Михалев Геннадий Николаевич: другие произведения.

Пурга

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:


   (действия происходят в 60-е годы XX века в СССР).
  
   Часть первая.
   Дует бешеный цепкий ветер. Лохматые вихри снега клубятся над тундрой, точно облака пара над закипающим гигантским котлом. Горы, отчетливо синевшие вдали еще несколько минут назад, как-будто отодвинулись дальше и теперь едва различаются среди помутневшего неба. Стремительный поток воздуха шумит монотонно и гулко, как отдаленный плеск водопада в ущелье.
   Идти трудно. Лыжи постоянно зарываются в туповерхие гребни наносов, и чтобы не сбавлять скорость, приходится лавировать между ними, как на слаломе. Похоже на то, что влип, подумал Радин, налегая на палки. От быстрой ходьбы жарко. Сердце колотится, как перегретый мотор. Хочется сбросить куртку. Но вместо этого пришлось лишь повыше поднять меховой воротник: стоит подставить лицо ветру и -- тотчас получишь увесистую снежную оплеуху. Оледенелые снежинки иглами вонзаются в кожу, оставляя на ней багровые полосы, как после ожога крапивой. "Не успею, вот-вот навалится...". Он посмотрел вдаль, где только что потемневшие очертания города полностью растворились в тумане и почувствовал, что ему становится не по себе. Остаться в поле один на один с пургой -- ощущение не из приятных. Утащить ноги из ее хватки удается не каждому... .
   Впервые в эти места он приехал одиннадцать лет назад. Голые, почти необитаемые снежные поля сначала его раздражали. До этого он работал в Сибири. Привык к лесу. И увидев здесь однообразное пустое пространство, где ему предстояло обосноваться надолго, а может быть, и на всю жизнь, захандрил и тут же написал жене, что работа его вполне устраивает, но он не сможет остаться в тундре, потому что природа здесь слишком обижена... . Конечно, получая назначение на север, он не надеялся встретить там заросли кипарисов; и всё-таки не мог представить себе, что безлесье и снежная пустошь может подействовать на него так угнетающе. Но в тундре он всё-же остался, а неприязнь к ней вскоре рассеялась. И хотя где-то в уголке души затаилась тоска по тягучему запаху сосен, по трескотне лесных обитателей, к северу он привязался накрепко: и к летней пестроте тундры и к строптивой зиме. Скупая на первый взгляд природа больше его не пугала и не казалась такой безрадостной и унылой. Он изучил и понял ее на собственном опыте. И не даром по едва уловимым приметам он не редко мог угадать, будет ли завтра мороз или разразится пурга, хотя зима порой подносила ему такие сюрпризы, которые приводили его и в растерянность, и в восхищение. Возможно, он и полюбил ее за такое непостоянство, как любят иных женщин за их стихийный характер.
   С утра Радин обошел установки вместе с буровым мастером. Из четырех буровых работала только одна. Они остановились у подножья только что выбывшей из строя буровой и долго молча смотрели на неподвижный конец трубы, уходящей в землю. Радин стукнул разводным ключом по металлическому каркасу вышки. Пульсирующий жесткий отзвук удара пробежал по каркасу вверх-вниз.
   - Что будем делать дальше? - сказал Радин.
   - Об этом нужно спросить того, кто снабжает нас таким оборудованием. Заклинило. Должно быть, моющий раствор замерз по всей длине труб. Обратно их не вытянешь. Значит, все начинай заново. Два месяца работы, плюс стоимость материалов вылетели вот в эту самую трубу. Хотя бы на одной пройти через мерзлоту.
   - А если и последняя откажет?
   - Это уж, как говорится, что Бог пошлет... .
   - С Бога у нас с тобой взятки гладки. Я вот что думаю: отправлюсь-ка я, пожалуй, в город. Позвоню в Москву и устрою кое-кому скандал. Поставщики наши совсем обнаглели, а в министерстве, как видно, не чешутся. Ковыряйся здесь, как знаешь. Так что принимай бригаду. Думаю, что дня через три-четыре вернусь.
   - Подождал бы, когда придет вездеход. Погода сейчас капризная.
   - Полторы недели? Тянуть больше некуда. И рабочие начинают злиться. Им тоже не хочется сидеть сложа руки, да выкармливать блох.
   - Дело твое. Будешь на базе, передай, чтобы нам картошки и луку подкинули. Не забудь лыжи намазать. Все будет лучше идти. Мазь у меня в тумбочке.
   Радин зашел в домик, приютившийся у подножия буровой вышки. Было накурено. За столом, накрытым старой пожелтевшей газетой, играли в карты.
   - Напаровозили, - сказал Радин, распахнув двери настежь -- топор можно вешать... .
   Ему никто не ответил. Радин надел ботинки, вытащил из-под кровати лыжи и, подойдя к одному из картежников, сказал:
   - Послушай, гроссмейстер, натри-ка мне пожалуйста лыжи. Тороплюсь.
   - Куда это ты собрался, Григорий Иваныч? - спросил "гроссмейстер", вставая из-за стола -- Уж не на зайцев ли?
   - Может и на зайцев... . На городских. Которые вроде тебя трепаться любят.
   - Неужто в город?
   - В город.
   - Брось ты смешить публику. Потащишься за двадцать пять километров... . Уж если что надо, пошли кого-нибудь помоложе. Хотя бы Ваську. Делать ему пока все равно нечего. Буровая застыла.
   - Какого Ваську, старый осел! - прервал его второй картежник, ухмыльнувшись рыжеватой щетиной усов. Видишь, невтерпеж человеку стало. У Григория Иваныча жена в городе... . Наверно, ты свою Пелагею тоже не доверил бы Ваське... .
   - Отчего бы и нет, если он сможет..., - загоготал первый.
   - Хватит скалить зубы. - сказал Радин -- В город иду затем, чтобы поскорее выколотить новые электробуры. А то вы одурели тут от безделья. Вместо меня остается Акимов.
   Радин накинул на плечи вещевой мешок и, забыв попрощаться, вышел. Термометр, висевший у входа, показывал двадцать градусов. Ветра не было. "Погодка, кажется, в самый раз," - подумал он, прикрепляя лыжи.
   Радин шел мягким накатистым. Такие прогулки ему были не впервой. Дышалось легко. В воздухе чувствовался тот особый запах, который Радин привык ощущать вот уже в течение многих лет -- запах тундры. Кусок сахара не помешал бы, спохватился он, вспомнив, что не положил в мешок ничего съедобного. Ладно, часа за три проскочу, а там -- семейный обед... .
   Январское солнце замазало крутые проемы гор пятнистой оранжевой краской, болезненно-бледно осветило уголок неба, но, будто придавленное мощной грудью Урала, не сумело из-под него выбраться и стало быстро тонуть, так и не показавшись над тундрой. Полярный день торопливо уползал за горы.
   Ветер налетел сразу. Сердито рванул штанины, растрепал волосы. Радин достал из мешка шапку, надел ее и подвязал уши. По тундре поползли колючие языки поземки. Радин посмотрел в сторону, откуда дул ветер. У самого горизонта на темном фоне низкого неба широким грязным пятном выделялось облако. Буран, подумал он. А до города еще шагать и шагать... . Километров десять, не меньше. Даже укрыться негде. Ни подходящего кустика, ни холма. Пустыня... . Он растеряно оглянулся и неожиданно для самого себя, не более, чем в полутора километрах, несколько в стороне от его пути к городу увидел коробку дома, почти полностью занесенного снегом. Раньше он как-то не замечал его, хотя проезжал здесь ни один раз. Ему даже показалось, будто из длинной трубы льется легкий дымок. Радин поправил крепления лыж, выбил из-под ботинок снег и направился к дому. Близость жилища его несколько успокоила, но добраться до дома раньше, чем начнется пурга, тоже было не так просто. Она могла наброситься в любую минуту. Пришлось выложить все свое лыжное мастерство. Он бежал, как на гонках, из всех сил, задыхаясь и слабея от напряжения.
   Пурга настигла его, когда до цели оставалось шагов двести. Упругая снежная лавина обрушилась на тундру со всей своей яростной силой, смешав все в едином неистовом круговороте. Ветер хлестал в спину, бросал в лицо раскаленные клочья снега, слепил глаза, покрывая ресницы тяжелой ледяной коркой. Казалось, что снег валится одновременно со всех сторон, давит сверху и стремительно вырывается из-под земли. Вот она настоящая пурга! Радин любил ее за могучий размах и ненавидел сейчас за слепую жестокость.
   Теперь его продвижение к дому напоминало игру в "жмурки", когда играющему завязывали глаза, давали ему в руку ножницы, а тот должен был подойти с подвешенной на нитке вещице и отрезать ее. В случае удачи вещица доставалась ему. Всего двести шагов до укрытия. Но если не собрать всю свою волю в кулак, проиграешь... . Можно пройти от него в четырех шагах, и тогда уж ничто, кроме случайности, не поможет отыскать дом.
   Наконец дом вынырнул из метели, как из воды. Только сейчас Радин почувствовал, как он устал, как неприятно льнула к спине рубашка. Тяжело дыша, он смахнул со лба пот и осмотрел дом. Его северо западная сторона от земли до самой верхушки трубы была завалена снегом и походила на огромный ком. Вместо окон, которые строители предусмотрительно сделали с юга, чернели квадратные дыры. Создавалось гнетущее впечатление опустошенности. Окна были выбиты вместе с рамами.
   Радин влез в окно. Дом походил на обычный барак, он разделялся на четыре комнаты и длинный узенький коридор. От дверей ничего не осталось. Видно, они пошли на костер или в топку, так как повсюду валялись обломки досок и щепы, а на полу виднелись следы топора. Круглая обитая железом печь была разворочена. Рядом с ней лежала изуродованная раскладная кровать и наполовину истлевшая рукавица. Радин подошел к окну, закурил, пересчитал спички. Их оставалось тридцать. Одну половину он оставил на месте, другую тщательно завернул в носовой платок и положил в нагрудный карман куртки. Хотя по комнате порой проносился ветер, а в окнах крутился снежок, вначале Радину показалось здесь тепло и даже уютно. Но как только он немножко остыл после лихорадочной гонки, сразу почувствовал холод. Промокшая рубашка облегала плечи металлическим обручем. По телу пробежала дрожь. Стемнело. Радин на ощупь отыскал несколько щеп, расколол их ножом, укрепил на полу между двумя кирпичами, зажег. Щепки, тихонько потрескивая, ровным пламенем осветили похожий на щель коридор. Получилось что-то вроде лучины. Он поднес руки к огню. Огромные тени ладоней тревожно метнулись по стенам и поглотили тонкие язычки пламени. Кругом стало серо и холодно. Так не пойдет, подумал он. Надо что-то устроить. Он разломал печь, отобрал уцелевшие кирпичи, двумя рядами выстелили из них в коридоре небольшую площадку, обложил ее широким барьером, чтобы искры не подожгли пол и, собрав в кучу щепки, разжег костер. Огонь нужно было поддерживать постоянно. Он вытащил из костра горящую щепку и пошел и пошел по комнатам, высматривая, где бы можно было настрогать щеп или выломать половицу. Сосновые горбыли поддавались с трудом. Все же несколько досок он отодрал и переломил их пополам. В одной из комнат он обратил внимание, что на подоконнике нет барьерчика из снега, как во всех других окнах, кроме того, через которое он пролез сам. Очевидно, кто-то, вылезая, сбил его совсем недавно. Радин невольно оглянулся. Он подошел к окну. На полу крутой горкой лежал снег, на котором темнели следы чьих-то огромных лап. Волки, подумал он. Зимой они появляются здесь редко и почти всегда стаями. А вдруг этот заброшенный дом -- их логово? Осматривая пол, он еще раз обошел весь барак. Странновато, подумал он. Следы только в одной комнате. Может, забрел один случайно... . Но если вместе с ним в гости пожалует стая, не возрадуешься... . Радин бросил в огонь обломок доски, снял меховую куртку, рубашку и, поворачивая их то одной, то другой стороной, стал сушить. Густой желтоватый пар ударял в нос кислым запахом пота. "Как из клозета...," - сказал он, рассеяв взмахом руки ядовитое облако. Внезапно до него донеслись звуки, не похожие ни на вопли метели, ни на привычный шум в высокой барачной трубе. Радин насторожился, пытаясь уловить в монотонном ворчании ветра что-нибудь постороннее. "У-у-у," - послышалось снова в крутящейся тьме. "Волки," - пронеслось у него в сознании - "сожрут... ." - и им овладели ужас и отвращение - "Нет, уж лучше околеть в снегу, но только не это...". Радин оделся и, сдирая в кровь пальцы, выломал из пола несколько досок -- и для костра, и для обороны. "Откуда только сила берется?" - подумал он, взглянув на увесистые горбыли, лежавшие у его ног.
   Где-то рядом раздался приглушенный крик: "Га-рю-хин!". "Э-эй! Кто там?" - ответил Радин, выбравшись из окна. "Гарюхин!" - снова позвал голос. Радин шагнул в темноту и чуть было не столкнулся с массивной обледенелой фигурой, похожей скорее на снежную бабу, чем на живого человека.
   "Погодка...," - басил незнакомец - "два часа трепыхаюсь в сугробах. Еле ноги держат. Думал, конец...". Радин помог ему забраться в окно, усадил у костра, а сам расположился напротив.
   Незнакомец был высокого роста. Рыжеватая густая бородка аккуратно обрамляла его сухое лицо. Коричневое пальто с огромным воротником из ондатры сидело на нем щеголевато, изобличая, изобличая привычки спортсмена или солдата, немало послужившего в армии.
   - Меня зовут Шацкий.
   - Радин, - представился хозяин костра.
   - Очевидно, вы здесь тоже не по профсоюзной путевке?!
   - Шел со скважины. Я геолог.
   - У меня проще. Ехали в город на вездеходе. Водитель, в общем-то -- отличный малый. Вытащит свою машину откуда угодно. Так прошлой осенью угодили мы с ним в речку. Лед был еще недостаточно крепкий. Нос машины торчит на суше, а задняя часть в воде. Чуть было под лед не затянуло. Выкарабкался. Сегодня мотор заглох. До города-то оставалось рукой подать. Крутили, вертели -- никаких результатов. Сели аккумуляторы. Я оставил его в машине, а сам решил добраться пешком, чтобы выслать за ним кого-нибудь. Сначала шел правильно: еще видна была наезженная колея. Когда замело, стал нащупывать дорогу ногами. Понял, что сбился. Повернул назад. Кричал, свистел -- никакого ответа. Неизвестно, чем бы закончился этот рейд, не наткнись я на вас.
   Изнуренный вид и движения Шацкого говорили о том, что он основательно вымотался. И только глаза, цвет которых было трудно разглядеть в полумраке, смотрели с неприветливым, жестким спокойствием. Радин ловил его леденящие взгляды, от которых по телу пробегали мурашки, с каким-то подсознательным страхом. Расклеились нервы, подумал он, скрестив на груди руки, чтобы собеседник не видел, как они подрагивают... .
   - Признаться, я здорово перетрусил, когда услышал ваш голос. - сказал Радин -- Показалось, будто зверюга, которого я отсюда выжил, решил свести со мной счеты.
   - Зверюга? Вы его видели? - в глазах Шацкого появилась тревога.
   - Нет, не видел. Но следы он оставил четкие. Лапищи -- как у медведя.
   Шацкий нервно потер руки, словно решая, что ему следует делать, если зверь вдруг вернется.
   - А вы знаете, ваше лицо мне знакомо. - неожиданно сказал он -- Очевидно, я вас где-то встречал.
   - Скорее всего, в Воркуте. Я там живу. Хотя бывать дома мне приходится не так уж часто. Больше сижу в поле. Мне тоже показалось, будто я вас где-то видел. Что называется, мир тесен... .
   Мысль о том, что этот человек мог оказаться знакомым, сначала на приходила Радину в голову, но теперь она захватила его полностью... . Он настрогал щеп и подбросил в огонь. Ода молчали.
   - У вас не найдется кусок хлеба? - спросил Шацкий -- Как нарочно, ничего с собой не взял.
   - К сожалению, нет. Торопился к обеду.
   При упоминании о еде Радин почувствовал голод, сдавивший желудок тупой болью. Шацкий сидел, низко опустив голову. Его лицо от огня казалось неестественно красным. Разомлев, он лениво откинул полы пальто и снял шарф. Глубокий неровный шрам пересекал его правую сторону шеи и скрывался в бородке. Радин тупо уставился на темную полоску шрама.
   - Досталось под Курском. - сказал Шацкий, перехватив его взгляд -- Вы, наверно, тоже побывали на фронте?
   - Пришлось... . Всю войну.
   - Такое время выпало. Еще хорошо, что целы остались... .
   Шацкий достал "Шипку", они закурили. Радин смотрел на мерцавшие угли и мучительно, скрупулезно, до боли в висках раскладывал по деталям все обстоятельства, при которых он мог видеть своего собеседника. "Не он... . Этого не может быть. Слишком много простых неувязок... . Случайное сходство".
   Радин встал, прошел в комнату. За окном ревела пурга, обдавая лицо холодной пенистой пылью.
   - Как вы думаете, долго нам придется здесь зимовать? - спросил Шацкий.
   - Во всяком случае, до утра. Ночью вряд ли утихнет.
   - Если бы заделать окно в одной из комнат, тогда -- полный комфорт.
   - Не выйдет. До нас здесь кто-то основательно потрудился. Одни стены оставили, да трубу от печки.
   Доски сгорели в костер подбрасывать было нечего. Раскаленные угли постепенно темнели и гасли. Радин не мог успокоиться, пытаясь доказать самому себе, что все его подозрения -- нелепость. Но немигающий взгляд Шацкого преследовал его и приводил в замешательство. Наконец он решил перейти в наступление.
   - Вы давно в Заполярье?
   - Второй год. - сказал Шацкий -- Обживаюсь. Я зоотехник из Октябрьского совхоза. Выращивать скот, на первый взгляд, дело скучное, но мне нравится. И работа получаться стала. Летом даже в местную газету попал.
   - Вероятно, я и видел вас в газете, - облегченно вздохнув, сказал Радин.
   - Вполне может быть... . Хотя фотография у них получилась скверно. Сам себя не узнал. Где вы добыли палки?
   - Разбираю дом. Начал с пола в той крайней комнате.
   - Надеюсь, нам не придется заканчивать крышей... .
   - Кто его знает... .
   - Пойду заготовлю дров.
   Шацкий тяжело поднялся и, слегка прихрамывая, направился в комнату. "Не он...," - думал Радин. И все-таки редкое сходство Шацкого с тем человеком, который уже больше двадцати лет, как осколок, сидит в его сердце, оставляло для сомнений невидимую лазейку. Шацкий принес две доски и, не переламывая, бросил их в костер. Его темные брови сошлись на переносице глубокой озабоченной складкой.
   Радин вспоминает, как лил отвратительный мелкий дождь... . Казалось, что парашют падает в бездонную пропасть. Так недолго переломать ноги, подумал он, стараясь разглядеть внизу хоть какие-нибудь признаки земли. Одинокий костёр, который просигналил им о месте приземления, горел, должно быть, где-то за спиной. Развернуть стропы Радин боялся, так как сильный ветер мог отнести его далеко в сторону. Хлюпнувшись не то в болото, не то в кучу грязи, Радин поднялся, отцепил парашют, но не успел сделать и шага, как на него со всех сторон навалились какие-то люди, заломили руки назад, связали и поволокли. Рядом хлестнули выстрелы. "Брать живыми!" - крикнул по-немецки охрипший голос. Резанула автоматная очередь. Когда все стихло, Радина подтащили к костру. В луже крови, перемешанной с грязью, возле костра лежал Козин, командир их маленькой группы. Фашисты подливали в огонь машинное масло. К костру подошел офицер.
   - Задержаны двое, господин гауптман, - выпалил долговязый ефрейтор.
   - Перекройте к болоту все подходы. Третьего доставить ко мне не позднее полудня, - сказал офицер и, подойдя к Радину, посмотрел на него в упор долгим испытующим взглядом. Мокрая, с высокой тульей фуражка была натянута до самых бровей, из-под которых надменно и властно блестели глаза. Радин больше никогда не встречал таких глаз, нечеловечески жестоких и злых. Гауптман был крепко сложен, с профессиональной военной выправкой. Радина втолкнули в машину и увезли.
   - Что приуныли? - спросил Шацкий.
   - Так, размечтался... .
   Радин встал, подтолкнул в огонь огарок доски и, скрестив руки на груди, стал медленно шагать вдоль коридора.
   Через час или полтора они въехали в город. На окраинах было темно. Полуразрушенные дома жутко и скорбно зияли пустыми глазницами окон. В центре улицы освещались слабым сумрачным светом. Сердце невольно защемило, когда машина остановилась у здания бывшего горисполкома. Отсюда в десяти минутах ходьбы - его дом. Радина высадили и закрыли в небольшой комнатушке подвала, назначение которой угадывалось с первого взгляда. Окон не было. Камера освещалась электрической лампочкой. В углу стоял стол, у стены -- широкая деревянная скамья и три стула. На цементном полу и на стенах виднелись ржавые пятна крови. Только бы скорее все кончилось, думал Радин. Сволочи! Ведь прежде, чем пристукнуть, вытянут все жилы.
   Часы у него отобрали, и Радин не знал, день это был или ночь, когда в камеру вошел уже знакомый гауптман.
   - Мы с вами оба на службе, - сказал он без малейшего акцента по-русски -- и вы знаете, что я буду вынужден сделать, если не получу от вас показаний. Поэтому постарайтесь без фокусов. От того, что вы потеряете голову, мир не станет ни лучше, ни хуже. Для нас пленный солдат -- не враг.
   Радин был ошарашен его безупречным произношением и до того растерянно на него посмотрел, что гауптман с трудом подавил едва заметную улыбку.
   - Ваша фамилия?
   Радин молчал.
   - Упираться бессмысленно. Нам все известно. Известно, что вы шли на связь. Известно, кто шел. Если у вас отказала память, я могу вам напомнить, что ваша фамилия -- Радин. Казалось, он щеголяет своей осведомленностью. Несомненно, кто-то предупредил немцев об их приходе. Кто именно, он так и не узнал до сих пор.
   - От вас требуется -- назвать имена агента, которому вы несли задание и всех, кто с ним связан.
   "Ага!" - обрадовался Радин - "не так-то уж вам много известно. Значит, если Чернову удалось уйти, еще не все потеряно".
   - Даю слово, как только имена будут у меня на столе, вы будете тотчас свободны.
   Затем начались допросы, которые продолжались несколько дней. Казалось, что от побоев на теле не осталось ни одного живого места. Однажды эсэсовцы втолкнули в подвал девочку. Радин поднял на нее заплывшие от синяков глаза и поспешно опустил голову вниз. Ему показалось, будто у него начинаются галлюцинации. Потом снова посмотрел вверх и, пересиливая боль, поднялся. Перед ним была его сестра. Вместе с дедом и матерью они не успели эвакуироваться и жили на их старой квартире. Она тоже смотрела на Радина, как на привидение, и не знала, что делать. Радин обнял ее и стал целовать. За два года, когда он ушел из дома, она сильно выросла и похудела.
   - Нас арестовали вчера, - сказала она вполголоса -- забрали твои документы и фотографии.
   - Со мной может все случится..., - сказал Радин -- старичкам пока говорить не надо... .
   Из ее глаз брызнули слезы. Она хотела что-то сказать и не могла.
   - Займи, Радин, свой стул. - сказал гауптман -- А ты, ласточка, садись вот на этот диванчик. Тебя, кажется, зовут Вероникой? Имя прекрасное. Столько же тебе лет?
   - Двенадцать, - ответила девочка.
   Впервые за эти дни Радин почувствовал страх. "Что они еще задумали?". "Начинайте," - бросил по-немецки гауптман. Эсэсовцы с профессиональной ловкостью сорвали с нее одежду. Обнаженная, скрестив руки на груди, она смотрела на Радина глазами полными ужаса и мольбы, словно ждала его защиты. Только теперь Радин понял, с какой дьявольской изобретательностью и с каким пониманием человеческой психологии они придумали пытку. Казалось, он лишился рассудка. "Мерзавцы!" - взревел он в бешенстве - "Она же -- ребенок!". Ударом ноги он отбросил одного из фашистов в сторону, схватил со стола ножницы и бросился к гауптману. С трудом сознавая, что происходит, он загнал его в угол, топтал ногами, бил как попало и куда попало, пока не получил тяжелый удар сзади. Его привели в чувство, связали и посадили на стул. Гауптман обливался кровью. Кожа на правой стороне его шеи была разорвана от затылка до подбородка. Очевидно, Радин достал ножницами. Пришел врач. "Ничего страшного нет, господин Кремер," - сказал он, осмотрев рану и перебинтовал. Допрос был продолжен.
   - У нас нет времени церемониться с тобой. - сказал Кремер, морщась от боли -- Не валяй идиота! В твоих руках жизнь этой прелестной крошки. Ты ведь любишь ее, не так ли?
   Радин молчал, не смея поднять глаз на Веронику. Кремер сделал знак... . Словами передать невозможно, что делалось в душе Радина, когда ее стали терзать у него на глазах. Ее отчаянный крик, который сменился под конец слабым стоном, звучит у него в ушах до сих пор. Если бы у него была малейшая возможность покончить с собой! Он знал, что может спасти ее только своей смертью, но не мог шевельнуть даже пальцем. Его спеленали, как младенца. Когда хрупкое тельце Вероники потеряло человеческие формы, ее пристрелили... .
   На следующий день привели сначала деда, затем мать. "Мы с тобой солдаты, сынок," - сказал дед перед тем, как потерял сознание. Мать умерла быстро, не выдержав пыток. За эти два дня у Радина побелели виски. Он был уже наполовину мертвец. Им овладела апатия. Наконец, его развязали и оставили одного. Не смотря на жестокую усталость, он не мог сомкнуть глаз. Полнейшее безразличие ко всему сменилось жгучим отвращением к жизни. Хотелось с ней поскорее разделаться.
   Когда загремел затвор камеры, он даже обрадовался, понимая, что конец близок. Его вытолкнули в холодный коридор подвала и велели идти на выход. В подвале он оказался не единственным. Из дверей таких же камер выводили других узников. Некоторых выносили и, как дрова, забрасывали в машину, покрытую полинялым брезентом. Всего согнали четырнадцать человек, измученных до невероятности. Их выгрузили в лесу возле большого болота. Построили в ряд. Шел проливной дождь со снегом и эсэсовцы явно спешили. Кремер, отстранив одного из солдат, встал напротив Радина. Прозвучали выстрелы. Кто-то упал. Радин смотрел прямо в лицо Кремеру, который целился из пистолета ему в голову, и старался запомнить каждую черточку, словно надеялся встретить его после смерти и отомстить. Каким-то инстинктивным чутьем он уловил, когда палец Кремера нажал на спусковой крючок, и машинально, как от удара, отдернул голову в сторону. Пуля прожужжала возле виска. Радин упал. На него тотчас обрушилось два тела. За ворот побежала горячая струйка чужой крови. Выстрелы стихли. Вдалеке замолк рёв машины. Радин боялся пошевельнуться. Прошло минут двадцать. Кроме легкого шипения дождя и монотонного шелеста леса ничего не было слышно. Он открыл глаза -- никого. Выбрался из-под трупов. Жутко было смотреть на убитых. Фашисты даже не потрудились их закопать. Радин ушел в лес и в тот же день встретил своих, в основном из местных жителей. Их было всего семь человек. Он стал восьмым. Когда стемнело, они пришли на место расстрела и похоронили убитых в одной неглубокой могиле... .
  

