Михалев Геннадий Николаевич: другие произведения.

У последнего поворота

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Творчество как воздух: VK, Telegram
 Ваша оценка:


  
   (действия происходят в 60-е годы XX века в СССР).
  
   Травин сидит, облокотившись о спинку стула, и смотрит в окно на огромный квадрат морозного неба... . Лето в этом году пронеслось незаметно, будто его и не было. Собирался поехать в Пицунду, заготовил даже новое снаряжение для подводной охоты - не получилось: выпускали работу, в которой он был ответственным исполнителем, и отпуск пришлось отложить. Теперь работа закончена. Проект утвержден техсоветом, но, по всей вероятности, с ним еще предстоит помытариться... .
   Вот уже второе лето подряд Травин остается без отпуска. И каждый раз находятся свои причины. Очевидно, он виноват в этом сам, если не может выкроить время для отдыха: нужно более четко наладить работу. Отдохнуть ему не мешает. А то, как бы вместе с отдыхом не потребовалось и лечение. Январь нынче стоит на редкость сердитый, температура воздуха - минус тридцать/тридцать пять градусов, да еще с ветерком... . Но Травин с удовольствием бы поехал сейчас не в какую-нибудь солнечную долину Кавказа или, скажем, в Карпаты, а в один из обычных домов отдыха в Подмосковье. Подмосковье он любит в любом наряде: будь то трескучей зимой или пыльным летом. Но бросить на работе все как оно есть и уехать он не может. От него теперь будет зависеть много.
   В комнате шумно и сумрачно. В разгаре очередная дискуссия по мировым проблемам. Всех почему-то волнует, примут ли Англию в Европейский рынок. Травина это сейчас интересует меньше всего. Хватает своих забот. Он так и не понял, как решили его сотрудники с Англией, примут ее все-таки или не примут... . Разговор уже перекинулся на другую тему: что в ближайшей от их института лавке продают с нагрузкой свиные хвосты и уши и что настоящий глинтвейн нужно пить только в горячем виде - с охлаждением он теряет свои лучшие качества; затем началось обсуждение светлой губной помады и последней модели сапог и меховых шапок. Эта тема бывает обычно самой устойчивой... .
   Еще не прошло и месяца, как Травин перебрался сюда из соседней комнаты по соображениям службы научной организации труда (раньше у него была мужская компания), а он уже накопил в области быта солидную эрудицию. И если до своих тридцати восьми лет он понятия не имел, как приготовить, например, паштет по-венгерски или селедку на постном масле, а тем более, где раздобыть колготки любых размеров, то теперь в его памяти прочно осели рецепты целого арсенала кухни. И кроме того, он постоянно находился в курсе всей информации о том, что и где можно выгодно приобрести, обменять или без ущерба сбыть. Он даже перестал покупать "Вечерку": все равно о самых важных событиях по Москве он узнает значительно раньше, чем о них напишут в газете. Правда, сначала он попытался в корне пресечь разговорчики и даже сделал кое-кому внушение: нечего, мол, попусту разбазаривать рабочее время; сидите, не разгибая спины, от звонка до звонка и вкалывайте, как это положено по приказу директора о правилах внутреннего распорядка, с перерывами на обед и производственную гимнастику. Но вскоре пришел к выводу, что выполнить этот приказ, когда в одной комнате находятся восемнадцать хорошеньких женщин, не считая четырех мужчин, такое же непростое дело, как и обучить фокстерьера английскому языку. Он не знает, как обстоит с этим в других отделах, но женщины из его комнаты определенно не могут нормально жить и трудиться, пока у них есть о чем рассказать друг дружке, и если их заставить молчать целый рабочий день, от этого производительность ничуть не прибавится, а скорее напротив - может резко нарушиться, или, чего доброго, от непосильного напряжения кого-нибудь еще хватит удар. Тут дело ясное. Он хотя и считается с рекомендацией институтского НОТа, требовать от своих подчиненных строжайшей тишины не станет. Поговорят и перестанут сами. Он, как и прежде, будет спрашивать с них только работу. Это его собственный метод. Понятно, что болтовня - непорядок, но если они выполняют работу в положенный срок и при этом находят время для обсуждения качества японской синтетики или бесшовных английских чулок - их дело. Вот только, если об этом методе слух дойдет до дирекции института, где у него достаточно "благожелателей", ему наверняка не поздоровится... .
   Настроение у него скверное. Хочется наорать на всех, чтобы они замолчали. Он понимает, что это бессмысленно, да и несправедливо в данном случае: когда работа была на выходе, многие из них не один раз оставались в институте до позднего вечера.
   Травин ждет директора. Разговор обещает быть нелегким, но откладывать его больше нельзя. Сейчас главное - не дать хода проекту. Потом, когда начнется строительство, остановить его будет труднее: и деньги успеют пустить на ветер, и людей понапрасну сорвут на стройку. Объяснение со своими сотрудниками тоже не сулит ему никакой радости. Они добросовестно делали все, что он от них требовал. Работу выпустили досрочно, и теперь будут ждать за нее премию. Уже, наверняка, присмотрели, в какой магазин ее лучше всего пристроить. А ему предстоит их "обрадовать", что проект, над которым они корпели почти полтора года, нужно выбросить в мусорный ящик, что премии они не получат и... вообще всему, что он говорил им до сих пор о строительстве промышленных производств в Заполярье, верить не надо... .
   Травин машинально достал сигарету, но вспомнив, что женщины категорически запретили ему курить в комнате, с досадой сунул ее обратно в пачку. Сегодня его раздражает решительно все: и что приходится ждать директора (совещание он назначил на утро, а сейчас уже близится вечер), и что закурить нельзя, и даже голос Наташи кажется ему похожим на дверной скрип. Он вспоминает, как несколько лет назад она пришла к нему в группу по распределению из института (тогда он был еще руководителем группы). Внешне она выглядела эффектно: яркая, с хорошей фигуркой и со вкусом одетая. Уже при первом их разговоре Травин подумал, что эта девица умеет себя подать на блюдечке с голубой каемочкой... . Надо признаться, она произвела на него впечатление; тем более, что она была блондинкой именно в том исполнении, которое ему особенно нравится. Крашеная она или нет, подумал он, оценивающе взглянув на ее прическу... . Это для него важно. Он ничего не имеет против косметики, но предпочтение отдает всему натуральному. Его собеседница тотчас заметила, в каком направлении проявляется к ней интерес ее будущего начальника, и почувствовала себя уверенней. Она закинула ногу на ногу. Короткое узкое платье полезло вверх, еще больше обнажив ноги. Ноги у нее были безукоризненные. Антенна - не женщина, подумал Травин, все моментально улавливает. Да он и не хочет скрывать, что она ему нравится. Только пускай уберет коленки, они раздражают его. Все-таки не в пивном баре, где можно было бы дотронуться до них ладонью... . Он находится при исполнении служебных обязанностей... .
   Травин спросил, чем бы она хотела заниматься, и назвал несколько научных и проектных тем для выбора. Она сказала, что ей все равно, где работать, потому что она сама еще точно не знает, чего она хочет... .
   Потом полетели будни. Первое время он вел себя по отношению к ней весьма обнадеживающе. По всему было видно, что она не против, если он будет за ней ухаживать. Но он почему-то все медлил и, естественно, дождался, пока какой-то оболтус с напористостью утащил ее в ЗАГС прямо из-под самого его носа... .
   Любила ли она своего оболтуса или нет, был ли он членом Правительства или обыкновенным студентом, Травина абсолютно не интересовало. В нем неожиданно прорвалась решительность, и он начал обхаживать свою сотрудницу по всем правилам героя-любовника. Но это продолжалось недолго, и его увлечению пришел такой же неожиданный и несуразный конец.
   Однажды они вдвоем задержались после работы, чтобы закончить пояснительную записку к проекту. На улице было жарко. В раскрытые настежь окна летел тополиный пух. Травину нравилась эта пора лета. А в тот вечер, когда рядом сидела любимая женщина, показался ему сказочным. Тут было не до записки... .
   Словом, когда у них дело дошло до поцелуев, Травин скорее случайным движением коснулся ее бедер.
   - Постой, - сказала она - я сама... .
   Травин не сразу сообразил, что здесь имелось ввиду, и на всякий случай торопливо спрятал беспокойные руки в карманы.
   Она села на узкий диванчик, который стоял у них в комнате, и стала снимать чулки... .
   Травин что-то тупо промямлил и целомудренно покраснел.
   - Еще порвешь, - сказала она - такой эластик сейчас трудно достать... .
   Травина покоробила ее деловитость, и он едва сдержался, чтобы не сказать грубость.
   Он подошел к ней и положил ладони на ее точеную шею.
   - Ты уйдешь от него? - спросил он - Хочешь, я поговорю с ним сам?
   - С чего ты решил, будто я должна от него уйти? - сказала она удивленно - Разве тебе мало этого... .
   - Я жадный... . Ты ведь все равно не любишь его, если пошла со мной... .
   - Как муж он меня вполне устраивает. Если у женщины есть голова на плечах, у нее должен быть и муж, и любовник. - сказала она игриво - Это же истина... . В мужья ты совсем не годишься, милый... . Да обними же меня, а то я совсем замерзну... .
   - Чтобы обзавестись любовником, вряд ли обязательно нужно иметь голову, - сказал Травин - для этого вполне достаточно аппетитного зада... .
   - Я могу обидеться... .
   Травин отошел к окну и уселся на свой массивный двух-тумбовый стол. Ему показалось, будто у него только что вытащили из груди все внутренности и напихали туда соломы. Это конец, подумал он с горечью. Как бы она не повела сбя дальше, между ними уже ничего быть не может. Такие вещи он не умеет прощать... .
   - Ну а если муж все-таки узнает о нашей связи, - сказал Травин - выходит, тебе придется срочно менять любовника?
   Травин заметил в ее глазах гневные огоньки.
   - Знаешь что, милый, - сказала она - ты либо большая сволочь, либо просто дурак... .
   - Наверно, дурак, - согласился Травин.
   Наташа быстро оделась и стала собирать в папку разбросанные на столе чертежи так и не законченной пояснительной записки.
   Вскоре она перешла из его группы в другую. Когда он принял отдел, она снова попала к нему в подчинение, но время уже сделало свое дело и они сумели найти правильный тон в обращении, словно ничего между ними и не было. И все-таки она ему нравилась, хотя иногда невольно вспоминалась вакансия, от которой он отказался когда-то. А в том, что свято место не бывает пусто, он был вполне уверен... .
   Недавно они вместе шли до метро с работы. Она сказала, что согласилась бы на любой исход их сумбурной истории, только никак не на тот, которым она закончилась. Была ли это попытка наладить их давнишние отношения или ее самолюбие не могло простить ему того, с какой бесцеремонностью он от нее отказался, Травин не понял. Во всяком случае, эта история тоже въелась ему глубоко в печенку.
   Пока Травин безучастно смотрел в окно и предавался далеким воспоминаниям, женщины собрались вокруг стола Риммы Белецкой и о чем-то шушукались.
   Опять какую-нибудь провокацию затевают, подумал Травин, Белецкая вечно выкидывает свои штучки.
   Розовощекая полная хохотушка Белецкая пользовалась популярностью во всем институте не только за свою общительность и веселый характер, но и как незаменимый культорг в их месткоме. Постоянно она возилась с билетами в кино и театры, с экскурсиями, с организованной ею художественной самодеятельностью, и всегда у нее все здорово получалось. Травин ценил ее и как хорошего инженера. Насчет работы он пожаловаться ни на кого не может. Работать в его отделе умеют. И хотя нередко разговоры ему досаждают, в общем-то ему нравится обстановка в их комнате: простая - не казенно-бюрократическая, как это заведено во многих других отделах.
   - Товарищи, - не выдержал Травин - в комнате слишком шумно. Время зарядки кончилось, прекратите митинговать и усаживайтесь по своим местам. Помните, что через неделю начнете отчитываться по новой тематике.
   - Да уж как не помнить! - сказала Белецкая, хитро сощурившись - Вот тут появился у нас один важный вопрос, Александр Георгиевич. Как ты относишься к творчеству проектировщика?
   - Положительно. - отозвался Травин - Разве это у кого вызывает сомнение?
   - Да нет, не вызывает. Для ясности. Мы, например, считаем, что проектная работа даже не лишена романтики... .
   - Еще какой романтики! - поддержала ее соседка с красивыми широко поставленными глазами - Вот как перепишу чистенько с одной бумажки на другую..., - ее голос заглушается дружным смехом. Травина начинает злить этот затянувшийся перерыв. Он делает недовольную гримасу, и все затихают.
   - Говоря короче, - продолжает Белецкая - мы имеем полное моральное право отметить выпуск проекта бутылкой шампанского. Торжество предполагается устроить сегодня вечером. Разумеется, после работы. - добавила она предупредительно - Явка для всех обязательна. В первой части программы вечера будут песни местного барда Вадима Телегина. Выступать согласился бесплатно! - она показала рукой на сутулую спину упитанного мужчины с бородкой, который в знак подтверждения солидно тряхнул лысеющим черепом и снова уткнулся в свои таблицы - Во второй части намечены пляски. Откроет их Валя Рыжкина. Она отобьет чечетку и покажет вам современный танец "без двадцати двенадцать". - Рыжкина чуть слышно хихикнула и ее конопатая мордочка вся залилась краской - так, что даже не стало заметно на одной веснушки - А в перерывах Валерий Сажин будет читать отрывки из прошлогоднего ТЭДа и монолог директора о полезности пищи для работников умственного труда, который Сажин по памяти записал на профсоюзном собрании. Кроме того, предусматривается натуральный коньяк. Ответственная за коньяк Щеглова. У нее имеются по этой части надежные связи. Для желающих будет подана водка... .
   - Мероприятие нужное, - сказал Травин, терпеливо дослушав Белецкую - именно этого не хватает нашему коллективу для полного счастья в работе. Но дорогие сотруднички, я вынужден огорчить вас: я ведь непьющий, бросил недавно. И поэтому мне просто нечего на "торжестве" делать.
   - Для тебя мы запасем крем-соду. - не унималась Белецкая - В конце концов, ты руководитель проекта или твой невидимый дух?
   "Вот именно, дух!" - хотелось сказать Травину.
   - В общем, ты не увиливай. Как основной виновник, ты просто обязан быть с нами.
   При слове "виновник" Травина передернуло: уж очень это было созвучно тому, как на суде произносят "виновный".
   - Ну не такой уж я главный виновник, - так же, как на невидимом суде, попытался оправдаться Травин - вы его сделали... . Хотя, конечно, я тоже отдал ему какую-то частицу жизни... .
   - Или ты боишься, как бы не потерять достоинство? - начала язвить Белецкая - Хочешь сохранить дистанцию с подчиненными. Не придешь - между нами проляжет трещина. Так и знай.
   - Ладно, запугали... . - сказал Травин - Только давайте устроим фейерверк завтра. Сегодня у меня совещание и неизвестно, когда оно кончится.
   В комнате как-то сразу затихло. Ни одного шепота. Даже было слышно, как скрипят авторучки и логарифмические линейки.
   - В такой тишине невозможно работать, - попытался сострить Телегин.
   Кто-то возле него хихикнул. На них ту же со всех сторон зашикали и рабочая обстановка была восстановлена.
   Может быть, и к лучшему, что они соберутся завтра за стаканом вина, подумал Травин. Ему будет легче сказать им правду... .
   В это время Травину позвонили из секретариата и сказали, что директор уже ждет участников совещания. Директор устраивал такие совещания редко. Они стали как бы вехами в работе всего института. На них подводились итоги за полугодие, год или квартал, обсуждались темы работ на будущее. Носили они скорее формальный характер, для протокола, потому как все решено и подписано было уже заранее, но по своему составу они были самыми представительными. На них приглашались начальники секторов, отделов, начальники лабораторий и ведущие специалисты. Поэтому Травин и решил выступить со своей позицией по только что законченному проекту именно на этом совещании, что называется, при большом народе... .
   На этот раз просторный кабинет директора был забит до отказа. Сидели на подоконниках, на отопительных батареях, некоторые даже примостились за спиной директора, на его кресле. По традиции совещание открыл директор. Он говорит стоя, высоким поставленным голосом и при этом отчаянно жестикулирует правой рукой, как будто боится, что ему не померят на слово. Временами он прерывается, листает свои записи и энергично поводит шеей, должно быть, накрахмаленный ворот рубашки мешает выходить наружу его самым заветным мыслям. Держится он нарочито просто, очевидно, желая подчеркнуть этим полную демократию между присутствующими, среди которых немало и рядовых инженеров.
   По правую руку от директора беспокойно ерзает на стуле начальник отдела ОПАРА Гутман. Чем занимается отдел Гутмана, Травин до сих пор не знает. Он не уверен, что это может сказать кто-нибудь во всем институте. Директор тоже, видно, забыл, что означает ОПАРА (в институте более сорока отделов, все сокращения не упомнишь), и уже в который раз на таких совещаниях по ходу дела, поскольку Гутман постоянно попадается ему на глаза, предлагает ему заняться какой-то "перспективной" темой, а тот неизменно с заискивающей улыбкой отвечает, что это не его профиль. Директору некогда разбираться, какой профиль специализации отдела Гутмана, и он тут же о нем забывает до следующего совещания.
   Гутман не пользуется у высокого начальства расположением и поэтому побаивается, как бы в один прекрасный момент какой-нибудь, на его взгляд, проходимец не выпихнул бы его из уютного кресла начальника. Он боится и посторонних, но больше всего он опасается своих сослуживцев. Особенно пугает Гутмана угрюмый и замкнутый на все затворы, как водонапорная башня, его собственный заместитель. Того и гляди, что из этой башни что-нибудь выльется и подведет Гутмана под монастырь. Поэтому с таким упорством и отбрыкивается Гутман от новой темы, которую ему пытается навязать директор. А вдруг не получится как положено. Не сможет вытянуть тему... . Тогда наверняка прощай и заветное кресло и вполне приличный оклад, к которому он с таким трудом карабкался. Заместитель дремать не станет. На людскую порядочность полагаться нельзя.
   Вообще, Гутман делит все человечество на две неравные части: на людей порядочных, преданных своему делу специалистов и беспринципных прохвостов, которые всеми правдами и неправдами стараются урвать для себя от науки и производства лакомый кусочек побольше. К первой части, разумеется, принадлежит он, Гутман, ну а все остальные, как это тоже нетрудно понять, относятся ко второй части. Прежде в свою компанию он великодушно включал и супругу, но после того, как она ушла от него к другому начальнику отдела (тоже из института), он моментально отчислил ее к прохвостам.
   Директора Гутман презирает, считает его выскочкой, плохим специалистом и совсем никудышным организатором, который не может решить самостоятельно ни одного вопроса, стоящего усилия черепной коробки, и который занимается лишь краснобайством, а держится на своем месте, благодаря нужным связям. По левую руку от директора сидит главный инженер института Стоцкий. Вид у него начальственный. В этом смысле он - полная противоположность директора. Стоцкий никогда не упускает случая, чтобы не дать почувствовать разницу между ним и его подчиненными. Ведет он себя всегда солидно и разговаривает со всеми покровительственным тоном, как с дураками.
   Стоцкий старше Травина всего лет на восемь, но уже который год занимает в институте ответственные посты. Травин недавно слышал, будто со дня на день Стоцкий должен уйти в Министерство начальником главка и в скором времени станет замом министра. Травин думает, что это вполне возможно. Такие слухи редко бывают ложными.
