Мизина Тамара Николаевна: другие произведения.

Хайрете о деспойна гл 14

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"
Конкурсы романов на Author.Today

Летние Истории на ПродаМане
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Что проще: одной женщине угодить двум мужчинам или одному мужчине угодить двум женщинам?

   гл. 14. Муж и любовник.
  
  Подглава 14.1.
  
   Что хотела и что добивалась Лаодика от мужа, не сказала бы и она сама. Заставляя римлянина постоянно думать о себе, и в этом ей невольно помогали все окружающий, Тень даже не задумывалась, что из этого получиться, так же, как не задумывалась о будущем своего любовника. И думать не хотела, не видя в результате никакой радости и увлекаясь интригой, как таковой. Ацилий ждал её, но не в комнате, а в ванной, спрятавшись за занавесью, где, предупреждённая Наидой Лаодика нашла его.
  - Приветствую вас, госпожа моя. Могу ли я чем-нибудь услужить вам?
  - Ступай в приёмную, сухо оборвала его молодая женщина. Ацилий прижал к губам, в знак молчания, пальцы, попятился из ванной в комнату. Наида с жадной сосредоточенностью рассматривала кошель, равнодушно брошенный Лаодикой на столике. Небрежно развалившись в кресле и расправляя складки смявшейся тоги, мужчина потребовал, как нечто само собой разумеющееся: "Подай сюда". Рабыня резко вскинула голову и одарила сына патриция таким взглядом, что он почувствовал себя заговорившей букашкой и мгновенно вспомнил, что здесь, в этих комнатах, занимает куда более низкое, по сравнению с любимой и доверенной служанкой, положение. Наида ещё раз обошла вокруг столика, почти облизывая глазами деньги, но коснуться их не посмела и, с вздохом, удалилась в спальню, оставив Ацилия в одиночестве.
   Из ванной Лаодика, вопреки обыкновению, вышла одетая. Конечно, тонкая ткань, облепив влажное тело, скорее обрисовывала, нежели прятала его, но факт оставался фактом. Наскоро разобрав гребнем влажные волосы, молодая женщина оглянулась. Встретившись глазами с Тенью, Ацилий приподнялся, намереваясь встать, но два быстрых, небрежных взмаха рукой, остановили его движение. Лаодика вплотную подошла к любовнику, положила руки ему на плечи, серьёзно и сосредоточенно разглядывая лицо римлянина. Ацилий молчал и улыбался, стараясь хотя бы улыбкой дать понять своенравной госпоже, как счастлив тем, что ей приятно разглядывать его лицо. Лаодика поправила ему прядь волос, чуть сжав плечи, подтолкнула вверх, отступила на пол шага. Авиола поднялся. Теперь он на целую голову возвышался над служанкой Цезаря.
  Сегодня Тень была в редкостно добром расположении духа. Вот она сдвинула ткань тоги на его плече, давая понять, что ей уже не достаточно любоваться только его лицом. Авиола осторожно удержал её руку, попросил: "Позвольте, я сам". И Тень опять не рассердилась, а лишь отступила ещё на пол шага. Он снял тогу, под которой оказалась не обычная туника, а короткая эпоксида, закреплённая только на левом плече да по бокам. Раздеваясь, римлянин на миг опустил голову, а когда поднял её, - Лаодика уже сидела в созерцательной позе в кресле.
  С выверенной робостью, римлянин приблизился и опустился на пол возле её ног, положил голову ей на колени, стараясь не потерять из поля зрения лицо и глаза госпожи. Понимая, что подобное старание должно быть поощрено, Лаодика кончиками пальцев погладила юношу по обнажённому плечу, по груди - гладкой, очищенной от волос, лениво сдвинула узкую полоску ткани, удерживающую скудное одеяние. Римлянин быстро откинулся, опираясь на одно колено, раздёрнул узел пояса. Одежда тут же упала на каменные плиты пола. Вялому взгляду Тени Цезаря открылось прекрасное, почти светящееся от лёгкого, выцветшего уже загара, тело. Рука Лаодики опять потрепала его по плечу, подтолкнула в сторону узкого ложа. У лежака Ацилий оглянулся и, указав на него рукой, сделал вопросительное лицо и безмолвно шевельнул губами, "спрашивая": правильно ли он понял желание госпожи. "Ложись" - великодушно подтвердила Лаодика, вставая. С привычной для Ацилия сосредоточенностью, она поправила его позу, после чего провела юноше ладонью по глазам и предупредила: "Лежи так и не двигайся".
   Нет, это не было привычной для Авиолы игрой в "замри". Замирать всегда полагалось на половине движения, сейчас же он свободно лежал на спине, да и любовница его, кажется, не собиралась заниматься созерцанием. Что-то холодное коснулось кожи под горлом. Авиола вздрогнул, не смея, однако нарушить приказ Тени. Холодные, маленькие предметы ложились один подле другого: сперва на грудину, потом параллельно основной линии и юноша понял, что любовница нарисовала у него на груди символическую, оперённую стрелу, опускающуюся от горла и опирающуюся остриём на солнечное сплетение. По телу Авиолы прошла зябкая дрожь. Несколько предметов обозначили под левым соском сердце, несколько легли на ключицы. Лаодика отступила, то ли любуясь, то ли примеряясь. "Открой глаза" - разрешила она, наконец. Ацилий повиновался, скосив их до рези, и тут же обмяк: на его груди любовница разложила золотые монеты.
  Глядя в сияющие от восторга глаза юноши, Лаодика раскладывала у него на груди золото, рисуя то ожерелье, то пояс, то просто нечто неопределённое. Завершив очередной рисунок, она каждый раз некоторое время сосредоточенно созерцала дело своих рук. Вдруг, резко сдёрнув висящее покрывало, она накрыла им обнажённое, осыпанное золотом, тело и, столь же резко отвернувшись, ушла в спальню. Ацилий показалось, что он увидел на её лице выражение обиды. Поспешно стряхнув с себя монеты на ложе и прикрыв их покрывалом, он бросился за ней. Лаодика уже лежала на кровати и смотрела в пустоту пере собой.
  - Чем я обидел вас, госпожа?
  Не меняя позы, она ответила обычным, рассеянным тоном:
  - Ничем.
  - Госпожа не сердится на меня?
  - Ну, что ты! - она опёрлась на локоть, потрепала его по подставленной щеке. - Просто мне захотелось сделать тебе подарок.
  - Благодарю вас, госпожа - он прижал её руку к губам. - Благодарю.
  - Что тебе сказал Вителий?
  - Он запросил...
  - Сколько ему не хватило?
  - Десять тысяч, госпожа.
  - Десять так десять, - освободив руку, она опять потрепала его по щеке. - Утром возьмёшь кошель на столе. На разницу купишь мне какую-нибудь безделушку.
  Благодарные поцелуи, которыми любовник покрыл её руки, не могли бы быть жарче и чувственнее. Ацилий Авиола сегодняшний превзошёл сам себя. Тело его пылало сухим жаром, поцелуи жгли, а ласки были столь исступленны, что Лаодика сразу поняла, в чьих руках побывал её любовник. Подбадривая его, она даже снизошла до ответа на пару поцелуев...
   Кое-как выровняв дыхание, Ацилий поспешил приступить к допросу:
  - Госпожа довольна мной сегодня? - просящий тон, подобострастный взгляд так и молили о согласии, и Лаодика согласилась:
  - Довольна, довольна
  - Госпожа любит меня?
  - А что я, по-твоему, делала?
  - Госпожа жестока. Я готов для неё на всё, но первый для госпожи её муж, который даже не удосуживается войти в спальню моей госпожи. Разве это справедливо?
  - Он мой муж.
  - Госпожа говорит так, будто ей абсолютно безразлично кто её муж. Будь мужем другой, - госпожа говорила бы то же самое.
  - Да.
  - Я люблю мою госпожу, я служу ей душой и телом. Неужели, если бы мужем госпожи был бы я, госпожа так же изменяла бы мне с любовниками и так же холодно отвечала им на их мольбы?
  - Да.
  - Не верю, госпожа. Ласками, я насытил бы мою госпожу так, что она и смотреть не захотела бы на других мужчин. Я бы ни на шаг не отходил от моей госпожи, ловил бы её взгляды, предугадывал её желания, я бы...
  - И что тебе мешает жениться на мне?
  - Госпожа - жена другого. Холодного и равнодушного. Его преимущество передо мной только в том, что его лицо приглянулось Госпоже Рима. Если бы ни это, я бы на коленях молил мою прекрасную госпожу стать моей супругой!
  Во время этой длинной тирады, Лаодика приподнялась на локте, разглядывая любовника так, будто увидела его впервые, когда же он замолчал, сказала:
  - Завтра утром иди к высокороднейшей Цезонии, расскажи ей как ты любишь меня, скажи, что давно уже мой любовник и попроси соединить нас в браке. О разводе не беспокойся. Эмилий с радостью даст его мне по первому же требованию. Завтра будет сыграна свадьба.
  Авиола побледнел. Лицо его покрылось мелкими капельками пота. Быть любовником Тени, - куда ни шло. Мало ли их у неё было? Мало ли всадников и патрициев ублажают чужих жён ради собственной выгоды?! Но при всех объявить о своём желании взять в законные жёны Палатийскую Волчицу? Этого он не хотел.
  - Госпожа рассудила на редкость мудро. Я так и сделаю, но не завтра. Я не могу допустить, чтобы моя свадьба устраивалась на чей-то счёт, и чтобы все говорили. Будто я взял жену перед выборами, ради её влияния. Кроме того, нужно время, чтобы предупредить родственников и друзей...
  Лаодика потянулась к столику в изголовье кровати, взяла шпильку.
  - ...Простите, госпожа. Не знаю, чем я провинился, но простите...
  Вывернув Авиоле руку, Лаодика дважды всадила в неё бронзовое, золочёное остриё, стараясь, чтобы уколы приходились на старые раны, сказала вяло:
  - В следующий раз не ври, если тебя к этому не принуждают, потому, что на мне ты женишься, только под страхом неминуемой смертной казни, так же, как сделал это Элиан.
   ....................................................................
   Кто посмеет зайти в её спальню? Кому это прейдет в голову? Авиола спал, закутавшись в покрывало, а в приёмной, Лаодика вместе с Эмилием Элианом всерьёз обсуждала обстоятельства и условия, при которых сможет получить желаемую должность сын Публия Лабеоны. Кроме всего прочего. Тень потребовала от сенатора оказать на выборах поддержку Эмилию Элиану.
   Наедине с женой, Эмилий срезу же перешёл на упрёки:
  - Разве я просил тебя об этом?
  - Нет. Но мне это ничего не стоило, вас ни к чему не обязывает, а Цезония будет довольна. Надеюсь, - последний довод вас убедил?
  - То, что в изворотливости тебе нет равных, - известно всему Риму, - буркнул Эмилий.
  Лаодика не ответила, но во взгляде её юноша прочёл безмерную скуку.
  - Скорее прошёл бы этот месяц, - вздохнула она, словно бы не сдержавшись. - Клянусь Дейрой и Гекатой, но ваши насмешки, Эмилий Элиан, способны раскрошить самое стойкое терпение, а ваше упрямое желание вывести меня из равновесия, - вгоняет в сон, так как любое морализаторство всегда невыносимо скучно. Послушай, римлянин, может быть мне самой попросить Цезонию о разводе?
  Эмилий оцепенел, глядя на неё округлившимися от удивления глазами:
  - Я надоел тебе? - спросил он, наконец, растерянно.
  - Давно и абсолютно. Я даже не понимаю, почему ради тебя отказываюсь от забав с хорошенькими мальчиками. Впрочем, это не трудно исправить.
  - Ты... - Эмилий осёкся, не зная, как сформулировать вопрос: "Изменишь мне?" - но кто он такой, чтобы она могла изменить ему? "Нарушишь волю Цезонии?" - но Госпожа Рима только посмеётся, узнав, что Тень взялась за прежнее. - Если тебе так нужен мужчина...
  - Да никто мне не нужен! - резко оборвала Лаодика мужа. - Я - жрица Кибелы-Реи. Я - храмовая жрица. "Пять сов" Знаешь, что это означает?!
  - Знаю.
  - А если знаете, то не злите меня больше своими поучениями: что мне делать, что мне не делать... В своих делах я отлично разберусь сама. Как-никак до сегодняшнего дня разбиралась и неплохо, - нарушая правильное течение речи, вдруг, казалось бы, из ничего, возникла мысль: "А зачем я опять вру? Меня абсолютно не трогает ни сам римлянин, ни его насмешки. Я к нему равнодушна. Это правда. Но зачем я разыгрываю неравнодушие?"
  - Прости, - страха во взгляде юноши почему-то нет. Эмилий лишь растерян, но и это неважно. - Мои упрёки, действительно, нелепы. Я просто не задумывался о том, что говорю.
  - Так же, как не задумываетесь о том, что именно вы хотите.
  "А чего хочу я? - всплыла опять абсолютно ненужная мысль, - И могу ли я хотеть чего-либо, если мне всё безразлично. Если самый мой неудачный бросок не приносит моему противнику победы, а мне - поражения?" Римлянин опять молчит и смотрит виновато. Он ведь и в самом деле не думал о том, что хочет добиться упрёками от своей жены.
  - Обещаю, больше ни упрёков, ни насмешек не будет. Ты, как всегда права: я не думал о том, чего я хочу. Может быть тебя?
  Но Тень не приняла шутку:
  - Эмилий, вы не выспались.
  - Если ты так говоришь, значит, мне лучше уйти, но перед тем, как я уйду, я хочу просить тебя: пусть наши с тобой сегодняшние обидные слова останутся только словами. Не надо соблазнять мальчиков, если они тебе, к тому же, абсолютно безразличны. Не делай этого...
  - Опять упрёки, - философски подвела итог его речи Лаодика.
  - Нет, никаких упрёков. Сейчас я ухожу. Встретимся мы только на пиру и там я, клянусь рожей Момуса, буду так мил и любезен, что все матроны изведутся от зависти.
  - Не на пиру, а в театре. Богу смеха и радости, доброму Момусу, там самое место.
  - Как прикажет моя царица, в театре, так в театре....
   С К У Ч Н О !!!!!
  
   - Может мне действительно развестись с ним и выйти замуж за тебя?
  Авиола подобострастно засмеялся:
  - Неужели мне угрожает смертная казнь?
  - Давно. В первый же день я предупредила, что убью тебя, как только ты мне надоешь...
  Авиола опять засмеялся, словно услышал на редкость удачную шутку.
  - И, кажется, ты мне уже надоел, - толчком она опрокинула любовника на спину. - Какую смерть ты бы предпочёл?
  - Весёлая улыбка мужчины, казалось, вот-вот переломится гримасой ужаса:
  - В ваших объятиях, госпожа. От необычайной любви к вам. Но госпожа, конечно, шутит над своим рабом?
  - Я думала, что ты выберешь что-нибудь попроще: удар кинжалом, - палец коснулся его груди под левым соском, - или вскрытые вены...
  - Госпожа очень смешно шутит! - деланный смех отдавался рыданиями ужаса.
  - Впрочем, это было бы несправедливо: умереть, не потратив подаренное за любовь золото. Подарю-ка я тебе в придачу к золоту ещё два дня. Может быть, через два дня у меня опять появится аппетит на это живое мясо? - Тело под её ладонью было влажным и трепетным. Отвечая на ласку, Авиола извивался, постанывал сквозь зубы. На этот раз он не лгал. Лёгкие касания руки, отдавались судорожной дрожью во всём его красивом, крепком, полном здоровья и жизни теле.
  - Довольно, - рука дважды, несильно похлопала его по щеке. - Бери деньги и ступай. Десять тысяч доплатишь Вителию, остальное, - твоё. Через два дня, вечером, жду как обычно.
  В один прыжок Авиола оказался на ногах, склонился в поклоне, целуя край её одежды, но Лаодика уже забыла о нём. Итак, у неё есть одна спокойная ночь и пылкий любовник на ночь последующую. Римлянину же обеспечены два ужасных дня ожидания. Подарить пять тысяч, а потом перепугать до полусмерти... Впрочем, ей действительно надо отоспаться после празднества. Не от недостатка ли сна появляются у Тени Цезаря нелепые мысли о нужности и верности её поступков?
  
