописца уловил знакомый абрис спины и густой рыжеватой шевелюры. Тот обернулся - и Чарльз узнал Мэтью Лорримера. Мэтью, надо сказать, тоже узнал художника, хоть видел его в Кэндлвик-хаусе не более двух раз. Они поздоровались. Физиономия камердинера лучилась довольством, он сообщил Доновану, что отпущен господином к себе в Холлингворт - жениться.
   -Но уже в среду - назад, господин долго без меня не обойдётся.
   -А как же ваша жена?
   Лорример улыбнулся.
   -Мистер Бреннан сказал, она будет горничной у его супруги, леди Дороти Бреннан, и обещал, что будет платить ей, как платил Джейн Лидс. А Джейн уедет в Грант-Холл с госпожой Элизабет.
   Донован вежливо поинтересовался:
   -А вы давно служите у Бреннанов?
   -Без малого пятнадцать лет.
   -В последний год в Кэндлвик-хаус было невесело, - заметил Донован.
   Однако его собеседник с ним не согласился.
   -Почему? Старого хозяина, мистера Ральфа жаль, конечно, но мистер Райан ему не уступит. Настоящий хозяин и истинный джентльмен.
   -Но смерть несчастных братьев мистера Райана, мисс Ревелл... Хэдфилдов... Разве это не ужасно?
   Лорример пожал плечами.
   -Это вина мистера Ральфа, так я полагаю, - деловито бросил он уверенным голосом, появляющемся, как заметил Чарльз у самых вышколенных слуг, когда им случается обсуждать господские дела, - но и господа, конечно, разумны не были, - спокойно отметил Мэтью, - ведь поначалу твёрдо было договорено, что мисс Элизабет выйдет замуж за мистера Хэдфилда, а мистер Райан - женится на мисс Энн. Хорошо все задумано было. Умно. Сами посудите: мистер Хэдфилд приобрёл бы к своим трём тысячам годовых ещё две с половиной тысячи - доход с приданого мисс Бреннан, а потом, после смерти графа Хэдфилда, - и титул получил бы, и ещё добрых пять тысяч годовых. Живи да радуйся! И мисс Элизабет - она ведь влюбилась в мистера Хэдфилда, нравился он ей очень.
   Так нет же! - на физиономии Лорримера обрисовалась тень презрительного недовольства, - тут, откуда ни возьмись, прибыли эти сестрёнки Ревелл. Вы ж, я понимаю, не знаете тётку Винни, мамашу их, а она спала и видела пристроить одну из своих дочурок-нищенок в жены мистеру Райану, она и мистеру Ральфу вечно досаждала, деньги клянчила, то на фортепьянах девочек обучить, то по-французски. Да зачем этим девицам в Уистоне французский, помилуйте? - глаза Лорримера иронично блеснули, - с сороками картавить?
   Донован не знал, что на это ответить, просто развёл руками. Мэтью Лорример же оживлённо продолжал рассуждать о господских делах.
   -И что же вы думаете? Девицы эти, как приехали, проходу мистеру Райану не давали: то в коридоре попадутся, то в холле, в парк он выйдет - они тут как тут, пойдёт на конюшню - а они уже и там вертятся. Видимо, мамаша им указание дала - обольстить мистера Райана во что бы то ни стало.
   -Но мистер Райан на такое не способен, - пробормотал Донован.
   -Конечно, - с готовностью согласился Лорример, брезгливо сощурившись, - попасться в сети к трём провинциалкам - это кем быть надо? У мистера Райана - голова на плечах, а не горшок с отрубями, как у некоторых, - твёрдо кивнул Лорример, - однако тут эта вертихвостка, мисс Кетти, начала крутиться вокруг мистера Хэдфилда, видимо, хотела, чтобы мистер Райан взревновал, - глаза Лорримера иронично блеснули, - умно, ничего не скажешь. Да только, воля ваша, мистера Райана это взбесило: не для того он в Кэндлвик-хаус Хэдфилдов принимал да расшаркивался перед ними, чтобы судьбу нищих кузин устраивать. Да и мисс Элизабет, как заметила это, - тоже разгневалась. Вы только подумайте: бедная родственница из Уистона пытается перебежать дорогу и кому - госпоже! Это мыслимо ли?