   Впервые Травин тесно столкнулся со Стоцким года полтора назад. Стоцкий вызвал его к себе в кабинет и они долго говорили о строительстве в Заполярье - в районе небольшого городка Северного - крупного комплекса промышленных предприятий на базе природного газа. Идея строительства принадлежала Стоцкому. Стоцкий уже получил разрешение в министерстве на разработку ТЭДа и предложил этим заняться Травину. Проект представлялся Травину достаточно интересным, и он с большим энтузиазмом взялся за работу. Сначала все шло как будто бы гладко. Экономические расчеты показали, что предприятия можно строить; дело оставалось лишь за самим проектом. И вот за сравнительно короткое время они закончили и техническую документацию для новостройки.
   Все полетело вверх тормашками каких-нибудь две недели назад. В Москве проходил очередной семинар по развитию производительных сил Севера, и на нем Травин встретился со своим бывшим товарищем по институту Васильевым. Оказалось, Васильев занимается разведкой газа. И именно в том районе, где Травин запроектировал комплекс, никаких работ в ближайшей перспективе не предвидится. А если там производства и могут быть построены, народному хозяйству это влетит в "копеечку"... . Травин, конечно, тут же передал эту новость Стоцкому, но тот сослался на официальные данные, которые теперь были уже явно устаревшими, и приказал скорее завершать работу. Вот Травин и хочет сейчас поставить вопрос о пригодности его проекта на суд институтских специалистов, поскольку частные разговоры с директором, Стоцким и другим начальством пока ничего не дали. Травин не слушает, о чем говорит директор. Он аккуратно выводит в блокноте шариковой авторучкой всевозможные круги и спирали. Его мысли, подобно этим кружкам и спиралям, вертятся только вокруг проекта. Директор наконец закончил свое выступление и плюхнулся в кресло, словно невероятно устав от непосильной работы. Из всего, что сказал директор, Травин уловил лишь, что в Правительстве с большим вниманием относятся к последним проектам их института, и надо не посрамиться. Затем, пока Травин собирался с духом, выступило человек восемь-десять. Все выступающие говорили о вещах общеизвестных, монотонно и длинно, казалось, просто ради того, чтобы что-то сказать. Травин видел усталые взгляды собравшихся, которым уже порядком поднадоели прения. И им хотелось поскорее убраться из этой прокуренной душной комнаты восвояси.
   Травин боялся, что вдруг он начнет волноваться в самый неподходящий момент и не сумеет хорошо сказать. Сейчас это имеет значение. Если ему удастся расшевелить совещание, то несомненно многие его поддержат, что определенным образом может повлиять на позицию Стоцкого и самого директора.
   Травин попросил слова запиской. Когда директор сказал, что есть еще один желающий выступить, по комнате пробежал недовольный ропот: дескать, пора бы уже закругляться, поговорили и хватит. Травин поднялся и начал говорить уверенно, чувствуя, что все пока складывается нормально.
   - Васильев - один из ведущих наших газовиков-геологов, - сказал Травин - и прислушиваться к его мнению мы просто обязаны. Недавно в лаборатории Васильева был сконструирован оригинальный прибор. С помощью этого прибора удалось установить, что геологическая структура Приэнского месторождения газа походит на пчелиные соты, где очень тонкие стенки из различных промерзлых пород разделяют газоносные толщи на многочисленные ряды сравнительно небольших по объему отсеков. И хотя суммарные запасы газа на этой площади действительно достаточно велики, вести там промышленную разработку газа пока не рентабельно, потому что потребуется пробурить такое количество скважин, что затраты на их бурение не только съедят все преимущества газа как дешевого топлива, но из залезут в государственный карман за дотацией. Практически дорогостоящие сооружения комплекса придется законсервировать на неопределенное время, а миллионы рублей капитальных вложений полетят в трубу. Чтобы подтвердить теоретические расчеты, сделанные на основании показаний прибора, геологам придется пробурить не одну скважину. На это может уйти полгода, а то и больше. Васильев жаловался, что буровая техника их нередко подводит. Поэтому Травин настаивает, чтобы на какое-то время отодвинуть представление проекта в правительственную комиссию для подтверждения... .
   Травин посмотрел в сторону Стоцкого. Тот сидел красный, по-бычьи наклонив голову, и, выпучив глаза, не моргая, уставился мимо Травина куда-то в угол. Директор суетливо крутит в руке председательский карандаш, что означает усиленную работу директорской мысли.
   Когда Травин закончил, директор признался, что не ожидал подобного заявления и просит желающих выступить по заявлению Травина.
   Первым поднялся Стоцкий. Он помолчал, затем бросил в сторону Травина недвусмысленный (свирепый) взгляд и сказал: совещание есть совещание. Каждый волен говорить и требовать, что ему заблагорассудится. Но Стоцкий, являясь куратором названного проекта, считает опасения Травина необоснованными, поскольку проект создавался по материалам и технико-экономическим показателям добычи Приэнского газа, утвержденным министерством геологии официально. И руководство института не имеет права отказываться от них в пользу неподтвержденных предположений геологов. Кроме того, не нужно забывать и о таких важных вещах, как факторе времени и степени освоенности природных богатств Севера. Если мы будем метаться от одного решения к другому, мы никогда не достигнем необходимого уровня. А Травину следовало бы серьезнее относиться к своим обязанностям, которые на него возложены институтом. И прежде чем наводить критику на решения руководства, пускай он лучше займется наведением производственной дисциплины в своем отделе. До Стоцкого неоднократно доходили сигналы, что Травин не выполняет приказа директора в связи с переходом института на новый режим работы, рекомендованный отделом научной организации труда, что Травин уже до предела развалил дисциплину в своем отделе. И хотя тема сегодняшнего совещания на касается этих вопросов, Стоцкий, поскольку об этом зашла речь, делает Травину выговор за его попустительство.
   После выступления Стоцкого в комнате наступило тупое оцепенение. Травину показалось, будто все, затаим дыхание, ждут чего-то очень важного. Директор спросил, кто еще хочет высказаться. Все молчали. Директор повторил свой вопрос и, обежав взглядом комнату, посмотрел и на Гутмана.
   - Разрешите сказать, - неожиданно рванулся Гутман.
   Он полностью согласен с тем, что говорил Стоцкий, и считает безответственным предложение Травина спустить на тормозах проект государственной важности, потому что это подрывает престиж не только их собственного института, но и отражается на работе всего министерства... .
   Ай да Гутман, подумал Травин. До чего, мерзавец, расчетлив. Всегда знает точно, где и как нужно себя вести. Теперь обеспечил себе спокойную жизнь, по крайней мере, на ближайшую половину года. Стоцкий, перед которым у Гутмана трясутся поджилки, будет вынужден отметить ему такую заслугу. Травин пытается перехватить прыгающий взгляд Гутмана, но этого ему сделать не удается. достоинства института от посягательств Травина.
   После Гутмана слово взял Лившиц - начальник лаборатории из технического отдела. Травин не поддерживает с ним никаких отношений, хотя всякий раз при встрече Лившиц сует ему в руку свои холодные длинные пальцы, как пачку чертежных карандашей, они чинно раскланиваются и расходятся каждый в свою сторону, не сказав ни слова. Травин не знает есть ли у Лившица в институте друзья, зато всем известно, что основной и давний враг Лившица - Шахов. Шахов - тоже начальник лаборатории из того же технического отдела. Их рабочие столы находятся в одной комнате и расположены возле одного окна.
   Уж видно так было угодно распорядиться судьбе, чтобы они оказались рядом и на всю жизнь возненавидели один другого. Предметом их коренных разногласий оказалась обыкновенная форточка. У людей, не встречавшихся с таким обстоятельством, этот факт может вызвать недоумение или даже недоверчивую улыбку. Но разве не гласит предание, что только из-за одного яблока развязалась война вокруг древней Трои. В нашем случае битва вокруг форточки носила, конечно, более узкий характер, но велась она для своих масштабов с не меньшим ожесточением.
   Шахов, человек со спортивным прошлым, имеет широченные плечи и толстую, как у борца, шею. Говорили, что в молодости он занимался подводным плаванием и однажды чуть было не утонул от недостатка воздуха. С той поры ему стало казаться, что в помещении, в котором бы он ни находился, маловато воздуху и он не может спокойно работать в комнате, где захлобучены все окна. На работу Шахов приходит обычно раньше других и первым делом открывает форточку... . Лившиц не уступает своему коллеге в комплекции, в основном за счет упитанного живота и бедер. Но в противовес Шахову он неизвестно по какой причине панически боится любых сквозняков и, придя с утра на работу, прежде всего яростно хлопает форточкой. Однако, стоит ему на минуту выйти из комнаты, как его противник тут же ее открывает. Таким образом, полный цикл с форточкой повторяется за день неограниченное количество раз.
   Отношения, которые сложились между ними на почве форточки, автоматически перенеслись и на все остальное. Если, скажем, один из них предлагает построить глиноземный завод в Осинках, другой обязательно выступит против. И уж если он вдруг согласится, что строить нужно, то ни в коем случае не в Осинках, а в любом другом месте, ну а если в Осинках, то никакой не глиноземный завод, а комбинат бытового обслуживания.
   Лившиц стоит к Травину спиной и дребезжащим голосом разносит по косточкам предложение Травина. Он придерживается в основном выступления Стоцкого, пересказывая его своими словами, чтобы не ломать себе лишний раз голову над тем, в чем он сам смыслит мало и разбираться не хочет. Травин смущенно сосет сигарету и хмурится: третий человек против. Директор может остановить прения, так сказать, за явным преимуществом одного мнения, и попытка Травина получить поддержку специалистов будет разбита вдребезги.
   "Чего они все молчат?" - возмущается Травин. Ведь каждому, кто хоть мало-мальски знаком с проектированием, понятно, что выпускать этот проект из стен института, пока не будет внесена ясность с Приэнским газом, граничит с преступлением. Почему же они отмалчиваются и позволяют таким подонкам, как Гутман, оплевывать их святое дело? Вот сейчас Травин встанет, да как заревет во все горло: где же ваша гражданская совесть, дорогие мои сослуживцы!
   Как только Лившиц закончил ораторствовать, где-то из-за спины Травина тут же поднялся Шахов. Травин не видел его в начале совещания. Очевидно, тот опоздал и появился в кабинете недавно. Травин едва удержался от смеха: до того четко сработала их взаимосвязанная система. Шахов согласен с Травиным, что строительство дорогостоящих предприятий, пока не улажен вопрос с топливом, затевать не надо.
   Травин не взялся бы утверждать, насколько искренне говорил Шахов, но своим коротеньким выступлением он одним взмахом развеял ту безысходную, мрачную атмосферу, которую нагнал Стоцкий. Всех как будто прорвало. Один за другим выступающие стали поддерживать предложение Травина. Даже забыли, что рабочий день давно кончился и пора уходить домой. Наконец, директор сказал, что руководство учтет высказывания специалистов и решение по проекту Травина вынесет в рабочем порядке.
   Все, взмыленные и возбужденные, как из парилки, вывалились из директорского кабинета в коридоры. Когда из комнаты вышел Травин, к нему подошла Белецкая.
   - Я все слышала, - сказала она - случайно. Зашла к секретарю в директорскую приемную. Просто так, потрепаться. Дверь кабинета кто-то открыл как раз в тот момент, когда говорил ты. Я вошла в комнату и была там до конца... .
   Ну и проныра, подумал Травин. Пролезет в замочную скважину. Сейчас это даже к лучшему: избавит его от объяснений с сотрудниками.
   - Только мне не понятно, зачем ты скрывал это от нас, не сказал сразу?
   - Вот теперь и расскажешь. Всему свое время.
   - Само собой разумеется, завтра мы все обсудим. Хорошая весточка... . Гром среди ясного неба. А в общем, ты безусловно прав. Проект нужно попридержать.
   - Я не уверен, что все остальные, кто работал над этим проектом, согласятся с нами.
   К ним подошел Стоцкий. Вид у него был вполне миролюбивый. Он извинился за то, что врезался в их разговор, взял Травина под локоть и отвел его в сторону.
   - Я вынужден поговорить с вами начистоту, хотя, признаться, надеялся, что до этого не дойдет дело. Я, конечно, ценю вашу трезвую голову и считаю вас специалистом высокого класса. Вы и сами знаете, что руководство не случайно доверяет вам самые сложные научно- исследовательские и научные темы, которые имеют для института особое значение. Обижаться вам на меня лично не за что. Я выбил для вас в министерстве повышенный персональный оклад, и премии ваш отдел получает не реже, чем другие отделы. Но вы постарайтесь понять, что иногда в нашем проектном деле помимо правильных инженерных решений существуют еще определенные взаимосвязи с другими - такими же, как наш - институтами, с министерствами, ведомствами и, наконец, с самим правительством. Без учета всех этих взаимосвязей невозможно работать. Припомните, сколько других институтов выполняло по нашим заказам разработку отдельных вопросов для нашего с вами проекта. Если мы проект похерим, на нас начнут тыкать пальцами, назовут баламутами и больше не захотят иметь с нами никакого дела. Вы не пробовали прикинуть, во что обойдется нашему институту такое отступничество? Оно тоже выражается в чистой монете, если вас так пугает эта сторона дела. Я не буду распространяться о многих других подобных вещах, не менее важных. В этом уж вам следует положиться на нас, на руководство, потому что вы никогда не имели с этим прямого дела и не всегда сумеете найти правильный вывод. Если мы выпускаем проект, значит так нужно... .
   - В том и вопрос: для кого нужно. Мне не хотелось бы такой вот ценой поддерживать престиж нашего института.
   Стоцкий начал злиться. Голос его стал отрывистым, жестким.
   - Ну что ж, - сказал он, отвернув зачем-то колпачок авторучки, будто решил "взять на карандаш" Травина - не хотите вы - не надо. Найдутся другие.
   - Грозите?
   - Обидно за вас. Ведете себя, как задиристый восьмиклассник. И просто жалко терять толкового специалиста. На вас я возлагал надежды. Мой заместитель в ближайшее время уходит на пенсию, и я рассчитывал предложить его место вам. А там, кто знает, если будет какое-нибудь продвижение у меня, вы, освоившись с новой работой, смогли бы занять и пост главного инженера... . Подумайте. Я еще не теряю надежду, что все образуется... .
   Стоцкий легонько хлопнул Травина по плечу и, круто повернувшись, направился к лифтам.
   - Да, - сказал он, остановившись - на следующей неделе нам предстоит с вами небольшая командировочка. Нужно осмотреть строительную площадку по нашему проекту и уладить кое какие дела с местными организациями, которые примут участие в строительстве. Так что запасайтесь теплой обувью и одеждой.
   Он произнес это таким тонам, как будто Травин уже отказался от своих требований задержать проект и приготовился перейти в заместители к Стоцкому. Травин молча проводил Стоцкого взглядом, пока тот не уехал на лифте, и пошел в свою комнату.
   В институте, кроме ночных дежурных, уже никого не осталось. Травин сел за стол и долго сидел неподвижно, обхватив голову руками. Под стеклом лежала статья из какого-то американского журнала о правилах обращения начальника со своими подчиненными. Ехидные сотрудники подсунули ему эти правила на самое видное место, подчеркнув красным карандашом те параграфы, которые им особенно пришлись по вкусу: не раздражаться, не повышать на подчиненных голос, не упрекать их, если они пользуются служебными телефонами по личным вопросам и так далее. Что он им завтра скажет? И стоило ли ему поднимать из-за этого проекта такую шумиху? Голова идет кругом. Пожалуй, он завтра не придет в институт. Проболтается денек-другой где-нибудь в Комитете по науке или в Госплане, пока в отделе улягутся страсти. Пускай перегорят хорошенько.
   Травин переложил листок настольного календаря, приятно ощутив в руке пухлую пачку дней едва распечатанного года. Начинать год всегда приятнее, чем его заканчивать. Не думаешь всякий раз, что вот еще один день оторван из твоей жизни: а будто живешь заново. Прошедшее отсечено новогодним барьером, а впереди триста шестьдесят пять листочков, совсем чистеньких. Обращаться теперь с ними нужно бережно, лучше, чем в прошлом году, чтобы не наляпать в них столько ошибок... .
   Для начала следует отдохнуть. Уехать в отпуск. Голова каждый день трещит, как чумная, как бы давление не подпрыгнуло... . Задерживать Травина сейчас не станут. Даже напротив, Стоцкий с большим удовольствием прогнал бы его поскорее в отпуск, чтобы не путался под ногами. Позиция Стоцкого теперь предельно ясна. Стоцкий будет драться за нее до последнего. Травин и раньше об этом догадывался, но не думал, что ему с такой откровенностью и в такой доходчивой форме она будет изложена... . Если он попытается и дальше гнуть свою линию, Стоцкий смешает его с грязью. Это уж как пить дать. Из института его вышибут в два счета. Конечно, без работы он не останется, но многое придется начинать сначала. А ведь он уже не мальчик. С другой стороны, стоит ли биться головой об стенку, если, кроме собственного черепа, не прошибешь ничего. Ну поскандалит он, может даже набить Стоцкому морду, что, кстати, он сделал бы с большим удовольствием, а будет ли толк от этого... . Проект Стоцкий все равно протащит. В министерстве со Стоцким, к сожалению, многие считаются, а в институте он практически полный хозяин... .
   Травин окинул взглядом столы, и ему стало тоскливо и неприятно. Он не любит пустых институтских комнат. Если дома он может отдохнуть по-настоящему только тогда, когда остается один, то в институте пустые комнаты ему кажутся противоестественными. Он не может здесь отдыхать.
   Травин вышел на улицу, свернул было к метро, но передумал и отправился своим ходом. Шагать пешком до дома было не так уж близко, и он решался на такие прогулки только в двух случаях: либо когда у него было слишком веселое настроение, либо когда слишком кислое.
   Неплохо бы завернуть к Ларисе, подумал Травин. Они не виделись уже больше недели, с новогодних праздников. Только как бы и на нее не нагнать тоску своим горемычным видом. Неприятности он привык переживать один. Так может и тяжелее, зато никто не станет допекать сочувствием и благожелательными советами. Травин этого не выносит.
   Травин почувствовал, что не может идти домой. Ему нужно обязательно повидать Ларису; это даже не желание, а потребность. Он прыгнул в первый попавшийся автобус и через несколько минут сошел на улочке, где жила Лариса. А вдруг она не одна сейчас? Ведь он не предупредил ее, что придет. Эта мысль резанула его по самому сердцу, но он поспешил отогнать ее. Он, конечно, уверен, что за полтора года, как они познакомились, она не изменила ему ни разу. Хотя, по справедливости, он не имеет никакого права рассчитывать на ее верность. За эти полтора года у него-то были две или три коротких интрижки. И, кажется, на даже догадывалась о них.
   Ларисе двадцать четыре года, она живет в однокомнатной кооперативной квартире, которую получила только нынешней осенью. До этого она жила вместе с родителями. Она работает инженером на каком-то заводе электротехнической аппаратуры и, вроде бы, довольна своей профессией. Чем она занимается конкретно, Травин не знает. Производственная тематика их обычно мало волнует при встречах. Зато в смысле любовницы она - самый идеальный случай: не требует от него никаких заверений и обязательств и не доставляет ему никаких хлопот. В то же время Травин чувствует, что когда бы он не пришел к ней, она всегда относится к нему приветливо. Травин уже не один раз предлагал ей узаконить их фактический брак в ЗАГСе и поменять их однокомнатные квартиры на одну двухкомнатную, но она всякий раз увиливала от прямого ответа: мол, поставить штампик в паспорте никогда не поздно, если она вообще решится когда-нибудь замуж выйти. Травина такие отказы совершенно сбивали с толку. Ему иногда казалось, что она побаивается, как бы он не ушел от нее совсем, иногда же он видел, что она ведет себя до того беспечно, будто уверена, что неопределенность в их отношениях будет продолжаться столько, сколько ей захочется.