  Подглава 14.2.
   .............................................
  Если неравнодушие к жене - достоинство, то Эмилия Элиана, уходящего от своей жены, можно было считать идеальным мужем. Только вот чувство, испытываемое им к жене, было чувством ненависти. Неосознанно (так он думал), женщина каждый раз оскорбляла его. Не только как римлянин, но просто как мужчину. Стоило им сойтись, - он начинал вести не как гражданин великого рода, а как вздорная бабёнка. Все насмешки, издёвки, которые он обрушивал на жену, как только они оставались наедине, его мелочная обидчивость, - всё это было достойно ревнивой, неумной супруги. Ведь это ему, утомлённая его капризами женщина, пригрозила, если он не образумится, завести любовника! Да не будь ему дорога честь фамилии, он бы нашёл, что ответить этой дряни, а теперь? Он унизился до намёка, что де он и сам... А что в ответ? Отказ! Ей никто не нужен. Ни он, ни другие. Бессердечная, бесчувственная тварь! Неужели она действительно не любит никого, кроме этого лысеющего выродка? Неужели его жена любит Калигулу? Калигулу, который не снисходит даже до того, чтобы рассердиться на распутные выходки своей наложницы?! Или не смеет рассердиться? Нет. Невозможно, чтобы прицепс Рима боялся своей рабыни. Он просто презирает её любовь... Неужели он, Эмилий Элиан сходит с ума? Что ему за дело до Цезаревой служанки?! Через месяц он даст ей развод, и они благополучно забудут друг о друге. Ей на это не понадобится много времени. Скоро он получит должность. Её стараниями... Да пусть она провалится к Плутону, эта девка! Какое право она имеет распоряжаться чужими судьбами?! Какое право она имеет распоряжаться его судьбой?! Пусть даже её решения - наилучшие, но это его жизнь, его судьба, его карьера! И решать всё должен он, сам!
  И всё-таки придётся смолчать, придётся любезно улыбаться, поправлять ей шарф, подвигать скамеечку под ноги, проделывая всё, что делает опытный волокита, соблазняющий наивную провинциалку. Все, конечно, будут потешаться над ним, но ещё больше насмешек он услышит, если вздумает показать свой норов. Да подшучивают над ним сейчас больше из зависти. Ещё бы! Палатийская Волчица, Тень Цезаря, в некоторые дни укладывавшая в свою постель по дюжине юнцов, с восхищением принимает ухаживания мужа! За всё время замужества - никого близко к себе не подпустила! Какой счастливец этот Элиан! Рабы! Подлые рабы! Да что они понимают, побитые собаки!.. Итак, сейчас он пойдёт к Марку Скутарию, возьмёт отдельную комнату, потребует вина и прикажет привести Гату. Девчонка сходит с ума по мужу обожаемой ею Тени. С ней будет легко. Ну, а потом он конечно поспешит в театр. Нельзя же надолго оставлять в одиночестве нежную и обожаемую супругу!
   ........................................................
   Марк Лепид проснулся, кажется, ещё более измученный, нежели лёг. Разбуженные воспоминания о подробностях казни Эмилия Лепида, всю ночь, как кошмар преследовали его. Приговор изменнику, по воле Цезаря должен был вынести и вынес отец изменника. Доказательства оказались столь бесспорны, что ни один, даже самый ловкий адвокат, буде таковой, не сумел бы пошевелить ни единый пункт обвинения. Заботясь о чести фамилии, Цезарь даже скрыл часть писем с именами сестёр, но и это не могло изменить кару, заслуженную Эмилием. И отец вынес приговор сыну: раздеть догола, зажать голову и руки в колодки и засечь розгами насмерть.
   И снова Марк видел лицо брата. Взгляд Эмилия был обращён не на родственников, ни на судий, ни на убитого горем и позором отца. Эмилий смотрел на того, чью гибель замышлял, на друга, которого предал, на Калигулу. И Юлий снизошёл до его молчаливой мольбы: "Отцы-сенаторы, - обратился он к судьям, - вина этого человека доказана. Как один из вас, я не могу ни отменить приговор, ни изменить его, но как простой гражданин, не способный забыть о дружбе, так низко и безжалостно растоптанной преступником, в память о дружбе, я молю вас, отцы-сенаторы, заменить законную и справедливую казнь на более милостивую и не столь жестокую". Отцы-сенаторы, конечно, вняли просьбе. Эмилий Лепид был просто обезглавлен, и даже не палачом, а войсковым трибуном Декстром.
   Бесспорно, Калигула страдал тогда и, именно поэтому, стремился разделить своё страдание с другими. Но потом-то он видел в подобном забаву. Скольким людям он потом причинил зло, вначале под воздействием прихотей, а потом и движимый алчностью?! Почему никто из пострадавших не мстит? Боги, до чего спесив и ничтожен Рим, попирающий слабого и склоняющийся перед сильным. Не зря Тень выбрала Авиолу. Настоящий римлянин: труслив, жаден, груб, похотлив, нагл и спесив до крайности. А Гесиона утверждает, что, играя на слабости Тени к этому ничтожеству, можно добиться власти! Кого она хочет обмануть? Да она сама стремится подчинить себе всех и вся. Не даром Лаодика так быстро выставила её тогда, на галере. Вот уж кого Гесиона ненавидит, так это Тень, которую называет куклой с оборвавшимися ниточками. Но такую ожившую "куклу" безопаснее бросить в очаг. Не сегодня, конечно и не завтра. Цезарь не простит убийцу. Он перевернёт весь Рим и найдёт его, если сам, к тому времени будет жив... Опасная мысль, но терпеть над собой сумасшедшего... Да и среди римлян есть люди посмелее Ацилия Авиолы...
   ................................................................
   Золото из кошелька Тени. Авиола перебирал его, пересчитывал, гладил каждую монетку. Пятнадцать тысяч сестерций. Золотой в золотой. Жаль, что пять тысяч придётся отдать Вителию. Ну, кто тянул его за язык?! Зачем он пообещал консуляру выклянчить у Тени ещё десять тысяч сверх заплаченных двадцати?! Паршивый раб вряд ли стоил дороже пяти-шести тысяч.
   Ещё больше эта мысль разозлила Авиолу, когда он узнал, что Азиатик так и не появился. Тут Ацилий разгневался всерьёз. Отсчитав из кошелька, пять тысяч, он поколебался, ссыпал деньги обратно, потом опять отделил их, решив, что по дороге может сам купить чего-нибудь. Вспомнил Гесиону, поморщился. Конечно, рабыня ему понадобится, но не сейчас. Лучше он возьмёт девку на ночь. Её "уроки" полезны и приятны. Пожалуй, следовало бы подарить ей что-нибудь, следовало бы отблагодарить хозяина рабыни, но это можно сделать в другой раз. А Вибия... вот ведь настырная баба! Сама же напоила его тогда и затащила в постель, а теперь изводит патетическими письмами!
   Луция Вителия он нашёл в общественных термах (банях). Уважаемый сенатор разогревал своё тело, опуская и поднимая тяжёлые, свинцовые гири. Подойти к консуляру и первым заговорить с ним Авиола всё-таки не решился. Но Вителий не заставил молодого человека изнывать в ожидании, подошёл, поприветствовал, заодно посетовал благодушно:
  - ...к чему такое беспокойство. Разве нельзя было отдать деньги управителю, взяв с него расписку?
  - Я видел управителя, видел расписку, видел купчую, но Азиатика до сих пор нет в моём доме.
  - Да как же ему быть там? - опять добродушно удивился сенатор. - Он уже неделю ждёт Харона на берегу Стикса. Ночью, когда раб возвращался от Тени, его зарезали в одном из закоулков Сабуры
  - Так он мёртв?
  - Мертвее не бывает. Я сожалею, что подарок Тени ускользнул от вас, но ... такова воля Судьбы. Кстати, пять тысяч вам останутся.
  - Пять тысяч?! Вы уверенны, что я отдам вам ещё пять тысяч сестерций за вороний корм?! Вы хотите слишком много!
  - Разве деньги даёте вы? Мне кажется, деньги даёт ваша любовница, потому что считает справедливым оплатить испорченную по её вине вещь. Не выгони она раба среди ночи, его не убили. Впрочем, я не настаиваю. Я сразу сказал вам, что двадцать тысяч - справедливая цена.
  - Не настаиваете? А я не дам вам ни асса, даже если бы вы и настаивали! Вы и так получили лишнее! А может вы, спрятали раба? Услали куда-нибудь?
  В глазах Вителия появились недобрые огоньки. Тень поступила по отношению к нему честно, но этот красавчик... Судя по всему, он сейчас в фаворе, но на долго ли? Тень, как и всякая тень, зыбка и непостоянна...
  - ...Я требую, чтобы вы вернули деньги!
  - Обращайтесь в суд, - холодно оборвал собеседника сенатор, отворачиваясь.
  - И обращусь! - крикнул ему в спину Авиола. - Не думайте, что сможете затянуть дело и избежать уплаты! Я добьюсь справедливости!
   .......................................................
   Это, конечно, должно было произойти. На день раньше, на неделю позже, но должно. Связь с Тенью, пусть только на одну ночь, была наипростейшим способом получить доступ к милостям Цезаря. С замужеством служанки молодые, красивые и честолюбивые юноши оказались забыты. Так требовалось по правилам игры, и Лаодика подчинилась. А вот молодые люди подчинились не все. Впрочем, это тоже входило в правила. По выражению лица Наиды, Лаодика поняла, что за гость ждёт её в приёмной, и не удивилась. Кто удивляется, если сбывается то, чего давно ждёшь? Удивляться сейчас предстояло провожающему жену Эмилию. Эмилий был не просто удивлён. Он был оглушён.
   "Хайрете о деспойна, - этим приветствием встретил их Метий Приск - юноша шестнадцати лет отроду, из древнего (где уж тут равняться Элианам), патрицианского рода. - Госпожа звала меня, и я пришёл". Чёрные, завитые, ухоженные волосы мальчика подобны лепесткам гиацинта; кожа щёк смуглая и бархатистая; тёмно-синие глаза с фиолетовым отливом; длинные, по-девичьи изогнутые чёрные ресницы и бархатные, сходящиеся на переносице, римские брови; нос с горбинкой и красиво очерченными ноздрями; лёгкая синева над верхней губой; мягкие, пурпурные, жаждущие поцелуев губы, - не любовник, а мечта. Эмилий ясно видел призывную улыбку мальчика, трепетный румянец на его щеках. Белизна, уложенной мелкими складками тоги, резала глаз, а изящные, никогда не знавшие работы пальцы с нежно-розовыми ногтями унизаны перстнями и кольцами. Юнец был разодет в пух и прах. Только одна мелочь отличала его от подобных ему франтов, - ни на волосах, и на коже ни на одежде не было нанесено ин единой капли благовоний.
  - Клянусь милостями Великой Матери, я счастлив, что жрица снизошла до меня, - Метий поднялся и теперь шёл к Эмилиевой жене, намереваясь обнять. В сердце Эмилия гордость боролась с гордостью. Одна половина гордости требовала уйти. Молча, не вступая ни в какие, никому не нужные объяснения. Другая же половина требовала остаться и никому не уступать, даже если для этого придётся применить силу, вызвав гнев Тени. Подчиняясь последнему побуждению, он преградил юнцу путь, отстраняя его от данной Цезонией супруги.
  - Жаль, что твой муж не даёт мне обнять тебя, моя царица, не даёт покрыть поцелуями твоё лицо, ласками твоё тело. Может быть, будет лучше, если он покинет нас?
  - Эмилий не будет мешать.
  Такого удара в спину Эмилий всё-таки не ожидал. Резко повернувшись, он спросил, из последних сил сохраняя достойный вид:
  - Что мне делать? Я слушаю приказание моей госпожи?
  - Не знаю, что будете делать вы. С меня довольно знать, что буду делать я, - вскинув руку, Лаодика несколько раз нервно щёлкнула пальцами, - Наида! - и ту же приказала. - Позови Берени.
  - Что ты собираешься делать?
  - Я уже делаю.
  Когда германец и служанка вошли в комнату, Тень заговорила:
  - Берени, я не говорила раньше, я - виновата: ты не должен пускать в мои комнаты людей, если об этом не сказано в записке. Ты понимаешь меня, Берени? Никого без записки? Ты умеешь читать?
  - Да.
  - Хорошо. Ты понял меня.
  - Да.
  - Хорошо, ты не виноват. Я давно должна была сказать это. Я сказала. Иди. Скажи другим: никого без записки.
  - Да.
  - Наида, я говорила и для тебя.
  - Да, госпожа.
  - Я не виню, но без записки никого не пускай больше. Он ведь дал тебе денег?
  - Да, госпожа.
  - Я не виню. Я предупреждаю. Без записки - никого. Он показал записку?
  - Нет, госпожа.
  - Потому, что у него нет записки. Ступай. Теперь отвечай ты, сын патриция. Я звала тебя?
  - Звала? Зачем госпожа спрашивает?
  - Где записка?
  - Какая записка, госпожа?
  - Никого, кроме Юния Сура я не звала сюда одними словами. Где записка?
  - К чему она, госпожа? Разве клочок папируса что-то значит для влюблённого сердца?
  - Уходи.
  - Госпожа боится людской молвы? Что случилось?
  - Иначе тебя выкинет Берени.
  - Варвар? Варвар-раб выкинет меня? Да он не посмеет даже...
  На этот раз мальчишку перебил Эмилий:
  - Убирайся вон. Если ты немедленно не оставишь мою жену в покое, я не буду ждать помощи варвара. Я сам сверну тебе шею! - решительные слова сопровождались не менее решительными движениями. Юнец попятился к двери и, только оказавшись за ней, крикнул зло:
  - Дурак! Солдафон неотесанный! Подумаешь! Его жена! Да в Сабуре такие потаскухи на каждом углу стоят! Денарий - и любая твоя! Дурная болезнь в придачу и даром! - последние слова он выкрикивал уже с галереи.
  - Вот наглый щенок, - Эмилий повернулся к жене, ища её поддержки, но рассеянный взгляд молодой женщины нёс в себе столько равнодушия, что он осёкся.
  - Благодарю вас за помощь, Эмилий Элиан, - голос ровен. Ещё бы! Она отлично справилась бы сама. Сколько у неё было таких скандалов?! Пять сов... Неужели, в храме её брал любой, заплативший в храмовую казну десять ассов? Сколько же мужчин, проходило через её объятия ежедневно, чтобы вечером она могла внести в храм пресловутые пять тедрахм?
  - Тебя, как я вижу, случившееся не удивляет?
  - Меня уже ничего не удивляет. Боюсь, что скоро всё это перестанет удивлять и вас.
  - Неужели я такой наивный? Мальчишка приходит к моей жене, лезет к ней, прямо у меня на глазах, и я должен быть спокоен?
  - Эмилий Элиан мне ничего не должен. Что же касается наглости сына патриция, то сын всадника, скоро убедится, что и это - не придел. Тогда он поймёт моё равнодушие.
  - Не знаю, смогу ли я такое понять!
  Некоторое время, юноша молчал, потом, не выдержав, спросил:
  - Ты действительно была храмовой гетерой?
  - Да.
  - С любым за денарий... Сколько же мужчин входило в тебя за ночь?
  - В зависимости от моего везения и их щедрости: десять, пятнадцать.
  - Ну, ты и потаскуха!
  - Нет, вы не правы. Не потаскуха, а Земное воплощение Великой Матери Кибелы-Реи-Ашорет-Иштар. Через служанку Всебогини паломник соединяется с самой Кибелой-Реей.
  - Ты веришь в эту чушь?
  - Это не чушь.
  - Чушь. На этой сказочке обогащаются храмы. Половина доходов каждого восточного храма складывается из медяков, заработанных храмовыми рабынями-проститутками.
  - Пошёл вон.
  - Дура! Фанатичная дура!
   Теперь Эмилий знал, что его жена не всегда равнодушна, но радости от этого открытия не испытывал. Юноше было горько, что когда-то его жена принадлежала каждому за денарий. С тем, что его женили на проститутке, Эмилий уже начал свыкаться. Обидным было, что женщина не видела в своём прошлом позора, что по детски верила в справедливость жрецов Великой Матери. Эмилий не стал ждать, когда ему второй раз укажут на дверь. Тень, если захочет, всегда настоит на своём. Стоит ли напрашиваться на ещё одно оскорбление? Завтра, на людях, она будет почтительна и внимательна. Что ему ещё надо от служанки Цезаря? Что она ещё может дать ему, кроме ровного обращения, прилюдного уважения, желанной должности городского эдила? Чего ещё он хочет от жрицы Кибелы-Реи.?
   После этой размолвки на душе у Лаодики остался осадок. Лёгкий, но неприятный. Сама виновата. Зачем говорить правду римлянину? Она использует римлянина в своих целях так же, как до него использовала других, и как будет использовать следующих после него. К чему откровенность? Вот за эту глупую откровенность она и расплатилась.
   Сон путал ресницы желанным видением: над ней склонился прекраснейший из людей - Филемоний. Филемоний: любящий одно или любящий одну. Если Филемоний и любил что-то, то только мудрость. А она? Кто для него была она? Служанка, глупая деревенская девчонка. Как страдала она, поняв, что полюбила! Каждый раз, когда взгляд её случайно задевал... а задевал он господина часто и всегда, конечно же, случайно... в сердце поворачивалась тупая игла боли, потому, что она вспоминала всех, для кого была минутной любовницей, вспоминала отвращение от физической близости, от необходимости красть, ужас, испытанный ею, когда её застигли на месте преступления. И, главное, вспоминала, что Филемоний всё про неё знает. То безумие закончилось в маленьком бассейне, из которого её выволок учитель, по его словам, почуявший неладное. Когда же она, захлёбываясь стекающей с волос водой и слезами рассказала ему о своих страданиях (не о любви, нет), он только покачал головой:
  - Но ты ещё ни разу не была, ни с одним мужчиной.
  - А как же...
  - Это была не ты. Объятия паломникам открывает сама госпожа этого храма. Именно с ней соединяются ищущие благодати мужчины.
  - Но...
  - Попытайся понять это, милая девочка: паломник через служанку соединяется с самой Великой Матерью. Иначе, зачем люди идут в храм? В любом городе в достатке доступных женщин.
   Мысль, высказанная учителем, несла успокоение, хотя принять её Лаодика смогла не сразу. Позднее, поняв нелепость предрассудков, держащих людей в узде, она даже удивлялась: сколько терпения и времени потратил мудрейший учитель, чтобы избавить её от желания смерти. Потом. Многое случилось потом. Законы перестали быть сетью, сковывающей движения. Освоенные, изученные, они стали послушными орудиями её разума. Теперь она не глупая девчонка. Мысли и страсти любого для неё как развёрнутый свиток. Никто не в силах противостоять её разуму, её воле, как никто не в силах противиться её госпоже: Кибеле-Рее Фригийской. Достойная и завидная участь. Но откуда тогда возникают в её сердце сомнения? И снова склоняется над ней лицо возлюбленного учителя. Седые волосы серебряными волнами смыкаются с серебряной же бородой, синие глаза смотрят мудро. Сколько раз утешал он её разумной речью, разгоняя страх и печаль, сколько драгоценных поучений выслушала она из его уст. Он сделал из неё то, что она есть. Всем, что знает, она обязана ему, возлюбленному учителю своему и господину...
  
