Милитарев Виктор: другие произведения.

Дон-Кихотство как политтехнология

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Modus Agendi20.05.2012 - 16:32 Публичное становление и современное состояние идеи русской правозащиты

  Сегодня идея русской правозащиты постепенно становится вполне респектабельной политической идеей и приобретает все большую популярность в правом сообществе. Однако в те времена, когда я ею впервые увлекся, она казалась не столько даже вредной и экстремистской, сколько бессмысленной и абсурдной.
  
  И моя многолетняя упрямая приверженность этой, как тогда всем казалось, утопической бессмыслице, отняла у меня достаточно много нервов. Поэтому мое отношение к идее русской правозащиты является очень личным, пристрастным и достаточно болезненным.
  
  По этим причинам мне довольно сложно излагать мое отношение к идеологии русской правозащиты в бесстрастной и отстраненной систематической форме. Гораздо проще для меня будет рассказать о русской правозащите в форме лично-исторического нарратива. Так что заранее прошу прощения у читателей за достаточно длинное мемуарное отступление.
  
  Открылась мне эта идея в довольно неожиданных обстоятельствах, поначалу, казалось бы, не имевших никакого отношения ни к правозащитной идеологии, ни к идеологии русского национализма.
  
  Здесь я, пожалуй, еще дальше углублюсь в свои личные обстоятельства. А все дело в том, что я по своему, как сказал бы Кант, умопостигаемому характеру - человек глубоко общинный. То есть, я чувствую себя сильно неуютно, если не нахожу в своей непосредственной близости круга собеседников и единомышленников, с которыми я мог бы обсуждать актуальные для меня на данный момент идеи.
  
  При этом склонность нашей интеллигенции консолидироваться в маленькие тоталитарные секточки во главе с непререкаемыми фюрерами, вызывает у меня злобное бешенство практически с детства. Подобные же чувства и, пожалуй, с того же времени, вызывала у меня и добрая интеллигентская манера соперничать, интриговать и пихаться локтями практически при любой коллективной работе.
  
  К тому же я имею дурную привычку отстаивать свою правоту, как в идейных спорах, так и в личных конфликтах, при помощи словесной аргументации и, при этом, публично, аппелируя к общественному мнению сообщества и сознательно не обращая внимания на микросоциальный статус моих оппонентов в стихийной этологической иерархии.
  
  Так что, как вы уже, наверное, поняли, мне с ранней юности жилось весьма нелегко J. Советский официоз и тупость вгоняли меня в депрессию, а почти все либерально-интеллигентские полуподпольные альтернативы совку довольно скоро начинали вызывать бешенство.
  
  Приблизительно с середины 70-х годов я нашел для себя относительно приемлемые формы общинности, с одной стороны, глубоко погрузившись в общение с моими православными единоверцами, а с другой, участвуя в нескольких формально разрешенных, но с точки зрения советской ортодоксии, достаточно подозрительных, методологических семинарах.
  
  Постепенно моя тогдашняя православная среда начала меня все больше тяготить своим туповато-бесчеловечным фундаментализмом, а около-философские семинары раздражали своей все большей оторванностью от жизни.
  
  С моими тогдашними православными друзьями я, в конце концов, вдрызг разругался где-то к середине 80-х, а с моими философскими друзьями по инерции общался еще лет пять, но, в конце концов, тихо по-английски распрощался с ними, по мере того, как они к концу 80-х становились все более глупыми и несносными ельцинистами и демшизой.
  
  Так что, в этих моих личных обстоятельствах перестройка оказалась для меня сильно освобождающим обстоятельством и чрезвычайно сильным расширением горизонта. Я с радостью пошел навстречу открывшимся новым возможностям, довольно быстро став, как тогда выражались, завзятым неформалом.
  
  Я до сих пор вспоминаю об этом периоде моей жизни как о, может быть, самом счастливом. Я участвовал в становлении психотерапевтического движения, защищал памятники архитектуры и боролся за восстановление храмов, активно участвовал в игровом движении, был одним из инициаторов движения за реформу среднего образования.
  
  Единственное, в чем я не желал принимать никакого участия, так это в народившихся в середине 80-х политических клубах. Не желал я этого по той же причине, по какой в советское время не хотел участвовать в диссидентском движении. С одной стороны, было немного страшно, а с другой, гораздо более сильно противно.
  
  В качестве альтернативы политическим клубам мы с друзьями создали в конце 1988 года экспертный семинар. Целью нашего обсуждения была попытка разработать методологию проведения более-менее плавных и безболезненных реформ.
  
  Мы поставили себе такую цель, поскольку уже тогда нам стало ясно, что и власть, и оппозиция одинаково глупы и бездарны, и до добра Россию не доведут. Потому мы считали своим долгом разработку, так сказать, "третьего пути", являющегося альтернативой и власти и оппозиции. Шутя, мы называли себя "российским правительством во внутреннем изгнании".
  
  Из этого семинара родились и все наши последующие инициативы - Фонд "Институт развития", Универсальная биржа товаров и ресурсов (УБТР), Ассоциация политических экспертов и консультантов (АСПЭК), консультирование фракции "Смена - Новая политика", а потом и Президиума Верховного Совета, создание "Гражданского союза" и прочее. Обо всем этом я писал подробно в эссе "Легко ли быть пророком в своем отечестве?" http://samlib.ru/m/militarew_w/prorok.shtml
  
  Из этих же идей впоследствии родились клуб "Товарищ", Русское общественное движение (РОД), Общественная коалиция в защиту Москвы "Пушкинская площадь" и православное Преображенское братство. Но об этом позже.
  
  А сейчас я могу, наконец, взять быка за рога и перейти к тем обстоятельствам, которые и привели меня к увлечению идеей русской правозащиты. Этих обстоятельств было два - организационно-политическое и идеологическое.
  
  Организационно-политическое обстоятельство заключалось вот в чем. В какой-то момент, примерно где-то с года 1989-1990, я начал принимать участие в деятельности политических партий. В ходе этой работы я обнаружил очень странную вещь. Почти все партии, в которых я состоял или которые я консультировал, уделяли огромное внимание публикации политических заявлений по разнообразным ситуационным поводам, и, в особенности, процессу разработки этих политических заявлений.
  
  Довольно быстро я понял, что эта форма политической работы является чрезвычайно глубоко контрпродуктивной. С одной стороны, у партий начисто отсутствовали каналы доведения своих политических заявлений до аудитории, для которой эти заявления были предназначены. Даже когда эти документы публиковались в СМИ или высказывались на пресс-конференциях, они не имели абсолютно никакого резонанса. Более того, даже если бы канал трансляции был бы, в конце концов, разработан, он не дал бы большого результата, поскольку подавляющее большинство этих заявлений не обладали необходимым энергетическим зарядом, для того, чтобы зацепить свою потенциальную аудиторию. Они не попадали ни в болевые точки аудитории, ни в ее актуальные мотивации.
  
  С другой стороны, процесс разработки этих заявлений, был чрезвычайно трудоемок, и эмоционально нагружен. Члены соответствующих органов приносили в процесс разработки политических заявлений неимоверное количество своих личных ментальных тараканов, и тратили огромные усилия на то, чтобы заставить коллег по органу признать своих тараканов несравненно более козырными, нежели тараканы их коллег.
  
  В конечном счете, в таких "обсуждениях", как правило, побеждал наиболее упрямый, занудный и тихо-злобный тараканоноситель. Особенно успешной неосознанной технологией для победы над коллегами было использование в таких дискуссиях юридической и квази-юридической аргументации. Будучи, с одной стороны, достаточно чуждой русскому духу и немного его пугающей, а с другой стороны, не имея, как правило, никакого отношения к обсуждаемому вопросу, юридические соображения потихоньку усыпляли аудиторию и вызывали у нее чувства: "этому парню проще дать, чем объяснить, почему не дам".
  
  
  
  Особенным мастером подобной газовой атаки среди моих знакомых был кандидат в президенты Советского Союза Александр Митрофанович Оболенский. Перед ним не мог устоять буквально никто. Сейчас я понимаю, что значительная часть расколов в той партии, в которой мы с Александром Митрофановичем на тот момент состояли, была связана просто с тем, что люди были готовы на все, что угодно, лишь бы только не сесть с Оболенским в одном политсовете. Я специально, в этой части текста, не называю эту партию, поскольку пока веду речь не об идеологических, но об организационно-политических обстоятельствах.
  
  До сих пор помню нашу с Александром Митрофановичем крайнюю встречу. Это было в начале 2000-го года. Он требовательно настаивал на встрече для того, чтобы я подписал ему бумагу о своем выходе из партии, и, соответственно, из ее руководящего органа. Это, по его словам, было ему необходимо чрезвычайно срочно, поскольку очередное собрание этого руководящего органа должно было произойти в тот же день.
  
  Поэтому он пришел ко мне в Госдуму, где я в тот день вел круглый стол, для того, чтобы получить мою подпись и срочно пойти на вышеупомянутое собрание руководящего органа. В связи с тем, что он очень торопится на упомянутое собрание, Александр Митрофанович попросил меня предоставить ему слово на круглом столе одному из первых. После своего выступления, он просидел на круглом столе еще три часа, вплоть до его завершения, а потом еще битый час зависал в дверях, заставив, насколько я понимаю, вышеназванный руководящий орган ждать его появления не менее двух часов.
  
  Конечно, таких умельцев использовать свои психопатические особенности личности как биологическое оружие для победы в дискуссиях, как Александр Митрофанович Оболенский, надо еще поискать. Но в целом, "казус Оболенского" является очень точной метафорой контрпродуктивности существующей технологии подготовки политических заявлений.
  
  Кстати, за прошедшие с момента описываемых событий два десятилетия, очень мало что изменилось. Конечно, революция в процессе обсуждения политических заявлений, связанная с изобретением политической технологии обсуждения документов в е-мейл рассылках, сильно оздоровила процесс политического обсуждения, избавив его от социально-психологических эффектов, возникающих при скоплении большого количества психически неадекватных лиц в помещении с ограниченным объемом и недостаточной вентиляцией, но это, пожалуй, и единственное продвижение в технологии процесса на сегодняшний день.
  
  Так, одна общественная организация, в которой я состою, потратила несколько недель на выборы своего руководства как напрямую, так и при помощи СМС-голосования. Потом вновь избранное руководство потратило месяц-полтора на согласование устава. Последующие несколько месяцев прошли в весьма эмоциональном процессе подготовки с использованием технологии е-мейл рассылок политического заявления организации к предстоящему митингу.
  
  И, наконец, вся уцелевшая в ходе этих процессов организация в полном составе двадцати человек вышла на этот митинг. Конечно иметь в 20 раз большую численность членской базы, чем у Корпорации православного действия (КПД) Кирилла Фролова весьма почетно, но я все равно не могу избавиться от вопроса - стоило ли ради такого блестящего результата городить весь предшествующий огород? Но это я, кажется, немного отвлекся. Пора вернуться снова от веселой современности к событиям 20-летней давности.
  