* * *

   Радин подошел к костру. Шацкий ворошил угли, сгребая головешки в кучу. Они вспыхнули ярким пламенем и осветили дом.
   - У нас с вами больше удобства по сравнению с тем, как мне приходилось отогреваться в белорусских лесах. - сказал Радин -- Зимы там тоже... будь здоров... . Протянет иной раз морозец градусов так на тридцать, да еще с ветерком... . Не знаешь, куда деваться. Прямо в снегу спали. Зарывались поглубже и спали. Как куропатки. - собравшись, будто перед прыжком, он ловил каждое движение Шацкого -- Край своеобразный. Вам не приходилось там бывать?
   - Нет, я воевал на Юге и Западе.
   - Я, можно сказать, там из мертвых воскрес. Пытали в СД... . Потом решили прикончить. Стрелял в меня один гауптман с пяти шагов, да промахнулся. Видно, судьба... . Его звали Кремер. Позднее я клялся рассчитаться с ним, чего бы это мне не стоило. Но, к сожалению, он бесследно исчез. За этой сволочью охотился не только я один. В нашем отряде был такой Вася Степанов. Он знал Кремера с детства. Кремер был просто предатель. Его настоящая фамилия Панасюк.
   Радин прервал рассказ и, пытаясь предать рассказу спокойный уравновешенный тон, прошел взад-вперед по скрипучим половицам пола. Шацкий сидел неподвижно. Его лицо стало серым, на лбу выступил пот. Казалось, он весь ушел в самого себя.
   - Прошу меня извинить, - сказал Радин -- не каждому хочется вспоминать о таких вещах... . Я вижу, это вас расстроило.
   - Война есть война..., - ответил Шацкий, не поднимая глаз.
   "Кремер!" - подумал Радин - "Я это чувствую, знаю". Горло перехватило спазмом... .
   - Степанов погиб, - продолжал Радин, пересилив волнение -- но он сказал мне об одной любопытной детали... . У вас, кажется, "Шипка"?
   - Курите, Шацкий вытащил сигареты и протянул их Радину.
   - У Панасюка на правой руке чуть выше локтя шрам от ожога... .
   Шацкий машинально отдернул руку, будто наткнулся на что-то горячее. Но тут же овладел собой, закрыл пачку и положил ее в левый внутренний карман пиджака. Радин услышал, как в руке у него, раскрывшись, щелкнул нож. Шацкий вскочил на ноги.
   - Узнал, - прохрипел он -- донесешь... .
   Радин отступил назад и чуть было не упал, запнувшись об обломок доски. Затем схватил его и ударил Шацкого по руке. Нож отлетел к окну. Шацкий бросился к Радину и судорожно, словно стальными клещами, вцепился за горло. Резкий толчок в подбородок отбросил Шацкого в сторону. Он ударился затылком о стену и сразу обмяк. Радин смотрел на него с отвращением. Шацкий, как студень, сполз по стене на пол и сел, широко расставив ноги.
   - Ты не опасен. - сказал он, дыша, как загнанная собака -- Я не сообразил сразу. Ты остался единственный, кто видел меня с нацистами. Всё, что меня уличало, я уничтожил. Для других я был освобожден из концлагеря в сорок пятом. Заявишь -- будешь иметь судимость за клевету... .
   Радин, молча подошел к окну, поднял нож и стиснул его рукоятку с такой силой, что от боли заломило пальцы.
   - Что ты собираешься делать? - встревожился Шацкий, увидев, как исказилось от гнева лицо радина. Радин молчал.
   - Хочешь исполнить свою клятву! - истерически крикнул Шацкий -- Ну!
   - Я не знаю, что с тобой делать. В самом деле, не знаю. Попадись ты мне тогда, я, не рассуждая, вывернул бы тебя наизнанку. Но сейчас..., - Радин сложил нож и сунул его в карман. Нет, ты будешь наказан недостаточно, если здесь околеешь, подумал он, не спуская с Шацкого взгляда. Судить тебя будут все... . Но если и в самом деле заглажены все следы и ты посмеешься надо мной, как над последним идиотом? Радин поёжился. Из окон леденящим вихрем набегал ветер. Костер погас. Горели только лучинки для освещения. Радин прошел в комнату и принялся выламывать доски. Многие из них прогнили, и это облегчало работу. Набрав целую охапку дров, он бросил их на костер. Лучинки сгорели. Дом наполнился теплотой, такой ощутимой и плотной, что ее хотелось вычернить, как снег или воду. Спичек не оказалось на месте. Он проверил карманы, обшарил одежду, пол в коридоре и комнатах -- нигде не было. Где я их мог посеять, подумал он? Вспомнив, что остаток в платке, он развернул его, ощупал и громко выругался от досады: забыл положить в платок кусочек коробки. Спички отсырели от пота. Зажечь их о доску, железо и кирпичи не удавалось.
   - Кажется, остались без огня, сказал Радин в пространство.
   - У меня нечем разжечь, - отозвался Шацкий.
   - Без костра -- бедствие..., - Радин запустил руку в кучу еще теплой золы, надеясь отыскать в ней тлеющий уголек, но ничего не нашел. Выбрав доску помассивнее, он поставил ее ребром и, придерживая коленями, стал ожесточенно тереть о нее толстым куском щепки. Но и этот способ ничего не дал. Щепка стала горячей, даже запахло дымом, но огня не было. Очевидно, наши предки были в этом деле способнее, подумал он, массажируя руки. Оставалось ждать, когда пройдет ночь и прекратится пурга. Он устроился в углу на обломках досок и устало расслабил мышцы.
   Они сидели один от другого в четырех шагах. Темнота полностью их скрывала, каждый чувствовал на себе настороженный взгляд. Пурга по-прежнему стонала и хлюпала, как больной с насморком. Радин прислушивался к каждому движению Шацкого, огромным усилием отгоняя от себя дремоту. Чтобы не задремать, он поправлял под собой доски, ворочался, вставал и снова садился. От такого чего угодно жди, думал он. Пришибет кирпичом или палкой и бровью не поведет. И мороз поджимает. Уснешь -- не проснешься... . Неужели все-таки не найти против него никакой зацепки? К черту его! Нечего пережевывать одни и те же мысли. Надо сначала выбраться из этой прорехи. Шацким займусь позже. Лучше думать о чем-нибудь другом. Радин поправил шарф, подтянул ноги так, что колени едва не коснулись его подбородка, и стал вспоминать... . На память пришло лето сорок четвертого года.
  

* * *

   Война с каждым днем все дальше катилась на запад. Как и многие другие, Радин думал, что к зиме с ней будет покончено. Скорее, это было общее желание, в которое хотелось верить. До того она всем осточертела. И неожиданно Радин поймал себя на противоречивом чувстве, что он еще недостаточно расквитался с фашистами. Чем яростнее он сражался, шагая со своей пехотой по изуродованной земле, тем больше ожесточался. Он походил на охотника, который так увлекся погоней, что не замечает усталости, не чувствует, как изодраны в кровь его лицо и руки, а одежда промокла в ледяной воде. Он ощутит это после. Когда добыча окажется у него в руках. В эти дни Радин не знал усталости. Его не брали никакие болезни. И тут, как назло, ему в двух местах прострелили ногу. Пришлось отправиться в тыл и лечь в госпиталь. Однажды (это было, когда лечение уже подходило к концу), проснувшись раньше обычного, он поднялся с кровати, выглянул из палаты и, опираясь на палку, пошел вдоль коридора к гостиной, где обычно собирались все, кто мог двигаться. Раненые еще спали. В коридоре было пустынно. Дежурные санитарки, медсестры, врачи находились в своих перевязочных и операционных. Подойдя к застекленной двери гостиной, он остановился. Среди пустых стульев и кресел, расставленных возле пестрых стен, стояла девушка в белом халате и, грациозно отставляя ножку, повторяла танцевальное па. На вид ей было не больше шестнадцати. В квадратные окна струилось утреннее красное солнце, и это особенно подчеркивало изящность ее фигурки. Радину показалось, будто не солнце, врываясь в помещение, наполняло его пурпурным светом, а именно от этой девушки разбегались лучи во все стороны.
   На мгновение вместо гостиной появился сверкающий, переполненный смехом и музыкой институтский зал. Радин, студент первого курса, прислонившись к колонне, восторженно смотрит на сутолоку танцующих. Рядом стоит его однокурсница, которую он уже в четвертый раз собирается пригласить на танец. Вот сейчас, пока он набирался смелости, ее увели из-под самого носа. Она улыбается своему партнеру, а Радин, сжимая кулаки в карманах, тихонько продвигается следом за ними, чтобы к перерыву снова оказаться возле нее. Уж на следующий танец он пригласит ее обязательно... .
   Радин неловко переступил с ноги на ногу и неожиданно задел палкой дверь. Девушка вздрогнула, взглянула на него, но не оставила своего занятия. Радин толкнул дверь, вошел, соорудил из расчески и папиросной бумаги музыкальный инструмент и стал насвистывать первый пришедший на память мотив. "Спят курганы темные, солнцем опаленные," - старательно выводил он мелодию песни в такт движениям девушки.
   - Вы танцуете вальс? - спросила она, доверчиво посмотрев на него синими, точно нарисованными глазами.
   - Наверно, забыл... .
   - А я по-настоящему еще никогда не танцевала. Давайте попробуем.
   Радин спрятал расческу, оставил палку на кресле и, прихрамывая, подошел к ней. Обняв ее за упругую талию, он невольно подумал, что не такая уж она хрупкая, как ему показалось. Вполголоса напевая, они закружились. Радин двигался неуклюже, робко, словно боялся запутаться в собственных ногах. Его напарница от волнения постоянно сбивалась с ритма и нередко придавливала ему больную ногу. Радин не замечал боли, обоим было приятно. Она смотрела на него тем же доверчивым взглядом с наивной и чуть смущенной улыбкой. Радину показалось, что видит она в эту минуту не его, а кого-то другого, и не ему улыбается, а тому другому, далекому, быть может, абстрактному человеку. Но и это отчуждение тоже относится не к нему. Просто девушка танцевала впервые... . Повзрослевшая за годы войны, может быть, сколько раз она мечтала о своем первом вальсе... . Конечно, она представляла его не таким: не в госпитальной гостиной и не с партнером в халате, который без помощи палки едва держится на ногах... . Она раскраснелась. На узеньких темных бровях и над пухлой губкой заблестели хрустальные бусинки пота. От ее волос шел теплый запах полевых цветов. Радин чувствовал этот запах и глубоко вдыхал его всей грудью. Дыхание девушки было по-особому ароматно. Оно захватило его, как сладкий дурман, от которого невозможно избавиться. Никогда не встречал такую красивую, подумал он, пытаясь взять себя в руки. Остановившись, он обнял ее за плечи и поцеловал. Девушка не рассердилась, не оттолкнула его и только еще больше покраснела, когда он выпустил ее из своих медвежьих объятий. В глубине души он давно мечтал о чем0то подобном. Но все еще не верилось, что это сбылось.
   - Раз уж так получилось, давайте знакомиться, - сказал он.
   - Зачем? - ответила девушка -- Со многими так бывает... .
   - Но не со всеми... .
   - Все равно ни к чему. Вас скоро выпишут, и вам станет не до меня. А вообще-то меня зовут Марина. Я работаю в госпитале первый день. Извините, меня, наверное, ждут. Еще увидят с вами. Скажут, хорошенькое начало... .
   Она быстрым движением поправила отворот халата и торопливо пошла к двери.
  

* * *

   В окна вместе с вихрями снега начинал пробиваться матовый свет. Ночь уходила. Радин поднялся. Суставы замлели от холода и неподвижности. Свернувшись в комок, Шацкий мирно посапывал. Еще подохнет, подумал Радин, растолкав его. Шацкий поднялся. Втянув голову в плечи и сгорбившись, он стал расхаживать вдоль коридора. Вид у него был подавленный. Временами он останавливался и с досадой рассматривал свои ручные часы со светящимся циферблатом. Радин заметил, что стрелок и стекла у часов не было. Разбили при потасовке, подумал он. Ничего, купит новые... . Подойдя к окну, Шацкий остановился, вздрогнул от холода и поспешил отойти вглубь коридора.
   Радин набрал кирпичей и начал складывать из них что-то вроде камина. "Топка," - говорил он вслух - "дымоход, а это - труба". Когда строительный материал кончился, он развалил свое сооружение и начал все заново. Шацкий смотрел на него с недоумением. Уж не рехнулся ли ты, бедняга, спрашивал его взгляд. Радин отсчитал половину кирпичей. "Твои," - сказал он, подтолкнув их в сторону Шацкого, и взялся выкладывать очередной камин., который постепенно превратился в домики, крепости, башни, как в детских играх. Шацкий, сообразив, что это занятие, должно быть, несколько согревает, к вечеру тоже включился в работу. Каждый, молча, копошился в своем углу, перекладывая кирпичи с места на место.
   Пурга продолжалась еще двое суток. Едва ступая обмороженными ногами, измученные голодом и бессонницей, они упорно таскали обломки разбросанных кирпичей из одного конца коридора в другой. Самое трудное было переждать ночь. Казалось, все прожитые до этих пор годы ровнялись одной такой ночи. День приходил всего лишь на три часа. Только в эти короткие три часа можно было ощутить и выделить себя из безобъемного хаоса тьмы. Радин совсем обессилил. Он тащился, словно в бреду, всем телом опираясь на шершавый обломок доски. Ощущения ночи и холода потерялись. Он стал механизмом, который должен был лишь только двигаться, двигаться вдоль коридора туда и обратно и таскать кирпичи. В одном из таких маршрутов Радин бросил кирпич и, не сумев удержать равновесие, плашмя грохнулся на пол. Боли он не почувствовал. Всё его существо разом заполнили блаженная тишина и спокойствие. Едва очнувшись, он понял, что происходит что-то неладное. В голове, как в пустой бочке колокол, трезвонила кровь. Внутренний далекий голос назойливо повторял: "Встать, встать немедленно, или - конец!". Он приподнялся на локоть. Ноги стали неимоверно тяжелыми, руки беспомощно подгибались. Сделав еще и еще усилие, он привстал на колено, затем неуверенно, точно впервые, выпрямился во весь рост. Стало как-то вдруг легче. Может быть, это короткое отключение ото всего, которое могло стоить ему жизни, принесло передышку. Он снова почувствовал, как от холода ломит руки, во рту появился неприятный горьковатый привкус. "Один бы глоток водки или горячего чаю!" -подумал он, подойдя к окну, чтобы смочить снегом губы. И не доверяя самому себе, насторожился, жадно вслушиваясь в тишину: не пронесется ль какой шорох. "Кончилась...," - шепотом выдохнул он, вглядываясь в темноту. И вдруг закричал: "Кончилась! Пурга кончилась!".
   Шацкий упал. Он лежал тяжелый, точно куль с овсом, ни на что не жалуясь, ни о чем не прося. Радин стал тормошить его, ожесточенно растирая виски, ноги, переворачивая с боку на бок. С помощью Радина ему удалось подняться. Дрожа от напряжения и тяжело переступая ногами, чтобы не упасть самому, Радин держал его на весу, пока к тому не вернулась способность передвигаться самостоятельно. Радин обхватил его за спину, поддерживая попеременно то одной, то другой рукой, и так вместе осторожно шагая, они снова пошли взад-вперед по осточертевшему коридору. Наползал мороз. Было не меньше тридцати градусов. После пурги могло стукнуть и под пятьдесят. Только бы дождаться рассвета, думал Радин. Ночью неизвестно, куда двигаться; Шацкий становился невменяемым. От усталости подгибались колени. Теперь они не только боялись нагнуться, но и даже потерять равновесие. Шацкий висел на руке почти всей своей тяжестью, и каждый неловкий шаг мог оказаться для него последним.
   - Не могу, не могу больше. - сказал Шацкий - Поспать... . Немножко... .
   - Заткнись! - оборвал его Радин. Он знал, что если позволит ему лечь, поднять его он уже не сможет. Чего только не бывает в нашем грязном мире, подумал он, покрепче обхватив Шацкого под мышки. Скажи ему кто-нибудь вчера, что он будет спасать Кремера от верной смерти, он посчитал бы это за шутку или за оскорбление. И вот, он обязан его спасти. Спасти, чтоб не дать ему вот так просто уйти от суда, от расплаты... . В тревожном полузабытьи Радин скорей догадался, чем ощутил, что пришло утро. Он вытащил Шацкого в окно и огляделся. Вдалеке дымил паровоз, а километрах в пяти чернела железнодорожная станция. Очевидно, они попали в один из бараков, в которых когда-то жили строители этой дороги.
   Радин попытался поставить Шацкого на свои лыжи, но тот уже не мог держаться на ногах и, как паралитик, склонив голову, сидел на сугробе. Радин связал лыжины вместе, посадил на них Шацкого и потащил. Через каждые двадцать шагов он останавливался и отдыхал. Околеет, думал он, растирая Шацкому щеки. Мороз пребывает... . С такими темпами волочиться еще часа два. Кричать - не услышат. Он попробовал крикнуть, но из горла вырвался какой-то странный незнакомый хрип. Шацкий непонимающе взглянул на Радина, вероятно, подумав, что это относится к нему.
   - Осталось немного. - сказал Радин - Переворачивайся на четвереньки и давай своим ходом... . Без движения превратишься в сосульку.
   Шацкий свалился с лыж и пополз. Радин, громко отсчитывая свои шаги, шел рядом. "Девять, десять! Садись на лыжи," - командовал он. Шацкий повиновался. Так продвигались они больше часа. В глазах рябило, постройки станции временами проваливались в однообразную серую пустоту. Нет, только не поддаться усталости, твердил Радин. Он падал, вставал, растирая руки Шацкому, и снова шагал вперед, не спуская глаз с темневших квадратов домов, которые приближались так медленно, катастрофически медленно... .
   "Не могу," - стонал Шацкий. Радин не слушал. "...четыре, пять, шесть...," - звучал его голос. В это время от станции отделились три темные точки и направились в их сторону. Они четко выделялись на голубоватом снегу и увеличивались с каждой минутой. Радин уже различал цвет одежды лыжников. Они шли цепочкой. Двое высоких мужчин и мальчик, который смешно семенил ножками, поспевая за взрослыми. Сил уже не было. Радин споткнулся в снегу, упал и больше ничего не чувствовал и не видел.
  

* * *

   Открыв глаза, Радин понял, что он находится в избе одного из жителей станции. Бревенчатые толстые стены, заиндевевшее от мороза окно, в переднем углу - стол с массивными ножками, и почти на половину избы - русская печь, побеленная известью. Интересно, подумал Радин. В этих местах не часто встретишь русские печи. Вероятно, в топку летят старые шпалы. На печи, поджав под себя ноги, сидел черноволосый парнишка и с любопытством смотрел на Радина зелеными, как у кота, глазами.
   - Как тебя зовут? - спросил Радин.
   - Мишка, - ответил тот, не шелохнувшись, словно боялся спугнуть кого-то.
   - В который класс ходишь?
   - В четвертый.
   - А почему на печи киснешь?
   - Не учимся сегодня. Пятьдесят два градуса... .
   - Пятьдесят два, - повторил Радин, повернувшись в кровати, и чуть было не вскрикнул от режущей боли в ноге. Правая ступня была забинтована. Сквозь повязку проступала кровь. Пальцы горели и ныли, будто их прокипятили в смоле.
   - Послушай, Мишка, ты не знаешь, где сейчас тот дядя, который был вместе со мной?
   - Уехал. Папа сказал, что ему здорово повезло. Он меньше вас обморозился. У него обувь была хорошая, теплая. А у вас - лыжные ботинки... .
   - Куда же он уехал?
   - В Воркуту. Поспал немножко в избе у дяди Сани - это недалеко от нашей - напился чаю и уехал. Сильно устал, а оставаться не захотел. Папа с дядей Саней еле в вагон его втащили.
   - Значит третьим из тех, кто спасал нас, был ты?
   - Я, - смущенно ответил Мишка.
   - Ну, спасибо тебе, Мишка! А где твой папа?
   - На участке. Он обходчик. Скоро вернется. Это он вас увидел. Скажите, а правда, что вы трое суток сидели в бараке?
   - Правда.
   - И ничего не ели?
   - Ничего. Будь добр, отыщи у отца сигарету.
   Мишка спустился на пол, нашел "Север", спички. Радин порывисто затянулся. Перед глазами поплыли круги. Затошнило. Пришлось отложить сигарету.
   - Лыжи у вас хорошие, - сказал Мишка - наверное, финские. На носках у них написано не по-нашему.
   - Карельские. У тебя есть лыжи?
   - Старые. На мягких креплениях, как у вашего друга.
   - У моего друга?
   - Который уехал... .
   - Ах вот ты о ком... . Но здесь ты что-то напутал. У него не было лыж.
   - Но я же сам их принес. Они стояли возле барака в снегу. Только кончики чуть-чуть торчали.
   - Выбросил кто-нибудь. Охотник или пастух. Я сам однажды оставил вот так же. Купил новые, а старые ломать было жалко. Оставил их на лыжне вместе с палками. Подобрали. Я подарю тебе лыжи, новые финские. Поправлюсь - и обязательно привезу. А своими старыми можешь растопить печку.
   У Мишки от радости зашевелились уши. Он недоверчиво посмотрел на Радина, вытащил из потертого портфеля книгу и, покраснев так, что на его кошачьей мордочке исчезли все веснушки, снова забрался на печь.
   - Арифметику зубришь?
   - Стихотворение задали. Плохое. Никак не учится.
   - А ты читай вслух, да как следует... .
   Мишка, запинаясь, начал читать. Поправив подушку, Радин уперся взглядом в низенький потолок, и в памяти снова вернулось прошлое. С трудом верилось, что это было не нынешней осенью, а больше двадцати лет назад.
   За последние дни перед тем, как Радина выписали из госпиталя, они с Мариной виделись редко. Марина просиживала у постелей больных целыми сутками. Не было времени даже сходить домой. Медсестер не хватало, а раненые прибывали почти каждый день. Многие из них находились в тяжелом состоянии, и за ними требовался постоянный присмотр. Свободные минуты, когда ее заменяли, уходили на то, чтобы выпить стакан чая с хлебом и немножко вздремнуть, устроившись в дежурной комнате. Иногда, увидев Радина во дворе, где обычно прогуливались выздоравливающие, она спускалась к нему, чтобы перекинуться коротким приветствием, но всегда торопилась, и их разговор всегда оставался незаконченным. Ему стало казаться, что их отношения перешли в обычное шапочное или, как еще говорят, в трамвайное знакомство. Жаль, думал он с грустью, но, видно, с ней всё кончено. И что я для нее представляю? Серость... . Физиономия самая обычная, обритый, тощий, как после брюшного тифа, и длинный. Этих красоток с такими данными не прошибешь... .
   Перед уходом из госпиталя Радин заглянул в палату, где находилась Марина, и попросил ее выйти.
   - Пришел пожелать тебе всяческих благ, - сказал он, улыбнувшись уголками губ, и почувствовал, что не может заставить себя казаться веселым, никак не может... . Увидев его в военной форме, Марина засуетилась. Схватила его за рукав и потащила в перевязочную. Там никого не было.
   - Что же ты не сказал мне, когда выписываешься?
   - Разве это имеет значение для тебя? Насколько я понимаю, ты не очень-то баловала меня вниманием.
   - Дурачок... . Какой дурачок! Неужели ты ничего не видишь? Вот тебе ключи от моей квартиры, а вот адрес. - Марина взяла из тумбочки химический карандаш и быстрым почерком написала на клочке бумаги несколько строк - Жди меня дома. Сегодня я постараюсь вырваться... . В наше отделение приняли еще двух санитарок, свободнее станет. А сейчас извини. Я должна сменить грелку... .
   Оставшись один, Радин долго вертел в руке бумажку, пока его недоуменная мина не сменилась счастливой улыбкой. Адрес привел его в центр города к кирпичному трехэтажному дому. Одна половина его была отрезана взрывом, в другой - уцелевшей - жили. По пыльным ступеням лестницы он поднялся на второй этаж, открыл дверь и вошел в комнату. Поблеклая старая обстановка комнаты выглядела довольно уныло. Но в лицо ему пахнул тот почти забытый домашний уют, о котором он так мечтал, сидя в промозглом окопе, где, казалось, не только стены, но и люди в одну минуту покрываются плесенью. Радин повесил шинель, вещмешок и с удовольствием развалился на потрескавшемся диване.
   Марина пришла поздно вечером. Выложила из сумки пачку масла, сахар, банку американской свиной тушенки, хлеб и пузатый флакон с грязноватой жидкостью.
   - Спирт, - пояснила она, переливая содержимое флакона в небольшой графинчик - не особо прозрачный, но пить можно. Другого не могла достать. Еще очень кстати выдали сегодня паек, а то пришлось бы принимать гостя на его собственные харчи -- Марина принесла чашки, нарезала хлеб, поставила на керосинку чайник.
   Радин, молча, курил и смотрел на нее, не зная, как себя следует вести.
   - Помог бы открыть банку, - сказала она -- у меня есть вот такой инструмент.
   Марина вынула из буфета немецкий штык и подала его Радину. Их взгляды на мгновение встретились. Радин почувствовал, что у него снова кружится голова, точно так же, как во время их первого танца. Он обнял ее и стал целовать глаза, волосы, плечи. Затем осторожно взял ее на руки и унес на диван. Он с ужасом ждал хотя бы одного ее защитного жеста или протестующего слова. Этого было бы для него достаточно, чтоб оставить ее в покое. Но она лишь покорно молчала, обхватив его затылок холодной чуть влажной ладонью... .
   Чайной заварки не было. Пили горячую воду с сахаром. Радин отпивал из чашки маленькими глотками и, не отрываясь, смотрел на коптящий огонек керосиновой лампы. После спирта по телу разлилась непривычная вялость, руки стали непослушными, ватными. Давно не пил, подумал он. Отвык.
   Они сидели за столом друг против друга и будто чего-то ждали. Чувствовалась неловкость, которую Радин не знал, как перешагнуть.
   - Не знаю, как пойдут дела дальше, - сказал он, повернув в руке банку с тушенкой -- но пока наши союзнички в качестве военной помощи подсунули нам свинью... .
   Марина вскинула на него глаза и заплакала. Слезы потоком полились по ее щекам.
   - Ну, чего ты? - сказал Радин, подойдя к ней и обхватив руками ее голову.
   - Я плохая? Да?
   - С чего ты взяла?
   - Знаю. Плохая... . Ты бросишь меня?
   - Перестань хныкать и не говори глупости.
   - Мало ли хороших девушек... . Соседи, наверно, наговорили тебе, что я шлюха, что продавалась немцам... .
   - Я никого не видел в доме, - помрачнев, сказал Радин.
   - Ты у меня первый. Да, первый! - крикнула она, будто Радин хотел ее переспорить. Она взяла папиросу, встала и, опустив голову, прошлась по комнате -- Когда погибла мама, я думала тоже скоро умру от страха и голода. - сказала она, помолчав -- В дом, где мы жили, угодила бомба. Я в это время была на вокзале, провожала подружку, которая вместе со своей семьей эвакуировалась в Казахстан. Мы с мамой должны были уехать с другим эшелоном. В городе у меня не осталось ни родных, ни знакомых. Все поразъехались Отец и два брата еще до начала войны были в армии. Весь этот день и всю ночь я бродила по городу, как сумасшедшая, не обращая внимания на бесконечные обстрелы и бомбежку. Даже удивительно, как я осталась жива. К утру я до того измучилась, что готова была свалиться в любом подъезде. Пошла на квартиру подруги. Дом разворотило бомбой, но их половина осталась целой. Только дверь в переднюю была выбита и в окнах разлетелись стекла. Я выбрала эту комнату, перетащила сюда кое-что из мебели и тряпья, а две другие заколотила гвоздями, чтобы было не так страшно. Я всегда боялась пустых комнат. Через два дня в город ворвались немцы... .
   Все вещи, которые можно было снести на базар, я променяла на хлеб. С голоду начали опухать ноги. И тут я попалась на глаза одному офицеру. Он выследил, где я живу, и принес мне еду и одежду. Потом стал приходить почти каждый день. Однажды с ним пришли еще двое. Один военный, другой -- штатский. Штатскому было лет пятьдесят. Маленький, толстый, с огромной лысиной и тремя подбородками. Он хорошо говорил по-русски. Он объяснил, что их друг уезжает из города, и чтобы мне не стало без него плохо, поручил им опекать меня. Они приходили ко мне то один, то другой -- точно по расписанию -- и сразу приступали к делу... . Меня тошнило от всей этой мерзости, хотелось бежать куда-то, скрыться. Но куда? Что я могла поделать? Мне не исполнилось тогда еще и пятнадцати. Чтобы меня не угнали в Германию, они устроили меня в столовую на военный завод, где я проработала почти до прихода наших. Вскоре они погибли. Ходили слухи, что они подорвались на мине. Конечно, тут же нашлись и другие "благожелатели", но я уже кое-чему научилась и сумела от них избавиться. Вот и все... .
   Она подошла к нему и провела ладонями по его лицу.
   - Я еще никого не любила. - сказала она почти шепотом -- Ты первый. Все равно я буду о тебе помнить, если даже бросишь... .
   - Хватит молоть чепуху! Бросишь, бросишь... .Слова какие-то откопала собачьи... .
   - Я могла не рассказывать тебе обо всем этом. Но мне было так тяжело. Сейчас лучше. Я словно излечилась от застаревшей болезни.
   Радин обхватил ее за спину и стиснул так крепко, что у нее захватило дыхание.
   Из армии Радин демобилизовался в начале осени. В городок, где жила Марина, он приехал вечерним поездом. Проходя по темным переулкам и улицам, он с грустью смотрел на разрушенные дома и думал о там, сколько потребуется труда и времени, чтобы очистить от развалин войны и города, и человеческие души.
   Марины не было дома. Он оставил свои пожитки на лестничной площадке и, спустившись этажом ниже, постучал к соседям. Ему сказали, что две недели назад она переехала на другую квартиру, но куда, им неизвестно. Радин уже злился на самого себя, что не написал ей о своем приезде. Решил появиться неожиданно. Пришлось пойти в госпиталь, но в госпитале ему тоже не сказали ничего определенного. Одна из дежуривших медсестер узнала Радина и провела его в гостиную. "Марина выходит сегодня в ночную смену и часа через два придет," - сказала она - "вам лучше подождать ее здесь". Оставшись один, Радин с трепетом осмотрел маленький залик, так неожиданно ворвавшийся в его жизнь. В нем было все по-прежнему, как и год назад. В таком же порядке расставлены стулья и кресла, также приспущены шторы на окнах. Даже выбитая у порога дощечка паркета до сих пор не была приколочена.
   "Так ли уж все по-прежнему?" - подумал он - "В этой гостиной она и другого могла встретить...". Но тут же отогнал эту мысль и представил, как они встретятся, что будут делать завтра, через несколько лет... . Размечтавшись, он незаметно уснул. Очнулся от легкого прикосновения чьих-то рук. Он открыл глаза и увидел Марину. Она целовала его лицо, голову со счастливой и чуть смущенной улыбкой.
   - Вернулся..., - говорила она тихо, точно опасаясь его разбудить -- а ведь я не верила, что приедешь. Не верила и ждала. Глупая... . Знаешь, - сказала она скороговоркой - я попросила тетю Пашу подежурить за меня сегодня. Ту, которая тебя привела сюда. Увидишь мою квартиру. По размерам она похожа на старую, зато в уцелевшем доме. С отоплением и даже ванной. Правда, воду придется греть на керосинке. Получила от госпиталя. - вдруг она выпрямилась. Счастливая улыбка на ее лице сменилась неожиданной тревогой и робостью.
   - Я должна сказать тебе... . У меня..., то есть, у нас родился сын.
   - Сын? - машинально повторил Радин, выпустив ее руки.
   - Да..., - она со страхом смотрела ему в глаза и ждала, что он скажет. На ее бровях, как и при первой их встрече, Радин заметил маленькие капельки пота.
   - Почему же ты не писала?
   - Боялась. Боялась, что не приедешь. Я так хотела тебя увидеть. Вот и увидела... .
   Радин рассеянно мял в руке фуражку.
   - Сын..., - сказал он снова и расстегнул верхние пуговицы гимнастерки.
   - Твой сын. - сказала она упавшим голосом -- С той минуты, когда мы с тобой познакомились, до сегодняшнего вечера у меня не было, кроме тебя, никого, даже в мыслях. Ты не пойдешь ко мне?
   - Постой. Дай опомниться. Как снег на голову... . Сын... . В самом деле, чего мы торчим здесь? Веди, показывай сына. С кем ты оставляешь его? Это не страшно?
   - У меня соседки. Ну идем же, идем..., - повторяла она, крепко взяв его за руку, будто боялась, что он вырвется и уйдет от нее навсегда.
  
