Моисеев Владимир Анатольевич: другие произведения.

Вот-вот наступит счастье

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Четвертый текст из цикла "Будущее". "Вот-вот наступит счастье" является продолжением романа "Наивный наблюдатель". Зимин принимает участие в эксперименте с ложной памятью. Он попадает в странный город, где запрещены занятия наукой. Населению обещают практическое бессмертие. Не всем это нравится. Зимин привык относиться к любым абсурдным обещаниям с иронией. Но вдруг становится сторонником нового эволюционного скачка. Более того, получает важный пост в организации, напоминающей по функциям инквизицию. Его задача теперь - выявлять недовольных предстоящим бессмертием.

Вот-вот наступит счастье

Annotation

      «Вот-вот наступит счастье» является  продолжением романа «Наивный наблюдатель». Зимин принимает участие в эксперименте с ложной памятью. Он попадает в странный город, где запрещены занятия наукой. Населению обещают практическое бессмертие. Не всем это нравится. Зимин привык относиться к любым абсурдным обещаниям с иронией. Но вдруг становится сторонником нового эволюционного скачка. Более того, получает важный пост в организации, напоминающей по функциям инквизицию. Его задача теперь — выявлять недовольных предстоящим бессмертием.



 []

Вот-вот наступит счастье 



     Эликсир   молодости  (бессмертия)   — вещество,      обладающее      свойством омолаживать  человеческий  организм, продлевая его жизнь до бесконечности.

     Информация




Игроки


                    «Неплохо бы выяснить, что заставило меня оказаться в этом безвкусно разукрашенном автобусе, который мчит на огромной (для автобусов, само собой) скорости по великолепному четырехрядному утреннему шоссе»? — подумал Зимин и не нашел удовлетворительного ответа.
                    Путь пролегал сквозь неухоженное, давно запущенное арендаторами поле, единственным украшением которого были многочисленные неопрятные кучи бытового мусора, беспорядочно сваленные злоумышленниками на обочинах дороги. Возле некоторых из них толпились полицейские и следователи в гражданском, они пытались найти улики, которые помогли бы выявить и отловить нарушителей  экологической конвенции. Странное желание нагадить при любой возможности, ставшее в последнее время столь популярным, требовало объяснения. Утилизаторы мусора установлены на каждом углу, но нет, вновь и вновь находятся энтузиасты, которым не лень вывозить мусор за пределы города и разбрасывать вдоль дороги, по которой состоятельные люди отправляются за счастьем. Наверняка эти действия не были связаны с личной выгодой, скорее, наоборот. Зимин знал, что не все человеческие поступки определяет примитивная жадность. Встречаются и другие побудительные мотивы.
                    «Конечно, я и сам не всегда поступаю правильно, — подумал Зимин с иронией. — Скорее всего, дело в том, что я чрезмерно любопытен. Слишком много хочу знать. И, увы, это так часто не совпадает с целесообразностью и здравым смыслом. Мне не хватает серьезности. Вот и ответ на вопрос, почему я оказался здесь, в автобусе».
                    Несколько минут он обдумывал свою догадку, а потом успокоился. Трудно бороться с предрасположенностью. Без интереса к жизни нельзя стать писателем. Этот довод перевесит любой другой. Да и непонятно, как заставить себя отказаться от любопытства. Зимин считал, что таким родился, и тут уж ничего не поделаешь.
                    Иногда непреодолимое желание сунуть нос в чужие дела приносит пользу. Как, например, на этот раз, когда он отправился на экскурсию в Зону досуга. Нет, сам он в казино не играл, но увидел много интересного. Азарт — сильное чувство. Запах легких денег делает человека по-настоящему естественным и открытым. Зимин любил наблюдать за поведением людей в моменты наивысшего эмоционального напряжения, пытался понять и запомнить их повадки. А проигравшиеся такие чудесные жизненные истории рассказывают, что только успевай записывать и в тексты вставлять.
                    В салоне было тихо. Зимин с интересом рассматривал усталых, изможденных пассажиров автобуса. Одни из них спали с открытыми ртами, запрокинув головы вверх, словно перед тем как заснуть, напряженно разглядывали что-то на потолке автобуса. Другие тупо смотрели в окна или пытались делать вид, что смотрят, но получалось это крайне неубедительно, потому что глаза их предательски слипались. А что увидишь через закрытые веки? Ничего удивительного, последние дни и ночи, полные страсти, нервотрепки и треволнений, они провели за игорными столами в казино, пытаясь поймать за хвост птицу удачи. Зимину странно было видеть этих людей опустошенными и неподвижными, совсем недавно они были другими — потными, алчными и возбужденными, готовыми на все ради призрачной надежды на успех. Выигрыш даже самой скромной суммы заменял им смысл жизни. Об этом стоило подумать.
                    Три места были пусты. Говорят, что те, кому повезло по-настоящему, не возвращаются. Рвется тонкая связь с прежней жизнью. Почему?
                    Автобус благополучно приближался к возвышающейся на горизонте громаде многоэтажных зданий города. Дома были построены так близко друг к другу, что с расстояния нескольких километров жилой массив казался мрачной неприступной крепостью. Что, конечно, было не так, народ в городе, как известно, проживает беззаботный и веселый, применять к ним военную терминологию было бы ошибкой.
                    Для Зимина путешествие в мир чистогана оказалось увлекательным и поучительным приключением. Не часто писатель, тексты которого не рассчитаны на массового читателя, может позволить себе подобные развлечения. Спасибо тете Клаве, которая выделила необходимую для поездки сумму. Для чего ей понадобилось отправлять племянника в Зону досуга, осталось загадкой. Тете Клаве лучше других было известно, что Зимин к деньгам особой любви не испытывает.
                    Неужели она читает его книги? Зимин подумал, что неплохо бы написать о любителях литературы, скрытно помогающих несчастным писателям исполнять свой долг. Понятно, что писать нужно не о конкретной тете Клаве, а о могущественной тайной организации, целью которой является поддержка современной литературы. Для них это всего лишь каждодневная работа, которую сначала их предшественники, а теперь и они сами, выполняют на протяжении бесконечно долгого времени, год за годом, век за веком.
                    Замысел был интересный, можно придумать хороший сюжет. Его следовало немедленно записать, в противном случае он забудется и пропадет, как это уже неоднократно происходило со многими другими замечательными сюжетами, незафиксированными вовремя на бумаге. Зимин попытался вытащить из кармана блокнот, но сделал неловкое движение, и тот упал на пол автобуса. Он выругался и полез под сиденье.
                    — Эй, как вас там, осторожнее, дайте людям поспать. Третий год работаю на этом маршруте, и каждый раз одна и та же история: после сумасшедшей ночи в казино народ отсыпается в автобусе, а какой-нибудь неуклюжий человек обязательно уронит на пол кошелек и давай ползать между сиденьями, людей будить, — сказал шофер с осуждением.
                    — Простите, блокнот вырвался из рук, — Зимину не нужен был скандал. — Больше не повторится.
                    — А вы бодрячок.
                    — Я не играл.
                    — Так какого дьявола вы делаете в моем автобусе?
                    — Видите ли, я писатель. Отправился на экскурсию в казино в поисках новых впечатлений.
                    — Писатель? Как фамилия?
                    — Вряд ли вы обо мне слышали. Я не из популярных.
                    — Но вы написали что-нибудь?
                    — Да. Три повести.
                    — Понятно. Надеюсь, что-то удалось продать?
                    — Конечно. Пальто и часы.
                    Посмеялись.
     — Иногда бывает приятно переброситься парой фраз с пассажиром. Особенно с весельчаком, — шофер готов был продолжать трепотню.
                    Зимин не ответил, но с огорчением отметил, что чудесный сюжет, который он хотел записать, благополучно забылся.
                    — Простите, если помешал, — сказал шофер. — Я вот тут подумал, что нескоро еще раз встречу настоящего писателя. Хочу рассказать занятную историю. Может быть, пригодится.
                    Он нахмурился, будто бы подыскивая нужные слова. Хотел, чтобы Зимин его правильно понял.
                    — Случилась эта история на прошлой неделе. Знаком я с одним парнем, кто такой не спрашивайте, сказать не могу, да это и неважно. Хороший парень, положительный, ни в чем противозаконном не замешен. Но водится за ним одна пустяковая странность, даже и не странность, а так, причуда: он любит историю, вот и стал фундаментальным археологом.
                    — А это кто? — спросил Зимин. — Никогда не слышал. Секта, что ли?
                    — Фундаментальные археологи. Ну, как же! Так в наших краях называют ребят, которые раскопками занимаются за деньги, а не за идею. Есть еще и такие в нашем свободном обществе.
                    — Это как? — шофер Зимину нравился все больше и больше, не часто встретишь человека, способного удивить два раза за минуту.
                    — Хороший вопрос! — похвалил шофер. — Про этих ребят хорошую книжку можно написать. Все дело в их специализации: они ищут клады. Рыщут с утра до вечера в библиотеках и архивах в поисках тайных карт, на которых помечены места, где сокровища припрятаны. Как найдут что-нибудь, у них, само собой, радость, праздник. Хватают ломы, лопаты и принимаются раскурочивать фундаменты домов. Клады ведь обычно в фундаментах прячут, для сохранности. Поэтому их фундаментальными археологами и называют.
                    — Прибыльная работа? — спросил Зимин. — Наверняка ребята не бедствуют.
                    — Ничего не могу сказать, сам я этим безобразием не занимаюсь, брезгую. А вот знакомый мой любит это дело. Так вот о нем и речь. Нашел он недавно одну карту, да не простую, а зашифрованную. Да вот только, чтобы место клада определить, необходимо было объемный интеграл взять. Пришлось специалиста приглашать, надо полагать, большую долю ему выделил. Чем закончилось, не знаю. Не интересовался.
                    Шофер замолчал.
                    — Неужели подпольщика?
                    — А мне откуда знать? — ухмыльнулся шофер. — Сам я археологией не увлекаюсь.
                    — Такие сюжеты надлежит в полиции рассказывать, а не случайно попавшимся на дороге писателям!
                    — Я не доносчик.
                    — Так и я не провокатор.
                    — Чудесно. Значит, в полицию не пойдете, а напишите интересную книжку.
                    — Чтобы меня под белы руки и в участок?
                    — Да ладно! Не верю, чтобы вашего брата, писателя, из-за таких пустяков прессовали. Сами говорите, что не из популярных! Неужели власти станут свое драгоценное время на пустую болтовню тратить?
                    — Всякое бывает.
                    — Вот потому я и сказал: «Если пригодится». Слышал я, что писатели люди изворотливые. Придумаете, как закон обойти.
                    Зимин удовлетворенно кивнул головой и постарался по возможности точно записать рассказ шофера, тем более, что блокнот уже был у него в руках. Он не сомневался, что сумеет придумать, как использовать подобный сюжет. Это будет трудно, в последнее время Чрезвычайный закон о запрете ряда теоретических исследований и разработок выполнялся с особым рвением. Редакторы озверели, любой намек на научный термин беспощадно вымарывался. Зимин не знал, можно ли использовать в тексте слово «интеграл», но попробовать стоило. И фига в кармане, и метафора. Красиво. Совмещение, так сказать, приятного с полезным.
                    — Не разбудили ли мы пассажиров? — спросил шофер.
                    — А мы уже приехали, — ответил Зимин.

* * *

                    Автобус медленно въехал во внутренний двор вокзала. Зимину стало страшно. Солдаты на бронетранспортерах, перекрывающих главную магистраль, провожали автобус хмурыми взглядами, можно было не сомневаться, что они в любой момент готовы психануть и выпустить по людям на остановке очередь из крупнокалиберного пулемета. Естественно, в целях обеспечения защиты населения от террористов.
                    — Просыпайтесь, граждане пассажиры, мы прибыли, приготовьтесь к таможенному контролю, — сказал шофер, как говорил это уже сотни раз. Он не боялся или делал вид, что не боялся. В данном случае это было одно и то же. Привыкнуть к возможным неприятностям — отличный способ борьбы с ними.
                    Их ждали. По территории вокзала медленно бродили люди из специальной секции, проверяя документы у пассажиров. Лишний раз мозолить глаза патрульным не хотелось. Зимин отошел к щитам с информационными листками городского интеллектуального агентства. Там было относительно тихо.
                    Оказывается, квартальные премии по науке уже были присуждены. Лауреаты приглашались на торжественную церемонию вручения. На этот раз их было трое: Кирилл Ванов, дифференциальные уравнения, Николай Пратов, компактные галактики Цвикки и Валерий Саварников, исследования аппарата Гольджи. За любую информацию о местонахождении названных ученых частным лицам и организациям было обещано разовое вознаграждение и освобождение от уплаты налогов на два года.
                    Листовка не понравилась Зимину. И дураку было ясно, что речь идет не о наградах и почестях. Люди продолжали заниматься старой наукой, и этого оказалось достаточно, чтобы их объявили в розыск и обвинили в терроризме со всеми вытекающими последствиями.
                    Запрет научных исследований был одним из самых неожиданных и спорных решений Временной Коллегии по нормализации. Зимин с трудом представлял себе, как современное государство может обойтись без ученых, но потом с удивлением обнаружил, что общество на Запрет не обратило никакого внимания. Популярностью среди горожан пользовался слоган: «То, что понадобится, купим, а не удастся купить — выкрадем». Впрочем, обыватели так и не узнали, что наукой отныне заниматься запрещено. Аналитики, работающие на Временную Коллегию, как заведенные твердили, что наконец-то наступил давно обещанный золотой век науки. Кому интересно, что новая наука не имеет ничего общего со старой, настоящей? Говорят, что некоторые ученые, для которых познание было важнее здравого смысла, по-своему отреагировали на Запрет, ушли в глубокое Подполье, и с оружием в руках пытаются защитить право на познание мира. В хороших террористов Зимин не верил, как и в то, что остались еще люди, способные отстаивать личные интеллектуальные потребности с такой безнадежной яростью.
                    Можно долго рассуждать о том, что у некоторых людей тяга к насилию оказалась сильнее, чем тяга к науке, но… Зимин словно бы поперхнулся. Проклятье, он, наверное, пока еще не проснулся до конца. Пришлось перечитать информационный листок. Боже! Ник Пратов, компактные галактики Цвикки. Вот так дела! Неужели после Запрета Николенька продолжал заниматься своими проклятыми галактиками в Подполье? Не побоялся репрессий, более того, стал террористом. Защищает свое священное право на познание с оружием в руках.
                    Зимин знал этого парня. Ник был его хорошим другом. Ему стало стыдно. Не потому, что сам не взял в руки оружие, и не потому, что оказался трусом. Обвинение в трусости он бы пережил. По-настоящему оскорбительным было то, что он подумал не о запрещенной науке, не о принципах, а о том, что хорошо бы поговорить с Ником и собрать материал для нового текста. Сам он расстался со старой наукой без сожалений. На то у него были веские причины. Но старых ученых он ценил и уважал.


Садовый округ


                    Террористов среди туристов, вернувших из Зоны досуга, выявить не удалось. Зимин подхватил дорожную сумку и отправился ловить такси. Таксист стоял возле автомобиля и курил. Наверное, обдумывал что-то очень важное, потому что не обратил внимания на озабоченного Зимина. Пришлось начать переговоры, не дожидаясь, когда шофер заинтересуется потенциальным клиентом.
                    — Здравствуйте, — сказал Зимин. — Вы работаете?
                    — Время от времени, — ответил таксист.
                    — Когда приходит вдохновение?
                    — Типа того, — таксист заржал.
                    Помолчали.
                    — Отвезете меня? — спросил Зимин.
                    — Откуда мне знать, — ответил таксист.
                    Зимин удивился.
                    — Что я должен сделать? Чечетку сбацать или стишок прочитать?
                    — Нет, — ответил таксист. — Будет достаточно, если вы назовете пункт назначения.
                    — Садовый округ, особняк 27.
                    — Ого! Садитесь.
                    — Я угадал пароль? — обрадовался Зимин.
                    — У меня принцип: никогда не обслуживать клиентов из бедных районов, даже за большие деньги. Выходит себе дороже. А Садовый округ — район фешенебельный, по вашей одеженке и не скажешь, что вы оттуда.
                    — Могу себе позволить ходить в рванье.
                    — Смешно! Вы — сказочник?
                    — Писатель, — признался Зимин.
                    — Зря сказали. Ладно, садитесь, пока я не передумал.
                    — Спасибо!
                    — Возвращаться придется без пассажиров, так что с вас двойной тариф, господин писатель.
                    — Договорились.
                    Зимин достал коммуникатор, ему пришло в голову, что он может связаться с Николенькой. Номер был старый, но почему бы не попробовать.
                    Раздались длинные гудки, никто не ответил.

* * *

                    Такси остановили возле заставы. В Садовый округ можно было попасть, только предъявив специальный пропуск. Зимин не помнил, куда его подевал.
                    — Доставайте документы, — сказал таксист. — У вас же есть пропуск, господин писатель?
                    — Я не знаю. Сейчас посмотрю.
                    — Нехорошо. Все, дальше не поедем. Без пропуска они не пропустят.
                    Зимин вылез из машины. Переговоры с полицейскими не привели к успеху. Таксист получил деньги и отправился восвояси.
                    — Но меня вы пропустите? — спросил Зимин.
                    — Цель посещения?
                    — Я приглашен в гости к родной тете. Посмотрите в базе данных, там должна быть моя фамилия.
                    — Проверим.
                    Проверка велась тщательно, неторопливо. Сержант неумело тыкал по клавиатуре кривым желтым пальцем, часто ошибался, всякий раз неприятно хмыкая. Особого рвения не проявлял, что понятно, внешний вид Зимина доверия не внушал. Но, в конце концов, нужная запись была обнаружена. Его пропустили. До особняка тети пришлось добираться пешком. Зимин не возражал, прогулка позволила размять затекшие после длительной поездки суставы.

* * *

                    Тетя Клава встретила его приветливо. Не старая еще женщина, она с любовью относилась к своему племяннику, пусть непутевому, но доброму и внимательному, к тому же Зимин был писателем. В этом был свой шарм. Разница в возрасте у них была невелика, семь лет. Так что Зимин привык относиться к ней, как к сестре.
                    — Привет, Зимин! Я ждала тебя позже, — сказала она, приятно улыбаясь, — но это даже хорошо, у нас будет время поговорить.
                    — Что-то случилось? — спросил Зимин.
                    — Хочу познакомить тебя с моим другом, профессором Лобовым. Постарайся произвести на него хорошее впечатление. Мне будет приятно. В конце концов, я не часто прошу тебя об одолжении.
                    — Это значит, что я должен буду молчать весь вечер? Профессора — люди обидчивые.
                    — Совсем не обязательно. Сомневаюсь, что тебе удастся вывести профессора из себя. Все гадкое, что ты можешь сказать, он уже слышал тысячу раз.
                    — Тем более буду молчать. Не хочется разрушать ваше счастье.
                    — Противный мальчишка. Ты почему такой печальный? Случилось что-то?
                    — Мне грустно. Помнишь Николеньку Пратова? Он учился вместе со мной в университете. Оказалось, что он — террорист, и его разыскивает полиция.
                    — Это было так давно.
                    — Он был моим другом. Зараза, что я говорю! Пратов и сейчас мой друг!
                    — Человек сделал выбор, ты не можешь осуждать его за это. А ты сделал свой. Каждому из вас придется отвечать за свои поступки. Сейчас пришла очередь твоего друга. Он знал, на что идет.
                    — Он остался ученым.
                    — Подумаешь! А ты стал писателем, и что с того?
                    — Я завидую Николеньке.
                    — Ерунда. Это он должен завидовать тебе.
                    — В городе неспокойно.
                    — Почему эти люди так любят огонь и запах гари? — грустно спросила тетя Клава, она умела мгновенно менять тему разговора. — Что это за мания такая — поджигать дома? Неужели они огнепоклонники?
                    — Считаешь, что я должен у них об этом спросить? — пошутил Зимин.
                    — Не вздумай, они опасные люди.
                    — Не волнуйся, тетя, поджигатели меня не интересуют. Хорошо было бы написать о мужественных людях, которые взялись за оружие, чтобы защитить свое природное право на научное любопытство.
                    — У тебя должно получиться.
                    — Многих из них я знал. Рассказали им в детстве, что любое безнаказанное преступление порождает новое, еще более страшное, а они запомнили. Запрет заниматься наукой для них преступление против интеллектуального прогресса. Вот они, значит, и борются против Запрета. Как умеют.
                    — Люди никогда не любили умников, — сказала тетя Клава. — От них одни неприятности.
                    — Дома поджигают не умники.
                    — Это пусть полиция разбирается.
                    — Наши умники не поджигатели — они современные юродивые, профессиональные мученики. Кстати, неплохо придумано. Выгодное дельце, если разобраться. Буквально за бесценок приобретается право безошибочно отличать прогресс от регресса, добро от зла, правого от виноватого, а возвышенное от обыденного. Попробуйте возразить мученику. Уверяю, что вы до конца дней своих будете отмываться от клейма душителя свободы, реакционера, врага прогресса, жандарма, демагога и...
                    — За ужином тебе действительно лучше помолчать. Когда ты был маленьким, то очень хорошо умел слушать. Не перебивал, потому что не любил спорить. Изредка кивал, когда был согласен. Но не часто.
                    — Сейчас трудно отыскать хорошего собеседника. Вот я и потерял форму.
                    — Ничего удивительного. Ты стал большим и почему-то решил, что настало время, когда слушать должны тебя. Твоя привычка превращать любую беседу в монолог производит на людей ужасающее впечатление. Сегодня будет не так. Ты исправишься и удивишь меня. Будешь слушать моего профессора. Он тоже любит поговорить.
                    — К сожалению, сегодня не получится. Занят. Дела. Завтра должен представить рукопись в издательство.
                    — Это безобразие, Зимин. Неужели тебе трудно хотя бы раз в жизни сделать приятное любимой тетке?
                    — Обязательно. В следующий раз. Сегодня я устал, не знал, что проводить время в Зоне досуга так утомительно. К тому же я и в самом деле должен вечером поработать с текстом.
                    — Твою книжку все равно никто не напечатает.
                    — Знаю. Но это не значит, что ее не надо было писать. Мама говорила: «Не оставляй рукописи незаконченными, доводи работу до конца, чтобы в любой момент, когда они вдруг понадобятся, ты достал их из тайника и предъявил издателю».
                    — Моя сестра, светлая ей память, в таких вещах знала толк. Тебя покормить?
                    — Если можно, кофе с крендельком.
                    — Отлично! Таким ты мне больше нравишься!
                    — Только я недолго. Прости, но я действительно спешу.
                    — Хорошо-хорошо. Я справлюсь с профессором сама.


Жених из Усадьбы


                    Профессор Лобов был точен. Это был самоуверенный, знающий себе цену сорокапятилетний мужчина. Он любил подчеркивать свою принадлежность к высшим слоям аристократии. Нарочитая точность была для этого весьма полезным инструментом. Лобову нравилось наблюдать за тем, как собеседники теряют дар речи, столкнувшись с присущим ему снобизмом и высокомерием.
                    Он страстно желал сделать Клавдию своей подругой жизни. По его мнению, она была идеальной женщиной: достаточно впечатлительной, чтобы с немым восторгом выслушивать его монологи, и при этом достаточно умной, чтобы понимать, о чем в них идет речь. Это весьма редкое для женщины сочетание качеств, заставляло профессора вновь и вновь посещать особняк вдовы.
                    На этот раз профессор явился с огромным букетом цветов, бутылкой шампанского и коробкой шоколадных конфет. Он не боялся показаться банальным.
                    Клавдия перепугалась.
                    — У меня складывается впечатление, дорогая подруга, что всякий раз, увидев меня, вы почему-то цепенеете от восторга. Это так завораживает! Вот бы на мое появление так реагировали технические работники Коллегии, — пошутил Лобов, подмигнув Клавдии.
                    — Со мной такое бывает. По счастью, не часто. Обычно при вашем появлении я тихо радуюсь.
                    — Где ваш племянник Зимин? Он, кажется, занимается сочинительством?
                    — Зимин — писатель и очень талантливый!
                    — Жаль, что это умирающая профессия. Придется ему подыскать другое ремесло.
                    — Я ему обязательно передам.
                    — Разве он сегодня не составит нам компанию?  Я же просил вас обязательно пригласить его на ужин. Мелкое непослушание так раздражает!
                    — Не вышло. У него дела.
                    — Не хочу слышать отговорки. Никому не позволено нарушать мои планы.
                    — Зимин всегда поступает по-своему.
                    — Я встречал таких людей. Они забавные. Но их время давно прошло, отныне им придется подчиняться общим правилам, например, приходить, когда зовут.
                    Клавдия оцепенела, но на этот раз не от восторга, а от непонятного ужаса, который проник в ее душу. Лобов это заметил.
                    — Дорогая моя подруга, вы не должны так откровенно зависеть от своего племянника. Это недопустимо. В конце концов, вы состоятельная вдова, вам принадлежит сеть ресторанов быстрого питания «Колобок». Собственность должна добавлять вам уверенности.
                    — Профессор, вы никогда прежде не интересовались моим имуществом.
                    — Это так романтично — не впутывать деньги в наши отношения. Я давно забыл о существовании денег. Это очень удобно. И вам понравится. Люди быстро привыкают к хорошему.
                    Клавдия была потрясена.
                    — Ну вот, вы опять оцепенели, — сказал Лобов. — Может быть, продолжим разговор за ужином? Что-то я проголодался.
                    Клавдия накрыла в столовой. Лобов произнес подходящий случаю тост:
                    — За здоровье прекрасной дамы! — и принялся за еду, он действительно обладал завидным аппетитом.
                    В тишине прошло десять минут. Наконец, Клавдия не выдержала:
                    — Профессор, вам не нравится мой племянник?
                    — Писатель Зимин? А почему, собственно, он должен мне нравиться? — искренне удивился Лобов.
                    — Хотя бы потому, что он мой племянник.
                    — А, в этом смысле. Простите, дорогая, я задумался. Не сразу сообразил, о чем вы. Дела, заботы, никому ничего нельзя поручить. Все приходится делать самому. И рад бы бросить работу, но мой удел — побеждать!
                    — Вы не ответили на мой вопрос.
                    — Зимин — часть вашей жизни, дорогая моя подруга, я знаю про его существование. Этого достаточно.
                    — Он очень умный. Вы читали его книги?
                    — Представьте себе, пролистал.
                    — Ну и?
                    — У меня сложилось впечатление, что мы с ним живем в разных, совершенно непересекающихся мирах. Он многое придумывает. Берет из головы. Признаюсь, что читать его тексты было интересно, но его сочинения слишком далеки от реальности.
                    — Неужели только вы, профессор, разбираетесь в том, как устроен наш мир?
                    — Вот так вопрос! — засмеялся Лобов. — Конечно! Мир таков, каким я хочу его видеть.
                    — Иногда мне кажется, что вы — робот.
                    — А вот и нет! Но как настоящий мужчина, я научился отделять работу от личной жизни.