  Итак. Мое включенное наблюдение в процесс принятия политических решений в политических партиях поставило передо мной во весь рост следующий вопрос - как грамотно организовать политическую коммуникацию политической партии с ее потенциальной аудиторией?
  
  Было ясно, что простая раздача гражданам на улице или публикация в прессе программных партийных документов оказывает исчезающее слабый эффект на аудиторию, а публикация или раздача политических заявлений по текущим вопросам и вообще является контрпродуктивной. Что же можно сделать в таком случае?
  
  Года два я размышлял над этим вопросом, пока где-то в конце 1992 - начале 1993 года передо мной не мелькнуло, наконец, волшебное слово - "информационный повод"! К этому моменту я уже понял, что технология использования информповодов очень неплохо работает в политических и избирательных кампаниях. Для меня стала привлекательной мысль использовать эту технологию в процессе коммуникации партии с ее будущими избирателями. Но для этого надо было научиться поставить процесс изготовления информповодов на конвейер. Задумавшись над этим, я, наконец, все понял.
  
  В начале 1993 я доложил на нашем семинаре следующие технологические предложения. Перед тем, как изложить их, я заранее хочу извиниться перед моими читателями за архаичную терминологию. Но что поделаешь, слова "политтехнолог" тогда еще не было. В ходу было дурацкое словечко "имиджмейкер". Не желая его по понятным причинам использовать, я оказался вынужденным употреблять термины "аналитик" и "эксперт". Что впоследствии сыграло со мной злую шутку.
  
  Итак. Я предложил создать в партийном аппарате подразделение аналитиков. Задача этого подразделения должна была заключаться в переработке открытых источников на предмет поиска информповодов, с последующей подготовкой предложений для партийного руководства. То есть аналитики должны были искать подходящие скандальные ситуации, как правило, связанные с нарушением чьих-то прав властями предержащими, богачами и бандитами. Должны были изо всех возможных правонарушений отбираться те, раскрутка которых в публичном пространстве должна была давать максимальный резонансный эффект. Естественно, предполагалось, что раскрутку будет осуществлять партия, и она должна была выступать в роли главного защитника униженных и оскорбленных.
  
  Для обсуждения предложений аналитического отдела предлагалось создать при руководстве партии специальный, имеющий право на принятие решений, орган - экспертный совет. В нем должны были быть собраны представители политического и идеологического руководства партии, руководители отделов по связям с региональными организациями, пресс-секретариата и финансового отдела.
  
  
  
  Они должны были обсудить, насколько предлагаемые мероприятия соответствуют политической и идеологической линии партии и имеются ли на их реализацию достаточные ресурсы - финансовые, организационные и коммуникативные. В случае принятия положительного решения, предложения передавались на доработку в тот же аналитический отдел или в специально создаваемый отдел планирования мероприятий, где непосредственно и разрабатывался план политической кампании.
  
  Политическая кампания в моем представлении состояла из мероприятий, которые должны были усиливать эффекты друг от друга. Сюда входили митинги в подходящих местах - на месте конфликта, в Москве у органов власти, ответственных за разрешение подобных конфликтов, просто в максимально возможном числе регионов в знак солидарности с основными митингами. Сюда же входили разнообразные пресс-конференции, политические заявления, публикации в прессе и подача заявлений в правоохранительные органы.
  
  Наконец, как предложение по развитию проекта, я предложил, по мере возможности, усилить аналитическую службу партии созданием службы общественных приемных на местах, пересылающих полученные жалобы и заявления граждан в аналитическую службу для принятия дальнейшего решения по их поводу.
  
  Конечно, на сегодняшний день вся та старая схема выглядит ужасно громоздкой. Сегодня уже понятно, что подобные задачи можно решать менее бюрократически и с гораздо меньшим числом задействованных участников. Но сама по себе схема, конечно, и сегодня является абсолютно рабочей. Практически, я тогда в значительной мере предвосхитил схему организации и управления наиболее эффективными избирательными кампаниями, которая начала использоваться лишь через несколько лет после описываемых событий.
  
  Но самое главное, предложенная мною тогда схема, по сути, и была технологией организации русской правозащиты. Но, впрочем, я понял это несколько позже, в ходе разбирательства со второй группой обстоятельств, о которой я говорил выше - обстоятельств идеологического характера. А пока я хочу вернуться к обстоятельствам организационно-политического характера.
  
  Участниками нашего семинара мои предложения были одобрены. Миша Малютин вообще возбудился и назвал предложенную мной схему - "манхеттенским проектом в политике". После этого он написал бумагу с рекламой этого проекта и начал ее всюду, где можно, совать, в надежде получить под него финансирование. Легко понять, что у него, разумеется, ничего не вышло.
  
  Первую попытку опробовать эту схему на практике я предпринял весной 1994 года в партии, в которой я тогда состоял. Точнее, это была не партия, а один из обломков той партии, в которой я состоял вместе с Александром Митрофановичем Оболенским. Обломок возник в ходе процесса проклинания нас нашими товарищами по партии за то, что мы в 1993 году "не оказали поддержки Борису Николаевичу Ельцину", а некоторые из нас, и хуже того, "поддержали Верховный Совет". В связи с этими обстоятельствами, компания наша казалась мне проверенной, надежной и закаленной в совместной борьбе. Более того, я даже по своей всегдашней наивности считал большую часть участников этого партобломка своими друзьями.
  
  Я доложил свою схему лидеру нашей организации Игорю Аверкиеву, которого по наивности считал своим другом, Игорю схема понравилась, я познакомил его с моими друзьями-участниками нашего семинара, которых я предложил в качестве кандидатов на участие в экспертно-аналитической работе. И мы решили начать запускать проект.
  
  Дальше произошло следующее. Игорь уже, будучи готовым приступить к реализации проекта, провел заключительное экспертное обсуждение. К нему он привлек Бориса Юльевича Кагарлицкого, а я по наивности не лег костьми, чтобы не допустить Бориного участия в этом обсуждении. Боря, который, кстати, не имел, в сущности, никакого отношения ни к нашей политической организации, ни к нашему экспертному семинару, устроил на обсуждении чудовищно злобную истерику. Прямо-таки "велосипедик".
  
  Он орал, что для управления политической организацией никакие эксперты не нужны. А нужны политики! Вот он, Борис Кагарлицкий, как раз является таким политиком. Как и сидящий с ним рядом Игорь Аверкиев. А если ему, Борису Кагарлицкому, понадобится какая-нибудь экспертная информация, то он сходит в Ленинскую библиотеку и поработает там с литературой.
  
  Но главное, - орал он, - дело даже не в том, что в политике никакие эксперты особенно не нужны. Дело в том, что под видом создания экспертно-аналитических структур для улучшения управления политической партией, нам предлагают технологию ползучего политического переворота. Результатом которого будет вытеснение, в самом лучшем случае, оттеснение, настоящих политиков из руководства политической организации, и занятие освободившихся от них мест политическими самозванцами, именующими себя "экспертами".
  
  И вы будете смеяться, но Игорь-таки ему поверил. Я наблюдал, как менялось его лицо в ходе выступления Бори. Игорь вежливо довел семинар до конца, поблагодарил всех за обсуждение и сказал, что к теме этого обсуждения следует еще вернуться. А потом, используя технологию административных проволочек, потянул время и тихонько спустил проект на тормозах. А вскорости, очень осторожно и мягко поспособствовал тому, чтобы на новых выборах я не вошел в состав руководящего органа нашего политобломка.
  
  И плевать ему было на то, что я предшествующие три года совместной работы был его самым надежным союзником и верным другом. Гораздо важнее, видимо, для него оказалось то, что его давние подозрения в мой адрес, наконец, оправдались. Ведь все три года нашей совместной работы он мне регулярно говаривал: "Витя! Ты не являешься патриотом нашей партии как команды единомышленников, как, если угодно, мафии. Тебя гораздо больше, чем наша партия, интересует ее идеология, и возможность победы этой идеологии в нашей стране. Даже если победу этой идеологии осуществит не наша партия, а какая-нибудь другая". Так что Боря окончательно ему раскрыл глаза на меня, и он принял соответствующие меры.
  
  Я, конечно, смертельно обиделся и прервал все отношения с организацией на 4 года. 4 года я занимался избирательными кампаниями и другим полит-бизнесом и в политику не лез. Потом, правда, в 1998 году старые товарищи уговорили меня вернуться в организацию, но из этого ничего хорошего не вышло. В результате я за полгода-год разругался с ними уже насмерть, и больше с ними дела уже не имел. Впрочем, Игоря, когда я снова попытался сотрудничать с нашей партией, в ней уже не было. Он, несмотря на все свои разговоры о "мафиозном патриотизме", ушел из нее окончательно года на два раньше меня.
  
  Еще годик прозанимавшись политическим бизнесом, я на рубеже 1999-2000 годов предпринял вторую попытку заняться партийной работой. Я поучаствовал в создании партии с таким же названием, как и предыдущая, но, как мне тогда ошибочно казалось, с гораздо более радужной перспективой на большой политический успех.
  
  Если первая партия была чисто неформальской, то новая сочетала в себе неформалов и номенклатурщиков. Благодаря номенклатурщикам у нее были более серьезные политические выходы, чем у предыдущей. Я пришел в новую партию все с той же схемой. Я доложил эту схему лидеру партии в серии аналитических записок, а также попытался включить эту схему в программу партии, над которой я работал. Одновременно с этим, я предпринял в 2000 году свой первый реальный эксперимент по попытке организовать раскрутку информповода. Это был мой первый опыт практического действия в сфере русской правозащиты.
  
  
  
  Я организовал около французского посольства митинг в защиту Натальи Захаровой и ее права на воссоединение с дочерью. Тогда я в первый раз использовал свои, ставшие в будущем фирменными, приемы в области креатива.
  
  Я постарался сделать действие максимально театрализованным и предельно ироничным. Один плакат был саркастическим - "Да здравствует французский суд - самый советский суд в мире!", а второй сентиментально-патетический - "Верните Машу маме!".
  
  Театрализованное действие заключалось в том, что юноша, одетый в форму, долженствующую изображать собой форму французского жандарма, держал в руках птичью клетку, внутри которой была заточена большая кукла, долженствующая изображать собой несчастную Машу. В ходе дальнейшего гиньоля участники мероприятия вырывали клетку из рук сатрапа, освобождали из клетки несчастную Машу и возвращали ее на руки участнице спектакля, долженствующей изображать машину маму Наталью Захарову.
  