   Часть вторая.
   Несколько дней Радину пришлось пролежать дома. Врачи опасались гангрены, но все обошлось благополучно. Пальцы начали подживать. Марина и Мишка, который приехал домой на каникулы, перевели его на усиленный режим питания. Марина стряпала пирожки, торты; варила его любимый борщ с клюквой, а Мишка, используя все свои знакомства среди молоденьких продавщиц в магазинах, снабжал отца свежими огурцами и помидорами и при этом требовал, чтобы тот съедал всё подчистую и не отлынивал. Первое время Радин не нуждался в таких наставлениях, поглощая любую пищу и в любых пропорциях, но вскоре взмолился, что, если ему не ограничат продовольственные поставки, он умрет от обжорства. Прошение было принято, и его дневной рацион уменьшился. По вечерам Мишка притаскивал откуда-то кинопроектор и развлекал его фильмами, либо крутил магнитофонные записи. Внешне Радин вернулся в исходное состояние довольно быстро. Ему было приятно снова чувствовать себя в семье и то, что о нем так трогательно заботятся, и то, что Мишка вполне прилично вытянул свою первую сессию в институте. И только мысли о Шацком постоянно преследовали его и угнетали сильнее физической боли. О том, что Шацкий действительно живет в совхозе, Радин выяснил еще там, на станции. Все, кто был знаком с Шацким, отзывались о нем самым лучшим образом. Вплоть до того, что в области его считали одним из ведущих животноводов. Было ли это на самом деле так или Шацкий сумел составить о себе такое мнение, Радину было безразлично. Ясно было одно: подкопаться под него будет трудно.
   Шацкий чувствовал себя в безопасности. И все-таки, как только Радин начал ходить, он отправился в прокуратуру. Чем закончится это посещение можно было предположить зарание, но поговорить со следователем все равно было нужно.
   Радин записался на прием к Крайнову. Крайнов считался в городе самым опытным юристом. Когда Радин увидел его за рабочим столом, он невольно подумал, что именно таким он и представлял себе Крайнова: седым, плотным, невысокого роста, с одутловатым лицом и круглыми, как у мопса, глазами. Крайнов выслушал его внимательно, затем вышел из-за стола и широкими, не соответствующими его росту шагами, шагами прошелся по комнате. Радин напряженно ждал, как, должно быть, преступник ждет оправдательного приговора, надеясь на что-то до самой последней минуты. "Судебные органы," - сказал Крайнов - "не могут предъявить Шацкому обвинение только на основании слов одного свидетеля. Существует закон. Да иначе и быть не может. Я немедленно запрошу досье Шацкого, но пока не будет материалов, подтверждающих ваши показания, с Шацким мы ничего поделать не сможем. Более того, я бы советовал вам до поры до времени не разглашать то, что вам известно о Шацком, и даже в своей семье. Слухи об этом разойдутся по городу молниеносно, а пользы от них никакой не будет, кроме одних неприятностей для вас же". Собственно, другого ответа Радин от него и не ждал. Можно было с уверенностью предположить, какого содержания придет ответ на запрос Крайнова: откуда-нибудь из-под Киева поступит обычный канцелярский бланк, в котором будет сказано, что деревня, где родился Шацкий, была полностью уничтожена немцами в сорок первом году и никаких документов и сведений о нем не сохранилось, либо что-нибудь в этом роде.
   От Крайнова Радин пошел в геологическое управление. Решил еще раз связаться оттуда по телефону с Москвой, чтобы узнать насчет буровых установок и заодно поторопить с отправкой продовольствия для своей бригады. Настроение было скверное. Хотелось потолкаться среди людей. Дома все равно никого не было: Марина ушла на дежурство в больницу, а Мишка, должно быть, прощался где-нибудь со своей возлюбленной. Через день ему нужно было уезжать в Ленинград, чтобы успеть к началу занятий в институте.
   Напрямик -- переулками и дворами -- он вышел на окраину города, спустился к речке, осторожно ступая по затвердевшему снегу, пересек ее и, запыхавшись, вскарабкался на высокий противоположный берег. Посмотрев на часы, он вспомнил, что в управлении только что начался обеденный перерыв, и двинулся вдоль поймы. Пальцы ног на каждый неловкий шаг отзывались тупой болью. В памяти всё ещё звучал монотонный голос Крайнова, который окончательно убедил его в том, что притянуть Шацкого к суду ему не удастся. "Попробовать самому что-нибудь разведать, что ли?" - подумал он. Взять, например, отпуск и разыскать родственников Степанова. Они то должны знать о Шацком... . Только в какой стороне их искать? В Белоруссии или в Крыму, или в Западной Украине? Мало ли Степановых по Союзу... . Проще найти угол в круглой комнате. Правда, вспоминается, как однажды Степанов восторженно рассказывал о воронежском хоре, тогда еще мало известном. Может, и он родом из тех мест? Не убедительно. Я не меньше могу наговорить о джаз-банде. У каждого свои вкусы.
   Незаметно Радин оказался в поле. По тундре бежали барашки метели. Издали они походили на пенистые гребни морских волн. И та же, как на море, они предвещали бурю. Начинается, подумал он, хлещет почти каждый день... .Вскоре липкий, тягучий снег задернул поле и город гипюровой занавеской. Опасаться было нечего: в город приведет речка. Но идти дальше он не решился. Нагрузка на ноги уже чувствовалась. Он повернул назад и замер от неожиданности, по спине пробежал холодок. Со стороны города прямо на него летел огромный, похожий на волка, пес. В несколько резких прыжков он выбрался на берег и, промчавшись от Радина в десяти шагах, скрылся в тумане. Радин успел рассмотреть большое белое пятно на его широком лбу и желтый ошейник, какие обычно одевают ездовым собакам. Спина была покрыта пестрой тряпкой. Хорош песик, подумал Радин. Попадись такому -- загрызет в два счета. Следы -- будто медведь протоптал. От хозяина вырвался, что ли? Он посмотрел в сторону, где исчезла собака и направился к городу.
  

* * *

   Находясь в тайге или в тундре по несколько месяцев безвыездно, Радин мечтал о доме, как о далеком счастье, но стоило ему приехать в город и немножко обжиться, как его снова тянуло в поле. Так и сейчас: если бы ему врачи разрешили, он тотчас пешком ушел бы на скважину к своим "оболтусам", которые, должно быть, терпеливо сидят в прокуренной избушке, забивают козла и "добрым словом" вспоминают тех, кто до сих пор обещает им выслать новые электробуры. Однако, все эти обыденные заботы, без которых невозможно себя представить, были теперь отброшены в его сознании на второй план. Перед глазами с ужасающей ясностью стоял Шацкий, который припеваючи живет где-то рядом и уж, конечно, смеется над ним, Радиным, который не нашел ничего лучшего, как спасти своего инквизитора от верной смерти. Эти мысли доводили его до отчаяния, до исступления. Ночью снились то истерзанная сестра, то мать, то направленный в упор пистолет. Он стонал, ворочался в постели и просыпался весь мокрый от пота.
   "Устал ты, дружочек," - говорила Марина - "помимо того, что набрался впечатлений в бараке. Поехал бы куда-нибудь на пол-отпуска, отдохнул. Второй год не вылезаешь из тундры. Летом-то я тебя обязательно вытащу на юг, к морю. На этот раз не отвертишься". "Должно быть, устал." - соглашался Радин - "Всякие кошмары в голову лезут. На счет отпуска ты, пожалуй, права. Стоит подумать".
   Иногда им овладевало желание подкараулить Шацкого и покончить с ним раз и навсегда, не дожидаясь ответа на запрос Крайнова, который наверняка не принесет ничего обнадеживающего. Но этот вариант он каждый раз решительно отвергал, хотя чувствовал, что никакие благоразумные поступки и мысли успокоить его не в состоянии, пока вопрос с Шацким так или иначе не будет решен окончательно. Он походил на человека, одержимого одной идеей, которая переросла в манию, и для которого все остальное потеряло практический смысл. Он оформил отпуск и решил для начала съездить в воронежскую область, чтобы попытаться нащупать хоть какие-нибудь пути к Кремеру. С отъездом он не торопился. Нужно было тщательно все продумать и подготовить. Хотя скажи он об этом Марине, что он едет не в санаторий, а неизвестно куда, да еще в качестве самодеятельного детектива, она бы высмеяла его как следует и уж, конечно, никуда пустила. Тайком от Марины он обзавелся юридической литературой и с завидным упрямством пролистал серию популярных учебников по криминалистике. Закончить свою теоретическую подготовку он намеревался в поезде, прихватив с собой для этой цели книжку Шейнина и детективный роман Сименона.
   За несколько дней до отъезда -- билет был уже заказан -- он как-то, выйдя из дома, обратил внимание на высокого человека, который стоял на автобусной остановке и растеряно озирался. Рядом с ним на снегу лежала большая спортивная сумка. Приезжий, подумал Радин. В общем-то ничего особенного в этом не было. В город каждый день приезжают сотни людей. Но теперь, когда у него самого было чемоданное настроение, он невольно представил, что скоро и ему придется вот так же осматриваться в незнакомых местах. Приезжий был в валенках, полушубке и лохматой заячьей шапке, из-под которой торчал только нос да внушительный подбородок. Приезжий подошел к первому встречному и что-то спросил. Тот, не останавливаясь, махнул рукой в сторону гостиницы. Радин поравнялся с приезжим и с провинциальной бесцеремонностью заглянул ему в лицо.
   - Бог ты мой! - удивился Радин -- Костя! Зуев!
   - Здравствуй, - сказал Костя и, развязав ушанку, обнял Радина.
   - В командировку?
   - Да, по работе. В такой мороз вряд ли кого потянет сюда развлекаться.
   - Уж не в гостиницу ли собрался?
   - В гостиницу.
   - Разве у тебя нет моего адреса?
   - Адрес в кармане. Не удобно являться так, сразу. Больше года не было о тебе никакого слуха. Письма ты писать не любитель. Неизвестно, какая у тебя сейчас обстановка.
   - Забирай свое имущество и пошли.
   - В гостиницу мне все-таки нужно зайти. Я должен забронировать пару мест для своих товарищей. Они приедут дня через три.
   - Ну что ж, пошли вместе. Рассказывай, что из тебя вышло. Где трудишься?
   - Все там же и так же. Ничего нового.
   - Отец хварает?
   - Что с ним сделается? Здоров, как слон. Перед моим отъездом собирался меня отлупить, да раздумал. Сказал, что отшлепает, когда вернусь.
   - За какие это грехи он на тебя взъелся?
   - Жениться заставляет. Захотелось наследника.
   - Насчет наследника ему виднее. Тебе ведь уже за тридцать. Пора бы... .
   - Но, видишь ли, в неволе не размножаюсь... .
   - Это еще надо проверить. Я думаю, конфликт будет улажен и обе стороны будут довольны.
   - Обиделся на тебя за то, что не поздравил его с датой. Пятьдесят пять стукнуло.
   - Я, конечно, свинья. Забыл, какого числа у него день рождения. Сегодня же отошлю послание.
   Свободных мест в гостинице оказалось много. Костя переговорил с администратором и, отойдя к Радину, сказал:
   - Может, мне лучше остаться здесь? Насколько я знаю, у тебя две комнаты, а население и без меня плотное.
   - Какое там население... . Я да Марина.
   - А Мишка с Лёвкой?
   - Мишка в Ленинграде, в инженерно-строительном. Проводили недавно. На каникулы приезжал. Лёвка сбежал в Саяны.
   - То есть как сбежал?
   - Сманил его тут один деятель. Родственник нашего соседа. Сам он промышляет в Саянах разного зверя. Приезжал в гости, ну и нарассказывал Лёвке всяких охотничьих басен. Тот и развесил уши. Бредить начал охотой. Кончил школу и -- прямо в Саяны... . Ни встрёпка, ни уговоры не помогли. Об институте и слышать не хочет. Может, одумается. Мишка тоже не сразу в институт попал. Лишь со второго захода. Но тот хоть пытался.
   - Вряд ли, старик, дело лишь в том, что желающих получить институтский диплом стало больше, чем надо. В свое время я тоже лез сдуру не туда, куда было нужно. Ты не знаешь? Я сдавал в театральный. Сорок человек на место! Для меня, естественно, места не хватило. И -- к лучшему. Теперь я знаю, что артиста бы из меня не вышло. А ведь чуть было не прошел... . Смеешься? Мол, тоже мне, истины изрекает... . Но мне кажется, напрасно ты грызешь Лёвку за его выбор. Если у него душа к этому лежит, пускай себе стреляет медведей или еще там кого. Хуже, если он пять лет будет протирать штаны в институте, а потом -- всю жизнь мучиться на работе, которая противна.
   - Хотелось бы знать, как ты скажешь, когда твой собственный сын откажется от института. Да что с тобой толковать на эту тематику, когда у тебя еще не решена проблема размножения... . Давай-ка лучше закурим.
   Радин провел Костю в дальнюю угловую комнату и велел располагаться. К сожалению, комнаты смежные, сказал он. Придется тебе ходить через нашу. Но ты человек свой и, думаю, стесняться не станешь.
   - Спасибо, старик, мне здесь нравится.
   - Как тебе пришлось наше зимовье? Сугробы и узкие улочки наводят на тебя, наверное, ужасную тоску.
   - Я бы этого не сказал. Городок веселый. Только уж слишком холодно. Должно быть, с непривычки.
   - Поживешь -- притерпишься. Кстати, если хочешь, полезай в ванную, отогрейся. А я пока настругаю картошки в кастрюлю. Голодный, наверно? Марина придет с работы еще не скоро. Пока перекусишь.
   - С удовольствием бы сделал и то, и другое, но тороплюсь. Надо успеть еще сегодня кое-где побывать. Придется пожертвовать твоей картошкой -- работа иногда требует жертв. Даже таких важных.
   Оставшись один, Радин развалился в кресле и закрыл глаза. Приезд Кости озадачил его. "Удобно ли будет сейчас уезжать?" - подумал он - "Может обидеться. И тянуть с отъездом больше нельзя. Отпуск. Может быть, рассказать ему о Шацком? Все таки, капитан госбезопасности... . Только вряд ли чем он сможет помочь. Уж если такой бывалый волк, как Крайнов, разводит руками, стоит ли лишний раз шевелить болячки. Поеду так, как задумал. Через два дня. А сейчас я, пожалуй, вот что сделаю: отвезу ка я этому парню лыжи. Обещал. Здесь всего две остановки на пригородном. К шести часам буду дома. Как раз Марина и Костя явятся".
   Радин позвонил Марине. Сказал, что у них гость. Что он хочет отвезти лыжи тому парнишке со станции. Если он опоздает к ужину, пусть она, пускай она не волнуется и, как только Костя вернется с работы, первым делом хорошенько накормит его. Радин вытащил из кладовки лыжи, протер их тряпкой, связал. Когда-то он покупал их для Левки, но тот так и не надевал их ни разу. Не хотел расставаться со старыми.
   Поездка на станцию в общем-то не сулила ему ничего приятного: там все будет живо напоминать о Шацком. А это лишь опять его расстроит. С каким наслаждением он раскроил бы сейчас Шацкому морду! Этот человек продолжает мучить его одним своим существованием... .
  

* * *

   К вечеру Радин не вернулся домой. Не приехал он и на утро следующего дня. Марина извелась, пытаясь выяснить, где он и что с ним могло случиться. Самое простое было предположить, что он застрял на станции, когда собирался ехать с лыжами: днем началась пурга, и к ночи завалило все дороги к городу; не ходили ни поезда, ни автобусы; даже пассажиров, успевших прорваться на городской вокзал, перевозили в город на вездеходах. Но дежуривший на станции, которого она с трудом упросила по телефону узнать о Радине, сказал ей, что Радин был на станции днем и уехал еще до пурги.
   - И вот так почти всю жизнь -- в постоянной тревоге, - жаловалась она Косте. Уедет иногда на три-четыре месяца по работе, а ты думаешь: как бы он там не сорвался со скал, не замерз в снегу или не утонул. Казалось бы, пора привыкнуть ко всему этому, а не могу.
   Радин пришел домой лишь в одиннадцатом часу ночи, ввалившись в прихожую морозным комком снега.
   - Где же ты пропадал? - набросилась на него Марина, обиженно, как школьница, теребя фартук.
   - Еле из гостей выбрался.
   - Мы тут с ума сходим, а он изволит по гостям шататься... .
   Она помогла ему стащить с плеч шубу и, повесив ее на гвоздь, стала вытряхивать снег. Ее минутный гнев уже сменился сдержанной радостью. "Как она его любит," - подумал Костя - "Счастливый. У моей матери я никогда не видел таких глаз, как сейчас у Марины. А ведь, говорят, она тоже когда-то безумно любила отца. Видимо, размеренная, спокойная жизнь притупляет чувства, и временами их нужно основательно встряхивать".
   - Мы уж думали: ты опять засел в какую-нибудь халупу на недельку-другую. - сказала Марина -- Я тут рассказывала Косте о твоих похождениях.
   - На этот раз обошлось. Но ты сначала дай мне поесть как следует, а уж потом будешь рассуждать и расспрашивать.
   - Не баловали тебя, однако, в гостях. - усмехнулась Марина -- Садись за стол. Сейчас что-нибудь подогрею.
   - С вокзала пешком шел. После такого променада без пол-литра и куска мяса на разговор не тянет.
   Костя, молча, сидел в кресле и листал журналы. На вопросы Радина он отвечал односложно и сухо, не поднимая взгляда. Когда Радин опустошил последнюю тарелку и, отвалившись от стола, прикурил сигарету, он подошел к нему и сказал, что им нужно поговорить наедине.
   - Может, завтра? - возразил Радин -- Сейчас больше к подушке клонит. Выспимся и потолкуем на свежую голову.
   - Это важно для тебя самого и лучше сделать сегодня.
   - Ну, если настаиваешь, давай... .
   Радин сказал Марине, что им нужно немножко посплетничать в другой комнате, чтобы она не обижалась на их уединение. Прикрыв за собой дверь, Костя прошелся по комнате и, встав спиной к Радину, начал:
   - Я говорил о тебе с Крайновым. Почему ты ничего не сказал мне о Шацком? Я-то лучше Крайнова мог понять тебя, хотя б потому, что знаю об этой трагедии с самого детства.
   - Не хотелось взвинчиваться впустую. Чем ты можешь помочь?
   - Дьявольщина! - крикнул Костя, круто повернувшись и взглянув на Радина в упор -- Да откуда ты знаешь, зачем я сюда приехал!
   - Говоря откровенно, я бы тебе все равно рассказал об этом, но сначала я хотел съездить в Воронеж. По моим предположениям, Шацкий до войны жил где-то в тех местах. Хотел попробовать зацепиться за что-нибудь. У меня на послезавтра билет. Марине пришлось сказать, будто я уезжаю в дом отдыха. Она не знает о Шацком.
   - Можешь сдать свой билет в кассу. Он не потребуется.
   - Я тебя не понял. Не советуешь, или как?
   - Прошлой ночью Шацкий был убит.
   - Это ты брось... . Не делай из меня идиота. Кому он нужен... .
   - Шацкий убит, - повторил Костя.
   Радин нервно достал сигарету, шагнул взад-вперед по комнате и опустился на стул.
   - Невероятно... .
   - Не думай, будто я хочу устроить допрос, но положение более серьезное, чем тебе кажется.
   - Подозревают меня... .
   - Да. И у тебя нет хотя бы мало-мальского алиби. Все против. С Крайновым я познакомился по приезде. Сегодня он звонит мне и просит к нему немедленно зайти. Сказал, что он только вернулся из одного поселка, где произошло убийство и, возможно, меня заинтересуют некоторые обстоятельства, которые, как ему кажется, имеют прямое отношение к этому случаю. Одним словом, он передал мне ваш разговор о Шацком и то, что ему удалось выяснить об убийстве. Он утверждает, будто тебя видели на Варгашоре за три-четыре часа до убийства.
   - Я действительно там был. Отвез лыжи и заодно решил съездить к приятелю. Не виделся с ним больше года. Дома его не оказалось. Я прождал его до самого вечера. Потом поднялся буран, и я не смог уехать. Пришлось заночевать у него на квартире. Ключ он всегда оставляет под дверью. И вот только сейчас -- я дома. Его так и не встретил. Тоже где-нибудь завяз... .
   - Хотелось бы верить. - сказал Костя -- Формально эта ночевка усложняет все дело. Поселок, где был убит Шацкий, находится от станции в десяти километрах. Пурга началась вечером. Практически туда можно было добраться еще до бурана и вернуться ночью, когда он утих. Как видишь, арифметика тут простая. Может кто-нибудь подтвердить, что ты никуда не отлучался из квартиры твоего приятеля?
   - Нет. Меня никто не видел.
   - Если говорить без дураков, меня настораживает не только то, что в ночь убийства ты находился именно там, откуда до поселка ближе всего, но и то, что ты пытался утаить о своей ночевке от нас с Мариной. Мне это не понятно. Когда нибудь тебе приходилось бывать в поселке Шацкого?
   - Года два назад бурили там скважину. Шацкого там еще не было.
   - Да... . Пункты, как говорится, накапливаются. Зная расположение построек, легче избежать свидетелей и выследить жертву... .
   - Какие пункты, мать твою так! - вскипел Радин -- Почему я поехал к приятелю, почему не сказал... . Почему ты не доложил нам, что вчера в гостинице почесал себе задницу? И вообще, какое отношение к убийству имеет то, где я был в эту ночь и что делал? Не трогал я эту падаль, хотя стоило прикончить его еще там, в бараке.
   - Перестань шуметь. Нужно разобраться спокойно. Ты же прекрасно знаешь, что самосуд -- преступление. Тем более, предательство Шацкого, скорее всего, установить не удастся. А это значит: тебе придется отвечать по полной форме, если не докажешь теперь уже свою невиновность. Я не сказал тебе еще о главном. В избе Шацкого найден коробок со спичками в серебряном футляре, на котором выгравированы твои полные инициалы. Очевидно, подарок. Как ты объяснишь эту случайность?
   Радин молчал. Он нервно сосал сигарету и щелкал костяшками пальцев.
   - Крайнов считает вопрос решенным. Он сказал прямо, что для твоего ареста достаточно и косвенных и прямых улик. Если бы я не знал тебя так хорошо, я вынужден был бы согласиться с ним. Против фактов не попрешь... .
   Костя подошел к окну и долго смотрел, как в свете тусклого уличного фонаря носятся потоки снега. Правда, не все эти факты ложатся в одну корзину, подумал он. Допустим, он решился пойти на крайность, но после того, как он заявил о Шацком в органы, должен же был он понять, что любой идиот догадается прежде всего проверить его алиби. А это, как видно, его ничуть не тревожило. Затем, какого черта ему надо было спасать Шацкого, чтобы потом ухлопать его с риском для самого себя, не выяснив до конца, можно его отдать под суд или нет? Конечно, не каждый может сдержать себя в критическую минуту. И у него могли отказать нервы. Но не такой уж он человек, чтобы потом кривляться и наводить тень на плетень. Если бы что случилось, он сам пришел бы в милицию. Другим его представить трудно. Для официального следствия это не аргумент. Костя вспомнил, как искренне удивился Крайнов, когда он высказал ему свои сомнения относительно причастности Радина к убийству. Крайнов посмотрел на него до того укоризненно, будто хотел сказать, что не ожидал от него такой глупости. А если Крайнов прав? Дело тут не только в одном Радине. Обмануться в нем -- значит перестать людям верить. Это уже провал... . Тогда придется оставить службу.
   Опустив голову, Костя прошел мимо Радина и начал разбирать постель.
   - Надо вздремнуть, - сказал он -- в четыре часа я должен быть на ногах. Будильник мне, пожалуйста, принеси; иначе просплю.
   - Зачем тебе в такую рань?
   - Еду в поселок. Следствие буду вести я.
   - Выходит, ты перехватил работу Крайнова?
   - В основном он считает ее законченной. Технические детали его не волнуют. А для меня они как раз представляют кое-какой интерес. Если хочешь, поедем вместе. Мои помощники будут здесь только завтра к вечеру. Ждать их некогда. Дорог буквально каждый час. Составишь мне компанию. Я думаю, в твоих интересах установить истину, если она тебя не пугает.
   - Мне бояться нечего. Но зачем я тебе нужен?
   - Хотя бы затем, что ты знаешь Шацкого и жителей поселка лучше, чем я.
   - За мою помощь тебе могут накрутить хвост: а вдруг я начну сбивать тебя с толку. Ведь насколько я понял ситуацию, положение у меня сейчас вполне определенное: Крайнов в любую минуту может перевести меня на казенный паек или взять под подписку о невыезде.
   - Это уж не твоя забота. С Крайновым мы как-нибудь поладим.
   - Я согласен. В этом есть резон не только потому, что преступник подвел меня под монастырь, но и потому, что он избавил Шацкого от суда... .
  