* * *

                    После ужина Лобов расположился в кресле и слушал классическую музыку. При этом он щелкал грецкие орехи и размышлял о бренности существования.
                    — Вкусные орехи, — сказал Лобов.
                    — Очень хорошо. Я знаю, что вы их любите. Но сегодня вы поедаете их с такой трогательной безысходностью, что я подумала: «Не пришло ли время поменять поставщика»? Простите за откровенность.
                    — К качеству орехов у меня нет претензий.
                    — Но вы так подозрительно сумрачны.
                    — Вы слышите, с каким треском раскалываются эти крепкие скорлупки? Мне в голову пришла обидная мысль, оказывается, все мы, и я в том числе, безоговорочно смертны. Грустно сознавать, что однажды моей счастливой жизни, просчитанной на долгие годы, как представлялось совсем недавно, придет конец, и я буду раздавлен безжалостными щипцами судьбы.
                    — Есть вещи, о которых не стоит вспоминать слишком часто, — сказала Клавдия примирительно. — Думайте о жизни. В этом залог счастья.
                    — Можно поступать и так. Но пройдет какое-то время, и смерть отберет у меня нажитое. И ничто не поможет: ни суды, ни апелляции, ни обученные в Гарварде адвокаты. Просто однажды обнаружатся обстоятельства, по поводу которых нельзя будет ни с кем договориться. Придется платить по счетам. И это обязательно случится, если не позаботиться о собственной выгоде прямо сейчас, не откладывая решения в долгий ящик.
                    — Вы слишком много думаете о себе, профессор, — заметила Клавдия. — Это может нехорошо отразиться на вашем здоровье. Помните о возможном инфаркте.
                    — Простите, но я должен отдать распоряжение своему секретарю. Срочно, пока не забыл. Это важно.
                    Он достал коммуникатор.
                    — Жеков? Как там у нас обстоят  дела с бессмертием? Отлично! Попрошу обеспечить процесс и доложить о выполнении.
                    — Лобов, вы умеете быть таким милым! — сказала Клавдия, улыбнувшись.
                    — Когда-то давным-давно бабушка любила повторять: «На тот свет с собой богатство не возьмешь, придется на нашем оставить». А ведь это правда, почему-то я понял это только сейчас, — ответил Лобов.
                    — Нам остается только одно — стремиться получать от жизни максимальное удовольствие в каждый миг нашего существования. Не дожидаясь, когда до нас доберутся щипцы судьбы.
                    — Вы — умная женщина.
                    — Мне это часто говорят.
                    Клавдия зажгла свечи, погасила электрический свет. Заиграла тихая романтическая музыка. Лобов встал и обнял Клавдию за талию. Она с готовностью прильнула к нему. Несколько минут они молча раскачивались в такт музыке. Клавдия зажмурилась, ей показалось, что они напоминают заклинателей змей. Неожиданно раздался телефонный звонок.
                    — Да, — сказал Лобов. — Не хватает моей подписи? Сейчас буду. Простите, дорогая, дела! Меня вызывают. О нашей новой встрече я сообщу дополнительно.
                    — Останьтесь, профессор.
                    — С радостью бы! Но труба зовет. Наши обязанности часто оказываются важней наших желаний.
                    Клавдия едва не расплакалась. Она не могла понять, что сделала неправильно. Нервно прошлась взад-вперед по комнате, включила свет, погасила свечи. Надкусила яблоко. Ей обязательно надо было с кем-то обсудить свою неудачную встречу. Она вспомнила о племяннике. Зимин обязательно наговорит глупостей, и ей станет легче.
                    — Алло, Зимин! Ты должен меня выслушать. Хорошо, что ты сегодня не остался, я получила свою пощечину без свидетелей. Все-таки какое-то утешение.
                    — Что случилось, тетя Клава?
                    — Лобов с удовольствием сожрал приготовленный ужин, после чего отправился заниматься своими делами. Понимаешь, у него не хватило времени даже для того, чтобы закончить танец. Он бросил меня, когда я еще не успела приноровиться к его неуклюжим движениям. Это было ужасно. Есть вещи, которые делать нельзя. Всего один телефонный звонок, и все рухнуло. Не уверена, что смогу его простить. Мы, женщины, такие ранимые.
                    — У мужчин бывают неотложные дела.
                    — Ерунда. Своей болтовней о работе и важных встречах мужчины пытаются скрыть свою трусость и неспособность сосредоточиться.
                    — Ты слишком сурова.
                    — Но главное не это. Мне показалось, что Лобов не местный, ну, ты понимаешь?
                    — Нет.
                    — Он не городской.
                    — В каком смысле? — не понял Зимин.
                    — Мне кажется, что Лобов из Усадьбы! Не понимаю, какого черта он делает здесь, среди нас грешных?
                    — Едва ли. Болтовни о загадочной Усадьбе много, но это всего лишь дикие фантазии, увидеть таинственных избранников судьбы в наших краях пока еще никому не удалось. Люди из Усадьбы не интересуются нами, их жизнь потрясающа и восхитительна и без визитов в город, им нет смысла заводить знакомства на стороне.
                    — Ты прав. И все-таки Лобов один из них.
                    — Почему ты так решила?
                    — Он похож на робота.
                    — Очень умный?
                    — Нет. Ум ему заменяет рациональность.
                    Спорить Зимин не стал. Вполне вероятно, что тетушка права. Она лучше знала своего Лобова, к тому же всегда отличалась удивительной наблюдательностью и здравым умом. Если тетя Клава что-то говорила, то ее слова всегда были точны и обдуманны.
                    Впрочем, Лобов мало интересовал Зимина. Пратов — вот кто не давал ему покоя. Он проигнорировал звонок. Это было очень странно, загадочно. Если бы Зимин писал книгу про Пратова, этот эпизод мог бы стать едва ли не ключевым в истории террориста-интеллектуала. Скажем, можно было бы написать так.


Проблемы со связью


                    Комната выглядела нежилой. Для правдоподобия на полу были разбросаны обрывки старых газет, они успели естественным образом состариться и пожелтеть, потому что пролежали нетронутыми четыре месяца. Случайные люди обычно попадались на эту простую, но действенную уловку. Однако любой внимательный человек, например, следователь, без труда определит, проживает ли кто-то в данном помещении. Все дело в том, что следы пребывания скрыть невозможно, даже если следовать инструкции и хранить личные вещи в закрытом чемодане, чтобы при необходимости можно было отрицать сам факт связи с помещением. Важно иметь возможность сказать: «Только что пришел, ошибся адресом, зашел спросить, как пройти в библиотеку». Следователя, само собой, обмануть не удастся, а участкового можно попробовать.
                    Тут как повезет. Товарищ Говорун был разоблачен из-за пустяка, следователь обратил внимание, что корпус компьютера нагрелся. Что поделаешь, даже аккуратный человек оставляет следы.
                    Лампы в люстре неожиданно дружно мигнули. Перебои с электроснабжением? Пратов улыбнулся. Как вовремя это произошло, пора было отбросить ненужные мысли и заняться делом. И вот Вселенная помогла. Он вытащил из чемодана модный галстук и попробовал завязать его надлежащим образом. В последнее время функционеры из Временной Коллегии по нормализации придают большое значение внешнему виду партнеров по переговорам.
                    Белая рубашка, отглаженные брюки со стрелками, модный пиджак — это понятно, но выбор подходящего галстука давался с трудом. У Пратова не было времени следить за выкрутасами моды. Он с раздражением посмотрел на свою подчиненную, его бесило, что вместо того, чтобы прийти на помощь, Тамара сидит за столом и сосредоточено чистит пистолет. Оружие завораживало ее. Наполняла жизнь смыслом. Наконец, она закончила, вставила обойму и спросила:
                    — Нужна консультация?
                    — Сам справлюсь, — ответил Пратов.
                    — Плохо выглядишь, начальник.
                    — Вот как?
                    — Производишь впечатление грустного, сломленного судьбой человека. Нехорошо.
                    — Полезная иллюзия. Я в порядке.
                    — Это из-за Зимина? Не хочешь говорить с ним, не говори. Какая разница, зачем мы ему понадобились.
                    — Дело в том, что он нужен нам, — признал Пратов. — Иногда мне кажется, что он лучше других разбирается в том, что творится в нашем мире. Как правило, то, что он предсказывает, обязательно сбывается. У него какое-то особое чутье. Никогда бы не поверил, если бы сам не был свидетелем.
                    Раздалась веселая электронная музыка. Пратов достал коммуникатор. Посмотрел, кто его вызывает.
                    — Ты будешь смеяться, это опять он. Проклятый урод! Как он догадался, что мы говорим о нем? Год не звонил, а тут, здравствуйте, вот он я. Зимин вычислил меня, кто бы мне объяснил, как?
                    — Ты ученый. Ты и должен объяснять.
                    — К сожалению, наука здесь бессильна.
     Пратов, бросил коммуникатор на пол и ожесточенно расплющил его каблуком.
                    — Зачем ты ему? — спросила Тамара.
                    — Не знаю. И мне это не нравится. Как не вовремя он появился. Он ставит под удар наши контакты с Коллегией.
                    — Пошли кого-нибудь узнать.
                    — Обязательно. Вообще-то это твоя работа, Тамара.
                    — Приказываешь обольстить его?
                    — Мне откуда знать? Ты лучше знаешь, как правильно сделать свою работу. Зимина следует контролировать, он опасный человек. Хорошо еще, что пока не догадывается об этом. Но это ненадолго. Обязательно какая-нибудь сволочь откроет ему глаза.
                    — Я должна быть рядом с ним?
                    — Двадцать четыре часа.
                    — Быть готовой к венчанию в церкви?
                    — Если понадобится.


В издательстве


                    «Вот и полдень», — подумал Зимин, покидая такси на проспекте Возрождения.
                    Припарковаться удалось с большим трудом. Машины двигались нескончаемым потоком, словно водители играли в некую странную игру, в которой победителем объявляется тот, кто сумеет за отведенное время проехать наибольшее расстояние. При скрупулезном соблюдении правил можно было добавить к результату лишний километр. Зимин подумал, что это многое объясняет. По крайней мере, становится понятным, почему находится так мало желающих прервать движение. Малейшая попытка разрушить идеальный строй, например, свернуть к тротуару и остановиться, вызывала минутный паралич, казалось бы, отлаженной до совершенства системы. Не удивительно, что любые действия, кроме равномерного движения вперед, вызывали у водителей приступы внезапной неподконтрольной ярости.
                    Таксист, не без душевного трепета, выполнил указание Зимина и, не обращая внимания на злые гудки спешащих по своим делам участников движения, покинул строй и остановился возле Управления информацией. В очередной раз Зимин нарушил заведенный порядок, как проделывал это и в других жизненных обстоятельствах. До сих пор это сходило ему с рук. Он привык ощущать себя чужеродным элементом в любой общественной среде. В этом были свои преимущества. Когда ему хотелось остаться в тени, не нужно было прятаться, никто им не интересовался. При столкновении противоборствующих могучих сил, он всегда оказывался лишним. Его парадоксальные решения не считались фрондерством. О его существовании мало кто знал, он не попадал в ленту новостей. Зимина это устраивало.
                    Сюжет с Пратовым ему понравился, такой текст легко написать. Зимин был уверен, что, придуманный эпизод достаточно правдив, как вообще может быть правдив вымысел. Пратов — он такой. Кроме всего прочего это означало, что вскоре возле него объявится симпатичная девица со специальным заданием. Будет его обольщать. Вот кому Зимин был готов пожелать успеха.
                    Но это произойдет потом. Сейчас он встретится со своим издателем, чтобы сдать очередной текст и получить честно заработанные деньги. Часовой у входа в здание Управления информацией внимательно проверил пропуск и отдал честь. Однако Зимину удалось побороть ставшее привычным желание послать свою работу подальше, он тяжело вздохнул и отправился на третий этаж, где находился Отдел ненормативного чтения. Каждый раз, когда Зимину требовалось поднять самооценку или  побороть очередной жесткий приступ пессимизма, он вспоминал название этого удивительного Отдела. Он любил, когда незнакомые женщины спрашивали: «Зимин, чем вы занимаетесь»? Произнося правильный ответ, он ощущал себя счастливым человеком: «Поставляю тексты для любителей ненормативного чтения!» Это признание обычно производило на неподготовленных людей сильное впечатление.
                    Но на самом деле все было скучнее. Если перевести с канцелярского языка на человеческий, это означало, что Зимин должен был четыре раза в год приносить в Отдел новые тексты, не предназначенные для широкого круга читателей. Кто их читает, кроме сотрудников, он не знал. Нельзя сказать, что он переживал по этому поводу. Заведующий отдела не любил Зимина, наверное, у него были для этого веские причины, но деньги платил исправно. Этого было вполне достаточно, чтобы между ними установились пусть и не дружеские, но ровные отношения.
                    — Здравствуйте, господин Ручин, — произнес Зимин заранее приготовленное приветствие.
                    Заведующий был человеком толстым, но очень активным и деятельным. Но на этот раз он неподвижно сидел за своим огромным столом, думал.
                    — Смотрите, кто к нам вернулся! — воскликнул Ручин и с явным трудом придал своему лицу приветливое выражение. — Не думал, что увижу вас снова.
                    — Что так? — удивился Зимин.
                    — Из Зоны досуга возвращаются не все.
                    — Слышал об этом, но я ведь надежный сотрудник. Жажда наживы не самое сильное мое качество.
                    — А зачем же вы туда отправились?
                    — Мне захотелось развеяться. Лучший отдых — новые впечатления, путешествия и развлечения. Наблюдение за азартными людьми — завораживающее зрелище. Так что все получилось наилучшим образом. Мне было интересно, здоровье я поправил. К работе готов.
                    — Это вы о Зоне досуга? — Ручин был потрясен.
                    — Да. Мы же говорим о моей поездке?
                    — Иногда я не могу ответить на простой вопрос: вы действительно не слишком сообразительный человек или притворяетесь? Как руководителю, мне следовало бы разобраться и принять меры. Закавыка в том, что при любом ответе я должен буду вас уволить, но мне неохота терять умелого поставщика текстов. Вот и стараюсь изо всех сил оставаться в неведении.
                    — Объяснитесь.
                    — Вы так демонстративно не интересуетесь реальной жизнью, что мне даже завидно. Как вам удается при этом сочинять новые истории? Загадка. Зимин, неужели вы не знаете, зачем люди отправляются в Зону досуга? Впрочем, не удивлюсь, если вас это не интересует.
                    — Так в чем же дело? Расскажите. Удивите меня. Буду признателен.
                    — И не подумаю, я не справочное бюро.
                    — Ответьте на другой вопрос, зачем я вам нужен? — спросил Зимин, расписываясь в ведомости. — Мои книги вы не читаете и, насколько мне известно, не пытаетесь продавать. В чем смысл нашего сотрудничества? Вы — коллекционер?
                    — Читаю, конечно, читаю, но по долгу службы, и кое-кто еще читает. Там, — Ручин указывал пальцем на потолок, — есть любители.
                    — Это хорошо или плохо?
                    — Не знаю, — признался Ручин. — Мне не нравится то, что вы пишите, скучища.
                    — Расстанемся? — с надеждой спросил Зимин.
                    — Это не нам решать. Прекратите действовать мне на нервы. В последнее время вы ведете себя недопустимо, как какой-то пустобрех.
                    — Вы видите меня всего лишь четыре раза в год.
                    — Странное оправдание. Кстати, давно хотел спросить, почему вы пользуетесь наличными? Это подозрительно и неудобно.
                    — Я так хочу.
                    — Еще одно проявление самодурства?
                    — В приличных домах это называют проявлением свободной воли.
                    — Какой смешной термин вы употребили. Кажется, это философское понятие? Игра в слова. Получается, что ради этих словесных кружев вам приходится тратить несколько дней жизни на банковское оформление накоплений. Насколько я знаю, наличка действительна только в течение года, потом вы должны поменять свои бумажки в банке на новые. Занятие муторное, согласитесь.
                    — Я не считаю время, проведенное среди любителей наличных, пустой тратой. В очереди встречаются очень интересные люди. Мне грех жаловаться. Где еще я мог бы познакомиться с будущими героями моих книг? Истории, которые они рассказывают друг другу, чтобы скоротать часы ожидания, очень часто оказываются по-настоящему оригинальными. Жизнь всегда фантастичнее любых выдумок.
                    — За это вы готовы расстаться с 5% своих накоплений?
                    — С банковского счета снимают те же 5%.
                    — Я получаю за свои деньги полезные услуги, кредит, например. Обязательные выплаты и налоги снимаются со счета автоматически. Моя финансовая деятельность безопасна и упорядочена. За это нужно платить.
                    — Вот и я плачу. За бумагу, качественную печать с водяными знаками, за существующую систему оплаты наличными, за возможность хранить деньги в кошельке. Дороговато, конечно, но ничего страшного. Могу себе это позволить. Вашими молитвами.
                    Ручин удивился.
                    — Вы считаете, что за вашими тратами будет сложнее проследить? Но контроль за наличкой не менее строгий, чем за электронными деньгами. Вот видите, я переписал номера купюр и отправил сообщение в центральный банк. Если понадобится, ваше местоположение легко вычислят и по банкнотам.
                    — Это если понадобится, — улыбнулся Зимин. — Так я, собственно, и не прячусь.
                    — Чувствуете себя в безопасности?
                    — Нет, стараюсь быть законопослушным.
                    — Вы несерьезный человек, Зимин.
                    — Я это уже слышал.


Инструктаж


                    Если бы Зимин решил выстроить жизнь согласно своим представлениям и желаниям, он бы немедленно сократил общение с людьми до минимума. Все время проводил бы в кабинете, сочиняя тексты, не заботясь о том, будут ли их читать. Как говорили древние: «Труд сам по себе есть награда».
                    Это можно устроить, если откладывать некую сумму после каждого посещения Отдела. Зимин с удовольствием засунул пухлую пачку банкнот во внутренний карман и почувствовал себя временно свободным. Ему не хотелось обсуждать с Ручиным способы скрытого использования бумажных денег, которые не могут отследить даже самые умелые контролеры. Как и говорить с ним о литературе. Зачем, спрашивается, расстраивать человека без особой нужды? Он улыбнулся и направился к выходу. Три месяца свободы он честно заслужил.
                    — Подождите, Зимин, мы не закончили. Есть еще одно дело. Я должен вам кое-что показать.
                    Ручин повернулся к компьютеру, выискивая нужный файл. Руки его неприятно дрожали, как у выпивающего или не имеющего постоянной практики работы с мышью человека. Наконец он отыскал нужную запись.
     На экране появились два известных Зимину человека. Один из них — фон Могилевец — возглавлял Временную Коллегию по нормализации. Ему удалось сосредоточить в своих руках огромную власть, говорили, что президент лично докладывает ему о важных государственных делах. Зимин охотно верил сплетням. Почему-то он подумал, что именно фон Могилевец может оказаться тем самым единственным читателем, ради которого он предается творчеству. Мысль была слишком смелой, чтобы быть правдой. До сих пор Зимин считал, даже при самых сильных приступах мании величия, что его книги вряд ли способны заинтересовать хотя бы помощника советника президента. На самом деле это был очень высокий пост, и заинтересовать чиновника столь высокого ранга мечтали многие. Зимин не был исключением. Однако, он оценивал свои возможности крайне низко.
                    Почему он подумал о фон Могилевце, как о возможном читателе? Да потому что вторым человеком в кадре был профессор Лобов, друг тети Клавы. Как мал мир!
     — Вы не слушаете, Зимин, — возмутился Ручин. — Это очень важно. Придется повторить.
     — Мне будут указывать, о чем не следует писать? — На всякий случай решил уточнить Зимин, ему не хотелось лишний раз обнадеживать Ручина. — Напрасный труд. Выполнять ваши приказы я не буду. Не потому что я буян. Просто я не умею работать по приказу.
                    — Стоит ли так волноваться из-за пустяков. Рано или поздно это должно было случиться. Отсутствие контроля оскорбляет настоящего писателя. Не правда ли? — Ручин смотрел вдаль и благостно улыбался — Считайте это признанием ваших будущих заслуг. На новом месте работы обязательно пойдете на повышение.
                    — Разрываете со мной контракт?
                    — Не я это решаю, — грустно сказал Ручин. — Пока все остается по-прежнему. Жду вас через три месяца с новым текстом.
                    — А потом?
                    — Не хочу вас расстраивать, но, скорее всего, наш Отдел будет упразднен. Советую внимательнее изучить интервью господина фон Могилевца, это поможет вам найти новую работу. Давайте прослушаем запись еще раз. Для закрепления.
      «Лобов.  Чего вы добиваетесь?
     Фон Могилевец.  Мои намерения чисты и открыты. Я не делаю из них тайны. Хорошо, что мои скромные усилия по реформированию общества поддерживает Временная Коллегия, это помогает в работе.
     Лобов.  И все-таки. Можно сформулировать ваш замысел кратко, в двух словах?
     Фон Могилевец.  Это не трудно. Я очень хочу, чтобы люди, проживающие в нашей стране, были счастливы.
     Лобов.  Разве это возможно? Политические разногласия еще никто не отменял. То, что хорошо для одних, плохо для других.
     Фон Могилевец.  Верно. Политика — занятие низкое. Рано или поздно нам придется отказаться от нее. Политика, как вы правильно заметили, мешает обрести счастье.
     Лобов.  Как можно в нашем мире обойтись без политики? Другого способа поддерживать равновесие между разными слоями общества еще не придумали.
     Фон Могилевец. Это не совсем верно. До поры до времени это действительно было так. Но мир меняется на наших глазах самым решительным образом. Голод, продолжение рода и жажда власти больше не являются важнейшими мотивациями человеческого поведения.
     Лобов.  Как это?
     Фон Могилевец. Не забывайте о гарантированном доходе, который обеспечивает каждому гражданину приемлемый уровень жизни. Дешевые продукты питания, доступная энергия делают людей хозяевами судьбы. Отныне они вольны распоряжаться своей жизнью самостоятельно, без принуждения. Подчиняются чужой воле по собственному желанию, добровольно признав чье-то превосходство и трезво оценив выгоду, которую они от такого подчинения получат. Уверяю, что это и есть та долгожданная личная свобода, о которой столетиями мечтали мыслители и романтики.
     Лобов.  А как же быть с продолжением рода?
     Фон Могилевец. Это больше не актуально. После того, как новые ученые обеспечили нашему виду практическое бессмертие, разговоры о продолжении рода интересны только на страницах художественной литературы.
     Лобов.  Вы считаете реформу науки успешной?
     Фон Могилевец.  Благодаря новым ученым мы получили дешевую пищу, доступную энергию, вечную молодость и практическое бессмертие. Вам мало?
     Лобов.  Успехи новых ученых действительно впечатляют. Но протесты не прекращаются, недовольных реформой не становится меньше. Более того, фанатики организовали боевые группы, подвергают неоправданной опасности жизни простых граждан. Возможны ли переговоры с ними? Удастся ли вам переубедить своих противников?
     Фон Могилевец.  Не буду скрывать, мне нравятся только люди, которые в своей деятельности придерживаются инструкций, разработанных нашими аналитиками. Право выбирать хозяина никто отбирать не собирается. А это и есть настоящая свобода. Если фанатикам я не нравлюсь, пусть не удивляются, если вдруг окажется, что они не понравятся мне. Я тоже свободный человек и имею право на свое мнение.
     Лобов.  Но если все мы станем бессмертными, молодыми и здоровыми, как прикажите жить нам, лояльным людям?
     Фон Могилевец.  Счастливо. Это моя детская мечта. Рано или поздно она исполнится.
     Лобов.  А если кто-то не захочет быть счастливым?
     Фон Могилевец. Научим или заставим. Иногда нужно быть жестоким.
     Лобов.  Но все люди разные. Есть, например, бедные. Как им стать счастливыми?
     Фон Могилевец.  Пусть копят деньги. За пятьсот лет можно легко собрать достаточную для счастья сумму. Тем более, что сейчас такая возможность появилась.
     Лобов.  Интересная цель жизни. Думал, что вы скажите: «Не в деньгах счастье».
     Фон Могилевец.  Кстати, а ведь это очень верно! Глубокая мысль! Надо будет рассказать об этом народу во время следующего обращения.
     Лобов.  Не всем это понравится.
     Фон Могилевец.  Недовольным придется смириться. Они будут счастливы независимо от того, хотят этого или нет!»

                    Пришлось Зимину сделать копию записи. Он потом ее часто пересматривал, стараясь обнаружить тонкие, но важные детали, о которых следует помнить, начиная писать новый текст. Тема интервью оказалась настолько грандиозной, что необходимо было какое-то время, чтобы разобраться в новых требованиях даже не к писателям, а к гражданам города вообще, независимо от образа жизни, который они выбрали. Мир стал другим. Очевидно, что жить по-старому больше не удастся и надо привыкать к новым правилам поведения. Только после этого можно будет попытаться придумать способ, как обойти систему. Если в этом появится потребность.


Конец спокойной жизни


                    Нельзя сказать, что Зимин загрустил, прослушав интервью фон Могилевца, но и особой радости не испытал. Ему было прекрасно известно, что любая попытка построения утопии начинается с усилий по установлению контроля над информацией. А то, что речь идет именно о построении утопии, не вызывало никаких сомнений. Как еще можно было расценить попытку осчастливить всех граждан одновременно? О беспечной и сытой жизни, когда Зимину платили деньги за его бесконтрольные фантазии, можно было забыть навсегда. Поскольку он не сумеет правильно воспевать зарождение новой эпохи поголовно счастливых людей, то ему, конечно, укажут на дверь. Придется искать новую работу. Неприятно, но не смертельно.
                    — Повезло нам с вами, Зимин. Не каждому выпадает простое человеческое счастье жить в судьбоносную и, следовательно, прекрасную эпоху, — торжественно заявил Ручин. Он был абсолютно искренен, чего Зимин от него не ожидал.
                    — Я одного не понял, они все время твердят про практическое бессмертие. Разве его уже объявили?
                    — На прошлой неделе.
                    — Что-то я пропустил. Пьян был или работал.
                    — Ничего страшного. Не волнуйтесь, без вас не начнут. Таблетки молодости начнут выдавать только в январе.
                    Теперь у Зимина появилась потребность размышлять не о фантастических сюжетах, не о придуманных героях, а о более приземленных вещах: где найти новую работу и как держаться подальше от парней из Коллегии. Он был почему-то уверен, что это будет не трудно.
                    Внезапно в кабинете раздался резкий гудок пожарной сигнализации.
                    — О, у нас опять пожар, — сказал Ручин грустно. — За последний месяц я научился отличать реальную опасность от проверки бдительности. Приказываю срочно покинуть помещение.
                    — Возгорание в здании Управления информацией? — удивился Зимин.
                    — Третий раз за месяц.
                    Удивительно, но в коридоре было пусто, сотрудники не спешили эвакуироваться. Не исключено, что покидать рабочее место было запрещено служебной инструкцией. Сначала подумай о сохранности секретных материалов, а потом о личной безопасности. Зимин плохо представлял, о каких документах может идти речь, потом вспомнил, что его собственные тексты скрыты от читателей, так что могут считаться секретными или, по крайней мере, для служебного пользования. Стыдно признаться, но ему было приятно, что серьезные люди рискуют жизнью из-за его сочинений.
                    Из какого-то кабинета в конце коридора выскользнула женщина и, неуверенно перебирая ногами, как в полусне, двинулась навстречу. Она шла зигзагом, последовательно отражаясь от стенок в соответствии с законами механики. Зимин попытался приблизительно рассчитать траекторию ее передвижения, но они все равно столкнулись.
                    — Вы надышались угарным газом? — поинтересовался Зимин вежливо. — Не беспокойтесь. Все будет хорошо, я провожу вас на свежий воздух. Идите за мной.
                    — Спасибо, — сказала женщина. — Я не могу покинуть Управление, не выполнив распоряжение начальника. Мне поручили взять интервью у настоящего писателя. И я это сделаю. Не хочу потерять работу.
                    — Настоящий писатель — это я. Вам повезло. Давайте поговорим в другом месте. Следуйте за мной.
                    — Назовите фамилию. Хотелось бы проверить по базе данных. Знаю я вашего брата — чиновника. Обманете, а потом будете говорить, что спасали мою жизнь.
                    — Зимин.
                    — Тот самый?
                    — Не исключено.
                    — Давно хотела с вами познакомиться.
                    — А что случилось?
                    — Мне сейчас трудно говорить.
                    Нужно было действовать. Зимин подхватил женщину под руку и повел к лестнице. Она улыбалась. Бледность ее лица можно было принять за признак интеллигентности, но, скорее всего, виноват был угарный газ. Себя Зимин чувствовал сносно. Как известно, женский организм легче поддается ядам. У выхода на лестницу их остановили два охранника. Зимин предъявил документы, не забывая при этом поддерживать женщину.
                    — Протяните руки вперед, — сказал охранник и достал из кобуры пистолет. — Ладонями вверх.
                    Зимин повиновался. Второй охранник стал обнюхивать его ладони. Это выглядело забавно, но Зимин догадался, что у поджигателя руки должны были пахнуть бензином. Хорошо придумали. Это должно было сработать.
                    — Чисто, — сказал нюхач, закончив процедуру с явным облегчением. Встречаться лицом к лицу с поджигателем никто не хотел.
                    — Теперь вы, мадам.
                    — Я с ним, он писатель, вы должны нас пропустить, — визгливо выкрикнула женщина, плотно прижавшись к Зимину.
                    Ее ярость была так внезапна и так естественна, что охранник поддался на ее уловку.
                    — Ладно, проходите, — сказал он.