  Дополнительным элементом театрализации был обращенный к проезжей части улицы провокационный плакат "За Россию посигналь!", который обеспечивал акции необходимое шумовое сопровождение. Уж не знаю, понимали ли проезжающие мимо нас автолюбители, в чем тут дело, но звуками клаксонов были оглашены не только окрестности французского посольства, но и вся Якиманка, так что на Ленинском и Большом Каменном было хорошо слышно.
  
  Так как акция была экспериментальной, то провел я ее силами молодежной организации партии и практически с нулевым бюджетом. Костюмы взяли напрокат в театре, плакаты изготовили сами, в том числе и на французском, мегафона не было, а добровольцы участвовали в акции забесплатно по приколу.
  
  Все эти мои действия, то есть докладные записки лидеру партии, попытки ввести сбор правозащитных жалоб от населения и организацию уличных акций в программу действий партии, а, в особенности, проведение экспериментальной уличной правозащитной акции, совершенно неожиданно для меня сделали моим лютым и непримиримым врагом руководителя орготдела партии Анатолия Федоровича Миронюка.
  
  Тут дело, конечно, не только в Толе Миронюке, хотя он был, Царствие ему небесное, тот еще хрен. Тут проблема, скорее, в самом институте орготделов как таковых.
  
  Уже и в чисто неформальских партиях руководители отделов по связям с региональными организациями понимали преимущества своей монополии на связь с регионалками. И многие из них не удерживались от соблазна приобрести "власть необыкновенную". Особенно явным это становилось в процессе подготовки партийных съездов, когда во многом именно от орготделов зависело, кто именно из того или иного региона приедет на съезд с правом голоса. Но в неформальских партиях все это как-то уравновешивалось тем, что партии были маленькие, все в них хорошо знали друг друга, и на каждый хитрый орготдел, как правило, сразу находилась альтернативная орггруппа с винтом.
  
  В партиях же, где была сильна номенклатурная составляющая, благодаря классической номенклатурной технологии конкурентной борьбы за "доступ к телу" лидера, орготделы, и правда, приобретали черты сталинского генсекретариата. Я это все, конечно, понимал, но уровня реакции на мои инициативы номенклатурного эгрегора, никак, по наивности, не предвидел.
  
  Уж чего только Толя в мой адрес не вытворял. Он "потерял" мои заявки на выступления на учредительном съезде партии, чтобы меня, не дай Бог, не заметили, и не избрали в руководство. Он "потерял" мой партбилет с номером из первой двадцатки, подписанной лично лидером, сначала пытаясь действовать мне на нервы две недели "разыскивая" его, а потом в предельно наглой форме сообщив мне, что он "потерян, и вероятно вряд ли уж найдется, так что придется подождать месяцок-другой, когда будет допечатан новый тираж". Говоря мне это, он рассчитывал, что я набью ему морду, и он сможет исключить меня из партии за "нанесение побоев из хулиганских побуждений".
  
  Он организовывал "пропадание" моей фамилии из списка на размещение в гостинице в ходе выездного семинара. До сих пор помню, как мой друг Илюша Константинов подвозил меня на своем личном транспорте на семинар и обратно. Что в условиях Толиной тирании в аппарате можно было расценивать как акт свободомыслия и гражданского мужества. В общем, та еще сука, Царствие ему небесное, был покойный Толик.
  
  Морду я ему, к сожалению, так и не набил. Только разок чуток потряс за грудки, когда он особенно хамил. Он тут же накропал жалостный донос лидеру о том, что мало того, что Милитарев его избил, так еще этим актом избиения он злонамеренно дискредитировал партию, сознательно совершив это избиение в присутствии журналистов. И успел он вручить этот донос лидеру буквально через минут 15 после того, как был потрясен за грудки. В общем, что я могу сказать об этом человеке? Помер Максим, да и хрен с ним, Царствие ему небесное.
  
  Так что, и вторая моя попытка реализовать технологию русской правозащиты кончилась неудачей. Я, впрочем, тогда проваландался в партии еще пару лет, пока меня из нее окончательно не отжали в начале 2003 года.
  
  Третья попытка, начавшаяся для меня в 2003 году с моего участия в создании парламентской фракции "Родина", участием в работе Конгресса русских общин и созданием Русского общественного движения (РОД), оказалась, несмотря на большое количество провалов и сопутствующих им конфликтов, гораздо более удачной. Но это уже тема следующей статьи.
  
  А пока я хочу, наконец, обсудить вторую группу обстоятельств, приведших к открытию мной для себя идей русской правозащиты - обстоятельств идеологического характера.
  
  Я крестился в 1975 году после годичного оглашения. Как все приличные молодые люди из интеллигентных семей, крестившиеся в это время, за исключением, разве что прихожан о.Александра Меня, я был страшным антисоветчиком, идейным белогвардейцем, русским националистом, немножечко антисемитом, противником западной демократии и сторонником авторитарного правления, а одно время даже убежденным монархистом. Однако при всем этом, я все эти годы был, так сказать, "стихийным штрассеровцем".
  
  Помню как в ходе наших многочасовых ученых бесед с моим другом Володей Махначем, я каждый раз, когда Володя называл себя "национал-либералом", отвечал ему: "В таком случае, я национал-социалист!". На что Володя каждый роз гулко и раскатисто смеялся, и отвечал мне: "Не с твоим носом, Витюша. Не с твоим носом". Хотя, разумеется, этот мой тогдашний "национал-социализм" не имел никакого отношения к Дедушке, поскольку я был тогда твердо убежден, что Третий Рейх являлся язычески-сатанинской затеей.
  
  Помню также, как я смертельно разругался с о.Александром Шаргуновым по вопросу о социальной справедливости. Я прибежал к нему жаловаться на общих знакомых, которые впаривают другим нашим общим знакомым иконы по явно завышенным ценам.
  
  Отец Александр возмутился формулировкой "явно завышенная цена" и стал меня убеждать, что цены определяются исключительно рыночным спросом и необходимостью для продавца содержать себя и свою семью. На это я не менее возмущенно ответствовал, что христиане, в отличие от жидоростовщиков, все два тысячелетия своей истории придерживаются концепции справедливых цен. "Да ты социалист!", - негодующе воскликнул о.Александр. "Да, а что?", - ответил я. В общем, интересные идеологические дискуссии происходили между православными на рубеже 70-80-х годов J.
  
  По мере моего разочарования в фундаментализме и увлечения психотерапией, мое отношение к демократии потихоньку стало изменяться в лучшую сторону. Помню, как незадолго до перестройки мы с Володей Махначом в очередной раз спорили "на ту же тему". И я неожиданно предложил примиряющий тезис: "Ты национал-либерал. Я национал-социалист. Но между нами есть общее. Оба мы с тобой национал-демократы". "А что?", - сказал Володя. - "Хорошая мысль, между прочим! Такие приличные люди, кстати, до революции тоже были". Так на моем горизонте впервые возникло нехорошее слово "национал-демократия".
  
  Последние несколько лет перед перестройкой я активно тусовался вокруг Геннадия Михайловича Шиманова и отчасти впитал циркулирующую в том круге идеологию о возможности и чрезвычайной желательности трансформации советской власти в авторитарный православно-националистический режим.
  
  Да и независимо от этого, я всегда понимал, что при всех, мягко выражаясь, недостатках Софьи Васильевны, советская модель социального государства является достойной всяческого уважения.
  
  Потом наступила перестройка, и я на несколько лет увлекшись открывшимися новыми возможностями, занимался всяческими отраслевыми реформаторскими проектами и участвовал в неформальской активности, и о политике на какое-то время забыл.
  
  Когда же на рубеже 1988-89 годов я уже всерьез занялся политическими проектами, то обнаружил крайне неприятную для себя ситуацию. А именно. Я неожиданно понял, что представители антисоветской оппозиции крайне далеки от меня по взглядам и часто, особенно в своей увлеченности Ельциным, откровенно глупы, но при этом принадлежат, в основной своей массе, вполне симпатичному и близкому мне человеческому типу.
  
  А вот представители близких мне взглядов, противники Ельцина и защитники социальной справедливости и интересов русского народа крайне антипатичны мне своей злобностью, брутальностью и явно выраженной тупостью.
  
  Это понимание, в конечном счете, и привело меня, в качестве компромисса, к вступлению в Социал-демократическую партию России. Вот, наконец, я ее назвал! Ведь сейчас я веду речь уже об идеологии. Нас, русских националистов, было тогда в СДПР довольно много. Это и первый лидер партии Олег Румянцев, и Андрей Савельев с Эльдаром Ковригиным, и многие другие.
  
  Как я теперь понимаю, СДПР с самого начала была организацией, обреченной на скорый развал. Слишком уж разные и несовместимые по своим политическим взглядам люди оказались вместе на некоторое время в этом Ноевом ковчеге. Откровенная демшиза, будущие яблочники, русские националисты, некоммунистические радикальные левые, вроде покойного Станислава Маркелова - в общем, эта смесь изначально была явно взрывоопасной.
  
  До сих пор помню комичные дискуссии на политсовете ДемРоссии в начале 1992 года, когда я публично объявлял себя "национал-демократом и социал-демократом", а Миша Шнейдер в ответ говорил: "Мы видим, как Милитарев публично объявляет себя коммунофашистом. Место ли таким людям в нашем собрании?". Потом добрая Вера Кригер, Царствие ей небесное, утешала меня после этих заседаний, говоря: "Да не обращай внимания на Мишу. Он хороший человек, просто немножечко нервный".
  
  Но так или иначе, проблема была осознанна. После госпереворота 1993 года она еще более обострилась. Я помню, как мы с моими товарищами, бывшими депутатами из фракции Верховного Совета "Смена - Новая политика" даже пытались создать в 1994 году одну из первых национал-демократических организаций - "Народный альянс". Лидер "Смены" Андрей Головин привлек туда кроме бывших депутатов Верховного Совета и Моссовета от "Смены" также Олега Румянцева и Сергея Глазьева. Но из этого, к сожалению, ничего не вышло. Также как и из первой российской национал-демократической партии - Конституционно-демократической.
  
  И в этом смысле, когда я в 1994 году нашел формулировку "русская правозащита", она явилась для меня идентичностью, позволяющей в парадоксальной форме снять противоречие между идеями национал- и социал-демократии.
  
  Предшествующую попытку формулирования такой идентичности я предпринял в конце 1993 года, когда попытался запустить на выборах в первую ГосДуму блок под названием "Демократическая оппозиция". Блок конечно так и не удалось зарегистрировать, но главное не это.
  
  Сегодня, я боюсь, уже никто не сможет оценить, насколько парадоксально, вызывающе и даже скандально звучала тогда эта формулировка. Поскольку всем было ясно, что оппозиция сегодня - это оппозиция Ельцину, а, стало быть, демократической не может быть по определению.
  