   Чувствовалось, что Лорример всерьёз возмущён подобным нахальством.
   Донован внимательно слушал, одновременно ощутив, как в груди резко заколотилось сердце.
   -Однако мистер Райан сестрицу-то успокоил. Слово ей дал истинного джентльмена, что не допустит, чтобы мистер Хэдфилд женился не на ней. Слово он своё держит! Истинный джентльмен. В ту же ночь он мисс Кетти на сеновал опрокинул, на следующий день - мисс Летти оприходовал. Стал им обеим безделушки дарить, шляпки там, цепочки да кулончики. Заметив это, взбесилась мисс Шарлотт. Она-то себе цены сложить не могла, старшая она к тому же, а тут сестрички её обошли в битве за принца-то на белом коне. Ну, мистер Райан не стал обижать мисс Шарлотт. Переспал и с ней.
   Донован молча слушал. Сказать ничего не мог. Язык его прилип к гортани.
   -Тут, однако, конфликт у мистера Райана случился с дядюшкой Джо. Тот, не будь дурак, заприметил, что Райан девицу эту, Летти, на конюшне в хвост и в гриву отделывает...
   С трудом сглотнув, Чарльз спросил:
   -Мистер Джозеф шантажировал его?
   -Что? - опешил Лорример, - Джо? И не думал даже. Мистера Райана? - он покачал головой, - его не пошантажируешь. Клянчить Джо начал, ныть и канючить, и всячески досаждать мистеру Райану. "Почему это у него, мистера Райана, три бабёнки, а у него, дядюшки Джо, кроме перезрелой горничной Мэйбл, - ничего? Где справедливость, мол? Где честь и совесть, где уважение к старшим? И это, мол, поведение истинного джентльмена?"
   Донован нашёл в себе силы продолжить разговор.
   -И что мистер Райан?
   -Мистер Райан - не скаред какой-нибудь и, вообще, джентльмен весьма образованный. Он и о справедливости, и о чести, и о совести тоже, уверяю вас, представление имеет. Говорю же, истинный джентльмен. Да и мистера Джозефа он уважает, родственник ведь. Он и говорит дядюшке: "Да подавись ты, мол, козёл старый, бери любую, только отвяжись, и чтобы тихо всё было". Ну, мистер Джозеф, надо сказать, тоже не промах. Он недаром-то все ночами в своей лаборатории сидел-то. Образованный человек. Он и сам сказал: "Money spent on the brain, is never spent in vain" Есть у него пара-другая настоек, сам их он изобрёл, - закачаешься. То мерещиться невесть что начинает, то голову начисто сносит. А уж всякие снадобья да травки - любую хворь залечат. Ну, мистер Джозеф, натурально, мисс Летти одну такую травку и подсунул. Той так понравилось, что она - не поверите, мистера Райана совсем позабыла и всё время кувыркалась с мистером Джозефом в его спальне. Впрочем, мистер Джо, когда заметил, что мистеру Райану мисс Шарлотт опостылела, так он и её оприходовал, а мисс Летти отдал пока груму - Майклу Блэкмору и его конюхам, а после и Кетти, - они сначала вдвоём с мистером Райаном её делили, а после она целиком в ведение мистера Джозефа перешла. Но та всё бунтовала, пока её Джозеф порошком заморским не приручил. Но, вы не думайте, - отметил Лорример, - разумеется, приоритет мистера Райана Джо всегда соблюдал: как только тот любую из девок требовал, - её тут же в ванной отмывали и ему приводили.
   -Постойте, - ошеломлённо пробормотал Донован, - а как же их брат, Томас? Как от него это скрыли?
   Лорример удивился.