  

* * *

   Наутро Костя едва поднялся. После разговора с Радиным он долго не мог заснуть и, не выспавшись, чувствовал себя разбитым. Радин тоже двигался неуверенно и вяло, словно с похмелья. Не подействовал даже холодный душ. Проснулась Марина. Она выбралась из-под одеяла, накинула халат и направилась было в ванную, но взглянув на часы и убедившись, что только начало пятого, удивленно спросила:
   - Это еще куда нацелились, полуночники?
   - Надо, - прохрипел Радин сонным голосом -- к вечеру вернемся.
   - Не успела я опомниться от вчерашнего -- они теперь что-то вдвоем замышляют. Снова к приятелю?
   - Я не сказал бы... .
   - А Костю зачем с собой тянешь?
   - Здесь, скорее сего, не он меня тянет, а наоборот. - вмешался Костя -- Ты не волнуйся. Ничего с нами не будет. Едем на вездеходе. Задержимся -- позвоним.
   - Скажите хоть, где вас откапывать, если занесет бураном.
   - В Промышленном.
   - Сумасшедшие! Неужели потащитесь за столько километров в тундру?!
   - Мне обязательно нужно туда съездить. - сказал Костя -- Григорий уже бывал там. Он кое в чем мне поможет. Гарантирую ему полную безопасность и доставку на дом.
   - Сделай нам что-нибудь проглотить на дорогу. - сказал Радин -- Лучше -- яичницу с колбасой и кофе покрепче. Пока не выпьешь чашку горячего кофе, не чувствуешь себя человеком.
   - В скором времени для этого тебе потребуется кокаин. Вечно находишь себе заботы. Хотя бы в отпуске спокойно посидел дома.
   - Медицина утверждает, будто постоянство веса -- один из признаков полноценности человека. Если я целыми днями буду валяться в кровати, я обязательно наберу лишних полпуда, и мое здоровье окажется под угрозой. А если ты в свои сорок лет начнешь постоянно на меня ворчать, то к шестидесяти полностью израсходуешься, и в старости тебе совершенно нечего будет делать. Это же страшно! - Радин легонько сдавил ладонями её щеки и поцеловал в глаза.
   - Ничего с вами не поделаешь... . Бутерброды не забудьте взять. Встречать вас с оркестром и устраивать в вашу честь обеды там, очевидно, не станут.
   - Это уж точно, - сказал Костя -- не станут.
   Услышав за окном рев мотора, мужчины заторопились. На улице было морозно и тихо. Радин и Костя забрались в кабину и вездеход двинулся. Город еще не проснулся. Дома, казалось, оцепенели от холода и затаились в потемках. Ехали на большой скорости. Дорогу недавно пробороздили бульдозеры. Иногда машину выбрасывало на обочину. Вездеход сердито урчал, карабкался на дорогу и, лязгая гусеницами, снова мчался вперед. Через полтора часа подъехали к небольшому горняцкому поселку. Дальше дороги не было. Вездеход перевалил через снежный завал тупика и с оглушительным грохотом покатился по кочковатой тундре.
   - Здорово тянет. - толкнув Радина локтем, сказал Костя -- Местная милиция оснащена не хуже, чем в Центре.
   - Людей у них, очевидно, тоже хватает. Всё же, почему ты отобрал у них расследование? Уж не из-за меня ли?
   - На всё есть причины. Работы сейчас там по горло. На всех хватит.
   Поселок центральной усадьбы совхоза весь утонул в сугробах. Силуэты домов притаились в снегу темными пятнами. В основном это были добротные бревенчатые строения, огороженные высокими заборами. На краю поселка толпились остроконечные юрты, напоминающие копны сена. Водитель круто развернул машину возле большого кирпичного дома и, заглушив мотор, выпрыгнул из кабины.
   - К правлению подкатили, - сказал Радин.
   - Я знаю, куда вам лучше податься. - сказал водитель -- Если хотите, можете пойти к председателю. Он живет рядом. Дом у него большой. Найдется и для вас место. Хотите -- располагайтесь в правлении. В поселке домов для приезжих нет. Устраиваются кто как сможет.
   - Председателя не стоит тревожить. - сказал Костя -- Остановимся здесь.
   Водитель подошел к дому и постучал по закрытому наглухо ставню. "Открывай! Свои!" - крикнул он, когда сквозь щелки ставня заструился свет электрической лампочки - "Крайнов оставил тут одного нашего товарища".
   Тяжелые шаги гулко прошли по всему дому и остановились у двери. Взвизгнула щеколда. "Проходите скорее," - сказал басовитый голос - "тепло выпустим...". Приехавшие вошли. Их встретил высокий старшина в милицейской форме. Костя назвал себя. Старшина его уже поджидал. С приездом Кости Крайнов велел ему возвращаться в город, если Косте не потребуется его помощь.
   - Дом Шацкого виден отсюда, товарищ капитан, - сказал он, подойдя к окну, которое выходило на противоположную сторону от главной улицы, где стоял вездеход. Костя и Радин тоже подошли к окну. Из темноты слабыми контурами выступал небольшой домик.
   - Ничего любопытного подсмотреть не удалось? - спросил Костя.
   - Пока ничего. Дом стоит на отшибе и мне показалось, что люди боятся этого места. Днем обходят его подальше, а ночью и близко никого не увидишь. В поселке это первый случай убийства.
   - У нас мало времени. - сказал водитель -- Пора ехать обратно. Машину велели пригнать к обеду. Так что поскорее сдавай свои полномочия, старшина, или оставайся тут.
   - Успеешь ты со своей машиной. Мне еще положено проводить их к дому и посмотреть, все ли там на месте.
   - На месте или не на месте, они без тебя разберутся. - не унимался водитель -- Я не могу ждать тебя два часа. Начнется очередной буран, тогда будем лязгать по четыре километра в час. Надо успеть проскочить хотя бы половину дороги.
   - Езжайте, - сказал Костя -- мы осмотрим одни.
   Старшина был явно не против поскорее расстаться с поселком и, с удовольствием передав Косте ключи от правления и от дома Шацкого, ушел с водителем. Вскоре шум вездехода затих за окраиной поселка.
   От правления до избы Шацкого Костя и Радин шли прямиком через пустошь, загроможденную такими сугробами, что приходилось взбираться на них с помощью друг друга. Подойдя к дому, костя осветил его фонариком снизу доверху. На заиндевевшей прибитой к углу дощечке виднелись название улицы и номер дома. Ставни окон были распахнуты, очевидно, по каким-то соображениям Крайнова. Дом окружал невысокий заборчик, от которого лишь кое-где торчали из-под снега остроконечные верхушки кольев и досок. Вдоль забора виднелся глубокий след. По его размерам трудно было предположить, что это прошел взрослый человек. Скорее всего, он походил на детский. След огибал противоположный от них угол дома и почти терялся в плотных наносах. Затем снова становился четким и подводил к сараю, пристроенному к стене дома. Замок на сарае был сбит, дверь оставлена приоткрытой.
   - По описи Крайнова изба и сарай были заперты. - сказал Костя -- Это уже что-то новое... . Петля вырвана довольно ловко. Хитрый, дьявол, или уж слишком хозяйственный: даже инструмент, которым орудовал, прибрал за собой. И был здесь, как мне кажется, не более часа назад. Взгляни на тот след. Он на самом ветру, но почти не тронут снегом.
   - Судя по следу, взломщику не больше двенадцати лет, если это была не женщина. Вырвать такую петлю, надо сказать, не просто.
   Костя потянул на себя дверцу. Она скрипнула, поддалась и уперлась в высокий сугроб. Через щель они протиснулись внутрь сарая. Пятна света скользнули по стенам, неровному полу, выхватив из темноты кучу угля, которым хозяин, очевидно, отапливал дом, запас картошки и всевозможный хлам: изношенная пара пим, потертая куртка, носки, старые туфли и другое. Костя внимательно осматривал каждый предмет, но ничего интересного на его взгляд не находил.
   - Не за мешком же картошки он сюда ломился. - сказал он -- Не сарай -- мусорная яма.
   Радин включил свой фонарик, но, к его огорчению, лампочка едва светилась. Старая батарейка села, а заменить ее новой перед отъездом он не догадался. Взглянув на тряпье, которое Костя ворошил ногой, Радин увидел желтую полоску широкого кожаного ремня.
   - Посвети ка сюда еще раз. - сказал он, Костя направил свет, куда попросил его Радин -- Такую вещицу я, кажется, где-то видел.
   - Ты имеешь ввиду этот обрывок ремня? - спросил Костя. Радин подошел, вытащил его из под тряпок и отряхнул.
   - Не знаю, обрывок это или нет, но ремешок напоминает мне об одной встрече.
   Лицевая сторона ремня ничем особенным не выделялась. Зато с другой стороны -- во всю его небольшую длину -- был сделан вместительный полотняный карман, разделенный на две половины. Одна из них была пустой, в другой находился какой-то жесткий предмет. Радин запустил туда пальцы и вытащил секцию электрической батареи.
   - Что бы это могло быть? - сказал Костя, рассматривая находку.
   - Похоже на питание для транзистора.
   - Похоже, да не совсем, насколько я знаю приемники. Хотя у Шацкого транзистор был. Возможно, этот тип батареи разработан недавно. Затакими вещами теперь не угонишься. Каждый день -- новое... . Что же тебе напоминает ремень?
   - Одну любопытную встречу. Незадолго до твоего приезда я как-то раз вышел в город. И вот мимо меня промчалась такая собачка, что я чуть было в штаны не наделал от страха. Верхом на ней можно было ездить, а не только в упряжке. На ней был точно такой же ошейник. Впрочем, я не берусь это отстаивать. Мало ли что может причудиться, когда душа в пятках... .
   - Это было второго числа? - спросил Костя таким тоном, словно от ответа Радина зависела судьба всего человечества.
   - Второго, - подтвердил Радин -- в этот день я оформил отпуск.
   - Был сильный буран?
   - Да, начинался. Выходит, ты знаешь об этой собаке?
   - Благодаря тебе. - сказал Костя, хлопнув Радина по плечу -- Само провидение подсказало мне взять тебя в поселок.
   Костя завернул ремень в носовой платок и положил в карман. Радин озадаченно посмотрел на него, не понимая, что его так разволновало.
   - Надо попытаться разыскать взломщика, - сказал Костя.
   Они вышли из сарая и плотно прикрыли за собой дверь. Поднимался ветер и снег оживился. Следы вывели их на главную улицу, то совершенно теряясь, то слабыми пятнами проступая на запорошенных свежим снежком сугробах.
   - Что ему могло понадобиться в сарае? - пожал плечами Костя, словно обращаясь к самому себе -- Убей, не могу представить даже ничего подходящего. Другое дело, если бы он забрался в дом. Там, по крайней мере, можно было бы ожидать найти что--нибудь ценное. Но вламываться в сарай... .
   Костя шел, наклонившись вперед всем корпусом, освещая на снегу вмятины. Со стороны он походил на породистую ищейку, которая взяла след преступника и рвется в погоню.
   Радин едва успевал за ним. Следы прошли почти по всему поселку, перевалили через ребристые наносы снега, разбросанные веером возле избы и исчезли за калиткой высокого забора. Костя постучал в калитку. За забором раздался многоголосый лай собак.
   - Держат упряжку, - сказал Радин.
   - Судя по дому, здесь живут не настолько бедно, чтобы интересоваться картошкой Шацкого. - сказал Костя -- Странности -- от начала до конца. Сначала взломщик довольно мудро выбирает время для своего вояжа -- ни вечером и ни среди ночи, а часов в пять-шесть, когда дремота может притупить внимание любого сторожа (уж он, конечно, знал, что за домом следят); а ведь он явно спешил: даже не стал дожидаться бурана, который бы облегчил его задачу; затем откровенно, самым неискушенным образом протоптал следы до порога своего дома.
   Собаки заливались на весь поселок, но из дома никто не показывался. По их лаю Радин насчитал семь собак. Попробуй прокорми такую ораву, подумал он. Костя постучал сильнее. Хлопнула дверь. Кто-то вышел во двор и успокоил собак. "Не спится кому-то," - проворчал женский голос. Калитку открыла старуха.
   - Зачем пришли? - сказала она раздраженно.
   - Поговорить надо, бабуся, - ответил Костя -- дело есть.
   Старуха молча пропустила их в избу, задвинула дверь на щеколду и, словно сделав свое дело, ни на кого не глядя, прошла к печке и стала переставлять с грохотом горшки и кастрюли. На длинной -- во всю стену -- скамье сидел сухощавый ненец и зашивал какую-то разорванную одежду. Пряди прямых черных волос падали на его морщинистый лоб и почти скрывали едва заметные щелки глаз. Костя объяснил, зачем им потребовался такой ранний визит. Хозяин, назвавший себя Лаято, сразу признался, что ходил к дому Шацкого и, как ни в чем не бывало, продолжал орудовать толстой иглой.
   - Вы сорвали запор с сарая? - спросил Костя.
   Тот ответил, что запор сорвал он, но ничего на взял.
   - Тогда зачем вы это сделали? Что вы искали там?
   - Ничего. Хотел посмотреть... .
   - Значит, из любопытства? Разве вы не знали, что дом находится под наблюдением и охраной милиции?
   - Знал. Об этом все знают. Я ничего не брал. Вот и всё.
   Радин подошел к печке, возле которой сушилось четыре пары пим. Трое из них были маленькие, почти одинаковые. Четвертые рядом с ними походили скорее на бутафорские: сорок пятого -- сорок шестого размера. Радин поднял их и вопросительно посмотрел на Лаято.
   - Это нашего квартиранта, - сказал тот.
   Радин взглянул на широкую кровать, где кто-то спал, закрывшись с головой одеялом.
   - Там жена, - сказал Лаято -- квартирант в другой комнате.
   - Кто он? Ваш, из совхоза? - спросил Костя.
   - Разрешите мне самому ответить, - послышался голос. Из соседней комнаты вышел рослый мужчина лет тридцати пяти и, опершись о косяк, пристальным, чуть усталым взглядом окинул пришедших. Он был бледен и худ. Вероятно, поэтому его голова с лохматой шапкой рыжих волос и бородкой казалась чрезмерно большой и тяжелой, а руки -- непропорционально длинными.
   - Я художник, - начал он мягким басом. Моя фамилия Борин. Я живу в Ленинграде, а сюда приезжаю работать. Север -- моя специальность.
   Затем он принес паспорт и, пока Костя внимательно изучал его, стоял неподвижно, скрестив на груди руки.
   - Паспорт в порядке. - сказал Костя, подавая его владельцу -- Вы, должно быть, член Союза художников?
   - К сожалению, нет. Пока в толпе неудачников. Хотя в моем возрасте это не совсем лестно. Два раза пытался вступить. Отказали. Думаю: через год-полтора все-таки примут. Хочу выставить свою полярную серию рисунков.
   - Как же вы реализуете картины?
   - С этим туго. В основном, составляю коллекцию. В принципе их продать нетрудно. Но без имени за них дают гроши, которые не покрывают и части моих расходов. Для заработка иллюстрирую книги в издательстве, а иногда, чего греха таить, приходится пачкать что-нибудь на скорую руку и сбывать на рынке. Кушать-то надо... .
   - Вы были знакомы с Шацким?
   - Да, я хорошо знал его. В какой-то степени он был моим приятелем. Дело в том, что я не всегда работаю здесь, на центральной усадьбе. Часто уезжаю на зимнее стойбище, к оленям. Километров за сорок отсюда. Там и познакомились.
   - Вы бывали у него дома?
   - Я ходил к нему часто.
   - Наверно, он был не против заложить за галстук?
   - Думаете, я составлял ему компанию? Нет. Он пил умеренно, даже слишком умеренно. А мне вообще наложен на все спиртное строжайший запрет от врачей. Конечно, соблюдать "сухой закон" здесь трудновато. Не тот климат, вы знаете... . Бутылку спирта надо всегда иметь в запасе. Я ходил к нему просто так, от скуки. Поболтать, поиграть в шахматы. Собеседник он был приятный, хотя иногда меня удивляли его суждения о некоторых вещах. Особенных симпатий я к нему не испытывал.
   Когда три-четыре человека подолгу живут в одной юрте, а кругом пурга, да мороз, сживаются независимо от характеров. Притом, он неплохо разбирался в живописи. Как человек, он был для меня непонятен, да я и не пытался его разгадать. Ему, например, ничего не стоило в любую пургу отправиться в путешествие на оленях или собаках. И для чего? Чтобы узнать, нет ли ему на почте писем или еще по какой-нибудь пустяковине. В другое время запрется у себя дома, и не вытянешь его оттуда никакой силой.
   Художник взял табуретку, пододвинул ее к печке и сел. Его узловатые тонкие пальцы, как щупальца кальмара обхватили колено. Ноги, обтянутые лыжными брюками, казались неимоверно длинными.
   - Может быть, он любил возиться с фотоаппаратом или рисовал что-нибудь и поэтому запирался? - сказал Костя -- Не хотел, чтобы ему мешали в его хобби.
   - Фотоаппарат у него был и, кажется, очень хороший. В фотографии я не разбираюсь. Но по-моему он не особенно был к нему пристрастен. Я не разу не видел, чтобы он фотографировал или печатал снимки. У него даже альбома для них не было. Пожалуй, я не смогу выделить ничего, что бы его по-настоящему привлекало. Разве что собаки... . С собаками он любил возиться.
   - И много у него было собак?
   - Лично у него -- ни одной. Совхозные. Он дрессировал их. И частенько ездил на них. Об этом лучше спросить у Лаято. Он больше меня смыслит в собачьих делах. У самого когда-то была упряжка.
   - А во дворе разве не ваши собаки? - спросил Костя, обращаясь к Лаято.
   - Моих только две, - при разговоре о собаках Лаято насторожился и даже перестал шить -- остальных обучаю ходить в упряжке для совхоза. Еще молодые.
   - Когда вы бывали у Шацкого, вам не бросались в глаза какие-нибудь вещи, мебель, ее расстановка? - продолжал Костя беседу с художником.
   - Вроде бы все было так, как положено. Ничего особенного. Правда, несколько необычными, на мой взгляд, у него были ручные часы. С магнитной стрелкой. Возможно, это только для меня новость. Я обнаружил это случайно. Мы играли с ним в шахматы. Он пошел разогреть кофе, а я, сделав ход, стал ждать ответного. Часы лежали на столике. Я взял их и машинально крутанул рычажок завода в левую сторону. В обыкновенных часах рычажок прокручивается вхолостую. К моему удивлению, длинная секундная стрелка подпрыгнула и задрожала, как у компаса, пока не установилась в одном направлении. Я так увлекся своим открытием, что не заметил, как он подошел к столу. Мне показалось, что он рассердился на мое любопытство. Он осторожно взял у меня из рук часы, надел их и мы продолжали партию. Больше ничего не припомню.
   - Кроме вас Шацкий поддерживал еще с кем-нибудь хорошие отношения или дружбу?
   - У него со всеми были хорошие отношения. Подойти к людям он умел. И на угощения не скупился. В совхозе я человек чужой и не особенно общительный. Поэтому могу назвать лишь немногих. Прежде всего, следует сказать о Полянской. Она заведует в поселке избой-читальней и ведет в школе историю. Иногда я видел его вместе с Гарюхиным, водителем вездехода. Ну и к нам с Лаято изредка заходил... .
   - Вы можете что-нибудь добавить? - сказал Костя Лаято.
   - Я ничего не знаю. - буркнул тот, посапывая над своим шитьем -- У нас все ходят друг к другу. Не мое дело, к кому и зачем ходил Шацкий.
   - У вас он давно был?
   - Еще осенью. Просил сшить ремни для упряжек и сделать нарту. Заказ я выполнил. Для совхоза. С тех пор не был.
   - Это вашей работы? - спросил Костя и протянул Лаято желтый ошейник. Лаято взглянул на ремень и оторопел. На его темном скуластом лице выступили красные пятна.
   - Да, ремень шил я.
   - Вы не можете объяснить назначение карманов?
   - Я не спрашивал. Шацкий принес материал и рисунок, по которому я скроил и сшил.
   - За эту работу он платил вам лично?
   - Да. С деньгами у меня сейчас трудно. Недавно дом построил. В кредит. Еще не выплатил. И два сына в Ухте учатся. Помогать надо.
   - Наверно, и занимать у него приходилось?
   - Занимал. Деньги ему все равно девать было некуда. Получал много. Но с ним я полностью расквитался... .
   Костя достал сигареты и предложил мужчинам. Лаято отказался. "Слабоваты." - сказал он, выдавив из себя едкую, как табачный дым, улыбку - "я люблю хлебнуть так, чтобы горло продрало". Он взял со скамьи массивную трубку, прикурил ее и, лукаво сощурив глаза, затянулся. Курили молча и сосредоточено, будто совершая священнодействие. В избе стало дымно и как-то торжественно тихо. На кровати заворочалась жена Лаято. Она украдкой взглянула на мужчин и тут же юркнула под одеяло.
   - Я вижу, мы скоро выкурим из дома вашу хозяйку, - сказал Радин.
   - Она привычная, - отозвался Лаято -- не меньше меня сосет.
   Костя большими шагами, словно измеряя квадратуру избы, прошел до двери и обратно.
   - Когда вы видели Шацкого в последний раз? - спросил он художника.
   - Позавчера вечером у Полянской. У нее был день рождения, и она устроила по этому поводу вечеринку.
   - Кроме вас и Шацкого, очевидно, были и другие гости?
   - Гарюхин и Павел -- ее сосед, малый лет двадцати двух.
   - Не густо для праздника, но на день рождения принято приглашать самых близких... .
   - Не думаю, чтобы она считала меня одним из близких. Мы с ней не особенно в восторге друг от друга. Меня утащил туда Шацкий.
   - Чем же она вам не понравилась?
   - Сама по себе она интересная женщина, но есть в ней что-то надменное и, как бы это точнее сказать, неискреннее. Возможно, я ошибаюсь. Это лично мое мнение.
   - Она давно в поселке?
   - Месяцев восемь.
   - Замужем?
   - Не интересовался. Пока живет одна.
   - Вам неизвестно, в каких отношениях она была с Шацким?
   - Он навещал ее часто. Поговаривали, будто она его любовница, но я об этом не могу ничего сказать. Сам он не пытался опровергать эти слухи, но и никогда не хвастался... .
   - На вечеринке ничего не было такого, что бы насторожило вас? Никто из гостей не ссорился?
   - Нет. По-моему, было весело. Пили водку, слушали проигрыватель и смеялись над Шацким -- побрился. Прежде он носил бородку. Трудно поверить, как меняет внешность такое украшение. Другим человеком стал. На себе этого не замечаешь.
   - А как отнеслась Полянская к тому, что он побрился?
   - Все говорилось шуткой. Сказала, что наконец-то он уступил ее просьбам и она принимает это как подарок. Потом добавила в том смысле, что никогда не влюбилась бы в мужчину, который носит бороду, потому, что нельзя ручаться, что он будет нравиться ей и без бороды. Так что, рассчитывать на ее расположение не мог только я. Остальные были тщательно выбриты.
   - Вы ушли вместе с другими?
   - Сначала ушел Павел, потом я.
   - В котором часу?
   - Я не могу сказать точно. Не обратил внимания.
   - Домой он пришел без четверти час, - сказала старуха, оторвавшись от своих лепешек -- я открывала ему дверь. Время я всегда замечаю. Привычка.
   Лаято метнул на нее гневный взгляд, будто говоря: не спрашивают -- не суйся. Старуха умолкла и снова принялась раскатывать тесто.
   - У тебя есть вопросы? - сказал костя Радину.
   - Пока нет. Я думаю, надо побеседовать с Полянской.
   - Полянская живет на нашей улице. - сказал художник -- Выйдете от нас -- налево, и не доходя двух домов до первого переулка... .
   - Я прошу вас никуда не отлучаться из дома, - сказал Костя -- возможно, мы вызовем вас или навестим снова... .
  

* * *

   На улице было безветренно. Шел крупный пушистый снег. Снежинки щекотно ложились на губы, на крылья носа и мягко таяли.
   - Удивительно! - сказал Костя, подставив ладонь снегу -- Погода меняется каждые полчаса. Такой тишины, да еще с таким снегопадом не часто встретишь и в Подмосковье.
   - В следующие полчаса ты удивишься еще раз. Когда налетит ветер, этот ватный снежок начнет сдирать с лица кожу.
   Костя сдвинул на затылок шапку и, рассматривая едва заметные номера домов, направился вдоль улицы. Радин шел за ним след в след.
   Полянская не спала. Она тотчас открыла дверь, даже не спросив, кто стучит.
   - А вы не из робких, - заметил Костя, окинув хозяйку изучающим взглядом -- впускаете неизвестно кого и ночью... .
   - Здесь почти полгода сплошная ночь. Все время не усидишь на замке. Она говорила низким грудным голосом, слегка раскрывая большой чувственный рот. Внешне она выглядела довольно эффектно. Правильные черты лица, приятный цвет кожи и река золотистых волос, которые водопадом катились на плечи. Она была в теплом халате и тапочках из оленьей шкуры, отороченных сверху белым заячьим мехом. На вид ей было лет тридцать с небольшим. Вот уж никогда не сказал бы, что такую женщину можно встретить в этом заснеженном захолустье, подумал Костя. Такие чаще всего умеют брать от жизни все, что им вздумается. Конечно, руками своих поклонников. Попробуй их вытащи из уютных городских квартир... .
   - Вы уж извините нас, что мы врываемся несколько рановато. - сказал Костя -- Хотелось бы поговорить с вами о Шацком.
   - Я догадываюсь. Раздевайтесь, садитесь к столу.
   - Раздеться не помешает. Запарились, пока добирались до вашего дома. Снегу -- будто на свалке.
   - Одну минуту, - сказала хозяйка. Она вынула из буфета бутылку со спиртом, рюмки и поставила их на стол. Затем принесла кусок сырой оленины и приготовила строганину.
   - Я не знаю ваших вкусов, - сказала она с улыбкой, от которой у Кости трепетно ёкнуло сердце и загорелись уши -- но у нас такое угощение считается самым распространенным.
   Мужчины переглянулись.
   - По одной рюмке можно, - сказал Костя.
   Он наполнил три рюмки, взял строганины и одним махом осушил рюмку. Мясо в руке оттаяло, по пальцам потекла кровь. Он облизал их и, тщательно пережевывая, расправился с мясом. Радин выпил свою долю. Полянская отказалась от спирта, сказав, что девяносто шесть градусов для нее многовато с утра. Она села за стол напротив мужчин и, казалось, приготовилась слушать. Раскрытый отворот халата над ее бюстом настойчиво призывал внимание.
   "Какая женщина!" - подумал Костя - "Шацкий, видимо, был не дурак...," - но словно вспомнив, зачем он пришел, поблагодарил даму за угощение и потребовал у нее паспорт.
   - Работа..., - сказал он сконфуженно, как бы извиняясь за такую формальность.
   Просмотрев паспорт, Костя нахмурился.
   - Вам не понравились мои данные? - спросила Полянская, увидев его недовольное выражение.
   - Отчество у вас неподходящее, - попытался отшутиться Костя.
   "Дубина!" - ругал он себя - "Что на уме, то и на физиономии. Когда ты научишься владеть собой?!".
   - Говорят, в этом виновата бабушка. Я напишу ей о вашем мнении.
   - Скажите, когда вы виделись с Шацким в последний раз?
   - За несколько часов до его гибели. Вечером у меня были гости. В их числе и он. Устроили небольшую вечеринку.
   - По случаю какой-нибудь даты?
   - Нет, просто так. Для большего торжества я сказала, что у меня день рождения. Ради шутки. Здесь же скучища. Развлекается кто как может. Посидели, выпили, послушали музыку и разошлись.
   "Да, эта женщина относится к числу тех, которых не прошибешь ничем." - подумал Костя - "Они всегда знают, как надо вести себя. Пожалуй, художник прав. Перед такими всегда чувствуешь себя как-то виновато и робко".
   - Можете вы назвать ваших гостей?
   - Гарюхин -- совхозный шофер, Шацкий, художник и один мальчик, Павел.
   - Мальчик среди взрослой компании?
   - Ну не такой уж он мальчик. Ему двадцать лет, да и выглядит он старше своего возраста. Толковый парень, только без образования. Восьмилетку здесь недавно открыли. Была лишь начальная школа. Закончил четыре класса и теперь работает пастухом. Когда я сюда только приехала, поначалу, жила у его родителей на квартире. Эту избушку построили и дали мне недавно. Ну и по простоте душевной влюбился в меня парень. Заметить это было нетрудно. Конечно, между нами ничего не могло быть: и потому, что я годилась ему почти в матери, и по другим причинам. Но он всегда ужасно ревновал меня к Шацкому. Даже грозился убить его. Мальчишество. Потом успокоился, хотя Шацкого по-прежнему недолюбивал. Иногда я приглашала его в гости и он охотно шел. Мне хотелось, чтобы он сам понял положение вещей и не сердился на Шацкого. Так было и в прошлый раз.
   - Они не поссорились?
   - Боюсь, что какая-то искра проскочила между ними. Хотя внешне это было мало заметно.
   - Где он находится сейчас?
   - Должно быть, на стойбище. Он ушел от нас полдесятого. Сказал, что ему надо рано вставать и ехать на смену кому-то из пастухов.
   - А шофер?
   - Уехал на вездеходе в город. Председатель послал его за строительными материалами. Ему тоже нужно было уехать пораньше, поэтому он почти не пил. По времени он должен был бы уже вернуться. Он нужен и мне лично. Я заказала ему купить для меня немолотый кофе.
   - Остальные когда ушли, после Павла? Желательно точнее.
   - Вторым ушел художник. Не позднее половины двенадцатого. Минут через двадцать вышли Гарюхин и Шацкий. Шацкого под конец порядочно развезло. Наглотался. Едва нашел рукав у своего пальто. Я попросила Гарюхина проводить его домой. На улице сильно мело, и один он мог не добраться до дома. Остаться у меня отказался. Сказал, что всю получку оставил на столе и как бы ее кто не пригрел. Днем нам выдали зарплату и премию, Шацкий получил около двух тысяч. Случаи воровства здесь бывают редко, но все-таки были. Поэтому я не стала его задерживать. Сейчас я проклинаю себя за это. Уже не воротишь... .
   - По предварительному следствию, вы первая узнали о случившемся... .
   - Наутро перед работой я решила заглянуть к Шацкому. Я имею ввиду рабочее утро, часов в восемь. Прошел сильный буран и наметал такие горы снега, что я еле пробралась к его дому. Света в окнах не было. Ч постучала в ставень, затем еще и еще. Подошла к двери и дернула за ручку. Дверь отворилась. На меня пахнул такой ужасный запах, что меня едва не вырвало. Я поняла, что случилась какая-то беда. Вошла в избу и включила свет. У порога лежал полу-обгорелый труп. Одежда на нем почти вся сгорела. Остались лишь истлевшие клочья да ботинки. Он одевал их только на особые торжества. Зимой здесь не походишь в ботинках. Все носят пимы. Рядом с печкой валялся опрокинутый бидон из-под керосина. Он всегда растапливал керосином. Я подумала, что он подпалил сам себя. Пьяному это немудрено. Выбежала и позвала соседей. Пришел поселковый милиционер. Он сказал, что это не несчастный случай, а настоящее убийство. Где-то на стуле он отыскал следы крови. Стали искать деньги. Их не оказалось. Чудовищно... . В наше время... .
   Полянская прикурила сигарету и по-мужски затянулась. Костя и Радин молчали. В избе стало так тихо, что стук небольших настольных часов, стоявших в углу на полочке, казался нарастающим грохотом.
   - Ну что ж, - сказал Костя -- для начала достаточно. Спасибо за сообщение. Наша работа только начинается и, по всей вероятности, нам придется еще не раз обратиться за вашей помощью. Я бы просил вас пока находиться дома. Вы можете потребоваться нам в любую минуту.
   - Не думаю, что от меня будет много пользы. Всё, что я знала, я уже рассказала вам. Но если чем-нибудь смогу помочь, я буду только рада.
  