* * *

                    Выбрались из здания без приключений. Охранники ими больше не интересовались. Людей, выполняющих приказ покинуть горящее здание, становилось все больше. И вот они уже растворились в толпе сосредоточенных и молчаливых людей. Зимина это вполне устраивало, он не знал о чем говорить с вцепившейся в его руку женщиной. Очевидно, что при первой возможности она заговорит сама.
                    Свежий воздух явно пошел женщине на пользу, ее лицо стало терять неприятный зеленый оттенок, порозовело. Это было хорошо. Значит, он поступил правильно.
                    — Вам лучше? — спросил Зимин. — Отпустите меня, пожалуйста.
                    — У меня кружится голова.
                    — Послушайте, кстати, не знаю, как к вам обращаться? Кто вы? И что делали в Управлении?
                    — Слишком много вопросов. Я должна сначала выпить чашечку кофе.
                    — Как вас зовут?
                    — Тамара.
                    — Странно, — сказал Зимин. Он вспомнил, что именно так звали девушку в недавно привидевшемся ему эпизоде про Ника Пратова, его друга, хорошего ученого, а теперь террориста. Получается, что придуманная им встреча все-таки состоялась. Все произошло так быстро и неожиданно, что он растерялся.
                    За столиком в небольшом ресторанчике, куда Тамара привела Зимина, он сумел ее рассмотреть: молодая, лет двадцати пяти, красивая, умная. Она говорила о пустяках: последних премьерах кинобоевиков, кретинизме модных блогеров, о том, как трудно найти сейчас хорошую новую интересную книгу. Зимин догадался, что это была тонкая лесть — вроде бы, его, Зимина, выводили за рамки плохих писателей. И обязательно прочитали бы его сочинения, если бы смогли раздобыть. Однако все оказалось сложнее. Он понял, что его хвалить не будут.
                    — Мне все чаще не нравятся ваши тексты, — ни с того ни с сего заявила Тамара. — Вы потеряли ориентиры, это опасно.
                    — Вот как? — удивился Зимин. — Неужели вы читаете мои книги?
                    — Постоянно.
                    — Это же здорово!
                    — Меня заставляет работодатель.
                    — Кто же этот замечательный человек?
                    — Сомневаюсь, что вам нужно это знать. Но я говорю не про само чтение, а про то, что вы пишите. Это ужасно, страшно думать, что ваши книги читает кто-то еще. Я — человек подневольный, но кое-что в жизни понимаю. Но как отразятся ваши туманные измышления на сознании неподготовленного человека?
                    — Не понимаю. О чем вы?
                    — Вы слишком легко согласились с Запретом науки. Словно бы подталкиваете и других смириться.
                    — Я? С чего вы взяли?
                    — Ваши герои — слабаки!
                    После таких обидных и несправедливых слов поверишь в самые невероятные совпадения. Эта Тамара, кажется…
                    — Покажите мне свои руки.
                    — Зачем?
                    — Покажите.
                    Тамара нахмурилась, недовольно заворчала, но руки все-таки протянула. Зимин понюхал и уловил явный запах керосина.
                    — Это вы подожгли Управление?
                    — Нет. Но даже если бы и я? Подумаешь. Что такого? Неужели вы против?
                    — Хороших террористов не бывает.
                    — Я запачкала руки краской, отмывала бензином.
                    — Это неважно. Мне пора, не буду вас задерживать. Прощайте. Передавайте привет Нику Пратову.
                    — Как вы догадались, что он мой работодатель?
                    — Это неважно.


Что делать? О чем писать?


                    В одном Тамара была права, хочешь завоевать сердца читателей, пиши правду. Зимин всегда стремился быть честным, и не его вина, что могло создаться впечатление, что он боится быть точным в описании каких-то важных событий, имеющих общественное значение. Дело было не в трусости. Просто сейчас он предпочитал писать о мелких частных вопросах, которые занимают исключительно его, а не общество. Да, Зимин знал о том, что по-настоящему волнует людей. Запрет, например. Но он не был уверен, что его мнение кому-то интересно. Не исключено, что читатели даже не поймут, что он в своем тексте говорит именно о Запрете. Зимину было важно другое, чтобы он сам понимал, о чем пишет и для чего. Честно, но глупо — даже простое предположение, что о его текстах могут так говорить, приводило Зимина в бешенство. Этот кошмар заставлял его переписывать готовые тексты десятки раз. До полного измождения.
                    Легко Тамаре говорить о Запрете, а вот Зимин не знал, как правильно писать о нем, потому что так и не сумел до конца сформулировать свое мнение. Он не мог понять смысла Запрета, следовательно, не мог принять его или, наоборот, отвергнуть, признав величайшим злом. Зимин не любил судить о том, чего не знает или не понимает. Однако смысл обязательно должен был быть. Только как его обнаружить?
                    Слова разгадки были сегодня произнесены, он в этом не сомневался. Пока они ускользали от него, но это не страшно, у него есть три месяца, чтобы разобраться во всем. Зимин заставил себя еще раз прослушать интервью фон Могилевца. Но это не помогло. Он стал вспоминать разговор с Ручиным. Важно было восстановить детали, интонации, намеки. Ручин выглядел странно и говорил загадочные фразы. Не помогло, тяжело анализировать разговор, который для тебя ничего не значил. Особенно, если ты старался пропускать реплики собеседника мимо ушей.
                    Ну, про бессмертие — это понятно. Наступает новая эра. Люди избавляются от самого гнусного ограничителя их поступательного продвижения к совершенству — ожидания смерти. Счастье всем, почти даром. Ожидается, что это приведет… А вот, кстати, к чему это приведет? Так сразу и не скажешь. Очередная загадка.
                    Зимин отметил, что удачно подобрал слово, потому что, при любых раскладах, загадки предпочтительнее проблем. Люди предпочитают играть, а не переживать и волноваться. Нет, неприятности никому не нужны. Только вот куда от них денешься?
                    Люди так устроены, что без труда находят проблемы на свою голову. Механизм этой необъяснимой напасти как-то связан с психологией, но как, до конца не ясно. Зимин понимал, что об этом стоит написать книгу, но желания заниматься этим не испытывал. Ему было скучно. Значит, его задели другие слова.
                    Как там фон Могилевец сказал: «За пятьсот лет можно легко собрать достаточную для счастья сумму». Вот  с этим следовало разбираться. Зимин представил себе несчастного человека, обреченного на пятьсот лет рабства. Провести в нищете семь жизней, рассчитывая, что ему потом разрешат вздохнуть свободно,  — страшное наказание. Вспомнит ли кто-нибудь через пятьсот лет про обещанное горемыке счастье? Да и удастся ли ему скопить состояние? Кризисы и денежные реформы еще никто не отменял. Кстати, это отличный механизм для того, чтобы отсеивать особенно настойчивых собирателей денег. К тому же можно было не сомневаться, что богатые за пятьсот лет сумеют собрать гораздо больше добра, чем бедняки. Так что разница в благосостоянии между ними не только не сократится, но и стократно увеличится.
                    Но и это было не то главное, о чем ему нужно было обязательно вспомнить. Да, пятисотлетнее рабство вполне сюжетообразующий факт, но было произнесено что-то еще, не связанное с теорией. Конкретное упоминание о чем-то на первый взгляд и не очень существенном, но сверхважном для понимания происходящего вокруг.
                    И Зимин стал перебирать в памяти события, которые произошли с ним в последнее время, и внезапно понял, что ключ к разгадке — его странная поездка в Зону досуга. Не просто так Ручин, чуть ли не прямым текстом, объявил Зимина идиотом, он, видите ли, не удосужился разузнать, за какой надобностью туда отправляются люди. Легче всего поездки в Зону досуга можно было объяснить обычной человеческой жадностью. Признаться, вполне понятном в данных обстоятельствах чувстве. Кому охота пятьсот лет зарабатывать в поте лица жалкие копейки, если можно попробовать выиграть те же деньги за неделю?
                    Но нет, у этих людей была другая цель, они надеялись, что выиграют в рулетку что-то намного более  ценное, чем деньги. Теперь неплохо было бы догадаться, что именно. Зимин стал вспоминать, как сам попал в Зону досуга. Не исключено, что и его привела к игровым автоматом стандартная человеческая жадность. Вот будет фокус, если вдруг окажется, что он подчиняется тем же низменным рефлексам, что и остальные игроки.
                    Но нет, конечно, это было не так. Зимин с облегчением вспомнил, что отправился в свое путешествие только после настойчивых уговоров тети Клавы. «Зачем мне это нужно?» — спрашивал Зимин. Тетя Клава смешно подмигивала, будто бы не сомневалась ни на минуту, что племянник прекрасно знает, для чего состоятельные люди отправляются в Зону досуга, а сейчас ломается, чтобы досадить ей. «Это важно и для тебя, и для всей нашей семьи. Если получится, выиграют все, а если проиграешь, у тебя останется отличный материал для новой книги. При любом развитии событий ты будешь не будешь внакладе. Таких людей ты больше нигде не встретишь, яркие, самобытные личности, любой писатель был бы рад получить подобный опыт». «Не преувеличивай, особого наплыва желающих отправиться в Зону досуга я что-то не заметил». «Почему бы не вспомнить Федора Михайловича Достоевского? Он не брезговал игрой. Или тебе уже и Достоевский не указ? Писатели должны ценить азарт».
                    Зимин вспомнил свое любимое стихотворение.

                                                                          А потом ты сказала, что я идиот,
                                                                          Я хотел возразить и открыл было рот,
                                                                          И вдруг — образ, очерченный резко.
                                                                          Ну конечно же он, Достоевский!


                    Отсылка к Достоевскому оказалась решающей. Зимин согласился на поездку, но вызвать у себя приступ жадности ему так и не удалось. Он не играл, потому что, доверяясь удаче, чувствовал себя глупо. Впрочем, и в мотивах других людей он разобраться не сумел. Заметил только, как одновременно вспыхивали глаза игроков в предвкушении выигрыша, впрочем, и гасли после неудачи они мгновенно, как по команде. Означало ли это, что все люди одинаковые? Вовсе нет. Это говорило лишь о том, что Зимин не смог разобраться в истинных мотивах этих людей. Значит, не доработал.
                    Странные люди отправились в Зону досуга вместе с Зиминым: инвалид, который двигал фишки покалеченной рукой-клешней; молодой менеджер из банка, красавчик, щеголь и сноб; аристократка, борющаяся из последних сил с неумолимым временем (Зимин предполагал, что она графиня); и полная надежд, решительно настроенная на борьбу за место под солнцем молодая девица. Всех их, когда шарик начинал свой путь по игровому полю рулетки, переполняли недоступные пониманию Зимина надежды на внезапное счастье. А ведь речь шла всего лишь о пластмассовом шарике и не очень больших деньгах! Тем удивительнее было наблюдать за вселенским горем, с которым они воспринимали поражение. Всему виной была жадность? Сомнительно. Если бы неудача касалась только потери денег, всеобщее уныние не было бы столь глубоким. Деньги — важная составляющая человеческой жизни, но далеко не все люди, потеряв их, впадают в депрессию. Поговорка: не в деньгах счастье, придумана не марсианами. У азартных людей, а в Зоне досуга обычно встречаются именно они, возникает другое желание — отыграться. В казино деньги легко приходят и также легко уходят. Дело житейское. Совсем не так было у людей, за которыми наблюдал Зимин. Для них проигрыш оказывался очень сильным разочарованием. Он даже придумал литературную аналогию. Вот обещают бедному человеку десять тысяч евро, просто так, если ему повезет вытянуть счастливый жребий. В случае неудачи десять тысяч ему все равно отдадут, но только если он выкопает с помощью обычной лопаты траншею двухметровой глубины, шириной четыре метра, длиной пятьсот метров. Именно так. Неприятная промашка, но не смертельная. Но какое разочарование! Кому охота лопатой орудовать из-за собственного невезения.
                    В Зону досуга Зимина послала тетя Клава, вот у нее и следовало поинтересоваться, зачем это ей понадобилось. Может быть, ничего таинственного или сенсационного узнать не удастся, но спросить стоило, хотя бы ради собственного душевного спокойствия.


Попасть в будущее


                    У центральной аптеки собралась большая толпа. Люди вели себя тихо, благопристойно. Зимину показалось, что они здесь находятся давно, уже попривыкли, освоились, обжились. И более того, расходиться не собираются. Это нельзя было назвать политической акцией, потому что не выступали активисты, и не было видно плакатов. Что-то знакомое привиделось Зимину в этом скопище народа, но что конкретно, сообразить он не сумел. Что-то из давно забытых человеческих привычек.
                    И только когда от толпы отделился человек с бумагой в руках и стал громко выкрикивать номера: один, два и так далее, а люди из толпы немедленно отзывались, называя свои фамилии, Зимин догадался — он присутствует на перекличке, следовательно, перед ним банальная очередь. Жажда вечной жизни разбудила у людей давно позабытые рефлексы. Люди все равно останутся людьми, даже если внезапно станут бессмертными. Нужно было как можно быстрее пройти мимо толпы. Зимину не хотелось, чтобы пронумерованные очередники приняли его за своего. Но не вышло. Зимина остановил прилично одетый человек. Можно было оттолкнуть его, но это выглядело бы глупо.
                    — У вас умное лицо, — сказал человек из очереди. — Хочу попросить у вас совета. Я вам доверяю.
                    Зимин попытался вырваться, но неудачно.
                    — Поговорите со мной, пожалуйста. Я не отниму у вас много времени. Подскажите, как правильно относиться к предполагаемому бессмертию?
                    — Я не специалист, — сказал Зимин. — Вряд ли мое частное мнение заслуживает внимания. Не люблю давать советы.
                    — Это я понимаю. Специалисты в Коллегии заседают. Но как здравомыслящий человек, вы наверняка составили мнение. Каково это — быть бессмертным? Стоит ли начинать игру? Не останемся ли мы в проигрыше при любом раскладе?
                    — Трудно сказать. Это как повезет.
                    — Выходит, без везения не обойтись?
                    — Думаю, что да.
                    — Значит, все равно придется попытать счастья в Зоне досуга. Да, это логично. Всем нам придется идти ва-банк! Если бы вы знали, как мне страшно!
                    — Можно ничего не делать. Будете жить, как раньше, вас никто не заставляет играть по чужим правилам.
                    — А вдруг у них получится! Я буду стареть, потом умру, а они, молодые и здоровые, будут жить сотни лет! Жуткая перспектива!
                    — Каждый сам должен выбрать свою судьбу.
                    — Вы, как я понял, уже выбрали, записались, ходите, стережете свою очередь.
                    — Я здесь случайно оказался. Просто проходил мимо.
                    — Получается, что вы действительно ничего в жизни не понимаете? Простите, что побеспокоил.
                    — Я даже не знаю, для чего здесь собрались эти люди. Очередь — это понятно. Догадываюсь, что это каким-то образом связано с обещанным бессмертием. Но зачем они образовали очередь?
                    — Нам обещали счастье.
                    — В аптеке? Оригинально.
                    — Не смейтесь.
                    — Извините. В последнее время я был занят, знаете ли, приходится много и напряженно работать, не успеваю следить за текущими событиями. Наверняка пропустил что-то важное.
                    — Лекарство продают в аптеках, это вас удивляет? На прошлой неделе объявили, что новые ученые придумали таблетки, гарантирующие любому человеку вечную молодость и практическое бессмертие. Достаточно утром принимать одну таблетку и дело в шляпе! Каждое утро, без пропусков, иначе лечебное воздействие пропадает. Таблетки относительно дешевые, может быть, для бедных цена и высока, но что тут поделаешь? Появится стимул хорошо работать.
                    — Каждый день по таблетке? Хороший бизнес-план.
                    — Здесь собрались обеспеченные люди, которые хотят быть уверенными, что на их долю таблеток хватит.
                    — Думаю, что при таком подходе им беспокоиться не о чем. Производители будут к потенциальным покупателям домой приходить, чтобы увеличить число постоянных клиентов.
                    — Как вы ошибаетесь! Вы плохо разбираетесь в людях.
                    — Я?! — удивился Зимин. — Мне еще такого никто не говорил!
                    — Вы слышали о золотом миллиарде?
                    «Это легенда» — хотел сказать Зимин, но не успел.
                    В толпе, в которую после проведенной переклички опять превратилась очередь, происходило что-то весьма странное. Внезапно раздался навязчивый истерический смех, очень громкий, неестественный и раздражающе-противный. Его немедленно подхватил еще один человек. Кошмарные звуки дикого смеха иногда сливались в один резкий звук, они дополняли друг друга, различаясь лишь по тембру. Но иногда они звучали в противофазе. У них разный период, подумал Зимин, он так и не сумел отказаться от терминов старой науки. Возмущенные люди отвечали гневными выкриками. Поднялся несусветный гвалт. Но перекричать смеющихся не удавалось. Зимин не сомневался, что инцидент закончится потасовкой.
                    — Почему они смеются? — спросил Зимин.
                    — Дураки, — коротко ответил его респектабельный собеседник. — Знаете пословицу: смех без причины — признак дурачины. Это тот самый случай.
                    До серьезной драки, впрочем, дело не дошло. Вовремя появившийся полицейский патруль вмешался и навел порядок. Шутников вытащили из толпы. Дальнейшее разбирательство происходило на глазах собравшихся. Смешливых очередников обыскали, после чего, завернув руки за спину, потащили к автозаку.
                    — Что с ними будет? — спросил Зимин.
                    — Ничего не будет. Теперь таблеток им не видать, как своих ушей.
                    — Почему?
                    — Они же психические, зачем переводить полезные лекарства на дураков? И нам повезло, конкурентов стало меньше. Понимаете, они могли замаскироваться и начать смеяться уже после покупки таблеток. И тогда бы мы не узнали их истинное лицо. Вот это было бы неприятно.
                    — Мне пора, — сказал Зимин, потому что говорить ему больше не хотелось. — Удачи!
                    — Хотел бы в свою очередь пожелать вам удачи, но не могу. Какой-то вы скользкий.
                    — Да, я коварный, — подтвердил Зимин.


Иногда лучше не знать


                    Опять пришлось ждать такси. Зимин загрустил, он не мог понять, что его так раздражает, а потом догадался — для писателя он плохо разбирается в текущей жизни. Как правило, он привык успокаивать себя простым, но веским доводом: слишком хорошее знание обыденного мира от него не требуется. Кому сейчас нужна поднадоевшая всем реальность? Люди устали от бесконечного повторения одних и тех же политических лозунгов. И от него, как от писателя, ждут другого: не слишком заумного рассказа о несуществующем мире, в котором бы многим хотелось жить. Зимин догадывался, что умников, разбирающихся в перипетиях современной жизни, и без него достаточно. Соревноваться с ними он не собирался, ему было скучно играть в чужие игры. Жить в башне из слоновой кости было интереснее.
                    Но он вспомнил древний текст: «Если не понимаешь, что происходит вокруг тебя, то не сможешь поступать по совести».
                    И вот, пожалуйста, ему стало не хватать информации. Словно бы придуманный мир, вырвался из-под контроля своего создателя, закуролесил и стал разрушаться. Нужно было что-то придумать. Например, узнать правду у того, кто ее знает.
                    Зимин придумал вопрос, который следует обязательно задать тете Клаве:
                    — Что здесь у нас происходит, черт побери?

* * *

                    На этот раз Зимин захватил с собой пропуск и добрался до особняка тети Клавы без приключений.
                    За время поездки — полчаса, не более — Зимин успел привести свои нервы в порядок. Это было нелегко. Образ толпы-очереди показался ему настолько отвратительным, что он погрузился в грустные размышления о ближайшем будущем. По его представлениям, общество, состоящее из подобных людей, следует считать опасно больным. Зимин не считал себя способным что-то кардинально изменить, его работа — почувствовать угрозу, исходящую от толпы, а не лечить своими нравоучениями, тем более, что он не знал, как правильно поступать в подобных ситуациях.
                    — Молодец, что приехал, я рада, — сказала тетя Клава, открывая дверь.
                    — Привет! Как ты? Все в порядке?
                    — У тебя что-то случилось?
                    — Грех жаловаться. В Управлении я на хорошем счету. Отдел ненормативного чтения контракт со мной пока не разорвал. Грозятся сделать это через три месяца. Деньги сегодня заплатили в полном размере.
                    — Отпразднуем проявление порядочности твоих работодателей?
                    — Хорошая идея! Я как-то про их порядочность не сообразил. Но раз уж я здесь — будем праздновать!
                    — Почему у тебя глаза грустные?
                    — Заметила? Вот кому надо было стать писателем. Ты очень наблюдательна.
                    — Подожди, придет время, я еще напишу свой роман, не сомневайся. Теперь рассказывай. Ты здоров?
                    — Физически — да. Но грустно мне что-то, — Зимин хотел выразиться точнее, но не нашел нужных слов.
                    — Влюбился?
                    — Увы, нет.
                    — Что же еще с тобой могло произойти?
                    Пришлось рассказать обо всем, что его мучило. И про интервью фон Могилевца, и про поддакивающего ему Лобова. Про аферу с таблетками вечной молодости. О том, что разговоры о грядущем бессмертии каким-то странным образом обязательно касаются Зоны досуга. А поскольку его туда отправила любимая тетя, то и спрашивать, зачем ей это понадобилось, следует у нее. Что он и делает.
                    — Понимаешь, тетя Клава, последнее время я работал над новым текстом, кстати, закончил, советую прочитать. У меня не было времени и желания следить за текущими событиями. Не читал даже ленту новостей. Голова была занята другим. Каково же было мое удивление, когда выяснилось, что за два жалких месяца жизнь в городе изменилась невероятным образом. Будто бы злые люди перенесли меня в придуманный ими искусственный мир. Нельзя же всерьез воспринимать навязчивые разговоры о практическом бессмертии?
                    Зимин вспомнил фразу, которую приготовил заранее, и произнес ее:
                    — Что здесь у нас происходит, черт побери? Почему-то мне кажется, что ты знаешь.
                    — Легкомысленный человек, как ты умудрился стать писателем? — улыбнулась тетя Клава. — Он, видите ли, два месяца не интересовался реальностью. Нашел чем хвастаться.
                    — Ненавижу разговоры о реальности. Терпеть не могу реализм, как литературный жанр. Мое дело — отыскивать человеческие проявления, свойственные людям во все времена, какие бы события вокруг них не происходили.
                    — Любовь, жадность, предательство, любопытство? — спросила тетя Клава.
                    — Например. Список можно продолжить.
                    — Ты всегда был романтиком. До сих пор, наверное, уверен, что люди по своей природе отзывчивые, честные, добрые и справедливые существа. И все, что в них есть плохого, вызвано внешними обстоятельствами. О том, что это не так, нормальные люди узнают еще в детском саду. Во время тихого часа.
                    — А вот и нет. Я считаю, что все люди разные. В них много чего намешано. Но если они свободны, если у них есть время спокойно обдумать свои поступки и сделать выбор, они в большинстве своем выберут честь и доброту. Так интереснее жить.
                    — Теперь понимаю, почему ты стараешься держаться подальше от нашего грешного мира. Боишься, что твоя теория лопнет, не выдержав встречи с действительностью. Ты вынужден закрывать глаза и уши, чтобы окончательно не разочароваться в людях.
                    — Затворник башни из слоновой кости.
                    — Да, именно.
                    — Могу поспорить, но у меня нет времени на пустые препирательства. Почему бы тебе просто не рассказать, что изменилось за последние два месяца, и почему я этого не заметил?
                    — На второй вопрос могу ответить сразу. Ты слишком поглощен своей персоной, чтобы обращать внимание на изменения, происходящие в обществе. Считаешь, что они тебя не коснутся. А еще ты не любишь людей, и потому их проблемы тебя не волнуют. Человеческие судьбы для тебя только фон, на котором разыгрываются великие драмы идей. Смешной ты человек, Зимин, так до сих пор и не понял, что идеи без людей мертвы?
                    — Не буду спорить. Ты, конечно, права. Да, я не очень хороший человек. Не об этом речь. Сама говоришь, что я обычно внимателен к идеям. Но в последнее время я не понимаю смысла происходящего вокруг меня, потому и бешусь. Мне кажется, ты знаешь больше, чем говоришь. Помоги мне. В конце концов, это твой долг, как старшей родственницы!