  Второе противоречие, которое решала для меня тогда эта формулировка - "русская правозащита", относилась уже к собственно правозащитной деятельности.
  
  С одной стороны, тогда уже вовсю занимался "правозащитной деятельностью" Сергей Адамович Ковалев. Ковалев и его "банда правозащитников" отказались признать нарушением прав человека жестокий разгром ельцинским ОМОНом первомайской демонстрации в 1993 году. Отказались они признать нарушением прав человека и расстрел Белого Дома. Однако стали активно защищать права чеченских бандитов. Это вызывало у меня искреннее бешенство.
  
  Однако не меньшее бешенство вызывали у меня и высказывания моих знакомых из коммуно-патриотического лагеря, когда я говорил этим людям, что ельцинская банда нарушает права человека и разрушает демократию.
  
  В ответ я слышал, что, во-первых, "идеи прав человека и демократии настолько дискредитированы в нашей стране, что защищать их может только идиот", во-вторых, "что ни права человека, ни демократия не являются для нас ценностью" и "никаких общечеловеческих ценностей и прав человека попросту не существует", и в-третьих, что-нибудь уж совсем безумное, типа того, что "будем вешать жидов и расстреливать владельцев кондиционеров и спутниковых антенн".
  
  Собственно, ответом на это беснование с обеих противоборствующих сторон и явилась для меня формулировка "русская правозащита". Но до ее овладевания массами, даже весьма миноритарными, оставалось еще целое десятилетие.
  
  Часть 2. Публичное становление и современное состояние идеи русской правозащиты"
  
  Все изменилось в 2003 году. С началом успешной избирательной кампании и последующей парламентской деятельности думской фракции "Родина" идейная атмосфера в стране необратимо изменилась. Нашему народу была впервые продемонстрирована возможность существования респектабельного и до какой-то степени разрешенного русского национализма.
  
  Конечно, довольно скоро выяснилось, что степень разрешенности такого национализма не столь уж и велика. Но было уже поздно. Атмосфера в стране, как я уже говорил, изменилась необратимо. Благодаря "Родине" появилась возможность возникновения легальных националистических общественных и политических организаций, которые уже невозможно было выдать за "банды нацистских погромщиков-людоедов".
  
  Для меня все это было очень важно в личном плане. И дело тут не в том, что я был одним из разработчиков концепции "Родины", сотрудником ее предвыборного штаба и соавтором программных документов. Главное для меня было в том, что, наконец, появилась публичная идеология, которую я могу полностью поддерживать.
  
  Причем, именно версия националистической идеологии в изводе "Родины" мне и до сих пор особенно близка своим сочетанием умеренного характера национализма, акцентированием правоконсервативных ценностей и явно выраженной приверженностью к идее социальной справедливости практически в социал-демократической ее версии.
  
  Конечно, наша попытка вступить в Социнтерн оказалась, как и можно было ожидать, заведомо неудачной. Там прямо сказали: "Нечего вам, фашистюгам позорным, в нашем благородном собрании делать". Но сама возможность откровенно правой партии думать о вступлении в Социнтерн произвела на меня большое впечатление. Тогда я по этому поводу написал статью "Почему русская социал-демократия обречена иметь националистическую составляющую", за которую огреб по полной и от правых, и от левых. Причем, дело критикой не ограничилось, а привело к вполне реальным оргвыводам.
  
  Окончательно я для себя понял возможность и необходимость такой "право-левой" идеологии за несколько лет до создания "Родины". Это произошло в ходе беседы с моим другом Александром Алексеевичем Нагорным. Саша долго ругал меня за участие в социал-демократических проектах. Я отвечал ему, что в нашей стране, нагло ограбленной ельцинской олигархической бандой, невозможно вести националистическую пропаганду без сопутствующей ей социал-демократической. Саша согласился и ответил мне: "Ну, тогда надо говорить прямо, без экивоков, чтобы не было недомолвок и недопониманий в правой среде. Партия культурно правая, но отстаивающая социал-демократическую политику в экономике. То есть, право-консервативная партия, но с социал-демократической экономической программой". Тогда я, конечно, не мог и подумать, что буквально через 2-3 года смогу сам поучаствовать в создании такой партии.
  
  Опыт работы в предвыборном штабе избирательной кампании "Родины" в Госдуму и участие в избирательной кампании "Родины" в Московскую городскую Думу дали мне очень много. Но самым большим бонусом от моего участия в создании "Родины" я считаю клуб "Товарищ".
  
  Изначально "Товарищ" был создан как один из важных инструментов предвыборной думской кампании "Родины". Поначалу даже планировалось и избирательный блок назвать "Товарищ". Но потом решили, что это название "слишком левое" и заменили его на, пожалуй, действительно более удачное название "Родина".
  
  Собственно, ведение этого клуба и было одной из моих должностных обязанностей в предвыборном штабе "Родины", наряду с поиском авторов и подготовкой статей для сайта "Товарищ", руководством отдела штаба по обучению лидеров региональных организаций и участием в подготовке программных документов.
  
  Сначала клуб "Товарищ" заседал в ресторане на Преображенской площади, принадлежавшем помощнику Сергея Глазьева Сергею Литвиненко. Под наши заседания Сергей даже переименовал ресторан в "Клуб "Товарищ"" и оформил его интерьер в том же стиле, что и сайт "Товарищ". Дизайн и сайта и ресторана принадлежал известному художнику Дмитрию Гутову.
  
  Однако после того как Сергей Литвиненко предоставил свой клуб под офис предвыборного штаба президентской кампании Сергея Глазьева, нам пришлось, на время президентской кампании, искать себе другое место для заседаний. Практически на этом наше сотрудничество с Сергеем Литвиненко и закончилось, поскольку, из-за его дружбы с Глазьевым у него начались неприятности с властями, и он вынужден был вскоре продать ресторан на Преображенской площади.
  
  Поэтому в течение приблизительно полугода мы регулярно собирались для проведения заседаний клуба в других московских ресторанах. На мой взгляд, эта манера "заседать, обедая" придала нашему клубу некое скромное обаяние аристократизма.
  
  А когда в середине 2004 года мы со Станиславом Белковским создали Институт национальной стратегии, где я стал вице-президентом, и пригласили руководить сайтом АПН.ру Михаила Ремизова, то вскорости заседания клуба "Товарищ" были перенесены в конференц-зал ИНС.
  
  Однако, хотя формально клуб "Товарищ" был учрежден 08.08.2003 года (тогда еще никто не знал, что через 5 лет эта дата станет знаменитой), но реально он имел гораздо более длительную предисторию.
  
  Как я уже писал, мы с коллегами вели экспертный семинар, начиная с конца 1988 года. В 1990 мы учредили Фонд "Институт развития", а в начале 1992 - Ассоциацию политических экспертов и консультантов (АсПЭК). Это первый источник клуба "Товарищ".
  
  Второй источник клуба "Товарищ" - это АПН-клуб. В конце 1999 года мне неожиданно позвонил незнакомый мне тогда Станислав Белковский. Он сказал, что очень заинтересовался моими текстами и предложил познакомиться. Вскоре Стас предложил мне поучаствовать в экспертном клубе, создающемся вокруг принадлежащего Белковскому сайта АПН.ру. Совершенно неожиданно для меня, практически одновременно со звонком Станислава, мне позвонил с тем же предложением мой старый и близкий друг Иосиф Дискин.
  
  Три года мы собирались на заседания АПН-клуба. Все эти годы я защищал на наших семинарах непопулярную позицию - "олигархи разворовали Россию, наша задача - вернуть ее обратно". Сначала коллеги надо мной смеялись, потом сердились, а потом потихонечку наши позиции чрезвычайно сблизились.
  
  В 2002 на базе АПН-клуба был создан Совет по национальной стратегии, а весной 2003 мы с Дискиным и Белковским подготовили доклад "Государство и олигархия", который после его принятия Советом и публикации в качестве доклада СНС произвел впечатление разорвавшей бомбы. После публикации "Государства и олигархии" и последовавшим за ним ареста М.Б.Ходорковского, антиолигархическая риторика лидеров блока "Родина" Дмитрия Рогозина и Сергея Глазьева и их требования вернуть народу природную ренту уже никого не удивили.
  
  В 2002 году на семинаре в Горбачев-Фонде я познакомился с Михаилом Ремизовым, присутствовавшим там как корреспондент "Русского журнала". Вскоре после нашего знакомства Миша был назначен Глебом Олеговичем Павловским руководителем политотдела РЖ.
  
  Миша начал вести экспертный клуб "РЖ-сценарии". Там в 2002 году я познакомился с Константином Крыловым и Егором Холмогоровым. К моменту нашего знакомства мы уже читали тексты друг друга и давно хотели познакомиться вживую.
  
  Клуб "РЖ-сценарии" успел провести, кажется, пять заседаний. Одновременно с созданием клуба "Товарищ" Ремизов создал на базе "РЖ-сценариев" Консервативный пресс-клуб. КПК провел в ФЭПе два заседания. Однако практически сразу после второго заседания КПК Павловский неожиданно уволил Ремизова из РЖ. Третье заседание КПК произошло уже весной 2004 года, после создания ИНС на деньги Белковского в гостинице Данилова монастыря.
  
  Я пригласил участвовать в работе клуба "Товарищ" Ремизова, Крылова, Холмогорова, своего старого студента по МНЭПУ Павла Святенкова, Бориса Межуева, Армена Асрияна, Владимира Голышева и других коллег. Приблизительно в это же время участники клуба "Товарищ" и Консервативного пресс-клуба (а это были одни и те же люди) стали называть себя "младоконсерваторами".
  
  Поскольку КПК возобновил свои заседания под названием "Консервативное совещание" только в начале 2005 года, а Лига консервативной журналистики была создана только на рубеже 2005-2006 годов, то на полтора года, с середины 2003 и до начала 2005 клуб "Товарищ" стал единственным общим клубом, в котором регулярно принимали участие практически все наличествовавшие на тот момент "младоконсерваторы".
  
  Клуб "Товарищ" все время своего активного существования заседал достаточно регулярно либо раз в неделю, либо два раза в месяц, распускаясь только на летние каникулы.
  
  После завершения избирательной кампании "Родины" я продолжил заседания "Товарища" уже как независимого экспертного клуба. Мы договорились со Станиславом Белковским, что создадим на базе клуба "Товарищ" молодежную секцию Совета по национальной стратегии.
  
  В тот момент Станислав Александрович считал крайне актуальным разбавить экспертное сообщество новой молодой кровью. Однако в начале 2004 года отношения между Белковским и Дискиным сильно испортились. Как я понимаю, они сильно поспорили о роли Владимира Путина в современной российской истории. Собственно, результатом этой размолвки и стало создание Института национальной стратегии.
  