  Подглава14.3.
   Ночь блаженства, ибо для Лаодики ночь, проведённая в грёзах и воспоминаниях, стала истинной ночью наслаждения, закончилась. Сладостное пробуждение завершило столь же сладостный сон. А вот Ацилию Авиоле пробуждение после пылкой и страстной ночи в объятиях прекрасной Гесионы принесло страх. Наступил день. Возможно, его последний день. Ацилий открыл глаза и тут же зажмурился. Может быть, он ошибся? Может ещё ночь? С некоторым усилием, ему удалось вернуть сон, на полтора часа отодвинув окончательное пробуждение, и всё-таки вставать пришлось. Гесиона уже ушла, и пожаловаться на свои ощущения Авиоле было некому. Поздний завтрак, вялое слоняние по дому, столь вялое слоняние по улицам. Ожидание вечера, смешанное со страхом...
   Замужество избавило Лаодику от необходимости всегда и везде, в присутствии императора, превращаться в его незаметную, блеклую тень, но и теперь она не злоупотребляла такой "свободой". Побыв необходимое время в обществе мужа, Лаодика незаметно перешла в ближайшую свиту Цезаря. Эмилий остался в одиночестве, но сама Госпожа Рима соизволила заметить его. Личный нуменклатор Цезонии пригласил Эмилия Элиана перейти в ложу императора, что Эмилий, и вынужден был сделать, под завистливыми взглядами ближайших к нему зрителей, отвлечённых от слёзных жалоб Электры, на несправедливость царя, запретившего хоронить одного из её братьев.
  - Тихая Тень ускользает даже от своего господина?
  Эмилий вздохнул:
  - Когда у служанки столько господ, может ли маленький "господин" обижаться на то, что предпочтение отдаётся господину великому? Моя жена принадлежит к ближайшей свите Божественного.
  - Вы ревнуете? - взгляд и улыбка Цезонии вполне благожелательны.
  - Я не смею, госпожа.
  - Ах, эта скромная и незаметная Тень. Она не осмеливается отвлечь Божественного даже ради того, чтобы попросить за своего мужа, - при последних словах взгляд Цезонии заострился, но Эмилий уже усвоил первые уроки притворства и ничем не выдал своего отношения к двусмысленной фразе. - Надеюсь, ваша супруга не обидится на то, что отныне я желаю видеть вас рядом тогда, когда она считает себя обязанной быть рядом с моим супругом?
  - Счастье моей супруги в служении вам, госпожа моя.
  Взгляд Цезонии опять стал злым. Уж не смеется ли над ней этот щенок? Да нет, где ему знать обо всех тонких нитях, связывающих служанку с "господами".
  - Ваша супруга на редкость разумная служанка. Она заслужила, чтобы и Мы позаботились о ней так, как она заботится о Нашем Божественном Супруге, - улыбка Цезонии оставалось всё той же милой и равнодушной.
  - Лаодика благодарна вам, госпожа моя, за ваши заботу и внимание.
  - А как смотрите на свои обязанности вы?
  На этот раз Эмилий не смог полностью скрыть свои чувства:
  - Я счастлив, что Божественная Цезония сочла меня хоть на что-то пригодным.
  Эти слова и невольная горькая усмешка, их сопровождающая, обрадовали Цезонию:
  - Возможно, Мы в дальнейшем ещё поговорим об этом.
   .......................................................
   Растерянная Наида встретила её в дверях:
  - Госпожа, я говорила, что госпожа запретила пускать, кого бы то ни было сегодня в её комнаты, но Ацилий....
  - Я поняла. Ты не виновата.
  - У него есть записка и варвар...
  Но Лаоика не нуждалась в оправданиях служанки. Распахнув дверь, она вошла в комнату. Ацилий Авиола, измученный ожиданием, бросился ей навстречу:
  - Госпожа, прости...
  - Пришёл? Хорошо. Теперь уходи.
  - Госпожа, я...
  - Уходи. Придёшь завтра, поздно вечером, так, чтобы никто кроме Наиды и Германца тебя не видел. И тебе не кажется, что ты непристойно выглядишь? - последние слова она бросила, скрываясь в ванной.
  - Ваша одежда, "господин", - ехидно улыбаясь, Наида протягивала римлянину его тогу и тунику.
   ................................................
   "В дальнейшем" Цезонии имело не слишком отдалённое значение. Лаодика ушла с ночного пира вместе с Калигулой. Когда Эмилий, вместе с остальными гостями шёл к выходу, номенклатор Цезонии задержал его: "Моя госпожа желает говорить с вами".
   Из уважения к приглашённому, Цезония не спешила начинать приготовления к ночному сну и слуги, не смея удалиться, жались в тень колонн и статуй. Эмилию они напомнили Гату и Ноэле, приглашённых Лепидом, чтобы никто не интересовался их разговором. Впрочем, что здесь удивительного? Почтенная матрона, принимая среди ночи в своих комнатах красивого мужчину, должна была позаботиться о свидетелях своего целомудрия. Указав Эмилию на кресло, отделённое от её кресла столиком, Цезония заговорила:
  - По твоим последним словам, Эмилий Элиан, я поняла, что брак твой нельзя назвать счастливым?
  - Ну, что вы, госпожа, - начал было Эмилий, но Цезония приказала:
  - Не смей перебивать меня! Так вот, ты сам сказал, что твоя жена - моя покорная служанка. Также мы знаем, что сейчас Тень ведёт себя как достойная и уважаемая матрона, отказываясь от всяческих беззаконных связей и развлечений. Так в чём причина твоего недовольства?
  Несколько мгновений Эмилий колебался: не открыться ли Госпоже Рима. К счастью, заминка эта была не долгой и ничем не отличалась от вполне естественного размышления.
  - Мне не на что жаловаться, госпожа. И всё-таки я предпочёл бы этому браку - развод.
  - Почему?
  - Потому, что мне претит делить мою жену даже с вашим Божественным Супругом, госпожа.
  - Вот как? - задумалась матрона. - А если я скажу... нет, поклянусь Ларами, соединившими меня с Божественным Юлием, что Тень не делит с ним ложе?
  - Это невозможно. Я же сам...
  - Видел и не раз, как служанка провожает господина?
  Беспокойство сдавило юноше сердце. Где он допустил ошибку? Откуда у Госпожи Рима эта манерная растянутость речи? Что она скажет сейчас?
  - Да, госпожа.
  - А вот я никогда не видела, чтобы Тень отдавалась моему супругу, хотя и смотрела очень внимательно. Мои глаза есть там и сейчас.
  - Но...
  - Этого не может быть? Так ты хотел сказать, Эмилий Элиан? Тем не менее, так оно и есть. Вопреки молве, Тень никогда не была наложницей Цезаря.
  - Но...
  - Но что она делает там каждый вечер? Не знаю. А хотела бы знать, что можно делать на виду у десятка глаз так, чтобы ни один из этих глаз ничего не заметил. И если Эмилий Элиан поможет раскрыть эту тайну, его родственникам не долго придётся огорчаться по поводу столь недостойного брака.
  - Госпожа преувеличивает моё значение, - Эмилий растерялся. Он никак не мог поверить услышанному, и всё остальное просто проходило мимо его сознания.
  - Зачем притворяться? До тебя никто не мог увлечь её более чем не два-три дня. Ты с ней скоро две недели. Она постоянно имела двух-трёх любовников одновременно. Теперь она отказывает всем. И ты будешь уверять, что тень равнодушна к тебе?
  - Она покорная служанка, превыше всего ставящая волю своих господ...
  - Это тебе сказала она? Так вот, она солгала. Тень не признаёт ничьей воли, если эта воля противоречит её желаниям.
  - Это невозможно, госпожа. Рабыня, ведущая себя столь нагло...
  - Не получает свободу? Не получает в мужья римского всадника? А она - получила. Она знает тайну наслаждения прицепса, без которого Калигула не может провести ни одной ночи. Поэтому я так внимательно слежу за всем, что происходит в спальне Цезаря.
  - Мне жаль, госпожа, но Лаодика (Боги, ну почему он назвал служанку по имени?), Лаодика смотрит на меня, как на забавную игрушку. Я, конечно, покоряюсь всем её желаниям...
  - Другие тоже покорялись всем её желаниям. Более того, они предугадывали все её желания.
  - Я не знаю, госпожа, почему она терпит меня так долго. Может быть, ей просто нравится быть матроной?
  - Это... возможно. У меня тоже была подобная мысль. Но ты помни, что я сказала: я заплачу за тайне Тени любую цену. Любую разумную цену.
  - Я не сомневаюсь, госпожа.
  - Не сомневайся. Ступай к своей жене и постарайся вызнать её тайну.
   ..................................
   Эмилий вошёл в комнату Тени, когда та уже приняла ванну, переоделась и теперь тщательно перетирала полотном свои тёмные, короткие волосы.
  - Цезония требует, чтобы я узнал для неё твою тайну.
  - Угу, - ради такой пустяковой вести Лаодика даже не сочла нужным оторваться от зеркала.
  - Она уже пообещала мне развод, а также "любую разумную цену"
  - Не знаю, как там насчёт "разумной цены", но о разводе Госпожа Рима уже задумывается и это хорошо.
  Ответ и тон ответа вызвали у римлянина улыбку. Забавно всё-таки беседовать с Тенью Цезаря. Устраиваясь в кресле, он отозвался:
  - Я тоже так подумал. Стоит ли прилагать усилия, чтобы сорвать плод, который сам. того и гляди, свалится тебе в руки, но вот почему Цезония вздумала уверять меня, что ты - не наложница Цезаря?
  - Потому, что так оно и есть.
  От неожиданности. Эмилий даже приподнялся с кресла:
  - Так это правда?
  - Что? - Лаодика опустила ткань, повернулась к нему.
  - Ты не наложница Цезаря?!
  - Почему это опять взволновало вас?
  - Ну... - Эмилий задумался. - Необычно. Цезарь остаётся наедине с приятной женщиной и даже не пытается обнять её.
  - Не с "приятной женщиной", а с тенью, - устало поправила его Лаодика. - Покажите мне человека, который желал бы обнять свою тень?
  - Опять игра слов. Тень - это тень, а ты - женщина.
  - Возможно, что для некоторых я и женщина, но для Цезаря я тень. Серая и неинтересная тень.
  - И всё-таки...
  - И всё-таки вы решили вызнать тайну для Цезонии?
  - Нет. Твои тайны мне не нужны. От таких тайн одно беспокойство.
  - Вот и ложитесь спать. Мне кажется, после такого разговора с Цезонией, вам не следует уходить отсюда до утра. Если желаете, - Наида приготовит ванну.
  - Ванну? - Эмилию действительно стало весело. Щёлкнув пальцам, он крикнул. - Наида! - и потребовал у, выглянувшей из-за рабыни, - приготовь мне ванну.
  Иберийка бросила быстрый, как молния взгляд на свою госпожу и, не заметив ни одного знака, который смогла бы истолковать как запрет или неодобрение, ответила с поклоном:
  - Да, господин, и, помешкав мгновение, спросила. - Господин прикажет приготовить постель?
  - Конечно, утвердительно кивнул Эмилий, а, когда иберийка скрылась, спросил жену. - Я понял, что постель расстилается только по приказу?
  - Обычно так, - согласилась Лаодика.
  - Вот как? Я догадываюсь, какие обстоятельства заставляют тебя отдавать такой приказ, но не откроешь ли ты мне тайну, где проводишь обычные ночи?
  - Здесь, - небрежный толчок поколебал одно из двух узких лож. Эмилий рассмеялся, словно услышал на редкость удачную шутку. Легко поднявшись, он похлопал рукой по застеленной доске:
  - Обычно госпожа спит на редкость жёстко. Впрочем, сегодня...
  Лаодика оторвалась от зеркала, отложила гребень:
  - Сегодня будет то же что и вчера
  Эмилий не поверил своим ушам:
  - Ты хочешь остаться здесь?
  - Да.
  - Для двоих ложе узковато.
  - Конечно. Но я сегодня никого не приглашала.
  - Ты пригласила меня.
  - Вы будете спать на кровати, которую вам готовят.
  - А ты ляжешь на этом лежаке?
  - Да.
  - Но ты же пригласила меня...
  - Я сказала только, что безопаснее для вас будет заночевать у меня.
   Всё стало просто и ясно. Радость, сменившая растерянность, уступила место досаде: всё по-прежнему. Тень не ублажает Цезаря, не приводит любовников, но это не значит, что она ляжет с ним. Цезония говорила, что раньше служанка меняла несколько любовников на день, а теперь ей и муж не нужен!
  - Ты действительно сверх горла нажралась живым мясом?
  - Да. И ещё я не хочу вешать вам на шею своего ублюдка, который будет зачат неизвестно от кого. Прошу прощение за неточность цитаты.
  - Цитаты? - Да, он говорил что-то подобное, но отцу и наедине...
  - И ещё я не хочу, огорчать ваших родственников недостойным браком.
  - Браком? - а это уже недавние слова Цезонии...
  - Впрочем, я не ставлю вам в вину ваши слова. Вы говорили то, что от вас хотели слышать.
  - Ты обиделась на слова?
  - Нет. Я ни на что не обижаюсь. Тем более, не обижаюсь на слова, но вы хотели получить объяснение, и я даю его вам. Я не обижаюсь на брань, но слышать её мне неприятно.
  - Ванна готова, господин, - выглянула из-за занавески Наида. - Мне помочь господину?
  - Ступай! - яростно отмахнулся от неё римлянин. Он по-рыбьи глотал воздух, сбиваясь и путая слова. - Я не... (почему и перед кем он оправдывается?!). Ты сама... (нет, только не упрёки). Но если... (это здесь вообще не при чём). Я же... (то, что он - её муж, она слышала бесчисленное число раз). Лаодика, (опять не то).
  - Вы и обращаетесь ко мне не как к равной. Я принимаю это, как должное, но обида остаётся. Довольно с вас моих доводов? Если довольно, то позвольте мне лечь спать.
  - Ты хочешь, чтобы я обращался к тебе на "вы"?
  - Я хочу спать и не хочу тратить время на спор. Вы же можете делать всё, что вам угодно: можете отправляться в ванную, а потом в постель, а можете идти на все четыре стороны. Я ясно выразила свою мысль?
  - Ясно. - Эмилий встал, постоял, колеблясь. - Ты сказала, то есть, прошу прощения, вы сказали, что для меня будет безопасней, если я заночую здесь?
  - Да.
  Злость мешалась в сердце римлянина с досадой, но даже через эту смесь пробивалась здравая мысль о том, что ссориться с Тенью не только бесполезно, но и опасно. Отпущенница Цезаря слишком сильна для него. Даже сама Госпожа Рима признаётся, что вынуждена считаться со служанкой мужа. Смирив гордыню, он щёлкнул пальцами, приказал, выглянувшей на зов Наиде: "Поможешь мне".
   В ванной, оттирая с помощью Наиды загрязнённое потом и пылью дорогое масло, Эмилий спросил служанку:
  - Тебе часто приходилось прислуживать гостям госпожи?
  - Простите, господин, - в голосе рабыни звучало недоумение. - Я не понимаю, что господин хочет от ничтожной рабыни.
  - Правду, Наида, - он сжал её руку, но служанка отдёрнула её.
  - Какую правду, господин?
  - Как часто моя жена проводит к себе мужчин?
  - Я не знаю, что вам ответить, господин.
  - Слишком часто? Ты это хочешь сказать?
  - Я необразованная женщина из варварского племени, мой господин. Я плохо знаю обычаи Рима.
  - Ну, не будешь же ты утверждать, начал опять злиться Эмилий, - что у моей жены вообще не было любовников?!
  - Как можно утверждать такое, мой господин. Весь Рим знает, что моя госпожа - возлюбленная Божественного повелителя этого города.
  Эмилий в досаде прикусил губу. Даже широко раскрытые, наивные глаза служанки не могли скрыть от него острую, как игла издёвку. Находясь за занавесью, служанка слышала всё. Боги! До чего он наивен и глуп! Ведь и сейчас его и рабыню отделяет от Тени только тонкая занавесь!
  - Ты права, Наида. Весь Рим знает о любви Божественного Юлия к твоей госпоже.
  - О, господин так хорошо знает мою госпожу!
  - Теперь я узнал и её служанку.
  Кутаясь в покрывало (в ванной не нашлось никакой мужской одежды), он достал из кошелька серебряный денарий, протянул рабыне:
  - Я узнал тебя. Пусть эта вещица поможет тебе узнать меня.
  Сжав подачку в кулаке, Наида поклонилась:
  - Спасибо, господин, спасибо. Да не оставят Божественные Близнецы своей милостью такого доброго, мудрого и щедрого господина.
  - Проводи меня в спальню.
   Лаодика уже лежала на своём лежаке, прикрывшись плотным и толстым покрывалом. Ложе её было повёрнуто так, что Эмилий, проходя, мог увидеть только макушку да несколько разметавшихся чёрных и влажных ещё локонов. Взгляд юноши, походя, скользнул по оставленному для его взора. Не более. В спальне он жестом подозвал к себе Наиду и, когда та приблизилась, резко схватил её за плечи, прижал её ухо чуть не к самым губам и зашептал:
  - Ты скромна и молчалива. Я оценил твою скромность и молчание, но искренность я бы оценил гораздо дороже. Подумай, - оттолкнув служанку, он громко договорил. - Помощь мне больше не нужна. Ступай.
  