* * *

                    Разговор получился долгий. Из Клавдии получилась бы отличная писательница, если бы она вдруг захотела этого. Она немного злоупотребляла подробностями и личными предположениями, но это дело поправимое. Зимина интересовала только информация, поэтому он постарался запомнить главное. Конечно, он многое знал и сам, но, странное дело, общая картина у него почему-то не желала складываться. Еще один повод для тревоги и удивления. Обычно с анализом любой, даже самой сложной ситуации, он справлялся без труда. Зимин любил хвастаться тем, что способен объединить в забавный сюжет даже самый невообразимый набор фактов. И вдруг — здравствуйте, приехали — ничего разумного в голову не приходит. Возня с практическим бессмертием представлялась ему бессмысленным бредом. Зимину хотелось услышать логичное и правдоподобное объяснение возникновения истерии, охватившей город. Клавдия рассказала много интересного. Зимин ей поверил, но некоторые странности остались необъясненными.
                    Все началось с Запрета ряда научных исследований в связи с вновь открывшимися обстоятельствами. Звучало это несерьезно. Научные сотрудники отнеслись к Запрету с иронией. Любому нормальному человеку понятно — запрещать научные исследования глупость неимоверная. Ученые много шутили, даже исполняли хором комические куплеты. Они не желали верить, что у них отберут работу. Но когда Временная Коллегия по нормализации начала действовать, стало не до шуток. Сначала с ними еще говорили. Правда, диалог был краток.
                    «Зачем понадобился Запрет»?
                    «Это необходимое условие для успешного социально-экономического развития общества»!
                    «Но без науки нельзя»!
                    «Можно. Все разговоры о так называемых достоинствах старой науки идут от бескультурья! Надо было лучше учиться в школе»!
                    Вот, собственно, и все. Запрет вводили жестко, не допуская исключений. Робкие протесты были пресечены. Больше к обсуждению Запрета не возвращались. Кому надо было — сразу все поняли. А с теми, кто не понял, поговорили в другом месте.
                    Следующий шаг получился совершенно неожиданным. Представители Временной Коллегии объявили, что группа доцентов отказалась подчиниться законным требованиям властей, организовав террористическое Подполье. Свое, так называемое, право на научное познание они решили отстаивать с помощью вооруженной борьбы. Немедленно в независимой прессе появились карикатуры, на которых подлого вида существа в очках подкладывали бомбы в местах скопления населения и обстреливали из старых винтовок рейсовые автобусы, доставлявшие игроков в Зону досуга. Им поверили. Этого оказалось достаточно, чтобы добропорядочные обыватели навсегда связали в своем сознании запрещенных ученых с кровавыми террористическими актами.
                    Надо отметить, что до реальных терактов дело так и не дошло. Это было довольно странно. Но мало ли странного происходит в мире! Официальное заявление о том, что в Подполье идет подготовка к взрывам, которые неминуемо будут осуществлены в будущем, устроило всех. Готовятся! Конечно! Это же профессора, они по-другому не умеют, так работают их заумные мозги. В присутственных местах развесили листки со списками разыскиваемых опасных преступников, где были жирным шрифтом выделены имена самых известных ученых. Отныне старые ученые окончательно стали врагами общества.
                    А уж когда было объявлено, что в городе значительно возросло число необъяснимых пожаров, то даже самые тупые жители догадались, что тут дело не чисто. Это ведь только  так говорится — необъяснимые, но все знали, что это явные поджоги. Общественное мнение тут же связало их с интеллектуалами из Подполья. Среди культурных людей стало немодным упоминать о диалектике и свободе научного познания.
                    Пришло время говорить о достоинствах и достижениях новой науки. Официально объявили, что специалистам Коллегии удалось справиться с проблемой практического бессмертия. Отныне вечная молодость, крепкое здоровье и долгая жизнь, полная счастья и благополучия, стали возможны и доступны каждому. Эксперты обещали, что уже в следующем году долгожданные таблетки поступят в районные аптеки.
                    Зимин рассказал о напугавшей его толпе, собравшейся возле аптеки. Клавдия посетовала на то, что современные писатели мало разбираются в психологии нормальных людей, о существовании которых вспоминают, только когда пытаются продать им свои книги. Зимин покраснел, но с объяснением феномена очереди, которое предложила тетя Клава, согласился. Как рассуждают люди? Обещано, конечно, всем. Но где это видано, чтобы и в самом деле всего всем хватало! Когда говорят «всем», — это, конечно, хорошо, это вдохновляет, но неплохо было бы подумать и о себе родном. Для всех — это в перспективе, однако кто-то будет первым, а кто-то последним. Глупо думать, что необходимое огромное количество таблеток завезут единовременно. Здравый смысл подсказывает, что это невозможно. Кому-то обязательно придется ждать. Вот и стремятся люди попасть в первые ряды. Кто может их за это осуждать?
                    — А как связаны с предстоящим бессмертием поездки в Зону досуга? — спросил Зимин.
                    — Говорят, что выигравшие и прошедшие отбор, не только получают право на первоочередное обслуживание, но и удостаиваются чести перебраться на постоянное жительство в Усадьбу, в поселение, где обитает элита. «Звезды» и прочие аристократы нуждаются в удаче, как мы с тобой в деньгах, они почему-то решили, что удача победителей обязательно распространится и на них.
                    — Ты хотела, чтобы я оказался в числе счастливчиков?
                    — Конечно. Но ничего не вышло, поскольку ты — не приспособленный к нормальной жизни балбес. Грустно.
                    Обстоятельное выступление получилось у тети Клавы. Зимину не понравилось, что рассказ получился слишком «академическим», что ли, излишне продуманным. Словно она не поделилась с племянником своими впечатлениями, а прочитала соответствующий текст из энциклопедии. Вот и возникло неприятное ощущение, что Клавдии поручили донести до сведения Зимина определенные факты, она выучила наизусть приготовленный профессионалами текст и сейчас благополучно выполнила свою миссию. Если бы она вздохнула с облегчением, закончив свое обзорное выступление, у Зимина отпали бы последние сомнения в том, что она готовилась заранее, но нет, не вздохнула.
                    — Красивая теория, но ее надо будет проверить.
                    — А почему бы и нет? — сказала Клавдия. — Давай, вместе почитаем ленту новостей.
                    Главной новостью дня оказалось сообщение о митинге сторонников запрещенной старой науки, их собралось на удивление много, человек тридцать. Они держались достойно и храбро, дружно скандировали свои кричалки, некоторые из них Зимину понравились. «Второму закону термодинамики — да!» «Энтропию отменить нельзя!»
                    Правда, фон Могилевец, глава Временной Комиссии по нормализации, немедленно ответил в соцсетях: «Хорошая идея! Считайте, что с энтропией покончено. Как только разберемся с темной энергией, немедленно займемся этой вашей энтропией».
                    Акция продолжалась недолго. Полиция справилась со своей работой и за пятнадцать минут очистила площадь. Зачинщиков отправили в участок, чтобы проверить по базе данных, нет ли у них в послужном списке печатных работ, в случае обнаружения таковых им светили, как минимум, две недели исправительных работ. Остальные отделались штрафами.
                    Как все просто! Осталось понять, почему он не смог разобраться со всем этим без помощи тети Клавы? Зимин понял главное, Запрет ряда теоретических исследований и разработок не мимолетный политический зигзаг и не случайность. Все происходит строго по плану, который составили очень самонадеянные люди.
                    — Видишь, это только игра. Протестующие делают только то, что им разрешается, — сказала Клавдия.
                    — Потому что помогают выполнению главного плана?
                    — Конечно.
                    — Но как бы узнать, чего добивается Коллегия?
                    — Они не скрывают свою цель — бессмертие, которое они могли бы контролировать.
                    — А науку запретили, чтобы не появились конкуренты?
                    — Да. Согласись, это самое простое решение.
                    Зимин не сомневался, что в планах Коллегии тетя Клава разбирается лучше, чем он. Ничего странного в этом не было, еще восемь лет тому назад Клавдия была ведущим специалистом в Институте психофизики. С тех пор многое изменилось, о научном прошлом вспоминать теперь было неприлично. Но ученый бывшим не бывает. И как только появился повод блеснуть умением правильно сопоставлять факты и отыскивать причинно-следственные связи между ними, она показала, что не забыла старые навыки.
                    — А давай, я тебе заварю кофе! Ты ведь любишь кофе, я знаю, — сказала она, стараясь не смотреть на Зимина. — Ясная голова тебе пригодится.
                    — Вообще-то мне пора, — ответил он.
                    — Нет, сегодня я тебя не отпущу, и не надейся. Тебе обязательно надо дождаться Лобова. Откладывать вашу встречу больше нельзя, пора вам поговорить.
                    — Я бы с радостью, но надо работать, через три месяца мне сдавать новый текст, а я еще и не начинал.
                    — Садись в уголок и работай. Какая тебе разница, где сочинять? Хочешь, дам тебе ноутбук? Или предпочитаешь бумагу и ручку?
                    — Не знаю, о чем говорить с Лобовым.
                    — О бессмертии и счастье, о чем же еще?
                    — Ты прочитала мне замечательный доклад. Здорово у тебя получилось. Спасибо! Теперь я знаю, о чем должен писать. Жаль, что в свое время я так мало говорил с тобой о практической психофизике. Представляю, как много ты знаешь.
                    — Не забивай себе голову ерундой.
                    — Лишние знания — лишние беды?
                    — Вовсе нет. Лишние знания — лишние. И все.
                    — Но ты только что подробно рассказала совершенно новые вещи. Это тоже лишняя информация?
                    — Ты задал вопрос. Я ответила. Как смогла. Остальное узнаешь у Лобова.
                    — Наши представления наверняка не совпадут, начнем спорить, что в этом хорошего?
                    — Спорить? О чем спорить? Лобова не интересует твое мнение, он хочет рассказать то, что знает. Насмешил — спорить он собрался. Ты же хотел узнать, что происходит? Вот и выслушай человека, который знает. Тебе может не понравиться то, что ты услышишь, но разве это изменит политику Временной Коллегии по нормализации? Увы, но с тобой никто не собирается спорить, Зимин. Твое мнение для людей, собирающихся построить будущее по своему плану, значения не имеет.
                    — О чем же Лобов хочет говорить со мной?
                    — Я не знаю, — шепотом сказала тетя Клава.
                    — Ладно. Уговорила. Останусь. Но только потому, что ты попросила. Неудобно отказывать. Уж очень хорош был твой доклад. Долго готовилась?
                    — Не придумывай. Если бы я готовилась, в пятнадцать минут не уложилась. Я всего лишь попыталась разбудить твое хваленое любопытство, это ближе к истине.
                    Возразить Зимин не смог. Пришлось ему устроиться в удобном кресле — этого нельзя было отрицать, — тетя богатая женщина и кресла у нее были хороши, специально изготовленные под нежные задницы богачей, — и начать гадать, что нового может сообщить Лобов. К немалому своему удивлению, он обнаружил, что в его фантазиях тетин друг оказался тесно связан с Ником Пратовым. Это было гадко, но чутье редко подводило Зимина.


Сюжетные находки


                    У агентов аналитической службы Временной Коллегии по нормализации были проблемы с воображением. Они предпочитали назначать важные конспиративные встречи в странных местах. Надо полагать, что представление о действительности у них было сформировано служебной инструкцией. Но назначать встречу в музее современного искусства было неосмотрительно. Наверное, в Коллегии считали, что музей пользуется популярностью у горожан. Но это было не так. Пратов чувствовал себя неловко — в огромном зале, заполненном бесценными экспонатами, он был один. Пришлось остановиться возле столика, на зеленой поверхности которого копошились малюсенькие курочки. Пратов смущался и старался не смотреть по сторонам. Предстоящий разговор с профессором Лобовым обязательно получится гадким и утомительным, так что свою порцию отрицательных эмоций он получит и без разглядывания объектов современной культуры. Говорят, что если правильно задуматься, то можно понять, зачем на битые кирпичи приклеены зеленые квадратики. Только ему не хотелось.
                    Не любил Пратов встречаться с функционерами. Они казались ему скользкими и подлыми. А как еще он мог думать о людях, запретивших занятия наукой и жестко преследующих людей, не желающих подчиняться гадкому Запрету. Лобов, наверняка, не был исключением. О нем, впрочем, ничего дурного Пратов сказать не мог, но это не меняло сути дела. Ему не нравилось, что приходится не только общаться с одним из руководителей Коллегии, но и сотрудничать с ним. Вот ведь как жизнь повернулась.
                    Пратов не считал себя подлецом, потому что ничего подлого не совершал. Жаль, что об этом знали всего два человека: он сам и Лобов.
                    — Давно ждете? — Лобов подошел бесшумно.
                    — Вы не похожи на профессора.
                    — Это хорошо. Не люблю, когда меня так называют.
                    — Прошу прощения…
                    — Это не предмет для разговора.
                    Они замолчали, внимательно рассматривая друг друга. Равноправного сотрудничества не получалось. Лобов был работодателем, Пратов — наемным работником. Как же ему хотелось поломать складывающиеся отношения, но это было не в его силах. Наверное, Лобов имел законное право смотреть на своего собеседника сверху вниз, потому что платил деньги и обеспечивал работой. А вот Пратов хотел выжить и никакой другой полезной цели для новой встречи с функционером Коллегии придумать не мог. Так что он чувствовал себя подчиненным.
                    — О чем мы будем говорить? — спросил Пратов.
                    Есть ситуации, когда следует смириться с неизбежным. Это не поражение, а высшая целесообразность. Конечно, для того, чтобы поступить правильно, нужна мудрость и непоколебимая храбрость. Пратов считал, что обладает этими качествами в полной мере.
                    — Наблюдатели вас хвалили, — сказал Лобов. — Как и предполагалось, вы — умелый ученый, хотя голова ваша и забита догмами старой науки. Мы с вами сработаемся.
                    — Да, я занимаюсь наукой в лабораториях Коллегии. Все произошло так стремительно. Сначала вы запрещаете наши исследования, а потом внезапно оказывается, что мы уже работаем в вашем Институте.
                    — Что-то не так? У вас жалоба или просьба? Не хватает оборудования?
                    — Нет. Условия для работы созданы идеальные. Мне не понятно, зачем понадобилось запрещать науку?
                    — А вам не все ли равно? — удивился Лобов.
                    — Запрет научных исследований — это преступление. Вы не должны были так поступать.
                    — Послушайте, Пратов, сначала вы говорите, что вам создали идеальные условия для работы, а потом о Запрете, как о преступлении. Не находите, что эти ваши заявления противоречат друг другу? Неужели слова старых ученых больше не подчиняются логике?
                    — И все-таки я хотел бы знать!
                    — О чем? Про идеальные условия или про Запрет? Вы меня запутали. Отвечу так: какая лично вам разница? Мне кажется, что наши планы не должны вас заботить. Точно так же, как меня совершенно не интересует, почему вы изучаете галактики Цвики.
                    — Зачем вы меня вызвали?
                    — Хотелось бы узнать ваше мнение о Зимине.
                    — Я не стукач.
                    Лобов рассмеялся.
                    — Для ученого вы слишком ограниченный человек. Из всего возможного набора объяснений вы выбрали самое примитивное и бессмысленное. Компромат на Зимина уже собран, без вашей помощи. Это никак не отразится на его судьбе. Мы бы хотели, чтобы он спокойно продолжал свою работу. Ваше мнение на его судьбу не повлияет.
                    — Он будет работать на Коллегию? Хотите поступить с ним так же, как поступили со мной?
                    — Вы, вроде бы, довольны. Будет доволен и он. Это я могу обещать.
                    — Но он больше наукой не занимается.
                    — Да, я знаю, он — писатель.
                    — Вам с ним не справиться!
                    — Почему?
                    — Он не будет плясать под вашу дудку.
                    — У нас нет дудки.
                    — У него останется право писать то, что он захочет? Вы не будете заставлять его врать?
                    — Конечно! — Лобов улыбнулся. — Нас интересует его способность сочинять самостоятельно, без подсказки. Вы считаете, что он справится?
                    — Если вы говорите правду, то вам не найти лучшей кандидатуры. Это все?
                    — Да.
                    — То есть вы вызвали меня на тайную встречу только для того, чтобы поговорить о Зимине?
                    — В общем, да, — улыбнулся Лобов. — Возвращайтесь к работе. Для счастливого будущего, которое всех нас ожидает, чрезвычайно важно все, что вы делаете.
                    — Неужели?
                    — Нет, конечно, но людям обычно нравится, когда я так говорю.


Лобов раскрывает карты


                    Полтора часа пролетели незаметно. Наверное, Зимин задремал. Клавдия разбудила его и напоила кофе. «Пора, не расслабляйся». Он почувствовал, как к нему медленно возвращается ощущение реальности, это было приятно. Чтобы проснуться окончательно, он постарался запомнить приснившийся сюжет про Пратова. Часто куски сна или внезапно возникшие яркие образы оказываются важнее для писателя, чем тщательнейшие наблюдения за жизнью реальных людей.
                    — Ты должен быть во всеоружии, Зимин, — сказала тетя Клава твердо. — От вашей встречи слишком многое зависит, я не могу допустить твоего поражения! Мне не нравится то, что Лобов до сих пор с тобой не поговорил. По-моему, это его бесит.
                    — К чему я должен готовиться? К соревнованию или сражению?
                    — Я бы назвала это испытанием. Твои представления будут разбиты и уничтожены. И тут ничего не поделаешь. Приготовься и смирись.
                    — В моем случае о представлениях следует переживать в последнюю очередь.
                    — Да. Я помню. Ты всегда говорил, что представления штука напускная, главное — логика, факты и причинно-следственные зависимости. Но Лобову от тебя нужно совсем другое — писательское чутье.
                    — Это что за зверь?
                    — Тебе лучше знать.
                    — А вдруг после нашего разговора будут разбиты его представления? Случаются же чудеса.
                    — О, это будет замечательно! Мне кажется, что Лобов ждет от тебя именно новых идей, с которыми бы он смог согласиться или поспорить, чтобы еще раз подтвердить свою правоту. Он относится к стереотипам точно так же, как и ты — с презрением. Ваши взгляды различаются сущим пустяком. Тебе принять взгляды Лобова мешает рудиментарная звериная привязанность к морали. Ему согласиться с тобой не дает абсолютное пренебрежение моралью. Но если послушать, говорите вы почти одно и то же. Парадокс.
                    — Как известно, дьявол прячется в деталях! Странные вещи ты говоришь, тетя. Я даже немного разволновался, словно должен участвовать в философском диспуте на неизвестную тему. Боюсь, что без подготовки буду выглядеть бледно, стану мальчиком для битья. Как бы ты во мне не разочаровалась.
                    — Так я и поверила! У тебя по любому поводу есть свое мнение. Мне ли не знать!

* * *

                    Раздался шум подъезжающего автомобиля, и вскоре Зимин уже пожимал руку Лобову. Один из руководителей Временной Коллегии по нормализации выглядел вполне пристойно. Самоуверенный сорокапятилетний мужчина, знающий себе цену. Удивительно, но в его присутствии не оставалось места грусти, тревогам и сомнениям. Зимин почувствовал, как его накрывает противоестественная волна спокойствия и умиротворения. Гипноз? Или это был природный магнетизм? Образ небожителя, вождя и руководителя всех-всех, без исключения, свободолюбивых людей нарушали лишь предательски насмешливые глаза. Ирония слишком плохо сочетается с абсолютной властью, поскольку ничто человеческое не может претендовать на непогрешимость. Это Зимин хорошо знал. Но, видимо, человеческого в Лобове осталось слишком мало, а может, он научился неплохо скрывать его проявления, поскольку предполагаемая ирония, если и была свойственна этому человеку, была глубоко спрятана внутри его, вне всякого сомнения, могучего интеллекта. Легко читалась лишь одна ироничная  мысль, которую Лобов даже не пытался скрывать: «Расслабьтесь, я буду хорошо вами управлять». Впрочем, не исключено, что Лобов на самом деле так считал. Зимин подумал, что ему всегда было трудно отличить смешливого человека от ироничного. Тем более, что от такого знания нет никакого проку.
                    — Я вам не нравлюсь? — спросил Лобов и улыбнулся, словно дал возможность обратить внимание на смешную сторону их встречи.
                    — Простите?
                    — Нам предстоит непростой разговор. Должен сказать, что наши взаимные симпатии или антипатии совершенно не важны. Проблема настолько серьезна, что никуда не денется, даже если мы не сумеем договориться. Мы с вами можем не прийти к согласию, но проблема останется. Ее придется решать кому-то еще. Пройдет немного времени и два других человека, один от Коллегии, второй, умный одиночка, способный понять то, что скрыто от остальных, обязательно встретятся, чтобы продолжить разговор. Вот только, они могут достигнуть согласия слишком поздно. Давайте, мы уж с вами сами…
                    — Если я правильно понял, вы собираетесь рассказать мне правду о предстоящем обретении бессмертия, но вам безразлично, поверю ли я вам? — спросил Зимин.
                    — Абсолютно безразлично, — подтвердил Лобов.
                    — Может быть, тогда не стоит и начинать?
                    — Я должен. Меня всегда удивляли люди, которые после того, как им расскажешь про что-нибудь, заявляют: «Я об этом ничего не знаю»! Меня бесит это «не знаю». Можно было бы понять, если бы они говорили: «Я не знал». Но им рассказали, следовательно, они знают. Теперь они могут сказать лишь: «Я не согласен. Не верю. Белиберда». Их «не знаю» звучит оскорбительно.
                    — Вы сейчас что-то расскажете, я смогу не поверить и вынести вердикт: «Белиберда»? А вам будет наплевать на мое мнение, потому что вам важно, чтобы я выслушал вас, чтобы потом не смог сказать: «Я не знаю»?
                    — Да, — кивнул Лобов.
                    — Должен предупредить, что я — человек несерьезный. Не исключено, что я отнесусь к вашей важной истории без должного уважения. Вас может расстроить, если однажды вы встретите свою историю в моем тексте, искаженную самым непочтительным образом, и представленную в юмористическом свете, грубо говоря, не удивляйтесь, если я высмею ваши самые высокие устремления.
                    — О, это было бы просто замечательно!
                    — Вот даже как! Вы меня заинтриговали, начинайте свой рассказ.
                    Собственно, ничего нового о наступающей эпохе Лобов не рассказал. Разве что Зимин окончательно убедился, что сплетни о практическом бессмертии не пустая болтовня. Отменить принятое решение уже нельзя. Согласие людей больше не имеет значения. Вот так однажды изобрели телевидение. Его не было, потом оно появилось. Назад отыграть нельзя. Люди вынуждены покупать телевизоры или отказываться от их покупки, обрекая себя на жизнь, лишенную движущихся картинок и говорящих голов. Вот и весь выбор.
                    С возможным бессмертием дело обстояло еще хуже, в аптеки еще не успели завести таблетки, а проблемы уже возникли. К сожалению, никто не знает, как их решать.
                    — Мы должны осознать, что внедрение практического бессмертия кардинально отличается от технологического прорыва, в обычном понимании этого термина, — сказал Лобов проникновенно, его голос едва заметно дрожал, он говорил об очень серьезных вещах.
                    — Почему? — спросил Зимин вовсе не для того, чтобы позлить Лобова, ему на самом деле было интересно.
                    — Это очевидно. Поведение людей, соглашаемся мы с этим или нет, строится на удовлетворении трех основных потребностей. Это поиск пропитания, продолжение рода и жажда доминирования. До сих пор развитие технологий способствовало решению этих задач. Сейчас эта триада оказалась поколеблена. Потребности в продолжении рода больше не существует. Точнее сказать, она ослабла самым прискорбным образом.
                    — Чего это вдруг? С какого перепугу?
                    — Сами подумайте. Слова «я не пожил, как следует, так пусть дети мои поживут», потеряли актуальность. Отныне человек сам для себя становится и предком, и потомком. Немедленно перестает работать механизм наследования. Люди больше не обязаны заботиться о своих потомках, необходимость передавать детям накопленное состояние отомрет естественным путем. Отныне вновь рожденные больше не продолжатели рода и семейных традиций, а конкуренты. Из человеческой практики исчезнет даже, казалось бы, извечное желание хвастаться достижениями своих детей. Да и дети быстро излечатся от любви к своим родителям. Легко догадаться, что относиться они будут к ним, как к злейшим врагам, поскольку старики будут занимать их рабочие и общественные места, которые обязательно достались бы им, если бы не практическое бессмертие. Привычные социальные лифты, которые и без того загибаются, окончательно перестанут работать, что естественным образом приведет общество к еще большему расслоению.
                    — Грустно! — сказал Зимин.
                    — Это одна из множества проблем. Надо понимать, что как только мы расправимся с одной из трех человеческих потребностей, немедленно рухнут и две остальных. Люди перестанут быть людьми.
                    — Об этом стоит написать.
                    — Ловлю вас на слове.
                    Писать по заказу Зимин не любил, точнее, не умел. Но сюжет показался интересным. Был у него один знакомый парень — Федор Лагров. Очень серьезный и практичный человек. Он наверняка добьется карьерного роста в новой науке. Про него и следовало написать.


Папа, ты меня достал


                    Дело шло к вечеру. Лагров читал «Интеллектуальный листок». Отыскался интересный текст. Агент Временной Комиссии по нормализации пытался объяснить с точки зрения новой науки для чего необходимо вкладывать деньги в схоластический анализ темной энергии. У Лагрова появилось подозрение, что автор скрывает что-то важное, но это, скорее всего, было не так, просто он не научился внятно излагать свои мысли.
                    — Хочу ребенка, — сказала Лариса.
                    — Прости, не расслышал.
                    — Я хочу ребенка.
                    — А-а… Хоти. Хотеть не вредно. Психоаналитики утверждают, что в некоторых случаях это даже полезно, — сказал Лагров, смысл слов подруги до него дошел не сразу. Есть вещи, о которых думать нехорошо.
                    — Не юродствуй.
                    — Нет, в самом деле… Чего это вдруг? Что за странное желание посетило тебя ни с того ни с сего? Ты поняла причину?
                    — Нет.
                    — Будь добра, соберись, возьми себя в руки.
                    — На свете есть вещи, которые не имеют логического объяснения.
                    — Постой, не хочешь ли ты сказать, что подала заявку?
                    Лариса молча протянула Лагрову вскрытый конверт.
                    — Не буду читать.
                    — Это ничего не поменяет, ты уже знаешь.
                    Пришлось взять. Было очень страшно. Руки дрожали. Но Лагров заставил себя прочитать резолюцию: «Ваша просьба удовлетворена. Разрешение действительно до 25 мая». Ужасу, охватившего его, не было предела.
                    — Надеюсь, это еще можно переиграть?
                    — Нельзя.
                    — Ты уже подумала, как убьешь человека?
                    — Да. Я поручу это сделать тебе.

* * *

                    В успешных обществах, где гражданам гарантированы практическое бессмертие и вечная молодость, неизбежно должны быть приняты законы, контролирующие текущую численность населения, в частности, понятное и разумное ограничение рождаемости. Специалисты рассчитали, что для равномерного наделения неотчуждаемым счастьем и прочими удобствами нужно поддерживать численность населения на постоянном уровне. Проще говоря, если вы собираетесь завести ребенка, то должны дождаться, когда кто-нибудь из ваших знакомых умрет. Понятно, что среди людей, обладающих практическим бессмертием, обычная смерть — событие не частое. Приходится стоять в очереди лет пятьдесят, если не больше. Оставалось надеяться, что кто-нибудь из родственников добровольно откажется от собственной жизни в пользу не рожденного еще ребенка. Редко, но такое случается.
                    В семье Лагрова сроду дураков не было. Единственным человеком, которого можно было развести на совершение этого благородного, но безрассудного поступка, был отец Лагрова. Он был идеалист и моралист. Лагров подумал, что уговорить его будет не трудно. Нужно будет только подобрать логически непротиворечивые доказательства, которые бы заставили отца сделать правильный выбор. Намечался диспут, забавная интеллектуальная игра, от подобных забав отец был без ума.
                    В переносном смысле, конечно. Лагров понимал, что это всего лишь красивый оборот речи. У отца ума было много, пожалуй, даже излишне много. Понятно было, что согласиться передать право вечной жизни не рожденному ребенку, может только человек или начисто лишенный ума, или, наоборот, излишне ответственный, наделенный изощренным интеллектом, обостренной совестью и болезненным чувством справедливости. Про отца было известно, что к некоторым вещам он относится «без ума». Можно было попробовать использовать этот недостаток. Если вдруг интеллект подскажет ему, что пора отказаться от здравого смысла и довериться инстинктам, то он может дрогнуть и согласиться. Такой уж он был человек.
                    Давненько они не виделись. Пришлось Лагрову заранее предупредить о своем визите. Отец привык считать себя чрезвычайно занятым человеком. Наверное, он таковым и был, но знали об этом немногие. Сам Лагров считал его старым бесполезным чудаком. Отец называл себя ученым. Не новым и не старым, а настоящим. Он неоднократно пытался объяснить сыну, что это за зверь такой — ученый настоящий, но Лагров так ничего и не понял. Он честно пытался уловить внутреннюю логику в скучных лозунгах о принципах познания мира, которые каждый раз повторял отец, но проникнуться давно забытыми идеалами так и не сумел. Лагров отцовской наукой заниматься не собирался. Принципы новой науки его устраивали. Они позволяли без лишних усилий делать научную карьеру и получать весомые результаты своей деятельности, что для молодого ученого немаловажно. Лагров и сам не понимал, почему исследования его коллег, новых ученых, складываются так удачно, но его это мало заботило. Отцу он рассказывал, что все дело в преимуществе, которое дает новой науке адаптированная магия. Отец не верил, ворчал, но другого объяснения неоспоримым успехам современных  ученых предложить не мог. Это можно было считать признанием поражения и позволяло Лагрову относиться к отцу, как к жалкому неудачнику. Естественно, о своем сыновнем долге он не забывал. Нашел отцу работу по силам и по уму.
                    Впрочем, особого желания встречаться с ним Лагров не испытывал. Если бы не внезапная причуда Ларисы, можно было спокойно пропустить еще пару лет. И вот он стоял на пороге отцовского дома и смотрел на грустного пожилого мужчину, которого должен был считать своим самым близким человеком. Это было очень странно. Отец, вроде бы, опять постарел. Как будто попытался наиглупейшим способом опровергнуть достижения новой науки в победе над старением. Наверное, Лагрову это только показалось, потому что он плохо помнил, как выглядел отец во время их последней встречи. Все-таки прошло больше года.
                    — Привет, сын, рад тебя видеть.
                    — Как ты? — спросил Лагров.
                    — Твоими молитвами, — ответил отец.
                    — Спасибо.
                    — Ты по делу или просто мимо проходил?
                    — Разве это что-нибудь меняет?
                    — Нет, конечно, но я все равно рад тебя видеть.
                    — Ты уже это говорил.
                    — Разве? Может быть. Но мне показалось, что ты забыл ответить. У тебя все в порядке?
                    — Все хорошо. Все идет по плану.
                    Отец нахмурился. Трудно было понять, что его могло расстроить в этих обычных, ничего не значащих словах. Кто сейчас обращает внимание на обязательные и пустые приветствия? Встретились, обменялись положенными по правилам приличия устойчивыми словосочетаниями и перешли к насущным делам. Отец так и не сумел понять тонкостей современной этики. Лагрова это задело.
                    — Что-то не так? Тебе не понравился мой ответ?
                    — Прости. Я задумался, не обращай внимания.
                    — Отвечай, что тебе не понравилось на этот раз? — разозлился Лагров.
                    — Иногда меня озадачивают слова, значения которых не понимаю. Например, ты сказал: «Хорошо»! И я бы с удовольствием обрадовался за тебя, но я не знаю, что вы, ребята, связанные с новой наукой, считаете хорошим? Как это соотносится с реальностью?
                    — Не начинай, отец.
                    Они замолчали. Взаимное недопонимание мешало им разговаривать по-человечески. Отец не догадывался, что в его поведении вызвало у сына неудовольствие, а Лагров был по-настоящему разъярен. Он не сомневался, что отец опять начнет плести свои поднадоевшие бредни про настоящую науку. Сколько можно!
                    Инстинкт подсказал, что нужно попытаться посидеть молча, как можно дольше. Только так удастся сгладить все неприятные последствия от встречи. Если это получится, то потом будет легче. Прошло десять минут.
                    — Ты уже привык к своей новой работе? — спросил Лагров. — Пригасил естественное раздражение?
                    — Работа — это работа. К ней не нужно привыкать, ее нужно делать.
                    — Значит, тебя еще не выгнали?
                    — Я на хорошем счету. На прошлой неделе я шесть раз обнаруживал скрытую рекламу науки в лентах новостей. Кто со мной может сравниться? Эти дурачки в таких делах не разбираются. Я им нужен.
                    Лагров растерялся. Иногда понимаешь тайный смысл собственных поступков только после того, как встретишь серьезное противодействие. Только что отец, не стесняясь в выражениях, назвал дурачками своих руководителей.  Но речь шла о людях широко известных в новой науке, давно заслуживших признание, считающихся блестящими учеными и мыслителями. Как к этому отнестись? Лагров вдруг сообразил, что, определив отца на работу в отдел быстрой пропаганды, он рассчитывал унизить его, хотел заставить отказаться от системы взглядов, характерной для старых ученых.  Было важно сломать отца, дождаться сокровенного момента, когда тот не только признает свое поражение, но и подтвердит крах всей старой науки. Но ничего не вышло.
                    Надо было что-то ответить.
                    — Не спорю. Это высокий показатель, — сказал Лагров, стараясь скрыть приступ естественного возмущения. — Однако люди из цензурного комитета указали, что твои претензии были очень странными. Ты обрушиваешь гнев только на сообщения, которые уязвимы с точки зрения старой науки.
                    — Это как? — отец с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться, но попытался изобразить недоумение. — Ничего не понимаю.
                    — Ты указываешь на информацию, которая была бы признана ошибочной с точки зрения старой науки.
                    — Ну и? Ты утверждаешь, что я проверял запрещенную пропаганду науки на истинность? Но это другая работа. Вы ждете от меня слишком многого. К тому же такие оценки официально запрещены. Говорят, подсудное дело.
                    — Прекрасно, что ты это сознаешь! — сказал Лагров. — Установление истины и в самом деле не твоя работа! Согласись, что нарушать закон, когда это не приносит выгоды, довольно странно. Но в Коллегии поговаривают, что именно этим ты и занимаешься.
                    — Чем?
                    — Проверяешь научные сообщения на истинность.
                    — Надо же такое придумать. Явный навет.
                    — Утверждают, что всякий раз, когда ты высмеиваешь очередную опубликованную белиберду, то обязательно добавляешь слова: «Они бы еще написали, что…». После чего подробно расписываешь, как следует объяснять факты с точки зрения старой науки. Неужели ты думаешь, что твои работодатели настолько глупы, что не заметят этого?
                    — Не так. Я высмеиваю оба подхода: и правильный, и неправильный. Несуразно делить науку на смешную и серьезную. Неудачи в науке часто бывают важнее побед. Мне казалось, что об этом все знают.
                    — Это провокация.
                    — «Не то открыли», — это же классика науки. А еще мне нравится, когда «закрывают» какое-нибудь «великое» открытие. Это вообще праздник.
                    — Я бы предположил, что ты уже давно окончательно запутался в своей диалектике и ничего не понимаешь ни в старой науке, ни в новой. Просто любишь безответственно трепаться. Тебе кажется, что это весело.
                    — Мне еще никто не говорил такого.
                    — Люди не хотят с тобой связываться.
                    — Я такой страшный?
                    — Нет, просто трепача трудно переспорить.
                    Разговор получился какой-то удивительно странный, лишенный внутренней логики. Будто дело происходило в театре комедии на самом первом чтении пьесы, а актеры перепутали выданные листки с текстами. Все встало бы на свои места, если бы собеседники поменялись репликами. Это отец имел основание упрекать сына в недопонимании элементарных вещей и обзывать его трепачом. А Лагрову пришлось бы оправдываться.
                    — Чего я не понимаю? — спросил отец. — Что такого «неправильного» я говорю?
                    — Ты не знаешь, что такое новая наука.
                    — Я?! Никакой новой науки не существует. Есть просто наука, рано или поздно вы это поймете. Поверь мне, я уже тридцать пять лет ученый. Меня не проведешь.
                    — Можно заниматься чем-то и сто лет, и при этом не разбираться в предмете.
                    — Сто лет нельзя.
                    — Сейчас уже можно. Новая наука позволяет увеличить продолжительность жизни во много раз. Собственно об этом я и говорю, ты затвердил общие фразы из лексикона прежних деятелей и используешь их по любому случаю. Иногда это получается забавно. Вот и все твои достижения. От тебя давно не требуют и не ждут ничего умного.
                    — И все-таки, почему ты решил, что я не разбираюсь в науке? Я перестал ею заниматься, поскольку не в моих правилах нарушать действующие законы. Однако…
                    — Ты постоянно используешь в своих статьях давно опровергнутые понятия: причинно-следственные связи, законы сохранения, логика, диалектика, энергия (в его самом глупом понимании, как способность некоего тела совершать работу), энтропия и прочие тому подобные. Ты говоришь, что наука может что-то доказать. Но это даже звучит смешно.
                    — И что в этом плохого? Люди читают и смеются, это же хорошо!
                    — Это все, чем ты можешь гордиться? — сказал Лагров, довольно потирая руки. — На старости лет ты стал шутом. Неужели для этого ты в молодости связался со старой наукой? Ты и сейчас будешь утверждать, что сумел разумно распорядиться своей жизнью?
                    — Зачем ты мне это говоришь?
                    — Я — твой сын. Докажи, что прожил свою жизнь не напрасно. Мне хотелось бы убедиться, что ты не стал пошлым неудачником.
                    — Ерунда какая-то, случилось что-то плохое? Могу ли я тебе помочь?
                    — Как я могу просить помощь у пошлого неудачника? Подумай об этом.