   Подойдя к высокой коробке дома, в котором жила Лариса, Травин в нерешительности остановился. В окнах ее квартиры на восьмом этаже горел свет. Что, если у нее кто-нибудь есть, снова подумал он. Не хотел бы он с тем человеком сейчас встречаться. Травин как-то особенно остро почувствовал вдруг, что боится потерять Ларису. Может, начинают сказываться года? Раньше он относился к таким вещам проще. В случае чего, послал бы ее подальше и тут же завел шашни с другой. А может быть, он раньше не любил так, как любит теперь? Девка она молодая, небось, завела себе другого хахаля и не знает, как от Травина отъегориться. Потому и замуж не идет за него. Впрочем, нечего заниматься пустыми домыслами. Если у нее и бывает кто, так лучше не знать об этом. Он не хочет ничего знать.
   Травин зашел в подъезд и стал не спеша подниматься по лестнице. Обычно он, как и все нормальные люди, поднимался на лифте. Но сейчас он оставил лифт для своего мнимого соперника, дал ему последнюю возможность уйти незамеченным. Узнай кто сейчас о его дурацких мыслях, пожалуй, сделали бы из него посмешище.
   Травин нажал звонок квартиры и впервые за все время заметил, что у него дрожат руки. Лариса тотчас открыла и, пропустив его в коридор, прижалась к нему.
   - Наконец-то изволил обо мне вспомнить. - сказала она - Почти две недели... .
   Работа заела. Дай я сниму пальто. Простудишься.
   - Я соскучилась... .
   Травин скинул пальто, повесил пиджак на спинку стула и, подойдя к ней, обнял ее сзади. Руки коснулись ее груди, затем застежки халата.
   - Может проглотишь рюмку "Столичной"? Закоченел весь.
   - Рюмку потом. Спиртное притупляет ощущения.
   Кожа у Ларисы была чуть смуглая, еще сохранившая следы загара, и теплая, как свежеиспеченная сдоба. Травин скользнул по комнате взглядом и увидел на столе окурок.
   - У тебя были гости? - спросил он и легонько отстранил ее от себя. Он знал, что такие сигареты она не курит.
   - Заходил один мальчик за чертежами, с работы. - увидев, как заблестели глаза Травина, она поспешила добавить - Можешь не волноваться он ничем не затронул твою мужскую гордость... .
   - Знаем мы этих мальчиков с работы, которым под двадцать пять лет. - полушутя-полусерьезно сказал Травин - А ты, пожалуй, права, надо выпить. Только что-нибудь полегче - не водку. На крепкое сегодня не тянет.
   - Есть анапский рислинг. Прислали с юга.
   - Давай рислинг. - Травин достал из буфета фужеры и наполнил их рислингом.
   - Как твой проект? Закончили наконец?
   - Закончили. На свою шею... .
   - Опять не можете найти, который вариант лучше? Как у тех строителей, которые не знали, как им построить мост - вдоль реки или поперек... .
   Травин не ответил на шутку. Он залпом опустошил бокал, устроился поудобнее в кресле и выложил ей все, как на исповеди: и то, что уже было вокруг проекта, и то, что ему обещал Стоцкий, если он будет себя "хорошо вести", и что обо всем этом думает сам Травин.
   Лариса сказала, что ей лично не приходилось сталкиваться с такими вещами, но будет очень прискорбно, если его на самом деле "съедят". Все таки их институт - фирма. И Травин успел добиться там какого-то положения. Может и прав Стоцкий... .
   - Не знаю, зачем тебе эта волокита нужна. - сказала она - Ты свое дело сделал и гуляй смело. За остальное в ответе Стоцкий.
   - Если бы Стоцкий знал, какую именно ему придется расхлебывать кашу, он наверняка не решился бы ее заваривать. А так он чувствует себя в безопасности. Чужих денег ему не жалко. Меня он постарается вышибить из института значительно раньше, чем станет для всех понятно, что на проекте нужно поставить крест.
   - Я не могу тебе дать совета, но говоря откровенно, правдоискатели у меня никогда не вызывали восторга. В большинстве случаев это тупицы и неудачники.
   Травин заметил в ее глазах досаду: дескать такой глупости она от него не ожидала. Нас не одобрили, подумал Травин. Да что ему, в самом деле, больше всех надо? Пошли они к чертовой матери... . И директор и Стоцкий со всеми его прихлебателями. Не в первый раз так делается и не в последний. Погоду одним проектом не сделаешь, а бока от пинков будут болеть долго.
   Травин попытался изобразить беззаботный вид и сказал, будто он просто разыграл ее, чтобы она не очень-то задавалась своим "материальным" производством и не считала бы проектную работу неблагодарной и скучной. Того, что он намолол ей, конечно, не было, но вполне могло случиться. Проект вышел спорный. Видя, что этот аргумент не разубедил ее и она понимает, что он хочет вывернуться из неловкого положения, Травин сказал, что на следующей неделе он уезжает со Стоцким на север налаживать связи со строителями, так как Стоцкий и Травин будут осуществлять авторский надзор за строительством предприятия.
   - Привезу тебе оленьи рога на полтора метра в размахе и настоящие пимы.
   - В таком случае я за тебя очень рада, - успокоилась она - только на будущее я прошу избавить меня от твоих психологических опытов. Они явно противопоказаны моему настроению.
   Травин налил вина и они выпили. Он прошелся по комнате, включил проигрыватель. Пела Рози Армен. Травин слушал стоя и смотрел на ночные окна соседних домов. За каждым окном был особый маленький, но по-своему крепкий мирок. У Травина нет такого мирка. Кроме работы у него ничего нет. И домой он приходит только лишь выспаться, отдохнуть от работы. Случись у него катастрофа с работой, ему даже негде будет найти укрытие от невзгод. Должно быть, Лариса права, что не поддержала его бунтарство... .
   - Чудной ты сегодня какой-то. - сказала Лариса - Послушай, может, ты по дороге ко мне столкнулся с трамваем? Вид у тебя больно пришибленный.
   - Было дело, - усмехнулся Травин - темнота у вас здесь страшная. Переходил дорогу. Вижу, фары на меня несутся. Подумал, что два мотоцикла, и встал между ними. Оказался автобус... .
   Лариса весело засмеялась и уселась в кровати, поджав под себя ноги. Травин подошел к ней и сообщил, что у него есть желание остаться у нее сегодня надолго, до утра, если она не выгонит.
   - Не выгоню, - сказала она - и завтра не выгоню. Никогда не выгоню... .
   - Решила отомстить мне, проделать со мной ответный опыт?
   - Я хочу, чтобы ты больше не уходил от меня. Это правда.
  

* * *

   Травин готовится к предстоящей командировке особенно старательно. Раздобыл у приятелей шапку-ушанку (она ему показалась достаточно теплой для севера), купил утепленные варежки, взял на институтском складе новенький полушубок и валенки. Словом, запасся всем, что позволяет человеку умеренной зоны ворваться на пару недель в Заполярье.
   Шагая по аэродрому Травин смотрел на огромное ржавое солнце, застрявшее в кронах заснеженных сосен, и ему казалось: как только самолет взлетит, нанизанное на вершины деревьев солнце останется вместе с ними где-то далеко внизу. С северо-запада наступала облачность. Травин беспокойно взглянул на часы: скорее бы взлететь, пока не задержали. Сейчас на Севере самый снежный период. Каждую минуту могут сообщить, что аэродромы занесены снегом и рейса не будет. Тогда придется тащиться поездом.
   Поднявшись по скрипучему трапу в самолет, Травин бросил рюкзак в секцию для вещей, огляделся. Стоцкий сидел у окна и читал газету. Увидев Травина, он позвал его взмахом руки.
   - Если хотите, располагайтесь возле окна, - сказал он, пересаживаясь на соседнее место. Здесь не так шумно - в хвосте.
   Самолет временами изрядно болтало. Травин морщился и сосал леденцы. Его тошнило. Не то отвык от такой дороги, подумал он, не то - слабость. Самому противно. Хотя за последние годы он наездил по командировкам немалый километраж. Пожалуй, нет в Москве ни одного железнодорожного вокзала, с которого он не уезжал бы хоть один или два раза, и нет ни одного аэропорта, с которого он не улетал бы один или два раза. Правда, ездил он большей частью в летнее время и давно не испытывал такой неприятной дороги, как сейчас, когда самолет постоянно либо ныряет в воздушные ямы, либо наталкивается на плотные слои воздуха. Нужно чем-то отвлечься, чтобы не так мутило, подумал Травин. Он вытащил из рюкзака объемистый полиэтиленовый мешочек, наполненный пирожками, и предложил Стоцкому.
   - Тут меня кое-чем снабдили в дорогу. Попробуйте. Фирменные, из сушеной клубники. Действует как профилактическое средство от голода, насморка и хандры.
   Стоцкий взял пирожок и приступил к дегустации.
   - Вкуснотище, - сказал он - автору рецептуры и производства полагается авторское свидетельство. Наверное, мама заботится.
   - Жена.
   - Я почему-то считал вас убежденным холостяком.
   - Вернее, это моя будущая жена.
   - Пора бы... . Пора. Засиделись вы в женихах. У меня в ваши годы уже дочь, что называется, была на выданье... . А пирожки отменные. Теперь понятно, чем покорила вас ваша подруга... . Недаром говорят, что путь женщины к сердцу мужчины лежит через сытый желудок.
   Стоцкий что-то еще говорил по поводу здоровой и вкусной пищи, но Травин его не слушал. Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.
   Лариса не смогла проводить его на аэродром: она работала в первую смену. За день до его отъезда они подали в ЗАГС заявление и решили сразу же после его возвращения из командировки устроить свадьбу по всем правилам. "Не забудь отправить мне телеграмму, когда прилетишь на место," - сказала она, прощаясь - "и не очень-то модничай на морозе, одевайся теплее". Травин заметил в ее взгляде тревогу. Словно она чувствовала: все, что он говорил ей в тот знаменитый вечер об их отношениях с Стоцким, была совсем не шутка и боялась, как бы он снова чего не выкинул, хотя к разговору об этом они ни разу не возвращались. По-своему она была права. Она - не борец, а простая женщина, которых тысячи. Она приносит какую-то пользу обществу на своем участке работы и хочет простого, тихого, может быть, мещанского счастья. И муж ей нужен надежный, не какой-нибудь баламут, которого будут выбрасывать то из одного предприятия, то из другого, пускай даже несправедливо. Он не хочет терять ее, какая бы она не была и кокой бы она не стала. Он любит ее. Он понял это с их первой встречи.
   Травин вспоминает, как нестерпимо палило июльское солнце, когда он вместе с группой институтских сотрудников приехал в их подшефный совхоз на уборку. Они еще не успели как следует прийти в себя после пятичасовой дорожной тряски в автобусе, как к ним подошел управляющий полевыми делами совхоза, увел несколько человек с собой и тут же определил их к работе. Расторопный мужик, подумал Травин. На вид вроде бы такой неказистый, в чем душа держится, а хватка железная. Травина отвезли в поле на газике и приставили в помощники к трактористу косить овес на силос.
   - Это, Илюха, тебе в напарники. - сказал управляющий - До вечера чтобы четыре тележки выдали. А то смотри у меня! Наряд не закрою... .
   - Как же четыре тележки, Кузьмич! - запротестовал Илюха - Уже третий час пошел, а у меня сегодня двойной праздник, можно сказать. Пораньше хочу домой смотаться. Имею на то основание.
   - Это еще какой такой двойной праздник?
   - Ну во-первых, Ильин день, как тебе самому известно. А во-вторых, родился я сегодня. Сам понимаешь... .
   - Понять оно, конечно, не трудно. И с днем рождения поздравляю тебя. Только четыре тележки все же равно накосить придется. Погода, говорят, может испортиться. Тоже понимать надо. Уборочная... . А нахлестаться водкой еще успеешь и вечером. Условились, аль повторить еще?
   - Усвоил. Жестокий ты стал, Кузьмич. Ну тебя к дьяволу.
   Когда управляющий скрылся на своем газике за опушкой леса, Илюха, высокий, ладно скроенный парень лет двадцати двух, подошел к Травину и объяснил, что ему нужно делать. Травин забрался на тележку, похожую на кузов трехтонки. Тележка прицеплялась к силосокосилке, которую тянул трактор. Весь этот состав двинулся. Из тубы косилки повалились в тележку хлопья срезанного под корень овса. Травин проворно разравнивал зеленую массу вилами и поначалу чуть было не вывалился от толчка из тележки, но вскоре освоился, и работа пошла так весело, будто он с самого детства только и делал, что занимался заготовкой силоса. После второй тележки Илюха устроил перекур и предложил Травину съесть бутерброд с рыбой. Пока Травин с удовольствием уплетал рыбу, Илюха порылся в кабине трактора и вытащил из-под сидения пол-литра водки.
   - Собирался зайти в соседнюю деревеньку, - сказал он, сощурившись - приятели у меня там. Сегодня уже не получится, поэтому давай мы с тобой пропустим по маленькой.
   Он открутил пробку от бензинового бака, протер ее подолом рубашки и, наполнив ее водкой, протянул Травину.
   - Был у меня стакан граненый, да, видно, посеял где-то - сказал он, словно извиняясь за отсутствие питьевого сервиза.
   Травин пытался было отбиться от водки, но Илюха был неумолимо настойчив, и Травину пришлось принять дозу.... Остальное прикончил Илюха.
   Вскоре Травину стало понятно, что на тележке ему уже не бывать сегодня. Очевидно, жара в сочетании с хорошей порцией водки, выпитой на голодный желудок, сделали свое дело. Его больше тянуло под тень широкой тележки. А ноги, казалось, сами подгибались в коленках, причем, как в одну, так и в другую сторону. Илюха, которому досталось раза в три больше сорокоградусной, должно быть, тоже начал ощущать нечто подобное. Он сказал: дескать, завтра свое отработает, а на сегодня хватит. И для большей убедительности послал Кузьмича по таком адресу, что Травин даже не смог запомнить... . Осталось отвезти тележки к силосной яме и поставить трактор на место.
   Прицепили тележки. Травин сер рядом с Илюхой в кабину и они поехали. Сначала машина шла, как и положено ей было идти - прямиком через скошенный участок поля. Но вот она все настойчивее стала забирать в овес.
   - Илюха, давай правее, - посоветовал Травин, стараясь перекричать грохот мотора.
   Илюха послушно дал вправо и вскоре они оказались возле узенького бревенчатого мостика, по которому им предстояло форсировать реку. Травин успел вовремя сообразить, что по той траектории, которая была задана трактору, они уже не попадали на мост, а все другие варианты переправы Травина не устраивали, хотя и речка-то была уж не такой глубокой и берега ее были не так уж высоки.
   - Илюха, гони влево! - завопил Травин и, ухватившись за рычаг управления, то тех пор держал его в положении "влево", пока трактор не сделал полного разворота и не вернулся в исходное положение для въезда на мост. Со второго захода история повторилась, при этом задняя тележка с силосом чуть было не опрокинулась вниз с обрыва. Два последующих разворота обошлись с наименьшей возможностью оказаться на дне речки, однако вырулить на этот проклятый мостик никак не удавалось. Неожиданно перед самым трактором появилась разъяренная от гнева мордашка. Девушка что-то кричала и убедительно выражала свои эмоции двумя маленькими воздетыми вверх кулачками. Она проворно подбежала к кабине и, торопливо шагая рядом, стала отчитывать их: что они одурели - выписывать такие кренделя над обрывом! Она чуть было не умерла от страха, когда увидела, что они едва не загремели в речку. Сейчас же пускай остановятся. Травин ответил: действительно они здорово одурели. И передал ее просьбу Илюхе. Но тот только слабо махнул рукой: мол, не такие мосты проезжали. И снова взял направление на злополучный мостик. Травин почувствовал, что на этот раз им уж наверняка не миновать купания и навалился на рычаг "вправо". Машина резко развернулась вправо и, с ревом пробежав по полю, врезалась в огромную копну соломы, натужно забуксовала и вдруг заглохла. Травин вывалился из кабины и шагнул навстречу девушке. Она была в рабочем фартуке и в голубой косынке, какие обычно давали в совхозе женщинам, приехавшим из Москвы на уборку.
   - Откуда вы такая сердитая? - спросил Травин и для большей устойчивости сел перед ней на солому.
   - Это не так важно. - сказала она - Я сейчас пойду на соседнее поле за трактористом, а вы не вздумайте здесь трогать машину, а то позову управляющего. Механизаторы... .
   Она вдруг сверкнула насмешливой белозубой улыбкой и убежала. Травин лег на спину, заложив руки под голову, и перед глазами, как яркая вспышка молнии, еще долго горела ее улыбка. Позднее Травин узнал, что она студентка и работала в тот день поблизости не то на прополке капусту, не то на прополке картофеля.
   Через несколько дней Травин встретил ее недалеко от того же моста. Он возвращался с работы. Было часов девять вечера, но дневная жара еще не успела полностью схлынуть. Раздетый до пояса, он шагал вдоль песчаного берега речки, поросшего высоким кустарником. Иногда он находил кусты дикой смородины или малины и неторопливо собирал спелые ягоды, тут же отправляя их в рот. Обойдя по воде выступ пологого берега, он увидел небольшую прогалину и аккуратный "пятачок" пляжа, окруженного с трех сторон густой растительностью. Травин остановился. Посредине песчаной площадки стояла та самая девушка, в том же рабочем фартуке, но на этот раз без косынки. Водопад густых золотистых волос спадал на ее узкие плечики, что в сочетании с ее нарядом выглядело довольно пикантно. Она походила скорее на манекенщицу, которая демонстрировала перед невидимым зрителем фасоны рабочей одежды. Девушка, грациозно отставляя ножку, повторяла танцевальное па. Сквозь листья кустов и деревьев струилось вечернее медное солнце, и это особенно подчеркивало изящность ее фигурки. Травину показалось, будто не солнце горит в речке, прорываясь сквозь заросли, а именно от этой девушки разбегаются лучи во все стороны. На мгновение вместо площадки появился сверкающий, переполненный смехом и музыкой институтский зал. Травин, студент первого курса, прислонившись к колонне, восторженно смотрит на сутолоку танцующих. Рядом с ним стоит его однокурсница, которую он уже в который раз собирается пригласить на танец. Вот сейчас, пока он набирался смелости, ее увел напористый старшекурсник. Она улыбается своему партнеру, а Травин, сжимая кулаки в кармане, тихонько продвигается в стороне за ними, чтобы к перерыву снова оказаться возле нее. Уж на следующий танец он пригласит ее обязательно... .
   Травин неловко переступил с ноги на ногу. Под ним, как ружейный выстрел, хрустнула сухая ветка валежника. Девушка вздрогнула, взглянула в его сторону, но не оставила своего занятия. Травин подошел ближе, соорудил из расчески и папиросной бумаги музыкальный инструмент и начал насвистывать первый пришедший на память мотив, старательно выводя мелодию в такт движениям девушки.
   - Вы танцуете вальс? - спросила она, доверчиво посмотрев на него большими зелеными, точно нарисованными, глазами.
   - Бывало..., - сказал Травин без особого энтузиазма.
   - А мне нравится вальс. Шейк и другие бодрые танцы я тоже люблю, но вальс мне больше всего нравится. Это, наверно, странно.
   - Попробуем..., - Травин спрятал расческу и подошел к ней. Обняв ее за упругую талию, он невольно подумал, что не такая уж она хрупкая, как ему показалось сначала. Вполголоса напевая, они закружились. Травин двигался неуклюже, робко, словно боялся запутаться в собственных ногах. Его напарница от волнения постоянно сбивалась с ритма и нередко наступала ему на босые ноги. Травин не замечал боли, каждому по-своему было приятно кружиться. Она смотрела на него тем же доверчивым взглядом с чуть наивной смущенной улыбкой. Травину показалось, что видит она в эту минуту не его, а кого-то другого и не ему улыбается, а кому-то другому, далекому, может быть, и не существующему человеку, но и ее отчуждение тоже не к нему относилось. Просто девушка танцевала любимый танец... .