  Подглава 14.4.
  
   Широкое ложе на туго натянутой ременной сетке, покрытое несколькими слоями прекрасно выделанных овчин, сложенными шерсть к шерсти и кожа к коже. Поверх, овчины застелены египетским льном, таким тонким и нежным, что он кажется легче повисшего в ночном воздухе тумана. По льну для удобства и мягкости разбросаны пёстрые, мягкие подушки и подушечки, набитые гусиным пухом. И, конечно же, здесь покрывала из блестящего виссона -волокна, даруемого морскими слизнями, тонкого как лён, блестящего, как драгоценный заморский шёлк, и тёплого, как козий пух. Ложе любовных утех, сегодня предназначенное для него одного. Та, что принимала здесь ласки мужей и юношей, уже спит на жёстких досках пиршественного лежака. Узкого и неудобного, но сегодня более желанного ей, нежели мягкость пышно убранной постели. И их разделяет всего лишь дверь...
   Эмилий поднялся, бесшумно прокрался в "приёмную", бесшумно же переставил кресло, сел рядом с ложем жены и некоторое время разглядывал, точнее, пытался разглядеть в полутьме лицо маленькой женщины, покорившей величайший из городов - Рим, протянул руку к пряди волос, прильнувшей к щеке, но не коснулся, позвал:
  - Лаодика,
  - Да. - карие глаза цвета жареного ореха, теперь казались чернее ночи.
  - Ты не спишь?
  - Спала. Теперь - нет.
  - Ответь мне на один вопрос.
  - Постараюсь.
  - Почему ты сразу не сказала мне, что ты - не наложница Цезаря?
  Лаодика вздохнула:
  - Есть два ответа: первый - вы бы мне не поверили.
  - А второй?
  - Это ничего не меняет.
  - Почему?
  - Потому что у меня было очень и очень много любовников.
  - Значит то, что говорят о других любовниках - правда.
  - Правда. Только, прошу, не спрашивайте у меня, сколько их было. Я не считала. Не вижу в таких подсчётах никакого смысла.
  - Но были дни, когда ты меняла несколько любовников?
  - Были.
  - А были, когда ни одного?
  - Были и много.
  - Лаодика,
  - Да.
  Эмилий помолчал, подбирая слова. Ему было нелегко. В те времена понятие любовь и желание почти не разнились по смыслу.
  - Лаодика, в первую ночь ты сказала, что равнодушна ко мне, как и ко всем прочим. А были среди них, среди деливших с тобой ложе, те, к которым ты была неравнодушна?
  Теперь задумалась Лаодика:
  - Простите меня, господин, но я не понимаю, что вы имеете в виду под словом "неравнодушие". Некоторые из них были умелы, некоторые - забавны... например, я хорошо помню, что когда ложилась с первым, я испытывала чувство, близкое к любопытству. Кроме того, ни один из них не был противен мне. Я ведь выбирала их сама.
  Эмилий чувствовал, как кривятся его губы, но... он ведь сам задал вопрос и ждал честного ответа...
  - Всё это понятно, но... но... А желание? Ты испытывала когда-нибудь безумное желание, посылаемое древнейшей из Богинь Афродитой - Венерой?
  - Жрицам Кибелы не полагается... Но я поняла ваш вопрос. Нет. Здесь, в Риме, я такого чувства ни к кому не испытала.
  - А там? Далеко? В свободной жизни?
  - Дома? Нет, я тогда была ребёнком. В храме? Не знаю, можно ли назвать ту жизнь свободной. Храм купил меня за достаточно высокую цену: за пять мин. В храме я это чувство испытала и теперь ни с чем его не спутаю.
  Горечь опять подкатила к горлу римлянина:
  - К кому-нибудь из паломников?
  - Нет, - покачала головой Лаодика
  - Ну не к жрецу же кастрату!
  - Иногда, Кибеле-Рее служат и мужчины.
  - Понятно. - А что ему понятно? Что его жена когда-то давно была влюблена в служителя при храме? Ну и что? Но эта грусть в голосе молодой женщины, тихая, безысходная. Эта темнота Её дыхание... Почему всё это такой тоской отдаётся в его сердце? И зачем срывается у него с языка ещё один (уже какой по счёту?) вопрос?
  - Ты и сейчас любишь? - горло перехватывает и вопрос он даже не произносит, шепчет. И такой же шёпот в ответ:
  - Да.
  - А он?
  И опять она медлит с ответом, а, когда отвечает, в голосе её слышатся сдавленные слёзы:
  - Не знаю. Наверно, нет.
  Нет? Она не уверена? Безответная любовь? Но зачем он задаёт ещё один вопрос? Быстро задаёт, словно выталкивая его из себя:
  - Ты принадлежала ему?
  В полутьме сдвинулись, качаясь, тёмные локоны, во вздохе слышно сдавленное рыдание:
  - Нет, он не захотел... Это было два года назад. Я тогда пыталась утопиться... Я думала всё потому, что я была "пять сов". Он спас меня ...
  - Два года назад? И ты до сих пор плачешь о том дне?
  - Я не плачу. Я даже не знаю, зачем рассказываю вам эту давнюю историю.
  - Но ты до сих пор любишь человека, который пренебрёг тобой?!
  - Мною пренебрегали многие. Что за беда? Боги не дали мне ослепительной красоты, значит, они не хотели нашего соединения. Это судьба.
  - А где теперь твой возлюбленный?
  - Теперь? Теперь он мёртв. Его убили у меня на глазах три с небольшим месяца назад. По приказу Божественного повелителя Рима легионы ограбили храм Кибелы-Реи Фригийской. Он пытался заступиться за меня. За меня! За свою служанку! За "пять сов", за ту, которой он два года назад отказал в своей любви. И вы удивляетесь, что я до сих пор люблю его?
  - Ты просто безумна.
  - Возможно, вы и правы, только вот мне, моё безумие дороже самого хвалёного разума.
  - Ну, что ж, - Эмилий поднялся. - Оставайся со своим безумием на узком, тесном лежаке, а я пойду на мягкую кровать, которую ты, не смотря на свою любовь, не раз делила со здоровыми и молодыми сыновьями сенаторов.
  - У каждого свой путь к забвению.
   И вот опять они почти поссорились. Конечно, он услышал ответы на все свои вопросы, узнал часть её жизни, но почему они всегда ссорятся? Жена? Какая она ему жена, если через месяц он даст ей развод? Это не брак, это насмешка. Он! Римский всадник и она - отпущенница Цезаря, "пять сов". Насмешка судьбы! Неужели все его обиды только в том, что она не допустила его до себя? Честность шлюхи: поклялась не спать с ним, и не спит. Великая беда! Разве у него нет других женщин? Разве в Риме нет женщин, которые не принадлежали, и не будут принадлежать ему никогда? "У каждого свой путь к забвению" - не намёк ли это, что он со своей настойчивостью тоже похож на безумного? Да пусть эта волчица убирается хоть к Плутону! А он будет спать.
  Утром Лаодики в комнатах уже не было. Наида, уловив движение брови, означавшее недоумение, пояснила: "Госпожа ушла к своему господину" - всё ясно. Его жена - у Цезаря. Сегодня это прозвучало как нечто само собой разумеющееся, не вызвав ни ревности, ни досады. Наида заглядывает в глаза, предлагает ванну, угощение, укладывает складки тоги. Утомлённый услужливостью рабыни, Эмилий сунул её квадрант и отослал прочь. Спрашивать о чём-либо ему не хотелось. На все свои вопросы он получил ответы вчера, причём, совершенно бесплатно.
  Публий Лабеона встретил ученика с привычной уже для Эмилия приветливостью. Опять судебные дела. Мелкие, нудные. Единственное, что оставил введению своих сенаторов Божественный прицепс. По всем признакам Эмилий действительно получит на выборах должность эдила. И над женитьбой его уже никто не посмеивается. Надоело. Потом Эмилий опять будет на обеденном пиру Цезаря - великая честь, потом на ночном пиру - величайшая честь и... величайшая скука: отгонять от жрицы Кибелы безразличных для неё юнцов...
   Ночью, после пира, Лаодика принимала Ацилия Авиолу. Эмилий даже не соизволил проводить её. Убедившись, что Тень вернулась домой одна, Авиола осторожно вышел из-за ширмы ванной. Светлые волосы его были завиты и аккуратно уложены, наподобие колец бараньего руна, складки тоги лежали в безупречном порядке. Наверно, дожидаясь её, римлянин только и делал, что разглаживал их. Золотые, массивные мужские браслеты обхватывают сухие, жилистые запястья и округлые бицепсы. Ноги выглажены, почти отполированы пемзой. Ремешки сандалий позолочены. А руки! На каждом пальце по два кольца! В руках - шкатулка из полированного дерева и инкрустацией из розового и чёрного коралла. И взгляд! Как тонко смешаны чувства во взгляде высокородного римлянина! Чуть-чуть высокомерия, чуть-чуть опасливого страха (трясётся же весь внутри, но наружу - чуть-чуть), очень много покорного восхищения и очень, очень много желания. И, главное - молчит. Выучен, собака. Губы трепещут, но молчит. Лаодика скривила губы, изображая брезгливое высокомерие, и высокородный красавец опустился на колени, глядя снизу-вверх просящим, робким взглядом, нежно сжав, поцеловал протянутую ему руку. На губах застыл немой вопрос-мольба. Ну, нет, жалоб она слушать не желает. Скучно. Авиола трётся о её запястье гладко выбритой щекой и Лаодика чувствует дрожь страха, которую она же поселила в его совершенном и сильном теле. Палец женщины коснулся подчернённой брови, зигзагом прошёл по щеке, обвёл верхнюю губу. Теперь лицо римлянина выражает лишь желание, губы ловят ласкающий палец. О, Мать Богов! Как ему хочется заговорить! Лаодика отдёрнула руку от губ любовника - жалобный и виноватый взгляд в ответ. Щека опять прижимается к тыльной стороне её ладони.
  - Salve, римлянин.
  - Хайрете о деспойна. Ничтожный раб опять в чём-то провинился в ваших глазах?
  - Может быть.
  - О, госпожа, - он выпустил её руку и теперь, обнимая, всем телом прижался к её ногам. - Госпожа моя, три дня я сгорал от желания, три дня думал только о моей госпоже, о её чёрных кудрях, о бархатной коже щёк, об пурпурных губа, что слаще и мёда, и заморских фиников, и новогодних смокв, а госпожа гневается на своего раба. Три дня не остудили её гнева, разбуженного, может быть, самой малой оплошностью ничтожного.
  - Итак, все эти три дня ты думал только обо мне?
  - Только о вас, госпожа. В доказательство, позвольте преподнести вам эту шкатулку, содержащую то, что должно увеличить и без того невыразимую словами красоту и притягательность вашего лица и тела, госпожа моя.
  Со снисходительной улыбкой, Лаодика приняла из рук мужчины шкатулку, на крышке корой розовотелая Венера уклонялась от объятий своего чёрного и хромоногого супруга-Вулкана. Поняв и оценив намёк, Лаодика улыбнулась, раскрыла ящичек. Они лежали в девственной упорядоченности, каждое украшение в своём гнёздышке: шелковисто-алые коралловые бусы; браслеты из серебра, украшенные крупинками алого и чёрного коралла; коралловые серьги, ещё бусы, но уже чёрные; коралловые с серебряной зернью гребни: белая зернь на чёрном и чёрная на алом; тоненькие золотые шпильки с алыми и чёрными резными головками, ну и, конечно кольца для пальцев рук и ног. Лаодика оглядела всё это мельком, быстро прикинув цену подарка. Золота в шкатулке немного, но серебро, кораллы и работа стоят не дёшево. Пожалуй, Авиоле подношение обошлось тысяч в десять. Выбрав среди побрякушек шпильку с кроваво-красной резной головкой в виде цветочного бутона, Лаодика зажала её в пальцах и Авиола тут же, с готовностью протянул руку: если виноват в чём, - наказывай, но Тень второй рукой начала расплетать стягивающую её волосы ленту. Угадав желание любовницы, Авиола поставил раскрытую шкатулку на столик, обмакнул в воду зеркало, поднёс ей. Красный коралл превосходно смотрелся в тёмных завитках волос, впору пришлись и серьги, и бусы, и запястья с перстнями. Чувствуя, что подарок отпущеннице по душе, римлянин вертелся волчком: подавая, поправляя, подвигая, помогая, тут же поднося зеркало и, успевая, между делами, коснуться губами пальцев, шеи, мочки уха... когда Лаодика рассматривала себя в зеркало, он шепнул ей, касаясь губами завитка волос на виске: "Госпожа довольна выбором её раба". Вместо ответа, Лаодика взъерошила ему волосы (добрый знак), провела ладонью по затылку, по шее, по плечу, сдвигая ткань тоги. Быстро избавившись от опутавшей тело складчатой ткани, римлянин обнял Тень, прижал к груди. Руки Лаодики гладили его обнажённые плечи, стискивали руки, наслаждаясь неподатливой упругостью мышц. Гладкая, сухая коже римлянина, казалось, шелестела от прикосновения, как высушенные лепестки цветов. Прерывистое дыхание вырывалось из-под приоткрытых губ мужчины, его руки, такие сильные, такие нежные. Лаодика отстранилась, с напряжённым вниманием вглядываясь в лицо любовника, в его едва скрывающие страх глаза, во влажный, зовущий изгиб губ. Сейчас ей почему-то был неприятен этот взгляд. Рука отпущенницы коснулась горла юноши, лаская, прошла от подбородка до ямочки между ключицами. Отдаваясь ласке, Авиола запрокинул голову, весь натянулся, трепеща. "Отнеси меня на ложе, - попросила Тень. - Ты весь горишь от желания. С тобой нельзя оставаться холодной" - добавила она, обнимая юношу за шею и прижимаясь к его груди. Римлянин поднял её, нежно и крепко прижал. Глаза его сияли от непритворного счастья, но Тень лгала и на тот раз. Бронзовое тело жрицы Кибелы оставалось бестрепетным, железное сердце билось холодно и ровно. А ведь мужчина красив! Красив!!! Ласки его искусны, желание угодить - искренне и неподдельно. Почему же она холодна?! Почему Мать Богов лишает свою служанку даже этой радости, доступной самой последней живой твари? Неужели её судьба - пожизненная и неразделённая любовь к мертвому учителю?
   Губы любовника изгибаются в зовущей улыбке, руки ласкают отзывчивое тело любовницы, тело женщины иногда вздрагивает от его ласк (о, её учили изображать страсть) и Автола счастлив. Впервые любовница отвечает ему, впервые она не лежит, как восковая кукла, нет, она ожила в его объятиях, ожила, как и обещала Гесиона. Конечно, движения её пока слабы, но ведь не всё сразу. Главное: зерно чувственности дало корни в её сердце и теперь надо только не упустить время... Вымотанный и счастливый, он уснул, сжимая в объятиях утомлённую, его ласками, как он думал, любовницу. Лаодика терпеливо дождалась его сна, высвободилась из объятий, села на кровати, подогнув под себя ноги и внимательно разглядывая спящего. Острый ум разнимал, анализировал, оценивал каждый их вздох, каждое движение. После такого разбора, пусть и безупречного, перед ней опять остались лишь мёртвые наборы учебных препаратов, может быть наглядные вообще, но абсолютно бесполезные в частности. Поняв, что сегодняшний результат ничем не отличается от результатов предыдущих, она смахнула их все прочь и, устроившись рядом с любовником, уснула.
   Утром Ацилий Авиола опять показал себя достойным учеником Гесионы. Проснулся он первый, нежными и осторожными поцелуями разогнал сон любовницы. Поцелуями же и ласками попытался разбудить её чувства, но Лаодика решительно отстранилась от ластящегося любовника: "Довольно, Ацилий". Юноша виновато вздохнул, сел на край кровати так, чтобы Тень, при желании, могла полюбоваться его торсом:
  - Виновен, госпожа.
  - Не ной, - оборвала его Лаодика, - А то рассержусь.
  - Госпожа не сердится на меня?
  Опершись на локоть, Лаодика с интересом разглядывала наложника, всё тело, которого казалось продолжением заданного вопроса.
  - Нет.
  Теперь в позе римлянина отразилась надежда:
  - Госпожа довольна мной?
  Рывком приподнявшись, и выбросив руку, Лаодика вцепилась ему в волосы, резко пригнула голову римлянина к кровати. Невольная гримаса боли, скользнувшая по лицу юноши, заставила её улыбнуться
  - Надо признать, Гесиона не плохо вымуштровала тебя, и всё-таки, видеть, как ты сейчас морщишься от боли, мне было приятней, нежели вчера стонать в твоих объятиях
  Ацилий широко улыбнулся: конечно, госпожа шутит и шутит очень удачно. Вчера в его объятиях она не стонала, а его гримаса боли была так мимолётна...
  - Итак, Гесиона занялась твоим обучением всерьёз. Я права? - пальцы Тени болезненно крутят волосы. Она ждёт ответа.
  - Я дела это только из желания угодить вам
  - Не сомневаюсь. Старательный ученик нашёл достойную учительницу. Я не ревнива. Но ты ведь рассказывал ей обо мне?
  - Да, но прошу снисхождения.
  - Посмотрим, достоин ли ты его? Я жду ответа. Ты жаловался ей на свои обиды?
  - Каюсь, виновен...
  - Это уже лучше. Ну а она? В ответ она пожаловалась тебе на мою ужасную неблагодарность?
  - Госпожа не ошиблась...
  - Как же мне ошибиться? Я ведь знаю мою "подругу". Что она говорила обо мне?
  Авиола почти запищал от боли. О сопротивлении он и думать не смел.
  - Она называла меня негодной служанкой?
  - Да, госпожи, она говорила так...
  - Дешёвой потаскухой?
  - Говорила, госпожа, не смею отрицать...
  - Никудышной любовницей?
  - Да, госпожа, но это наглая ложь завистливой....
  - Насчёт "завистливой" - не спорю. Она говорила ещё что-нибудь?
  - Говорила, госпожа, но, умоляю, отпустите мои волосы, иначе скоро, мой язык не сможет издать ни единого звука, кроме... АЙ!
  При этом вскрике Лаодика разжала пальцы:
  - Ну, а теперь, будешь говорить?
  Притворяясь ужасно испуганным, мужчина отпрянул, ответил, болезненно морщась:
  - Разве я когда-нибудь пытался скрыть истину от моей госпожи? Зачем госпожа столь жестоко поступает с верным, преданным рабом?
  - Мне нравится видеть, как ты морщишься от боли. Я уже говорила это. Ну, так о чём тебе рассказала высокородная жрица Кибелы-Реи?
  - О храме, госпожа, - Ацилий ещё раз провёл рукой по волосам, словно сомневаясь: на месте ли они. - Она говорила о... Я не смею, госпожа. В прошлый раз, когда я назвал это имя, госпожа чуть не убила меня.
  - О моём учителе Филемонии?
  - Да, госпожа, но я не смею... Она бранила мудрого и глубокоуважаемого учителя моей госпожи.
  - Иного я от неё и не жду.
  Перебравшись на всякий случай подальше от Лаодики и столика со шпильками, Авиола выложил:
  - Она обвиняет его в том, что он внушил вам, госпожа, любовь к себе, вместо того, чтобы внушить любовь к храму.
  Лаодика даже бровью не повела:
  - Верю. Гесионе очень хотелось бы, чтобы я служила ей, а не себе.
  - Это так, деспойна, - с готовностью подтвердил Авиола. И тут Лаодика прыгнула на него. Римлянин даже моргнуть не успел, так неожиданен и быстр был прыжок. Вцепившись мужчине в волосы, Лаодика протащила его по кровати, опрокинула на спину, с силой притиснув голову к подушке. Испуганный этим неожиданным взрывом ярости, Авиола упирался, как мог, а, оказавшись опрокинутым навзничь, зажмурился, дрожа всем телом.
  - Теперь говори слово в слово, что и как бранила моя подруга, говоря обо мне и, конечно, о моём учителе. - Она разжала пальцы. Авиола приоткрыл глаза, коснулся волос, сморщился.:
  - Деспойна, разве я отказывался говорить?
  - Не зли меня. Я задала вопрос, а вместо ответа получаю вежливые уверения в почтительности. Ещё одна подобная увёртка, - и я беру шпильку. И никаких: "да госпожа"!
  Авиола прикусил губу. Спокойный, твёрдый то, которым говорила с ним сейчас его любовница, был хуже любого бешенства...
  
  Подглава 14.5.
  