* * *

                    Лагров ушел довольным. Все получилось даже лучше, чем он ожидал. Отец будет вынужден оправдываться, это обязательно сделает его податливее. Но уверенности в том, что отец сдастся, не было. Он мог выкрутиться. За ним числилось такое умение. Лагров не хотел зависеть от его решения. Отец давно превратился в главного врага своего сына. Они не бегали с ножами друг за другом и не стреляли из автоматов, но сути дела это не меняло.
                    Приобретенный опыт сделал Лагрова практичным и даже циничным человеком. Он прекрасно понимал, что в таком деле нельзя идти ва-банк. Неудача с отцом ставила его существование под удар. Да, он мог потерять жизнь. Не переставая обрабатывать отца, — это полезно при любом раскладе, — следовало попробовать уговорить Ларису отказаться от ее глупой прихоти. Если получится, и она выбросит из головы свою дурацкую затею, это обезопасит его существование на долгие годы. Лагров неожиданно открыл скрытый смысл непонятной фразы, которую произносит в одном популярном фильме один второстепенный герой: «Я люблю своих внуков, они обязательно отомстят за меня моим детям». Зрители на эту шутку отреагировали правильно: в Интернете тут же появился новый мэм: «Трепещи, я твой сын». Однако прошло совсем немного времени и оказалось, что ничего смешного в этой фразе нет. Наоборот, появился повод для вселенской грусти. Не трудно сообразить, что если отец враг и соперник своему сыну, а тот — враг своему отцу, то и ребенку уготовано стать врагом и отцу, и деду. Можно ли заводить сына, не обращая внимания на очевидную несуразность подобного решения?
                    Лагров в очередной раз удивился, с каким трудом люди воспринимают самые очевидные истины, если они не касаются их напрямую. Да. Умственная лень или леность ума — великая вещь! Кстати, понимает ли Лариса, чего лишится, если заведет ребенка? Лариса — известная театралка. Вот и надо ей объяснить, что после рождения ребенка, она не сможет какое-то время посещать театр. Наверняка, она не подумала об этом.
                    И решил Лагров достать билеты на самое модное представление сезона. Это потребовало значительных усилий, кучи денег и обещаний, которые он бы никогда не дал при других обстоятельствах. Ему пришлось общаться с темными людьми, перекупщиками. Но затея того стоила.
                    Сам Лагров не любил современный театр, потому что актеры там постоянно истошно кричат нечеловеческими голосами. Лагров не переносил неуравновешенных людей. Тем более, когда за сомнительную «радость» наблюдать за ними приходится платить большие деньги.  Но чего не сделаешь ради собственной выгоды. Он вручил Ларисе билеты, она была потрясена.
                    — Неужели ты пойдешь со мной в театр?
                    — Само собой. Видишь, билета два.
                    — Это же «Погружение во тьму самообмана»! Не знала, что ты можешь доставать билеты на модные спектакли. Полезный навык. Почему скрывал так долго?
                    — Я и сам не знал, что у меня получится. Но подумал, что неплохо было бы нам с тобой погрузиться куда-нибудь вместе. Давненько я не бывал в театре.
                    — Сам виноват!
                    — Наверное. Но там так орут!
                    — На «Погружении» орать не будут.
                    — Неужели?
                    — Сейчас в театре вообще не кричат.
                    — Не верю, — улыбнулся Лагров.
                    — Изменилась концепция, — заверила его Лариса. — Наступила пора психологических представлений.
                    — Это что еще за зверь?
                    — Пришли молодые режиссеры, которые утверждают, что все мы — люди. А потому внутри у нас обязательно есть некая психологическая начинка, которую в прежние времена называли душой. По их мнению, именно душа ответственна за то, что люди еще способны чувствовать и сострадать. Доброта, милосердие, любовь или, напротив, склонность к подлости, коварство и жестокость — все это лишь порождения нашей души.
                    — Твои режиссеры — религиозные фанатики?
                    — Вовсе нет. Они полагают, что в будущем человечество столкнется с жестокими и мучительными испытаниями, вызванными спонтанными душевными переживаниями, которые наш мозг не сумеет контролировать в должной степени. Это неминуемо приведет к взаимной ненависти и катастрофическим проблемам в общении. Люди станут врагами не потому, что для этого обнаружатся серьезные причины, а потому, что они не сумеют дать отпор своей взбесившейся душе, требующей слишком многого. И вот режиссеры предложили свою помощь.
                    — Как это?
                    — Нужно готовиться к будущим битвам, тренировать свою способность отключать чувства при необходимости. Молодые режиссеры считают, что наступают времена беды и бесконечного кошмара, избежать которых никому не дано. Вот они и придумали своеобразные спектакли-уроки, на которых зрители должны научиться жить в состоянии постоянного стресса.
                    — И назвали это «Погружением».
                    — Я рада, что ты понял.
                    Лагрову осталось лишь кротко улыбнуться. Вступать в спор с Ларисой по поводу душевных переживаний ему не хотелось. Он не верил во все эти тонкие штуки. Режиссеры, а вот в их существование Лагров верил, наверняка хотели расширить круг своих фанатов за счет любителей хлестких фраз. Давно известно, чем бессмысленнее и непонятнее звучит утверждение, тем больше сторонников оно находит. Люди умеют придумывать собственные объяснения любым словам, какими бы безумными они не казались. Для этого природе и понадобился человеческий интеллект.
                    Сам Лагров давно уже научился контролировать свое сознание. Отвлеченные рассуждения его не интересовали, он привык концентрироваться на конкретных проблемах. Сейчас его задачей было принудить Ларису отказаться от решения завести ребенка. Вполне вероятно, что для этого будет достаточно один раз посетить театр и посмотреть вместе с нею модное представление.

* * *

                    Неожиданные впечатления обрушились на Лагрова задолго до начала спектакля. Еще только подходя к зданию театра, он почувствовал необъяснимое волнение, тревогу за сохранность своей способности здраво мыслить. Ранее ему неоднократно приходилось слышать странную фразу: «После посещения театра он стал другим человеком». Так вот, становиться «другим» в его намерения не входило. Он не верил, что кто-то сможет изменить его представления. С циничными и самоуверенными людьми, каким считал себя Лагров, такие фокусы не проходят.
                    Но неприятное волнение только усиливалось. Лагров дал себе команду успокоиться, и это удалось, но на очень короткое время. До проверки билетов.
                    Сама по себе ситуация, когда в помещение разрешали пройти только по специальному разрешению, была для него необычной. Лагров прекрасно понимал, что это всего лишь испытанный веками способ сбора с клиентов денег, но ощущение, что он стал одним из немногих избранных, не исчезало.
                    «Что с нами собираются делать проклятые режиссеры? Зачем мы им понадобились?» — против воли задавался он вопросами, ответы на которые можно было получить только за закрытыми дверьми, в зале, куда, как он знал, пропускают лишь в заранее назначенное время, оповещая зрителей о его наступлении специальным звуковым сигналом. После этого можно будет занять оплаченное место.
                    Это было неожиданное и завораживающее зрелище: скопище людей, в неестественной тишине медленно прогуливающихся по фойе и напряженно ожидающих сигнала. И то, что Лагров оказался одним из них, только добавляло волнения.
                    — Что-то мне не по себе, — признался он Ларисе.
                    — Появились предчувствия? — спросила она.
                    — Нет. Я бы сказал, что на меня накатило ожидание чего-то непривычного, неприятного.
                    — А чем предчувствие отличается от ожидания?
                    — Не знаю. Что со мной?
                    — Ничего страшного. С тобой все в порядке. Есть такое явление — магия театра. Ты, наверное, слышал раньше этот термин. Некоторые ощущения невозможно выразить логически, их возникновение объясняют существованием чувственной индукции.
                    — Не верю.
                    — Все правильно, ты и не должен верить, речь идет о науке, а не о религии. Режиссеры ссылаются на факты и эксперименты. Их утверждения проверяются на практике. Существует общее поле эмоций, которое подпитывается не только энергией актеров и создателей спектакля, но и, в большой степени, душевной энергией зрителей. Задача умелого режиссера — добиться, чтобы два потока слились в один общий. Только так можно научиться управлять эмоциональным настроем всех участников действия.
                    — И у них возникнут одинаковые чувства и одинаковые мысли?
                    — Только великие режиссеры способны достичь этого.
                    — А ты, значит, ходишь на спектакли, чтобы однажды приобщиться к общности?
                    — Ты так сказал, будто это плохо.
                    — Не обижайся, я просто рассуждаю. Если я правильно понял, ждешь, что однажды тебе повезет, и ты сумеешь по-настоящему приобщиться. Обретешь целостность, так сказать. И наступит счастье. Постой, да ты уже один раз приобщилась, признавайся!
                    — Это когда?
                    — Ты же не сама придумала завести ребенка. В театре подсказали?
                    — Как ты догадался?
                    — Большого ума не нужно.
                    — Рано или поздно каждый человек задумывается о том, зачем он живет на этом свете. В театре мне объяснили, что последние десять тысяч лет люди стараются отыскать в своей душе динамическое равновесие между правами и обязанностями. Понимаешь, я знала, что мне все должны, но оказалось, что и я всем должна. Звучит странно. Раньше бы мне такое сказали, не поверила. Но здесь, в театре, умеют убеждать.
                    — И ты решила, что должна родить ребенка.
                    — Да. Люди стали бессмертными, но это не значит, что мы должны отменить эволюцию. Естественный отбор должен быть продолжен. Знаешь ли ты, что за пятьдесят лет у каждого человека в генетическом коде происходит около двухсот мутаций? Одни из них полезны и должны передаваться следующим поколениям, другие, неудачные, будут отброшены. Но чтобы естественный отбор работал, нам следует рожать детей. Это наш долг.
                    — И об этом тебе сказали в театре?
                    — Разве в этом дело? Главное, что это правда.
                    Говорить больше было не о чем, Лагров понял, что ему не удастся отговорить Ларису. Значит, его усилия пропали даром. С этим следовало смириться.
                    — Все твои рассуждения верны, но только при одном обязательном условии.
                    — Каком? — спросила Лариса.
                    — Если у людей и в самом деле есть душа.
                    — Я верю в это.
                    — Ладно. Не собираюсь тебя переубеждать, хочу только спросить. Ты понимаешь, что не сможешь посещать театр, когда родишь ребенка?
                    — Буду оставлять его с тобой. А потом он подрастет, и мы будем ходить в театр вместе.
                    — Твои великие режиссеры ошибаются, бессмертному человеку не нужна душа. Она просто не способна пройти твой хваленый естественный отбор.
                    — Я все равно хочу ребенка.
                    — Знаю, — сказал Лагров.
                    Лариса не обратила внимания на то, с какой грустью он произнес свое «знаю». Лагров согласился, остальное ее не интересовало.
                    — Сейчас мы пройдем в зал. Режиссеры лучше, чем я, объяснят тебе философию эволюции. Сегодня расскажут, как правильно воспитывать бессмертного ребеночка. Тебе будет полезно послушать умных людей.
                    Раздался мелодичный сигнал — это было долгожданное приглашение занять места в зрительном зале. К немалому удивлению Лагрова зрителей собралось довольно много. Вокруг него раздавался ровный гул — люди негромко переговаривались, рассаживались в кресла, непривычно громко работали кондиционеры. Так, казалось из ничего, создавалась уникальная атмосфера будущего спектакля-проповеди. Лагров разглядывал лица зрителей и не мог отделаться от впечатления, что все они находятся в гипнотическом трансе. А ведь спектакль еще даже не начался. Он и сам чувствовал, что его охватило необычное воодушевление, природу которого понять было сложно.
                    — Чувствуешь, как тебя пробирает священный трепет приобщения к прекрасному? — спросила Лариса. — Это и есть — магия театра.
                    — Спектакль еще не начался, — возразил Лагров.
                    — Это только так кажется.
                    Свет стал медленно гаснуть. Наверное, и в этом был свой мистический смысл. Удачный способ приобщения к тайне. Мелочей не бывает.
                    Возникла небольшая, но выразительная пауза. Четыре секунды в полной темноте. Потом что-то глухо щелкнуло, и сцену осветили. Зрители в зале остались в темноте. Они превратились в расплывчатые силуэты. Наверное, и это было задумано режиссерами. Дешевый прием, впрочем, работающий. Лагров обратил внимание на чуть заметно дрожащие руки Ларисы, ее явно проняло.
                    На сцене появились два живых человека. Это Лагрова удивило, он был уверен, что в современном театре живых актеров давно уже заменили голографические копии. Но здесь все было по-настоящему. Лагрову даже показалось сначала, что это люди, не связанные со спектаклем. Рабочие сцены или как их там правильно называть. Но не персонажи, не действующие лица. Наверное, потому что они стояли молча, не выкрикивали текст. От них нельзя было оторвать взгляд. Они притягивали внимание. Зрители были готовы к эмоциональному единению с актерами.
                    Один из них, маленький и рыженький, заговорил первым. Голос у него был требовательный, неприятный и резкий. Второй, высокий и трогательно сутулый, пытался оправдаться. Лагров не сразу сообразил, что не разбирает слов. Но в этом не было нужды, и так все было понятно. Сын (маленький и рыжий) пытается объяснить своему отцу (высокому и сутулому) какие-то очевидные истины, а тот делает вид, что не понимает. Типичная жизненная история. Лагров безоговорочно принял сторону сына. Это только так говорится, что отец всегда относится к своему сыну с пониманием, а на самом деле отцы сумасброды и тираны. «Знаем, проходили», подумал он.
                    — Тебе нравится? — спросила Лариса.
                    — Пожалуй. Только не так, как конфета.
                    И все-таки следовало признать, что странное действо, с которым Лагров столкнулся в театре, помогло ему решить свою задачу. Участь отца была предрешена. Договориться с ним все равно не удастся, значит, придется использовать его склонность к порядочности и самоотверженности. Он не устоит.
                    Коммуникатор Лагрова зафиксировал вызов.
                    Лариса не смогла смолчать:
                    — Кто это? Как это не вовремя! Неужели нельзя было заранее выключить коммуникатор? В фойе специально для таких тупых, как ты, висит предупреждение. О себе не думаешь, позаботься о других.

* * *

                    Пришлось Лагрову покинуть зал, звонил отец, нужно было ему ответить.
                    — Зачем ты звонишь? — спросил Лагров.
                    — Хочу узнать, почему ты вчера разговаривал со мной в таком вызывающем тоне? Разве я дал повод обвинять меня… Не знаю даже в чем. Я ничего не понял. Ты был груб. Считаешь, что я виноват перед тобой?
                    — А чего ты ожидал? Только неудачник может задать такой вопрос! — немедленно выкрикнул Лагров заранее приготовленный ответ, он был универсален, его можно было успешно использовать при любом вопросе, какой бы ни задал отец. Например. «Как пройти в библиотеку»? «Только неудачник может задать такой вопрос»! Классная находка!
                    Отец растерялся. Как и было задумано. По-другому он отреагировать не мог, такое уж получил воспитание. Надо будет снова и снова бить в эту болезненную точку его самолюбия. И отец не устоит. Неужели он действительно считает себя неудачником? Его так легко обмануть.
                    — Ты не справедлив, сын, — сказал отец сухо, словно подслушал его мысли. — Жду тебя в нашей башне мечты. Приходи, не пожалеешь.
                    — Когда?
                    — Прямо сейчас.
                    Башней мечты отец называл свою квартиру в высотке на краю города. Когда Лагров был совсем маленьким, отец подводил его к раскрытому окну и, вооружив армейским биноклем, обучал наблюдать астрономические объекты: Луну, планеты, спутники и метеоры. Эти домашние уроки были интересны и запомнились на всю жизнь. Маленький Лагров ощущал себя частью Вселенной. Никогда больше его не посещало подобное чувство. Лагров не переживал по этому поводу, но помнил, что когда-то отцу удавалось вызывать у него странные иррациональные переживания.

* * *

                    До отцовского дома Лагров добрался без приключений. На его звонки никто не откликнулся. Пришлось Лагрову открыть дверь в квартиру своим ключом. Было темно, если в этом городе когда-нибудь бывает темно. В первый момент ему показалось, что отец не дождался его и вышел по делам. Однако у открытого окна, освещенного светом полной Луны и навязчивой городской рекламой, Лагров разглядел знакомый силуэт сутулого человека. Он смотрел вдаль, наверное, думал о чем-то своем. В руках у него был бинокль.
                    — Привет, — сказал отец. — Я знал, что ты придешь.
                    — Почему ты так решил? — удивился Лагров.
                    — Ты устроен очень просто, дорогой мой сын. Для тебя личная заинтересованность самый важный побудительный мотив. Наша встреча больше нужна тебе, чем мне. Хочешь что-нибудь попросить?
                    — Почему ты не включаешь свет?
                    — Так лучше размышлять.
                    Ответ не понравился Лагрову, иногда его раздражала привычка отца думать в любой ситуации. Полузабытая уже способность человеческого мозга, давно потерянная подавляющим большинством нормальных людей. Таких, как отец, осталось очень мало, сейчас это штучный товар. Эволюция больше не поддерживает странное умение — размышлять по любому поводу. Вот оно и атрофировалось за ненадобностью. Лагров вдруг понял, как тяжело отцу жить среди современных людей. Для него неотвратимое практическое бессмертие делало ситуацию беспросветной. Тяжело, наверное, отцу наблюдать за тем, как интеллект проигрывает инстинктам. Обучение давно превратилось в настройку рефлексов. Необходимые расчеты отныне производят компьютеры. Так что пресловутым умникам в будущем места не будет. Еще один веский довод, чтобы отец согласился отказаться от своей бессмысленной жизни в пользу ребенка.
                    — И о чем ты сейчас думаешь? — спросил Лагров.
                    — Я знаю, о чем ты хочешь меня попросить.
                    — Вот как.
                    — Лариса решила завести ребенка.
                    — Как ты догадался?
                    — Она позвонила мне и сообщила о своем намерении.
                    — И что ты решил? — спросил Лагров.
                    Отец рассмеялся.
                    — Почему ты смеешься?
                    — А зачем ты меня смешишь?
                    — Послушай, папа, мы пытаемся говорить о серьезных вещах. Очень серьезных. Тем более, что речь идет о нашей с тобой судьбе. Смешки и приколы сейчас неуместны. На карту поставлено слишком много.
                    — Если серьезно, то ты знаешь, с каким презрением я отношусь к вашим попыткам построить новую Утопию. Они смешны. Не смешные, а смешны. Надеюсь, ты разницу понимаешь. Самое ужасное, что вы отучились думать и не понимаете, что в этом плохого. Вы не способны уразуметь сложные проблемы, обрушившиеся на вас.
                    — Какие проблемы?
                    — Понимаешь, проблемы есть у всех. Даже у самых успешных людей. Вы, как злые дети, готовы погубить мир только для того, чтобы исполнились свои глупые прихоти. О, вы стараетесь казаться счастливыми. Вы запрещаете себе думать о проблемах, потому что давно привыкли существовать в искаженном желаниями мире. Реальность вам заменяют удобные мифы, устойчивые представления, которые вы придумали только для того, чтобы хоть на время побороть животный страх, который переполняет ваши души. Бессмертные недоумки. Закрыв глаза, нельзя разрешить проблемы.
                    — Мы, — если я правильно понял, ты говоришь о моем поколении, — плохие. Наверное, это так и есть. Кто же спорит. Но не потому ли мы стали плохими, что у нас были негодные учителя и родители? Вы-то чем лучше нас? Чему вы забыли нас научить?
                    Разговор принял очень странный оборот. Лагрову было трудно понять, закончится ли он перечислением личных претензий или философской беседой о будущем. С отцом было интересно говорить. Даже, несмотря на то, что чаще правым оказывался он. Но не всегда. Лагров запоминал каждую свою победу в споре с отцом. Предмет гордости, о котором никто кроме него самого не знал, даже отец. Вот и сегодня он надеялся победить. Со слезами на глазах. Отца было жалко. Думал Лагров и о своей грядущей потере. Не станет отца, не будет и тайных причин для гордости. Ему хотелось, чтобы отец сказал прямо сейчас что-то умное и неожиданное, не откладывая, чтобы потом, когда все, наконец, закончится, он смог на всю свою бесконечную жизнь запомнить его последние слова. Но не получилось. На коммуникатор пришел вызов от Ларисы.
                    Нельзя сказать, что это стало неожиданностью. Лагров вспомнил, что был вместе с Ларисой в театре на модном спектакле. Потом позвонил отец, и ему пришлось спешно выбираться из зрительного зала, чтобы не мешать людям. Он не вернулся, забыл о Ларисе. Не удивительно, что она решила выяснить, куда он запропастился.
                    — Ну и где ты? — спросила Лариса. — А то получилось как в известной песне: «Зачем-то мигнул и пропал».
                    — Прости. Тут все так завертелось.
                    — Завертелось у него. А предупредить меня? Я все-таки волнуюсь. Муж пропал.
                    — Прости, не сообразил.
                    — Да что у тебя случилось?
                    — Дела. Важные дела.
                    — Не болтай, мне ли не знать про твою мифическую занятость, — разозлилась Лариса. — У тебя есть только одно действительно важное дело — разобраться со своим отцом. Все остальное не стоит того, чтобы срывать культпоход в театр.
                    — Согласен. Собственно, я у отца. Мы разговариваем.
                    — Ты уже добился от него согласия? Все в порядке?
                    — Мы только начали. Ты нам мешаешь.
                    — Хорошо. Не затягивай. Долгие переговоры, большие слезки. Быстрее сделаешь, быстрее освободишься. Стань, наконец, мужиком!
                    — Не сомневайся.
                    Неимоверная грусть внезапно обрушилась на Лагрова. Лариса нашла неудачное время для звонка. Его решимость пожертвовать отцом ради будущего ребенка испарилась, как утренняя роса. Дело было не в том, что ребенок будет хуже отца. Оказалось, что нет никакого резона сравнивать двух этих людей. Они оба, отец и не рожденное еще дитя, были ему дороги. Лагров неожиданно для себя понял, что думает о них, не как о существах, способных принести ему пользу или выгоду. Речь шла о родных людях. От них он готов был терпеть ругань и  несправедливость. Ради них, если бы возникла такая надобность, он бы без колебаний пожертвовал блестящей карьерой и большими деньгами. Сделал бы это с легкостью, недостойной современного человека. Он впервые подумал об отце не как о носителе определенных знаний и умений, обладателе несносного характера и давно отживших представлениях о мире. Не как о зануде и педанте. Только как о своем отце. И если его вдруг не станет, он, Лагров, останется сиротой. Как бы смешно это сейчас не звучало. Он потеряет своего отца. Навсегда. Не станет человека, который имеет законное право называть его своим сыном. Не с кем будет вести не имеющие практической пользы разговоры о настоящей науке и морали. Никто больше не спросит с искренним интересом: «Как твое здоровье, сын»?
                    Что там ни говори, а откровенных бесед с отцом ему будет не хватать. Лариса — хорошая женщина, но излишне прагматичная и целеустремленная. Иногда это раздражает.
                    Отца терять не хотелось. Его можно и нужно ругать и спорить с ним необходимо, но возможно это только пока он жив.
                    — Все равно придется решать нашу проблему, — сказал Лагров тихо.
                    — Я уже решил ее, — ответил отец и грустно улыбнулся.
                    Он стоял возле открытого окна, разглядывая далеко внизу огни мелькавших машин. Лагрову показалось, что он прощается с любимым городом. Внезапно ему стало ясно, как намеревается поступить отец. Вот сейчас он оттолкнется, взмахнет руками и отправится в последний полет. Выполнит свой долг перед не родившимся еще малышом. Ждать осталось недолго. Сейчас попрощается со своим сыном и прыгнет.
                    — Молчи, папа, ничего не говори, — сказал Лагров. Он решил, что это задержит неизбежный финал хотя бы на пять минут. — Можно я с тобой? Знал бы ты, как мне все это обрыдло. Жизнь не удалась. Все как-то получается криво, утомительно и безрадостно. Как подумаю, что эта тягомотина будет продолжаться вечно, так оторопь берет. Знаешь, я лучше с тобой. Давай добавим житейского смысла в абсурд, в который, вопреки нашим желаниям, превратилась наша жизнь. Пусть Лариса родит двойню. Может быть, дети окажутся лучше и удачливее нас.
                    — О чем это ты? — удивился отец.
                    — Я не могу принять от тебя такую жертву. Знаю, что мне тебя не переубедить, но разреши разделить с тобой выбор, который ты сделал. Жить с такой душевной раной я все равно не смогу. Пришло время и мне совершить что-то великое. Ведь дать жизнь новому человеку — великое свершение? Мне кажется, что ничего лучше я сделать все равно не смогу.
                    — Перестань нести чушь! Вот, возьми, — отец протянул Лагрову какую-то бумагу.
                    — Что это?
                    — Разрешение на рождение ребенка. Меня еще ценят в академических кругах. Дали без разговоров.
                    — И ты вызвал меня, чтобы вручить эту бумажку? — спросил потрясенный Лагров.
                    — Да. Хотел поговорить с тобой, а заодно передать тебе документ. Пора обсудить некоторые неприятные моменты будущего устройства новомодной утопии, в которую мы так неожиданно угодили. Теперь, когда ты станешь отцом, тебе придется относиться к теории построения общества ответственнее. Отныне ты должен думать не только о себе, но и о своем ребенке. Понимаешь, теория золотого миллиарда плавно превращается в бриллиантовые сто миллионов. Это обязательно вызовет социальный протест, а может и стихийный бунт. Нам следует приготовиться к неприятным последствиям исполнения ваших идиотских иллюзий.
                    — Папа, ты меня достал!