  А кандидаты в состав молодежной секции Совета национальной стратегии по моему предложению составили авторский коллектив обновленного АПН.ру.
  
  Таким образом, наша совместная активность в то время была сосредоточена вокруг заседаний клуба "Товарищ" и публикаций на сайтах "Товарищ" и АПН.ру. довольно часто мы проводили на клубе тематические семинары, расшифровку которых выкладывали на сайт "Товарищ".
  
  Летопись нашей работы с середины 2003 года до января 2006 до сих пор хранится на сайте "Товарищ" (www.ctvr.ru)/. В начале 2006 я перешел на другой хостинг, и когда неизвестные доброжелатели в 2008 году грохнули сайт, то у меня остался только старый бэкап. Впрочем, сайт, несмотря на то, что не обновляется уже 7 лет, на мой взгляд, крайне интересен как своеобразный памятник. Достаточно сказать, что при полностью нулевом бюджете мы более 5 лет подряд раз в несколько дней обновляли ленту новостей.
  
  К середине 2004 года я, общаясь с моими товарищами по клубу уже более двух лет, поучаствовав не только в клубных встречах, но и в совместных празднованиях дней рождений и Нового года, в очередной раз проявил свою неистребимую наивность, решив, что меня окружают друзья и надежные соратники.
  
  И я стал предлагать перейти от режима чисто клубной активности к организации совместных уличных мероприятий. На этот раз маскироваться не было нужды, и я стал педалировать на клубе тему русской правозащиты, называя все вещи своими именами.
  
  Летом 2004 года подвернулся подходящий информационный повод. В Катаре арестовали наших дипломатов, подозревая их в том, что они не дипломаты, а разведчики, и в качестве таковых участвовали в убийстве скрывавшегося в Катаре от российского правосудия вице-президента бандитской Ичкерии Зелимхана Яндарбиева.
  
  Я предложил организовать митинг около Катарского посольства. Тема показалась мне чрезвычайно сильно резонансной. Тем более что в ней присутствовало столь любимое мною двойное дно. С одной стороны, формально мы защищаем невинных российских дипломатов от клеветнических обвинений, с другой, неявно мы говорим: "Чеченские бандиты являются террористами, и их надо мочить, невзирая на то, где они находятся, подобно тому, как это десятилетиями делает Израиль". При такой "конструктивной двусмысленности", тема казалась мне обреченной на популярность.
  
  Я предложил провести такой митинг на очередном заседании клуба. Рассказал о своей прошлой попытке почти пятилетней давности у французского посольства и поделимся соображениями о возможной акции. Возможно, мне не удалось бы убедить коллег в том, что такая акция заслуживает проведения, но, когда на следующем заседании клуба отсутствовавший в прошлый раз Армен Асриян предложил под общий смех практически то же самое, мы, так сказать, пришли к консенсусу.
  
  Правда, Крылов меня удивил. Он сказал, что у него "есть люди", которые примут участие в митинге и даже помогут с подачей заявки и изготовлением плакатов. Удивление мое было связано с тем, что если у тебя, как ты говоришь, "есть люди", то почему ты их на клуб не приглашаешь?
  
  Как впоследствии выяснилось, "люди" оказались Натальей Холмогоровой, Вячеславом Макаровым и Сергеем Нестеровичем. Я против их участия не возражал, тем более что с Наташей и Славой уже успел познакомиться за год до того на дне рождения Холмогорова. Единственно, что после митинга я стал их приглашать на заседания клуба, что, по-моему, вызвало некоторое недовольство Крылова.
  
  К митингу мы изготовили довольно много плакатов. До сих пор помню некоторые из них: "Суд в Катаре - политический фарс!", "Катар! Ты не прав!", "Русские своих в беде не бросают!", "Катар, одумайся!", "Катар - пособник международного терроризма?", "Россиян - в Россию!".
  
  Я пригласил на митинг множество знакомых. В частности, пригласил я туда и Сашу Поткина из ДПНИ, с которым познакомился в конце 2003 на одном из глазьевских мероприятий и Кирилла Фролова, с которым познакомился во время избирательной кампании Константина Затулина, которую я вел параллельно с "родинской".
  
  А за несколько дней до митинга мне неожиданно позвонил незнакомый мне тогда Серафим Мелентьев и попросил разрешения на участие в митинге вместе с моим старым приятелем Юрием Крупновым.
  
  Митинг прошел очень удачно и имел очень большой резонанс, не сравнимый с давнишним митингом у французского посольства. Нас было несколько десятков человек участников, а журналистов как бы не больше. Митинг обсуждали в прессе и на телевидении, наверное, еще целую неделю.
  
  Однако выявились крайне многочисленные и совершенно неожиданные для меня косяки. Оказывается, стоит от мероприятия повеять запахом удачи, как тут же появляются многочисленные самозванцы, утверждающие, что именно они являются авторами и организаторами успешного мероприятия.
  
  Фролов, обещавший привести с собой несколько десятков "православных граждан", явился на митинг в сопровождении одного невнятного юноши, и тут же, не отходя от кассы, начал давать по мобиле интервью о том, что: "Союз православных граждан провел протестный митинг у посольства Катара". Поткин, обещавший привести с собой "дружину ДПНИ под сотню человек", привел с собой четверо или пятеро человек, но притащил с собой мегафон и предпринял попытку рулить митингом так, как будто он его организатор. А Мелентьев с Крупновым, не предупредив меня об этом заранее, учинили "вручение петиции властям Катара", каковую попытались внести в закрытое посольство, и сделать это информационным центром мероприятия.
  
  А когда я повел два десятка бывших на митинге журналистов на пресс-конференцию в ИНС, о проведении которой я загодя договорился с Белковским, то директор ИНС Роман Карев нас просто внаглую не впустил в помещение, сославшись на распоряжение Белковского. Карев сказал нам, что они с Белковским считают "неуместным для такого солидного учреждения как ИНС, давать свою крышу прессухе по поводу "какого-то митинга"". Причем, Белковский тем же вечером опроверг это утверждение Карева, позвонив мне и попросив разрешение на то, чтобы в завтрашнем телеэфире он мог бы официально объявить ИНС информационным спонсором митинга. В результате нам пришлось проводить пресс-конференцию в другом месте аж на другом конце города. Журналисты, в том числе иностранных телекомпаний, были так заинтересованы сюжетом, что покорно мотались за нами от Добрынинской на Большую Дмитровку и оттуда на Преображенку.
  
  Первый опыт оказался настолько удачен, что я стал предлагать перейти к поточной организации митингов, для чего создать правозащитную организацию, которая занималась бы русской правозащитой. Обсуждения шли ни шатко, ни валко, в течение почти целого года. Но когда против Крылова чеченские общественники подали заявление в прокуратуру, обвиняя его в разжигании межнациональной ненависти за статью в "Литгазете", я вернулся, в очередной раз, к теме создания правозащитной организации, и Крылов дал, наконец, свое твердое согласие.
  
  Мы договорились встретиться через недельку и обсудить все подробнее. Однако Крылов пропал больше, чем на две недели, к телефону не подходил. Я начал беспокоиться, попросил связаться с ним Святенкова. Святенков тоже сказал, что не может дозвониться. Потом, через несколько дней, перезвонил и сказал, что все в порядке, Костя сказал, что готов к встрече.
  
  В результате Крылов меня сильно удивил. На встрече он сказал мне: "Ну, все в порядке. Мы тут с ребятами собрались и учредили организацию. Она будет называться Русское общественное движение. Меня избрали президентом. Мы предлагаем тебе войти в руководство организации в должности пресс-секретаря".
  
  Из ответа на мой вопрос: "С какими такими ребятами?!" я узнал, что "ребята" это те же "люди" - Холмогорова, Макаров и Нестерович. Но с добавлением Святенкова.
  
  Тут я, возможно, проявил постыдное малодушие. Наверное, после такого ответа мне надо было попросту послать Крылова со Святенковым далеко и надолго. Но мне очень хотелось создать организацию. И я пошел на компромисс.
  
  Я сказал: "Во-первых, меня категорически не устраивает должность пресс-секретаря". "Чем же? - удивился Крылов. - Ведь это, по сути, второе лицо в организации" (потом Святенков проговорился мне, что Крылов сказал ему ровно ту же фразу, когда предлагал быть ответственным за финансы организации).
  
  Я сказал: "Название должности звучит как-то слишком подчиненно. Я хочу называться как Поткин в ДПНИ - "координатор Центра общественных связей"". Крылов с видимой неохотой согласился.
  
  Сверх того, - сказал я, - у меня тоже есть "ребята". И условием своего участия в проекте я ставлю членство в Правлении еще для двух человек - хорошо известных тебе Татьяны Шлихтер и Михаила Денисова, с которыми я работаю уже много лет". После длительного торга Костя согласился на Таню, но категорически отверг кандидатуру Миши. При этом, несмотря на формально высказанное Костино согласие, "ребята" еще пару месяцев сомневались в том, является ли Таня полноправным членом Правления или всего лишь моим личным помощником.
  
  Мишу мне удалось ввести в Правление только почти через год. Тогда Костя сказал, что хотел бы, чтобы мы приняли в состав Правления Матвея Цзена. Я согласился, но в результате добился пакетного голосования с одновременным избранием в состав Правления Матвея и Миши. Этого моего "злобного интриганства" Костя, кажется, не может мне простить и по сей день.
  
  Но, так или иначе, мы с Костей тогда ударили по рукам. И, таким образом, для меня начался период совместной с Костей работы в Русском общественном движении. Сейчас Святенков говорит, что я самозванец, который нагло примазывается к организации, хотя не участвовал ни в ее создании, ни в выработке названия, ни в разработке символики.
  
  Ну, насчет разработки символики он, мягко говоря, ошибается. Символику мы с Костей, Таней и Наташей разработали совместно недели через две после той встречи. А вот в первом собрании, на котором было принято решение о создании организации, выработке ее названия избрании Кости президентом, я, действительно, не участвовал. Тут Святенков формально прав. Прямо скажу, я лично считаю, что организация ведет свое начало от нашей встречи с Крыловым, на которой я согласился закрыть глаза на Костину выходку с проведением первого собрания без меня и согласился на сотрудничество.
  
  Так или иначе, но после этого мы с Костей работали вместе почти два года. И, надо сказать, за это время между нами, практически, не было конфликтов. А те два конфликта, которые были, были связаны не с Костей, а с Наташей.
  
  Первый конфликт возник приблизительно через полгода со дня основания организации. Наташа, на мой взгляд, стала вести себя достаточно вызывающе. Заявку на мероприятия подавали мы с Нестеровичем и Шлихтер. Пресс-релизы и пресс-рассылку делал я. Креатив с плакатами тоже в значительной мере принадлежал мне. При этом у меня начало складываться впечатление, что в постингах, в которых Наташа отписывалась после мероприятий, она приписывала успех этих мероприятий исключительно себе и Крылову. К тому же, мне начало казаться, что она позволяет себе в общении с нами тон, каким советские начальники обращаются к подчиненным.
  