   -С чего бы это? Никто от него ничего не скрывал. Мистер Ревелл, он немного... не такой как все, всё около конюхов, знаете ли, наших ошивался, да грума обхаживал. К тому же мистер Райан скупил его векселя, долгов у него - под пятьсот фунтов, в основном, карточные проигрыши. Он и сам сестриц иногда к мистеру Райану в запасную спальню приводил через чёрный ход. А уж как кучера нашего любил...
   Донован закусил губу и ничего не сказал.
   Лорример же продолжил.
   -Теперь, само собой, мистер Райан не боялся, что мистер Хэдфилд на какой-нибудь из этих мисс Ревелл женится. И всё бы ничего, все довольны были, да тут мистер Ральф, он все желудком маялся, в ночь за три дня до Нового года после приступа умер. - На лице Мэтью Лорримера обрисовалась печальная гримаса. - Мистер Райан, надо сказать, огорчился страшно, да и мистер Джозеф тоже, но что поделаешь?
   Донован вынул из кармана платок и вытер вспотевший лоб.
   -А он любил отца?
   -Мистера Ральфа - мистер Райан? Почему нет? Они друг друга прекрасно понимали.
   -Он был порядочным человеком?
   -Мистер Ральф? Да, конечно, и всегда об этом говорил: "Создай себе реноме высокоморального человека, и только потом зажимай в углах горничных" Сам он подружку имел в городе, миссис Фоули, поселил её рядом с банком, а так как в банке бывал часто - и туда всегда захаживал. А с горничной - Рейчел - исключительно в апартаментах братца встречался. В своих - никогда. И сынок его - точь-в-точь такой же. В своих апартаментах никого никогда не принимает. На сеновале да на Дальнем выгоне, что ли, места мало?
   Донован вздохнул.
   -Ну, на похороны, понятно, братцы-то мистера Райана все приехали, - продолжил между тем свой рассказ Мэтью, - завещание никого не удивило, мистер Ральф всегда о распоряжениях на случай смерти говорил - так и распорядился. Всё - Райану, братьям он должен давать по тысяче фунтов в год, матери - доход с сорока тысяч, да сестре - приданое. Всё было гладко да ладно.
   Но тут вдруг всё пошло кувырком. Мистер Уильям, как увидел мисс Летти, которая к тому времени под каждым конюхом перебывала, так воспылал страстью. Полюбилась ему эта сатана - пуще ясна сокола! Такая незадача. Мистеру же Мартину мисс Кэтти по сердцу пришлась, а мистер Патрик голову потерял от мисс Шарлотт.
   Мистер Райан, сами понимаете, не одобрял подобное. Он категорически приказал девок этих - домой отправить. Траур в доме, не до них было. Мисс Элизабет тоже считала, что отправить их надо в Уистон. Считала, что дядюшка Джозеф и братец Райан пока и горничными обойдутся, нечего тут этим делать.
   Однако братья скандал мистеру Райану закатили, потребовали, чтобы он не смел распоряжаться тем, где кузинам жить. Ну, мистер Райан, хоть и занят был вступлением в наследство, хлопотами по имению и ухаживаниями за мисс Хэдфилд, разозлился. Не любил он, когда его хозяином не признавали. Дядя Джо, надо сказать, разделял его возмущение: девки почуют, что за ними молодые кобеля увиваются, ещё, того и гляди, от рук отобьются! Не нравилось ему это.
   - А не боялись они, что девицы всё расскажут?
   Лорример вытаращил глаза.
   -Ну, это только если совсем умом тронутся. Никто их силой не брал, сами за принцем охотились, ну в силок и попали, как болотные курочки-то. Нечего было ноги раздвигать!
   -А Уильям?
   -Ну, история эта с мистером Уильямом, чего и говорить, случайно вышла. Он мисс Летицию в её комнате не нашёл, а конюх ему сказал, что она на Дальний выгон кататься поехала. Он на лошадь - и за ней. А на Дальнем выгоне с девицей как раз грум наш и конюх резвились. Нехорошо вышло, да кто ж виноват-то? Говорил же мистер Райан мистеру Уильяму, чтобы тот в свой Кембридж после похорон катился! Так нет же...- Лорример пожал плечами.- Глупо, конечно, вышло.