   Она раскраснелась. На узеньких темных бровях и над пухлой губкой заблестели хрустальные бусинки пота. От ее волос шел теплый запах полевых цветов. Травин чувствовал этот запах и глубоко вдыхал его всею грудью. Дыхание девушки было по-особому ароматно. Оно захватило его, как сладкий дурман, от которого невозможно было избавиться. Никогда не встречал такую красивую, подумал он, пытаясь взять себя руки. Остановившись, он обнял ее за плечи и поцеловал. Девушка не рассердилась, не оттолкнула его и только еще больше покраснела, когда он выпустил ее из своих медвежьих объятий. В глубине души он давно мечтал о чем-то подобном. Но все еще не верилось, что это сбылось.
   - Раз уж так получилось, давайте знакомиться, - сказал он.
   - Зачем? - ответила девушка - Со многими так бывает... .
   - Но не со всеми... .
   - Все равно ни к чему. Завтра я уезжаю отсюда, и вам придется искать другую... . Стоит ли терять время? А вообще-то меня зовут Лариса. - она отломила ветку и стала чертить на песке фигурки. Травин отошел к самой кромке берега и стал молча смотреть на нее, не зная, как следует себя вести.
   - У меня есть пирожки и клубникой, - сказала Лариса - Хотите?
   Травин сказал, что будет обязан ей жизнью за это, потому что он иначе не дотянет до дому. Лариса вынула из кустов сверток.
   - Один пирожок. - уточнила она, развернув бумагу - Остальные, оказывается, я уже пустила в расход. Между прочим, сама пекла. В настоящей русской печи у нашей хозяйки, где мы живем с девчонками.
   Она подала пирожок Травину. Их взгляды на мгновение встретились. Травин почувствовал, что у него кружится голова. Он обнял ее и стал целовать глаза, волосы, плечи. Затем осторожно взял ее на руки и положил на песок. Он со страхом ждал хотя бы одного ее защитного жеста или протестующего слова. Этого было бы для него достаточно, чтобы оставить ее в покое. Но она лишь покорно молчала, обхватив его затылок холодной, чуть влажной ладонью... .
   Потом они шли вместе домой. Чувствовалась неловкость, которую Травин не знал как переступить.
   - Мне еще две недели трудиться здесь, - сказал Травин - потом я отыщу тебя... .
   Лариса вскинула на него глаза, и неожиданно слезы потоком полились по ее щекам.
   - Ну чего ты? - сказал Травин, подойдя к ней и обхватив руками ее голову.
   - Я плохая? Да?
   - С чего ты взяла?
   - Знаю, плохая... . С первой же встречи... .
   - Не с первой, - сказал Травин, пытаясь перевести этот разговор в шутку.
   - Ты, конечно, подумал, что я с каждым, кто подвернется, вот так... .
   - Я от тебя отчета не требую. И чего это вдруг ты решила передо мной излиться?
   - Ты меня бросишь?
   - Не говори глупостей.
   - Мало ли хороших девушек... .
   - Это понятие растяжимое. Во всяком случае, меня не интересует, что было с тобой раньше. Я ведь не святой тоже. Каждый живет по-своему.
   - Ну ладно, это я так... распустила нюни... . Как говорится, в минуту душевной депрессии. А может быть потому, что ты мне понравился; еще тогда, в первый раз, на тракторе. Оба вы тогда с трактористом уж больно хороши были. - сказала она и улыбнулась своей яркой улыбкой - Только зря я, наверно, тебе сказала об этом: еще загордишься... . Если хочешь, звони. - она назвала номер московского телефона и подала руку - Надо прощаться. Не хочу, чтобы в деревне нас видели вместе.
   Лариса свернула на другую тропинку и вскоре скрылась из виду среди деревьев... . Не приснилось ли ему все это, подумал Травин, глядя в густую чащобу леса, куда уходила Лариса.
   Травину показалось, будто последнюю фразу он произнес вслух, и он выжидающе посмотрел на Стоцкого. Но тот, уткнувшись в газету, не проявил к нему ни малейшего интереса. Травин придвинулся к окну и посмотрел вниз. На однообразном беломраморном фоне тундры едва различимыми искрящимися полосками тянулись Уральские горы. Солнце висело над горизонтом холодным и тусклым светильником. Неожиданно землю заволокло туманом: самолет вошел в зону сплошной облачности. Теперь из окна можно было увидеть лишь море пепельных облаков, небо, да испещренное заклепками крыло самолета.
   Когда пошли на снижение, Травин с минуты на минуту ждал, что вот сейчас самолет вынырнет из облачной толщи и внизу появятся постройки города. Но облачность вверху сменилась густым туманом внизу, и Травину так и не удалось увидеть общий план города. Это его даже несколько огорчило. В Северном он еще ни разу не был, и ему очень хотелось взглянуть на него сверху. Мелочь, конечно, но Травин придавал ей значение.
   В первые дни по приезде погода в Северном установилась довольно сносная. Особенно сильных морозов не было и, если иногда набегала метель, то жиденькая и быстро стихала, не причиняя серьезных препятствий даже городскому транспорту. Травину, который удобно устроился в теплой гостинице, не терпелось скорее увидеть северное сияние и настоящую пургу. А как же иначе? Уж раз он попал на Север, так должен прочувствовать все его прелести. Тем более, что он впервые зимой в Заполярье, а в стенах гостиницы ему не страшны никакие опасности... .
   В Северном жил со своей семьей Васильев. У Травина был его адрес, но он все никак не решался к нему зайти: обругает ведь за его идиотский проект. Наконец Травин не выдержал. Желание повидать семейство Васильевых взяло верх, и он как-то вечером, возвращаясь с работы, разыскал их квартиру. Его встретила Таня, жена Васильева. Увидев в дверях запорошенную снегом неуклюжую фигуру Травина, она удивленно всплеснула руками:
   - Бог ты мой! - сказала она - Каким ветром?
   - По работе, конечно. В такую погоду вряд ли кого потянет сюда развлекаться.
   Травин разделся в прихожей и прошел в комнату.
   - Сто лет не виделись. Костя рассказывал мне, что видел тебя в Москве недавно, но я толком от него так ничего о тебе и не добилась. Как трудишься, что из тебя вышло? Небось важным чиновником стал... .
   - Рядовой служака. Тяну свою лямку все так же и там же. Ничего нового.
   - Жениться-то собираешься?
   - Молодой еще..., и сорока не исполнилось. - усмехнулся Травин - А как только поставлю отметку в паспорте, непременно пошлю вам весточку.
   - Смотри, без потомства останешься... .
   - Все равно в неволе я не размножаюсь... .
   - Это еще надо проверить.
   - Может и надо... . Ну а ты как?
   - Мечтаю в Москву вернуться, да Костя и слушать об этом не хочет. Прижился здесь.
   - Должно быть, есть на то причины, если он не хочет в Москву ехать... . Характер у него такой. Надо было за меня выходить замуж, а не за Костю, тогда бы в Москве жила. А то в самый решительный момент - хвост трубой и удрала от меня бедного и несчастного на край света.
   - Любовь-то в двадцать два года куда угодно загонит. Но все получилось правильно. Я ведь не жалуюсь... . Ты остановился в Гостинице?
   - Да, в местной Астории.
   - Забирай свое имущество и переходи к нам.
   - Вряд ли это будет удобно. Я не один - со своим начальником.
   - Приводи и начальника, места в трех комнатах хватит. Хоть питаться будете по-человечески, а не в столовой. Кстати, давай, я накормлю тебя.
   - Поесть, надо сказать прямо, не откажусь. Проголодался.
   Она поспешила на кухню. Травин устало подсел к столу, закурил. Татьяна поставила на стол бутылку со спиртом, принесла приборы. Разрумяненная возле плиты, она казалась намного моложе своих лет. Ее мягкий, слегка насмешливый взгляд и приветливая улыбка делали ее особенно привлекательной. Травин поймал себя на мысли, что он невольно сравнивает себя с Ларисой. Лариса красивее и моложе ее почти на пятнадцать лет, но в чем-то она проигрывает Татьяне. В чем именно, Травин понять не может.
   Кажется, еще совсем недавно все они: и Костя, и Травин, и Таня бегали по институту с зачетными книжками и со своими студенческими заботами. Факультеты у них были разные, но это не мешало им проводить большую часть свободного времени вместе. Первым за Таней начал ухаживать Травин и познакомил ее со своим приятелем. Травин точно не помнит, когда это случилось, но однажды он почувствовал, что их компанейский простой треугольник начинает явно становиться классическим, а третьим лишним оказывается он, Травин. Что тут было ему делать, если женщина предпочла другого, да еще к тому же его лучшего друга: сердцу не прикажешь. Пришлось смириться. После окончания института Васильевы уехали работать на Север. Теперь у них два взрослых сына. Травин по-прежнему с ними в дружеских отношениях, хотя и видеться им приходится не так часто.
   Таня принесла ужин, устроилась напротив Травина на диванчике и, сложив на коленях руки, стала смотреть, как тот уплетает за обе щеки жареную оленину. Это явно доставляло ей не меньшее удовольствие, чем Травину вкусное блюдо.
   - Где же ваши наследники? - спросил Травин - Все еще в школе?
   - На баскетбол остались. Играют в одной команде. Старший в этом году десятилетку заканчивает. Грозится сбежать в зверобои. Просто беда с ним... .
   - То есть как сбежать грозится?
   - Сманил его тут один товарищ, родственник нашего соседа. Сам он промышляет на море. Приезжает иногда к соседу в гости. Ну и нарассказывал Мишке своих охотничьих басен. Тот и развесил уши. Бредить начал охотой. Говорит, кончу школу - и прямо на море... . Ни встрёпка, ни уговоры не помогают. Об институте и говорить не хочет. Может, одумается.
   - По-моему, зря ты грызешь Мишку за его выбор. Если у него всерьез душа лежит к этому делу, пускай себе стреляет тюленей, моржей или еще там кого. Ну, будет он пять лет протирать штаны в институте, получит диплом, а для чего? Чтобы потом всю жизнь мучиться на работе, которая для него, что называется, ни для ума, ни для сердца. Я в свое время тоже лез с дуру не туда, куда было нужно. Поступал в театральный. Сто человек на место! Для меня, естественно, места не хватило. И к лучшему.
   - Хотелось бы знать, как ты запоешь, когда твой собственный сын откажется от института. Да что с тобой толковать об этом! У тебя еще не решена проблема размножения. Лучше наваливайся на картошку, а то остынет.
   Татьяна принесла чайник и налила чашку чая себе и Травину.
   Не решена проблема, подумал Травин... . Все чаще ему стали напоминать об этом. Да он и сам нет-нет и почувствует, насколько невыносимо становится его одиночество. Вот и сейчас его бывшие однокашники, сверстники готовят своих ребятишек к самостоятельной жизни, строят какие-то планы, волнуются; и в этом, собственно, и состоит их жизнь... . А травин лишь может беспристрастно о чем-то советовать. Он посторонний... .
   Пускай не права Татьяна в отношении Мишки, зато она живет реально - своем маленьком, но предметном, мирке. У Травина же - кругом пустота... . Еще недавно он верил, что институт, работа - его крепость, и ничто не может его сокрушить там. Все это оказалось иллюзией, а неприступная крепость - всего лишь пресловутым воздушным замком. Он не хочет больше быть посторонним. Он должен иметь семью, положение. Каждый к этому приходит по-своему. Теперь Травин знает, что ему надо делать. Еще не все потеряно... .
   - Наверно, скоро заявится Костя? - спросил Травин - Когда он приходит с работы?
   - Костя уже вторую неделю разъезжает по буровым скважинам. Сказал, что на этот раз будет в поле недолго. Дня через три-четыре вернется. Иногда бывает, что и по два месяца сидит в поле. Казалось бы, уже пора привыкнуть к такому, а я не могу. Постоянно с ум сходишь: как бы чего не случилось с ним. Вот и сейчас, вроде бы, не из-за чего беспокоиться, а все нутро в напряжении, и ничего с собой не поделаешь, пока не приедет.
   По ее лицу скользнула тень затаенной грусти. Как она его любит, подумал Травин. Счастливый. Хотелось бы верить, что и Лариса любит Травина вот так же искренне. Человеку нужно, чтобы его любили, чтобы его ждал кто-то... . Пожалуй, к лучшему, что он не застал Костю дома. Встречаться им сейчас вряд ли было бы обоим приятно.
   Таня все-таки уговорила Травина переселиться из гостиницы в ее квартиру. Хозяйкой она оказалась превосходной. Травин, привыкший к холостяцкой жизни, где нередко случалось и так, что посуда, изрядно покрытая плесенью, хранилась в книжном шкафу вместе с собранием сочинений Толстого, а картошка варилась в чайнике, впервые за много лет почувствовал настоящий домашний уют. Он с ужасом думал, о том, как он почти до сорока лет протянул без такой вот домашней крепости, которую могут построить лишь руки женщины. Скоро и у него будет свой очаг... .
   Стоцкий не захотел уходить из гостиницы, и они каждое утро встречались с Травиным на условленном месте, а затем направлялись в местные организации утрясать дела по строительству своего комплекса промышленных предприятий. Все основные вопросы им удалось уладить довольно быстро. Осталось лишь съездить в тундру и осмотреть строительную площадку.
   Ехать договорились пораньше, чтобы засветло побывать на местности, где развернется строительство, и к вечеру вернуться в город.
   Когда затрещал будильник, Травин прихлопнул его ладонью и поскорее выбрался из-под одеяла, чтобы не заснуть снова. За прошедший день он порядком измучился. От всех собраний, бесед, разговоров, и теперь еще не выспавшись, чувствовал себя разбитым, двигался неуверенно, вяло, словно с похмелья.
   Проснулась Татьяна. Накинув халат, она направилась было в ванную, но взглянув на часы и убедившись, что еще только начало шестого, удивленно спросила: "Куда ж он в такую рань нацелился? Выспался бы как следует, а уж потом решал бы свои проблемы...".
   - Приходится. - сказал Травин - Скорее начнешь, скорее закончишь. Извини, что тебя взбудоражил. Хотел потихоньку убраться. Но уж коли ты на ногах, сделай что-нибудь проглотить в дорогу. Лучше - яичницу с колбасой и кофе покрепче. Пока не выпьешь чашку горячего кофе, не чувствуешь себя человеком.
   - Ничего с тобой не поделаешь. Бутерброды не забудь взять. Очевидно, кормить обедом в тундре вас никто не станет.
   - Это уж точно - не станет. За сто с лишним километров от города придется тащиться. Зато какой аппетит нагуляем к ужину... .
   Услышав за окном рев мотора, Травин заторопился. На улице было морозно и тихо. Машина остановилась прямо напротив подъезда, где жил Травин. Он забрался в кабину и вездеход двинулся.
   Город еще не проснулся. Дома оцепенели от холода и затаились в потемках. Ехали на большой скорости. Дорогу недавно пробороздили бульдозеры. Иногда машину выбрасывало на обочину. Вездеход сердито урчал, карабкался на дорогу и, лязгая гусеницами, снова мчался вперед. Часа через два подъехали к небольшому поселку, который весь утонул в сугробах. Силуэты домов виднелись на снегу черными пятнами. В основном это были добротные бревенчатые строения и лишь на краю поселка толпились остроконечные юрты, напоминающие копны сена. Ехали молча. Травин сидел рядом с водителем и тупым остекленевшим взглядом смотрел на ухабистую полоску дороги. Единственной мыслью, которая иногда появлялась в его полусонном мозгу, была лишь смутная тревога о том, чтобы окончательно не заснуть и не опозориться перед водителем и перед своим начальством. Стоцкий сидел сзади. Рядом с ним угрюмо трясся на своем сиденье Авилов - начальник будущего строительства (пока еще неофициальный). Втянув голову в высокий воротник шубы, он уныло попыхивал трубкой. Лет ему было за пятьдесят. Травин познакомился с ним в одном из местных строительных трестов. Оказалось, что Стоцкий уже давно знает Авилова - когда-то они работали на одном строительстве - и отзывался о нем самым лучшим образом. На хороших специалистов у Стоцкого нюх безошибочный. В этом ему не откажешь.
   Вскоре, как только миновали селение, дорога кончилась. Вездеход солидно перевалил через снежный завал тупика и с оглушительным грохотом покатился по кочковатой тундре.
   Неожиданно мощные фары машины осветили зыбучий поток оленьего стада. Должно быть, оно направлялось к югу на зимнее стойбище. Водитель подъехал к животным почти вплотную и остановился. Подняв высоко головы, олени семенили ножками, стараясь побыстрее миновать пугающие их лучи света. Но вот один из них остановился, гордо вскинул лобастую голову с великолепной "шевелюрой" огромных рогов и с раздражением посмотрел в сторону вездехода. Его симпатичная с белым пятном на лбу морда выражала крайнее негодование и решимость. Он на мгновение застыл в неподвижной позе, затем низко наклонил голову и со всего размаху ринулся на машину. "Убьешься ведь, дурачок!" - сказал водитель и выключил фары. Но тут, как по команде, со всех сторон на машину посыпались глухие удары оленьих рогов. Пришлось заглушить мотор.
   - Не позволяют нам нарушать их порядок, - сказал водитель - что ж, постоим смирненько, пока эти хозяева тундры прошествуют мимо.
   Величественный вид оленей и их неожиданная атака произвели на Травина такое впечатление, что он даже забыл про свой знаменитый ФЭД, а когда спохватился, что неплохо было бы запечатлеть этот случай на пленку, момент уже был упущен.
   К машине подошли двое пастухов с собакой: старый коренастый ненец и паренек лет шестнадцати. На них были длинные до пят малицы, пимы и рукавицы из собачьей шкуры. Старик с трудом изъяснялся по-русски и то и дело обращался к молодому напарнику, чтобы тот перевел ему, что говорит водитель. Он представился, что его зовут Някоця, и поинтересовался, что они ищут - газ или уголь, не сомневаясь, что перед ними геологи. Водитель ответил, что они ищут по принципу: что попадется. Някоця, видно, не понял шутки. Он рассказал, что четыре дня назад они встретили троих геологов, тоже на вездеходе. Геологи угостили их спиртом. Не найдется ли и у водителя немного спирта? Травин сказал, что спирта у них нет, но водитель, лукаво хмыкнул и вытащил из мешка, где хранились его пожитки, бутылку.
   - У нас на Севере, - сказал он - неписаный закон: поехал в тундру - первым делом возьми с собой бутылку спирта. Без спирта на таком морозе не обойдешься.
   Някоця засуетился со своей сумкой, висевшей у него через плечо, чтобы отлить во что-нибудь спирт, но, видно, не мог найти подходящей посудины.
   - Ладно, - сказал водитель, подавая Някоце бутылку - забирай целиком. Нам она пока ни к чему, а к вечеру будем дома... .
   - Как твой сказал? - переспросил Някоця.
   - Бери, говорят, и пей на здоровье.
   - Не может мой все бери, а деньга нет, дома деньга. Вот беда... .
   Някоця искренне огорчился и протянул бутылку обратно.
   - Может у него рога оленьи есть? - сказал водителю Травин - Пускай тащит рога. Я обещал привести домой оленьи рога.
   - Рога от оленя у тебя есть? - спросил водитель.
   - Сейчас нет рога. Будет скоро рога. Давай, где твой живет. Будет рога.