* * *

   От Полянской Костя и Радин снова направились к дому Лаято.
   - Твои впечатления, старик? - сказал Костя -- Какова женщина, а! В такую влюбиться можно... . Хотя, что у тебя спрашивать... . Ты человек семейный и преданный. Но все же сознайся, что и у тебя запрыгали в мыслях чертики от ее взгляда. Или ты окончательно засушился?
   - От женщины, которая жила с Шацким, у меня не может быть таких высоких эмоций, как у тебя.
   - Она тут при чем? У него же на лбу не написано, кто он такой. Притом еще не неизвестно, было между ними что или нет.
   - Следственные дела -- твоя профессия, и мне равняться в этом деле с тобой трудно. Но уж если ты спрашиваешь о впечатлениях, так они сложились не в Пользу Полянской. Она играет с нами. На знаю зачем, но играет. Ты обратил внимание на ее историю с Павлом? Рассказала она ее в благожелательном тоне, хотя распространяться об этом ее никто не тянул за язык. Павел получился у нее отличным малым. Я верю: влюбился парень. Но под конец ее рассказа невольно напрашивается вопрос: не он ли пристукнул Шацкого? Не чувствуешь здесь противоречия? Другими словами -- подвоха?
   - Ты слишком все усложняешь. Разве нельзя предположить, что Полянская искренне хочет помочь нам и сочла своим долгом рассказать об этом?
   - Смущает еще и такой факт: не слишком ли много она заметила подробностей, когда обнаружила Шацкого? Истлевшая одежда, ботинки и даже бидон из-под керосина... . Возможно, в этом нет ничего особенного. Она не из пугливых. Однако, я представил себя на ее месте в ту минуту и, признаться, мне стало не по себе. Меня бы не потянуло разглядывать его ботинки. Выскочил бы из избы, как ошпаренный.
   - Это все ты говоришь верно, старик. Но не надо забывать, что она возвращалась в избу с народом и уже более спокойно могла все разглядеть и запомнить. А позднее ей показалась, будто она видела это с первого разаю Такие вещи бывают. Пока я не вижу оснований не доверять Полянской. Не вижу мотивов подозревать ее в причастности к убийству. Меня занимает другое. Полянская сказала, будто художник ушел от нее в половине двенадцатого, а домой он вернулся без четверти час. Если старуха не ошиблась во времени, тут много неясного... .
  

* * *

   В избе Лаято было натоплено. Пахло вареным мясом и хлебом. Старуха и жена Лаято -- маленькая пухлая, как мяч, женщина -- убирали со стола грязную посуду. Видно, только позавтракали. Художник, широко расставив длинные ноги, сидел на скамье и листал книгу. Лаято по прежнему что-то шил. Он исподлобья бросил на вошедших быстрый взгляд и снова уткнулся в работу. Костя снял шапку, расстегнул полушубок и подошел к художнику.
   - Мы хотели бы побеседовать с вами наедине, - сказал он -- лучше, если вы пригласите нас в свою комнату.
   - Пожалуйста, проходите. - сказал художник -- Только я попрошу вас раздеться. От холодной одежды могут потрескаться картины, - он встал и, ссутулившись, точно опасаясь прошибить головой потолок, шагнул к порогу комнаты.
   Костя плотно прикрыл дверь. Комнатка, которую занимал художник, была не больше шести квадратных метров. Посредине стоял мольберт, занавешенный тряпкой; у окна -- кровать, небольшой столик и бесчисленные рисунки, этюды, картины. На стенах не было ни одного свободного от картин места. Сделанные наспех карандашные наброски валялись по всей комнате. Из-под кровати торчали ветвистые оленьи рога.
   - Прямо как на выставке. - сказал Радин, подойдя поближе к одной из картин -- Это что за крестьяночка?
   - Тропинин. - пояснил художник -- Подлинник. Сверху -- мастера голландской школы, семнадцатый век. Справа -- Джани Петрино. Всё -- подлинники.
   - Где же вы откопали их? - спросил Костя.
   - В Воркуте. Умер коллекционер. Многие картины еще при жизни он передавал музеям, но кое что досталось и его сыну. Папашина страсть к собирательству ему, как видно, не передалась. И он тут же решил разгрузить квартиру. Несколько картин мне удалось купить у него. Говоря откровенно, действительная цена этим картинам в десятки раз больше того, сколько я заплатил за них. Возможно, я продам их в Эрмитаж, когда выберусь отсюда.
   - Судя по всему, вы здесь не первый месяц... .
   - Девятый. Пробуду до лета. И работы много, и картины хочется довести целыми.
   - Вы работали где-нибудь в штате?
   - Четыре года в издательстве. После института. Потом занялся живописью посерьезнее и уволился. Совмещать творческую работу со службой для меня трудновато, а подчас невозможно физически.
   - Выходит, вы бросили работу, на которой были нужны, уехали подальше от городского шума и пишите себе в удовольствие... .
   - Я работаю. И значительно больше, чем когда-то в издательстве. В этом вы можете убедиться, если посмотрите хотя бы на эту гору рисунков. Человек, который делает такую работу за восемь месяцев, не похож на тунеядца.
   - Насколько известно, место человека в обществе определяется его полезным трудом, а не тем, что каждому захочется вытворять. Это не мое мнение. Представьте другое: вдруг я надумаю вывести из простых мышей летучих непонятно для чего какое-нибудь доселе невиданное новое живое существо. Махну для этого куда-нибудь на лоно природы, где побольше водится этой твари, и начну ставить опыты... . Возможно, я ошибаюсь на ваш счет, чему был бы очень рад, но вы уже пятый год нигде не работаете, и я не вижу, чтобы в вашем творчестве кто-то нуждался. В Союз вас не приняли... . В конце концов, сейчас дело не в этом. Устраивать свою судьбу -- ваша забота. Мне не ясно, откуда у вас берутся деньги не только на путешествия, но и на покупку картин. Я понимаю, что даже такой незадачливый приемник несчастного антиквара не мог сбыть картины по десятке за штуку. Сколько вы заплатили за них?
   - Пятьсот рублей.
   - И сразу внесли всю сумму?
   - Да.
   - Одолжили у Шацкого?
   - Триста рублей. Двести у меня было.
   Радин подошел к кровати и вытащил из-под нее рога. "Красотища!" - сказал он, подняв их высоко вверх. Серебристые ветви рогов разметнулись на половину комнаты. "Первый раз вижу такие," - признался Костя, взяв их у Радина. Повернув в руке, он машинально заглянул в их основание, как ребенок, которому только что преподнесли игрушку.
   - Это у них естественное отверстие, или вы сделали сами? - спросил он, увидев аккуратную пробку, вставленную в углубление. Не дожидаясь ответа, он выдернул пробку и на мгновение отпрянул головой в сторону, будто оттуда показалась змея. Затем неторопливо сунул в отверстие пальцы и вытащил пачку новеньких ассигнаций.
   - Сколько здесь? - спросил он, взглянув на художника.
   - Триста, - ответил тот дрожащими губами.
   - Где остальные?
   - Что значит "остальные"?
   - Остальные деньги от двух тысяч, которые вы взяли у Шацкого.
   - Триста рублей он дал мне сам. Остальное меня не касается.
   - Снова в долг?
   - На этот раз должен был он. Я заработал у него шестьсот рублей.
   - Интересно, за какую это работу он отвалил вам шестьсот рублей? За такие деньги инженеру пришлось бы вкалывать несколько месяцев.
   - Я раскрашивал стену в его доме.
   - Хватит врать! По всем признакам Шацкий не страдал слабоумием. Мы тоже пока еще не тронулись. Уж не скажете ли вы, что вторые триста рублей он отдал вам позавчера?
   - Именно позавчера. Им выдали большую зарплату, чуть ли не за полгода, и он рассчитался со мной.
   - Ответьте мне на такой вопрос: где вы были целых полтора часа после того, как ушли от Полянской?
   Художник стал бледен, как побеленная известкой стена. Он нервно заерзал на стуле, не зная, куда пристроить свои костлявые руки.
   - Кражу вы не пришьете мне..., - сказал он упавшим голосом -- деньги я получил от самого Шацкого.
   - Дело не только в деньгах. Экспертизой установлено, что Шапцкий был убит примерно в то время... .
   - Даже вон как! Должен вас огорчить: я не имею к этому никакого отношения. Я просто гулял по улице.
   - Вы, очевидно, забыли, что в ту ночь был сильный буран. Это, по-моему, не особенно располагает к прогулкам.
   - Нет, не забыл, хотя и налакался в тот вечер изрядно. Выйдя от Полянской, я почувствовал, что мне становится плохо: голова разваливается, тошнит. И несмотря на пургу, я решил немного проветриться. Сколько времени я бродил, не знаю.
   - Решили проветриться и заодно поправить свои денежные дела за счет Шацкого?
   - Фантазировать вы горазды... .
   - Теперь слушайте дальше. Вы рассчитывали, что Шацкий останется или, во всяком случае, задержится у Полянской надолго. Риск представлялся вам незначительным. Вы сорвали замок, нашли деньги, но вы не могли знать, что Шацкий с Гарюхиным вышли следом за вами. Гарюхин проводил Шацкого до избы и ушел восвояси... . Нет, вы не собирались его убивать. Вышло нечаянно... .
   - Чушь! Я говорю вам, чушь... . - художник нервически рассмеялся -- Если хотите знать, их я видел. Они прошли от меня в двух шагах. Я спрятался за изгородь дома. Не хотелось попадаться им на глаза. Пришлось бы помогать тащить пьяного. Я сам едва на ногах держался. Гарюхин, видно, хлебнул здорово. Шацкий тащил его волоком. Я еще подумал, чем так мучиться, оставил бы его у Полянской, пока не проспится.
   - Вы имеете ввиду другое: пьяным был Шацкий.
   - За весь вечер у Шацкого не было ни в одном глазу... . Не мог я обознаться. После этой встречи я какое-то время ходил возле своего дома. Мне стало немножко лучше и я пошел спать. Проснулся поздно. Взялся за кисть -- не клеилось. Руки тряслись, как у пропойцы. Оделся, хотел пойти к Шацкому опохмелиться. В одиночестве не люблю. Тут вбежал Лаято и сказал, что Шацкого убили. Знал уже весь поселок. Потом приехала милиция, следователь... .
   - Ну хорошо, разговор с вами мы еще продолжим, когда вернется Гарюхин. Ему-то лучше знать, в каком он был состоянии, - Костя выпрямился во весь рост и глубоко вздохнул, как после упражнений со штангой.
   - Мне одеваться? - спросил художник.
   - Пока нет. Но картины на всякий случай прикройте чем-нибудь. Чтобы не попортились. Из дома никуда ни шагу. Приказ.
   - А если я сбегу?
   - В такую пургу? Не думаю. Убить себя вы сможете и другим способом.
   Костя толкнул дверь и подошел к Лаято.
   - Гарюхин давно работает в совхозе? - спросил он
   - С осени, - ответил Лаято -- как вездеход прислали.
   - Где обычно стоит вездеход?
   - На совхозном дворе под навесом. Иногда возле дома Гарюхина. Недалеко от нас. Гарюхин снимает там половину избы.
   - Как по-вашему, что он за человек?
   - Веселый парень... . Лет сорока. Я-то плохо знаю его. Новенький он у нас. Но поговаривают, будто деньжонки любит. Может, зря болтают.
   - А Павел?
   - Павел -- человек наш. С малолетства с оленями. Лет двадцать назад мы с его отцом исходили весь север. В одной юрте жили. В поселке любят Павла... .
  

* * *

   Во дворе хозяйничала пурга. Костя энергично карабкался от сугроба к сугробу, пробивая дорогу. Радин старался ступать точно в ямки, проделанные Костей. Разговаривать было нельзя. Ветер дул с такой оглушительной силой, что слова, как пыльца с одуванчика, уносились в сторону. Начало светать, но из-за плотной пелены снега не было видно ни одного дома. До Правления добирались не больше десяти минут, а показалось, будто прошло уйма времени.
   В узбе весело полыхала печка. Из кабинета директора навстречу им вышла пожилая женщина. "Здравствуйте," - сказала она, вытирая руки об длинный передник - "меня зовут тетя Маша. Я -- уборщица. От Правления у меня есть свои ключи. Директор послал протопить здесь немножко, чтобы не заморозить вас. Только что вам звонил какой-то Крайнов из города. Просил передать: как придете, обязательно позвонить ему. Сказал, очень важно".
   Костя поблагодарил тетю Машу и отправился к телефону. Радин положил на бок стул перед дверцей печки, сел на него и начал шуровать угли куском толстой проволоки. Красный от пламени, он с наслаждением впитывал в себя тепло и прислушивался к разговору Кости, пытаясь уловить его смысл. Но так и не смог ничего понять. Какие-то странные вопросы, возгласы... . Тетя Маша ушла. Костя положив трубку, подошел к Радину.
   - Крайнов требует выдать заложника, то есть, меня? - спросил Радин.
   - Не совсем так. - сказал Костя, прислонившись к печи -- Пляски, как видно, только начинаются... . В реке недалеко от города найден вездеход. Машина была пущена с обрыва и точит в снегу вверх тормашками. В кабине найден пиджак с профсоюзным билетом Гарюхина. Гарюхин исчез... .
   - Как это объясняет Крайнов?
   - Стоит на своем. И только дополняет версию. По его мнению, Гарюхин воспользовался тем, что Шацкого убили, и выкрал деньги. Но его кто-то увидел, и ему пришлось поделиться добычей со свидетелем. Однако, испугавшись, что тот может выдать его и ему припишут убийство, сбежал... . К сожалению, история с художником подтверждает предположение Крайнова. Мне нечем ему возразить. Выходит, куда на ступи -- всюду тупик... .
   Костя повернул ладони к огню, затем взял у Радина кочергу и, выкатив уголек, прикурил. Радин стащил с ног пимы и положил их рядом с печкой.
   - Знаешь, старик, какая мысль меня сейчас гложет? - сказал Костя.
   - Ну, выкладывай.
   - Я не могу понять, кто и для чего нам упорно врет -- Полянская или художник. Одна утверждает, что напился Шацкий, другой -- будто Гарюхин. Если Полянская сказала правду, к версии Крайнова не подкопаешься. Но если поверить художнику, у нее появляются дыры. И тогда Полянская что-то наверняка крутит... .
   - Не знаю, имеет ли это значение: кто из них надрался меньше другого, кто больше, но пока ясно, что неотразимые чары Полянской перестают на тебя действовать. Поздравляю... .
   - Постой. Дай высказаться. Их показания исключают одно другое. Я пытаюсь логически объяснить это. И перетягивает сторона художника. Если бы он захотел соврать, он ведь должен был бы понять, что Полянская может легко его опровергнуть. Художник ушел раньше, и ее заявление предпочтительней. Зато Полянской не могло прийти в голову, что художнику вздумается погулять в пургу и он носом к носу столкнется с Шацким. Если бы удалось доказать правоту художника, тогда все меняется. Все... .
   - Либо я окончательно одурел, либо ты надумал что-то невообразимое. Кого ты все-таки подозреваешь? Меня, Гарюхина или художника?
   - Я сам, старик, еще ни в чем до конца не уверен. И не знаю, что делать дальше. Вроде того строителя, который не знал, как лучше построить мост -- вдоль реки или поперек. Пожалуй, нам нужно заняться тем, с чего обычно начинается следствие -- осмотреть место преступления. Мы ведь до сих пор еще не побывали в доме, кроме сарая. Мне кажется, терять время не стоит. Если ты устал, оставайся здесь. Я пойду один.
   - Не отдыхать приехали. И нельзя одному по такой погоде. Кстати, труп Шацкого все еще там?
   - Крайнов сразу же переправил его в город на экспертизу.
   Метель ударила в лицо колким месивом снега. Стоило отойти от крыльца Правления на десять шагов, как дом прикрыло, словно дымовой завесой. Шли локоть к локтю.
   - Надо взять левее. - сказал Радин, повысив голос до крика - Заберем вправо -- можем оказаться в поле. Свернули левее. Шагали медленно, согнувшись от ветра, будто под тяжестью ноши.
   - По времени должны были уже подойти, - сказал Костя. Взяли еще левее и уткнулись в широкий снежный забор, окруживший небольшой домишко, точно крепостным валом.
   - Изба Шацкого рядом, - сказал Радин. Вскоре она проявилась, как фотография. Сначала обозначились контуры, затем выступила стена с двумя окнами, придавленная огромной шапкой снега, сливавшейся своей верхушкой с мутным небом.
   Не защищенная ни высоким забором, ни рядом стоящими домами, изба обдувалась ветром со всех сторон. Со стороны поля возле нее возвышался сугроб, с которого можно было легко перешагнуть на крышу.
   Подойдя к двери, Костя отгреб ногой снег и открыл навесной замок, который оставил после себя Крайнов.
   - Взгляни на сарай, - сказал Радин -- кажется, мы его прикрывали..., - дверца сарая была распахнута.
   - Дьявольщина! - сказал Костя -- Этот сарай сведет нас с ума. Неужели еще кто наведывался? - Он вытащил фонарик, шагнул к раскрытой двери и остолбенел: на куче тряпья и мусора неподвижно лежал огромный, с могучими лапами серый пес.
   Перед ним на коленях стоял Лаято и смотрел на вошедших испуганными глазами. По его щекам катились слезы. Растерянность Лаято быстро прошла. Он обхватил руками лохматую голову пса и зарыдал безутешно, как обиженный ребенок.
   Костя сконфуженно посмотрел на Радина, не решаясь двинуться с места. Впервые в жизни он видел, как плачет коренной северянин. Север не терпит слабых. Он выплевывает их, как скорлупу от орехов. И если человек, проживший в снегах полвека, плачет, значит к нему пришло большое несчастье.
   Костя подошел ближе и тихонько толкнул собаку ногой.
   - Дохлый. - сказал он, осмотрев труп собаки -- Чей пес? Шацкого?
   Лаято утвердительно кивнул головой.
   - Откуда он взялся? Ни ранения, ни побоев... . Не похоже, будто он погиб от тоски по хозяину.
   - Отравили. - уверенно сказал Лаято -- Видно... .
   - Кто отравил?
   - Не знаю.
   - Вас это сильно расстроило?
   - Моя была собака, потому и расстроило.
   - Вы же сказали -- Шацкого.
   - Шацкому я продал ее. Хотел забрать обратно. - Лаято вытер рукавом слезы и встал -- Такой умной собаки больше нигде нет, - сказал он и, вытащив из-за пазухи трубку, попросил огня. Костя чиркнул зажигалкой.
   - Вслед за хозяином погибает и его собака. - сказал Костя -- Мистика... . Что ты на это скажешь, старик?
   - Это тот самый пес, о котором я тебе рассказывал, - ответил Радин.
   - Ты уверен?
   - Абсолютно.
   Костя неожиданно оживился. Он присел на корточки и тщательно осмотрел шерсть собаки. Затем встал и пошел к выходу.
   - Давайте, наконец, зайдем в избу, - сказал он.
   - И мне тоже? - спросил Лаято.
   - И вам. - остановившись в дверях, Костя еще раз обежал сарай лучом фонаря -- Бревнышки - что надо, - заметил он, осветив стену дома, к которой был присоединен сарай -- как на подбор. Достать такой лес на постройку здесь, наверно, непросто. Тундра... .
   - Бревна, как бревна. - сказал Радин -- У нашей избушки на буровой получше.
   Изба Шацкого давно не топилась и выстыла. Чувствовался едкий запах паленой шерсти. Костя поморщился. Нашел на стене выключатель, включил свет. Все было так, как он представил себе из протокола Крайнова. Стены и пол избы были выстланы оленьими шкурами. Одна, опаленная, валялась у входа, очевидно, на том месте, где лежал Шацкий. Этажерка для книг, стол, пара стульев, кровать и небольшая печка с плитой. Летнее пальто, брюки, несколько помятых пиджаков и рубашек высели в углу на вбитых в стену гвоздях. Лаято и Радин сели на стулья. Костя шагал по избе, временами останавливаясь и рассматривая какие-нибудь предметы.
   - Я бы попросил вас рассказать о собаке все, что вам о ней известно, - сказал Костя, подойдя к Лаято -- и о том, как она попала к Шацкому.
   Лаято помолчал, глубоко затянулся трубкой и, выпустив изо рта густой клуб дыма, начал:
   - Я нашел его в тундре, возле становища. Худющий был, еле на ногах держался. Вбросил кто-нибудь, или сам потерялся. Думаю, дай возьму, может, что и получится из него. А то начнутся морозы -- пропадет щенок. Мордочка у него была уж больно симпатичная и жалобная. Назвал Серым. Выкормил. Обучил ходить в упряжке. А когда он подрос, стал вожаком. В собаках я знаю толк. Могу биться об заклад, что лучшей упряжки, чем моя с Серым, тогда не было во всей тундре. Я уж не говорю об его силе. Один мог расшвырять волчью стаю. Но главное -- было у него какое-то особое чутье. Уведи его за тысячу километров от дома -- все равно прибежит обратно и в любую погоду. Однажды был такой случай. Сын ко мне приехал в гости, а я был в тундре. Рожон на росомаху ставил. Когда мне сообщили о сыне, я пристегнул собак к упряжке и -- домой... . Торопился. Всю дорогу погонял собак. Вдруг налетел ветер. Замело, закрутило, а до поселка километров восемь осталось. Перетрусил я тогда сильно. Думал, уже не повидать сына. Собаки выбились из сил. Я гоню их вперед, а они упрямятся, грызутся между собой. И куда гнать? Перед глазами -- туман. Бросил поводья. Решил: будь, что будет. Смотрю, упряжка вперед тянет. Серый напрягается и остальных собак за собой тащит, будто нет для него никакой пурги. Приехали прямо к дому. Словно по компасу вывел. На радостях я исцеловал тогда всю его морду и слово себе дал никогда не расставаться с Серым.
   Лаято достал ярко-красный кисет, дрожащими от волнения пальцами набил трубку табаком и продолжал:
   - В конце прошлой зимы ехали мы как-то с Шацким на стойбище. Он частенько напрашивался ко мне в попутчики. Хорошая, говорит, у тебя упряжка, дружная, а сам не спускает глаз с Серого. Тут я не выдержал и похвастался своим вожаком. Вижу, глаза у него заблестели, уставился на меня и говорит: продай мне, Лаято, Серого. Я думал, он шутит, а он сн6ова свое: большие деньги получишь и ружье в придачу (мне очень нравилась его двухстволка, давно хотел купить такую). Предлагал восемьсот рублей. Я отказался. Летом мне нужно было платить очередной взнос за избу. Своих сбережений не хватило. Пошел к Шацкому просить взаймы. Он опять стал выпрашивать Серого за тысячу рублей и ружье. Говорит, за такую сумму можно хорошую лошадь купить, а ты собаку жалеешь. Не устоял я. Продал. Он просил никому не болтать об этой продаже и помочь приучить Серого к его дому. Мне и самому неудобно было рассказывать, что на деньги позарился. Больше никто, кроме меня, из наших совхозных не видел Серого. Будто пропал пес и всё... . Шацкий не выпускал его из дома. И только по ночам да в плохую погоду выводил в тундру. Отпускал его там и ждал, когда он прибежит домой. Сначала он возвращался ко мне, и я отводил его к Шацкому. Долго мы мучились. Все же привык к Шацкому. Стал прибегать к нему. Я тоже перестал видеть Серого. Шацкий говорил, что хочет выучить его хорошенько и потом передо всеми похвастаться. После октябрьских праздников он принес мне кусок желтой кожи и заказал сшить ошейник. Чудной какой-то, с карманами. Я сшил ему пару штук. Это снова напомнило мне Серого. Истосковался я по нему. Не выдержал и украдкой пошел к дому Шацкого, чтобы посмотреть на Серого хоть одним глазом. Караулил четыре ночи и дождался. Серый прибежал к сараю (Шацкий держал его там), узнал меня, стал от радости прыгать, визжать, лизать мне лицо и уж что только он не выделывал. Я даже прослезился. Решил выкупить его у Шацкого, как только накоплю денег. На шее у него был желтый ошейник. В это время подошел Шацкий и страшно на меня рассердился. Сказал, что я мешаю его тренировкам. Больше я не видел Серого живым. Когда с Шацким случилось это..., я решил взять Серого. Но в сарае его не нашел. Подумал, что, может быть, Шацкий выпустил его, и тогда он должен вернуться. Остальное вы все видели. Я пришел сюда за три минуты до вас.
   Костя был бледен и, казалось, глотал каждое слово рассказчика. Когда Лаято закончил, он долго молчал, как бы собираясь с мыслями.
   - Вам не кажется, что Серому было не очень-то уютно в сарае? - спросил Костя -- Ни кормушки..., ни даже приличной лежанки нет. И в избе ничего такого не видно. Не мог же он, заплатив за собаку такие колоссальные деньги, бросить ее на произвол судьбы.
   - Я не подумал об этом. - ответил Лаято -- Но я видел сам, как он заводил Серого в сарай. Да и что теперь говорить о кормушках... . Вы, товарищ начальник, что собираетесь делать с собакой-то? Я могу захоронить ее... .
   - Пускай пока полежит здесь. К вечеру заберете ее, если хотите. А сейчас можете идти домой. О нашем разговоре никому ни слова.
   Лаято поднялся и заковылял к двери. Радин и Костя молча проводили его взглядами. Когда дверь за Лаято захлопнулась, Костя порывисто распрямил плечи и, подняв руки вверх, сказал: "Лед тронулся, господа присяжные заседатели!".
   - Лично я не вижу, откуда и куда он тронулся, - сказал Радин, подойдя к этажерке, на которой лежало около двух десятков книг.
   - Лед тронулся, старик, тронулся... .
   - Темнишь ты что-то. - буркнул Радин -- А в общем-то, дай Бог нашему козленку волка съесть... .
   Наклонившись над этажеркой, Радин внимательно просматривал названия книг. Большинство из них было по животноводству, несколько томов Бальзака и сборник рассказов О'Генри. На краю полки лежал новенький томик Есенина.
   - Последнее издание, - сказал Радин -- первый том. Я гонялся за ним, где только можно. На подписку я опоздал, а отдельно нигде не купишь.
   Из книги выпала небольшая синяя бумажка. Радин не заметил ее и, увлекшись чтением, наступил на нее ногой. Отстранив Радина, Костя поднял бумажку, которая оказалась использованным билетом в кино.
   - Книжку Шацкий, видно, взял напрокат у кого-то, - сказал он, разглядывая билет.
   - А почему она не может быть его собственной?
   - Закладка... . Билет московского Метрополя на четвертое января. Шацкий не мог быть в Москве четвертого: вы коротали с ним ночи в бараке. Хотя..., книга могла побывать и у Полянской, и у десятка других любителей... .
   - Чего тебе далась эта книжка?
   - Мне, кажется, здесь есть кое-что любопытное. Посмотри хорошенько на билет. Двадцать один сорок -- время начала сеанса, которое стоит на штампе, исправлено от руки на восемнадцать часов. Непонятная поправка. Насколько я припоминаю, там не бывает сеансов на восемнадцать. И еще: начало сеансов там, как правило, ставится штампиком, а не шариковой ручкой.
   - Выдумываешь... .
   Костя положил билет в карман и, бегло просмотрев библиотеку Шацкого, сказал:
   - Давай-ка повторим наш визит к Полянской. Очередь теперь за ней.
   - Признайся, что тебя тянет туда безо всякой очереди. В общем-то нет ничего дурного в здоровом интересе здорового мужчины к здоровой женщине... .
   - Смейся, смейся, старик. Она мне нравится. К сожалению, сейчас у меня не тот интерес к ней, который ты имеешь ввиду. И я буду очень доволен, если он полностью потеряется после нашего разговора.
  