   Донован молчал.
   -Только тут беда случилась с мисс Кэтрин... ну, Бог весть, кто набедокурил, но - затяжелела девка, а скандалы мистеру Райану ни к чему были. Он и говорит мистеру Джозефу, мол, как хочешь, но чтобы шлюха эта порожняя была. Ну, мистер Джозеф ответил, это, мол, пара пустяков, но сам, не будь дурак, подкатил к мистеру Райану. Натурально, чтобы он ту тысячу фунтов, что Уильяму причиталась, ему бы перечислял, Джозефу.
   Ему-то самому братец Ральф сущие гроши оставил - пятьсот фунтов в год. Ну, мистер Райан, он человек души щедрой, не сквалыга какой-нибудь, дам, говорит, подавись ты, потаскун старый. Ну, мистер Джозеф пробурчал, что нечего, мол, котлу-то горшок чёрным называть, сам-то, небось, не белее, но девицу от лишней тяжести в тот же вечер избавил. Но не забыл при этом подумать, что две-то тысячи фунтов лучше одной, а три - это и вовсе отлично, и если что с другими племянниками случится - бедней он не станет. Мистер Райан, правда, часто говорил ему, что пресыщение куда чаще бывает причиной скуки, чем неудовлетворённые желания, но мистер Джо завсегда отвечал, что желудок у него здоровый и пресыщения он не боится. У него-де касторка имеется - и в изобилии.
   Лорример отбросил со лба прядь волос и оживлённо продолжил:
   -Ну и, натурально, призвал мистер Джозеф конюхов, затеяли они вечеринку с Кетти, а сам Джо племянничку Мартину о том и сообщил. Мистер же Мартин, как эту забаву увидел, побелел как мел, да и выскочил с конюшни. Сел он на свою лошадь да погнал на Дальний выгон - в себя прийти. Да только сердце у него всегда слабое было...
   Донован почувствовал, что у него кружится голова и темнеет в глазах.
   -Тут мистер Райан разгневался, он мистера Мартина любил. Поскандалили они было с дядюшкой, но тут обнаружил мистер Райан, что мистер Хэдфилд, который до того всё по местным борделям бегал, хоть и скромника из себя корчил, влез в постель к мисс Кэтрин, правда, это после травок-то мистера Джозефа - пара пустяков была, ноги у неё при виде любого мужика - сами разъезжались. Только он, вы только представьте себе такого остолопа, думал, что она-де чиста и непорочна. И устроил ей скандал, что, мол, не ждал такого, и потребовал сказать, кто её совратитель? Ну, та, не будь дура, понимала, в чьём доме живёт, и что возврата в Уистон ей нет, и ничего ему, конечно, не сказала.
   А тут узнала про это всё мисс Элизабет. Ей, натурально, Джейн всё донесла, подслушав разговор мисс Кетти с Нэдом. Разозлилась мисс Элизабет на мисс Кэтрин, мочи нет. Встретила она её как раз перед ланчем, да и говорит, что про все её шашни сообщит в Уистон, и её туда же завтра и отправит.
   Донован заледенел.
   -Когда мисс Кетти из окна сиганула, - продолжил Лорример, - мистер Хэдфилд дураком несусветным оказался. Он до того выследил, что братец Томас сестрицу отводил к мистеру Джозефу, ну, его и заподозрил, и стал угрожать ему, что за соблазнение, мол, племянницы он его в каталажку упрячет. Неприятная ситуация вышла, что и говорить. Мистер Джозеф взбесился и рассказал всё Райану. Тот, большого ума человек, понял, что мистер Хэдфилд - просто идиот, и рассчитывать на него глупо, тем более что внимания он никакого мисс Элизабет не выказывал. А раз так - чего за него держаться?