   Травин вырвал из записной книжки листок, начертил в темноте адрес Татьяны и подал его Някоце. Тот аккуратно свернул листок вдвое, положил его в сумку вместе с бутылкой спирта и довольный заулыбался.
   - Будет кароший рога, - сказал он и поднял в знак прощания руки.
   - Торг состоялся, - сказал Травин и выбрался из кабины, чтобы размять ноги. За ним вылезли и другие. Стадо прошло. В морозной утренней тишине еще долго было слышно, как сшибаются рогами олени, а изредка из тумана доносились короткие, как удары хлыста, окрики пастухов и собачий лай.
   - Не Васильева ли с его братией встретили пастухи? - сказал Травин.
   - Наверняка, Васильева, - отозвался Авилов - другому на вездеходе здесь быть некому. У них и база поблизости, в той самой деревне, которую мы только что проезжали. Васильев редко сидит на базе, больше - на буровых.
   Водитель выживал из машины все ее скоростные возможности.
   - Выбили нас олени из графика. - говорил он - Хорошо бы часикам к шести домой вернуться. Сегодня у нас юбилей, семейный. Гости будут.
   - Круглая дата, наверно? - спросил Травин, нагнувшись к самому уху водителя.
   - Четверть века отпахали вместе.
   Из-за сильного рева мотора разговаривать было трудно. Травин в знак поздравления сдавил слегка локоть водителя и, откинувшись на сиденье, стал смотреть в темноту, летящую им навстречу.
   Травин вспомнил, что завтра исполняется шестьдесят лет его матери, и он - конечно, свинья, что не отправил поздравительную телеграмму заранее. Если телеграмма не придет вовремя, праздничный день матери будет испорчен. Сегодня первым же делом по возвращении в город он закажет телефонный разговор с матерью и отправит ей телеграмму. Только бы успеть вернуться, пока работает почта. Здесь они рано кончают работу.
   Когда подъехали к месту, где по проекту должны будут расположиться корпуса предприятий и электростанция, было уже светло. Они остановились возле берега небольшой речки. Водитель заглушил машину и они все вчетвером пошли вдоль крутого обрыва излучины.
   - Вот здесь и будет город заложен..., - тоном первооткрывателя сказал Стоцкий - теперь настала ваша пора браться за дело, - обратился он к Вавилову - до весны постарайтесь жилье оборудовать для строителей, а как чуть потеплеет, можно будет начинать штурм. Мне кажется, подпойменная трасса - здесь вполне подходящая для размещения основных корпусов завода. Если геофизики подтвердят, что водных линз и оползней здесь можно не опасаться, значит смело закладывайте фундаменты.
   - Место, конечно, хорошее, - сказал Авилов - вот только с газом, говорят, трудновато будет. Геологи пока не дают необходимого прироста промышленных запасов. Васильев категорически против вашего проекта.
   - Мудрит этот Васильев. - сказал с раздражением Стоцкий - Полтора года назад сам же на весь Союз кричал, что обнаружил невиданное месторождение, а теперь, когда премию получил, начинает что-то крутить... .
   - Тогда, очевидно, вышла ошибка, вот он и хочет вовремя ее исправить.
   - А где гарантия, что он снова не ошибается? Стране нужен этот завод, и ждать, пока Васильев разберется, в чем он запутался, некогда. Васильев затем и работает здесь, чтобы вовремя обеспечить потребность в топливе... .
   - Судя по тому, как рассказывали пастухи, Васильев сейчас находится вон на той скважине, - сказал Авилов и махнул рукой в сторону, где виднелся каркас буровой вышки - это километров десять отсюда. Не мешало бы вам потолковать с ним. Может, у него какие новости появились. Могли бы подъехать к ним. Это недолго.
   - Говорить с ним сейчас просто не о чем. Распоряжение о строительстве уже получено, и нарушать его мы не имеем права. Я могу лишь пожелать ему удачи в поисках.
   Объехав кругом район будущей новостройки, Стоцкий сказал, что осмотр можно считать успешно законченным и время возвращаться в город. Водитель сказал: ему нужно подлить бензину в мотор. Он остановился, выпрыгнул из кабины и что-то долго копался возле запасного бака. Травин забеспокоился: уж не случилось ли что с машиной. Он открыл дверцу и увидел растерянное лицо водителя. Водитель стоял бледный и, когда Травин подошел к нему, он сказал, что бензина в бачке нет. Во время езды открылась пробка, и бензин весь выплескался. Всего горючего осталось километров на десять-пятнадцать, не больше; и у них единственный выход - ехать на скважину к геологам, чтобы подзаправиться.
   Стоцкий, узнав о случившемся, побагровел от гнева. Он готов был отчитать водителя, но сдержался и только махнул рукой: делай, мол, как знаешь, только скорее. Попался он таки на глаза Васильеву... . Дискуссии с ним он все равно разводить не станет. Пускай объясняется в Министерстве. Водитель круто развернул машину возле небольшого домика, приютившегося у подножья буровой вышки. Рядом с домом, накинутый брезентом стоял вездеход. Он казался немногим меньше самого домика. Навстречу им вышли трое улыбающихся, заросших щетиной мужчин. Среди них Травин узнал Васильева. Вид у всех троих был хотя и радостный, но измученный, как после тяжелой болезни.
   - Здорово, зимовщики! - сказал Травин, подойдя к Васильеву.
   - Светскому льву привет! - сказал Васильев и обнял Травина за плечи - Насколько я могу догадываться, все же строить приехали?!
   - Так, очевидно, и будет. Строительная площадка - километрах в десяти отсюда... .
   - Драть вас некому, сукины дети. Но так и знайте, хотя ты мне и друг, на ближайшей же коллегии в министерстве я вас так разделаю вместе с твоим твердолобым начальником, что затылки у вас будут чесаться долго. И отобьем у вас всякую охоту протаскивать гнилые проекты. Только бы техника не подвела: пробурить бы скорее три-четыре скважины до нужной глубины. К сожалению, с бурами у нас пока не все в порядке... .
   - Пока не добудешь факты, рассусоливать нечего.
   - Знаю. Ну а сюда-то вы каким чудом попали? Неужто сам товарищ Стоцкий решил выслушать мнение поисковиков?
   - Вынужденная посадка. Горючее вытекло. Хотим у вас подзаправиться. Хотя бы до первого селения дотянуть, до вашей базы.
   - Н-да, - неожиданно помрачнев, произнес Васильев - ситуация... .
   К ним подошли остальные приехавшие, поздоровались. Васильев пригласил всех зайти в домик. В помещении было накурено. На самодельном столе, накрытом старой пожелтевшей газетой, лежали растасованные карты. По обе стороны от небольшого оконца были устроены нары в два яруса. Окно, видно, разбила пурга, и дыру заткнули куском брезента. От этого в комнате было сумрачно, как в пещере. Возле самой двери стояла буржуйка и ведро снеговой воды. От печки совсем по-домашнему тянуло приятным теплом.
   - Прошу осваиваться в наших апартаментах, - сказал Васильев - располагайтесь кому где больше нравится.
   Васильев сел за стол, неторопливо собрал карты, аккуратно сложил их в коробку. Он делал это нарочито медленно, выжидающе, словно взвешивая, что сейчас каждый думает.
   - Вы уж извините нас, товарищ Васильев, - не выдержал Стоцкий - нам хотелось бы поскорее отправиться в город. У всех дела спешные. Мы приехали к вам за помощью - одолжить горючего. Авария у нас получилась в дороге.
   - К нашему общему огорчению, спешить нам теперь не придется. - сказал Васильев - У нас нет горючего. Выходит мы с вами - друзья по несчастью... .
   Неделю назад они уехали со своей базы. Нужно было побывать на скважинах. Буровые у них разбросаны одна от другой на большом расстоянии. Эта буровая - ближайшая от их базы. Она недавно вышла из строя, и работы здесь временно приостановлены. Обычная история - моющий раствор застыл по всей длине труб, и вытянуть их назад из скважины не удалось. Но в домике у них оставался запас горючего, на который они и рассчитывали при возвращении с дальней скважины. Горючего в бочке не оказалось. Возможно, буровики, перед тем, как уехать отсюда, пытались подогреть трубы или еще на что-то его израсходовали. В довершение ко всем неприятностям, вышла из строя рация. На базе, должно быть, подумали, что они уехали в город; об этом был разговор перед отъездом. Вот так и застряли... . Пытаться дойти пешком до базы - дело почти безнадежное. Больше ста километров. Каждый день идет снег. Того и гляди, пурга нагрянет. Были бы у нас лыжи, еще куда не шло, можно было бы рискнуть. А теперь остается ждать, когда о них хватятся. Диета у них скромная: вторые сутки получают по сто грамм ржаного хлеба на брата. Чай кипятят из снега. Топят "буржуйку" тряпками, смоченными бензином. Остались и них буханка черного хлеба и спичечный коробок соли. Чем богаты приехавшие?
   Приехавшие уже давно успели расправиться со своими дорожными бутербродами и были сами не против проглотить что-нибудь съедобное. И только у запасливого водителя три вареных яйца и небольшой ломоть домашнего хлеба. Бросили их в общий котел. Буханку решили оставить в качестве неприкосновенного запаса, а яйца и кусок хлеба тут же разделили на всех.
   Травин все еще не мог привыкнуть к тому, что происходящее с ним и вокруг него - не самодеятельный спектакль, а действительность. Так и хотелось порой вставить в действие режиссерское слово: дескать, вот ты, водитель, ты неправильно себя ведешь в такой ситуации. С тобой приключилась беда, а ты ухмыляешься во всю рожу, да еще норовишь неприличные анекдоты рассказывать. Что ты сделал со своим пайком? Вместо того, чтобы осторожно собрать каждую крошку хлеба, завернуть его в листок бумаги, вырванный из записной книжки, и сохранить до завтра - ведь сегодня ты неплохо позавтракал и дорогой умял полбатона с курицей - вместо этого ты заложил свой последний паек за обе щеки, и только его и видели... . Теперь обратите внимание на мизансцену геологов. Черт знает что! Это же настоящий штамп, дешевый заезженный трюк предусмотрительности: геологи сели было за карты, что вполне соответствовало сложившейся обстановке, на правильный во всех поступках Васильев не дал им играть, сказав, что такое занятие только отнимает энергию, пополнять которую пока нечем, и пуская они лучше ложатся спать. Ну а что вытворяет строитель? Это уже называется "ни в какие ворота". Ему бы сейчас самое время дневник писать - он же интеллигентный и грамотный человек - или, во всяком случае, неотправленное письмо своим сослуживцам... . А он уселся на полу возле низенького окна и с безответственным любопытством листает справочник атеиста, неизвестно каким образом оказавшийся в этом домике. Как будто другого читать нечего.
   Васильев и Травин сидели молча возле стола на скамейке. А поговорить и вспомнить у них было о чем. Сейчас Травин, пожалуй, чувствовал даже потребность в этом. В последние годы их встречи с Васильевым были всегда мимолетными и, как правило, оба всегда торопились, всегда были чем-то заняты, так что на хорошую дружескую беседу никогда не оставалось времени. Теперь у них времени будет достаточно. Дело только за соответствующим настроением. Появится ли оно?
   Стоцкий вышел из дома и стал прохаживаться вокруг буровой вышки. Он, видно, сразу оценил обстановку и, как пойманный зверь, беспомощно и свирепо заметался по клетке. Может быть, он ругал себя за то, что потащился сюда к черту на кулички. Ведь сам-то он мог и не ездить, а послать только Травина и специалистов из местного строительного треста. Но разве мог кто подумать, что с ними стрясется такая идиотская неприятность. Зато если все обойдется благополучно, он при любом случае - на совещании у министра или в правительственной комиссии - сможет сказать, что он лично принимал участие в выборе строительной площадки для предприятия. Это всегда производит внушительное впечатление... .
   Водитель притащил из своей машины не то мешок, не то какой-то чехол, бросил его на верхние нары и, кряхтя и посапывая, забрался на лежанку прямо в верхней одежде. Вскоре оттуда послушался беззаботный здоровый храп.
   За окном быстро стемнело. Зажгли стеариновую свечу. Стоцкий вернулся в домик с покрасневшим от мороза лицом, стряхнул с воротника снег и уселся у печки.
   - Кажется, ветерок подул? - кивнул строитель в сторону Стоцкого.
   - Ветра пока не чувствуется, - сказал Стоцкий - а морозец прибавил. Не разгуляешься.
   Васильев поднялся из-за стола и грозно, слегка прихрамывая, прошелся по комнате.
   - Предлагается на боковую. - сказал он - Пока в доме тепло, экономьте силы.
   Все послушно потянулись к нарам.
   Травин долго не мог заснуть. Он лежал, свернувшись, как часовая пружина, и думал о всякой всячине - бесцельно - что приходило в голову. То о Ларисе и об их предстоящей свадьбе, то о Васильеве и Татьяне, то о своем проекте, то о Стоцком. Мысли иногда шли до того несуразные, что хотелось вырезать их, как неудачные записи из магнитофонной ленты.
   Чего бы ему сейчас хотелось? Конечно, послать все эти проекты и стройки подальше и поскорее вернуться к Ларисе. Надо когда-то и о себе подумать. Нехорошо, скажут иные, ставить личные интересы превыше общественных... . Зато безо всякой примеси демагогии о любви к ближнему. Походил в хороших, то есть в дураках, и хватит. Жизнь - она штука жестокая. Рано или поздно человек освобождается от иллюзий о всеобщем благе, если он не последний кретин и фанатик, и начинает заботиться прежде всего о своем личном благополучии. Должно быть, это заложено в самой природе человеческой, и переделать ее воспитанием невозможно; разве что усвоить привычку приглаживать свою одежду и поступки, и мысли по общепринятому внешнему образцу. Сущность же остается прежней и проявится сразу же, как только окажешься в соответствующих условиях Стоцкий - тот молодец, все эти истины понял вовремя и прет теперь напролом, сметая со своей дороги всех и вся. Травин пришел к этим выводам поздновато. Да уж, как говорится, лучше поздно, чем никогда... . Хотя переделать себя и свои прежние убеждения не так просто. Недавно при нем сказали о ком-то: мол, такой-то товарищ - очень хороший и правильный человек, а Травин невольно подумал: должно быть, с большим приветом - бедняга... . Подумал и поразился своим собственным мыслям. Неужто в такой степени он отошел от своего прежнего понятия о хорошем? Но тут же успокоил себя тем, что он просто стал сильнее и выше многих других... .
  

* * *

   Четыре долгих-предолгих ночи и четыре коротеньких дня прошли с того времени, когда Травин попал на скважину. Все уже успели перезнакомиться и знали один о другом почти всю биографию, начиная с далекого детства и вплоть до последнего приступа голода. Травина удивляло - до чего быстро могут люди сживаться, такие разные и по возрасту, и по своим взглядам на вещи, и по служебному положению. Даже сам Стоцкий с его упрямой начальственной спесью и тот перестал пыжиться и больше не кипятился, когда самый молодой из геологов - Петька - обращался с ним запросто, не соблюдая подобострастного тона, каким положено, по мнению Стоцкого, говорить рядовому сотруднику с высоким начальством.
   Вообще-то настоящее имя Петьки - Валерий. Геологи окрестили его Петькой в первый же день, как он пришел работать к ним в экспедицию. Произошло это так: когда Васильев спросил у него, почему он решил податься в геологи, а скажем, не в парикмахеры, да еще собирается работать на Севере, Петька простодушно ответил, что сначала он хочет закалить свой характер, а уж потом будет можно пойти и в парикмахеры, и что он надеется, что Север поможет ему стать из маменькиного сынка (как называла его одноклассница, которая ему очень понравилась) другим человеком. Всем, кто находился в комнате во время этого разговора, понравилась искренность восемнадцатилетнего новобранца в геологи и его тут же заверили, что с характером у него наверняка будет все в порядке и он обязательно будет другим человеком, а в качестве аванса поменяли ему имя. Петька совсем не обиделся на веселых геологов, и с той поры вот уже больше года все зовут его Петькой. Петька, не смотря на свою молодость, знал бесчисленное количество всевозможных забавных историй, которые приключались с великими и выдающимися людьми. Собирание таких историй было его увлечением. И стоило ему рассказать о том, как, например, композитор Бородин забыл имя своей супруги, или как Бернард Шоу отвадил не в меру навязчивую поклонницу, как на изможденных от голода лицах появлялись живительные улыбки.
   За последнюю ночь настроение у всех резко упало. Говорили мало, больше валялись на нарах. Даже Петька с его оптимизмом и тот явно сник. Изредка кто-нибудь спускался на пол и, желая согреться, занимался гимнастикой: приседал, бегал, прыгал - кто на что был способен. За окном третьи сутки не переставала пурга. Стоило приоткрыть дверь, как в помещение врывались ледяные вихри снега. Все горючее, и даже смазку из вездеходов, спалили в печке. Топили ее почти непрерывно. Домик был построен не совсем удачно: в простенках между бревнами образовались щели и на сильном ветру избушка сильно выхолаживалась. К ее обитателям все настойчивей подбирался холод.
   Кто-то предложил разделить последнюю буханку хлеба. Стоцкий сказал, что он тоже больше не может терпеть голодовки и нужно съесть этот хлеб... . Васильев сказал: хорошо, утром каждый получит свои заветные сто грамм хлеба и, если пурга утихнет, надо будет попробовать что-нибудь предпринять. Пускай все готовятся в путь. Похоже на то, что на месте они ничего не высидят: их, возможно, давно ищут, но только где угодно, а не на этой замерзшей скважине. В открытой тундре их могут обнаружить быстрее. Только бы перестала пурга.
   - Вот ведь как получается, - сказал водитель - еще с утра собирался свою серебряную свадьбу отпраздновать. И гостей уже пригласил. Казалось бы, что могло помешать нашему маленькому семейному торжеству? Так нет. К вечеру засел в эту проклятую берлогу. Пить собирались за здравие, а как бы не вышло - за упокой... . Вот она какая тундра коварная. И сколько раз со мной такие вот притчи случались, что чуть было Богу душу не отдавал. Но все как-то вылезал невредимым, выкарабкивался. Нынешней осенью, например, угодил в речку... . Переезжали мы ее в других местах уже не один раз, а тут, должно быть, глубокий обрывчик у берега оказался и лед еще не окреп как следует. Я почувствовал, что под гусеницами что-то мягко хрустнуло, и тут же увидел перед собой чернильную, как в глубоком колодце, воду. Со мной в кабине женщина ехала. Я ей кричу: прыгай! А она от страху дверцу кабины никак открыть не может. Дал задний ход, а машина ревет, что есть силы, и так это медленно уходит носом под лед. И выпрыгнуть уже не успеешь, и на другую скорость переключать нельзя, потому что только уберешь сцепление, сразу же окажешься в полынье. В голове промелькнуло: вот где настал твой конец, Митя. И я остервенело выдавил полный газ. Вдруг вездеход дернулся и еле-еле пополз назад. Счастливый я, наверно. Но все, как говорится, до поры до времени. Больше у меня нет желания испытывать свое счастье. Дай Бог уйти живым отсюда и, можно считать, я завязал с тундрой. Перехожу на городской автобус. Мне уже давно предлагают автобус.
   - Не любишь ты, значит, свою работу и тундру не любишь, - сказал Васильев.
   - Насчет тундры это ты верно сказал. За что ее любить-то - не мать родная... . Ни нормального деревца, ни кусточка. Зимой одна стужа да сугробы, а летом - мошкара да болота. Ну а насчет шоферского дела, это ты зря говоришь. Не променяю его ни на какие другие профессии.