   Выслушивая рассказ римлянина, Лаодика одобрительно кивала, поддакивала, помогала найти нужное слово. Уже к середине, Авиола повеселел, а заканчивал, - абсолютно уверенный, что госпожа, и на этот раз, останется довольна им. Он не ошибся. По крайней мере, внешне, Лаодика выглядела благодушной. Она потрепала его по волосам, заметила, что не прочь увидеть его и сегодня вечером и, расщедрившись, подарила пару тысяч в качестве "компенсации за прекрасный подарок". Так что уходил Авиола вполне успокоенный. Он даже не догадывался, какой тонкий яд впрыснула через него красавица Гесиона в сердце своей соперницы.
   Твёрдость Лаодики, как и всякая человеческая твёрдость, держалась исключительно на вере. Но любая вера опирается на отрицание всего, что этой вере противоречит. Основанием веры Лаодики в своё предназначение стала, в своё время, та же вера в непогрешимость Учителя. Раз Учитель непогрешим, значит всё, чему он учит - неопровержимая истина. Обратным искомому, служит постулат: если учитель в чём-то проявил несовершенство, то и истины, изрекаемые им, нельзя считать неопровержимыми. Такой круг может быть разорван только Учителем, на определённой ступени обучения внушающим ученику, что он, Учитель, слаб, по человечески слаб, но так как истины, которым он учит, происходят не от него, учителя, а от Высшего Существа, то и слабость его, учителя, ничем не может поколебать истину, дарованную свыше. Как масло может быть налито в любой кувшин, но от этого не перестаёт быть маслом, так и истина, не перестаёт быть истиной, оттого, что вложена в уста простого человека. Один круг переходит в другой, но усомниться в Высшем Существе наивному ученику много сложнее, нежели найти погрешности у близкого ему учителя.
   Филемоний обязан был перевести мысли порученной его заботам девушки с первого круга, центром которого был он сам, на второй, основой которого должен был стать Храм вообще и любой (любая) вышестоящий (вышестоящая) жрец (жрица) в частности. Филемоний не сделал этого, за что и кляла его Гесиона, потерявшая по вине хитрого старика всякую власть над служанкой. Более того, после смерти учителя, Лаодика оказалась потеряна и для других высших жрецов храма. Филемоний не желал натаскивать собак для других. Ему порядком надоела его скромная роль, а с помощью воспитанницы он мог подняться (и поднимался) к самым вершинам власти. Простые человеческие чувства опять стали на пути вселенского зла.
   Разрывая веру Лаодики в Учителя, Гесиона надеялась лишить незнатную служанку всякой душевной опоры. После чего всевластная Тень стала бы для опытной Гесионы лёгкой добычей. Будь Лаодика обычной исполнительницей чужой воли, ей это, скорее всего, удалось, но Лаодика была служанкой необычной. Цели, которые перед ней ставились, были необычными целями. Филемоний не мог себе позволить дать живому капкану жёсткую программу. Мысли Лаодики-капкана оставались свободными настолько, насколько это свойственно развитому, мыслящему человеку.
   Например, признание Лаодики, которое она сделала "мужу" Гесиона, например, сочла бы ошибкой. Но Лаодика знала, что поступила правильно. Не узнай Эмилий о прошлом жены от неё самой, - он узнал бы это от других и, разумеется, в иной трактовке. Цезония успокоила, снедавшую душу юноши ревность к Цезарю, и Эмилий успокоился, как успокаивается всякий, узнавший, что на имущество его никто не покушается. Он ведь не любил свою жену. Тень вызывала у него любопытство (опасливое любопытство). В последнее время, он начал невольно ценить её деликатную сдержанность.
  Молодому человеку было приятно признание жены, что он не такой как все. В чём сменно заключается эта непохожесть, Эмилий не задумывался, но Тени поверил, сразу. Убедила его в этой "непохожести" и встреча с Метим Приском. Эмилий заметил незадачливого ухажёра сразу, - мальчишка явно следовал за ним, делал привлекающие знаки, но подходить, по всему, побаивался. После того, как Тень выставила юного патриция, Эмилий не испытывал к неудачнику ничего, кроме брезгливого презрения. И, всё-таки, сыну всадника было любопытно узнать, что именно хочет ему сказать сын патриция. Отделившись от свиты патрона (после женитьбы, Элиану прощалось и не такое), Эмилий зашёл в тень портика. Зимой, да ещё утром, народ предпочитал держаться на солнечных сторонах улиц. Через несколько минут к нему приблизился робеющий Метий.
  - Приветствую благородного Эмилия Элиана.
  - Salve, Метий. Ты уже час строишь мне глазки, так, будто пытаешься соблазнить. Что тебе надо от меня?
  Мальчик искательно улыбнулся:
  - Ах, Эмилий, прошу вас, не сердитесь на меня. Я только второй сын своего отца, чьё состояние и сейчас заключается лишь в пурпурной полосе на тоге, если же его разделить, то нам с братом даже не две плебейские тоги не хватит. А ведь ещё у нас есть сестра, которую тоже надо куда-нибудь пристроить.
  - Я уже давал тебе совет
  - Поступить на военную службу? Нет, нет, благодарю покорно. Уродовать тело тяжёлым доспехом, спать в палатке, есть грубый хлеб. Нет, нет, ни в коем случае. Это хорошо для тех, кому есть куда вернуться. Нет уж, лучше выбрать Арену. Жизнь куда веселей, да и смерть не так мучительна.
  Эмилий поморщился, сделал движение, собираясь уйти:
  - Рад, что вы сделали свой выбор.
  - Погодите, Эмилий, я, конечно, пошутил. Наша фамилия ещё не опустилась так низко, чтобы я был вынужден продавать себя в гладиаторы, но... военная служба действительно не по мне. Прошу вас, Эмилий, замолвите за меня словечко перед вашей женой. Я не ищу многого. Должность в секретариате Цезаря, например, если я, конечно, не могу рассчитывать на что-то лучшее... Ей это будет не трудно. С тех пор, как Калист познакомился с крестом (говорят, ему даже пропороли гвоздём одну руку), он лижет вашей супруге сандалии. Эмилий, прошу вас... - мальчик сжал руку собеседника, поднёс к губам. - Прошу вас, не откажите мне. Я, конечно, виноват перед вами, но... - сдвинув тогу, он приложил руку Эмилия к своей обнажённой груди и на мгновение, Эмилий ощутил шелковистую нежность ещё не огрубевшей, юной кожи. Только на мгновение, потому, что в следующий миг он, движимый отвращением. Вырвал руку:
  - Ты в своём уме?!
  - Прошу вас, Эмилий, - зовущий взгляд чёрных, блестящих глаз, нежный голос... Нет, это просто невозможно! Мальчику абсолютно всё равно под кого или с кем ему придётся лечь, лишь бы заполучить желанную протекцию
  - Эмилий, молю, поймите меня правильно и не сердитесь. Все знают, что с вашей женой вы делили ложе только один раз и только по настоянию Божественной Цезонией. Уверяю вас, Тень не ревнива к тем, кто ей нравится, а вы ей очень нравитесь, Эмилий.
  Это было уже слишком. Так значит, несмотря ни на что, о его положении "соломенного мужа" знаю все? И Цезарь, и Цезония, и патрон? Знают и молчат. Такова ведь прихоть Тени!
  - Разве мало в Риме мужчин, женившихся только ради того, чтобы избежать нареканий за безбрачие и предоставляющих жёнам полную свободу с тем лишь условием, чтобы и жёны закрыла глаза на склонность своих супругов к красивым мальчикам. У вас ведь никого нет...
  - У меня есть любовница. Что же касается моих отношений с женой, то ты прав, Тень благожелательна ко мне. И именно ценя её благожелательность, я прошу... не попадайся мне больше на глаза! Ищи себе господина в другом месте!
  Мальчик, как и в прошлый раз, отскочил, а, оказавшись вне досягаемости, ощерился по крысиному:
  - Солдафон! Подумаешь! У него, оказывается, есть любовница! Какая-нибудь комнатная подстилка! Да ни один благородный человек в наше время не опустится до такой связи! Сейчас не дедовские времена. Благородные люди давно уже предпочитают капризным женским прихотям мужскую дружбу! Неотёсанный болван! Ты даже представить себе не можешь, какую тебе честь оказали! Варвар! Тупой легионер!
  Взбешённый Эмилий подался вперёд и перепуганный мальчишка с визгом выскочил на улицу, спеша затеряться в толпе. Чувствовал себя Эмилий мерзко: если всё благородство души и тела заключается в подобном, то пропади оно пропадом! Заняв место в свите, Эмилий слушал речь оратора и, втихую, злился на своё любопытство.
  - Что-то случилось, Эмилий?
  Юний Рустик, молодой человек лет двадцати-двадцати двух, темноволосый, с правильным, но изъеденными оспой лицом, принадлежал, как и Элиан к свите Публия Лабеоны. Серьёзный, вечно чем-то занятый, он с первого дня понравился Эмилию. Элиан Юнию тоже приглянулся. Он даже простил приятелю немного высокомерное обращение свойственное тем, кто прошёл через тяготы лагерного житья, по отношению к молодёжи, этих тягот не испытавшей. Юний, единственный в свите Лабеоны не навязывал Эмилию сперва своих сочувствий по поводу унизительного брака, а потом, когда Рим уверился в благожелательности жены к мужу, не опускался до льстивого заискивания. Вот и теперь, он, кажется единственный, заметил, что товарищ его в затруднении и предложил помощь:
  - Что случилось, Эмилий?
  - Случилось, - кратко кивнул Элиан. - Может, я действительно одичал за время службы на границе, или за это время нравы так одичали... Только что, Метий Приск навязывался мне в любовники на том основании, что я, по его мнению, не муж моей жене.
  - У Метия стыда не больше, чем у его братца. Прости, что вмешиваюсь, но он, кажется, ухаживал за Тенью?
  - Ухаживал? Он нагло лез к ней в постель у меня на глазах! Она выгнала его. Я сейчас его тоже прогнал. Противно.
  - Всё имущество Метия - его лицо и тело, вот он и предлагает их всем желающим. Брать то его берут, но платят не слишком щедро. К счастью, таких как он - немного.
  - Но они есть и позорят всё сословие. Очень неприятно.
  - Неприятно, конечно, но пройдёт год-два, и мы поаплодируем ему, когда он будет гордо шагать по арене, а потом, с облегчением опустим палец и забудем, что он вообще существовал. Забудь о нём. Послушаем лучше Сенеку. Болтают, что Тень приглашала его к себе и, восхищённая красноречием оратора подарила ему дорогой перстень. Я понимаю её. Кстати, когда недавно Цезарь, взбешённый ораторским искусством сенатора, намекнул, что слишком совершенным уместнее находиться среди мертвых, а не среди живых, Тень, к всеобщему удивлению (она же всегда молчит!) заметила, что, по причине чахотки, философ действительно скоро переселится за Стикс. Калигула успокоился, а Сенека, когда узнал о своей "болезни", поспешил обвязать шею платком и начал везде кашлять. Но, в любом случае, он ей теперь многим обязан.
   .....................................................
   После пятой ночи любовных утех, Лаодика почувствовала себя утомлённой. Ацидлий, подогреваемый то угрозами, то подачками, стремился сделать каждую ночь лучше предыдущей, но он-то мог отсыпаться днём. Была ещё одна причина для перерыва. Цезония уже дважды приглашала её к себе, требовала плату за мужа, намекала, что могла бы сделать того "сговорчивым", если сама Тень отчего-то робеет перед упрямым всадником. До сих пор Лаодике удавалось уходить от прямого ответа, но её не покидало предчувствие скорой очередной "брачной ночи". Давая Авиоле временное освобождение, Лаодика, для ободрения любовника, отсыпала ему две тысячи сестерций.
  
  Подглава 14.6.
  