   Обсудили они все с мистером Джозефом - одна-то голова хорошо, а две - лучше, и вызвал мистер Райан мистера Хэдфилда на разговор о женитьбе. Тот прямо и сказал, что родниться с Бреннанами не хочет, но заюлил: знал он, что сестрица-то его, мисс Энн, совсем голову из-за мистера Райана потеряла. Но мистер Райан из дома его, воспользовавшись этой ситуацией, выставил, а Джозеф этим же вечером случайно как бы привёл мистера Хэдфилда как раз к спальне Райана - по договорённости их. Тот свою сестрицу там и увидел: Райан сказал ей мимоходом, что они расстаются, и она как раз к мистеру Райану заявилась - отношения выяснять: он же ей до этого всё про любовь твердил. Ну, мистер Райан разговор затянул, потом отправил девицу восвояси, сам же в Грант-Холл уехал, а мистер Джо сказал тогда мистеру Хэдфилду, что, если не заткнётся он, то весь Шеффилд будет знать, под кем его сестрёнка ночи проводит. Тому дурно стало, а дядюшка Джо его как раз настойкой-то из фляжки своей охотничьей и попотчевал, от которой ум за разум заходит.
   Донован закусил губу до крови
   -Ну, куда мистер Хэдфилд делся, - про то никто не знает, - продолжал Мэтью.- Но по болотам в ливень - это не по бульвару в день воскресный, - философски рассудил Лорример. - Мистер Райан, скажу вам, искал его с удовольствием, знал ведь, если с мистером Хэдфилдом что случится, - графский титул и наследство Хэдфилдов лет через десять ему перейдут и совсем нелишними будут, и за проделку эту он мистеру Джозефу отдал ту тысячу в год, что Мартину причиталась, и снова они не разлей вода стали.
   Однако неправда то, - вытаращил глаза Лорример, - что мистер Райан - любовником был мисс Хэдфилд. Он вовсе спать с ней и не собирался, ему даже в голову это не приходило. Он её иначе, чем психопаткой, по которой Мидлвуд плачет, не называл и её любовными бреднями просто развлекался. А уж книжки эти любовные, что она ему все давала - то под кровать засунет, то на полки запихнёт - терял вечно и говорил, что они только на подтирку в нужнике и годятся. А то, что молодая леди глупостей наделала - кто же виной-то?
   Чарльз почувствовал странное изнеможение.
   -А.... мисс Шарлотт и мистер Патрик?
   -А причём тут мистер Патрик? - изумился Лорример, - то отдельная история. Мистер Патрик, обнаглев вконец, потребовал от мистера Райана доли братьев, которая давно уже к тому времени мистером Райаном отдана была дядюшке Джо. Мистер Патрик хотел пофорсить перед мисс Шарлотт, которая его, сумасшедшего, как огня боялась. А тут ещё Кетти и Летти попросили мистера Райана выделить им по тысяче или две фунтов - мол, с такими деньгами они в Уистоне кого-нибудь найдут. Тем более что дядюшка Джо им пообещал - если хорошо себя вести будут - на прощание непорочными их снова сделать: и то сказать, медик он, ему это пара пустяков. Сам он девочек, когда юбки им задирал, всегда успокаивал: "Nobody dies virgin cause life fucks everyone" .
   Донован молча слушал.
   -Ну, мистер Райан подумал, - снова продолжил Лорример, - что пообещать, - это ещё не вынуть деньги, к тому же, не хотел он, чтобы девочки нервничали. Заботливый он очень. Дам, говорит, не волнуйтесь. Чётко так сказал. Впрочем, он всегда говорил: "Откровенность и определённость - вот что нужно, если вы хотите скрыть собственные мысли и запутать чужие". Ну и, натурально, мистер Райан после этого говорит Патрику, не могу, мол, тебе деньги отдать, девочкам пообещал.
   А мистер Джозеф-то понимал прекрасно, чай, мозги-то всегда при нём, что пока мистер Патрик жив, его финансы всё равно под угрозой. В любой момент Патрик мог потребовать долю Уильяма и Мартина. А тут ведь ещё и мисс Элизабет, - Лорример лукаво сощурился. - Не любила она братца Патрика, скажу я вам, ох, не любила. И то сказать, душа у неё нежная, как цветок, ранимая, а мистер Патрик ей одно твердил: "ведьма да уродка..."