   - А я вот привык к тундре, - сказал Васильев - и теперь никуда от нее не денешься. Тянет. Поначалу тоже нос воротил. Когда в первый раз приехал сюда и увидел вместо привычного леса (я вырос в таежной Сибири) однообразное пустое пространство, меня даже слезы от тоски прошибли. И я тут же заявил жене, что работа здесь в общем-то подходящая, но я не смогу остаться в тундре, потому что природа здесь слишком обижена и что я никогда не думал, до чего угнетающе может действовать на меня безлесье и снежная пустошь. Но в тундре я все же остался и теперь не жалуюсь. Так что напрасно ты хулишь нашу тундру. Не такая уж она унылая и безрадостная, как кажется на первый взгляд. Нужно только присмотреться к ней, понять ее, что ли... . Выживу - отдышусь и снова в тундру. Пожалуй, еще дороже она для меня станет.
   - Если я отсюда выберусь, - решительно сказал Петька - можно сказать, я справился со своим характером. Опять будете надо мной смеяться, а мне не до смеха было, когда из-за своей дурацкой застенчивости, а если говорить прямо - трусости, я лишился в жизни всего лучшего. Не пошел в институт - побоялся конкурса, сказать слово поперек начальства - коленки трясутся, а в отношении женщин - так просто стыдно признаться... . Еще даже не разу не целовался... . Вам-то старым бобрам, конечно, занятно такое слушать, а меня досада берет. Перед любимой девушкой я не только теряюсь, как это принято говорить, каким-то идиотом делаюсь. Пытаешься высказать ей одно, а получаются сплошные нелепости. Вроде как у того студента, который вместо того, чтобы сказать на экзамене "сдвиг фаз", выпалил "фига с два"... .
   - У тебя еще все получится. - сказал строитель - Когда-то мне тоже казалось, будто я самый несчастный человек на свете в любви. Только встретишь, бывало, красивую женщину, как оказывается: либо она замужем, либо я сам женатый. - увидев, что на эту шутку никто не отреагировал, он добавил - Ну а если выживу, исправить мне кое-что тоже придется... .
   - Хватит вам исповедоваться! - прервал их третий геолог, высокий худощавый мужчина лет сорока пяти - Послушаешь вас - так прямо безысходность какая-то... . Лично я считаю, что не такое уж у нас безнадежное положение. С другими похуже бывало, да все обходилось... .
   - Зря ерепенишься, - сказал Васильев - не об этом речь. Каждый говорит, о чем думает.
   Васильев подошел к Травину и сел рядом с ним на нары.
   - Что-то твоего голоса я давно не слышу. - сказал Васильев - Захандрил никак?
   - Не в санатории. Веселиться не с чего. Ругаю себя за то, что не взял для тебя посылку от Тани. Говорила ведь... . Думал, не встретимся. А на базе оставлять какой смысл? Если бы взять... . Не сидели бы сейчас голодными.
   - Если бы все знать... . Кстати, как ты нашел Таню? Не виделись наверно лет восемь... .
   - Говоря откровенно, я тебе всегда завидовал, завидую и сейчас... .
   - Значит, все еще нравится... .
   - Тебе неприятно, что я без твоего ведома поселился в твоей квартире... . Настояла Таня. Квартира у вас шикарная. В Москве бы такую... .
   - Да нет, не в том дело, - Васильев понизил голос до шепота - положение у нас, в общем-то, дрянь. Хотя мы сейчас и храбримся кто как умеет, но голодовка уже дает себя знать. Мужики ослабли. Если не подберут их в дороге, вряд ли кому удастся дойти до базы. А мне придется остаться в домике.
   - То есть как остаться?
   - Колено. Зашиб здорово. Думал пройдет - не проходит. Опухло все и боль зверская. Не дойду. Ты еще не знаешь, что значит двое суток тащиться по тундре. Если будет все хорошо, то меня вызволят. Ну а если со мной что случится, я тебя прошу... о Тане... . Ты должен пообещать мне о ней позаботиться.
   - Ты это брось... со своим завещанием... . Придумаем что-нибудь. Не оставим.
   - Только давай без эмоций. Волочить вы меня не сможете. Ни много ни мало - девяносто килограмм с лишним во мне было. Со мной уж наверняка завязнете.
   - Тогда можем разделиться на две группы. Одна останется здесь с тобой.
   - Нет, все должны идти вместе. Так надежнее. Это уже решено окончательно.
   - Ну хорошо, завтра обсудим, что делать дальше, со всеми. Сейчас будоражить людей не стоит. Пускай отдохнут перед рейдом... .
   Травин проснулся от какого-то непонятного шума. Посреди комнаты стояли Васильев и взъерошенный, как сиамский кот перед мопсом, водитель.
   - Товарищи дорогие, - простонал водитель - что же это у нас получается... предательство подлое... да за такие вещи... .
   - Что там еще стряслось? - спросил Травин, приподнявшись на нарах.
   - Украден весь хлеб..., - сказал Васильев.
   В домике вдруг стало так тихо, словно в нем никого не было.
   - А где Стоцкий? - с тревогой спросил Травин - Куда девался Стоцкий?
   Все как по единой команде посмотрели на нары, где обычно лежал Стоцкий. Весть о пропаже хлеба настолько ошеломила всех, что на отсутствие Стоцкого сначала никто даже не обратил внимания. В домике снова наступила пауза. Одна новость интереснее другой, подумал Травин. Но почему он прежде всего хватился Стоцкого, а, скажем, не Петьку с его желанием проявить характер? Подсознание?
   - Мерзавец. - сказал строитель - На вид такой представительный... . Поистине никогда нельзя угадать, на что человек может быть способен. Чужая душа - потемки.
   Всех словно враз прорвало. Каждый начал по-своему выражать свое возмущение.
   - Выбрал ведь гад время, что никто не услышал, - басил пожилой геолог.
   - Эх, попадись он мне сейчас под руку... . - прошипел водитель и выразительным жестом показал, что бы тогда вышло - Давить таких надо.
   Сознание самого факта, что в доме не осталось ни крошки хлеба, на который так все надеялись, подкосил всех и физически, и морально. Травин видел, как пожилой геолог, отвернувшись лицом к стенке, плакал, нервически вздрагивая всем телом. Строитель смотрел на тоненький огонек свечи отрешенным взглядом и, казалось, уже смирился с самым худшим исходом. Травин не мог понять, что с ним сейчас происходит. Он почувствовал странное облегчение, словно только что избавился от давнишней застарелой болезни, хотя как никогда четко сознавал, насколько неприятная у них обстановка.
   С верхних нар торопливо спустился Петька. Он поправил одежду, вытащил из чехла двустволку и направился к двери.
   Куда это ты рванулся остановил его Васильев.
   - Прихлопну эту скотину, а там - будь что будет... .
   - Ну насчет прихлопнуть ты, конечно, хватил лишнего. А вот догнать его надо бы. Может, он еще не успел все сожрать. Только одному нельзя идти. Тундра одиночек не любит. Погоди, мы тебе сейчас сколотим компанию. - Васильев потер руки и подошел к нарам - Ждать больше нечего, мужики... . Вставайте. Надо двигать.
   Ему никто не ответил.
   - Вы что оглохли? - сказал он раздраженно.
   - Я не пойду, - сказал строитель - такая слабость, что качает из стороны в сторону даже лежачего. Какой я ходок... .
   - Я не могу тоже, - виновато пряча глаза, сказал водитель. Он подошел к столу и сел на скамейку, подперев кулаками голову - ноги подкашиваются.
   - Можешь и меня из списков вычеркнуть, - прохрипел пожилой геолог.
   - Да вы что... в самом деле... мать вашу так! - взревел Васильев - Ждете, пока за вами мягкий вагон подкатит?! Расквасились... . Через сутки подохните здесь все от мороза и голода... . Слышите?! Все до единого... .
   Он схватил за отворот шубы водителя и начал трясти его так, что у того, казалось, вот-вот отвалится голова. Васильев неловко шагнул в сторону и чуть было не вскрикнул от резкой боли, пронзившей колено тысячью металлических игл. Он тяжело опустился на нары и, чуть помедлив, сказал:
   - Простите меня, ребята. Погорячился. Я-то думал вы пойдете все, кроме меня... .
   - С Петькой пойду я, - сказал Травин. Он переобул валенки, чтобы они не терли ноги, и начал прощаться. Их провожали молча. Травин взял из рук Петьки ружье и положил его на нары.
   - Ружьишко вы все же возьмите. - сказал Васильев - Не ради Стоцкого, разумеется. Попадаться волки стали. Зимой они забегают сюда редко, но, как правило, стаями. Может и пригодится... .
   Когда вышли из домика, начинало светать. Было необычно тихо. Падал редкий пушистый снежок. Снежинки щекотно ложились на губы, на крылья носа и таяли.
   - Удивительно. - сказал Травин, подставив ладонь снегу - Такую тишину да еще с таким снегопадом не часто встретишь и в Подмосковье... .
   - Когда налетит ветер, ты удивишься еще раз. - сказал Петька - Этот ватный снежок будет сдирать с лица кожу. Но хуже всего то, что пока мы настигнем Стоцкого, снег завалит его следы.
   - Это ты напрасно волнуешься. Похоже, что снег прекращается. И не думаю, чтобы Стоцкий успел отмахать так много. Километров десять - не больше. Направление он держит правильное - на базу. В конце концов, не догоним - так черт с ним. Дойдем и без хлеба. Нужно дойти. Иначе нельзя... .
   - Что нельзя, знаю... .
   Вскоре сумерки отступили. Где-то далеко впереди показались синие силуэты гор. Сухое январское солнце неторопливо замазало крутые проемы гор пятнистой оранжевой краской, болезненно-бледно осветило уголок неба, но будто придавленное могучей грудью Урала, не сумело из-под него выбраться и стало быстро тонуть, так и не показавшись над тундрой.
   Снег почти прекратился, но густая туманная дымка ограничивала видимость и, сколько они на всматривались вперед, куда уходили следы Стоцкого, так ничего и не увидели. Наконец они потеряли следы Стоцкого. Поверхность снега местами была достаточно твердой, и они шли, не проваливаясь, как по булыжнику. Но нередко им приходилось утопать выше колен. Такие участки сильно изматывали, и путники обычно тянулись на них один за другим, ступая след-в-след. Стараясь экономить силы, они не разговаривали.
   Услышав позади глухой окрик, Травин остановился. Петька сидел в снегу и с отчаянием смотрел на Травина.
   - Ты чего? - спросил Травин.
   - Кажется, я приехал... .
   Травин подошел к Петьке и опустился возле него на снег. Почувствовав, как от усталости заныли ноги, он с беспокойством подумал, что вся дорога еще впереди, а у него уже такие нерадостные симптомы... .
   - Подвернул ногу?
   - Не дойти мне, - сказал Петька - сил больше нет. Жалко... . Километров двадцать уже отмахали. Не вышел из меня человек с характером.
   - Ничего, Петька, не горюй. Ты молодец. Придется тебе вернуться на скважину.
   - Возвращаться стыдно. Что я им скажу?
   - Передашь, что я чувствую себя хорошо и наверняка дойду.
   Травин шел, широко ступая и наклонившись вперед, словно под тяжестью ноши. Дышалось легко. В воздухе чувствовался тот особый бодрящий запах, который так нравился Травину и к которому он все еще не мог привыкнуть - запах тундры. Сейчас бы кусочек хлеба, подумал Травин, но, видно, Стоцкого не догнать. Да и вряд ли у того теперь что осталось от хлеба. Здоровенный, как лось. Уничтожил, наверно, всю буханку за один присест. Травин оглянулся назад. Унылая фигурка Петьки была уже едва заметна. А что если у Травина тоже не хватит пороха? Пройдет еще километров десять-двадцать и воткнется головой в снег, как Петька... . Травин отогнал эту мысль и, еще больше нагнувшись, упрямо зашагал дальше.
   Стало быстро темнеть. Полярный день торопливо уползал за горы. Подул ветер. По тундре побежали колючие языки поземки. Издалека они походили на пенистые гребни морских волн - барашки и, должно быть, так же, как и на море, они предвещали бурю. Травин посмотрел в сторону, откуда дул ветер. У самого горизонта на темном фоне низкого неба грязным пятном выделялось облако. Похоже на то, что влип, подумал Травин. Буран... . Утащить ноги в таких условиях удается не каждому. Даже укрыться негде. Ни подходящего кустика, ни холма. Пустыня. А те на скважине будут ждать его, когда он за ними приедет. Травин почувствовал, что ему становится не по себе. Он растерянно посмотрел вокруг и неожиданно не более чем в полутора километрах увидел коробку дома, почти полностью занесенного снегом. Ему даже показалось, будто из длинной трубы льется легкий дымок. Травин подумал, уж не видение ли это... . Он потер ладонью лицо, словно пытаясь проснуться, но видение не исчезало.
   Ветер становился все более резким, назойливым. Он сердито рванул штанины, растрепал полы легкого полушубка. Лохматые вихри снега взметнулись над тундрой, точно клубы холодного пара над закипающим гигантским котлом. Горы, отчетливо темневшие вдали еще несколько минут назад, как будто отодвинулись дальше и теперь едва различались среди помутневшего неба. Идти стало трудно. Сердце колотилось, как перегретый мотор. Полушубок стал мокрым от пота. Хотелось его сбросить. Куда там... . Пришлось лишь повыше поднять ворот: стоило подставить лицо ветру, как тотчас получишь увесистую снежную оплеуху. Оледенелые иглы снега обжигали кожу словно крапивой. Скорее в укрытие. Нужно успеть подойти к дому раньше, чем начнется пурга. Травин уже бежит, изо всех сил, задыхаясь и слабея от напряжения.
   Неожиданно где-то совсем близко, будто жернова мельницы, затарахтели моторы, и вскоре сквозь пелену тумана почти над собой Травин увидел гигантскую тень вертолета. Травин схватил ружье и выстрелил несколько раз в воздух. Нет, его не заметили. Вертолет скрылся. У Травина от досады даже брызнули из глаз слезы. Он бросил ружье в снег и припустил к дому.
   Пурга настигла его, когда до цели оставалось совсем немного. Упругая снежная лавина обрушилась на тундру со всей своей яростной силой, смешав все в едином неистовом круговороте. Ветер хлестал в спину, бросал в лицо раскаленные клочья снега, слепил глаза, покрывая ресницы тяжелой ледяной коркой. Казалось, что снег валится одновременно со всех сторон, давит сверху и стремительно вырывается из-под земли. Вот она настоящая пурга! Травин любил ее за этот могучий размах и ненавидел ее сейчас за ее слепую жестокость.
   Теперь его продвижение к дому напоминало игру в "жмурки", когда играющему завязывали глаза, давали в руки ножницы, а тот должен был подойти к подвешенной на нитке вещице и отрезать ее. В случае удачи вещица доставалась ему... . Всего несколько шагов до спасения. Но если не собрать всю свою волю в кулак, проиграешь... . Можно пройти мимо дома, едва не коснувшись его рукой, и тогда уж ничто, кроме случайности, не поможет его отыскать.
   Наконец дом вынырнул из метели, как из воды. Только теперь Травин почувствовал, как он устал, как неприятно льнула к спине рубашка.
   Тяжело дыша, он смахнул со лба пот и осмотрел дом. Его северо-западная сторона от земли до самой верхушки трубы была завалена снегом и походила на огромный ком. Вместо окон, которые строители предусмотрительно сделали на южную сторону, чернели квадратные дыры. Создавалось гнетущее впечатление опустошенности. Окна были выбиты вместе с рамами. Травин влез в окно. Дом походил на обычный барак, но разделялся на четыре комнаты и длинный узенький коридор. От дверей ничего не осталось. Видно, они пошли на костер или в топку, так как повсюду валялись обломки досок и щепки, а на полу виднелись следы топора. Круглая обитая железом печь была разворочена. Рядом с ней лежала изуродованная раскладная кровать и наполовину истлевшая рукавица. Травин подошел к окну, закурил, пересчитал спички. Их осталось двадцать. Одну половину он оставил на месте, другую тщательно завернул в носовой платок и положил в нагрудный карман полушубка.
   Хотя по комнате порой проносился ветер, а в окнах кружился снежок, вначале Травину показалось здесь довольно тепло и даже уютно. Но как только он немножко остыл после снежного кросса, сразу почувствовал холод. Промокшая рубашка облегала плечи металлическим обручем. По телу пробежала дрожь. Стемнело. Травин наощупь отыскал несколько щеп, расколол их ножом, укрепил на полу между двумя кирпичами, зажег. Щепки, тихонько потрескивая, ровным пламенем осветили похожий на щель коридор. Получилось что-то вроде лучины. Он поднес руки к огню. Огромные тени ладоней тревожно метнулись по стенам и поглотили тоненькие язычки пламени. Кругом стало серо и холодно. Так не пойдет, подумал он, надо что-то устроить. Он разломал печь, отобрал уцелевшие кирпичи, двумя рядами выстелил из них в коридоре небольшую площадку, обложил ее широким барьером, чтобы искры не подожгли пол, и, собрав в кучу щепки, разжег костер. Огонь нужно было поддерживать постоянно. Он вытащил из костра горящую щепку и пошел по комнатам, высматривая, где бы можно было настрогать щеп или выломать половицу. Сосновые горбыли поддавались с трудом. Все же несколько досок он отодрал и бросил их, не переламывая, на костер. Затем он стащил с мокрых плеч полушубок, снял свитер, рубашку и, поворачивая их над огнем то одной стороной, то другой, начал сушить. Густой желтоватый пар ударил в нос кислым запахом пота.
   Внезапно до его слуха донеслись звуки не похожие ни на вопли метели, ни на привычный шум в высокой барачной трубе. Травин насторожился, пытаясь уловить в монотонном ворчании ветра что-нибудь постороннее. "У-у-у," - послышалось снова в крутящей тьме. "Волки...," - пронеслось у него в сознании - "сожрут...," - им овладели ужас и отвращение. И ружье как нарочно выбросил. Нет, уж лучше околеть в снегу, но только не это... . Травин оделся и, сдирая в кровь пальцы, выломал из пола несколько досок для костра и для обороны. Откуда только сила берется, подумал он, взглянув на увесистые горбыли, лежавшие у его ног. В это время где-то совсем рядом раздался приглушенный крик: "По-мо-ги-те!".
   "Э-эй! Кто там?!" - ответил Травин и выбрался из окна наружу. "Помогите!" - снова позвал голос. Травин шагнул в темноту и чуть было не столкнулся с массивной обледенелой фигурой, похожей скорее на снежную бабу, чем на живого человека.
   - Погодка..., - басил незнакомец - уже почти сутки трепыхаюсь в сугробах. Еле ноги держат. Думал, конец... .
   Травин с трудом распознал в нем Стоцкого. Он помог Стоцкому забраться в окно, усадил его возле костра, а сам расположился напротив. Вид у Стоцкого был изрядно потрепанный. Он сидел молча, опустив голову. Его лицо от огня казалось неестественно красным. Разомлев, он устало откинул полы пальто и посмотрел на Травина неприветливым жестким взглядом. Начинать разговор первым ему, видимо, не хотелось, да и вообще все, что мог сказать ему Травин, его, казалось, нисколько не интересовало.
   - Вот мы и снова в сборе. - сказал Травин. Его густые темные брови сошлись к переносице гневной складкой. Травин заметил, что от волнения у него дрожат руки. Пытаясь придать разговору спокойный уравновешенный тон, Травин поднялся и прошел взад-вперед по скрипучим половицам пола - Надо признаться, что ты здорово помог мне сегодня, - сказал Травин.
   - Я тебя не совсем понял.