   В день январских ид* Цезония с милой улыбкой взирала на Эмилия Элиана. Затканный золотом пурпур одежд освежал немолодое уже, но хранящее классическую, притягательную красоту знатной римлянки, лицо. Золото и сапфиры сияют в волосах первой из матрон. Искусно отлитые золотые браслеты обхватывают тонкие запястья. Сухие, пальцы унизаны драгоценными кольцами с самоцветными камнями. Не смея смотреть Госпоже Рима в лицо, Эмилий смотрел на молочно-белые с нежно розовыми, длинными ногтями, породистые руки, никогда не знавшие даже тяжести гребня. Цезония гневалась:
  - Мы выбрали тебе достойнейшую из наших служанок, а ты, вопреки Нашим советам, позволяешь себе пренебрегать ею! Ты бегаешь по потаскушкам, но забываешь вечером даже подойти к спальне твоей любящей и верной супруги. Мы, сперва, думали, что причина твоего недостойного поведения кроется в ревности. Но теперь, когда для ревности нет ни малейшего повода, Мы начинаем подозревать, что причина твоей, Эмилий Элиан, холодности, заключается в презрении к Нашей Божественной власти, в неуважении к Нашему Божественному имени, освятившему ваш брак, в нежелании признать Нас владыками над жизнью и имуществом Наших подданных! Ты слишком долго испытываешь Наше терпение, и Нашу снисходительность Эмилий Элиан. Твоя жена почтительна к тебе, речи её ласковы, а взгляды свидетельствуют о любви. Мы не желаем более слушать никакие отговорки. Сегодня ты обязан быть с ней! Ты понял нас, Эмилий Элиан?
  - Да, Божественная.
  - Ты должен быть с ней! Ты должен быть заботлив, внимателен, нежен, страстен. Наша служанка не должна разочароваться, обнаружив, что тело, восхищающее глаза её, грубо и неуклюже, что поцелуи, беспокоящих её взор губ, - неумелы, речи - нелепы и бессвязны, или, да поможет Нам сдержать гнев сребролукий и солнцеликий Апполон-Дельфийский, но ты дорого заплатишь за свою спесь! И не только ты! Ступай!
   И Эмилий удалился. Слава разуму, ему хватило выдержки, чтобы не выкрикнуть в лицо Госпоже Рима о том, кто и кем пренебрегает. Неужели ему не придётся дожить до развода? Как можно угодить двум женщинам, если одна противоречит другой? Тут действительно не обойтись без Апполона-Дельфийского - покровителя разума и света. Успокоение он нашёл у жены. Выслушав мужа, Лаодика задумалась на мгновение, потом предложила:
  - Почему бы вам изредка не ночевать у меня? Цезония, конечно, знает всё, но то, что происходит в моих комнатах - тайна и для неё. Наида расстелет для вас кровать. Мне-то она ни к чему.
  - Почему ты так настаиваешь на этом?
  - На чём?
  - На том, чтобы я спал один на твоём великолепном, предназначенном исключительно для сладострастных утех ложе?
  - Эмилий Элиан, - Лаодика отвела глаза, губы её зло подёргивались. - Один раз я уже ответила на ваш вопрос.
  - Да, вы ответили, что вам неприятна моя брань, но, одновременно, вы сами признали, с что не ставите её мне в вину, поскольку я говорил то, что от меня хотели услышать другие.
  Также, не глядя на него, Лаодика ответила:
  - Есть ещё одна причина, но я не хотела говорить о ней, так как не люблю, когда надо мной смеются, а причина эта вызовет у вас смех
  - Клянусь рожей Момуса, какова бы ни была эта причина, я не выдам своих чувств ни вам, ни кому-либо другому.
  - И даже если эта причина вызовет ваш гнев?
  - То, что вызывает смех, не может вызвать гнева.
  - Эта причина может.
  - Хорошо, пусть будет смех, пусть будет гнев, в худшем для меня случае, я оставлю вас в покое. Клянусь диадемой вашей госпожи.
  - Ответ прост: брак, заключённый между нами, отвратителен для меня так же, как и для вас. Он оскорбляет мою гордость.
  - Твою гордость?
  - Видите, вам смешно. Действительно, какая гордость может быть у недавней рабыни?! Увы, благородный римлянин, у ничтожной, всеми презираемой Тени тоже есть своя гордость, которую ей, может быть и труднее сохранить, нежели вам, но которую она ценит не меньше вашего. Пусть вы мне нравитесь, потому, что вы, с вашим красивым лицом, с вашим соразмерным телом, с вашей твёрдой душой, не можете не нравиться, но я, жалкая рабыня, не хочу вас. Ни сейчас, ни потом. Мне не нужен муж, ложащийся со мной только потому, что его к этому принуждает чей-то приказ и который, обнимая меня, считает дни и часы до желанного развода. Не думайте, я не держу на вас зла и доказательство тому, как моё согласие на развод, так и то, что я старательно храню ваше имя от сплетен, а вашу жизнь - от вспышек гнева Божественной Цезонии. Но, повторяю: такой муж как вы, мне не нужен.
  В продолжение этой речи, Эмилий едва сдерживал, поднимающийся из его сердца гнев: рабыня, вчерашняя, подлая рабыня отвергала его вопреки всем, ею же признаваемым достоинствам! Она устала от любовников, а мужем, настоящим мужем, он ей стать не может. Но особенно обидным было то, что, почти задыхаясь от гнева, Эмилий смотрел, не в силах отвести глаза, от, вспыхнувшей в волнении молодой женщины. Холодная, вечно всё взвешивающая тень, где она? Разве у блеклой тени глаза пылают таким внутренним огнём? Разве обжигает бесцветные щёки таким румянцем? Может, не только ради протекции, крутятся вокруг его жены смазливые мальчики? Потому, что когда волнение пробивает маску холодности, она, и в самом деле, кажется притягательной и желанной. Через несколько недель эта женщина будет свободна, и опять распутством, будет пытаться смыть горькую память о пренебрёгшем ею возлюбленном... Эмилий встряхнул головой, отгоняя непрошеную мысль... а почему, собственно говоря, непрошеную. Очень своевременная мысль.
  - Однако, вопреки своей гордости, мои достоинства ты всё-таки признаёшь?
  - Я никогда не отрицаю очевидного. - Взгляд римлянина до неприличия пристален и Лаодика сдвинула шарф, прикрывая лицо. Слабая улыбка пробежала по губам молодого мужчины?
  - Из сказанного следует, что я вызываю у тебя желание. Не спеши отрицать. Вспомни, сколько значений имеет это слово: приязнь, симпатия, влечение...
  - Да. значений у этого слова много
  - Это не ответ. Это попытка уйти от ответа. Я спросил: испытываешь ли ты ко мне какое-либо из этих, притягивающих чувств?
  - Я не хочу думать об этом.
  - Я понимаю. Твоя досада предупреждает тебя об опасности углубления любого из чувств. Ты хочешь забыть мёртвого учителя?
  - Нет
  - Недавно ты признавалась, что именно ради забвения принуждала к близости знатных юношей Рима. Теперь же...
  - Вы неверно поняли меня. Я не хочу ничего забывать. Я хочу... Я не понимаю, зачем вы ведёте это разговор, но... Воспоминания несут в себе боль и сладость. Я хочу отделить боль от воспоминаний так, как делает это время. Мой возлюбленный учитель только порадовался бы, если бы узнал, что я нашла утешение в любви другого. Он никогда не был равнодушен ко мне, но любовь его была... она была особой. Так отец любит своих детей.
  - Видишь, даже твой учитель не осудил бы тебя, а ты отказываешься от возможного лекарства.
  - Какого лекарства? Я не понимаю вас.
  - Лекарство от сердечной боли. То самое, которое ты искала в мужских объятиях. Чувства подталкивают тебя ко мне, не значит ли это, что со мной ты найдёшь то, что не нашла с другими?
  - Вот как? Право, у вас были хорошие учителя.
  - Ты бежишь от ответа.
  - Так "ты" или "вы"? Эмилий Элиан начинает на "вы", но после третьей фразы переходит на "ты". В следующий раз репетируйте свои речи дома. Что же касается ответа на вопрос, то он будет краток: "нет" И вообще я не вижу смысла загадывать так далеко. Скоро мои обязанности жены, по отношению к вам, Эмилий Элиан, закончатся и в моём распоряжении будут все тела Рима. И не только ни час или на ночь. И если я решу связать свою жизнь браком, то, поверьте, я не повторю ошибку Божественной Цезонии и сумею сделать достойные выбор.
  Нет, они не поссорились. Памятуя, что ночевать в постели Тени ему всё равно придётся, Эмилий сдержался, хотя услышанное, ранило его много сильнее, нежели он признавался себе сам. Тень считала их брак ошибкой Цезонии? И на примете у отпущенницы есть кто-то, согласный стать её законным супругом? А может и не один? И сдержано Тень ведёт себя не ради нынешнего "мужа", а ради того или тех?! Неприятные мысли. И всё-таки, осознав, что скорый развод уже не радует его, - Эмилий испугался. Стать настоящим мужем отпущенницы? Ему? Нет, никогда! Конечно, Лаодика умна, богата, влиятельна, да и вид её не внушает отвращения. Для достаточно честолюбивого плебея она - достойная партия. Тем более что гражданство у неё есть, и дети от этого брака будут полноправными гражданами Рима. Право, найти среди плебеев мужа, согласного на такой брак, молодой женщине не составит труда, появятся дети... время смягчит её тоску по мёртвому... она будет счастлива... а он? Он, конечно, тоже женится. На ком? Не важно. Отец найдёт ему девушку приятную на вид, с приданным, с положением, с родословной. Карьеру он сделает... О дальнейшем думать не хотелось хотя бы потому, что жена, которую выберут для него родственники, будет не лучше Тени. О! Она, конечно же, будет другой: пышноволосой, нежной, наивной девственницей. Возможно, у неё будут синие как небо глаза и прозрачная кожа, а, может быть, она окажется темноволоса и кареглаза, как Тень. В любом случае, свободой выбора он насладится разве что в лупанарии. И это притом, что девка выбирается на час, а с женой положено прожить всю жизнь...
   Именно об этом размышлял он, лёжа в одиночестве на широком, роскошно постланном ложе. Размышлял, вздыхал, стонал, метался. Тень вошла бесшумно. Лёгкая, влажная, только что из ванной. Оплетающее её тело покрывало держалось только из-за прижатых к груди рук, в которых она сжимала бронзовый диск-гонг.
  - Вам плохо? - она осторожно присела на край кровати, не выпуская из рук свою ношу. - Вы стонете так громко, что Наида хотела бежать за лекарем, но я решила сперва зайти сама.
  Тёплая, влажная... Не сдержавшись, Эмилий негромко застонал, сквозь стиснутые зубы, справившись с собой, спросил, не скрывая ни горечи, ни досады:
  - Какое тебе дело до того, что я чувствую?! Разве вас когда-нибудь интересовали чьи-то чувства, исключая, разве что, вашего учителя, который вам, как отец?! Разве вы когда-нибудь задумывались над тем, что испытывают знатные юноши, по мановению вашей руки, ложившиеся с вами на это ложе? Ну, так оставьте меня в покое!
  - Мой отказ так оскорбил вас? - спросила Лаодика с, едва заметной, горькой усмешкой. - Однако, как бы там ни было, - стараясь не упустить края покрывала, она подложила диск на столик, потом переложила его на край постели, на смятое, отброшенное Эмилием покрывало, и, высвободив одну руку, поправила тёмную прядь, - вы не должны терять невозмутимость из-за какой-то рабыни-чужеземки. Вы же римский всадник, в будущем, возможно, сенатор Рима.
  - Ты пришла, чтобы поучать меня? Лжёшь! Ты просто не посмела тогда признать мою правоту, заключающуюся в том, что я нужен тебе. И ты пришла. Тёплая! Чистая! Голая! Так вот! Я тоже хочу тебя, и поэтому сейчас у нас будет первая брачная ночь, даже если потом мне придётся заплатить за неё головой!