* * *

   Короткий день кончился. Пурга улеглась и в пасмурном небе, будто свеча сквозь заиндевелые стекла, забелела луна. Шли медленно, попыхивая сигаретами, не глядя друг на друга. Каждый был занят своими мыслями.
   Рассказ Лаято мне показался правдоподобным, - сказал Радин -- пробил до печенки... .
   - Я уверен, что он не лгал. Очевидно и то, что один из сообщников преступления находится здесь, в поселке, и спокойно орудует у нас под самым носом. Собаку он отравил, чтобы она каким-то образом не выдала его либо не отомстила за своего хозяина. На этот счет у собак поразительное чутье и на редкость упрямый свой, собачий характер.
   - Ты думаешь, этого человека не было на вечере у Полянской?
   - Думать можно что угодно и как угодно. Фактов пока недостаточно делать выводы. Но если говорить откровенно, меня склоняет к тому, что все действующие лица этой истории были тогда в одной компании с Полянской. К этому подталкивает противоречие в показаниях художника и Полянской. Попробуем разобраться.
   Полянская встретила гостей так же приветливо, как в первый раз. Она была в том же халате и в тех же тапочках, похожих на двух пушистых котят. Разместились возле стола. Полянская прикурила сигарету. Облокотившись о спинку стула, она закинула ногу на ногу и, как бы случайно распахнув халат, обнажила полное, белое, как сметана, бедро (кстати, ноги у нее были очень красивые). Костя смущенно заерзал на стуле. И неожиданно разозлившись -- ни то на Полянскую, ни то на самого себя -- торопливо заговорил:
   - О Гарюхине вам известно?
   - Да. Приходила соседка..., - ответила она, подобрав полы халата.
   - Что вы думаете об этом?
   - Я теряюсь в догадках. Трудно представить, чтобы он мог... . Они были друзья с Шацким.
   - И все-таки считаете, что представить можно? Мог Гарюхин убить человека?
   - Ручаться не стану. Если верить слухам, Гарюхин приехал на Север лишь подработать. Тогда... все возможно.
   - Кроме денег не могло быть другой причины?
   - Думаю, нет.
   - Когда Шацкий был в городе последний раз?
   - Неделю назад. Четвертого-пятого числа.
   Костя потер влажной ладонью лоб и, скользнув по избе взглядом, остановился на знакомой обложке стихов Есенина, которая виднелась на полочке массивного старомодного буфета.
   - Я вижу у вас томик юбилейного издания. - сказал он и, протянув руку, взял книжку -- Вам удалось подписаться?
   - Мне присылают друзья, - ответила она, подняв брови, будто удивляясь такому неуместному вопросу.
   - И Шацкому тоже, если не ошибаюсь?
   - Шацкий взял первый том у меня.
   Костя открыл книгу и осторожно разъединил первые страницы, слипшиеся от типографской краски.
   - Этот томик я получила вчера и еще не заглядывала в него. Сейчас не до стихов... .
   Перелистав несколько страниц, Костя увидел билет с оторванным контролем на двенадцатое января. Подняв книжку повыше, чтобы Полянская не могла заметить билет, он стал рассматривать его, поворачивая то одной, то другой стороной. Затем поднес книжку перед глазами Радина. "Твое любимое," - сказал он и прочитал начальные строки стихотворения. Убедившись, что Радин достаточно хорошо разглядел билет, Костя захлопнул книгу и положил ее на прежнее место.
   - Завидую вам, - сказал он Полянской -- мне не повезло с этим изданием.
   - Через несколько дней я поеду в город. - сказала она -- Если будет возможность, постараюсь достать для вас Есенина.
   - Было бы здорово... . Я оставлю вам свои координаты. Когда приблизительно ждать вашего звонка?
   - Числа одиннадцатого или двенадцатого. Смотря по погоде. Но вам, по всей вероятности, придется еще поработать здесь?
   - Мы уезжаем сегодня. Тут дело ясное. Надо искать Гарюхина. Не иначе, как удрал куда-нибудь в Молдавию или на Кавказ. Не уйдет.
   Костя пристально посмотрел на Полянскую. И когда их глаза встретились, ему показалось, что за внешним ее спокойствием стоит предельная настороженность и собранность.
   - Меня интересует еще такой вопрос. Говорят, у Шацкого была собака, за которую он заплатил чуть ли не полторы тысячи рублей, но мы не обнаружили от нее никаких следов. Куда она могла исчезнуть?
   - Я не знаю об этом, - сказала Полянская -- не знаю, сколько он заплатил за нее и куда она девалась. Собака была чудная. Но вскоре потерялась. Шацкий сильно переживал.
   На ее лице не дрогнул ни один мускул. Она переставила ноги, выставив из-под халата круглые колени, и глубоко затянулась сигаретой. Сигарету она не выпускала из рук на протяжении всего разговора. Костя снова подумал, что такие женщины всегда знают, как им следует себя вести.
   - Что бы вы могли сказать о художнике, как о человеке? - спросил он.
   - Мы не были с ним коротки в отношениях. Возможно, он интересен в чем-то. Но, как большинство неудачников, он -- нищий. Мужчина, который в тридцать пять лет не может прокормить самого себя и не вылезает из долгов, у меня не вызывает уважения. Наверно, я не права, но вы хотели знать мое мнение... .
   - Он занимал деньги у Шацкого?
   - Я знаю, что он занял у Шацкого триста рублей еще летом.
   - И не вернул?
   - Этого я не спрашивала.
   Костя посмотрел на часы и заторопился.
   - Спасибо за беседу, - сказал он -- нам пора прощаться. Ехать придется на оленях. Надо успеть добраться до соседнего поселка хотя бы к последнему автобусу, который идет в город.
   Полянская не выразила ни радости, ни огорчения по поводу их ухода. Она сдержанно подала каждому руку и, пожелав им удачной дороги, щелкнула за ними щеколдой. Костя взял Радина под руку и, едва они отошли от двери дома, взволнованно заговорил:
   - Ты хоть догадываешься, старик, что мы с тобой сейчас имеем? Это же удача! Вот она, у нас в руках. Надо ее только суметь удержать, - он вытащил билет, найденный в доме Шацкого, и потряс им перед носом Радина.
   - Боюсь, что мы снова поймали кота за хвост... .
   - Что ты скажешь о том билете, который я показывал тебе у Полянской?
   - Билет знакомый. Из воркутинского кинотеатра "Победа". Ну и что?
   - Сравни его с этим, - Костя осветил с обеих сторон фонариком и выжидающе посмотрел на Радина. Радин остановился, будто наткнувшись на невидимую преграду.
   - Начало сеансов исправлено одинаково и здесь и там. Красными чернилами.
   - Шариковой авторучкой. - уточнил Костя -- Кроме того, одним и тем же почерком. Абсолютно одинаковые элементы и наклон цифр. Но на этот раз сеанс на восемнадцать часов в кинотеатре есть. Видишь, сквозь красные цифры едва заметно темнеет штамп -- двадцать. Теперь обрати внимание еще на одно совпадение. На московском билете стоит дата четвертое января. Шацкий едет в город четвертого. На воркутинском билете -- двенадцатое. Полянская собирается в город двенадцатого. Очевидно, название месяца не играет роли.
   - Ты хочешь сказать, что таким образом назначались свидания?
   - Другое исключается. Время свидания написано ручкой. Сейчас главное -- не спугнуть Полянскую. Мы уедем сегодня же. Пока она сама не раскусила нас.
   - Где же мы будем ждать ее двенадцатого? На автобусной остановке или в городском ресторане? Может быть, ты надеешься, что она позвонит тебе перед свиданием?
   - Оставь, старик, свои иронии. Не до этого. Надо поскорее сматываться отсюда, пока нет бурана. А что касается места свидания, мне кажется, оно у того же кинотеатра "Победа". В ресторанах можно проще всего выследить. Они не глупее нас с тобой.
   - Что ты собираешься делать с художником? Вдруг наши предположения с этим свиданием окажутся пустой фантазией. Бывают же совпадения.
   - Художник никуда не денется.
   На улице было пустынно и тихо. Небо очистилось от облаков и светилось непривычным холодным светом. Набежавший морозец назойливо покусывал щеки. У самых дверей правления Костю и Радина догнал художник. Он был взбудоражен. Щеки в темноте казались еще более впалыми, глаза болезненно блестели.
   - Я хочу сказать вам кое-что, - произнес он, тяжело переводя дыхание от быстрой ходьбы.
   - Мы с удовольствием выслушаем вас. - ответил Костя -- В правлении, наверно, будет удобнее, чем на морозе. Заходите.
   - Нет. В правлении не надо. Идемте к дому Шацкого. По дороге я все объясню.
   - Ну если в этом есть необходимость, идемте.
   - Видите ли, я совсем не герой, - начал художник -- после разговора с вами мне стало до того неприятно и страшно, что я не могу найти себе места. Я не имею никакого отношения к гибели Шацкого, но я скрыл от вас один, на мой взгляд, существенный факт, который, собственно, и объясняет, за что я получил от него деньги. У Шацкого в доме есть тайник. Я помогал его делать.
   - Почему вы не рассказали о нем раньше?
   - Боялся. Я не знаю, что в нем хранилось. Вероятно, какие-нибудь ценности. Я думал, что ко всему прочему, вы пришьете мне еще и ограбление тайника. Где-то в начале лета Шацкий попросил меня помочь ему сделать потайную кладовку. Сказал, что подолгу живет на стойбище и дом остается без присмотра и что хотел бы иметь местечко, где бы можно было спокойно оставить пару новых костюмов, пальто. За работу предложил шестьсот рублей. Конечно, с условием не распространяться о тайнике. Я не видел в этом ничего плохого и согласился. Он выписал тёс и мы отгородили часть сарая. Около полутора метров в ширину. Это не бросается в глаза и, если не знаешь, заметить трудно, потому что сарай в длину довольно большой и крыша дома нависает над ним выигрышно. Чтобы создавалось впечатление, будто сарай пристроен непосредственно к дому, когда в него входишь, перегородку я раскрасил в виде бревен. Работал около месяца.
   - Кроме вас, кто еще мог знать о кладовке? - спросил Костя.
   - Возможно, Полянская, но больше никто. Иначе тайник перестал бы им быть.
   - Во время работы вы заходили в избу?
   - Конечно. Он оставлял мне ключи.
   Подошли к избе. Осветив сарай, Костя пропустил перед собой художника.
   - Что это?! - воскликнул художник, остановившись.
   - Дохлая собака. - сказал Костя -- Вы не знаете, чья? Может, Шацкого?
   - Первый раз вижу.
   Костя скользнул по перегородке лучом света. "Устроился основательно," - сказал он - "ни на один год. Помешали ему размахнуться... ." - все еще не веря своим глазам, что бревна стены нарисованы, а не настоящие, он подошел к перегородке и постучал по ней костяшками пальцев - "И других заставил работать. Силен... . Ничего не скажешь".
   Художник и Радин непонимающе посмотрели на Костю.
   - И как же проникнуть сквозь эту стену? - спросил Костя, обшаривая ее фонариком квадрат за квадратом.
   - Ищите, - сказал художник, улыбнувшись.
   - Сдаюсь и признаю, что перед нами один из ваших шедевров, - сказал Костя.
   Художник прошел в дальний угол, повернул рычажок, похожий на выстроганный сучок, и, потянув за него, открыл небольшую, плотно подогнанную дверцу. Кладовка разделялась невысокой деревянной решеткой на две половины. Дальний от дверцы угол был оборудован под фотолабораторию. Красный фонарь, портативный увеличитель, ванночки, электросушилка. На полу валялись куски микропленки. В противоположном углу лежала оленья шкура, рядом с ней -- глубокая чашка с водой и обглоданный кусок вареного мяса.
   - Теперь все становится на свои места, - сказал Костя -- собака находилась здесь.
   - А вещи? - нетерпеливо спросил художник - Ценные вещи? Пропали?
   - Они существовали только в вашем воображении.
   - Но... я схожу с ума. Зачем ему надо было платить за кладовку бешеные деньги?
   - Об этом с вами поговорят в городе. А сейчас вам придется поехать с нами. Вы достаточно тепло одеты для путешествия?
   - Да, тепло. Только, наверно, надо зайти домой. Деньги я не взял с собой, и смену белья захватить не мешает. Меня, очевидно, уже не отпустят. Родственникам я пока не хочу сообщать... .
   - Белье вам не потребуется. А деньги вы заработали, вы и распоряжайтесь ими. Через неделю вы вернетесь в поселок и продолжите свою полярную серию рисунков. Я вам верю. Увезти вас отсюда приходится по другим соображениям. Позже все объяснится. Так что можете успокоиться.
   Художник обалдело смотрел то на Радина, то на Костю, пытаясь понять, издеваются над ним или говорят правду. Затем вышел на улицу и, покачиваясь, пошел следом за Костей.
  
   Часть третья.
   Увидев в дверях передней заиндевелые фигуры мужчин, Марина испуганно всплеснула руками.
   - Бог ты мой! - сказала она -- На кого вы стали похожи! Худющие, страшные, будто породу на вас возили из шахты. Одни носы торчат... .
   - Зато какой аппетит нагуляли..., - сказал Радин -- сейчас мы тебе это продемонстрируем.
   - Видик непрезентабельный, - согласился Костя, склонив перед зеркалом осунувшееся и заросшее щетиной лицо. Придется этим срочно заняться -- пройти обработку в ванной по полной программе, чтобы не потерять расположение нашей хозяйки.
   - Блеск будете наводить после. - сказала Марина -- Переодевайтесь и живо за стол. А то еще погибнете от истощения сил.
   Она поспешила на кухню. Мужчины устало подсели к столу, закурили. Марина поставила на стол бутылку со спиртом, принесла приборы. Возбужденная и разрумяненная возле плиты она казалась намного моложе своих лет. Ее мягкий, слегка насмешливый взгляд и приветливая улыбка делали ее особенно привлекательной. Радин поймал себя на мысли, что он сравнивает ее с Полянской и что Полянская проигрывает ей по многим статьям.
   Когда мужчины с завидным проворством и деловитостью набросились на еду, Марина расположилась напротив них в кресле и, сложив на коленях руки, по-матерински нежно стала на них смотреть. Кажется, всё обошлось с их дурацкой вылазкой, подумала она с облегчением. Ведь они даже и не догадываются, сколько времени она просидела возле окна, вглядываясь в темноту дороги: не идут ли. Что с ними поделаешь -- непоседы оба. Аппетит они действительно заработали. Уписывают так, что, глядя на них, самой захотелось есть.
  

* * *

   Костя и Ломов -- один из прибывших помощников Кости -- прождали Полянскую в поселке, где она должна была с оленей пересесть на автобус, почти целые сутки. Из темно-зеленый газик стоял в переулке напротив автобусной остановки, которая освещалась единственной тускло мерцавшей лампочкой. Полянская приехала ночью. Не смотря на поздний час, пассажиров, ехавших в город, набралось много, и когда она бегом проскочила к только что подошедшему автобусу, очевидно, боясь опоздать на последний рейс, Костя едва успел ее разглядеть. Тем более, что узнать ее в верхней одежде было трудно.
   Автобус уныло тарахтел по глубоким ухабам дороги, переваливаясь с боку на бок. Костя и Ломов ехали за ним на почтительном расстоянии. В городе Полянская вышла на первой же остановке. В руках у нее был небольшой саквояж с "молнией" и дамская сумка. Полянская прошла пешком до следующей остановки городских автобусов, поставил саквояж на снег, осмотрелась. Осторожничает, подумал Костя. На улице было пустынно. Костя поручил ее Ломову, а сам развернул машину и поехал домой.
   На другой лень костя облюбовал возле кинотеатра место и в начале шестого занял свой наблюдательный пост. Как назло, реклама, освещавшая площадку у входа в кинотеатр, погасла. Пришлось подойти к самой двери, чтобы видеть всех проходивших. Радин, которому велели следить больше за тем, что будет делать сам Костя, подняв воротник пальто, прохаживался у входа. Проходя мимо Кости, он мельком взглянул на него и чуть было не рассмеялся -- до того у него было страдальчески-озабоченное выражение. Стрелки часов подвигались к шести. Костя нервничал: вдруг все его расчеты окажутся игрой фантазии. Каждая минута теперь врезалась в сознание физической болью. Он вытащил сигареты, но сообразив, что курить нельзя, положил ее в карман стоящему рядом парню. "Ты мне эти шутки брось!" - огрызнулся парень - "По морде схлопотать можешь," - и презрительно посмотрел на Костю, будто примериваясь, стоит ему дать по морде или нет. Костя, не глядя на него, извинился и вдруг застыл на месте: в пучке яркого света, вырывавшегося из открытой двери, показалась знакомая фигура женщины в рыжеватой меховой шубе и высокой шапке. Рядом с ней шел мужчина. Костя не успел рассмотреть ее лица и стремглав бросился следом за ними, сшибив по пути какую-то благообразную старушку. Забежав со стороны перед ними, он метнул на женщину пристальный взгляд и разочарованно остановился. Это была не Полянская. Спутник женщины, повернувшись как раз в этот момент в сторону Кости, по своему истолковал его внимание и, внушительно тряхнув широченными плечами сказал: "Нечего, приятель, на чужих баб таращиться. Поря иметь свою...". Костя что-то пробурчал в ответ и, увидев, как на площадь, прилегающую к кинотеатру, сверкнув фарами, влетел газик, поспешил отойти в тень. Из машины вышел Ломов. Костя шагнул ему навстречу.
   - Идет с автобусной остановки, - сказал Ломов.
   Костя едва сдержался, чтобы от радости не стиснуть в объятиях Ломова. Значит его предположения подтвердились... .
   - Все остается по-старому. - сказал он -- Смотрите только за ней. Возьмете ее лишь при крайней необходимости. Вот тут билеты на все сегодняшние сеансы. Держи.
   Ломов положил сверток с билетами в кошелек и они разошлись.
   Вскоре появилась Полянская. У входной двери она вынула из сумки платок и тщательно стряхнула иней, налипший на воротник от дыхания. К ней подошел плотный мужчина, который до этого незаметно стоял среди столпившихся на площадке у входа почти рядом с Костей.
   - Если вы хотите билет, - сказал он -- у меня есть лишний.
   - Вот спасибо, - сказала она -- а я уж думала, не попаду сегодня. В кассе билеты проданы.
   Мужчина оторвал билет, взял у Полянской деньги и тут же ушел. Полянская посмотрела ему вслед и зашагала в противоположную сторону, к автобусной остановке. Купила на восемь, подумал Ломов, пристроившись в очереди на автобус позади Полянской. Подошедший автобус был переполнен. Полянская отстранилась от входа, очевидно решив подождать следующий. В кино в это время кончился очередной сеанс, и нахлынувшая толпа чуть было не внесла Ломова в автобус. Ожесточенно работая локтями, он выбрался из дверей и снова встал за Полянской. Прошло еще две машины. На остановке остались только они двое. Полянская достала зеркальце, поправила шапку, скользнув зайчиком света по лицу Ломова, и направилась к кинотеатру. Ломову показалось, что ее губы изогнулись в ехидной улыбке. Засекла, подумал он, кто из нас кем играет, теперь не ясно. Может, самое время остановить ее, пока не поздно?
   Картина уже началась. Полянская подала билет контролеру и торопливо пошла в зал. Ломов устремился за ней. Войдя в зал, он будто провалился в пещеру. Спотыкаясь о чьи-то ноги, он пробрался к последнему ряду, где было его место, и сел. Когда глаза к темноте привыкли, он приподнялся и ряд за рядом осмотрел весь зал. Насчитав, по крайней мере, полтора десятка шапок по виду точно таких же, как у Полянской, он почувствовал, что у него похолодели виски. Может, ее уже и след давно простыл, подумал он и, пригнувшись, побежал к выходу. Двери фойе были закрыты. Он разыскал женщину, которая проверяла входные билеты, и спросил, не выходил ли кто сейчас из зала.
   - Сейчас нет. Но минут пятнадцать назад какая-то дама ушла. Сказала, что уже смотрела эту картину и попала на нее случайно. Я вас обоих приметила. Вы опоздали. Так вот, как только вы вошли в зал, она тут же вышла. Из тех же дверей. Вы, наверное, столкнулись с ней... .
   Ломов стремглав вылетел из кинотеатра. Конечно же, она стояла возле портьеры и, пропустив меня, вышла, простонал он. Сослепу я ее не заметил. Ломов подбежал к машине, которая стояла недалеко от входа.
   - Где капитан? - спросил он шофера.
   - Не знаю, - ответил тот -- он сказал, чтобы я дождался тебя. Что-нибудь случилось?
   - Исчезла Полянская. Доигрались... .
   - Ломов сел рядом с шофером и, яростно захлопнув дверцу, прикурил сигарету.
   - Поехали к ее дому, - сказал он -- может чего выждем... .
  