Внезапное обострение


                    Предоставленные Зимину три месяца пролетели быстро. Упорная работа над повестью не оставляла свободного времени. И только после того, как была внесена последняя правка, в голове у Зимина стали появляться посторонние мысли, не связанные с текстом. Почувствовать себя нормальным человеком, вытряхнуть из подсознания все, что накопилось там за время работы, обычно удавалось дней за десять. Но уже одно то, что он мог теперь думать не только о тексте, но и о чем-то другом, обнадеживало.
                    Правда, мысли его посещали невразумительные. После бесед с тетей Клавой и профессором Лобовым Зимин стал лучше понимать сложившуюся ситуацию. Коллегия по нормализации проводит выгодную финансовую аферу с бессмертием, что тут загадочного? Не они первые, не они последние. Сложнее было разобраться со странностями, которые с удручающей регулярностью стали происходить в его собственной жизни.
                    Например, умопомрачительная история с эпизодом, который он сочинил про Ника Пратова и его подругу. Об этом можно было бы забыть, как и о других фантазиях, которым не нашлось места в книгах. Но он встретил эту женщину в реальности. Встретил придуманный персонаж. Вот так приключение! Зимин не мог заставить себя поверить в то, что это случайность или совпадение, но придумать разумное объяснение столь потрясающему происшествию не сумел. У него начались проблемы с головой?
                    При любом раскладе это было удивительно. Зимин стал вспоминать, что он там насочинял о научном Подполье, Пратове и его боевой соратнице, и попытался сравнить выдуманный им образ с реальной женщиной — Тамарой, так ее вроде бы звали, найти совпадения и отличия. Довольно быстро он сообразил, что сделать это будет не легко, поскольку нафантазированный образ был плохо продуман. Всего лишь слабо прописанный эскиз, были намечены только общие черты характера, которые, как принято считать, присущи террористам. Зимин тупо воспользовался литературными штампами.
                    Но и о реальной Тамаре рассказать можно было очень мало. Поджигательница административного здания. Вот, собственно, и все. Да и то к этому обвинению следовало относиться с известным скепсисом. Веских доказательств не было. Разве что косвенные. В ее поведении было много подозрительного, но этого явно недостаточно, чтобы объявлять ее поджигательницей.
                    Загадочным был сам факт ее появления возле Зимина. И еще она призналась, что знает Пратова. Зимин скорчил недовольную гримасу. Тамара могла поддакнуть, чтобы он от нее отстал, или неудачно пошутить. Остальное он сам додумал. Вот к чему ведет слишком пылкое воображение. «Но если бы не оно, жить стало бы скучнее», — подумал Зимин. И, тяжело вздохнув, отправился в свой любимый Отдел ненормативного чтения за деньгами, может быть, за последними.

* * *

                    К его удивлению, обстановка в городе за три месяца изменилась самым неприятным образом. Народа на улицах стало меньше, а вооруженных патрулей больше. Исчезли даже громадные очереди у аптек. Неужели людей удалось убедить в том, что дефицита препаратов, обеспечивающих практическое бессмертие, не будет? Интересно, какие аргументы пустили в ход оптимизаторы общественного мнения, чтобы победить врожденное недоверие толпы? Убеждение в таких случаях обычно не работает.
                    Патрульные проверяли документы у всех подряд. Не исключено, что в последнее время террористы провели целую серию успешных акций. Только этим можно было объяснить неожиданную активность полиции. Два раза остановили и Зимина. Ему показалось интересным, что диалоги в обоих случаях совпадали почти дословно.
                    — Здравствуйте. Предъявите документы.
                    — Что-то случилось?
                    — А вот мы сейчас и посмотрим.
                    Они внимательно проверяли документы и продолжали чесать по утвержденному сценарию.
                    — О, вы тот самый Зимин?
                    — Да. У вас есть сомнения?
                    — Сейчас развелось слишком много двойников. Ничего личного, но мы должны убедиться, что вы действительно человек, фамилия которого Зимин.
                    — Кому может прийти в голову идея назваться моим именем? Какой в этом смысл? Какая выгода?
                    — Это закрытая информация.
                    — И сколько за день вы отлавливаете двойников?
                    — Не много. Человек десять - пятнадцать.

* * *

                    В Отделе ненормативного чтения было непривычно тихо. На месте был только Ручин, начальник. Зимина это вполне устраивало. Ему хотелось узнать, что в Управлении информацией думают о дальнейшем сотрудничестве. Он не забыл, что в прошлый раз ему намекнули, что контракт с ним продлевать не собираются. Наверняка нашли более ненормативных сочинителей, чем он.
                    — Почему вы веселый? — спросил Ручин. — Считаете, что жизнь удалась?
                    — Не жалуюсь. Сегодня меня два раза останавливали патрули. Искали моих двойников. Оба раза неудачно. Мне это показалось забавным.
                    — Вы еще не поняли, что в городе стало опасно жить, и что шутить больше никто не собирается? Попадете под горячую руку, и вам не помогут высокие покровители. Умоетесь горькими слезами. Кто спорит, хорошо иметь заступников в руководстве Коллегии, но сейчас даже они не в состоянии полностью контролировать ситуацию. Вам пора научиться думать о собственной безопасности. Как говорится, береженого бог бережет.
                    — Я не понимаю, о чем вы.
                    — Перестаньте кривляться!
                    — А вы перестаньте говорить загадками. Я три месяца просидел над проклятой рукописью, новостей не слушал, из дома не выходил. Коммуникатор отключил. Пищу мне под дверью оставляла консьержка. Вы себе представить не можете, как я устал. И вот, пожалуйста, — прихожу за честно заработанными деньгами, а вы меня ребусами кормите.
                    — Так вы ничего не знаете?
                    — Да что случилось?
                    — О Боже, чем я провинился перед тобой, что ты меня заставляешь работать с такими непроходимыми идиотами! Как мне оправдаться?
                    Ручин был искренен в своем возмущении.
                    — Извините, что сорвался, лично к вам я отношусь с пониманием, можно сказать, с допустимой симпатией, но когда думаю, что некоторым разрешается вести себя, как последним ослам, и им ничего за это не будет, моему возмущению нет предела. Ничего личного, если бы на вашем месте сидел шах персидский, меня колбасило бы ничуть не меньше.
                    — Понятно, — сказал Зимин примирительно. Он не обиделся, ему, наоборот, было приятно, что Ручин к нему испытал человеческое чувство. Если так и дальше пойдет, однажды тот начнет испытывать простейшие эмоции при чтении текстов. Ради чего-то подобного Зимин и работал. Чувствующий литературу Ручин — это звучало красиво. Таким достижением можно было гордиться. Если великая трансформация начальника действительно произойдет, это станет выдающимся достижением Зимина писателя, веским основанием считать, что жизнь была прожита не напрасно.
                    Но в ближайшее время рассчитывать на столь резкое изменение самосознания Ручина было трудно. Он привык смотреть на Зимина, как на вражеского лазутчика. И к этому следовало относиться с пониманием.
                    — Я что-то пропустил?
                    — Да. За последние три месяца мир изменился так, как не менялся за десять тысяч лет.
                    — Ух ты! — вырвалось у Зимина.
                    — Не заметили? Как же получилось, что вы проспали самое важное событие в истории человечества?
                    — Я уже говорил, был занят, работал. Книгу писал.
                    — Это вас не оправдывает.
                    — Надоели мне ваши намеки, расскажите, что все-таки произошло.
                    Ручин был разъярен. Но когда он понял, что Зимин и в самом деле ничего не знает, его раздражение сменилось сначала удивлением, а потом жалостью.
                    — Показалось, что вы надо мной издеваетесь, а теперь вижу, что вы и в самом деле идиот, — признался он и рассказал все, что знал.
                    Однажды утром официально объявили, что сокровенная мечта человечества вот-вот исполнится. В аптеки города совсем скоро поступят первые партии долгожданных таблеток, дарующих людям практическое бессмертие и вечную молодость. Народ встретил известие ликованием. Радость, впрочем, длилась недолго. Дали о себе знать проблемы.
                    — Какие проблемы? — удивился Зимин.
                    — Социальные, естественно, какие же еще! На третий день город загорелся, подожженный с четырех сторон. Пожары стали массовыми. В огне гибли люди, которые поверили, что им уже обеспечена вечная жизнь. Народ обезумел! Идея, что все без исключения, и поджигатели в том числе, обретут бессмертие, была бесповоротно опорочена. Наступило время митингов, общественных комитетов, петиций и ультиматумов. Люди требовали справедливости, они не хотели, чтобы плохие парни становились бессмертными. Не успевших перестроиться агитаторов, продолжавших по инерции призывать раздавать таблетки без ограничений, отлавливали на улице и жестоко избивали. Появились списки достойных. Ох, не всех записывали! Это были странные дни, когда люди всерьез верили, что их мнение кого-то интересует. Долго так продолжаться не могло. Действительно, уже через несколько дней национальная гвардия и полиция очистили улицы и площади города от излишне активных манифестантов. Временная Коллегия по нормализации перестала быть временной. Ее первым декретом в новом статусе стало объявление в городе чрезвычайного положения и комендантского часа. Однако через неделю его отменили. Социальная активность пошла на убыль. Людям объяснили, что рецепты на таблетки бессмертия будут выдавать строго по спискам и в индивидуальном порядке, и общественные волнения прекратились, стали бессмысленными.
                    — Беспорядки продолжались всего лишь несколько дней? — спросил Зимин.
                    — Да. Недолго. Коллегия по нормализации справилась со своей главной задачей, до бунта дело не дошло.
                    — Но сейчас уже все в порядке?
                    Ручин отрицательно помотал головой.
                    — Увы, все только начинается. Народ затаился, но что будет дальше, предсказать трудно. Понятно, что всего на всех, конечно, не хватит, но для того, чтобы поддержать общественное спокойствие, начальники пытаются создать впечатление, что Коллегия заботится обо всех людях, независимо от социального положения. Пока это удается, но рано или поздно выяснится, что это наглый обман. Не хочу говорить лишнего, но народ обязательно психанет, если кого-то оставят без рецептов.
                    — О чем-то подобном я писал в свое время, — сказал Зимин. — Я предупреждал.
                    — Ерунда, мне никогда не нравились ваши сочинения. В них нет настоящей жизни. Они ведь, по существу, всего лишь перечисления ваших субъективных представлений. Но людям хочется читать про себя, а не про вас.
                    Пришлось Зимину кивнуть в знак согласия.
                    — Вы не понимаете современную жизнь и относитесь к ней с пренебрежением, как к действу, не заслуживающему внимания. Ваша неуемная страсть к идеям и смыслам — отвратительна. Когда я просматриваю ваши тексты, мне кажется, что они могут быть интересны только людям, любящим размышлять.
                    — Совершенно верно, — подтвердил Зимин. — Думал, что поступаю правильно.
                    — Наши читатели другие. Интеллектуальные изыски и прежде оставляли их равнодушными. А теперь, когда они обретают бессмертие, неприятие любых идей только усилится, и ваши не станут исключением. Читатели нуждаются только в любви, развлечениях и успокоении измученной проблемами души. Сочиняли бы простые жизненные истории, не лезли к читателям с поучениями и глубокомысленными советами, вам бы цены не было. Ну а так — получается одно недоразумение.
                    — Зачем тогда Отдел ненормативного чтения со мной работает? Почему вы покупаете мои тексты? Почему вы не разорвете контракт?
                    — Почему-почему. Уже разорвали. Искренне надеюсь, что мы видимся с вами, Зимин, в последний раз. Вот ваши последние заработанные у нас деньги. Распишитесь в ведомости и проваливайте.
                    — И вы никогда больше не будете читать мои тексты?
                    — Это я вам обещаю!
                    — И все-таки. Зачем я работал на Отдел?
                    — Не знаю. Мое дело было передавать тексты дальше по инстанции. Начальству виднее.
                    — Мои тексты читали начальники?
                    — Странные вопросы вы задаете, Зимин! Мне не по чину обсуждать поступки начальства.
                    — Читали-читали и вдруг распорядились: прекратить принимать от Зимина рукописи?
                    — Не совсем так.
                    — А как?
                    — Вам велено явиться в Отдел безопасности для беседы и оформления необходимых документов. Вот там вам и расскажут, читали вас или нет. И за что платили деньги. Они-то знают!
                    — Почему вы мне сразу об этом не сказали?
                    — Ждал, когда вы распишитесь в ведомости. А теперь говорю: «Зимин, вам следует немедленно явиться в Отдел безопасности для получения развернутого инструктажа». Довольны?


Приглашение в Коллегию


                    Страха не было. Зимин знал, что сотрудники Отдела ненормативного чтения без крайней необходимости с обешниками стараются не общаться. Боятся. Говорят, там такие ушлые ребята собрались, что из любого, самого нейтрального разговора способны состряпать дело. К тому же они чужие, работают непосредственно на Коллегию. Но сам Зимин страха не испытывал. Чего ради? Он вдруг понял, как порой бывает полезно вовремя потерять работу. С уволенного какой спрос? Скорее всего, у него решили взять подписку о неразглашении. Затея абсолютно пустая, можно подумать, что ему известны какие-нибудь секреты.
                    Если подумать, это было очень смешное намерение. За время работы с Отделом ненормативного чтения Зимин так и не сумел выяснить, чем занимаются все эти люди, и какую роль в проекте играет лично он. Наверное, это и был тот секрет, который потребуют хранить в тайне лет двадцать. Сам Зимин мог сказать о потерянной работе лишь одно: «Я так ничего и не понял».
                    У двери в Отдел безопасности стояли два вооруженных охранника.
                    — Мне назначено, — Зимин предъявил документы.
                    — Все в порядке. Проходите.
                    Дверь распахнулась и… Зимин неоднократно давал себе слово больше ничему не удивляться. Но раз за разом оказывалось, что жизнь — слишком коварна и изощренна, чтобы можно было выполнить подобные обещания. Мог ли он предвидеть, что встретит в Отделе безопасности тетушкиного друга профессора Лобова? Нет, конечно, такое ему бы не пришло в голову. Однако Лобов там был, сидел рядом с каким-то незнакомцем.
                    — Удивлены, Зимин? — спросил Лобов.
                    — Скорее озадачен. Зачем вы здесь?
                    — Это моя работа. Мне поручили познакомить вас с господином Наукоподобновым.
                    — Зачем?
                    — Есть дело.
                    — Польщен. Обо мне раньше никто не говорил, как о человеке, способном справиться с каким-то полезным делом. Вообще-то я писатель, сочиняю истории.
                    — Знаю, — улыбнулся Лобов. — Сам бы я к вам не стал обращаться. Но вот господин Наукоподобнов считает, что вы справитесь с работой, которую вам хотят поручить. Он в писателях разбирается лучше меня.
                    — Это и есть Зимин, — сказал он Наукоподобнову. —  Я могу быть еще чем-нибудь полезен?
                    — Спасибо. Я вас больше не задерживаю.
                    Лобов церемонно поклонился и покинул помещение.
                    — Здравствуйте, Зимин. Вот мы опять встретились.
                    — Мы знакомы?
                    — Да. Но не в этой жизни.
                    — Вы так говорите, словно их несколько.
                    — Да. Так можно сказать.
                    Человек, который сидел напротив Зимина, наверняка знал много любопытного. Или думал, что знает. В данном случае особой разницы не было. Всякий раз, сталкиваясь с людьми, переполненными знаниями, Зимин старался меньше говорить и не спорить с ними, он с удовольствием впитывал поступающую информацию. А самые открытые люди, как известно, те, кто чувствует свое превосходство. Этот проверенный способ никогда не подводил Зимина, более того позволял узнать много интересного о людях. Разговорчивые чудаки с самомнением встречаются чаще, чем об этом принято думать. Вот и на этот раз он позволил себе только краткое замечание:
                    — Очаровательно!
                    Наукоподобнов грустно улыбнулся.
                    — Я знаю о вас, Зимин, очень многое, больше, чем вы знаете о себе сами.
                    — Как это?
                    — Я прочитал все, что вы написали.
                    — Спасибо!
                    — Я помню все ваши рассказы, даже те, о которых вы давно забыли. Человеческая память несовершенна.
                    — Ну и как? Вам понравилось?
                    — Никогда не оценивал ваши тексты с точки зрения литературного мастерства. По-моему, это глупо. Впрочем, надо будет попробовать, когда появится свободное время.
                    — Не знаю, что и сказать. Я заинтригован. Вы хотите обсудить какой-то мой рассказ?
                    — Да. Последний. «Папа, ты меня достал»!
                    — И что в нем не так?
                    — Задайте этот вопрос литературным критикам. Меня интересует только неожиданный пласт проблем, который обнаружился в рассказе.
                    — Например? — Зимин ничего не понимал.
                    — Задумывались ли вы о будущем человечества?
                    — Конечно, будущее меня интересует.
                    — Похвально!
                    Зимину показалось, что собеседник издевается над ним. Он всегда относился к критикам с подозрением.
                    — Послушайте господин Науко… и как-то там еще, что вам от меня нужно?
                    — Называйте меня просто Нау. В другой жизни вам это было позволено.
                    — В прежней?
                    — В другой. Прежняя и другая — это разные вещи. Когда-нибудь вы обязательно почувствуете разницу, но для этого нужно время.
                    — Не понимаю, о чем вы. Я окончательно запутался и потерял нить разговора, — признался Зимин.
                    — Давайте разбираться вместе. Понимаете ли вы, что человечество ожидает самая серьезная трансформация за все время его существования?
                    — Это вы о практическом бессмертии?
                    — Да.
                    — Пока это только разговоры. Смелая попытка выдать желаемое за действительное.
                    — Вы недооцениваете решимость людей, задумавших трансформацию.
                    — Почему же? Высоко оцениваю. Только мне их усилия напоминают активную деятельность создателей вечного двигателя. Та же напористость, тот же куцый результат.
                    — О, вы скептик? Ценное качество. Давайте попробуем подойти к проблеме с другой стороны. Согласны ли вы с утверждением, что человечество неминуемо разделится на две неравных части: элиту и остальных?
                    — Да. Это очевидно. Тенденция, однако. И знаете, Нау, я не считаю, что это плохо, — Зимин впервые назвал собеседника просто Нау, и это получилось на удивление легко, без напряжения, будто он так обращался к нему не в первый раз.
                    — Хотите попасть в число избранных?
                    — Нет, — рассмеялся Зимин. — Предпочитаю обходить их стороной.
                    — Почему? Они кусаются? Обзываются нехорошими словами? — заинтересовался Нау.
                    — Элита мне не нравится. Не хотел бы я стать одним из них, наверное, внутри меня срабатывает подсознательное предубеждение, не могу сформулировать точнее.
                    — Очень интересно! Подсознательное — это вы хорошо сказали. Я запомню, мне это пригодится. Но вернемся к главной цели нашего разговора. Вы понимаете, что мы не в силах помешать предстоящему разделению человечества на элиту и прочих?
                    — Да, я уже согласился с этим утверждением.
                    — Понимаете ли вы, какую ответственность возлагает лично на вас знание этого?
                    — Простите…
                    — Мы догадываемся, какой жестокий психологический и социальный удар в скором времени обрушится на нашу цивилизацию. В наших силах предпринять определенные действия, которые позволят минимизировать неизбежные потери при сепарации. Неужели вы откажетесь помочь своим согражданам в этот непростой момент истории?
                    Вопрос, который задал Нау, показался Зимину намного важнее, чем пустые разговоры создателей новой науки о практическом бессмертии. Он, не отрываясь, смотрел на перстень Нау с огромным драгоценным камнем, который вдруг сменил красный цвет на зеленый. Помогать людям Зимин никогда не отказывался. Или все-таки отказывался? Он попытался вспомнить, когда с ним в последний раз случалось что-то подобное. Но память подвела. Неужели, он всегда был отзывчивым? Почему-то убедиться в этом Зимину было очень важно.
                    Обязательно должны были отыскаться в его биографии позорные или хотя бы сомнительные факты. Не мог же он, при любых обстоятельствах, поступать исключительно «правильно». Наверняка приходилось совершать и гадкие поступки, которых следует стыдиться. Зимину стало бы легче, если бы что-то такое всплыло в его памяти. Но нет… Пусто.
                    «Надо отказаться сейчас, и тогда пробел будет заполнен. Каждый раз, когда я буду вспоминать о своем решении, мне будет стыдно. Это будет веским доказательством того, что у меня еще есть совесть», — подумал Зимин.
                    Следующая мысль была проще: не следует нагружать совесть без необходимости. Легче помочь, если просят.
                    — Помочь? Почему бы и нет. Я только не понимаю, какой от меня прок? Что я должен сделать?
                    — На этот вопрос ответить можете только вы сами, — сказал Нау твердо. — Собственно, ничего другого от вас и не требуется. Ответьте на свой вопрос — вот и поможете человечеству.
                    — А если конкретнее?
                    — Вы только что потеряли работу? Так? Но сочинять тексты — это единственное, что вы умеете. Более того, — это то, чем вы хотите заниматься и дальше. Так?
                    Зимин кивнул.
                    — Вот и прекрасно! Продолжайте работать, как будто ничего не произошло. Только числиться вы теперь будете в районном отделении Коллегии. И рукописи приносить будете не Ручину, а начальнику отделения. Договорились? Разница, скажу вам, небольшая.
                    — У вас жестокая цензура. Я не умею писать по заказу. Пробовал несколько раз — не получалось.
                    — Разве я запрещаю вам писать правду? Какая ерунда! Подцензурных авторов у нас хватает и без вас.
                    — И я смогу писать обо всем, что мне на ум придет?
                    — Хорошо сформулировали, мне понравилось.
                    Доводы Нау показались Зимину убедительными. Он почувствовал, что готов подчиниться этому человеку. Так хочется быть полезным! Простая мысль, но почему-то она не приходила в голову раньше, пока об этом не сказал Нау. Зимин почувствовал, что благодарен ему.
                    — Можно попробовать.
                    — Вот и прекрасно.
                    — Не знаю, справлюсь ли?
                    — Вы хороший писатель. Остальное — сущая ерунда. Поздравляю! Отныне вы член Коллегии.


Научная карьера


                    Все произошло быстро, Зимин не успел, как следует, обдумать предложение Нау. Собственно, это не было предложением. Ему сказали: «Надо»! Допускался только один ответ: «Есть»! Зимин не был уверен, что поступил правильно, согласившись работать на Коллегию. Он не представлял, какие обязательства взял на себя. Было понятно одно  — теперь он должен этим людям. Но кто они и что могут потребовать, оставалось загадкой. Например, является ли Нау членом Коллегии? Скорее всего — нет. Достаточно было посмотреть, как он разговаривает с Лобовым, чтобы это понять. Нау был хозяином, для которого Коллегия всего лишь полезный инструмент.
                    Пришлось Зимину самому придумывать, о чем он должен написать, чтобы стать полезным «человечеству, на которое вот-вот обрушится жестокий психологический и социальный удар». Разобраться, с какой целью создали Коллегию, будет непросто, это Зимин сразу понял, не стоило и начинать, не его ума это дело. Ему показалось, что правильнее написать о Запрете ряда научных исследований. С Запретом было понятнее. Знания — это власть. Проверенный способ стать свободным человеком. Теория практического бессмертия уже создана, чтобы не вводить людей в искушение, разумно ввести монополию на это полезное знание, запретив занятия наукой. Все. Конкуренты будут остановлены.
                    Сюжет рассказа придумать было несложно. Актуальная тема.