   - К сожалению, я тоже не сразу понял тебя до конца... . Когда в прошлом году ты влепил выговор своему заместителю из-за задержки технической документации к выпущенному проекту, мне стало ясно, что тебя не очень-то смущают сделки со своей совестью: тогда ты попросту переложил свою вину на другого, а тот не сумел постоять за себя. И тебе все безболезненно сошло с рук. Я, наверное, был среди немногих, которые видели твою подлость, но промолчал. И даже по-своему тебя оправдывал. Я подумал, что позволять над собой издеваться - не меньшее преступление, чем причинять зло другому. И если твой заместитель стерпел такую несправедливость, значит он ее и заслуживает и, значит, вы один другого стоите. Так уж должно быть: человеку свойственно под любые поступки подводить базу. Что касается нашего с тобою проекта, тут другого мнения быть не может. Где-нибудь на коллегии в министерстве ты, не подумав как следует, растрепался, что на дешевом природном газе можно построить на Севере какой-то промышленный комплекс. Тебе хотелось скорее обратить на себя внимание высокого начальства. А когда твоим предложением и в самом деле заинтересовались, тебе уже было нельзя давать задний ход, не ущемив свою репутацию. Отсюда и завертелась мельница. Ты подобрал показатели по строительству, которые тебя устраивали, и проект состряпали. Что будет потом со стройкой, во сколько она влетит государству, тебя такие вопросы не волновали -не из твоего же кармана. Чужих денег тебе не жалко. Ты решил прыгнуть выше, чего бы это не стоило. А на худой конец, козлов отпущения ты всегда нашел бы. В этом ты мастер. Оставалось протолкнуть проект в министерстве. И здесь ты рассчитал тоже неплохо: ведомственная машина и на этот раз сработала... .
   - Допустим, все так и было, но ты-то чего мне этим глаза колешь? Или, быть может, ты попал сюда в тундру по заблуждению, а не из желания занять в институте мое место?! Если ты обо мне все знал, чего же ты молчал раньше: не написал докладную, как следует, и, наконец, ничего об этом не сказал на собрании? Поздно, дорогой, изображать из себя праведника!
   - Я не оправдываюсь. Мне казалось, что когда человек живет активнее, чем другие, какие-то материальные и даже моральные издержки при этом просто неизбежны и рано или поздно они с лихвой окупаются. Но я просто никогда не думал, даже не мог представить себе, что такая активность при случае может обернуться предательством... .
   - Только не забывайся! Ты от меня недалеко ушел... .
   - Теперь не забудусь. Очень вовремя ты показал мне свои возможности. И не дай Бог, что случится на скважине... . За все придется тебе ответить сполна... .
   Стоцкий сидел неподвижно. Его лицо стало серым, на лбу выступил пот. Казалось, он весь ушел в самого себя.
   - Трудно поверить, но ты, очевидно, рассчитывал, что все мы подохнем дорогой. Ну а тебе, конечно, нужно во что бы то ни стало выжить... . Выжить любой ценой. Даже ценой жизни твоих товарищей, - Травин услышал, как в руке Стоцкого щелкнул, раскладываясь, нож, Стоцкий вскочил на ноги.
   - Донесешь..., - прохрипел он.
   Травин машинально отступил назад и чуть было не упал, запнувшись об обломок доски. Затем схватил обломок и ударил Стоцкого по руке. Нож отлетел к окну. Стоцкий бросился к Травину и судорожно, словно стальными клещами, вцепился в горло. Резкий толчок в подбородок отбросил Стоцкого в сторону. Он ударился затылком об стену и сразу обмяк. Травин смотрел на него с отвращением. Стоцкий, как студень, сполз по стене на пол и сел, широко расставив ноги.
   - Ты не опасен, - сказал он, дыша, как загнанная собака - я не сообразил это сразу, сорвался. Подумаешь, преступление - съесть кусок хлеба. К тому же я имею не меньше возможностей обвинить в краже хлеба тебя, если до этого дойдет дело. Ну а если будешь путаться у меня под ногами с проектом, я смешаю тебя с навозом. Запомни это. Тягаться со мной тебе будет не под силу... .
   - Мне жаль только одного. - сказал Травин - Для того, чтобы прийти в себя и чтобы избавиться от испуга, который ты нагнал на меня в институте, мне потребовалось поехать в тундру да еще попасть вот в такую историю... . А не случись этого, даже страшно подумать, неужели я так и не смог бы вырваться из твоих лап и постепенно стал бы таким же сволочем, как и ты... . Зато вряд ли когда еще мне придется вести разговоры с такой откровенной прямолинейностью. В любой другой обстановке все значительно усложняется. Война становится, так сказать, цивилизованной. А здесь все можно делать просто, не прикрываясь красивым словом.
   Травин подошел к окну, поднял из снега нож и стиснул его рукоятку с такой силой, что даже от боли заломило пальцы.
   - Что ты собираешься делать? - забеспокоился Стоцкий, увидев, как исказилось от гнева лицо Травина. Травин молчал.
   - Ну! Бей! - истерически крикнул Стоцкий - Но так и знай: все равно попадешься.
   - Я не знаю, что мне с тобой делать. В самом деле не знаю. Имей я сейчас право на самосуд, я, не рассуждая, вывернул бы тебя наизнанку.
   Травин сложил нож и сунул его в карман. Неужели эту скотину так и не удастся поставить к ответу, подумал он. А если Стоцкий действительно сумеет расправиться с ним, да еще посмеется над теми, которые ждут сейчас на скважине своей участи? Но существует же справедливость на свете... . Только может ли он, Травин, взывать к справедливости, если еще вчера он был заодно со Стоцким. За это придется расплачиваться.
   Травин поежился. Из окна леденящим вихрем набегал ветер. Костер уже давно погас. Горели только лучинки для освещения. Травин прошел в комнату, в которой разворотил пол, и принялся выламывать доски. Многие из них прогнили, и это облегчало работу. Лучинки сгорели. Дом наполнился темнотой, такой ощутимой и плотной, что ее хотелось вычерпать, как снег или воду. Набрав целую охапку дров, Травин принес ее на костер и хотел было поджечь. Спичек не оказалось на месте. Он проверил карманы, обшарил одежду и пол в коридоре и комнатах - нигде не обнаружил. Наверно, посеял их за окном, когда тащил Стоцкого, подумал он. Вспомнив, что половина спичек в платке, он развернул его, ощупал и громко выругался от досады: забыл положить в платок кусочек коробки. Спички отсырели от пота. Зажечь их об доску, железо или кирпичи не удавалось.
   - Кажется без огня остались, - сказал Травин в пространство.
   - У меня нечем разжечь, - отозвался Стоцкий.
   - Без костра - бедствие..., - Травин запустил руку в кучу еще теплой золы, надеясь отыскать в ней тлеющий уголек, но ничего не нашел. Выбрав подходящую доску, он поставил ее ребром и, придерживая ее коленями, стал ожесточенно тереть об нее толстым куском щепки. Но и этот способ ничего не принес. Щепка стала горячей, даже запахло дымом, но огня не было. Очевидно, наши предки были в этом деле способнее, подумал он. Оставалось ждать, когда пройдет ночь и прекратится пурга. Он устроился в углу на обломках досок и тут же едва не уснул.
   Они сидели один от другого в четырех шагах. Темнота полностью их скрывала, но каждый чувствовал на себе настороженный взгляд. Пурга по-прежнему стонала и билась как больной в горячке. Травин прислушивался к каждому движению Стоцкого, огромным усилием отгоняя от себя обволакивающую дремоту: от такого чего угодно жди. Пришибет кирпичом или палкой и бровью не поведет. К тому же мороз поджимает. Уснешь - не проснешься. Отвлечься бы от всего этого хотя в мыслях... . Нечего пережевывать одно и то же. Не может. Перед глазами, как наяву, всплывает во всех подробностях его последний разговор с сотрудниками. Как и предполагал Травин, Белецкая устроила ему "манифестацию", как только он показался в отделе. Все его сотрудники, как в хорошем классическом варианте, разделились на три примерно равные группы относительно позиции Травина к их проекту. Сама Белецкая горячо поддерживала выступление Травина на собрании и со свойственной ей экспансивностью набросилась на Наташу и тех, кто присоединился к ней, не желающих выбрасывать в мусорный ящик их полуторагодичный труд. Образовалась и группа нейтралов, которые потихоньку ретировались от обсуждения проекта и с любопытством ждали, чем эта заварушка кончится. Спорили и кричали долго, Травин не останавливал их. Он только молча хмурился и сосал сигарету. По такому случаю ему даже разрешили курить в комнате. Наконец, когда даже самые словоохотливые истощили последние аргументы, Травин подвел окончательную черту под импровизированным собранием. Он сказал, что он далеко не Бог и, скорее всего, ошибся, выступив против Стоцкого. Поэтому он считает себя обязанным выполнить решение руководства института и будет совместно со Стоцким курировать новостройку. Он посмотрел на Белецкую и увидел ее глаза. Огромные, красивые, они застыли от удивления и растерянности. Во все остальные дни, пока Травин не уехал в командировку, он всячески избегал встречаться с этими глазами. Ему казалось, что в них появился оттенок презрения и молчаливой брезгливости. Вот и сейчас он видит эти глаза как живые и не знает, куда от них деваться. Их прорезающий время и расстояние взгляд находит его повсюду.
   Травин поднялся, размял ноги, затем набрал кирпичей и начал наощупь выкладывать из них фигуры, как в детских играх. Вот это башня, приговаривал он вслух, а вот это старая крепостная стена... .
   Стоцкий торопливо зашуршал по полу и перебрался в другое место, подальше от Травина, должно быть, подумав, что тот свихнулся. Травин отсчитал половину кирпичей и подтолкнул их в сторону Стоцкого.
   - Твои. - сказал он - Не кисни.
   Стоцкий, сообразив, что такое занятие, должно быть, несколько согревает, тоже включился в работу. Вскоре им надоело заниматься строительством домиков и они начали просто перекладывать кирпичи с одного места на другое. Сначала каждый молча копошился в своем углу. Потом стали таскать кирпичи из одного конца коридора в другой. Нужно было переждать ночь. Нередко пурга прекращалась именно под утро. Тогда они смогут двинуться дальше. Хотя при мысли о том, что не пройдена и половина пути, а силы уже на пределе, бросало в холодный пот.
   На память временами приходит Лариса. Травин всеми силами старается о ней не думать. Сейчас это принесло бы только ненужную боль. Ему и без того не сладко. Он хочет думать о чем-то приятном: о солнечном лете и море, о незнакомых соседках по пляжу, с которыми приятно поболтать просто так, безо всякой корысти. Но мысли у него слишком трезвые, фантазировать он не может. Все события отражаются в его мозгу с телеграфной краткостью и точностью инженерных расчетов.
   Вконец измученные, они уже едва переступали обмороженными ногами. Казалось, все прожитые до этих пор годы равнялись одной этой ночи. Травин совсем обессилел. Он тащился, словно в бреду, опираясь всем телом на шершавый обломок доски. Ощущение ночи и холода потерялись. Он стал механизмом, который должен был лишь только двигаться, двигаться вдоль коридора туда и обратно и таскать кирпичи. Казалось, эта проклятая ночь никогда не кончится.
   В одном из своих маршрутов по коридору Травин бросил кирпич и, не сумев удержать равновесие, плашмя грохнулся на пол. Боли он не почувствовал. Все его существо разом заполнили блаженная тишина и спокойствие. Едва очнувшись, он понял, что происходит что-то неладное. В голове, как в пустой дочке колокол, трезвонила кровь. Далекий внутренний голос назойливо повторял: встать, встать немедленно..., иначе - конец... . Он приподнялся на локоть. Ноги стали неимоверно тяжелыми, руки беспомощно подгибались. Сделав еще и еще усилие, он встал на одно колено, затем неуверенно, точно впервые, выпрямился во весь рост. Стало как-то вдруг легче. Может быть, это короткое отключение от всего, которое могло ему стоить жизни, принесло передышку. Он снова почувствовал, как от холода ломит руки, во рту появился неприятный горьковатый вкус простуды.
   "Один бы глоток водки или горячего чаю!" - подумал он, подойдя к окну, чтобы смочить снегом губы. И не доверяя самому себе, насторожился, жадно вслушиваясь в тишину: не пронесется ли какой шорох. "Кончилась...," - шепотом выдохнул он, вглядываясь в темноту. И вдруг закричал: "Кончилась! Пурга кончилась!".
   Стоцкий тоже упал. Он лежал, свернувшись в комок, тяжелый, словно куль с овсом. Еще подохнет, подумал Травин и принялся тормошить его изо всей силы, ожесточенно растирая виски, ноги, переворачивая с боку на бок.
   С помощью Травина Стоцкому удалось подняться. Дрожа от напряжения и тяжело переступая с места на место, чтобы не упасть самому, Травин держал его почти навесу, пока к тому не вернулась способность передвигаться самостоятельно. Травин обхватил его за спину, поддерживая попеременно то одной, то другой рукой. И так, вместе, осторожно шагая, они снова пошли взад-вперед по осточертевшему коридору.
   Наползал мороз. Было не меньше тридцати градусов. После пурги могло стукнуть и под пятьдесят. Только бы дождаться рассвета, думал Травин. Ночью неизвестно, куда двигаться. Что делать со Стоцким, он пока не мог ничего придумать. Оставить в бараке - наверняка замерзнет. У самого от усталости подгибались колени. Стоцкий делался невменяемым. Он вис на руке почти всей своей тяжестью, и каждый неловкий шаг мог оказаться для него последним. Оба боялись потерять равновесие.
   - Не могу, не могу больше..., - стонал Стоцкий - поспать... немножко... .
   - Заткнись! - оборвал его Травин. Было ясно, что если он позволит ему лечь, поднять его он уже не сможет. А так, может быть, еще очухается, когда рассветет.
   Чего только не бывает на свете, подумал Травин. Несколько часов назад он был готов распотрошить Стоцкого, а сейчас он должен его спасти. Хотя бы затем, чтоб не дать ему вот так просто уйти от ответственности.
   В тревожном полузабытьи Травин скорее догадался, чем ощутил, что пришло утро. Он вылез из окна наружу и огляделся. Было еще достаточно темно, и видимость была ограниченной. Травин обошел вокруг дома. Он вспомнил, что некогда в этих местах начиналось строительство железной дороги. Потом оно было приостановлено, а бараки, в которых жили строители (большей частью, заключенные) сохранились частично до сего времени. Возле одного из окон Травин заметил следы какого-то небольшого зверька. Следы заворачивали за угол дома и исчезали в глубокой снежной норе.
   А вдруг - заяц, подумал Травин и почувствовал, как от волнения у него даже загорелись щеки. Впрочем, попадись им сейчас любая живность, они бы, кажется, и костей от нее не оставили... . Травин внимательно осмотрел следы, пытаясь определить какому зверьку они все-таки принадлежат. Но следопыт из него - никудышный. Вряд ли он отличил бы следы дворовой собаки от следов обыкновенной кошки. Во всяком случае, это не крыса, подумал он. Крыс он не переваривал органически. Травин осторожно разгреб снег и сел на колени перед норой, уходящей в проемы между камнями. Оттуда торчали перья и останки какой-то птицы. Очевидно, зверек расправился с ней прямо в своем убежище. Травин отбросил перья в сторону. Из норы послышался сердитый шорох. Ага, подумал Травин, хозяин дома. Он обмотал правую руку шарфом, просунул ее в нору и тут же вытащил зверька за шиворот. Тот отчаянно отбивался лапками, кусал перчатку, извивался всем телом, пытаясь высвободиться. Наконец он притих и со страхом уставился на Травина. Травин принес зверька в дом и показал Стоцкому (Стоцкий действительно расходился к утру и потихоньку ковылял по бараку).
   - Горностай, - сказал Стоцкий, потрогав зверька за шерстку - только уж больно тощий. Зимой ему, видно, тоже не сладко приходится.
   - Да, видно, тоже не сладко, - сказал Травин. Вот какие они, эти царственные горностаи, подумал он, рассматривая добычу. В расцветке зверька было что-то от морозной тундры, от прильнувшего к сугробам неба, а в испуганных черных глазах - от самой вечности.
   - Освежевать ты его не сумеешь, - сказал Стоцкий - если не приходилось раньше.
   - Не приходилось... .
   "Вот так-то, дружок," - сказал Травин, повернув мордочку зверька к себе - "раз уж ты нам попался, придется тебе идти на плаху. Ничего не поделаешь. И как ты оказался здесь, посреди тундры один одинешенек? Тоже, небось, не первый день сидишь голодный. Кроме холодных перьев, не видно было в твоей норе никаких продовольственных припасов. Сейчас мы тебя разделаем, и останется от тебя только одна знаменитая шкурка. Она нам ни к чему сейчас. Мы ее выбросим. Тебе-то, конечно, нет разницы, из-за чего тебя укокошат. Все равно не легко бы тебе пришлось в одиночестве дожидаться лета. А попадись тебе сейчас какая-нибудь захудалая мышонка, ведь сожрал бы ее без всякого зазрения совести. Не посчитался бы, что и ей тоже зимой туговато приходится. Так уж устроен мир. Сильный живет за счёт слабого. Хочешь жить - не попадайся сильному, не стой на его дороге. Вот и меня Стоцкий чуть было живьем не слопал. Не отскочи я со страху в сторону с его дороги - со мной было бы все кончено. Я тогда еще не понимал, что не так уж силен Стоцкий и что его можно вполне пересилить. А чтобы понять это, мне потребовалось попасть вот сюда, в первобытную тундру. Плохо это. Потому что не случись такого - неизвестно сколько времени я считал бы непобедимым Стоцкого".
   - Хватит молоть чепуху. - прохрипел Стоцкий - Свежая кровь и мясо - это для нас спасение. Дай-ка мне нож, - он подошел к Травину и протянул к зверьку дрожащие от нетерпения руки. Его глаза лихорадочно блестели.
   - Постой, - сказал Травин, отстранив его - пожалуй, не стоит. - он шагнул к окошку и бросил зверька в синеватый сугроб снега... .
   Травин ждал, что сейчас Стоцкий набросится на него с кулаками или в лучшем случае с ругательствами, но тот, переменившись в лице, молча тыкал его в бок перчаткой и показывал на окно рукой. Травин посмотрел вдаль. Километрах в пяти от них темнели маленькие пирамидки ненецкого стойбища... .
   Над тундрой висела легкая дымка тумана. Шли медленно. Травин подбадривал Стоцкого, чтобы тот взял себя в руки. Но Стоцкий уже не мог держаться на ногах и в какой-то момент как паралитик, бессильно плюхнулся в сугроб. Травину пришлось возвращаться в барак. Еще хорошо, что недалеко отошли. Он притащил разбитую раскладушку, посадил на нее Стоцкого и повез. Через каждые двадцать шагов он останавливался и отдыхал. Околеет, подумал он, растирая Стоцкому щеки. Мороз прибывает. С такими темпами волочиться еще часа два, а то и того больше. Кричать - не услышат. Он попробовал крикнуть, но из горла вырвался какой-то странный незнакомый хрип. Стоцкий непонимающе взглянул на Травина, очевидно, подумав, что это относится к нему.
   - Осталось немного. - сказал Травин - Переворачивайся на четвереньки и давай своим ходом... . Без движения превратишься в сосульку. Стоцкий свалился с кровати, пополз. Травин, громко отсчитывая свои шаги, шел рядом. "Девять, десять," - командовал он - "садись на железки". Стоцкий послушно выполнял его приказания... .
   Так они продвигались больше часа. В глазах рябило. Далекие юрты стойбища временами проваливались в однообразную серую пустоту. "Только не поддаваться усталости!" - твердил самому себе Травин. Ведь он выносливый, сильный... . Еще каких-нибудь два километра... . Он падал, вставал, растирал руки Стоцкому и снова шагал вперед, не спуская глаз с магнетических маленьких пирамидок, которые приближались так медленно, невыносимо медленно. "Не могу!" - стонал Стоцкий. Травин не слушал. "...четыре, пять, шесть...," - звучал его голос.