   Каково? Да будь вы ангелом кротости, и то раздражает подобное непомерно, а мисс Бесс к тому же вовсе и не ангел-то кроткий. И от кого бы такое слушать-то? Не дикобразу ежа в колючести упрекать! Короче, поняла она суть дядюшкиной проблемы, ибо чем-чем, а мозгами её Господь не обидел, и подкатила к Джозефу. Ну, мистер Джозеф, скажу вам честно, всегда мисс Бесс уважал. Отлично они друг друга понимали. План они и придумали. Ну и говорил мне после мистер Джозеф: "Приведи мисс Шарлот в подвал, там кровать старая стоит, можешь поразвлечься. Только ухо держи востро" Я знал, что мистер Патрик наверху с больной ногой лежит, и спрашиваю: "А чего же востро-то?" Ну, мне мистер Джозеф говорит: "Патрик может пожаловать" Не совру, перепугался я, но мистер Джозеф дал мне десять гиней и пообещал похлопотать, чтобы мне жениться господин разрешил. Стоило рискнуть.
   Донован только кивнул. Сил говорить не было.
   -Ну, я Шарлотт в подвал заволок, как уговорено было, она мне никогда не отказывала, а тут смотрю - точно, Патрик идёт. И ведь еле тащится, на ногу-то ступить не может! Лежал бы, дурень, в постели-то! Сам-то он всегда говорил, что жизнь, мол, измеряется не количеством вздохов, а количеством моментов, которые захватывают дыхание. Ну, тут у него, конечно, дыхание здорово спёрло...
   -А кто ему сказал, что вы в подвале? Ведь не мисс Элизабет...
   -Нет, она послала свою горничную к его камердинеру, дураку Джону Слоуперу. Рассказала ему Джейн, что видела мисс Шарлотт с мужчиной в подвале. Этот дурак всё господину тотчас и пересказал, - Лорример утвердительно кивнул, словно призывая своего собеседника в свидетели человеческой глупости. - Ну, натурально, когда он нагрянул, я стрекоча дал, лестницу-то я знал, как свои пять пальцев. А он, идиот набитый, мне вслед лампу кинул. Разбилась она рядом с мисс Шарлотт об стену, перепугалась мисс до смерти, тут дальше - тьма настала кромешная, я на карачки упал, ступеньки руками нащупал, проскочил два пролёта, да на третий этаж и выскочил. Отсиделся на чердаке. Потом вернулся тихонько, а там уже толпа собралась. Ну, я - человек честный, всё чин по чину мистеру Райану и рассказал. Что всё сделал, мол, как господин Джозеф велел, про Патрика рассказал, и как удрал я. А что мисс Шарлотт упала с лестницы - про то я только от коронера узнал.
   -А мистер Патрик?
   Лорример хмыкнул.
   -Дурак он, мистер Патрик. Никогда ни в чём удержу не знал. А ведь правильно говорил мистер Райан: безумства надо совершать осторожно, предварительно сто раз всё обдумав. А уж эта страсть к мисс Шарлотт! "Love is delusion that one woman differs from another" - вот что повторял всегда господин Райан. И ведь когда сам мистер Райан понял, что переговоры с Грантом удачно идут, тот за сестру аж сто тысяч в государственной ренте дать согласился, предлагал же мистер Райан Патрику жениться на мисс Хэдфилд! Неплохо было бы. Пятьдесят тысяч на дороге не валяются. В семье такие деньги остались бы, разве плохо? И Джозефа этот план устраивал - тогда бы Патрик о доле братьев и не заикнулся бы. Но тот ни в какую. Ну, не дурак ли?
   -А мистер Джозеф? Он был доволен тем, что случилось с мистером Патриком?