  Он резко опрокинул, даже не пытающуюся сопротивляться женщину на спину. Покрывало распахнулось, открывая его взору уже почти забытую наготу той, которую все называли его женой. Полутьма скрадывала неидеальные пропорции, придавая коже почти светящуюся белизну. Со стоном Эмилий припал к этой коже губами, ощущая шелковистую чистоту желанного тела. Руки сами скользили по плечам, по колышущимся полушариям грудей, по мягким бокам, по жёсткой крутизне бёдер. Одна рука легла на гладкое, шелковистое лоно, другая -ласкала, не в силах оторваться от округлой, упругой груди, губы жадно приникли к губам, стремясь приоткрыть их, достигнув сладостного языка... Задыхаясь от нехватки воздуха, он оторвал свои уста от её уст:
  - Что же ты не кричишь? Не сопротивляешься? Грозная Тень?! Признайся, ты давно хочешь меня. Хочешь. Хочешь! Именно поэтому ты и пришла...
  - Сейчас сюда войдёт Цезония со свитой, - негромкий голос, спокойная, почти равнодушная интонация. Руки, до того страстно мявшие податливое тело, почему-то ослабли, распирающее напряжение - пропало.
  - Ты лжёшь! Ты придумала это только что!
  - Нет, это правда. Что же вы остановились? Цезония захочет увидеть страсть и восторг.
  Стиснув зубы, чтоб не закричать, он упал на неё, зарылся лицом в рассыпавшиеся влажные кудри, уже ясно слыша шаги множества людей. Дверь распахнулась, но не та, через которую входил он, входила Лаодика, нет, другая, о которой он только слышал: потайная дверь, связывающая потайным же ходом спальню Лаодики и покои императора. Руки Тени крепко оплели его тело, губы приникли к самому уху, зашептали: "В чём-то вы правы, господин. Вы действительно небезразличны мне, так например, мне было бы очень больно, если завтра утром вашу красивую голову отделили бы от ваших красивых плеч. А теперь позвольте мне встать, потому что жену моего господина мне следует приветствовать стоя".
  Подчиняясь разумной просьбе, Эмилий сел, обернулся покрывалом, тем, в котором вошла в спальню его супруга, обхватил голову руками, не желая ничего ни видеть, ни слышать и всё-таки, пусть и мельком, он увидел, как встаёт и резко выпрямляется, резко откидывая с лица свои неровные и короткие волосы Тень. Абсолютно голая и абсолютно уверенная в своих силах:
  - Приветствую мою Божественную повелительницу и госпожу, приветствую блистательных спутников и спутниц моей Божественной повелительницы и госпожи, - нет, это не была речь покорной рабыни. Твёрдые, чётко выговариваемые слова, гордая осанка, прямой взгляд. - Чем может служить Госпоже Рима ничтожная тень её Богоравного и Богоподобного супруга?
  - Мы немного огорчены, - в свете мечущегося пламени факелов, драгоценные одежды первой среди матрон Великого Рима сияют как пламенный факел, увенчанный беломраморным, безупречно раскрашенным лицом повелительницы. Волосы госпожи Рима скрывает белое, тонкое, расшитое по краю золотом покрывало - струящийся белый дым с золотыми искрами... - тем, что нам пришлось прервать столь любезные сердцу Нашей верной служанки утехи. Надеюсь, служанка не пожалуется Нам на холодность данного ей супруга?
  - Я и раньше не жаловалась на это, - тон ответа смягчил смысл, но всё-таки!
  - Если это так, рабыне следовало бы оплатить оказанную милость.
  - Как прикажет госпожа. Но рабыня не знает, какую плату хочет получить первая из матрон. Во сколько дочь Рима оценит тело и честь своего соотечественника? Что она желает? Почтения? - согнув колени, Лаодика коснулась лбом пола, поднялась, выпрямилась. - Оно принадлежит моей госпоже и так. Денег? Я заплатила своей госпоже не худшую цену и заплачу ещё столько же...
  - Почему Цезарь требует тебя каждую ночь?! Что за тайна связывает вас?
  - Моя госпожа права: это тайна. И принадлежит она не мне, а моей единственной и настоящей госпоже: Матери Богов, Кибеле-Рее Фригийской. Я - ничтожная служанка Великой Матери, но я не торгую чужим. Поскольку здесь присутствуют только те, кому, кому госпожа доверяет, - я говорю это прямо.
  Если бы не краски, лицо Цезонии пылало бы от гнева и ярости. Рабыня в открытую надсмехалась над ней! Только разница положения и присутствие свиты, удерживали матрону от исполнения её желания: вцепиться в стоящие дыбом чёрные волосы наглой потаскушки.
  - То, что дано, может быть и отнято!
  - Что отнято? Свобода? Да её и не было. Гражданство? А было ли оно? Муж? - голос Лаодики на миг сбился, стал хрипловатым. - Госпожа Рима умеет смотреть и видеть, но я - жрица Кибелы. И если я не могу остановить чувство, то управлять им мне по силам. Госпожа Рима думает, что Эмилий Элиан бежал от моих объятий? Это ложь. Я бежала от объятий Эмилия Элиана, а когда сегодня, подгоняемый Госпожой Рима Эмилий Элиан настиг меня, госпожа сама разрушила свои ловушки. И пусть сейчас сердце моё рвётся от боли, но разум ой, воля моя тверды и неодолимы, ибо у жриц Кибелы не только железное сердце, бронзовое тело, но и каменная воля!
  - Ну, так попроси ту, которую ты считаешь своей госпожой, о защите. Она понадобится тебе сейчас! Потому, что если ты немедленно не откроешь Нам своего секрета, Антиох задушит тебя, грязную, подлую тварь и бросит здесь же!
  Прозрачным, всеохватным взглядом Лаодика смотрела на рослого раба-евнуха и палача, на крепкую, тонкую верёвку, которую он, со знанием дела, продемонстрировал сперва, вынесшей приговор Цезонии, потом - свите и под конец - приговорённой.
  - О Мать Богов, Госпожа Моя, склони ухо Своё и услышь служанку Свою! О большем - не прошу. Мудрость твоя - превыше жалоб смертных, и знаешь ты мольбы слуг своих до того, как сорвутся они с языков их! - Лаодика сдёрнула с края постели скомканное покрывало, скинув при этом на пол сигнальный диск-гонг, призывно запевший от удара о каменные плиты, взмахом окутала тканью тело и, опустившись на колени, приказала палачу:
  - Исполняй!
  - Ну! - крикнула Госпожа Рима, мало уже на Госпожу похожая из-за гримасы ярости, перекосившей её лицо. Шнур обвил шею рабыни поверх рассыпавшихся волос. Большего палач сделать не успел. Короткий меч германца-телохранителя ткнулся ему в жирную шею.
   Не будь здесь Цезонии, Берени просто смахнул бы противному калеке голову, но присутствие жены того, кому он клялся в верности, сдержало руку варвара. Резко опустив меч, он одним взмахом перерезал верёвку у самых пальцев палач.
  - Убейте его! - завопила заходящаяся в припадке слепой и бессильной ярости Цезония. - Убейте!
  Два германца-телохранителя, состоящие в свите супруги прицепса одновременно положили ладони на рукоятки мечей, но взгляды, которыми они обменялись с соплеменником были отнюдь не враждебны.
  - Убейте! - воскликнула выдыхающаяся Цезония. - Он посмел обнажить в Нашем присутствии оружие!
  - Я исполнял приказ Цезаря, - коряво, но достаточно внятно заговорил Берени. - Цезарь приказал мне хранить его Тень.
  - Да убейте же его! - Цезония уже почти молила варваров. Старший из них, не спеша убрал ладонь с рукоятки меча. Товарищ последовал его примеру?
  - Цезарь приказал нам хранить жизнь и честь его супруги. Цезарь не приказывал нам убивать того, кто выполняет его приказ.
  - Она всех вас купила! Купила! Грязная потаскуха! Купила!!!
  Германцы хранили молчание. Что им, мужчинам до женской вражды?! У них один господин - Цезарь, и он прекрасно знает цену своей охране и своим приближённым. Первые будут верны всегда, вторые - пока боятся. И Цезония затихла от осознания бессилия, от ужаса. Ведь завтра утром та, которую она только что обрекла на смерть, встретится с её мужем и тогда... Полный ужаса взгляд матроны упал на коленопреклонённую служанку. Шнур-удавка так и лежал у той на плечах... Да, ей, Госпоже Рима предстоят несколько ужасных часов ожидания. И, неизвестно, не будут ли последствия ещё более ужасны, нежели ожидание. Бесстрастные германцы, трясущийся палач, делающие испуганные глаза служанки... как ловко эта распутница вывела её из себя! Как вовремя и хитро подала знак телохранителю! Ещё раз, окидывая взглядом комнату, матрона вздрогнула: Эмилий Элиан! Девка неравнодушна к нему и значит ей, Цезонии, ещё есть, чем поторговаться с хитрой Тенью. Только надо не упустить юношу, когда он уйдёт от своей жены. Конечно, тайну Великой Матери за него не купишь, но жизнь и положение, сохранить, пожалуй, можно. Опустив глаза (вдруг эта ведьма по взгляду читает мысли!), Госпожа Рима тихо покинула спальню служанки. Следом за ней удалилась свита.
   Позорное отступление госпожи Лаодика не удостоила даже взглядом. Как только сомкнулись складки ткани, скрывающие потайную дверь, она встала, смахнула с лица волосы, защёлкала пальцами, приказала прибежавшей на зов Наиде: "Шкатулку". Следя за выкладываемыми на столик золотыми, германец сказал с осуждением:
  - Все говорят: "Тень умная". Я говорю: "Тень глупая". Женщины губят мужчин, но и мужчины губят женщин. Будь ты моя дочь, я бы порол тебя по три раза на день!
  - Боишься Цезонии?
  - Ты глупая. Цезония - злая. Я не боюсь. Ты бойся.
  - Я не боюсь никого. У меня нет врагов. Мои враги быстро умирают
  - Цезония умрёт?
  - В своё время.
  - Лучше - сейчас.
  - Сейчас не время. Ты будешь докладывать?
  - Я должен.
  - Всё правильно. Здесь хватит на всех.
  Берени собрал деньги, сказал:
  - Мы не предадим тебя, Тень, но нас мало.
  - Мне не понадобится ваша помощь, Берени. Настоящая помощь. Сегодня вы защитили меня втроём. Троих было достаточно. Я благодарна вам. Теперь оставь меня.
  - Нет, тебя погубят мужчины, Тень. Хочешь оставаться, - оставайся одна.
  Эмилий до крови закусил губу, но что он мог, голый, безоружный, против вооружённого, уверенного в своей безнаказанности варвара. В ответе Лаодики ему послышалась горькая ирония:
  - Это не просто "мужчина", Берени. Это мой муж.
  - Нет, он слуга Цезонии. Он муж? Нет. Муж защищает свою жену. Он защищал тебя? Он должен уйти, Тень.
  - Берни, Тень говорит правду.
  Лаодика бровью не повела, но Берени вздрогнул: римлянин говорил на его родном языке. Заговори на латыни собака, германец удивился бы меньше:
  - Ты знаешь наш язык, римлянин?
  - Я пять лет прослужил на границе. Там я узнал твой язык. Клянусь Тоором и Фреей, женщина, которую ты защитил, - моя жена. Прошу, оставь нас.
  Теперь они стояли друг против друга: Берени в полном тяжёлом доспехе и Эмилий с покрывалом вокруг бёдер.
  - Ты и в самом деле знаешь наш язык, римлянин...
  - Я заплачу, Берени, - Эмилий чувствовал колебания германца и потому настаивал.
  - Нет, Тень дарит, - я беру, но она не платит. Я не верю тебе, римлянин. Я рад услышать родную речь, но мы уйдём вместе.
  - Лаодика, почему ты молчишь?
  - Если Берени решил, - он сделает. Вам придётся уйти. Берени нельзя переспорить. Он надёжен, как скала, но и столь же твёрд в своих решениях. Прости, всадник.
  В досаде Эмилий вновь прикусил губу:
  - Когда сговорятся варвары, римляне уходят.
  Медленно одеваясь и тщательно расправляя каждую складку, Эмилий этой медлительностью давил гнев и ощущение собственного бессилия. Гнев на кого? На служанку, опять всё решившую за него? Или на себя, бессильно обмякшего на кровати, когда шнур лёг на горло той, которую он назвал своей женой? Меньше всего следовало злиться на варвара. Поступки его были достойны уважения: он знал слово "приказ" он, не стесняясь, бранил грозную Тень, заставившую отступить саму Госпожу Рима, он не продавал свою силу за деньги и ещё... он, пожалуй, был бы не прочь уступить ему, Эмилию Элиану. В будущем, с германцем он договорится.
  