* * *

   Мужчину, который продал билет Полянской, Костя и Радин догнали в вестибюле гостиницы. Ни на кого не глядя, он не спеша поднялся на третий этаж и свернул в уборную. Костя и Радин зашли следом за ним. Мужчина достал из бумажника рубль и внимательно осмотрел его со всех сторон. Увидев вошедших, он направился к свободной кабине. Но прежде, чем он успел захлопнуть за собой дверцу, Радин подставил в щель ногу и, схватив его за плечо, вытащил из кабины. Неожиданный удар в живот отбросил Радина к противоположной стене. Дыхание перехватило. Подоспевший Костя обхватил незнакомца сзади, но, описав пятками плавную дугу в воздухе, грохнулся на пол. Радин стоял, покачиваясь, пытаясь перебороть боль в желудке. Только бы не вырвало, подумал он. Ну и силище же, сволочь... . Почувствовав, что стало легче, он изловчился и пнул своего противника мыском между ног. Тот глухо охнул и сел на колени, но тотчас встал. Не давая ему опомниться, Радин со всей силы прописал внушительный крюк в челюсть. Мужчина, резко запрокинув голову, отошел к стене. Устоял, огорчился Радин. Не тот стал удар... . Должно быть, старею. Костя тяжело поднялся. Его левая рука повисла, как тряпка. В это время из кабины вышел высокий рябой парень с увесистыми кулаками и внушительным, как у штангиста, торсом и, загородив мужчину, встал перед Костей. "Нехорошо это, ребята, вдвоем избивать одного." - сказал он голосом медной трубы - "Нашли тоже где драться -- в сортире... . Будто другого места нет". Мужчина стал продвигаться к выходу. "Отойди!" - рявкнул Костя, оттолкнув парня. Но парень упорно стоял на своем. Медлить было нельзя. Отступив назад, Костя ударил заступника в подбородок. Парень взмахнул руками и растянулся на грязном кафеле. В следующее мгновение мужчина увидел направленный на него пистолет и прилип к стене. Радин тщательно обшарил его карманы, вытащив ключ от номера, носовой платок, бумажник и складной нож.
   - Идемте, - сказал Костя -- потолкуем у вас в номере.
   Парень поднялся и начал ладонью очищать брюки.
   - За что? - процедил он обиженно.
   - Извини, - сказал Костя -- некогда было тебе объяснять... .
   Войдя в номер, мужчины сняли пальто, закурили.
   - Ну и напугали вы меня друзья. - сказал незнакомец независимым тоном. Поначалу я грешным делом подумал, будто вас интересует мой бумажник. Бывают у нас еще такие случаи. В бумажнике -- ни много ни мало -- полторы тысячи. Деньги! Теперь-то ясно: ошибка вышла. Вы уж простите меня за рукоприкладство. У вас, видно, тоже какое-то недоразумение со мной получилось.
   - Да нет, все правильно, - сказал Костя -- ошибки тут нет. Нас действительно интересует ваш бумажник.
   Костя раскрыл бумажник и выложил на стол паспорт, деньги крупными купюрами, квитанцию об уплате за номер и бумажный рубль с мелочью.
   - И, как вы, наверное, поняли, нам особенно хотелось получить от вас вот этот самый рубль, от которого вы так отчаянно пытались избавиться в санузле.
   Он повернул рубль к свету. На уголке рубля едва заметным нажимом карандаша были написаны две пятизначные цифры. Костя, забывшись, сделал неосторожное движение левой рукой и закусил от боли губы. Плечо наливалось раскаленным металлом. "Должно быть, сломал!" - подумал он - "Дьявольщина...".
   - Ваше имя? - сказал Костя.
   - Чего вам от меня надо? - возмутился мужчина -- Врываются, понимаете ли, в чужой номер, как в свою спальню, да еще допрос учиняют! Я вовсе не обязан отдуваться за ваши заблуждения. У меня дела... .
   - Вам больше торопиться некуда. Все ваши дела теперь вам придется доверить нам. Так что потрудитесь отвечать четко, чтобы мы вас могли точнее понять.
   Мужчина побагровел. Тяжелыми шагами он прошелся по комнате и сел на кровать.
   - Имя?! - повысив голос, повторил Костя.
   - Вощук Виктор Карлович. Паспорт, между прочим, у вас в руках, и орать на меня нечего... .
   - Когда приехали сюда и откуда?
   - Приехал две недели назад из Мурманска. Работу здесь хочу подыскать.
   - Допустим, что "подыскать работу". Хотя Полянская сказала нам несколько другое о вашем приезде. Вы конечно не ожидали, что на свидание она может прийти не одна?
   Лицо Вощука от неожиданности вытянулось и застыло, как маска. И вдруг исказилось в отчаянии и гневе. Он метнул на Костю бешеный взгляд и потупился.
   - Тварь, - сказал он, задыхаясь -- подлая тварь... .
   Костя отошел к Радину и попросил подвязать ему чем-нибудь руку. Радин проделал это с помощью шарфа и посоветовал ему немедленно показаться врачу -- Вощуком можно будет заняться позже.
   - Я думаю, что теперь самое время поговорить о деле. - сказал Костя, подойдя к Вощуку вплотную -- Где Шацкий?
   - Не знаю, - сказал Вощук -- он не обязан мне об этом докладывать.
   Радин удивленно смотрел то на Вощука, то на Костю, пытаясь понять, кто из них кого разыгрывает. Но выходило, будто они оба дурачат только его, хотя, для чего, именно, неизвестно.
   - Не скажете сразу, заставим говорить потом, - продолжал Костя -- и тогда вам надеяться будет не на что. Понимаете? Ни одного шанса... .
   - Выбить из меня что-либо силой вам не удастся. Это можете запомнить сразу. Мы ведь умные люди и, кажется, сможем найти другой язык... .
   - Ну вот, это уже другой разговор. Так где он?
   - Через несколько дней Шацкий перейдет границу. У него важные микропленки, советские паспорта и валюта.
   Я-то, старый осел, думал Радин, не смог докумекать сам, пока мне не разжевали, да не положили в рот. Уж слишком мы привыкли считать, что шпионаж -- дело прошлого или детективных романом и что рядом с тобой в жизни этого быть не может. Похоже, что после перегиба тридцатых готов, когда в каждом подозревали вредителя, шагнули в другую крайность... .
   Вощук помедлил.
   - Я хочу иметь гарантию. - сказал он -- Подыхать никому не хочется. Да и сидеть под замком двадцать лет тоже не имеет смысла. Мне уже под сорок... .
   - Если Шацкий будет задержан, ваша помощь на суде зачтется. Это я вам гарантирую.
   - Черт с вами... . Попытаюсь что-нибудь сделать. Хотя это не так просто. Шацкий уже в Мурманске и готовится уйти в горы. Нужно вылетать с первым же самолетом, чтобы его застать.
   - Подробности мы с вами обсудим отдельно. Хотелось бы кое-что узнать о вас. Судя по всему, вы -- украинец?
   - Нет. Я из Латвии. Моя настоящая фамилия Голдман. В Союз я перешел четыре года назад с Клаусом. Веселая была дорожка... . Меня все еще дрожь пробирает, как вспомню. Шли мы по Хибинам, по самому краю каньона. Так было проще пройти пограничную зону. На одном участке пришлось пробираться по обледенелому уступу шириной не больше ладони. Клаусу такая переправа была не впервой. Он пролез по карнизу первым и закрепил веревку. Я, держась за веревку, переправил груз. Когда до безопасной тропинки оставалось всего метров восемь, в каньон вошел пограничный катер и осветил скалы прожектором. Я вцепился в веревку и ждал, когда меня прихлопнут как муху. Но поднимался плотный туман, и на высоте двухсот метров заметить меня было трудно. Катер ушел.
   - Вы сможете показать эту тропинку на карте?
   - Возможно, я смогу отыскать ее на местности, но точно привязать к карте вряд ли сумею. Я был тогда в таком состоянии, что все ориентиры выскочили у меня из головы. Она идет по труднодоступным местам от окраины Печенги. Я не знаю, есть ли у Клауса в запасе еще дорога, но мне кажется, Шацкий пойдет по этой. Туда идти проще. Не обязательно танцевать над пропастью. Когда сильный туман, можно просто пройти через перевал хребта. Даже если заметят, достать будет уже невозможно -- граница рядом... .
   - Каким образом вы оказались за границей?
   - Скверная история. В прошлом я занимался боксом. Были мы в ФРГ на соревнованиях, ну и перед отъездом заманили меня в бар и подсунули пиво со снотворным. Потом сказали, что наши бросили меня и уехали, что в Союзе не ценят настоящих спортсменов, а у них я стану профессионалом и буду иметь все, что требуется современному человеку. Словом, одна глупость за другой, и я оказался в профессиональном клубе. Через пару месяцев меня из-за какого-то пустяка дисквалифицировали и я был выставлен на улицу. Кормился случайными заработками. Говоря проще, конец этой комедии -- разведшкола.
   - И все-таки у вас была возможность не делать последнего шага. Но вы в милицию не пошли... .
   - Не хватило духу. Боялся, что мне не поверят, и боялся Клауса. Он прикончил бы меня раньше, чем я ступил бы на порог милиции. Я в этом уверен. Мы расстались с ним сразу же, как только вышли из пограничной зоны. С тех пор я постоянно чувствую, что он следит за каждым моим шагом. Он назначает мне свидания то в Ленинграде, то В Мурманске, то в Ташкенте. Где он обосновался и под какой фамилией я не знаю. Сам по приезде в Мурманск устроился помощником машиниста на траулер. Так было задумано. По условиям работы после нескольких суток плавания у меня бывают свободные дни. Это дает возможность уезжать из города по заданию Клауса. Первый раз он появился вскоре после того, как я начал работать. Он подъехал ко мне на машине, когда я шел по улице, посадил меня и увез. Задание, которое он мне дал, само по себе было несложным, но при его выполнении он требовал соблюдения массы неприятных предосторожностей. Я должен был перевозить пакеты из тайников, установленных в других городах, в Мурманск и тоже класть их в тайник. Кто приносил и кто брал пакеты, я долгое время не знал. И только в прошлом году Клаус наконец познакомил меня с Шацким, очевидно, решив, что пуповина, которая меня с ним связывала, стала достаточно крепкой и оборвать ее мне не под силу.
   - Ваше знакомство с Шацким Клаус организовал, наверно, не из простой любезности?
   - Он перебросил Шацкого в тундру с особо важным заданием. Шацкий должен был обследовать европейский север СССР. Кроме того, Клаус велел ему устроить временное убежище на тот случай, если кому придется отсиживаться. Я был по-прежнему лишь связным между ними, но при новых условиях нам нужно было знать одному другого в лицо.
   - Может быть, Шацкий готовился принять гостя?
   - Этого я не знаю. Я не уверен, что кроме нас троих у Клауса больше никого нет.
   - Теперь объясните, зачем Шацкому понадобилось выходить в эфир таким маломощным передатчиком? Радиус его действия, по нашим расчетам, на превышал и трехсот километров.
   - Это были пробные передачи. Всего Шацкий провел три таких передачи. Дело в том, что информация, которую получал Клаус, переправлялась на одном из иностранных судов, заходивших в Мурманск. Это было не так часто, а оперативной связи со своими шефами из-за кордона у Клауса не было. Вести радиопередачи обычными способами без стопроцентной гарантии безопасности ему запрещалось. И когда Шацкий предложил свой вариант с собакой, Клаусу показалось это приемлемым. Собаку выучили возвращаться домой в любую погоду и с достаточно большой скоростью. На ее спине крепился автоматический передатчик, в ошейнике находилось питание для него и антенна. Шацкий уезжал с собакой подальше и отпускал ее. Полянская встречала собаку и запирала ее в тайник в доме Шацкого. Две недели назад, когда было проведено последнее испытание, я приехал сюда, чтобы переправить собаку в Мурманск. Предполагалось, что Полянская вскоре уволится из совхоза и вернется в Мурманск. Передачи должны были начаться сразу же, как только собака освоится со своим новым жилищем. Для этой цели я уже снял небольшой домик на окраине города, где должна была поселиться Полянская. Но видимо, Шацкий перестарался, или мы чего-то недоучли. На полпути к Ленинграду собака от меня убежала. Шацкий в это время уже получил приказ сматываться и Полянской пришлось ее уничтожить. Номер с собакой не вышел.
   - Хорошо сказано, что не вышел номер, - усмехнулся Костя - дороговато он вам обошелся, и не только в денежном выражении. Когда-то такое все равно должно было случиться. Месяцем раньше или месяцем позже... .
   - Случайность... . Такую и не придумаешь. Расстроила все сразу и основательно. Для второй пробы Шацкий расположился в заброшенном доме и стал дожидаться пурги. Передачи должны были вестись только во время пурги или густого тумана. Нужно было хорошенько выверить, насколько сильно помехи в эфире снижают качество передачи. Полянская следила за приемником дома. Пурга закрутила по-настоящему. Шацкий отпустил собаку и направился было к станции но по неосторожности раздавил ручной компас. Выйти к железной дороге без компаса нечего было и думать. Пришлось повернуть к бараку. В это время к бараку подошел лыжник. Шацкий узнал в нем человека, которому было что-то известно о его старых грехах. Я не знаю о подробности этой встречи, но по всему было видно, что она не вызвала у Шацкого особой радости... . Когда Шацкий доложил об этой истории Клаусу, тот был страшно взбешен и тут же дал ему команду сниматься с якоря. Прямой опасности для Шацкого не было, но он уже обратил на себя внимание, и это практически исключало его активность. Таким он для Клауса больше не был нужен. Поэтому Шацкий должен был исчезнуть. Остальное вы уже знаете.
   - Ну а если бы Шацкому удалось сбить нас с толку, какие у него были планы?
   - В любом случае он должен был уйти из Союза. Для этого ему нужно было выиграть время. Возможно, к весне он вернулся бы. За проверенных людей Клаус держится крепко.
   - Что вы знаете о Клаусе?
   - Кроме того, что он был инструктором в разведшколе, ничего. Знать больше нам просто не полагалось.
   - Полянская давно оказалась в вашей компании?
   - Больше двух лет. Полянская - моя жена. Клаус направил ее в распоряжение Шацкого временно.
   - Выходит, игра в любовники между ними тоже предписана Клаусом?
   - Если хотите, да.
   - Это уже похоже на одно творческое содружество, - улыбнулся Костя - когда жена изменяла мужу, а тот писал об этом фельетоны в газету.
   - Не знаю, до чего они там доигрались. С Клаусом не поспоришь даже в таких вещах. Мы связаны с ним уже более пяти лет. В разведшколе он был моим личным наставником. Полянскую тоже отыскал Клаус. Мы сошлись с ней позднее. Признаться, я до сих пор не могу понять, зачем ей нужно было с нами связываться. Имеет высшее образование. С ее внешностью и умом можно было жить да жить... . Пресытилась. Пресытилась всем, что дается человеку в обыденной жизни. Через все прошла, все испытала. Развлечения и любовники надоели. Захотелось острых ощущений. Другой причины придумать трудно.
   - С какой целью вы вызвали Полянскую в город?
   - Я должен был взять у нее передатчик и кое-что из вещей Шацкого. Кроме того, Клаус велел осведомлять его о том, как идет следствие.
   - Теперь об этой шифровке..., - сказал Костя, взяв со стола рубль.
   - Это всего лишь обычный ритуал перед нашим свиданием. Полянская сообщила, что у нее все в порядке - за ней не следят. Я, соответственно, назначил ей контрольную встречу возле клуба шахтеров в девятнадцать тридцать. По условию, если бы кто из нас не пришел на площадь, другому нужно было немедленно уходить из города.
   Костя посмотрел на часы и нахмурился.
   - На случай опасности у вас было предусмотрено что-то определенное?
   - Каждый должен был решать сам, по обстановке. Но, говоря откровенно, я считал, что предосторожностей у нас было достаточно, чтобы избежать худшего.
   - Полянская знает, где Шацкий должен встретиться с Клаусом перед уходом?
   - Безусловно, нет. Но каждый из нас может связаться с Клаусом. Только я хочу предупредить вас: если за них возьмутся до нашего приезда в Мурманск, можете считать дело проигранным. Вырвутся оба. Таких на мякине не проведешь.
   - Ну что ж, придется рассчитывать на вашу помощь, - сказал Костя.
  

* * *

   Вощука Костя оставил в его номере под присмотром милиционеров, Радина проводил домой, а сам поспешил на площадь к кинотеатру, где его должен был ждать газик. За рулем, расстроенный и мрачный, сидел Ломов.
   - Упустили..., - догадался Костя, едва взглянув на Ломова.
   - Обработала нас, как младенцев. - сказал Ломов - Рожкова я оставил возле ее дома на всякий случай.
   - Дьявольщина! Остолопы! Что мне с вами делать?!
   Затем, выразив свое возмущение на нераспространенном, но самом доходчивом языке, Костя осторожно пролез в дверцу и приказал ехать на станцию.
   - Что-нибудь серьезное? - спросил Ломов, кивнув на пустой рукав полушубка.
   - Пройдет. Гони скорее.
   Газик остервенело бросало из стороны в сторону. При каждом толчке плечо прорезало адской болью, от которой на лбу выступала испарина. Стиснув зубы, Костя поторапливал Ломова.
   На станцию приехали за каких-нибудь полминуты до отправления поезда. Костя со всех ног бросился в диспетчерскую и попросил задержать отправку.
   Пассажиров ехало на редкость мало. Почти все купейные места и большинство плацкартных были свободны, и только в хвостовом общем вагоне было накурено, людно и шумно.
   - Напрасный труд. - сказал Ломов, остановившись у дверей вагона - Лично я убедился, что принимать Полянскую за последнюю дуру не следует. Неужели ты думаешь, будто она решится удрать с первым же поездом? Опоздай к поезду мы - ее сняли бы на ближайшей крупной станции. Не так уж это сложно понять.
   - Полянской не обязательно катить прямиком до Сыктывкара или Москвы. Ее вполне может устроить первый разъезд, чтобы пересесть там на другой поезд, а то и остановиться на пару дней у знакомых. Да мало ли что она надумает... . когда дело имеешь с женщиной, никакая логика не годится. В этом я тоже убедился лично.
   Костя оставил Ломова в тамбуре, прошел в противоположный конец вагона и начал проверку. Дойдя до середины вагона, он увидел на откидном столе, заставленном всевозможными банками, свертками, сетками краешек книги. Это был томик стихов Есенина. Пассажиры громко переговаривались и не обращали на Костю никакого внимания. "Разрешите взглянуть?" - сказал он и, не дожидаясь ответа, взял книжку. "С этим вопросом обращайтесь к хозяйке книги, молодой человек," - ответил сухопарый старик, весь помятый и сморщенный, как моченое яблоко.
   - Простите, это ваша книга? - обратился Костя к дородной женщине, сидевшей рядом со стариком.
   - Дама здесь одна едет, - сказала она, уплетая за обе щеки ватрушку - блондинистая такая. Ее книжка-то.
   - А вы не скажете, где сейчас эта дама?
   - Не знаю, милок. Минут пятнадцать ее уже нет. Все в окно смотрела. Как вошла, так и не отрывалась от окна. Ждала кого-нибудь. В тамбур или на перрон вышла. Поедем - вернется. Что-то держат нас долго. Пора бы и двигаться.
   Второй том... такая досада: не догадался пометить экземпляр Полянской, подумал Костя. Он сунул книжку за отворот полушубка и торопливо зашагал к выходу.
   - Как можно скорее лети в город, - сказал он Ломову, выйдя в тамбур - проверять весь транспорт, идущий со стороны вокзала. Постарайся проделывать эту процедуру скорее, чтобы не создавать затор. Рожкова возьмешь с собой, у переезда он будет полезнее. Мне придется еще раз пройти по вагонам... . Давай, действуй..., - Костя легонько хлопнул Ломова по спине и, повернувшись, скрылся за дверью.
   Обшарив все закоулки состава, Костя поднялся даже на паровоз, а когда кочегар открыл топку, чтобы подбросить угля, по инерции заглянул и в нее... . Полянской в поезде не было. Хитрющая, стерва, подумал Костя, шагая вдоль железнодорожных путей к вокзалу. Похоже, решила отсидеться в городе. Заботу о ней я передам Крайнову.
  

* * *

   Ноющая боль в плече разбудила Костю в четыре часа ночи. Он повернулся со спины на правый бок, нащупал на столике барбамил, не запивая, проглотил две таблетки и долго лежал, свернувшись, как часовая пружина, пытаясь уснуть. Марина сказала, что перелома и вывиха нет, но случай весьма неприятный - ушиб плечевого сустава - и что боли пройдут не скоро. Всегда так бывает, подумал он: в самый неподходящий момент обязательно что-нибудь да стрясется. Хотя бы выспаться, что ли... . Голова - чугунная.
   Таблетки не помогали. Он ворочался, поправлял одеяло, подушку, поглядывал на часы; наконец, сокрушенно вздохнув, поднялся и начал укладывать в сумку вещи.
   Увидев у Кости свет, Радин тихонько встал и зашел к нему в комнату.
   - Разбудил я вас? - сказал Костя - Не спится... .
   Радин закурил и сел на подоконник, поставив ноги на стул.
   - Брось ты с этим возиться, - кивнул он на сумку - Марина соберет... . С рукой тебе надо быть осторожнее.
   - Спасибо, я привык набивать свой чемодан сам. Когда знаешь, что и в каком углу лежит, чувствуешь себя уверенней. И не такой уж я беспомощный.
   Радин затянулся сигаретой и, не глядя на Костю, спросил:
   - Значит, не хочешь меня брать с собой?
   - Нет, старик. Твоя миссия кончилась. Ты свое дело сделал. Без твоей помощи я мог бы уехать отсюда с тем же, с чем и приехал. Теперь я могу рассказать тебе, с чего началась вся эта заваруха.
   Местная служба госбезопасности сообщила нам, что они обнаружили перемещающийся радиопередатчик, работавший на одной из занятых волн. Возможно, никто бы и не обратил на него особого внимания (радиолюбителей, которые лезут в эфир там, где их не просят, развелось, к сожалению, много), если бы сплошные нелепости в его передачах. Прежде всего, обращало внимание то, что передачи велись ровно по три минуты. Любитель-пират обычно не ограничивает себя таким жестким регламентом: он уж если дорвется, так отведет душу... . Притом, как первая, так и вторая передача состояли из одних позывных сигналов. Если добавить, что они велись во время сильнейшей пурги, а траектории движения передатчика обрывались в открытой тундре, напрашивается вполне определенный вывод: передачи были заранее подготовлены, и далеко не из любительских целей. Вместе с тем слабомощность передатчика начисто перечеркивала это предположение. Когда я приехал сюда и изучил материалы, мне показалось, что я похожу на того мальчика, который хотел съесть один персик два раза... . Я уже подумывал, на какое число взять обратный билет. И вдруг - гром среди ясного неба: Радина обвиняют в убийстве! Кстати сказать, я до сих пор не знаю, каким образом твои спички оказались в доме Шацкого... .
   - Коробку я потерял в бараке. Очевидно, Шацкий побывал там еще раз и нашел ее. Сказал бы я об этом или нет, значения уже не имело.
   - Сказать было надо. Ну да ладно... обошлось. Но поначалу это известие стукнуло меня по башке обухом. Все можно было подумать. Конечно хотелось приписать передачи Шацкому, хотя это противоречило простейшему здравому смыслу. И все-таки в поселок я поехал в основном ради тебя. Надежды на то, что разгадка о радиопередачах будет найдена, не было никакой. Все стало проясняться позднее. В смекалке Шацкому не откажешь. Обосновался он стационарно и крепко.
   - Ты мне зубы не заговаривай. Сейчас речь не о том, какой матерый волк Шацкий, об этом я не хуже тебя знаю, а о том, чтобы ему еще раз не удалось нас надуть. Никто из вас не знает его в лицо, кроме Вощука, и это меня беспокоит больше всего. В конце концов я имею моральное право участвовать в погоне, поимке или как это еще называется... .
   - А я не имею никакого права брать тебя на границу и подставлять под пули. С голыми кулаками туда соваться нечего. Потом, Крайнов снабдил нас фотографиями Шацкого. Так что не волнуйся и отдыхай. Мы постараемся сделать все, чтобы он не ушел. Через пару дней я извещу тебя телеграммой.
   - Тогда до Мурманска приготовься лететь в моей компании. Этого запретить ты мне не можешь.
   Костя хотел было что-то возразить, но только махнул рукой: делай, мол, как знаешь. Радин направился в свою комнату.
   - О чем это вы опять замышляете? - спросила Марина.
   - Так, поболтали немножко. Спи, еще рано.
   - С его рукой не мешало бы посидеть ома денька два-три. Скажи ему, я выпишу бюллетень. Пускай погостит у нас.
   - Нельзя ему... . Служба... . Не выехать ли мне вместе с Костей? Отпуск идет, а я все еще никак не раскачаюсь.
   - Я не возражаю. Но ведь надо собраться... .
   - Успеем. Самолет, по-моему, улетает в десять.
   Марина оделась и засуетилась на кухне.
  

* * *

   Шагая по аэродрому, Радин смотрел на оранжевый шар солнца, который, словно на рожоне, застрял в проеме заснеженных гор, ему казалось: как только самолет взлетит, прилипшее к скалам солнце останется вместе с ними где-то далеко внизу.
   С Северо-Запада наступала облачность. Радин беспокойно взглянул на часы: успеть бы вылететь. Хотя самый снежный период кончился, но зима есть зима... . Набежит пурга и тогда - все пропало.
   Поднявшись по скрипучему трапу в самолет, Радин положил рюкзак, оглянулся. Костя сидел у окна и читал газету. Впереди него, откинувшись на сиденьях - Ломов и Рожков. Между ними - Вощук. Увидев Радина, Костя широко улыбнулся и позвал его взмахом руки.
   - Если хочешь, садись у окна. - сказал он, пересаживаясь на соседнее место - Здесь не так шумно - в хвосте.
   Самолет временами изрядно болтало. Радин морщился и сосал леденцы. Его тошнило. Ни то отвык от такой дороги, подумал он, ни то - слабость. Самому противно. Он придвинулся к окну и посмотрел вниз. На синевато-белом фоне тундры горы превратились в едва различимые искрящиеся полоски, а солнце неожиданно отпрянуло от них к Востоку и повисло над горизонтом, который, выскочив из-за хребта, необозримо разросся. Внезапно землю заволокло туманом: самолет вошел в зону сплошной облачности. Теперь из окна можно было увидеть лишь море пепельных облаков, небо да испещренное заклепками крыло самолета. Радин сел поудобнее и закрыл глаза. На память приходил разговор с Мариной перед отъездом. "Не забудь отправить мне телеграмму, когда приедешь на место," - сказала она - "и не очень-то распекай Лёвку, если на самом деле попадешь к нему. Пускай сам во всем разберется. Не маленький...". Радин заметил в ее взгляде тревогу. Может быть, она опасалась, как бы под горячую руку он окончательно не испортил и без того нерадушные отношения с сыном, но, возможно, была и другая причина: если она догадывалась, что он утаил от нее нечто важное, впервые со дня их знакомства. Так надо, подумал он. Вернусь - обо всем узнаешь. Потерпи немножко. К Лёвке я махну прямо из Мурманска.
   Радину показалось, что последнюю фразу он произнес вслух, и выжидающе посмотрел на Костю. Но тот, уткнувшись в газету, не проявлял к нему никакого интереса.
   Лёвка прав, подумал Радин. Нельзя заставлять парня плясать под свою дудку. В глубине души он с самого начала чувствовал, что поступает неверно: и когда накричал на сына за его "дурацкий" выбор профессии, и когда пригрозил, что не захочет его больше видеть, пока тот не образумится и не подаст документы в институт. Отцовское самолюбие не могло примириться с тем, что его собственный сын станет простым работягой-охотником, а не инженером или ученым.
   Радин вытащил из рюкзака объемистый полиэтиленовый мешочек, наполненный пирожками, и предложил Косте:
   - Марина кое-чем снабдила нас на дорогу. Пробуй. Фирменные, с клюквой. Действует как профилактическое средство от голода, насморка и хандры. Костя молча взял пирожок и преступил к дегустации.
   - Вкуснотища! - сказал он - Марине за такую рецептуру и производство полагается авторское свидетельство. Недаром говорят, что пути женщины к сердцу мужчины лежат через его сытый желудок. К твоему сердцу, как видно, Марина освоила все пути и подходы. Любопытно было бы знать, который из них магистральный.
   - Какая-нибудь краля расчистит завалы и на твоих сердечных дорогах. Вот только с Полянской тебе крупно не повезло. Посеяла в твоей душе бурю и смылась.
   - Это уж точно: от того, что смылась, бурю посеяла. Но я не теряю надежды. Еще встретимся. Кстати говоря, старик, я больше не стану проводить с тобой разъяснительные беседы относительно твоей помощи нам. Ты остаешься в Мурманске. И постарайся ничего без нашего ведома не предпринимать. Моя к тебе личная просьба.
   - А вдруг мне приспичит по-маленькому?
   - В пределах городской черты можно. И даже против ветра... .
   - Тогда все в порядке. Договорились.
   Радин вырвал листок из своей видавшей виды записной книжки, пристроился на подлокотнике кресла и начал писать, неторопливо, тщательно выводя мелким убористым почерком каждое слово.
   Если в Мурманске сложится все удачно, он может приехать к Лёвке раньше, чем придет это письмо. Но все же отослать надо. Не терпится сообщить, что отцовская опала на Лёвку снята и семейный мир восстановлен. Конверта для письма не было. Отправлю из аэропорта, подумал Радин, и, аккуратно свернув листок вдвое, положил его во внутренний карман пиджака. В груди стало теплее и легче.
  