  Последней каплей послужило следующее обстоятельство. У нас регулярно происходили споры с Наташей по поводу лозунгов. Я регулярно настаивал, что в лозунгах обязательно должна присутствовать иронически-шутливая интонация. Иначе, на мой взгляд, мы не сможем привлечь к нашим мероприятиям внимание прессы. Насколько я понимаю, Наташе это не нравилось, хотя открыто она мне это не говорила. Мне кажется, что она хотела бы видеть наши лозунги более пафосными, нравоучительными и унылыми.
  
  Перед одним из митингов я сказал, что хочу подготовить несколько плакатов. Наташа ответила, что это невозможно, поскольку плакаты уже сданы в типографию. А тем же вечером имела неосторожность написать в одном из сообществ, видимо, не подозревая, что я его тоже читаю: "Не посоветуете вы мне типографию, в которой можно подготовить плакаты?".
  
  Этот сюжет окончательно переполнил чашу моего терпения, и я пошел объясняться. Объясняться с Наташей напрямую я не рискнул. Я опасался, что мое объяснение с Наташей напрямую приведет к разругу насмерть и, в конечном счете, к развалу организации. Поэтому я пошел объясняться к Косте, с настоятельной просьбой поставить Наташу на место. Костя ответил мне резким отказом. Он сказал мне: "Наташа пошла в организацию ради самопсихотерапии и личностного роста. Она хотела бы воспитать в себе лидерские качества. И мешать ей в этом добром начинании я не собираюсь". Судя по всему, Костя слукавил и все же поговорил с Наташей, потому что после нашего разговора с Костей хамить Наташа стала сильно меньше, но зато стала смотреть на меня еще более недобрым взглядом. Насколько я понимаю, именно эта история послужила потом для Кости и Ко основанием рассказывать всем, что "Витя имеет добрую манеру говорить о людях гадости исключительно за глаза".
  
  Второй конфликт произошел в 2005 году. Я предложил сделать официальным проектом РОД организованную мною кампанию по защите бывшего здания храма Преображения Господня на улице Новаторов. Меня поддержали все члены Правления, и православные, и атеисты, кроме Наташи. Она сказала, что каково бы ни было наше решение, но она лично по своим религиозным убеждениям не считает возможным участвовать в защите христианских святынь. И если мы примем решение о защите, то она будет вынуждена покинуть организацию. В результате я решил пойти ей навстречу и снял свое предложение. А в качестве компенсации я через некоторое время потребовал от Наташи и Кости прекратить разжигать истерию вокруг плиты на Соколе, также заявив, что если РОД будет участвовать в кампании с требованием "снести памятник гитлеровским выкормышам", то для меня возникнет ситуация, аналогичная Наташиной. К моему удивлению, они пошли мне навстречу.
  
  За исключением этих двух конфликтов и Костиного недовольства тем, что я протащил избрание Денисова в наше Правление (впрочем, Костя открытого неудовольствия так мне ни разу и не высказал), мы мирно и конструктивно проработали два года, и расставание наше произошло не по моей вине.
  
  В 2006 году, перед Русским маршем-2006, я был избран в его Оргкомитет. Не желая создавать проблем Косте и Наташе, которые уже состояли в нем от РОД, я баллотировался от клуба "Товарищ". В январе 2007 года Дмитрий Демушкин, который, кстати, был избран в Оргкомитет после меня и, практически, моим голосом, совместно с Александром Севастьяновым и Игорем Артемовым заявил о создании Оргкомитета РМ-2007. На первом же заседании (кстати, вполне сомнительном в смысле кворума) они заявили о моем исключении из Оргкомитета. Это было сделано в мое отсутствие, причем приглашение участвовать в этом заседании мне выслано не было.
  
  Я был чрезвычайно возмущен. Я собрал Правление РОД и потребовал дать этой хамской выходке симметричный ответ. Либо предоставить мне на время место в Оргкомитете от РОД, которое по очереди занимали Костя и Наташа, либо принять решение о выходе из Оргкомитета.
  
  Абсолютным большинством Правления, за исключением одного воздержавшегося Матвея Цзена, было принято решение о выходе из Оргкомитета РМ. Публикация решения была поручена Косте как президенту.
  
  Дальше началось что-то странное. Сначала Костя безо всяких объяснений месяц тянул резину. Когда мы спросили его, в чем дело, он, отговорившись чрезвычайной занятостью, попросил подготовить и опубликовать документ меня и Макарова. Также он попросил нас, не объясняя причины, выложить публикацию только после определенной даты.
  
  Так мы и сделали. Сначала, за неделю до назначенной даты, мы выложили проект документа в закрытом ЖЖ-сообществе РОД. Так как Костя его никак не прокомментировал, мы решили, что документ согласован. Правда, был странный комментарий Наташи. Она написала нам: "Ах! Вы же ничего не знаете. Скоро эта бумага будет не нужна, поскольку ДПНИ планирует в ближайшее время со скандалом выйти из Оргкомитета".
  
  Как известно, эта информация впоследствии, мягко выражаясь, не подтвердилась. Но, так или иначе, мы увидели, что Наташа документ прочла, и возражений против у нее нету.
  
  Дождавшись оговоренной с Костей даты, мы выложили документ в открытом ЖЖ-сообществе РОД.
  
  Дальше Костя удивил меня в третий раз, и я бы сказал, по-крупному. Через день после нашей публикации он, без объявления каких бы то ни было причин, заявил о своем выходе из Правления РОД и из РОД в целом. При этом он также написал, что у него нет никаких претензий к товарищам по организации, и причины его носят личный характер.
  
  На следующий день такое же заявление сделала Наташа. При этом оба они не звонили нам и не отвечали на звонки.
  
  Дальше начались еще более странные события. Сами Костя и Наташа молчали. Зато их разные хорошие знакомые стали публиковать в ЖЖ постинги на тему того, что "Крылова выгнали из РОД". Потом стали писать "Крылова выгнали из РОД, который он основал". И, наконец, "жид Милитарев выгнал русского Крылова из организации, которую Крылов основал".
  
  По-хорошему, сразу после такого, надо было начинать бить посуду и морды. Но я второй раз проявил постыдное малодушие, поддавшись на уговоры Славы Макарова "не устраивать скандала". И если о своем малодушии, проявленном при создании организации, я, пожалуй, не сожалею, то об этом втором малодушии сожалею и даже очень.
  
  Еще через несколько дней Крылов заявил, что "товарищи с мест" категорически требуют от него возглавить новую организацию, и он никак не может им отказать в этом требовании. Ну, прямо бегство Ивана Грозного в Александровскую Слободу, блин.
  
  Также Крылов заявил, что поскольку он испытывает самые добрые чувства к соратникам по РОД, то новая организация будет иметь совсем другое название. И он, конечно же, не соврал. На проведенном вскорости съезде своей организации, он назвал ее не РОД, а "РОД (Россия)".
  
  Через некоторое время окончание "(Россия)" было отброшено за ненадобностью, и они стали называть себя просто "РОД". Еще некоторое время они говорили, что вот да, у нас две организации с одним и тем же названием.
  
  А еще через некоторое время заговорили, что они и есть единственный РОД, а мы самозванцы. Или же "у нас были некоторые проблемы с Витей Милитаревым, но мы разрешили их, оставив ему его игрушечную организацию, которой он может тешиться".
  
  Мотивы этого безумного крыловского поведения мне по сей день неизвестны, поскольку он все эти годы уклоняется от обсуждения этой темы. Косвенным объяснением Костиных мотивов, возможно, может являться то, что когда я делился с знакомыми своим возмущением его поведением, то несколько человек сказало мне в ответ одну и ту же фразу: "Ты не должен на него обижаться. Ведь у него, в отличие от тебя, кроме РОД, больше ничего нет". У меня возникло подозрение, что эта фраза принадлежит самому Косте. Так это или нет, я и сейчас не знаю. Но я смог добиться ответа от Сергея Нестеровича и Матвея Цзена.
  
  Сережа сказал мне: "Витя! Ты обвиняешь Крылова в нечестном и несправедливом поведении. Но как бы ты сам поступил, если бы на одной чаше весов была справедливость, а на другой - важные для тебя личные интересы? Крылов считал, что сохранение добрых отношений с Севастьяновым для него гораздо важнее сохранения добрых отношений с тобой. Я лично полагаю, что он не прав, и лучше бы для него было сохранить отношения с тобой, поскольку ты являешься и более надежным другом и более опасным врагом, чем Севастьянов. Но логика поведения Крылова представляется мне, тем не менее, безупречной. И я уверен, что на его месте ты поступил бы также".
  
  Помнится, я тогда ответил: "Сережа, в твоих рассуждениях неверный масштаб. То, что применимо к большой конкурентно-бюрократической машине типа ЦК КПСС или Правления "Мост-банка", совершенно неприменимо к маленькой приятельской компании, в которой главное - сохранять доверие между ее участниками".
  
  Матвей же сказал мне: "Да, Витя. Возможно, с человеческой точки зрения Костя поступил с тобой не вполне порядочно. Но здесь вопрос не личных отношений, а вопрос политический. А в политике совсем другие критерии порядочности, чем в личных отношениях. На мой взгляд, Косте, как президенту организации, чрезвычайно мешало Правление, ограничивающее свободу его маневра. В результате чрезвычайно изящного, на мой взгляд, хода, он избавился от Правления и возглавляет теперь новый РОД полностью единолично. А поскольку я считаю Костю на сегодняшний день гораздо более перспективным политиком, чем тебя, то я его и буду поддерживать далее".
  
  Чрезвычайно забавно, что, как мне рассказывали, в Политсовете нынешнего крыловского РОДа и Матвей, и Наташа перешли на сторону Владимира Тора и чрезвычайно возмущаются тем, что Крылов, для того, чтобы не остаться против них в одиночестве, кооптировал в Совет свою жену Надю. Наверное, Владимир Тор, оказался более перспективным политиком, чем Константин Крылов.
  
  А Нестерович, хоть и продолжает поддерживать Крылова морально, но, заняв какую-то должность в каком-то бизнесе, решил, что поддержка Крылова в открытую может повредить его бизнес-позиции, и на всякий случай вышел из Политсовета и приостановил свое членство в организации. Не сомневаюсь, что так на его месте поступил бы каждый.
  
  Не знаю, правы ли были Цзен и Нестерович в своей реконструкции мотивов поведения Крылова, но если правы, то значит, я в Косте глубоко ошибся - он оказался неизмеримо глупее, чем я о нем думал.
  