* * *

                    Молодой психофизик Тёма был доволен своей работой. Он не сомневался, что при правильном подходе, собрав волю в кулак, проявив должное усердие, забыв про лень и честно заработав авторитет у начальников, ему удастся сделать карьеру в Институте технологий, как удалось бы в любом другом месте, при наличии желания и терпения.
                    Он не боялся, что сотрудники лаборатории посчитают его карьеристом. Более того, он не только не скрывал свои планы по поводу продвижению по служебной лестнице, но и лично распространял леденящие слух подробности о собственной беспринципности и готовности совершать самые подлые и бесчестные поступки, если они помогут ему в карьерном росте. Тёма не сомневался, что подобные рассказы, если они дойдут до ушей начальников, обеспечат ему преимущество в гонке за должностями, поскольку те сами когда-то были в его положении и лучше других знают, что тщеславие и жажда власти предпочтительнее любви к чистой науке.
                    И до поры до времени расчет Тёмы срабатывал самым впечатляющим образом. Он без особого труда завел личное знакомство с главным начальником и сумел ненавязчиво и убедительно доказать ему свою преданность.
                    Но наступили новые времена, Тёме пришлось сменить тактику. Все началось с выездного заседания философского семинара, на который в принудительном порядке согнали младших научных сотрудников. Ученые, как правило, не любят философов, Тёма не был исключением. Но доклад, который прочитал на семинаре присланный Коллегией функционер, неожиданно захватил его внимание. Потом он часто вспоминал этот определяющий день, пытаясь понять, что заставило его отказаться от огромного труда, проделанного до сих пор ради будущей карьеры, и начать все сначала.
                    Смешно, но если бы организаторы семинара прислали в Институт технологий грамотного человека, способного внятно объяснять материал, Тёма бы устоял и не поддался пропаганде. Принципы новой науки были смехотворны, разоблачить их в честном споре не составило бы труда. Но только в том случае, если бы докладчик понимал, о чем говорит, и был способен признать поражение, столкнувшись с неопровержимыми фактами и строгой логикой.
                    Но докладчик не обладал перечисленными качествами. Это был косноязычный тупой болван, который зачитал глупейший текст, составленный каким-то проходимцем. Парадокс, но кое-как прочитанная белиберда, оказалась для Тёмы решающим аргументом, определившим его дальнейшую судьбу. Он понял, что будущее принадлежит лишённым ума, совести и чести ребятам, для которых голос рассудка, диалектика и причинно-следственные связи были не заслуживающей упоминания белибердой. Еще Тёме стало ясно, что ради своего доминирования эти люди не остановятся ни перед чем. Они представлялись ему агрессивной (в хорошем смысле этого слова), серой массой, перед которой не устоит даже самый изощренный интеллект. Вот почему он решил стать одним из них.
                    Сделать карьеру в новой науке оказалось совсем не трудно. За время предыдущего прорыва к власти Тёма стал неплохим ученым, ему ведь приходилось много и упорно работать. Знания, приобретенные им только потому, что этого требовали правила игры, которым он так благоразумно в свое время подчинялся, оказались бесценным даром. Они дали ему преимущество, и он сумел им воспользоваться. К тому же, Тёме не было равных в искусстве демагогии.
                    Занятие новой наукой требовало от адептов умения жонглировать словами. Тёма не поленился и обнаружил, что в прошлом существовали настоящие мастера искусной трепотни. Схоласты — вот у кого следовало поучиться. Приёмчики, разработанные ими, словно специально были придуманы для новых ученых. Тёма прослушал спецкурс по схоластике и обнаружил там много полезного.
                    Часто это были не очевидные, но полезные правила. Например, крайне важно было по-своему переименовать привычные научные термины. Например, полезно было запретить использовать слово «электричество» и говорить «заряженная  эманация». Ну и так далее.
                    Переход к новой науке показался Тёме весёлой игрой. Однако, к его удивлению, новые правила существования не всем пришлись по душе. Некоторые странные люди так и не смогли отказаться от старой науки, словно для них пресловутый «поиск истины» был важнее собственного благополучия. Вот этого Тёма понять не мог. Он допускал, что не все старые ученые столь же умны, как он, а потому не сумели вовремя понять или почувствовать наступление новой эпохи. Да, ум это такая субстанция, которая может подвести в самый неподходящий момент. Но почему они не подчинились силе, когда все стало ясно даже дуракам? Особенно после того, как объявили, что требуется делать и как думать. Они не верили, что их накажут за своеволие? Ребята, раз вы такие умные, то должны были догадаться, с кем имеете дело!
                    Осторожный от рождения, Тёма старался не совершать необдуманных поступков. Ему ли не знать, что излишняя инициатива наказывается. Он был внимателен и делал только то, что, по его мнению, могло способствовать его карьере. И начальство это заметило. Наступил день, когда Директор назначил Тёму своим советником. Конечно, это была хорошая должность, но считать ее конечным пунктом продвижения по служебной лестнице было глупо. Во время откровенного разговора Директор растолковал, зачем понадобилась новая наука. Нельзя сказать, что Тёму это заинтересовало, но информация была полезной. Наука, еще пресловутая старая, вплотную подошла к решению проблемы практического бессмертия. Терять монополию разработчикам резона не было. Наоборот, было разумно оставить секрет в своих руках и не допускать, чтобы кто-то еще повторил их исследования. Самый простой способ сохранить монополию — запретить заниматься наукой.
                    Тёма согласился, это было оптимальным решением. Директор пожаловался, что число нарушителей Запрета оказалось на удивление большим, но выразил надежду, что полиция выполнит свою работу наилучшим образом и справится с незаконной научной деятельностью. И тут Тёму осенило. По его мнению, для наведения порядка усилий полиции будет явно недостаточно. Мало выявлять и изолировать старых ученых, нужно создать условия, при которых их работа потеряла бы свою привлекательность. Нужно было раз и навсегда отбить желание познавать мир. А без Инквизиции с таким масштабным проектом не справиться. Пора было учреждать новую общественную организацию и приниматься за работу. Главное подорвать положительное отношение к любому научному познанию, изменить устоявшиеся представления, добиться, чтобы науку стали считать не только чем-то противозаконным, но и недостойным занятием для приличного человека. Директору предложение понравилось. И он поручил Тёме лично возглавить районное отделение Инквизиции. Правильно древние мыслители говорили, что инициатива наказуема.


Встречи с горожанами


                    Вроде бы все было написано правильно, но остался у Зимина какой-то неприятный осадок. Страх не страх, но некоторое опасение. Этого ли ждал от него господин Нау? С одной стороны — не все ли равно? Мало ли кому не нравятся его тексты. На всех не угодишь. Тем более, что такую задачу — понравиться всем — Зимин перед собой не ставил. Насколько он понял, продавать его книги никто не собирался. А если вдруг не понравится? Чем это может закончиться? Зимина не возьмут на работу в Коллегию? Вот уж угроза!
                    И все-таки Зимин почему-то разволновался. Такое с ним случалось. Обычно восстановиться ему помогали прогулки на свежем воздухе. Он решил отправиться в городской парк. Была там одна удачно расположенная возле пруда скамейка, где хорошо думалось. Зимин любил следить за передвижениями уток, когда у него возникали проблемы с текстами.
                    Но на этот раз не повезло. На лестничной площадке он столкнулся со странным парнем в потрепанной бейсболке и живописным фингалом под правым глазом. Травма, видимо, была получена совсем недавно, парень с трудом держался на ногах, бестолково крутил головой из стороны в сторону и подмигивал. Зимин решил, что он так пытается восстановить зрение.
                    — Послушай, мужик, я тебя знаю, — сказал парень.
                    — Вот как, — удивился Зимин.
                    — Ты у нас человек известный, заслуженный.
                    — И кто же я?
                    — Я знал, но забыл. Но ты не переживай, я обязательно вспомню.
                    — Дай пройти!
                    — Подожди, я к тебе по делу. Меня послали серьезные люди. Они о тебе думают. Ты — счастливчик. Обо мне бы они не вспомнили. Не заслужил пока. А ты — другое дело. Как я тебе завидую!
                    — И как меня зовут? — спросил Зимин, чтобы вернуть парня к действительности.
                    — Да не помню! Я уже говорил.
                    — И что тебе от меня нужно?
                    — Послали меня счастьем тебя снабдить.
                    — Смешить будешь?
                    — Почему? Нет! Серьезные люди решили сделать тебя бессмертным. Порошки полезные хочу продать. В аптеку они поставляться будут только через полгода, а я сейчас принес. Вот. Разве в аптеке тебе настоящий товар дадут? Мне знающий человек тайну открыл. Для простых людей уже приготовлены поддельные таблетки. Другое дело у меня. Без обману. Проживешь тысячу лет. А потом, если захочешь, еще тысячу. Красота. И главное — продаю не дорого. Всего двадцать пять тысяч долларов за пачку. На месяц хватит. Берешь?
                    — Нет.
                    — Тебе двадцать пять долларов жалко?
                    — Сколько-сколько?
                    — Двадцать пять долларов.
                    — Другое дело.
                    — А я что сказал? Тысяч? Прости, вырвалось. Но, с другой стороны, за бессмертие никаких денег не жалко.
                    — Таблетки с собой?
                    — Ага.
                    — Покажи.
                    Парень очень обрадовался, заулыбался, даже перестал на время подмигивать. Пошарил в кармане куртки и достал упаковку аспирина.
                    — Что это? — спросил Зимин.
                    — Порошки бессмертия.
                    — А почему написано аспирин?
                    — Дык, конспирация.
                    Вот и понял Зимин, что случилось с глазом продавца в недалеком прошлом, захотел и сам заехать в заплывшее рыло кулаком, но передумал. Уж сколько раз сам писал, что насилие не выход. Ну, двинет он сейчас мошеннику от души. Кстати, тот заслужил! Только пустое это дело. Глаз-то уже подбит. Совершится еще одно бессмысленное насилие, но во вселенной ничего не изменится. Фингал больше не станет, цвет не поменяет, да и парень не раскается, пойдет искать новую жертву.
                    Пришлось Зимину возвращаться домой, идея отдыха в парке возле пруда с уточками была загублена. Попортил гад настроение.
                    Удивительно. Какие бы замечательные свершения не замышляло человечество, всегда находятся люди, которые захотят нагреть на этом руки. Сколько тысячелетий эту болезнь пытаются вылечить, но безуспешно. При первой возможности из подвалов выползают ребята с коробками аспирина в карманах. И нет этому конца. А еще находятся умные люди, которые утверждают, что наша современная цивилизация построена не альтруистами, а жадинами. Так мы и поверили! Не подтверждается фактами.
                    Еще одна хорошая тема. Зимин поспешил записать возникшие у него соображения, чтобы не забыть. О роли жадности в истории стоило подумать обстоятельнее. Но потом. Сейчас сил работать не было. Он сел в любимое кресло, закрыл глаза и вспомнил прошлогоднюю поездку на горнолыжный курорт. Да такое не скоро забудешь! Это было очень приятное воспоминание. Лыжники — народ весьма оригинальный. Зимин, случайно оказавшись в их компании, стал подозревать, что они не совсем люди — а некий параллельный вид разумных существ. Он даже стал фиксировать обнаруженные странности в их поведении, рассчитывал, что реальные анекдотические подробности пригодятся при написании будущей книги.
                    Что-то подобное удалось наблюдать в Зоне досуга. Там игроки тоже больше походили на инопланетян, чем на обычных людей. Пожалуй, они были еще более странными созданиями, чем лыжники. Идея, что человечество только притворяется чем-то единым (все люди — люди), а на самом деле является объединением разных видов (не все люди — люди), показалась Зимину верной, здравой и заслуживающей внимания. Вот только обдумать он ее не успел. В дверь позвонили.
                    Зимин любил, когда к нему приходили незнакомые люди. Для писателя подобные встречи всегда полезны. На этот раз оказалось, что пришелец уже известен Зимину. Это был местный управдом.
                    — Я по делу, — сказал он.
                    — Понимаю, — ответил Зимин. — Проходите, что с вами поделаешь.
                    Управдом не заставил себя долго упрашивать. Легонько оттолкнул хозяина и уселся в любимое кресло Зимина.
                    — Выпьете что-нибудь?
                    — Нет. Я на работе, — ответил управдом.
                    Он надолго замолчал, с любопытством рассматривая комнату. Неподготовленному человеку там было на что посмотреть. Например, древний стационарный компьютер с широким монитором, клавиатурой и мышкой. Далеко не  в каждом доме теперь можно было увидеть такой.
                    — Вы на нем работаете? — спросил управдом.
                    — Да, — признался Зимин.
                    — Почему?
                    — Так удобнее. Привычка.
                    — Никогда бы не подумал.
                    Зимин промолчал. Он боялся, что управдом попросит показать, как это сочиняют книги при помощи древнего компьютера. Но пронесло.
                    — Я по делу.
                    — Вам нужна моя помощь?
                    — Нет. Собственно, я пришел для того, чтобы довести до вашего сведения, что вы нарушаете правила и срываете общегородскую кампанию. Это абсолютно недопустимо. Вот повестка, распишитесь в получении. Если вы и после этого не исполните свой долг, последствия могут быть самыми неприятными.
                    — О чем вы?
                    — По утвержденному графику вы должны были заявить о своем желании участвовать в кампании по наделению населения практическим бессмертием еще в прошлом месяце. Однако документы в центр регистрации так и не поступили. А ведь их еще надо рассмотреть! В комиссии заседают занятые люди, а вы нарушаете график. К вам могут быть применены меры принуждения.
                    — Не всех включают в список?
                    — А вы как думали! Мне нельзя так говорить, но среди наших граждан встречаются такие мерзкие экземпляры, что приходится отказывать. В нашем доме пока гадов не выявили, но гарантировать, что и вам выпишут рецепт, я не могу. Не хочу брать на себя ответственность. Всякое бывает.
                    — Интересно, что человек должен сделать, чтобы его не включили в список?
                    Управдом беспомощно развел руками, он не знал.
                    — Обращайтесь в Коллегию.
                    — Там ответят?
                    — Мне-то откуда знать?


Сверхчеловек Нау


                    Наверное, надо было бы написать большой текст про людей, которые отказались от рецептов. Вряд ли их много, но они обязательно обнаружатся. Не всем нравится жить. Некоторые не любят, когда им указывают что делать и когда умирать. Существуют и другие веские причины для недовольства. Все и не перечислишь, так что и начинать не стоит. Слишком тонкая работа. Правильнее писать о тех, кто ждет обещанного бессмертия, как наивысшего счастья, как свершения сокровенной мечты. Зимину не удавалось понять главного. Почему эти люди решили, что справятся с бесконечно долгой жизнью, обещанной им новой наукой, если они не сумели наладить короткую, отведенную природой?
                    Во всяком случае, об этом следовало подумать. Нужно объяснить начальникам, что люди, принимая подаренное бессмертие или отказываясь от него, делают выбор. Кому-то для этого достаточно секунды, кому-то требуются годы. Интересны Зимину были только те, кто будет обдумывать решение годами. Ему захотелось поговорить с Пратовым о предполагаемом бессмертии. Согласится ли он принять подарок из рук Коллегии? Как этот интимный вопрос решают террористы?
                    Можно было не сомневаться, что у Пратова для такого разговора наверняка подготовлена целая куча аргументов и доказательств, которые кажутся ему убедительными. Наверняка он уже принял решение. Какое? Зимину  это было понятно и без обоснования. Пратов, конечно, с удовольствием примет из рук Коллегии предложенное бессмертие. Это позволит ему вести свою борьбу вечно — довод, который перекрывает любые возражения. Таков был Пратов, а может быть, только придуманный Зиминым образ.
                    Сработал коммуникатор. Зимину показалось, что ему каким-то образом удалось установить телепатическую связь с Пратовым, и тот, осознав важность момента, решил откликнуться и растолковать своему бывшему другу тонкости реальной политики.
                    Но нет. Зимина вызывала тетя Клава.
                    — Что случилась? — спросил Зимин.
                    — Ничего не случилось, — сказала тетя Клава грустно, с подтекстом, как только она одна умела делать. — Мне велели передать, чтобы ты срочно приехал. С тобой хотят встретиться важные люди, — и добавила обиженно. — Они не нашли другого места для рандеву. Эксплуатируют старуху.
                    — Какую старуху? — не понял Зимин.
                    — Меня!
                    — Да ладно! Какая из тебя старуха? Не придумывай.
                    — Я старше тебя на семь лет!
                    — Подумаешь! Мы с тобой еще ого-го!

* * *

                    По дороге Зимин думал о том, как бессмертные люди собираются ограничивать свободу выбора. Вряд ли они обойдутся лишь примитивным тотальным контролем за каждым гражданином с рецептом. Наверняка придумают умные прогрессивные методы.
                    На пороге стояла тетя Клава, она его ждала.
                    — Молодец, быстро добрался, а то они нервничают.
                    Появился профессор Лобов, он церемонно пожал руку Зимину.
                    — Хорошо, что вы добрались так быстро. Пойдемте, вас ждут.
                    Важный человек находился в кабинете. «Интересно, кто бы это мог быть»? — подумал Зимин.
                    Он приготовился к встрече с загадочным персонажем из политических детективов: всевластным и жестоким, но к его удивлению, человек, который поднялся из-за стола при его появлении, оказался знакомый Наукоподобнов, разрешивший во время предыдущей встречи называть его просто Нау. Надо полагать, число важных людей было ограничено.
                    Но от разочарования Зимина не осталось и следа, когда он увидел, что Нау выглядит необычайно грозно. Не часто прежде Зимин сталкивался с очевидным проявлением откровенной злости. Он стал вспоминать, не провинился ли случайно перед Комиссией или лично перед Нау. Но не смог припомнить ничего конкретного. «Он не на меня злится, видимо, у Коллегии дела идут не самым лучшим образом. Сейчас он будет просить меня о помощи», — догадался Зимин.
                    — Запомните, Зимин, — сказал Нау, справившись с приступом ярости, — я всегда относился к вам с тайной симпатией. Не помню, чтобы я, когда-либо, хотел сделать вас своим другом, но всякий раз, встречаясь, я говорил: «Зимин — хороший парень».
                    Это «всегда» показалось Зимину неуместным. Оно явно выпадало из контекста. Если бы это был текст, то любой редактор указал на него, как на стилистическую ошибку. Какое, простите за грубость, «всегда», если встречаются они во второй раз?
                    Надо было бы промолчать, но Зимин не сдержался:
                    — Всегда? Вы сказали всегда?
                    — Конечно. За последние пятьдесят лет мы виделись неоднократно.
                    — Простите, но мне всего тридцать пять.
                    — Хороший возраст, не правда ли? — ухмыльнулся Нау.
                    — Вы мистик? Говорите о переселении душ?
                    — Нет, я субъективный идеалист, — сказал Нау и от души расхохотался. — Как это правильно, что вы многого не знаете.
                    — Не существует людей, которые бы знали все.
                    — Кто спорит? Но в вашем случае незнание полезно, потому что слишком много знать — опасно для здоровья.
                    — Вы мне угрожаете?
                    — Ерунда. Если бы я мог вам угрожать, Зимин, я был бы счастливым человеком. Но, увы!
                    — Вы говорите загадками.
                    — Не все загадки следует разгадывать. Вы меня сами спровоцировали. Показалось на мгновение, что вы стали подозревать…
                    — Что?
                    — Что я представитель всесильных и могущественных существ, которым люди еще не придумали названия. Одно ясно — я уже не человек в общеупотребительном смысле этого слова. Вот что вы чувствуете, когда видите меня?
                    — Что стишок «ручки, ножки, огуречик — вот и вышел человечек» — все-таки про вас.
                    — Все эти детали несущественны.
                    — Давайте, отпилим вам правую ногу? Что вы на это скажите?
                    — Зачем вы задаете нелепые вопросы? Не отвлекайтесь от главного, Зимин. Вы оказались в мире, где действуют объективные законы, которые вам не нравятся. Попытка достучаться до совести сограждан с помощью текстов, — отличных текстов, надо сказать, — провалилась. Читают ваши сочинения лишь люди, давно забывшие о морали, с атрофированной способностью сочувствовать, у которых нет совести. Можно ли достучаться до того, чего нет? Но у вас-то совести навалом, значительно больше, чем нужно для нормального существования. Вы же писатель. Разве вы сможете равнодушно наблюдать за тем, как все вокруг летит в тартарары.
                    — О чем вы?
                    — Внедрение практического бессмертия срывается, мы не все предусмотрели. Теперь приходится быть жестокими.
                    — Бывает, — посочувствовал Зимин.
                    — Интересно, как бы вы поступили на нашем месте?
                    — Зачем вы спрашиваете? — удивился Зимин. — Как вам поможет мое непрофессиональное мнение?
                    — Вы, писатели, умеете фантазировать и придумывать. Не исключено, что вы найдете выход из тупика, в который мы попали.
                    Разговор стал приобретать нездоровый характер. Но Нау делал вид, что не понимает всей абсурдности своей просьбы.
                    — Я в поддавки не играю, — возмутился Зимин. — Вы все равно поступите по-своему. Никогда не поверю, что чужое мнение для вас что-то значит. Вы же считаете себя самым умным. Разве не так?
                    — Не буду спорить с очевидным. Я — действительно умный. Но сейчас речь идет не об игре в шахматы, где это качество может быть полезным. Мы оказались в мире, где люди больше не доверяют своему уму, сейчас выгоднее совершать поступки под влиянием инстинктов и готовых клише, придуманных другими.
                    — Не могли бы вы подробнее разъяснить про клише?
                    — Понимаете, Зимин, бессмертие бывает двух видов. Первое достается людям, которые стремились к нему, они готовились, рассчитывали свои действия, чтобы получить его, планировали будущую бесконечную жизнь. Таких людей мало, но они есть. А второе досталось остальным. Им сказали: «Получите, распишитесь и пользуйтесь». И на их головы свалилось счастье. Все было бы хорошо, но они не имеют ни малейшего представления о том, что делать с таким потрясающим подарком. Поэтому они совершают безумные, разрушительные поступки.
                    — Правильно! Вы уничтожили их привычные жизни.
                    — Не по злому умыслу. Сами знаете, научный прогресс остановить нельзя. Ученые познают окружающий мир и если что-то открывают, закрыть обратно очень сложно. Запрещай, не запрещай — но человеческая жадность заставит использовать открытие для получения прибыли. Тем более, когда речь идет о бессмертии — никто не будет разбираться хорошо это или плохо. Обязательно хапнут, а виноваты будем мы.
                    — Понимаю. Выгоду от мероприятия получат только специально подготовленные люди, как вы их называете. Остальным придется не сладко.
                    — Не все так ужасно. Мы подарили людям бессмертие, теперь научим пользоваться этим подарком.
                    — И вы хотите, чтобы этим занялся я?
                    — Да. Как вы догадались? — рассмеялся Нау.
                    — Здесь больше никого нет.
                    На миг внимание Зимина привлек перстень Нау, точнее ярко сияющий в нем зеленый камень. «Красиво жить не запретишь», — подумал он.
                    — Соглашайтесь. Помогайте хорошим людям, плохих наказывайте. Вот и все, что от вас требуется.
                    — Как же я буду отличать плохих от хороших?
                    — Вы же писатель. Должны в людях разбираться. Как говорится, глаз — алмаз. Или рентгеновский аппарат. Значит, плохишей насквозь видите.
                    «Я смогу!» — неожиданно подумал Зимин, сам факт, что Нау поверил в него, обратился к нему и рассчитывает на его помощь, наполнял его гордостью, он  почувствовал причастность к великому делу. И это было здорово! Как ему не хватало этого чувства раньше.
                    Нау был очень убедителен. Зимину стало стыдно, что он не догадался предложить помощь сам. Сделать людей счастливыми — это ли не самая прекрасная работа!
                    — Я уже кое-что придумал. Нужен комплексный центр, а при нем откроем «Университет вечной жизни», «Музей бессмертия» и «Школу долголетия». Научим людей быть бессмертными, — сказал Зимин, потому что некоторые шаги были очевидны.
                    — Вы обязательно справитесь, — похвалил Нау.
                    — Есть еще одна важная проблема. нужно прочитать доклады по темам: «Предполагаемая эволюция тюрем в ближайшие триста лет», и еще, обязательно, «Практика средневековых пыток в исправительных учреждениях». Внезапное бессмертие не только не убьет преступность, но предсказуемо вызовет ее резкий скачок. Нужно быть к этому готовыми.
                    — Вы правы, Зимин. Я не сомневался, что ваше умение видеть скрытые мотивы поведения поможет нам.