* * *

   Из Ленинграда ехали поездом. Самолеты из-за сильных туманов в Мурманск не летели. По расчетам Вощука Шацкий должен был уже встретится с Клаусом. Погода для его рейда установилась самая подходящая, и все боялись, как бы не опоздать. От постоянного нервного напряжения у Радина на лице и руках выступили красные пятна. Костя побледнел и осунулся, словно после длительной голодовки. Он непрерывно курил, перечитывал старую замызганную газету с жирным пятном посередине и кем-то забытый в вагоне справочник атеиста. Другого читать было нечего, а стоило оторваться от этого занятия, как в голову назойливо лезли одни и те же мысли.
   И все-таки, это была она, подумал Костя. Не свихнулся же он, в самом деле... . Прямо из самолета он направился на телеграф. Нужно было отбить в Управление пару слов о своем новом перемещении. Остальная его компания расположилась в противоположном крыле аэровокзала. Народу на телеграфе было не так много, но девушка, принимавшая телеграммы, очевидно, новенькая, обслуживала до того медленно, что поначалу он не решился испытывать свое терпение и повернул на выход, но передумал, занял к окошечку очередь и приготовился ждать. Вспомнив, что в кармане у него письмо, которое Радин просил его опустить, он подошел к почтовому ящику, сунул письмо в щель и, машинально взглянув на полуоткрытую стеклянную дверь, выходившую в соседний зал, опешил: из высокой двери, с темным, едва различимым, как в негативе, лицом, на него смотрела Полянская. Он даже не сразу сообразил, что это всего лишь отражение. Женщина, которая чем-то напоминала Полянскую, стояла за перегородкой в другом зале. На ней было простое, далеко не модного покроя, пальто, ботинки на толстой подошве и темный платок в клетку - ничего общего с экстравагантной одеждой Полянской. Но в ее облике, может быть, в повороте головы или в осанке, было что-то такое, по чему он подсознательно угадал в ней Полянскую. Он заметил, как неожиданно резким беспокойным движением она поправила шарфик. Возможно, она поняла, что ее тоже видят. Отражение тут же исчезло. Костя подошел к двери. Поблизости никого не было. Вышел из здания. Навстречу попались рабочие аэродрома и тучная пожилая дама с ребенком. Померещилось, подумал он. Если так дело пойдет и дальше, чего доброго, сам себя примешь за Шацкого... . Не мешало бы выспаться. Он оглянулся, обескураженно потер кулаком заросший подбородок, зачем-то развязал галстук и вернулся в свою очередь, которая все еще не продвинулась ни на одного человека... .
   Перед самым отъездом из Ленинграда он увидел ее снова. На перроне вокзала. Проходя возле киоска, он спохватился, что в поезде ему нечего будет курить. Он приотстал от своих спутников и подошел к киоску. На очереди у него особое везение. И здесь, пока он получил несколько пачек болгарских, группа во главе с Ломовым была уже на другом конце посадочной площадки, как раз напротив телефонной будки. Он с досадой подумал, что так и не сумел выкроить время, чтобы позвонить Мишке Радину. До отхода поезда оставалось не больше трех-четырех минут. Ломов уже миновал будку и направился к своему вагону. Последним шел Радин. Как только и он прошел мимо будки, из нее вышла женщина и торопливо свернула за угол. Полянская, чуть было не вскрикнул Костя и что есть силы пустился следом за ней. Обогнув здание, за которым она скрылась, он попал на привокзальную площадь. По всем ее направлениям, как на воскресном базаре, с мешками, корзинками, сумками суетились люди. Он растерянно метнулся в одну сторону, затем - в другую, но клетчатый платок бесследно исчез. Мистика, подумал он, распаляясь. Скорее всего, это была какая-нибудь домохозяйка из пригородного поселка. Мало ли одинаковых платков и похожих фигур. Да и откуда здесь взяться Полянской... . Только где эта женщина? Не могла же она провалиться сквозь землю... . Пронзительный визг тепловоза заставил его поспешить на платформу. Поезд быстро набирал скорость. Все, что происходило потом, он осознавал как в агонии: неистово шлепая подошвами валенок по обледенелой платформе, он ошалело устремился вперед, будто вместе с поездом уходила и его собственная жизнь. На самом краю платформы он все же ухитрился в акробатическом прыжке уцепиться за поручни последнего вагона и, скрипя зубами от боли в плече, вскарабкался на подножку. Пришел в себя только в купе. К его удовольствию никто не видел его погони за поездом. Рожков и Ломов расставляли шахматы, Радин стоял в коридоре возле окна и курил - его место было в соседнем купе; Вощук угрюмо листал книжку. Он молча переоделся в тренировочный костюм и залез на верхнюю полку.
   "Ну, а если это все же была она?" - не прекращая крутилось в голове у Кости. Из Воркуты она могла выбраться, скажем, на товарняке с углем. Доехала до Инты и оттуда, как он узнал из расписания, могла оказаться в Ленинграде на сорок минут раньше их. Теперь и Клаус и Шацкий знают не только об их планах, но и даже в котором вагоне они прибудут со своим визитом в Мурманск. И уж, конечно, заготовят им какие-нибудь "цветочки" для встречи.
   В такое идиотское положение он еще не попадал ни разу. Что теперь выкинет Шацкий - пойди, догадайся. Ринется прямо к границе или решит повременить с отходом, отсидеться где-нибудь? Самое неприятное - если у Шацкого есть запасной выход из города, запасная дорога, о которой Вощук не знает. Тогда все усложняется. Шацкий насторожился. Хотя, может быть, зря он выдумывает все эти страсти. Явление Полянской в Ленинграде больше походит на его выдумку. Так, не поспишь еще пару ночей, да умаешься, как затравленный заяц, и каждый фонарный столб будет тебе казаться переодетым агентом. Все равно поделать пока ничего нельзя. Придется ждать и смиренно трястись в поезде. Костя скомкал подушку, перевернулся на спину и начал деловито считать заклепки и винтики на потолке вагона. Не думать, не думать обо всех этих Шацких, Полянских и прочей там сволочи. Нет, не получается! Чтоб их... . Костя вполголоса выразил свои мысли конкретно... . Затем спустился с полки и, накинув на плечи куртку, вышел в тамбур. Дыханием он проделал на заиндевелом окне глазок и долго, безо всякой цели, смотрел, как в кинескоп, на бегущие кадры карельской природы, пока глазок не покрылся ледяной пленкой.
   В Мурманск поезд пришел с опозданием. Костя нервничал, то и дело посматривал на часы и докуривал четвертую за полтора суток пачку сигарет. Ломова он послал связаться с местной службой госбезопасности. Все остальные прямо из вагона вместе со своими сумками и чемоданами сели в такси и направились к Вощуку на квартиру. Город увяз в тумане. За пятьдесят шагов уже ничего не было видно. Ехали медленно, опасаясь столкнуться со встречным транспортом. Вощук жил в одном из новых районов города в кирпичном пятиэтажном здании. Машину остановили у подъезда соседнего дома. Радин остался в машине. Вощук в сопровождении Рожкова и Кости неторопливо, словно нехотя, поднялся на четвертый этаж.
   - Это моя, - сказал он, указав на зеленую дверь квартиры. Из почтового ящика, прикрепленного к двери снаружи, торчала кипа газет и журналов. Костя внимательно осмотрел их и передал Вощуку.
   - Давно получили квартиру? - спросил Костя.
   - В прошлом году. Вскоре после нашей женитьбы с Полянской.
   Вощук достал из кармана пальто ключ и отворил дверь.
   - Клаус настаивал, чтобы я добивался двухкомнатную квартиру и, как можно, скорее. Не знаю, какие у него были на нее виды, но пока он ее не использовал.
   - А к вашей женитьбе Клаус не приложил руку?
   - Без этого не обошлось. В свое время он поразвлекся с ней сам, потом нас подсунул друг другу. Что касается Полянской, мне кажется, ей было все равно, с кем жить: со мной или с Клаусом, или с Шацким. Она так же просто ушла бы и от меня.
   - Может быть, Клаус хотел соединить вас формально?
   - Не думаю. Клаус любит во всем основательность. Фиктивный брак можно легко обнаружить. Он не пошел бы на это. Конечно, не из любви к ближнему. Мы нужны ему лишь в качество фишек, без которых нельзя играть. На наши личные чувства ему наплевать.
   Пройдя в переднюю, Костя включил свет. На полу у входа валялся почтовый конверт, очевидно, подтолкнутый под дверь. Костя осторожно оторвал край конверта и извлек из него сложенный вдвое листок отрывного календаря, на котором крупными печатными буквами было написано: "Позвоню в тринадцать".
   - Клаус..., - сказал Вощук, прочитав записку - его манера. Костя набрал номер телефонной станции и попросил сообщить ему, откуда будут звонить по телефону Вощука в тринадцать часов. Ровно в час дня затрещал телефон. Вощук судорожно схватил трубку.
   - Я слушаю, - сказал он, облизав пересохшие губы - да... буду... ладно.
   В трубке послышались гудки. Вощук положил ее и, опустив голову, тяжелыми шагами прошел до окна и обратно. Вид у него был, как у побитой собаки. Видно, роль, которая ему досталась - не из приятных.
   - Клаус назначил свидание. - сказал он угрюмо - Через четверть часа и ни минутой позже. Приказ. Сказал, что выслал за мной такси.
   Костя подошел к окну и посмотрел вниз. У подъезда стояла машина с шахматными квадратиками на дверцах. Зверь - на ловца, подумал он. Двое суток он ломал себе голову над тем, как бы устроить такую встречу, и вот Клаус предлагает ее сам. Значит призраком Полянской он мучал себя напрасно.
   - Куда же он вас приглашает? Снова к кинотеатру или в пивной бар?
   - Клаус обходится более прозаическими местами. Сказал: будет ждать в комбинате. Это на окраине города. Там строится комбинат бытового обслуживания. Корпуса поставили, а окончательную отделку почему-то приостановили. Мы уже там как-то были с ним. На машине отсюда минут десять езды.
   Телефон зазвонил снова. Женщина-диспетчер с телефонной станции сказала, что абонент звонил из автомата, который находится на территории порта.
   - Напутала она что-то. - сказал Вощук - Насколько я знаю город, за пятнадцать минут добраться от порта до комбината в таком тумане невозможно. Самое малое - полчаса. Клаус на этот счет точен. Ждать себя он никогда не заставляет.
   - Придется ехать. - сказал Костя - Постарайтесь быть предельно собранным. Мы будем все время держать вас на виду, но осторожность не помешает.
   Костя разыскал по телефону Ломова и велел ему немедленно выезжать к комбинату с оперативной группой.
   Вышли на улицу. Костя подошел к машине, в которую сел Вощук, и спросил у шофера, кто его сюда послал. Шофер сказал, что его вызвали по телефону. Костя добежал до своей машины, пересадил водителя на заднее сидение к Радину и сам взялся за руль. Рожков разместился с ним рядом. У здания комбината машина, в которой ехал Вощук, остановилась. Вощук вышел на тротуар и направился к воротам комбината. Костя проехал мимо него, выбрался из кабины у другого конца здания и пошел Вощуку навстречу. Следом за Костей шагали Рожков и Радин. Приземистое здание комбината вытянулось вдоль улицы на половину квартала. Строительные леса с него были уже сняты, но еще повсюду валялись застывшие куски раствора, обломки кирпичей и досок. Стекла были заляпаны известью, во многих местах выбиты. Подойдя к зданию, Вощук свернул под арку, которая перекрывалась высокими металлическими воротами. Узкая ребристая дверца калитки была приоткрыта. Он остановился (Костя был от него уже в десяти шагах), затем решительно шагнул в ворота. Дверца тотчас захлопнулась, из-за калитки донесся хриплый короткий вскрик. Костя бросился к дверце, пнул ее со всей силы, но она оказалась запертой. Перелезть через ворота было нельзя: остроконечные стальные пики упирались прямо под своды арки. Подбежали Рожков и Радин. "Ловко он облапошил нас!" - сказал Костя. Пытаясь отыскать лаз, он машинально взглянул вниз и отпрянул: из-под ворот алой струйкой сочилась кровь. Костя схватил палку, выбил в ближайшем окне стекла и с помощью Радина попытался в него забраться. Ему это не удалось. Окна были расположены высоко от земли, а подтянуться он не смог. Плечо превратилось в сплошной горящий нарыв. В окно влез Рожков и вытащил Костю. Выйдя во двор комбината, они увидели Вощука. Он лежал у ворот, уткнувшись лицом в снег. Под ним растекалось широкое пятно крови. Калитка была задвинута на засов. Костя отворил дверцу и впустил Радина. Они повернули Вощука на спину. Он застонал и, не открывая глаз, еле слышно, одними губами сказал: "Шацкий... ома...," - и сразу затих. "Готов...," - сказал Радин - "значит и Клаус, и Шацкий здесь в городе. Что могло означать "ома"? Может быть, он хотел сказать "дома"? Шацкий дома...". К ним подошел Рожков. "Ушел через тот домик," - сказал он, махнув рукой в сторону небольшого одноэтажного корпуса, который находился на противоположном конце двора. К нему от калитки напрямик через заснеженный двор вели глубокие растоптанные следы. Должно быть, Шацкий проделал их, проверяя надежность отступления. Окно подсобного корпуса, через которое он пролез, выходило в ограду соседнего дома; оттуда Шацкий без труда попадал на улицу, параллельную комбинатовской, где, скорее всего, его поджидала машина. Сработано чисто, подумал Костя. Теперь, если Шацкому удастся уйти из города, дорога к границе для него практически будет открыта.
   С улицы донесся рев подъезжавших машин. Вскоре человек двенадцать оперативников вбежали во двор комбината. Появился Ломов. Он задержался возле убитого, молча вытер ладонью с лица пот и подошел к Косте.
   - Не уберегли. - сказал он виноватым тоном - Ехать быстрее в тумане было опасно.
   - Знаю. - сказал Костя - Расчет Клауса оказался точным и на этот раз. Ну, об этом после. Времени у нас в обрез. Давайте - в машины. Шацкого нельзя упустить из города.
   Он подошел к Радину и, взяв его од локоть, сказал:
   - Тебе придется поехать в гостиницу. Располагайся там, заодно и для нас приготовишь кровати. Вечер нам предстоит суматошный. Неизвестно, когда все это кончится.
   Радин умоляюще посмотрел на него.
   - Нет, нет, старик, не могу я тебя таскать с собой. Да и надобности в этом нет. Помощников у нас достаточно. Всю милицию подымаем на ноги. Развлекись пока чем-нибудь. В кино сходи, что ли... . Думаю, все будет в порядке.
  

* * *

   Радина поселили в тот самый номер, в котором он однажды уже останавливался, приезжая сюда года два назад в командировку. С того первого раза у него осталось более приятное впечатление и от гостиницы, и от самой комнаты. Теперь она казалась ему неуютной и даже угнетающе мрачной. До чего упрям этот Костя: не взял его с собой, может быть, в самый ответственный момент. Хотя, если говорить откровенно, пользы от его участия в поисках Шацкого никакой. И все равно ему было бы сейчас спокойнее колесить где-нибудь по сугробам, чем слоняться здесь из угла в угол. Он взялся было за книжку, но, пробежав глазами страницу-другую и ничего не поняв из прочитанного, захлопнул ее и бросил на полку. Сколотить бы компанию для преферанса, подумал он. Надо как-то убить время. Но картежники обычно собираются вечером. Может, налакаться "старки", тогда уж, наверняка, полсуток проваляешься на диване. Просто так не уснешь. Он стащил с себя пимы, положил их возле отопления и, не раздеваясь, прилег на диван. И едва коснувшись подушки, заснул. Проснулся часа через три. Было уже темно. Он оделся и вышел на улицу. Туман стал еще плотнее. Многочисленные огни реклам затравленно проглядывали с театральных афиш, разноцветных названий кафе, ресторанов. По старой памяти ему захотелось прокатиться в порт. Море всегда действовало на него магически. Он мог часами сидеть на прибрежном камне - неважно, будь то зимой или июньским летом - и, позабыв обо всем на свете, смотреть на волны: на то, как они, меняя окраску, либо с грохотом рвутся на берег, либо по-собачьи нежно лижут тупую морду утеса. Самому себе он, пожалуй, мог бы признаться, что по-своему любит море, хотя в моряки его никогда не тянуло, и простодушно восхищаясь теми, кто по-настоящему связан с морем, он все же предпочитал оставаться на суше. Из автобуса он подошел к причалу. На набережной визжали лебедки, скрипели подъемные краны. Лучи прожекторов выхватывали из темноты холодные силуэты судов, застывших у пирса, как обелиски. Между ними, суетно урча, шнырял маленький катер, очевидно, производя технический осмотр. Вдоль гранитного берега то здесь, то там монотонно хлюпали волны. Радин слышал, что в этом году из-за сильных морозов лед в каньоне во многих местах подступил почти к самому берегу. В темноте не было видно, где кончалась прибрежная полынья, и где начиналось кварцевое поле льда. И хорошо, подумал он: замерзшее море напоминало ему обычную снежную тундру и не вызывало особых эмоций. Он пошел вдоль причала.
   Марина теперь с ума сходит, подумал он. Двое суток, как уехал из дома - и никаких известий. Не мог же он дать телеграмму из Мурманска. Дело бы кончилось тем, что она прилетела бы в Мурманск выяснять, почему он попал не в ту сторону. Скорее бы только кончилась эта волынка с Шацким. Пожалуй, стоило обо всем рассказать ей... . Уж она-то все поняла бы как надо.
   Радин вспоминает их первую послевоенную зиму. В городе не хватало ни топлива, ни продовольствия. В довершение ко всем неурядицам он простудился и слег в больницу. Там и произошла эта история с лимонами... . Четыре лимона... . Прежде он как-то не припоминал об этом. Радин снова видит землистое, обросшее седой щетиной лицо старика. Его положили в палату на несколько дней раньше Радина. Старик перенес концлагерь. После войны это сразу сказалось. Старая болезнь легких начала быстро прогрессировать и вскоре измотала его до полной потери сил. На вид ему можно было дать лет семьдесят. Целыми днями он лежал на спине, неподвижный и высохший, словно мумия. Он никогда ни с кем не разговаривал, и даже на вопросы врачей о его самочувствии отвечал односложно и скупо, будто его это ничуть не волнует и он хочет лишь одного: чтобы его поскорее оставили и дали умереть спокойно. Иногда Радину казалось, что старик мертв. Он осторожно дотрагивался до его плеча, похожего на обломанный сук, и облегченно вздыхал, когда тот тяжело поднимал веки и косился на него с немым вопросом.
   - Может, вам что нужно? - спрашивал Радин - Воды, или сестру позвать?
   Старик отвечал, не надо; скоро ему вообще ничего не будет нужно. Пожил, помытарился на этом свете и хватит. С каждым днем ему становилось хуже. Нередко из носа лилась кровь. По лица и разговору врачей было видно, что дела старика плохи.
   В приемные дни, когда к больным приходили родственники, и палата наполнялась шумом вкрадчивых голосов, старик становился особенно мрачным. У него никто не бывал, он не получал ни писем, ни передач. Он хрипло кашлял, теребил костлявыми пальцами край одеяла, вздыхал и устало водил глазами по высокому потолку палаты, будто хотел что-то прочесть на нем. Затем успокаивался, и снова его горбоносый профиль, как барельеф, замирал на фоне серой стены. Больные угощали его чем-нибудь из своего домашнего снадобья, но он никогда не брал. Смущенно благодарил и неизменно отказывался. Радин однажды поставил перед ним варенье, намазал маслом ломоть ржаного хлеба (белого тогда не было) и предложил ему выпить чаю.
   - Спасибо, сынок, - вполголоса сказал старик - не надо. Для тебя это будет полезней. Не стоит попусту на меня тратить. Масло-то нынче не скоро достанешь. Обнищали мы за войну. Я и на казенных харчах дождусь своего времени... . Недолго осталось... .
   - Вы это бросьте, дедусь. - возразил Радин - Не умирать - выздоравливать надо. Работы у нас вон сколько... . Все хозяйство развалено после немца. Ваш рабочий опыт теперь позарез нужен.
   - Отработал я, видно, свое. Не подняться. Будь сейчас другое время, может, и вышло бы что. В молодости меня однажды прихватила хвороба, да так шибко, думал, не выживу. Спасли лимоны. Просто чудо! Ел я их прямо в "мундирах" и всё, как рукой сняло. С тех пор они у меня на хорошей вере. И сейчас бы попробовал, да где их возьмешь. И за душой ни копейки. - старик помолчал, потом, мечтательно сощурив глаза, добавил - Я так подумал: хватило бы четырех лимонов для начала... . По-маленькому бы кружечку в день... .
   Старик откинулся на подушку и замолчал. На его лице выступил пот. Разговор утомил его.
   В тот же день Радин позвонил Марине и сказал, что ему срочно нужны лимоны, четыре-пять штук; не может ли она раздобыть их. Молоденькая сестра, дежурившая у телефона, очевидно, из женской солидарности, набросилась на него с обвинением, что он только напрасно мучает свою жену: достать лимоны в их городе - все равно, что вырастить в ночном горшке ананасы, и что лично ему лимоны нужны ничуть не больше, чем его жене. Щадить нужно женщин, они не двужильные. Если уж ему так захотелось кислого, она может дать ему к чаю немножко лимонной кислоты.
   - Не для меня, - пояснил Радин - умрет человек, если не будет лимонов. Наверняка умрет. Верит он в них. Может, потому и верит, что их невозможно достать. Понимаете?
   - Когда больные верят в Бога, - сказала она - или, на худой конец, в медицину, понять можно. Но когда - в лимоны, извините, не ясно. Тут уж, как говорится, медицина бессильна. На одной вере в лимоны, бананы или в кокосовые орехи, по-моему, долго не протянешь. Радин хотел было что-то возразить, но не зная, принять ли этот разговор всерьез или свести его к шутке, промолчал.
   Вернувшись в свою палату, Радин долго сидел на краю койки, глядя на обескровленное лицо старика. Ледяная рука одиночества и отчаяния прижала его к постели железной хваткой. "Удастся ли заставить его снова поверить в жизнь? Семьдесят лет - не такой уж это большой возраст для человека." - подумал Радин - "Иногда кажется, что люди в семьдесят или восемьдесят лет умирают лишь по какой-то дурной привычке, считая, что "пожил и хватит". А случись с ними какое несчастье, они уже не хотят бороться за свою жизнь - и неминуемо гибнут... . А лимоны для старика я все-таки должен найти. Из-под земли достану!".
   Через двое суток после разговора со стариком Радина отпустили домой. Когда он вошел в квартиру, Марина хлопотала возле электроплиты, малыш спал на диване, заставленный стульями, чтобы не скатился на пол.
   - Пришел? - сказала она просто, будто он вернулся из ночной смены. Радин обнял ее.
   - Исхудала ты без меня, - сказал он - лопатки торчат, как крылья. Под глазами - круги. Так не годится. Срочно начну тебя откармливать.
   - Устала немножко. Пройдет. А я кое-что приготовила для тебя. - сказала она, улыбнувшись - Взгляни. - она кивнула на угловой столик, где, словно на выставке, на ручном полотенце лежали четыре лимона. Позднее Радин узнал, чего они ей стоили. Отпросившись с работы, она почти двое суток кочевала в нетопленных вонючих вагонах из одного города в другой, пока у кого-то из приехавших с юга не выпросила эти четыре лимона, конечно, заплатив за них втридорога.
   - Милая, милая, - сказал Радин, прижав ее лицо к себе - не знаю, как тебя благодарить за это.
   - Поцелуй меня. - сказала она - Только в губы... . Если хочешь, я сделаю из них напиток. Я уже получила соответствующую консультацию. Ты знаешь, милый, я сейчас подумала, какие они на вкус, и не могла представить. Мишке мы тоже сделаем чай с лимоном, правда?
   Радин, опустив глаза, медлил с ответом; потом, неловко подбирая слова сказал:
   - Ты не сердись на меня... Ладно? Лимоны я должен отнести в больницу. Надо... . Там они очень нужны... .
   От неожиданности Марина отступила назад и посмотрела на него так, словно хотела убедиться, что он решил подшутить над ней и вот сейчас рассмеется; затем повернулась и торопливо ушла на кухню. Радин закурил и встал у окна. Через дорогу напротив рабочие убирали развалины здания. Старая, забрызганная мазутом и грязью полуторка с ободранными бортами простуженно тарахтела на обочине дороги. Ее кузов наполнялся медленно: рабочие орудовали лопатой и ломом, а то и просто бросали кирпичи руками. С такой механизацией не скоро избавишься ото всего, что наломала война, подумал Радин. И все равно через год-другой здесь появится новый дом. Воронки от бомб заровняют и на их месте посадят акацию. Если бы и в сердце можно было вот так же заровнять рытвины... . Марина неслышно подошла к нему сзади и уткнулась носом в его плечо. Радин молча обнял ее за плечи.
   - Отнесешь сегодня? - спросила она, прижавшись к нему.
   - Нудно сегодня.
   - Я заверну их в газету. И масла положу немножко. С хлебом... . Обойдемся... .
  

* * *

   Радин остановился у последних построек порта. Дальше начиналась целина снега и размазанные отсветы фонарей смыкались с мутной темнотой ночи. Радин выбрался на лыжню и пошел по ней вдоль берега. Где-то там, впереди в фиорд выползает Тулома, подумал он. В этом году она, наверно, замерзла даже в устье. Утопая в снегу, он подошел почти к самой кромке обрыва. Внизу у берега плескалась огромная льдина. Он сковырнул ногой смерзшийся ком снега и столкнул его в воду. Комок гулко шлепнулся в полынью. Радин невольно отступил назад. Как бы не загреметь вниз, подумал он. Из такой купели не вылезешь. И вообще пора дать обратный ход. Пока он вернется в город, выпьет в каком-нибудь кабачке пару кружек пива, может быть, и от Кости появятся вести. Поравнявшись с причалом, где стояли рыбацкие лодки, он увидел огонек костра, сделанный из пакли, смоченной ни то машинным маслом, ни то бензином. Возле огня двое рослых мужчин в штормовках деловито осматривали подвесной мотор для лодки.
   - Много ли рыбки? - спросил Радин, подойдя ближе.
   - Какая там к дьяволу рыбка?! - раздраженно ответил один из мужчин, подняв на Радина скуластое, красное от пламени лицо - Не повезло сегодня. Мотор угробили. Подкузьмил нам тут один товарищ... .
   - Каким же образом?
   - Взяли мы его на буксир - он шел на веслах. Сказал, что барахлит мотор и попросил подтащить его немного. Ну и зазевался он, видно. Стали обходить льдину, он зацепил за нее бортом. Нас тоже так шарахнуло - едва из лодки не выскочили. Мотором угодили в подводную часть льдины.
   - А с ним ничего не случилось?
   - Пошел дальше. Минут десять назад мы с ним расстались. Если вы шли по берегу, должны были его видеть. Чудаковатый какой-то. На вид, вроде бы, на рыбака походит, а править лодкой не может. Да еще один, без фонаря гребет. Разве можно одному в такую погоду... . Бороздил бы уж где-нибудь здесь, поблизости, а то ведь, похоже, к Туломе подался.
   - А что там получше насчет улова?
   - Иногда можно почерпнуть неплохо. Рыба в полынье идет... .
   - Хватит болтать, - прервал своего компаньона второй рыбак - валик винта погнуло. Нужно тащить в мастерскую. Возьми-ка весло из лодки.
   Тот послушно выпрямился и, широко ступая, точно по палубе корабля в бурю, пошел к лодке. Мужчины обернули мотор куском брезента, прикрепили его к середине весла и, взвалив его на плечи, направились к городу. Радин не стал навязываться к ним в попутчики: оба были явно не в духе; его появление не очень-то их обрадовало. Оставшись один, он долго стоял возле горящей пакли, пока она не обуглилась и не потухла; затем побрел по следам, протоптанным рыбаками. В голове почему-то засел тот третий чудак-рыбак, испортивший этим двоим вечер. Такую услугу им вполне мог устроить Шацкий, если они ему помешали. Потом, это: "Шацкий... ома...". Не пытался ли Вощук сказать: Шацкий, Тулома - то есть Шацкий пойдет по Туломе? Тогда не ясно, почему Вощук не сказал об этом варианте раньше. Рассчитывал оставить лазейку для себя на всякий случай? Как бы то ни было, догнать этого рыбака не помешает; чем черт не шутит... . Радин сложил ладони рупором и крикнул в сторону ушедших мужчин, чтобы они его подождали. Ему никто не ответил. Радин побежал за ними вдогонку, но в глубоком снегу быстро выдохся и, тяжело дыша, остановился. Возможно, они были уже далеко и не поняли его крика, или просто не захотели терять время. Идти в город - часа полтора пройдет, прикинул он. Если это был Шацкий, уйдет, и следов не отыщешь. А если не он? Неловко будет перед людьми. Радин вернулся к лодочному причалу, обшарил лодки. Все были прочно прикованы. И только в конце причала одна из лодок, маленькая, доверху заваленная снегом, была приткнута на цепи палкой. Радин вычерпал из нее снег, принес весло, которое оставили в своей лодке рыбаки и, сломав палку, оттолкнулся от берега. Часа за полтора достану, подумал он, приноравливаясь на корме к работе с одним веслом. Еще хорошо, что лодочка попалась подходящих размеров - прямо-таки байдарка. Вскоре дорогу ему преградила льдина, прибитая волнами к берегу. Наверно, та самая, на которую эти друзья напоролись, подумал он, обойдя ее подальше, и что есть силы принялся грести. Постепенно его пальто, шапка, пиджак и, наконец, рубашка перекочевали на дно лодки. Холода он не ощущал. Мышцы горели. Руки ломило от напряжения. О лодку то и дело ударялись небольшие куски льда. Иногда от таких ударов лодка вздрагивала и кренилась в сторону. Радин постепенно восстанавливал равновесие и снова и снова неистово налегал на увесистое весло. Берег тянулся бесконечным черным забором с белыми гребешками снега на выступах. Казалось, прошло уже много часов с той поры, как он сел в лодку. Радин на минуту положил весло, чтобы передохнуть, и... насторожился: где-то совсем рядом слышался мерный плеск весел и поскрипывание уключин. В висках бешено застучала кровь. Он достал из кармана пальто фонарик и резанул темноту узким лучом света. Туман был настолько густым, что все еще скрывал лодочника.
   - Эй, приятель! - крикнул Радин - Закурить не найдется? Подмочил я свое курево.
   Скрип прекратился. Радин сделал еще несколько гребков и снова включил фонарик. В лодке в нескольких метрах от него сидел Шацкий. Он тоже осветил Радина и тоже узнал его. Их лодки замерли борт о борт. Можно было без труда перешагнуть из одной в другую. Шацкий поднялся на ноги и, не спеша, открыл нож. Радин вооружился веслом. Оба стояли, не шелохнувшись. Неожиданно Шацкий плюхнулся на сидение, схватил весла и порывисто пробороздил воду. Его лодка резко оставила Радина позади. Затем он перешел на корму и завел мотор. Радин отчаянно лупил веслом по воде. Их отделяли какие-нибудь два-три метра. Еще секунда - и лодка Шацкого рванется вперед... . Радин бросил весло, вскочил на нос лодки и прыгнул. Лодка Шацкого хлюпнула и перевернулась. Удар пришелся по борту. Вынырнув, Радин схватился за мотор перевернутой лодки. Над водой появилась голова Шацкого. Он тоже подплыл к лодке и уцепился за ее противоположный от Радина конец. Лодка Радина, очевидно, от сильного толчка, отошла далеко назад и, подхваченная прибрежным течением, скрылась из виду. Шацкий решил попробовать выбраться на берег, возвышавшийся буквально рядом скользкой отвесной стеной, подплыл к нему, но обшарив крутые выступы и поняв, что это невозможно, начал возвращаться к лодке. Только бы не отдать концы первому, подумал Радин. Он должен убедиться, что с Шацким покончено. Только бы убедиться... . Холод стальной цепью перехватил ноги и, разрывая грудь, подбирался к сердцу. Шацкий подплыл и начал ожесточенно раскачивать лодку, пытаясь перевернуть ее обратно. Потерпи немножко, подумал Радин, осталась самая малость... . Внезапно Шацкий затих и вскоре исчез из виду. Радин проплыл вокруг лодки. Шацкого не было. Радин перевернулся на спину и посмотрел вверх. Как бы ему хотелось сейчас увидеть звезды... . Увидеть бы хоть что-нибудь: или лес, или горы, или поля тундры; увидеть отчетливо, ясно. Но все вокруг было покрыто непроницаемой мглой. Небо казалось таким же черным, как и вода... .

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Е.Кариди "Сопровождающий"(Антиутопия) А.Завадская "Шторм Янтарной долины 2"(Уся (Wuxia)) К.Тумас "Ты не станешь злодеем!"(Любовное фэнтези) Е.Вострова "Канцелярия счастья: Академия Ненависти и Интриг"(Антиутопия) И.Иванова "Большие ожидания"(Научная фантастика) Л.Джейн "Чертоги разума. Книга 1. Изгнанник "(Антиутопия) Д.Маш "Золушка и демон"(Любовное фэнтези) Д.Дэвлин, "Особенности содержания небожителей"(Уся (Wuxia)) Д.Сугралинов "Дисгардиум 2. Инициал Спящих"(ЛитРПГ) А.Чарская "В плену его демонов"(Боевое фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

НОВЫЕ КНИГИ АВТОРОВ СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Сирена иной реальности", И.Мартин "Твой последний шазам", С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"