  Несмотря на все эти сложности, мне кажется, что результаты, которых мы добились тогда за два года совместной работы, до сих пор остаются непревзойденными.
  
  Важнейшим из этих результатов, безусловно, остается так называемое "дело Иванниковой".
  
  Эту историю раскопал в 2004 году Володя Голышев. Возвращавшаяся поздним вечером домой девушка остановила частника. Водитель машины начал делать девушке непристойные предложения и попытался ее изнасиловать. А когда она попыталась остановить машину и выйти из нее, заблокировал дверь. Пытаясь выйти из машины, Александра вытащила из своей сумочки кухонный нож и ударила водителя в ногу. Освободила дверь, выбежала из машины и сама сдалась милиции. Удар Александры по случайности, которую так и хочется назвать провиденциальной, попал водителю в бедренную артерию, и он умер от потери крови, не дождавшись врача.
  
  Водителем оказался студент одного из московских юридических ВУЗов по фамилии Багдасарян. Его семья, беженцы из Баку, владела в Москве несколькими магазинами.
  
  Приблизительно в то же время, когда мы создали РОД, начался первый судебный процесс над Иванниковой. Она была обвинена в "причинении тяжелого телесного ущерба, повлекшего смерть по неосторожности", также отец погибшего Сергея Багдасаряна вчинил ей два гражданских иска, в одном из которых требовал с нее несколько тысяч долларов на похороны сына, а в другом - еще несколько тысяч долларов в качестве компенсации за моральный ущерб. Иванникову защищал адвокат Алексей Паршин, нанятый форумом сторонников легализации гражданского оружия GUNS.ru. Защита требовала оправдания Иванниковой, настаивая на том, что она действовала в состоянии необходимой самообороны.
  
  Узнав об этой ситуации, мы решили пикетировать суд. Во время каждого судебного заседания мы собирались во дворе суда с изготовленными вручную плакатами: "Александра Иванникова, ты права!", "Покорись насильнику или иди в тюрьму?", "Мы ждем справедливости!" и т.д.
  
  Поначалу нас было всего несколько человек. Потихоньку, по мере того, как дело стало приобретать резонанс, перед судом стало собираться около 20 человек. В ходе судебного процесса обвинение было переквалифицировано на убийство "в состоянии аффекта", Иванниковой дали два года условно, и удовлетворили оба гражданских иска отца Багдасаряна.
  
  У нас были серьезные основания подозревать, что родственники убитого пытаются воздействовать на суд коррупционными методами. Было ощущение, что Иванникову всерьез хотели посадить на реальный срок, но, в связи с поднятым нами шумом, пошли на "компромисс". Дело было обжаловано в Мосгорсуде, который отправил его в тот же суд на доследование.
  
  Мы продолжили пикетирование, в том числе провели пикет перед зданием Госдумы и митинг на Пушкинской площади. Результат оказался неожиданным для нас самих. В ходе нового судебного процесса прокурор полностью отказался от обвинений, которые он выдвигал в предыдущем процессе, Александра была признана находившейся в состоянии необходимой самообороны и оправдана подчистую. Отцу Багдасаряна в его исках было отказано.
  
  Было ощущение, что судебное решение в значительной мере оказалось результатом поднятого нами шума. А резонанс оказался фантастическим, сильно удивившим нас самих. До сих пор помню, как мне в какой-то момент стали звонить десятки газет, а потом один за другим практически все федеральные каналы. Помню, как я звонил Косте и говорил: "Бери машину и приезжай ко мне в течение часа. Через час с небольшим здесь будет съемочная группа Первого канала".
  
  Скорее всего, такой эффект был связан с неожиданностью. Власть не успела вовремя отреагировать и запретить журналистам освещать эти события. В результате журналисты действовали не по звонку, а по собственным гражданским убеждениям. А власть, в конце концов, решила, что в такой ситуации проще спустить дело на тормозах и освободить Иванникову.
  
  Защита Иванниковой оказалась классической правозащитной кампанией, когда небольшая группа гражданских активистов смогла остановить беззаконие за короткий срок. Должен сказать, что такого результата в истории русской правозащиты пока больше и не было.
  
  К числу недостатков нашей кампании я отношу то, что нам так и не удалось найти представителя армянского сообщества Москвы, который публично бы нас поддержал. Более того, позиция, занятая нами в деле Иванниковой, привела к тому что, в конечном счете, Армен Асриян отказался от сотрудничества с нами.
  
  Вообще, тот факт, что убитый Иванниковой насильник оказался армянином, вызвало чрезвычайно сильный эффект в Интернете, направленный против нас. Десятки, если даже не сотни пользователей, поливали нас грязью, утверждая, что Александра Иванникова "проститутка и убийца", а мы ее поддерживаем исключительно потому, что довольны тем, что "русская грохнула чурку". Причем, похоже, что все эти тексты не были никем заказаны, а просто выражали истерическую русофобию некоторой части русско-еврейской интеллигенции. Сегодня это назвали бы "баттхертом".
  
  Выявились и комические эффекты. Поткин с пятью-шестью людьми продолжал прибегать на каждый наш пикет, вооружившись мегафоном, а потом заявил, что "освобождение Иванниковой - славная победа ДПНИ".
  
  До сих пор помню, как я провел заседание клуба "Товарищ", посвященное встрече с Александрой Иванниковой и ее адвокатом Алексеем Паршиным, и как пришедшие на эту встречу Саша Поткин, Костя Крылов и Наташа Холмогорова пихались локтями, пытаясь сесть "в президиум", то есть рядом с Александрой и Алексеем, а потом даже попытались явочным порядком открыть заседание и начать его вести.
  
  Вторым важнейшим результатом нашей совместной деятельности является "дело Аракчеева". Не мы первые начали дело общественной поддержки Сергея Аракчеева, который и до сих пор по откровенно фальшивым обвинениям продолжает сидеть в колонии. Но мне кажется, что именно нашими усилиями удалось сделать эту ситуацию столь широко известной.
  
  Главным же результатом нашей деятельности я считаю то, что русская правозащита стала широко известной по всей стране, и стало понятно, что такого рода деятельность может быть вполне респектабельной и успешной.
  
  Но, по большому счету, этим результаты нашей деятельности и исчерпываются. Я вовсе не хочу этим сказать, что все те несколько десятков митингов и пикетов, которые мы провели за два года оказались вполне безрезультатными. Нет, сбивать проклятую сметану всегда хорошо. Но, тем не менее, факт остается фактом. Все остальные наши проекты, даже наиболее известные из них, такие как "дело Гамидова" или "дело школы Љ 223" и не смогли добиться даже половины доли резонанса по сравнению с делом Иванниковой, и, что самое главное, не достигли ни малейшего результата, кроме некоторой известности в СМИ и в обществе.
  
  Таковой же остается ситуация и на сегодняшний день. По моему мнению, особыми успехами невозможно охарактеризовать ни деятельность крыловской организации, ни деятельность нашей организации.
  
  Теоретические результаты нашей деятельности тех лет я сформулировал в начале 2007 года в докладе "Состояние и перспективы русского национального движения". Этот доклад я подготовил по просьбе Рогозина для первой сессии Нацсовета КРО. Вообще-то Дмитрий просил его написать нас с Крыловым, но Крылов, как-то тихо слинял. Кажется, жена ему объяснила, что писать такие тексты бесплатно, это значит себя не уважать.
  
  После нашего разделения крыловский "РОД-Россия" или как он там теперь называется, практически перешел к адвокатской стратегии внутри правозащитной деятельности. Они, узнав о той или иной ситуации нарушения прав граждан, объявляют сбор средств на найм адвоката и либо нанимают адвоката на месте, либо командируют туда в качестве адвоката Матвея Цзена. Особых успехов эта стратегия не имеет, единственным реальным успехом, к тому же вызвавшем хоть какой-то, но резонанс, я считаю так называемое "дело русской учительницы". Другим положительным результатом деятельности параллельного РОДа я считаю то, что дело русской правозащиты превращено ими в рутину, и, так сказать, "поставлено на конвейер", что на мой взгляд, в случае, если они будут продолжать упираться и не оставят своих усилий, в конечном счете приведет к положительным эффектам хотя бы в среднесрочной перспективе.
  
  
  
  Наша организация за прошедшие с момента скандального ухода из нее Крылова и Холмогоровой пять лет, с одной стороны, выбрала градозащитную стратегию внутри правозащитной деятельности, а с другой, понимая ограниченность наших сил, сделала ставку на работе в составе разнообразных общественных коалиций.
  
  Мы сосредоточились на градозащите в значительной мере потому, что вот уже восемь лет занимаемся "храмом на Новаторов". Тут все как с делом Аракчеева. Добиться восстановления храма на историческом месте нам так и не удалось, но удалось добиться федерального уровня известности проблемы. В результате нашей работы над этой темой у нас установились прочные связи с одной стороны, с теми православными религиозными группами, которые, как и мы, борются за восстановление православных храмов в Москве, а с другой, с общественниками, борющимися за сохранение памятников истории архитектуры и культуры.
  
  В результате в 2009 году Русское общественное движение выступило учредителем двух общественных коалиций: одна из которых носит светский градозащитный характер, а другая решает специфические задачи по восстановлению храмов. Обе эти организации были учреждены одновременно, 5 декабря 2009 года у памятника Пушкину. Это Общественная коалиция в защиту Москвы "Пушкинская площадь" и православное Преображенское братство.
  
  Единственным нашим большим успехом в этой сфере я считаю на сегодняшний день "битву за Кадаши", где совместными усилиями градозащитной и православной общественности удалось пока остановить незаконное строительство. Нам также удалось остановить незаконное строительство запасников музея Кремля на Боровицкой площади. Мы также участвовали в борьбе против Люблизона, которая на сегодняшний день привела, так сказать, к "боевой ничьей". Определенные подвижки можно наблюдать в теме восстановления Страстного монастыря. Нам удалось добиться широкого общественного резонанса в деле о незаконном строительстве на Малом и Большом Козихинских переулках, но, несмотря не героические усилия моих друзей и соратников по Общественной коалиции в защиту Москвы Елены и Романа Ткачей, оставить эти стройки пока не получается. Определенные подвижки происходят также и в Сивцевом Вражке.
  
  Другим направлением нашей работы является работа в сфере миграционной политики и в сфере межэтнических отношений. Лично я занимаюсь миграционной тематикой с 2003 года, когда я участвовал в разработке документов по этой теме для программных документов "Родины". Потом они были использованы и в ходе московской кампании "Родины".
  
  Но я сейчас веду речь не столько о своей публицистической и экспертной деятельности, сколько об участии в общественной работе, связанной со взаимодействием с государственными органами. Вот уже несколько лет как мы ведем серьезную общественную работу в рамках Научно-экспертного совета и Общественно-консультативного совета при Московском управлении Федеральной миграционной службы.
  