   В это время от стойбища отделились три темные точки и направились в их сторону. Они четко выделялись на голубоватом снегу и быстро увеличивались. Травин уже различал их фигуры. Они шли цепочкой. Двое высоких мужчин и, должно быть, мальчик, который смешно семенил ножками., поспевая за взрослыми. Сил уже не было. Травин споткнулся в снегу, упал и больше ничего не чувствовал... .
   Открыв глаза, Травин увидел над собой высокий колпак юрты. На веревочках по стенам юрты были развешаны различные тряпки, одежда и домашняя утварь. Посреди юрты потрескивал сложенный из нескольких кирпичей камин. Он топился "по-черному", и горьковатый назойливый запах дыма резал глаза и вызывал кашель. Возле камина на оленьих шкурах сидели старик-ненец и мальчик лет десяти-двенадцати. Старик увлеченно орудовал толстой иглой - шил малицу. Пряди прямых черных волос падали на его морщинистый лоб и почти скрывали едва заметные щелки глаз. Чуть поодаль от них, поджав под себя ноги, расположилась женщина. Она сидела спиной к Травину и ее лица не было видно. Присмотревшись, Травин узнал в старике Някоцю - того самого пастуха, у которого он выменял оленьи рога на бутылку спирта. Травин повернулся на своей лежанке и, чуть было, не вскрикнул от режущей боли в правой ноге. Пальцы горели и ныли, будто их прокипятили в смоле. Хозяева юрты выжидающе на него посмотрели. Травин не знал, с чего начать разговор. Он потер ладонью лицо и спросил, где сейчас Стоцкий, в каком состоянии он находится и что собирается делать. Някоця сказал: Стоцкого повезли в поселок, где расположена база геологов. Повезли на лучшей оленьей упряжке. Скоро и Травина повезут, как только он немножко придет в себя.
   - Вы знаете, - сказал Травин - мне нельзя ждать, ни минуты нельзя. В тундре люди. Километров за шестьдесят отсюда. Пять человек там, понимаете. Погибнуть могут. Вездеход нужно за ними выслать.
   - Ай-яй-яй, - засуетился Някоця - люди... . Спасать надо. Тот не сказал о люди. - Някоця отложил малицу и стал одеваться.
   - Жена, - сказал он, обращаясь к женщине, которая все также неподвижно сидела спиной к камину - чай давай, печенка давай. Пускай гость печенка ест. Очень кароший печенка. Сила будет много. Едем скоро. Упряжка делать надо, - Някоця торопливо вышел из юрты.
   Женщина принесла кусок мороженного мяса и принялась из него готовить строганину. Травин нерешительно взял кусочек печенки. Сырое мясо он еще ни разу не пробовал. Мясо в руке оттаяло, по пальцам потекла кровь. Он облизал пальцы и одним махом проглотил несколько кусочков мяса. Много есть было опасно после длительной голодовки. Он жадно выпил чашку крепкого чая и поблагодарил хозяйку за угощение.
   - А где же ваши олени? - спросил Травин мальчишку, который, не отрываясь, следил за каждым его движением.
   Стадо у них поблизости. Это их временная стоянка. Как только пройдет период пурги, они двинутся дальше к югу и вернутся на север в свое селение только лишь с приходом весны.
   Вернулся Някоця. Он сказал, что упряжку уже снаряжают и скоро они поедут. Травин спросил, не найдется ли у них сигареты. Нет, сигареты он никогда не курит. Трава. Он любит хлебнуть так, чтоб продрало горло. Някоця вытащил из кармана массивную трубку, раскурил ее и дал Травину. Травин порывисто затянулся. Перед глазами поплыли круги. Затошнило. Пришлось вернуть трубку. Някоця курил молча, сосредоточенно, будто совершая священнодействие. В юрте стало еще более дымно. Травин сказал, что таким запахом можно выкурить из юрты всю свою семью. Уж больно сердитая у него трубка.
   Някоця сказал, что мальчишка у них привычный, а жена сама сосет трубку не меньше Някоци. Правда, сын у них есть. Он живет в городе. Так тот действительно не выносит этой трубки. Отбился от их жизни. Не только трубку, но и юрту признавать не хочет. Говорит: хватит, отец, по тундре скитаться, пускай бросают свою юрту и перебираются в его городскую квартиру. Да куда там! Не могут они жить без оленей, без тундры... . Вся жизнь из прошла в тундре, и умереть хотят в своей юрте. Травин - человек городской, и ему не понять этого... .
   Някоця выпил на дорогу чашку крепкого чая и они уехали.
   Несколько дней Травину пришлось пролежать в больнице. Врачи опасались гангрены, но все обошлось благополучно. Пальцы начали подживать. К нему ежедневно приходила Татьяна. Они с Васильевым перевели Травина на усиленный режим питания. Таня стряпала пирожки, торты, приносила ему на обед его любимый борщ с клюквой и, используя все свои знакомства среди продавщиц, снабжала его свежими огурцами и помидорами и при этом требовала, чтобы он съедал все подчистую и не отлынивал. Первое время Травин не нуждался в таких наставлениях, поглощая любую пищу и в любых порциях, но вскоре взмолился, что, если ему не ограничат продовольственные поставки, он умрет от обжорства. Прошение было принято, и его дневной рацион уменьшился.
   Для Васильева "зимовка" на скважине тоже не обошлась даром. У него разболелось колено, но он отлеживался дома.
   Сейчас предположить трудно, чем могла бы кончиться эта снежная эпопея, не попади они со Стоцким вовремя на становье оленеводов. Всех пятерых узников с буровой удалось выручить невредимыми. Правда, все они были измучены до предела - что называется, кожа да кости, едва ноги передвигали. Но когда за ними пришли вездеходы, ни один из них не возразил Стоцкому в том, будто он взял хлеб только лишь потому, что это была единственная возможность попытаться дойти до базы (добровольно они, конечно, не дали бы ему хлеб), что ради их спасения он шел на огромный риск, который, к счастью, оправдался, а победителей, как известно, не судят.
   Вряд ли они так и поверили его объяснениям и промолчали лишь потому, что он действительно оказался в роли победителя. Они-то не знали всех подробностей прошлой ночи Стоцкого. Не знали они и того, что оказавшись в ненецкой юрте, Стоцкий быстро смекнул: как только Травин придет в себя, он тут же поедет на базу и пошлет на скважину вездеходы, и тогда Стоцкому будет трудно избежать скандала. Поэтому ему необходимо опередить Травина.
   Едва обогревшись в юрте и убедившись, что серьезных отморожений нет, Стоцкий настоял на том, чтобы его немедленно отправили в поселок геологов. Травина он попросил не трогать: пускай, мол, выспится - устал сильно. Потом -несколько часов езды на оленях, торопливый кофе, и вот он - уже снова в тундре на вездеходе. От усталости он не может сидеть и валится на сиденье - засыпает. Но ехать надо. Иначе ему не поверят. Зачем подвергать свою карьеру опасности?
   Травин приехал на базу на каких-нибудь полчаса позже того, как ушли вездеходы. Он стонал от досады и злился на все на свете: на Стоцкого за его изворотливость, на себя, что позволил себе расслабиться и упустить Стоцкого, и даже на простодушного и заботливого Някоцю, который, кстати, припомнил свой долг за бутылку спирта и подарил Травину удивительные по красоте оленьи рога.
   Вообще, их взаимоотношения со Стоцким за последнее время можно, пожалуй, сравнить со стремительной автомобильной гонкой, трасса которой проходит по извилистым горным дорогам с такими крутыми и неожиданными поворотами, что порой то одному, то другому только чудом удается избежать катастрофы. А скорость гонки все увеличивается. Она захватила их целиком, как магнитом, и остановиться уже невозможно. Никто не знает, сколько еще впереди таких поворотов и не будет ли следующий поворот для кого-нибудь из них последним... .
   Внешне Травин вернулся в исходное состояние довольно быстро. Килограммы собственного веса, которые он растерял в тундре, с помощью врачей и кропотливой опеки Васильевых он восстановил также скоро. Нога еще слегка побаливала, но уже со дня на день его должны были выписать из больницы.
   Стоцкий уже улетел в Москву и, должно быть, в институте, да и в министерстве его встретили как героя. Травин никому не рассказывал о том, что было между ним и Стоцким в бараке. И не потому, что боялся, будто бы ему не поверят, а потому что вряд ли это будет иметь должное действие: кому захочется мутить понапрасну воду, не имея на то достаточных оснований. Доказательств-то никаких нет. Выходит, с чего начиналась у них война вокруг проекта, к тому и вернулась. Фатальность какая-то. Мало того, положение Стоцкого сейчас намного усилилось. Он - герой... .
   О Ларисе Травин пытался не думать, но это ему не удавалось. Мысли о ней постоянно преследовали и угнетали сильнее физической боли. Никаких иллюзий относительно их свадьбы он, конечно, не строил. Лариса уйдет от него сразу же, как только он затеет драку с компанией Стоцкого. Потерять ее страшно. Он боится той пустоты, которая все больше его обволакивает, боится своего одиночества. Он не хочет оказаться в положении того старика, который лежит сейчас на соседней с ним койке. Травин видит его землистое, обросшее серой щетиной лицо и ему становится не по себе.
   Старика положили в палату на несколько дней раньше Травина. Старик перенес во время войны концлагерь. Теперь это сказалось. Стоило ему простудиться, и старая болезнь легких начала быстро прогрессировать, и за короткое время уложила его на больничную койку. На вид ему можно было дать лет семьдесят. Целыми днями он лежал на спине, неподвижный и высохший, словно мумия. Он никогда ни с кем не разговаривал и даже на вопросы врачей о его самочувствии отвечал односложно и скупо, будто это его ничуть не волнует и он хочет лишь одного: чтобы его поскорее оставили в покое и дали умереть спокойно. Иногда Травину казалось, что стрик мертв. Травин осторожно дотрагивался до его плеча, похожего на обломанный сук осины, и облегченно вздыхал, когда тот тяжело поднимал веки и косился на него с немым вопросом.
   - Может быть вам что нужно? - спрашивал Травин - Воды или сестру позвать?
   Старик отвечал: не надо, скоро ему вообще ничего не будет нужно. Пожил, помытарился на этом свете и хватит... .
   С каждым днем ему становилось хуже. Нередко из носа начинала капать кровь. По лицам и переговорам врачей было видно, что дела старика плохи.
   В приемные дни, когда к больным приходили родственники, и палата наполнялась шумом вкрадчивых голосов, старик становился особенно мрачным. У него никто не бывал, он не получал ниоткуда ни писем, ни передач. Он хрипло кашлял, теребил костлявыми пальцами край одеяла, вздыхал и устало водил глазами по высокому потолку палаты, будто хотел что-то прочесть на нем. Затем успокаивался, и снова его горбоносый профиль, как барельеф, замирал на фоне серой стены. Больные угощали его чем-нибудь из своего домашнего снадобья, но он никогда не брал. Смущенно благодарил и неизменно отказывался.
   Травин поставил перед ним варенье, намазал маслом кусок хлеба и предложил ему выпить чай.
   - Спасибо, сынок, - вполголоса сказал старик - не надо. Для тебя это будет полезней. Не стоит попусту на меня тратить. Смородину нынче не скоро достанешь. Год неудачный выдался. Померзли весной и фрукты, и ягоды. Я и на казенных харчах дождусь своего времени. Немного осталось... .
   - Вы это бросьте, дедусь! - возразил Травин - Не умирать, выздоравливать надо. Еще и поработать, и отдохнуть как следует сумеете.
   - Отработал я, видно, свое. Будь сейчас другое время, может, и вышло бы что... . В молодости меня однажды прихватила хвороба, да так шибко - думал, не выживу. Помогли лимоны. Просто чудо. Ел я их прямо в "мундире", и все как рукой сняло. С тех пор они у меня на хорошей вере. И сейчас бы попробовал, да где их возьмешь... . И близких у меня никого не осталось. Некому позаботиться. - старик помолчал, потом, мечтательно сощурив глаза, добавил - Я так подумал: хватило бы для начала четырех лимонов... . По маленькому бы кружочку перед едой... .
   Старик откинулся на подушку и замолчал. На его лице выступил пот. Разговор утомил его. Травину было непонятно, почему старику потребовалось именно четыре лимона, а скажем, не три или не два десятка и почему он хотел принимать их как лекарство - по ломтику перед едой. Но Травин уже знал, что, чего бы это ни стоило, нужно достать лимоны.
   В тот же день он позвонил Тане и сказал, что ему срочно нужны лимоны, штук пять-десять. Не может ли она раздобыть их? Это очень важно.
   Бойкая молоденькая сестра, дежурившая у телефона, сказала, что он только напрасно мучает женщину. Достать лимоны в их городе этой зимой - это все равно, что купить бутылку армянского коньяка в Ереване или вырастить в ночном горшке ананасы. И что лично ему лимоны нужны не больше, чем митрополиту гармошка. И если ему уж так захотелось кислого, она может дать ему к чаю немножко лимонной кислоты.
   - Не для меня. - пояснил Травин - Умрет человек, если не будет лимонов. Наверняка умрет. Верит в них. Может, потому и верит, что их невозможно достать. Понимаете? Думает, никому не нужен... .
   - Когда больные верят в Бога, - сказала она - или на худой конец в медицину, понять можно. Но когда в лимоны, извините, не ясно... . Тут уж, как говорится, медицина бессильна. На одной вере в лимоны, бананы или кокосовые орехи, по-моему, долго не протянешь... .
   Травин хотел было возразить ей, но подумал, что в ее годы понять старика трудно, и промолчал.
   Вернувшись в свою палату, Травин долго сидел на краю койки, глядя на обескураженное лицо старика. Ледяная рука одиночества и отчаяния придавила его к постели железной хваткой. И все-таки старик не прав, что перестал бороться за свою жизнь, подумал Травин. Со стороны это виднее. Нужно попытаться заставить его поверить, что человек не имеет права скисать ни перед какой опасностью. Разъяснительной беседой старика не проймешь. Надо достать ему эти лимоны, из-под земли, но достать.
   Таня сказала, что все ее старания найти где-нибудь лимоны оказались напрасными. Не помогли никакие знакомства. Разве что, в Воркуте можно купить. Но добраться туда сейчас очень трудно. Железнодорожные пути и автодороги занесены снегом. Сообщение почти прекратилось.
   Травин уговорил главного врача, чтобы его выписали из больницы. Не обошлось без заверений, что Травин будет строго выполнять все врачебные предписания до полного выздоровления... .
   В тот же день он уехал в Воркуту на попутном вездеходе. С лимонами у него там тоже ничего не вышло.
   И только побывав еще в нескольких городах и поселках, ему все же удалось добыть с десяток лимонов. Травин принес их в больницу. На старика это произвело настолько сильное впечатление, что, казалось, он не сразу поверил, что перед ним настоящие живые лимоны, а не бутафорские шарики. Он с наивной радостью трогал их костлявыми пальцами и, как любимые игрушки, осторожно перекладывал с места на место. Травин боялся, что старик вот-вот расчувствуется, и, наскоро попрощавшись, ушел. Больше он ничего о старике не слышал и никогда о нем не расспрашивал. Ему хотелось верить, что лимоны и в самом деле оказались спасительными.
   Травин ехал домой поездом, хотя самолеты уже летали, и можно было сэкономить время обратной дороги. Впервые за многие годы командировок ему хотелось оттянуть возвращение. Ничего приятного оно ему не сулило. Народу в поезде ехало мало. В своем купе он находился один. Он часами лежал на спине, заложив руки за голову, и обдумывал варианты, которые могут случиться в их отношениях со Стоцким. Решение было принято: проект должен быть похерен. Он постарается сделать все, чтобы одолеть Стоцкого. Как будут складываться обстоятельства на самом деле, предугадать трудно. Возможно, Стоцкий выиграет сражение, возможно, ему грозит одиночество, но отступать он не имеет права. Он не имеет права бежать от жизни.
   За день до своего отъезда из Северного Травин отправил Ларисе письмо. Он просил простить его за то, что вводил ее в заблуждение. Война вокруг судьбы проекта, к сожалению, не безобидны розыгрыш, а существующий неприятный факт. Он понимает, что Лариса не может принять его жизненных правил и взглядов на вещи, а он не может, да и не хочет переделывать свою природу. Он по-прежнему любит ее, но не будет иметь к ней никаких претензий, если она уйдет от него. У него к ней только одна просьба: если она решится его оставить, пускай делает это сразу. В этом для него будет меньше боли... .
   Чем ближе подходил поезд к станции, тем больше Травина охватывало нетерпение. В голове назойливо сверлила только одна единственная мысль: придет или не придет. В этом коротеньком вопросе были для него сейчас и начало, и конец мира. Он не замечал суетившихся в проходе людей, не понимал, что говорила ему проводница, укоризненно показывая на его постель (очевидно, она просила свернуть постель и отнести ее в кладовку). И вещи свои он собирал механически, словно по давней привычке. Не попадись ему на глаза пиджак, он оставил бы его в вагоне. Наконец показалась асфальтовая дорожка вокзальной платформы. Она медленно поравнялась с его окошком. Травин жадно впился в нее глазами и стал лихорадочно ее обшаривать, не появится ли где высокая меховая шапка Ларисы. Вот уже проплыла мимо половина платформы, а ее все не видно. Кажется, он перепутал в письме номер вагона... . Поезд натужно заскрипел и остановился. Травин вышел под серое снежное небо вокзала, поставил саквояж на дорожку и растеряно огляделся. Поток приехавших, обтекая его и возбужденно шумя, устремился на привокзальную площадь. Платформа постепенно пустела. Травин держал в руках оленьи рога. Иные прохожие останавливались возле него, трогали их за острые ветви и, выразив свое восхищение, уходили. Да вот же она, чуть было не крикнул во весь голос Травин от радости. Женщина стояла на самом краю платформы спиной к Травину и кого-то ждала. Травин подошел к ней и молча взял ее под локоть. Женщина повернулась и удивленно уставилась на него. Это была не Лариса. От досады Травин даже забыл извиниться.
   В этот момент к ним подошел мужчина, держа за руку девочку лет четырех-пяти. Женщина поздоровалась с ним и стала целовать девочку, добродушно упрекая мужчину, что он опять забыл указать в телеграмме номер своего вагона. Она тут же стала расспрашивать девочку, как ей жилось у бабушки, и соскучилась ли она по своей маме. Но девочка не слушала. Она завороженно смотрела на оленьи рога и в ее огромных, как сириусы, глазах горели неподдельный восторг и зависть.
   - Мамочка, - сказала она - я тоже хочу такие... .
   Женщина сказала, что достать такие рога невозможно, и зачем они ей... . Ведь это не игрушка! Но девочка стояла на своем. Она высвободилась из рук родителей, подошла к Травину и стала осторожно ощупывать рога.
   - Ну как, нравится? - спросил, улыбнувшись, Травин.
   Девочка утвердительно кивнула розовым бантом.
   - Только чуть-чуть страшно..., большие... .
   - Ну чего ты пристала к дяде? - сказала женщина - Идем же!
   - Одну минуту, - сказал Травин.
   Он наклонился к девочке и протянул ей рога.
   - Вот, возьми. Теперь они стали твоими, - сказал он ей серьезно, как взрослой - пусть они принесут тебе счастье.
   Рога были слишком тяжелы для девочки. Травин поставил их перед ней, еще раз окинул взглядом пустую платформу и, не дожидаясь вопросов и благодарности, торопливо вышел на улицу.
  
  
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"