   -Мистер Джозеф всегда говорил: " Будь оптимистом, все люди, которых ты ненавидишь, всё равно рано или поздно умрут" Умнейший человек. Чего бы ему быть недовольным? Теперь у него годовой доход - свыше трёх тысяч фунтов, а так как живёт он у племянника на всём готовом, эти денежки ему пойдут на карманные расходы. Плюс - мисс Летти, молоденькая девка, ядрёная, всегда под боком. Разве плохо?
   -И его не мучила совесть?
   -С чего бы? - удивился Лорример, - он всегда твердил, что у некоторых кругозор - это круг с нулевым радиусом. Они называют его точкой зрения. А на мир надо смотреть широко...
   По счастью, они уже приближались к Холлингворту, и Мэтью Лорримеру пора было выходить.
   После их вежливого расставания, Донован снова вынул платок и утёр вспотевшее лицо. Ему казалось, что он одновременно стёр с глаз многодневное наваждение, но в итоге в глазах совсем не просветлело. За окном дилижанса сияло летнее солнце, ветерок, проникая в открытое окно, чуть шевелил занавеску и доносил внутрь стрекотание кузнечиков и неумолчный напев насекомых. Скрипели рессоры кареты, разговаривали попутчики, - но Донован не слышал ничего, он словно оглох от недавнего душевного потрясения.
   Добравшись до Солфорда, Чарльз в гостинице распаковал папку с офортами, поставил на мольберт портрет мистера Райана Бреннана. Долго всматривался. Этот человек, столь восхищавший, теперь словно умер для него - и эта смерть изменила написанный на полотне облик: проступил ледяной и безжалостный холод глаз, резче обозначилась твёрдая линия красивых губ, заметны стали высокомерие и надменность человека, полагающего, что законы людские и Божьи написаны не для него. Сын ведьмы и хладнокровного, лицемерного мерзавца, сумевшего одурачить всех вокруг личиной добропорядочного человека, Райан Бреннан унаследовал бесстрастие матери, её безразличие к добру и злу, и фарисейское, ханжеское двуличие отца.
   Теперь Донован сам укорял себя за слепоту, хоть и понимал, что просто был ослеплён красотой, - земной, преходящей, лживой и тленной. Красота - солнце художника, но на солнце нельзя долго смотреть... Несчастная мисс Энн была права. I never forget faces, but in your case I would be glad to make an exception , подумал Донован. На какой-то момент Чарльзу захотелось бросить в огонь портрет и эскизы, слепки с этого удивительного лица, но он, подумав, покачал головой. Этот поступок был бы для него трусостью. Слабостью. Самоубийством.
   Нет. Он оправит этот портрет в раму и всегда будет возить с собой. Он даже выставит его в Лондоне.
   Как укор его слепоте.
   Как кару его наивности.
   Как расплату за глупость и склонность одурачиваться красотой.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   "Мужчины не занимают меня, женщины тоже..." (англ.)
  

124

  
  
  
  

Оценка: 9.48*12  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  В.Десмонд "Золушка для миллиардера " (Романтическая проза) | | С.Шавлюк "Особенные. Закрытый факультет" (Попаданцы в другие миры) | | О.Гринберга "Тринадцатый принц Шеллар" (Любовные романы) | | К.Кострова "Горничная для некроманта" (Любовное фэнтези) | | У.Соболева "Отшельник" (Современный любовный роман) | | н.Шкот "Купленный муж " (Любовное фэнтези) | | Тори "Я - луна! (мир оборотней - 5)" (Любовное фэнтези) | | Д.Сугралинов "Level Up 3. Испытание" (ЛитРПГ) | | И.Светинская "Королева сильфов. Часть 2" (Любовное фэнтези) | | А.Минаева "Я выбираю ненависть" (Любовное фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Арьяр "Тирра.Невеста на удачу,или Попаданка против!" И.Котова "Королевская кровь.Темное наследие" А.Дорн "Институт моих кошмаров.Никаких демонов" В.Алферов "Царь без царства" А.Кейн "Хроники вечной жизни.Проклятый дар" Э.Бланк "Карнавал желаний"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"