  Другое важное направление нашей работы связано с участием Русского общественного движения в Совете православных общественных объединений при Синодальном отделе по взаимодействию Церкви и общества Русской православной Церкви и ряда рабочих групп, действующих при Отделе.
  
  Особое место занимает наше сотрудничество со "Светлой Русью". Мы разработали механизм общественного контроля над незаконными общежитиями мигрантов в нежилых помещениях Москвы, механизм взаимодействия общественности с органами МВД и ФМС. Мы также принимаем участие в рейдах, которые проводит, реализуя этот механизм, "Светлая Русь" вместе с органами ФМС и МВД. В этих рейдах также часто принимает участие Лига обороны Москвы, а в случаях, когда незаконные общежития находятся в памятниках архитектуры, и Общественная коалиция в защиту Москвы.
  
  Имеются также и некоторые разработки по взаимодействию с Госнаркоконтролем.
  
  Также мы приняли участие в организации первой встречи русских националистов с представителями властей и общественности Чечни. Правда потом в Чечню мы не поехали в знак протеста против отсутствия заявления властей Чечни по убийству Буданова. В результате Поткин с Демушкиным и Портосом поехали туда без нас. Может оно и к лучшему. Мы также приняли участие в подготовке поездки делегации русских националистов в Дагестан, которая, на мой взгляд, прошла гораздо успешней, чем поездка в Чечню.
  
  Может быть, я слишком субъективен, но за все прошедшие годы я обнаружил, кроме двух осколков РОД - нашего и крыловского только две группы общественников-активистов, серьезно занимающихся русской правозащитой.
  
  Во-первых, это группа активистов, обьедившихся в 2003 году вокруг депутата Государственной Думы от ЛДПР Николая Курьяновича. Мы познакомились в 2005 году, когда на волне нашей известности, связанной с делом Иванниковой, к нам на пикет около суда пришел Николай Курьянович, а потом в наших мероприятиях стал регулярно принимать участие помощник Николая по Госдуме Евгений Валяев. Я до сих пор сохраняю дружеские отношения и с Николаем и с Евгением.
  
  Как я понимаю, поначалу основным направлением деятельности этой правозащитной группы была защита политзаключенных. Сейчас, когда на базе группы бывших помощников Николая Курьяновича по Госдуме создана Консервативная Правозащитная Группа во главе с Евгением Валяевым, их круг деятельности расширился и, в том числе, они, как и мы, уже довольно давно активно занимаются градозащитной деятельностью.
  
  По странному совпадению, в этой правозащитной группе произошел несколько лет назад скандал, очень похожий на скандал в Русском общественном движении. Один из участников группы, некто Алексей Барановский, разорвал все отношения со своими товарищами и стал регулярно поливать их грязью.
  
  Кажется, все это началось после того, когда группа неизвестных злоумышленников варварски разрушила памятную плиту возле храма Всех святых на Соколе. Так как были серьезные основания подозревать Алексея Барановского в участии в этом хулиганстве, дело закончилось разрывом отношений Барановского со своими бывшими соратниками.
  
  Однако этим дело не ограничилось. Решив, что он и в одиночку может быть крупным правозащитником, Барановский стал рекламировать себя в качестве защитника политзаключенных. В отличие от своих бывших товарищей, проявлявших большую разборчивость в выборе подзащитных, Барановский начал вести себя вполне "размашисто", так, что начало возникать впечатление, что под видом политзаключенных он регулярно защищает убийц по идейным мотивам.
  
  Я не очень хорошо знаю эту историю, но у меня есть небольшие личные воспоминания, связанные с Барановским, которые привели меня к выводу, что он не вполне психически адекватен. Я видел этого Барановского всего несколько раз. Меня познакомил с ним Женя Валяев и Барановский удивил меня своей какой-то чрезвычайно подчеркнутой, вызывающей у квалифицированного психолога определенные ассоциации, вежливостью.
  
  Через некоторое время, когда ему не понравилась одна фотография в моем блоге, Барановский неожиданно сбросил маску вежливости и в хамском тоне отправил мне СМСку, требующую "немедленно убрать" эту непонравившуюся ему фотографию.
  
  После того, как я проигнорировал СМСку не вполне адекватного молодого человека, Барановский нисколько не заботясь о своей репутации, начал громкую кампанию в своем блоге, в которой кричал о том, что вызовет меня на дуэль и предлагал мне выбрать оружие.
  
  Когда через месяц-другой мне все это надоело, и я намекнул, что в связи с большой возрастной разницей не считаю возможным биться на равных с Барановским и считаю возможным, согласно дореволюционного Дуэльного устава, выставить в качестве бойца своего друга Вячеслава Макарова, Барановский мгновенно куда-то исчез, как будто его ветром сдуло, и больше на моем горизонте, слава Богу, не появлялся.
  
  Про слухам, Барановский не со мной одним проявлял такой петушиный задор, и, как мне рассказывали, был неоднократно бит своими бывшими товарищами.
  
  Возвращаясь к теме русской правозащиты, назову вторую общественную организацию, которая, как и Консервативная правозащитная группа, много лет достаточно успешно занимается правозащитной деятельностью. Это возглавляемое Михаилом Бутримовым общественное объединение "Мой двор". Примечательно, что "Мой двор", как и Русское общественное движение, и Консервативная правозащитная группа, уделяет большое внимание градозащитной деятельности. В частности, именно благодаря усилиям "Моего двора" были остановлены попытки незаконного строительства мечети в одном из зеленых парков Москвы.
  
  Таким образом, подводя итоги, могу сказать, что, несмотря на все более широкую популярность темы, реально русской правозащитой занимается очень мало людей, и наши успехи на ее поприще являются, мягко говоря, весьма ограниченными.
  
  Так что на сегодняшний день, на мой взгляд, нам требуется не только объединение организационных усилий, но и чрезвычайно серьезный пересмотр стратегии и тактики.
  
  В своих дальнейших рассуждениях я буду опираться не только на то, о чем я уже написал, но и на другие обстоятельства, хорошо известные тем, кто в теме.
  
  Первое. Значительная часть попыток, связанных с русской правозащитой, провалилась из-за излишней ориентации на молодежную субкультуру "правых". Прежде всего, это касается провала ДПНИ. Убедившись в том, что им не удается выйти со своим месседжем к широкой аудитории простых русских людей, но, желая быть лучше первыми парнями на деревне, чем вторыми где бы то ни было, братья Поткины стали ориентироваться ради сохранения своего лидерства на замыкание в правом субкультурном гетто.
  
  В результате, вместо разумного правозащитного проекта по борьбе с незаконной миграцией, ДПНИ достаточно быстро превратилось в смешную субкультурную секту.
  
  Вывод из этой ситуации, на мой взгляд, заключается в том, что потенциальный аудитории и социальной базой русских правозащитных организаций должно являться право-консервативное большинство нашего народа, а не субкультурное гетто правой молодежи.
  
  Разумеется, с правой молодежью необходимо работать. Но, настоящие лидеры не должны бояться "погладить школоту и карланов против шерсти". Мы должны твердо понять, что погоня за дешевой популярностью неизбежно приводит к превращению правозащитной деятельности в клоунаду.
  
  Второе. Требуется чрезвычайная осторожность в деле "защиты политзаключенных". Разумеется, никакая экзотичность или эксцентричность политических убеждений того или иного человека не должна препятствовать защите его законных прав в случае, если он подвергся уголовному преследованию явно и исключительно по политическим соображениям.
  
  Так, я, мягко выражаясь, чрезвычайно далек от политических взглядов Константина Душенова или Антона Мухачева. Но это не мешает мне понимать, что сидят они абсолютно ни за что, практически "за одни слова".
  
  Совсем другое дело, когда доказано, что "кандидат в политзаключенные" кого-то убил. Здесь требуется проявлять максимальную осторожность.
  
  Разумеется, есть случаи, когда убийство является проявлением гражданского мужества и даже героизма. Это, например, случаи убийства насильника родственниками жертвы изнасилования или убийство засвидетельствованных педофилов. Разумеется, признать такие убийства оправданными можно только в том случае, когда коррумпированное правосудие отказывается защищать законные права граждан.
  
  Несколько сложнее, но в принципе, относится к тому же классу, ситуации связанные с убийствами во время конфликтов с агрессивными бандами, как это происходило в Кондопоге, Сагре или Харагуне.
  
  Но приравнять к названным выше "убийцам-героям" малолеток, которые убивают таджикских дворников или якутских шахматистов, равно как и неизвестных нам на сегодняшний день лиц, которые убили Станислава Маркелова и Анастасию Бабурову, невозможно ни при каких условиях.
  
  Особенно опасными представляются мне рассуждения Александра Севастьянова, который прямым текстом написал пару лет назад на страницах АПН.ру, что убийцы таджикских дворников являются выражением коллективного духа русского народа. И я должен сказать, что для меня является совершенно загадочным, что ни лично Александр Севастьянов, ни опубликовавший его текст АПН.ру, не получили никаких предупреждений от органов по борьбе с экстремизмом, которые в других ситуациях прессуют людей за гораздо меньшее. Что, как говориться, не может не наводить на мысли ...
  
  Также мне представляются весьма опасными намеки Константина Крылова на какое-то "подпольное крыло национального движения". Мы должны твердо заявить. Никакого подпольного крыла национального движения не существует. Убийцы таджикских дворников являются не подпольщиками, а убийцами. И к русскому национальному движению никакого отношения не имеют.
  
  И, наконец, третье. Нам пора добиться общего согласия по поводу провокационной деятельности и провокаторов. Характерным примером, на мой взгляд, являются действия Владлена Кралина (Владимира Тора) и уже помянутого выше Алексея Барановского по клеветническому обвинению Дмитрия Феоктистова в том, что он, якобы, "сдал органам" своего друга Данилу Константинова, клеветнически обвиняемого в убийстве.
  
  Одновременно с защитой Даниила Константинова и других политзаключенных, сидящих в колониях и следственных изоляторах по клеветническим обвинениям, мы должны, наконец, очистить атмосферу от таких провокаторов как Алексей Барановский и Владлен Кралин, и создать для них такую ситуацию, чтобы у них, как говорится, земля горела под ногами.
  
  Мне кажется, выполнение этих простейших этических или даже санитарно-гигиенических ограничений в деле русской правозащиты должно сильно продвинуть нас тактически в направлении к успеху. Стратегически же нам успех и так гарантирован. Поскольку наше дело правое - победа будет за нами!
  
  Статья из сборника "Правый Консерватизм - 2", опубликованного к круглому столу Право-Консервативного Альянса 19 мая 2012 г.
   http://modus-agendi.org/articles/293
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Долг феникса. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-2"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"