  Глоссарий:
  Иды (лат) - середина месяца.
  
  Подглава 14.7.
  
   За дверями Эмидлий ещё немного поболтал с варваром. Служба на границе научила юношу не только свободно говорить на чужом языке, но и разбираться: когда стоит демонстрировать "римскую гордость", а когда разумнее придержать её про запас. И всё-таки уходил Эмилий с досадой в сердце: Берени приравнял его к "мужчинам" по очереди гревшим ложе Тени, но, увы, варвар ошибся. Эмилию Элиану, законному мужу Тени Цезаря не удалось сравняться даже с этими "мужчинами на ночь".
  Шаги гулко отдавались под каменными сводами. Эмилий старался идти тише, звуки шагов, разносимые эхом, были неприятны ему, но безуспешно. Задолго до того, как в Японии были изобретены "соловьиные полы" строители запада научили эхо предупреждать скрытых в нишах стен стражей о идущим к ним людям. Так эхо предупредило пятерых преторианцев о приближении Эмилия. Посты в дворцовых переходах были делом обычным, особенно в ночное время. Эмилий, как муж всевластной Тени имел пропуск и потому не особенно обеспокоился, когда преторианцы остановили его. Всё было как обычно, но когда пришло время возвращать тессеру, декан (командир десятка), остановился на половине движения:
  - Да, кстати, некая знатная матрона хочет видеть тебя сейчас. Или Эмилий Элиан боится, что о приглашении знатной матроны узнает его незнатная жена?
  Эмилий прошёл через немалое число стычек. Границы во все времена были местом неспокойным. Он всей душой презирал лощёных преторианцев, никогда не знавших, что, значит, иметь противниками настоящих воинов и потому охотно насмехающимися над всеми без разбору. Вот и сейчас, трусливые твари решили "пошутить". Интересно, сумеют они, сами оценить чужую "шутку"?
  - Это, правда, моя супруга тиха и незаметна, но быть незаметной - не значит не замечать. Так вот, замечая насмешников, Тень, в последнее время, перестала замечать их мясистые ляжки, которыми прежде шутники расплачивались за своё остроумие. Теперь она отправляет этих остряков прямо к палачам в Гемоний. Кстати, что за матрона считает себя столь сильной и могущественной? Клянусь покрывалами Великой Матери, я не знаю женщины, способной оспаривать добычу у Палатийской Волчицы.
  - Заткнись! - рявкнул декан. - Тебя ждут, и ты пойдёшь.
  И опять Эмилию пришлось подчиниться, при этом у него мелькнула злая мысль, что на границе он был больше римлянином, нежели здесь, в центре Рима. Злость кончилась, как только он увидел матрону. Едва сдержав удивлённое восклицание, юноша (в который уже раз сегодня?) поприветствовал супругу прицепса. В ответ на это матрона предложила ему сесть в кресло. Устраиваясь в нём, Эмилий испытал редкое удовольствие: сумасшедшая ночь утомила его, но отдыха, увы, пока не предвиделось.
  - Мы чрезмерно огорчены случившимся, но, надеемся, что нежные чувства вашей супруги не пострадали в результате Нашего вторжения слишком сильно?
  - Могу заверить вас, моя госпожа, что я лично бесконечно признателен вам за ваши заботу и внимание обо мне.
  - Но ваша супруга позволила вам уйти?!
  С Эмилия, расшифровавшего это восклицание как: "Стоишь ли ты что-нибудь?" - мгновенно слетел сон.
  - Увы, госпожа, вопреки желанию Тени, варвар настоял...
  - Варвар посмел выгнать вас?!
  - Не только посмел, госпожа. Он обругал мою жену такими словами, какие не осмелится произнести в присутствии Тени ни один римлянин.
  - Варвар?!
  - Да, госпожа. И моя супруга не рассердилась. Она осыпала его золотом и назвала своим лучшим другом.
  - После чего, позволила ему выгнать вас?
  - Да, госпожа. Варвар сказал ей, что я плохой муж, так как не защитил её от вашего, госпожа гнева. Он прав, госпожа. Поэтому я хотел бы попросить вас, госпожа, замолвить за меня словечко перед Цезарем Всеблагим и Величайшим, по поводу моего развода.
  - Развода? - Цезония засмеялась. Сухо, зло. - Ну и в чём ты обвинишь свою молодую жену? Может быть в бездетности? Где это видано, требовать развода через месяц после свадьбы! Отец Народа не должен поощрять подобную распущенность! Впрочем, если развода просит твоя супруга...
   "Стоит" - "Не стоит", как чёт - не чёт поворачивались в голове Госпожи Рима. Имеет ли юноша какую-нибудь цену в глазах Тени или не имеет? Тень позволила варвару выгнать его, но ей следовало расплатиться за услугу. Она призналась в своём неравнодушии к юноше, но много ли стоит признание Тени и сколько стоит её неравнодушие? А вдруг всё ложь? Вдруг юноша ничего не стоит? К чему гадать? Жизнь Эмилия Элиана - единственное, что может предложить Госпожа Рима подлой рабыне. И, если ничего не стоит жизнь Элиана, ничего не стоит и жизнь Госпожи Рима, так как первой вестью, которая утром дойдёт до Цезаря, будет весть о том, как она, Цезония, посмела покуситься на его обожаемую служанку. И, как бы там ни было, гнев господина умеет остановить только Тень.
  - Нам бы хотелось знать, сколько правды было в словах вашей супруги, когда она призналась, что избегала вас?
  Эмилий не отрывая взгляда, следил за Цезонией, не смея даже предположить, что может сделать эта властная и в то же время насмерть перепуганная женщина, ибо именно безумный страх перекатывался в светлых очах госпожи.
  - Много больше, чем мне хотелось бы, госпожа, - ответил он так мягко, как только мог.
  - Так значит, это она избегала тебя? Значит, всех твоих достоинств недостаточно, чтобы привлечь невзрачную рабыню? Так, Эмилий Элиан?
  - Я привлёк её внимание, госпожа. Пусть сегодня, но привлёк...
  - И оказался за дверью, как только мы покинули её? - безумные глаза, на дне которых - ужас. - Наивный юноша! Ты не знаешь, насколько лжива эта рабыня! Она не видит разницы между правдой и ложью. Или ты думаешь, что она жалеет тебя? Наивный! Что значит в глазах жрицы Кибелы жизнь непосвящённого?! Меньше, чем в наших глазах жизнь раба-варвара!
   Цезония хочет разделить свой страх. Хочет, чтобы он, сводимый судорогою, ждал решения своей участи или... И снова перед его глазами беснующаяся господа в одеждах цвета пламени и бесстрастная служанка, спор о цене и плате...
  - Моя жена не безразлична ко мне. Она жрица Кибелы-Реи, а не Афродиты. Она должна бояться любви, но именно поэтому она избегает меня. Ни один красивый мальчик не привлёк её внимания с того дня, как Величайший и Божественный освятил наш брак.
  - Наивное дитя! У неё есть любовник! Красивый, знатный, муж, готовый ради неё на всё! Она принимает его, когда ты, разыгрывая гордость, уходишь от неё. Да, да, не мальчик, вроде тебя, а зрелый мужчина! Да ты не веришь Нам?!
  - Нет, - Эмилий едва сдерживал смех.
   ...........................................................
   Две женщины одновременно вступили в спальню Калигулы. И пусть взгляд одной из них был безучастен, а губы другой гнулись в милостивой улыбке, за несхожими выражениями лиц обеих, крылось одинаковое чувство: настороженное внимание. При виде госпожи, Лаодика склонилась в нижайшем поклоне.
  - Мы приветствуем Нашу верную служанку, - милостиво изволила заметить отпущенницу Матрона.
  - Покорная служанка приветствует Божественную Госпожу. - Ответ отпущенницы граничил с дерзостью. Лаодика подняла руку. Сейчас её пальцы коснутся век Калигулы, снимая с них сон.
  - Мы безмерно огорчены тем, что вынуждены расстроить нашу добрую служанку, но её супруг, покинув этой ночью, ложе своей супруги, затеял в переходах Палатия ссору с преторианцами. Удивительно, однако, у него оказался меч, и он смертельно ранил одного из патрульных... - пальцы Тени замерли в воздухе и Цезония продолжает свою речь с положенной госпоже неторопливостью. - ... Наши слуги остановили карающую руку справедливо разгневанных воинов.
  - Иначе и быть не могла. - А вот это для отпущенницы - грубейшее нарушение этикета. Вздох свиты и слуг пробежал сквозь тишину спальни, как шелест ветра в листьях, но Цезония почему-то улыбнулась служанке ещё милостивее и доброжелательнее нежели прежде. Рука Тени почти касалась лица спящего, но не коснулась его.
  - Наша служанка - достойная супруга своего мужа.
  - Я не хотела бы потерять его.
  - Мы тоже так подумали. И ещё мы подумали, что Эмилий Элиан не мог пронести меч в Палатий, а также, что когда мы видели Эмилия Элиана в последний раз, он был без оружия, следовательно, никого ранить мечом он не мог.
  - Мудрость Госпожи Рима подобна солнцу, освещающему мир здоровому и ослепляющему больного, - неспешным движением, Лаодика провела пальцами по лицу спящего и тут же отступила, становясь незаметной Тенью.
  Калигула зашевелился, постепенно пробуждаясь, вздохнул, повернулся на бок, вяло приоткрыл глаза: "Опять здесь эти людишки. Замерли и ждут, когда их Божественный Повелитель, без которого они и шагу ступить не смеют, поднимется и возьмёт на себя бремя забот об их жалком существовании".
   Проворные рабы обтёрли лицо господина розовым маслом, другие, не менее проворные, сняли с него ночное одеяние... Цезония с едва скрываемой дрожью ждала, когда штатные наушники начнут осведомлять прицепса обо всём, произошедшем в Риме во время его сна. Больше всего ей хотелось узнать, кто же из этих собирателей грязи, первым назовёт её имя, гадала, вглядываясь в лицо прицепса, вслушиваясь в неслышный окружающим шёпот, хорошо зная, что гадать бесполезно. Никто и никогда не мог прочесть по лицу Калигулы его мысли, разумеется, если он сам этого не хотел.
  А церемония пробуждения идёт по заведённому ритуалу. В точно определённый момент Юлий поворачивается к супруге и она, держа на лице благоговейную улыбку, подходит к мужу, преклоняет колени и касается губами его сильной, костлявой руки. Всё, как и должно быть, кроме слышного только ей шёпота: "Я тоже хочу приветствовать своего мужа". Лицо Госпожи Рима вспыхивает счастливым румянцем. Пусть частично, она отыгралась за ту, ужасную ловушку. Эмилий Элиан не безразличен Тени и Тень согласна обменять жизнь и положение Цезонии на жизнь мужа.
   .............................................................
   Через несколько дней у дверей Тени опять встанет Берени. Честный германец не может понять, что именно ТАКАЯ жизнь и спасает её от гибели. Именно такая! А мужчины, в слабости к которым упрекал её телохранитель... Что значат мужчины для служанки Великой Матери?! Ровным счётом ничего, но... пусть Цезония верит, что её служанка хоть в чём-то слаба.
   И опять днём она примерная жена примерного мужа. Эмилий знать не знает, что дрался с преторианцами и ранил кого-то. Остаток ночи он провёл с одной из рабынь Цезонии. Юноша так устал, что не способен был даже на измену. Лаодика ни о чём не спрашивала мужа. Всё рассказала за пару сестерций та самая служанка, которой Цезония поручила "греть" гостя. Девчонке и в голову не пришло солгать. Тень платила за верность информации, а не за её приятное звучание. И Лаодике доносили. Даже не столько ради денег, хотя их она никогда ни жалела. Для многих, доносы были единственно доступной формой мести жестоким и ненавистным владельцам-господам. Кроме того, Тень, которую, казалось, боялись все, умела слушать, выслушать и, если надо, посоветовать.
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com В.Соколов "Обезбашенный спецназ. Мажор 2"(Боевик) С.Казакова "Своенравная добыча"(Любовное фэнтези) А.Емельянов "Мир Карика 9. Скрытая сила"(ЛитРПГ) Е.Флат "В пламени льда"(Любовное фэнтези) Р.Прокофьев "Стеллар. Инкарнатор"(Боевая фантастика) М.Снежная "Академия Альдарил: роль для попаданки"(Любовное фэнтези) М.Снежная "Академия Альдарил: цель для попаданки"(Любовное фэнтези) А.Вильде "Джеральдина"(Киберпанк) Б.Толорайя "Чума-2"(ЛитРПГ) Б.лев "Призраки Эхо"(Антиутопия)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Д.Иванов "Волею богов" С.Бакшеев "В живых не оставлять" В.Алферов "Мгла над миром" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Вектор силы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"