Новоявленный инквизитор


                    Так Зимин стал инквизитором. Не настоящим, конечно, в штатном расписании он значился координатором группы нормализации социальных пожеланий толпы. Однако он должен был пресекать моральное разложение населения, поэтому имелись достаточные основания считать его именно инквизитором. Зимину и команде, которая ему подчинялась, вменялось в обязанность фиксировать любые активные действия, нарушающие законные права людей на практическое бессмертие, разыскивать виновных и передавать их дела в Трибунал.
                    После разговора с Нау стало понятно, что величайший в истории человечества утопический проект построения идеального общества, состоящего из бессмертных граждан, продвигается с большим трудом. Постоянно возникали серьезные проблемы, о многих из которых аналитики не удосужились подумать заранее. Зимин полагал, что его участие в нормализации новых социальных конфликтов ограничится написанием художественных текстов, где он должен был рассматривать происходящее с точки зрения психологии, и попробовал предсказать эмоциональное поведение людей.
                    Как, например, в рассказе «Папа, ты меня достал», где он показал, что бессмертие обязательно приведет к разногласиям между представителями разных поколений. Порвется связь между родителями и детьми. Все, вроде бы, правильно написал, однако не предложил способа решения конфликтов, теперь от него ждали именно этого. После разговора с Нау Зимин понял главное — новый мир все равно наступит, и если есть возможность сделать его чуть-чуть лучше, он не должен стоять в стороне.
                    Но все оказалось хуже, чем можно было предположить. Неподготовленным людям тяжело было начинать жить по новым правилам. Требовалась серьезная перестройка человеческой психики. У огромного числа людей, едва ли не у половины населения, возникли проблемы с головой. С интеллектом и до бессмертия было не очень хорошо, а теперь нужда в повседневном напряжении мозга отпала сама собой. В этом не было нужды. Прими таблетку и не беспокойся о завтрашнем дне, он обязательно наступит.
                    Главным врагом нового общества объявили старую науку. В Коллегии боялись, что появится еще один или несколько центров распространения бессмертия. Такого  развития событий ни в коем случае нельзя было допускать, принципы устройства социума в разных центрах будут наверняка серьезно различаться, что неминуемо приведет к неразрешимым конфликтам и войнам.
                    Аналитики Коллегии утверждали, что существует лишь один способ разумного устройства общества бессмертных людей, тот, что разработали они. Скорее всего, это так и было. Но Зимин не мог согласиться с Запретом научных исследований. Воспитание, образование, особенности мышления и моральные принципы — все это делало его скрытым противником новой идеологии. С этим надо было что-то делать.
                    Зимин искренне не понимал, как можно запретить познавать мир. Для него оставалось загадкой, как люди из Коллегии собираются добиваться монополии на знания? Затея представлялась ему невыполнимой. Как-то во время беседы Зимин посоветовал Нау смириться с тем, что центров распространения бессмертия будет несколько. Надо признать, что все люди разные, и мир будущего будут населять люди с несовпадающими взглядами, не исключено, что и взаимоисключающими. Он попытался объяснить, что в этом нет ничего страшного, но Нау его слушать не стал, заговорил о чем-то другом.
                    — Зачем я вообще все это вам говорю? — возмутился Зимин. — Не хотите слушать, не надо. Я не настаиваю, мне есть чем заняться.
                    — Перестаньте, Зимин, я внимательно вас слушаю. Не отвечаю сразу, потому что нужно подумать. Запомните, то, что вы мне что-то говорите, не означает, что я с вами беседую.
                    Но, к сожалению, выяснилось, что одними разговорами и текстами обязанности Зимина не ограничиваются, от него ждали оперативной работы. Он должен был лично допрашивать подозрительных лиц, выявлять виновников и оформлять документы для передачи в Трибунал. А это все-таки полицейская функция.
                    В помощники ему был выделен бывший полицейский по имени Василий. Зимин с удовольствием отметил, что помощник весьма умен и начитан, с ним было интересно говорить на самые разные темы, да и с текущей работой он справлялся лучше Зимина. Единственное, что иногда раздражало Зимина, это слишком рьяное исполнение Василием должностных инструкций. И еще, его мнение всегда совпадало с официальной идеологией Коллегии. Наверное, это было правильно. Но Зимин ждал от своего помощника более свободных суждений. В конце концов, этого требовала работа.
                    Прошло немного времени, и Зимин неожиданно понял, что его деятельность имеет огромное значение, он помогает людям, которые без его поддержки хлебнули бы горя из полной чаши. Наступили тяжелые времена, когда потребовалось проявить твердость. Так случилось, что необходимые действия должен был проделать он, Зимин. Тут ничего не поделаешь. Людей надо было защищать. Работа заставила его посмотреть на текущие события с другой стороны. Например, постоянные пожары. Если раньше он осуждал теракты, так сказать, заочно, стараясь понять логику поджигателей, ему хотелось узнать, что заставляет их действовать так безрассудно и жестоко, то теперь он должен был находить их и обезвреживать. А это совсем другая история.
                    В кабинете появился помощник Василий.
                    — Господин Зимин, из штаба доставили преступника, вы его сами допросите или поручите мне? Я справлюсь.
                    — Поджигатель? О пожарах сегодня не сообщали.
                    — Нет. Сектант.
                    — Сектанта допрошу я сам.
                    Зимин с облегчением вздохнул. Ибо задержанные по подозрению в поджогах, как правило, даже отдаленно не напоминали интеллектуалов. У них были характерные неподвижные, лишенные эмоций бледные лица и пустые грустные глаза. Говорить они не любили. Допрашивать их было сплошным мучением, слишком уж сильным было искушение без лишних разговоров перейти к пыткам первой категории — сильным ударам по грудной клетке без нанесения видимых повреждений. Несколько раз Василий бил задержанных по лицу, но Зимин пресекал самоуправство, он любил, когда допросы ведутся по инструкции.
                    Зимин боялся, что однажды к нему на допрос приведут настоящего поджигателя. Доказать, что с огнем балуются именно любители запрещенной науки, выбравшие для защиты своих интеллектуальных принципов террор, пока еще не удалось. И вряд ли когда-нибудь удастся, потому что это была откровенная чушь. Зимину было непонятно упорство, с которым руководство Коллегии пытается опорочить этих несчастных людей.
                    А вот с сектантами Зимин любил общаться. Они были способны вести долгие беседы, некоторые из них готовы были часами отстаивать свое хитроумное учение. Зимин со многим соглашался, ему было лень отыскивать ошибки в их догматах, проще было кивнуть. Иногда ему казалось, что наступит день, когда он услышит настолько веский довод, что и сам будет вынужден записаться в секту. Но с каждым днем вероятность этого становилась все меньше. За месяц, который он проработал координатором, его представления о жизни изменились, он стал циником.
                    Сектант оказался не почтенным стариканом с седой бородой, какими обычно представляют себе религиозных фанатиков. Вовсе нет, это был молодой парень, ровесник Зимина. Тем интереснее должен был получиться разговор. Переубедить сектанта непросто.
                    — Здравствуйте, я координатор Зимин, буду вести ваше дело. Обещаю, что с вами поступят по закону.
                    — Дело? Какое дело? Я ни в чем не виноват.
                    — Так все говорят, — сказал Зимин твердо, ему очень-очень хотелось понюхать руки задержанного.
                    Видимо ему не удалось скрыть свое желание, потому что сектант догадался и сказал:
                    — Ваши люди меня уже обнюхивали. Я не поджигаю жилища людей. Вообще-то я человек законопослушный. Приводов не имею.
                    — Вас только что привели ко мне, — удивился Зимин и непроизвольно подмигнул.
                    — До сегодняшнего дня не было, — уточнил сектант.
                    — Так что же случилось? Вы сидели дома, ничего не нарушали, и вдруг к вам, ни с того ни с сего, ворвались оперативники и задержали вас?
                    — Именно так все и было.
                    — Не верю, — Зимин стукнул ладонью по столу. — Сообщите номер вашей регистрации. Хочу проверить, не использовался ли выписанный вам рецепт в незаконных схемах.
                    — Я не зарегистрирован. У меня нет рецепта.
                    — Здравствуйте, приехали! Почему?
                    — Распоряжаться своей жизнью — мое неотъемлемое право. Я не собираюсь обсуждать этот вопрос с кем бы то ни было.
                    — Верно. Но я спрашиваю вас не о том, что вы хотите или не хотите. Я спрашиваю, почему вы до сих пор не зарегистрировались? Ваши желания меня не касаются, но закон вы обязаны исполнять.
                    — Я испугался.
                    — Чего? — не понял Зимин.
                    — Вы называете нас сектантами, это оскорбительно, потому что это вранье. Мы просто люди, которые не хотят становиться бессмертными. Это наше конституционное право. Мы стараемся не попадаться лишний раз на глаза властям, потому что с зарегистрированными сектантами происходят неприятные вещи.
                    — Какие?
                    — Они исчезают.
                    — Куда исчезают?
                    — Не знаю, я с исчезнувшими не встречался.
                    — Не знаете, а болтаете. Сейчас я вас зарегистрирую, и вы убедитесь, что здоровью это не повредит.
                    — Я попался. Теперь мне все равно.
                    Удивительно, но сектант был абсолютно спокоен. Это была не игра в принципы, а осознанный выбор. Он был готов принять смерть в застенках Коллегии, потому что хотел достойно прожить отведенный судьбой срок. Ему не нужны были подачки.
                    — Я не одобряю ваше поведение, — Зимин постарался произнести эти слова как можно суровее.
                    — Но я себя никак не веду, — удивился сектант. — Сижу и разговариваю с вами.
                    — Вы нарушаете закон.
                    — Уже нет. Вы меня зарегистрировали, придумать еще одно правонарушение будет очень трудно. Законы мы соблюдаем.
                    — Вы отказываетесь принять подарок от Коллегии, это невежливо.
                    — Бессмертие, что ли, подарок?
                    — Люди для вас старались!
                    — Неужели вы не понимаете, что готовите людям страшную участь. Наверное, по наущению дьявола, так как только дьявол способен на такую подлую штуку.
                    — Объяснитесь.
                    — Согласно нашей вере, люди возрождаются снова и снова, пока им не удается, совершенствуя должным образом свой дух, прорваться сквозь страдания, исправить карму и прервать цепь рождений. Только так человек способен обрести Блаженство. Вы предлагаете прервать духовный поиск и на веки вечные запереть мою душу в ненавистном материальном теле. Спасибо, не нужно. Для меня ваше практическое бессмертие — тот самый ад, о котором вы и сами любите поговорить в свободное от работы время. Когда рассказываете друзьям и подругам о душах пойманных вами смертных.
                    — Отказаться от бессмертия ради своей веры, — какое средневековое мракобесие!
                    — Если вам не за что умереть, то и жить не стоит.
                    — Я подумаю над вашими словами, — сказал Зимин.
                    Василий поволок сектанта в каземат. На пороге тот обернулся и пристально посмотрел в глаза Зимину, словно хотел убедиться, что у координатора еще осталось что-то человеческое за душой, хотя бы чуть-чуть.
                    — Все это пустые слова, — сказал Зимин. — Стоит ли доверяться непроверенным теориям и учениям?
                    — Это называется верой. Вы верите в темную энергию, а я в то, что мой дух освободится, когда удастся прервать утомительную цепь рождений. Кто из нас окажется прав, инквизитор?
                    — Я не инквизитор, — уточнил Зимин. — Всего лишь координатор.
                    — Нет. Инквизитор!
                    Дверь захлопнулась. Зимин задумался. Была в словах сектанта своя правда. Не в том смысле, что нужно, мол, прерывать цепь рождений и пробиваться к Блаженству. На сектантские идеи Зимин поддаваться не собирался. Он знал, что мир устроен достаточно просто. Никаких карм, цепей рождений и никакого Блаженства не существует в природе. Это можно легко доказать, если воспользоваться догмами старой науки, ныне запрещенной. Зимин знал доказательство и готов был познакомить с ним любого желающего, если попросят. Дело было вовсе не в идеях несчастного сектанта, а в том, что все люди разные, у них собственные представления обо всем на свете, в том числе и об устройстве мира. Начиная великие дела, нужно помнить, что нельзя требовать от всех без исключения людей понимания того, что начатое дело действительно великое. Многие не согласятся.
                    Вот как это получилось с сектантами. Отказ от такого долгожданного, казалось бы, бессмертия для них выбор естественный. Принять этот подарок (?) они могут, только отказавшись от своей веры. Зимин представил, как они усаживаются в кружок и начинают прикидывать, выгодно ли им будет поменять свою веру на кота в мешке. Абсурд!
                    И не нужно говорить об истине. Это вопрос скользкий. Истина, как известно, принадлежит Коллегии. Ученым и сектантам придется подчиниться.
                    Вернулся Василий. Он был в хорошем расположении духа. Угадать, как он провел последние десять минут, было нетрудно.
                    — Вижу, не удержался? — спросил Зимин, стараясь, чтобы его вопрос прозвучал укоризненно.
                    — И как только вы догадались, шеф? Очень уж он был спокоен. Это неправильно. Надо было помочь человеку понять, где он, зачем и почему.
                    — Прибудет в пункт назначения с синяком под глазом?
                    — Пожалуй, что и так, — согласился Василий.
                    — Куда его, кстати?
                    — В нижнее поселение.
                    — Ух ты! Не слишком ли сурово?
                    — В самый раз. Встретится там с дружками своими, которых на прошлой неделе повязали. И начнут они жить своим хозяйством по сектантским правилам. Никто им мешать не будет. Главное — отселить их от нормальных людей, чтобы не смущали умы своими дурацкими идеями.  Вот и посмотрим, как  они справятся.
                    — Тяжело им будет.
                    — Еще бы! Но никто их не неволил, они добровольно решили, что самые умные. Так что, шеф, не обижайтесь, распишитесь и получите.
                    — Сектант назвал меня инквизитором.
                    Василий довольно заулыбался.
                    — Приятно. Вот, казалось бы, никчемный человечек, а понимает!
                    — Как-то это звучит оскорбительно!
                    — Бросьте, шеф! Сектант похвалил вас! Только дураки твердят о, якобы, безнравственности инквизиции. Это пример безответственного отношения к самому понятию «инквизиция». То есть о ней пытаются говорить как о чем-то ужасном, темном, кошмарном, чуть ли не преступном. Но вот что любопытно: историкам хорошо известно, что многие жертвы инквизиции шли на костер с радостью, полностью соглашаясь с приговором, потому что по доброй воле хотели избавиться от дьявола, захватившего их души, несчастные души, заметим. Единение жертвы и палача в инквизиции — вовсе не выдумка, а духовная реальность эпохи. В конце концов, они делали одно дело.
                    — Как-то это глупо звучит.
                    — Я тоже так сначала думал, а потом познакомился с рядом исторических документов. Кое-что я запомнил на всю жизнь. Например, протокол пыток некоего Родриго Франко Тавареса, одного из иудействующих еретиков, судимого в 1601 году Священным трибуналом: «Родриго Франко был предупрежден, что если при пытке он умрет или члены его будут повреждены, сие произойдет по его вине, ибо не захотел сознаться и сказать суду правду. По прочтении приговора подсудимый крикнул: «В добрый час!» После увещевания, чтобы он говорил правду, было приказано вывернуть ему руки. Он громко многократно произнес: «Добрый Иисусе, пресвятая дева, помогите мне!» Подсудимого предупредили, что пытка продолжится до тех пор, пока не будет услышана правда, подсудимый твердил одно: «В добрый час! Продолжайте!»


Философское обоснование жестокости


                    Работы было немного. Люди старались не попадаться на глаза квартальным уполномоченным, а потому и поток доносов стал иссякать. Положительные характеристики с места жительства гарантировали получение рецептов. Так что горожане старались вести себя дисциплинировано и осмотрительно. Зимина это устраивало, чем меньше на допрос приводили подследственных и задержанных, тем легче у него становилось на душе. Он не любил без нужды карать людей.
                    Но и без жестокости обойтись было нельзя, слишком большая ответственность возлагалась на него. Зимин не имел права пропустить врага. За понятным обывательским недоверием к неминуемо надвигающемуся практическому бессмертию, могло скрываться что-то другое, опасное. Он должен был исполнять свой долг.
                    Недоверие поселилось в душе Зимина. Он вынужден был обнюхивать руки подозрительных людей. Зимин не мог начинать разговор с незнакомцем, пока не убеждался, что руки у того не пахнут керосином, и он не является поджигателем. Пожары оставались самой неприятной из проблем, стоящих перед Коллегией. Прежде всего потому, что не удавалось понять логику преступников. Никакой связи с протестами против практического бессмертия обнаружить не удалось. Люди почему-то любили смотреть на горящие дома. Почему? Никто этого не знал.
                    В кабинет заглянул Василий и сказал:
                    — Тут к вам один сам пришел.
                    — На этот раз поджигатель? — на всякий случай спросил Зимин.
                    — Нет. Проповедник из Храма взаимопомощи.
                    — Опять! Сколько можно!
                    Эти самозваные болтуны могли вывести из себя даже самого спокойного человека, они умели выворачивать наизнанку наипростейшие вопросы и любили поговорить о разных сложных для понимания вещах. Зимин старался не попадаться им на глаза, но они приходили сами.
                    — Можно мне поговорить с вами по душам, господин Зимин? — спросил проповедник Кузьма, остановившись на пороге.
                    Этот человек стал появляться в группе нормализации с пугающей регулярностью. Рассказывал о своих планах и просил совета, когда его замыслы оказывались излишне заковыристыми. У Зимина даже появилось подозрение, что настоятель Кузьма проводит на нем сложный научный эксперимент, пытаясь выяснить его истинное отношение к предстоящему бессмертию. Наверное, он не исключал, что оно окажется враждебным. Кузьма не видел в этом ничего зазорного. Однажды он откровенно высказался по поводу неспособности людей подчинять свою жизнь даже самой привлекательной идее. Он сказал: «Разве способен простой человек, каких бы прогрессивных взглядов он ни придерживался, какую бы важную должность ни занимал, полностью контролировать свое подсознание? Его разум может выстраивать сколь угодно логически обоснованные теории, но нутро обмануть нельзя, рано или поздно оно даст о себе знать, и теория будет отброшена, едва вступив в противоречие с иррациональными потребностями, без которых человек не может считаться человеком».
                    Насколько понял Зимин, это высказывание было едва ли не самым важным в учении Храма взаимопомощи. Не удивительно, что адепты Храма были поддержаны новой наукой. Отказ от абсолютного диктата причинности не мог не получить одобрения Коллегии.
                    И расплачиваться за эту странную дружбу должен был Зимин, потому что именно ему приходилось выслушивать откровения Кузьмы.
                    Честно говоря, само существование Храма настолько противоречило политике практического бессмертия, что было непонятно, почему их деятельность до сих пор не запрещена, почему эти люди свободно перемещаются по городу и ведут разрушительные проповеди. Это ведь они объявили важнейшим интеллектуальным достижением цивилизации осознание того факта, что люди смертны. От них пока еще никто не слышал ни одного доброго слова в поддержку бессмертия. Именно смерть была главным объектом их поклонения. Они говорили только о смерти. Точнее, о самоубийствах. Слово «взаимопомощь» имело для них лишь одно толкование. В Храме помогали красиво и безболезненно уйти из жизни.
                    Наверное, на переходном этапе нужда в подобной организации действительно была. Но размах, с которым Храм действовал, наводил на неприятные мысли. Число самоубийств в городе достигло небывалого уровня. И желающих покончить с жизнью меньше не становилось. Временами казалось, что Храм взаимопомощи — самое популярное местом в городе. Зимин догадывался, что просто так ничего не делается. И если Храм процветает, значит, это кому-то выгодно. Наверное, речь шла об очень больших деньгах. Оставалось загадкой, как организаторы намерены получить их. Зимин такую аферу провернуть бы не смог, не хватило бы ума.
                    — Неправильно, если люди отныне смогут погибать только в результате катастроф или несчастных случаев, — сказал Кузьма.
                    — Почему? — автоматически спросил Зимин.
                    — Это нарушение прав человека!
                    — А может быть, это тот случай, когда бог с ними, с правами человека? Не исключено, что бессмертие важнее.
                    — Вы говорите, как законченный детерминист.
                    — Это не мешает мне быть координатором группы нормализации социальных проявлений толпы.
                    — Мешает.
                    — Не мешает.
                    — Мешает. Впрочем, я пришел вовсе не для того, чтобы ругаться.
                    — Хорошо. А для чего вы пришли?
                    — Хочу попросить денег.
                    — У меня? — удивился Зимин.
                    — Напоминаю, что я — проповедник, приписанный к Храму взаимопомощи, а потому могу просить деньги у кого угодно.
                    — Предположим. Зачем вам понадобились деньги?
                    — Мы хотим издать книгу-справочник, в которой были бы собраны описания лучших убийств из детективов столетней давности. Это стало бы хорошим подспорьем в нашей работе с прихожанами. Сложилась ненормальная ситуация, горожане стали привыкать к тому, что люди гибнут только случайно, в результате несчастных случаев. Каждый факт смерти широко освещается в блогах и моментально становится национальной трагедией. В этом есть что-то глубоко неправильное и оскорбительное.
                    — Оскорбительное?
                    — Да. Зависеть от глупой случайности или чьей-то оплошности — оскорбительно. Нам бы хотелось, чтобы справочник стал главной книгой культа, показал, что смерть может быть красивой и, в ряде случаев, полезной.
                    — Вы хотите, чтобы некоторые люди умирали?
                    — Практическое бессмертие уже достигнуто. Но смерть окончательно так и не побеждена. Мы все равно теряем близких. Смириться с этим трудно. Людей это бесит, и они совершают опрометчивые поступки, теряют ориентиры, впадают в депрессию. Вот почему растет количество самоубийств. Можно пожалеть людей, а можно поставить вопрос иначе. Нужны ли нам дезертиры и предатели? Так в Храме называют самоубийц.
                    — Дезертиры и предатели, — повторил Зимин. — Не слишком ли строго вы относитесь к растерявшимся людям? По-моему, вы должны им помогать?
                    — Послушайте, — возмутился Кузьма. — Не я, а вы должны бороться за чистоту рядов.
                    — Расставлять оценки незнакомым людям не входит в мои обязанности.
                    — Как здесь у вас все устроено! Что ж, не получилось договориться с вами, поищу для серьезного разговора другого чиновника.
                     С этими словами Кузьма решительно покинул кабинет. Зимин немного растерялся. Он так и не понял, что от него нужно было проповеднику. Были и еще вопросы, на которые он хотел бы получить ответы. Например, почему не всем выдают рецепты на таблетки? Это бессмысленно. Все, кто захочет стать бессмертным, смогут достать таблетки и без официальной регистрации. Черный рынок никто не отменял. Но кому-то зачем-то понадобилось составлять списки тех, кому в бессмертии будет официально отказано. Надо будет спросить об этом у Нау. Он должен знать.
                    И еще надо было обязательно выяснить, почему власти с таким равнодушием относятся к пропаганде смерти?  Как будто это их совсем не касается. Если на время стать циником, то можно подумать, что это их устраивает.
                    Иногда Зимину приходилось сталкиваться с абсолютно необъяснимыми вещами. Так, в некоторых молодежных группировках, добровольное расставание с жизнью вдруг стало считаться патриотическим поступком. А в модных ночных клубах, за небольшую плату, стали обучать людей «красиво» совершать самоубийства. Некоторые способы теперь официально считались модными. Каждый может самостоятельно выбрать, как он собирается расстаться с жизнью, с мучениями или без. Получилось, что смерть неожиданно приобрела романтический оттенок.
                    Город охватило разудалое безумие. Кроме религии, обожествляющей смерть, появились многочисленные колдуны и медиумы, предлагавшие современные способы связи с душами умерших. Тем, кто не интересуется модными клубами, медиумами и религией, смерть тоже была не безразлична. По ночам по городу стали бродить озабоченные одиночки с бейсбольными битами. Они подстерегали случайных прохожих и выбивали им мозги из головы — вернуть душу в бесконечное путешествие, так они это называли. Полиция получила право отстреливать ночных убийц без суда и следствия, но это не помогло исправить ситуацию. Полицейские были напуганы не меньше горожан, охота на полицейских стала любимым занятием ночных убийц.
                    Странным образом изменился и сам Зимин. Он стал жестоким и заставил себя забыть о милосердии до лучших времен. Он перестал писать тексты, его интересовало лишь одно — как добиться того, чтобы бессмертные люди не уничтожили друг друга. Если бы удалось разговорить хотя бы одного поджигателя, ему стало бы спокойнее, но они по-прежнему молчали на допросах. Зимин понимал, что пора было действовать решительнее. И он боялся, что какая-нибудь чудная пружинка у него внутри треснет, и он действительно начнет действовать. Жестоко, как того требует оперативная обстановка. Прибавится крови! Остановиться будет трудно.
                    Но пружинка оказалась из крепкого сплава. Сломать ее было непросто. Зимину хотелось разобраться в ситуации, не более того. Это не было желанием сделать правильный выбор. Ему хотелось побороть инстинкты, отказаться от поднадоевшего права выбора и поступать как должно. Выбор для него стал пустым звуком. Решал он другую задачу. Из головы у него не выходила притча о добром дурачке и злом умнике. Вреда и от одного и от другого, как известно, примерно одинаково. В притче говорится, если человек не понимает, что происходит вокруг него, ему никогда не стать порядочным человеком. И любые его попытки творить добро обернутся адом кромешным. Как известно, благие намерения ведут в ад, особенно, когда ошибаешься в выборе направления. А непонятливые люди заблуждаются чаще других, не правда ли?


Стремление к выгоде


                    После обеда Василий привел на допрос интересного человека. Задержали его в особняке высокопоставленного чиновника, он пробрался в подвал, посрамив хваленую частную охрану. Застукали его с лопатой и ломом в руках. Не было смысла утверждать, что он заблудился, или что хотел почитать вслух стихи в романтическом месте. Он пришел с определенной целью. Какой? Собственно, это и должен был выяснить Зимин.
                    — Вы поджигатель?
                    — Нет. Какое страшное обвинение!
                    — У вас обнаружили при задержании зажигалку или спички?
                    — Нет. Я не курю.
                    — Вас обнюхивали?
                    — Несколько раз. Это было оскорбительно. Хотите? — задержанный протянул руки Зимину, тот не удержался и понюхал. Нет, керосином не пахло.
                    — Так зачем вы забрались в особняк?
                    — Понимаете, гражданин начальник…
                    — Координатор.
                    — Понимаете, гражданин координатор, у меня есть тайна, я с детства увлекаюсь историей. Мама говорила, что это когда-нибудь выйдет боком. Теперь я понимаю, на что она намекала.
                    — Не понял, — сказал Зимин.
                    — Меня поймали, скрутили руки, доставили в тюрьму, сейчас привели на допрос. Что в этом хорошего? Но я ведь не виновен.
                    — И все-таки. Что вы делали в особняке?
                    — Видите ли, я археолог.
                    Зимин вспомнил шофера автобуса.
                    — Вы фундаментальный археолог? Ищите сокровища в фундаментах особняков состоятельных людей?
                    — Откуда вы знаете?
                    — Работа у меня такая — все знать. Кто сообщил вам о кладе?
                    — Никто не сообщал. Нет никакого клада.
                    — Так кого дьявола вы там делали?
                    — Видите ли, я решил устроить временное хранилище, собрал немного вещей, которые будут ценны лет через триста. Думаю, прикопаю, а потом найду! Мы же теперь бессмертные, почему бы триста лет не подождать!
                    — Вы меня разочаровали. Всего лишь мошенничество.
                    — Ерунда. Так сейчас многие делают. Почему меня одного преследуют? Возмутительно!
                    — Отвечу так. Вас поймали на месте преступления.
                    — Ерунда. Я буду виновен только через триста лет.
                    — А проникновение в чужое жилище?
                    — Но не с целью воровства. Скорее, наоборот!
                    «Приехали, — подумал Зимин с ожесточением. — Вот уже начались проблемы с фундаментальной археологией. Кто бы мог подумать»!

* * *

                    За время работы координатором у Зимина скопилось слишком много вопросов, на которые мог ответить только Нау. Но он заходил в контору редко. Зимин попробовал найти правильные ответы самостоятельно, однако у него ничего не вышло, он с огорчением отметил, что его голова в последнее время стала работать хуже. И об этом было бы неплохо спросить.
                    Но у Нау каждый раз были готовы свои вопросы.
                    — Поговорим? — спрашивал он, когда неожиданно появлялся. — Мне нравится с вами беседовать. Люблю людей, умеющих слушать. Особенно, если они принимают близко к сердцу понятия, которые им растолковываешь.
                    — Вам, наверное, докладывают, что я не справляюсь со своими обязанностями?
                    — Нет. Вы на хорошем счету.
                    — Странно.
                    — Почему вы так решили? — спросил Нау.
                    — Я люблю задавать вопросы. Любопытство — главный мой недостаток. Наверняка создается впечатление, что я недостаточно лоялен.
                    — Чепуха. Задавайте свои вопросы.
                    — Удалось ли доказать причастность старых ученых к поджогам?
                    — Нет.
                    — Но почему тогда науку запретили?
                    — Никто ее не запрещал. Люди продолжают работать, только в других местах и на других хозяев, а вот знать об этом положено не всем. Простым людям достаточно новой науки. Она понятнее. Так проще добиться практического бессмертия для всех.
                    — Не для всех, — возмутился Зимин.
                    — Для всех, кто разделяет наши принципы.
                    — Почему Коллегия с такой терпимостью относится к пропаганде смерти?
                    — Мы — реалисты. Некоторое снижение численности населения неизбежно. Более того, оно полезно, поскольку позволяет разумнее распределять ресурсы, необходимые для удовлетворения потребностей бессмертного населения.
                    — Вы о золотом миллиарде?
                    — Это, конечно, приблизительная цифра. Правильнее говорить о ста миллионах, как о низшей границе. Сильнее сокращать популяцию нельзя, так как это неминуемо приведет к интеллектуальному вырождению.
                    Зимину хотелось сказать что-то оскорбительное, но в голову ничего умного не приходило. Перстень на пальце Нау красиво мигнул зеленым светом. Только что он был, вроде бы, красным. Зимин вспомнил, что так уже бывало. Он задумался и вдруг понял, что если бы разрабатывал план приобщения лояльного меньшинства бессмертных людей к изменившимся правилам жизни, то обязательно воспользовался бы наработками Коллегии. Они все придумали идеально.
                    — Вы понимаете, что я говорю, Зимин? — спросил Нау.
                    — Конечно.
                    — Вы согласны со мной?
                    — Да я разделяю ваши взгляды, одобряю ваши методы, рад, что могу быть полезен общему делу. Теперь, когда вы все подробно разъяснили, мне остается подчиниться логике событий и усердно работать ради общего блага, для достижения всеобщего счастья.
                    — Как вы себя чувствуете? — спросил Нау.
                    — Нормально.
                    — Голова не болит?
                    — Нет, я чувствую себя превосходно.
                    — Вот и прекрасно.
                    К огромному удивлению Зимина у него больше не осталось сомнений. Вообще. Никаких. Он тихо радовался, что это, наконец, произошло.


Соприкосновение со смертью


                    Странное это слово — милосердие. Очень запутанное понятие. Его иногда трудно применять. Зимин попытался разобраться, почему он раньше так часто сомневался в намерениях Нау? Для этого не было никаких оснований. Если бы он сразу отнесся к его словам ответственно и серьезно, то сомнения исчезли бы сами собой. Милосердно ли потакать слабакам и противникам? Нет, конечно, помогать следует только людям, стремящимся к общему счастью.
                    От одной мысли, что он, если бы не встретил Нау, до сих пор шатался бы по городу неприкаянный и ничего не понимающий, Зимину стало не по себе. Повезло, что тут еще скажешь.
                    «Только те люди, которые разделяют наши взгляды, достойны бессмертия». Так сказал Нау. Зимин решил их запомнить на всю жизнь. Когда-нибудь они обязательно пригодятся, может быть, даже спасут ему жизнь.
                    Лучше всего было бы их записать. Но Зимин делать этого не захотел, точнее, не смог. При воспоминании о том, что недавно он добровольно писал длинные и нудные тексты, его едва не стошнило. Играть в слова больше нельзя было. Наступило время активных действий. Пора было Зимину доказать и себе, и Нау, что он способен совершать поступки.
                    И такая возможность вскоре представилась.
                    В городском парке обнаружили два трупа.
                    — А мы-то причем? — спросил Зимин, когда Василий сообщил, что начальник полиции зачем-то вызвал их на место преступления.
                    — Не знаю. Но приказ есть приказ. Надо выполнять.
                    — Неужели задержали поджигателя?
                    — Сомневаюсь. Люди, вызвавшие нас, не радуются и не торжествуют, они испуганы.
                    — Мы можем помочь следствию? — удивился Зимин, до сих пор он полицейской работой не занимался.
                    — Не уверен, и это настораживает больше всего, — сказал Василий, поежившись.
                    По дороге к парку Зимин запретил себе думать о двух погибших людях, чтобы до поры до времени не трепать нервы попусту. Отдыхающие явно не знали, что в парке произошло двойное убийство. Они спокойно гуляли по аллеям, фотографировались и громко смеялись. Полиции удалось сохранить преступление в тайне.
                    Огражден пестрой полицейской лентой был только участок в дальнем углу парка. Тридцать квадратных метров, не больше. Полицейский, преграждавший дорогу случайным прохожим, смотрел сурово, однако, проверив документы, пропустил на место преступления. Знакомый следователь молча поздоровался с Зиминым за руку.
                    — Что случилось? — спросил Зимин.
                    — Сами смотрите. Не знаю, что и сказать. Все это так некстати. Плохая новость.
                    — Смерть редко бывает хорошей новостью.
                    — Точно, — ответил следователь и поспешно отошел в сторону, пропуская Зимина вперед.
                    Зимину это не понравилось. И дурное предчувствие его не обмануло. Он с трудом протиснулся сквозь густой кустарник и оказался на небольшой полянке. Ему не приходилось до сих пор видеть свежие трупы, но Зимин догадывался, что зрелище будет не из приятных. Так и вышло. Его едва не стошнило. Смотреть на мертвых людей было невыносимо трудно.
                    — Что вы об этом скажете? — спросил следователь.
                    — О чем вы? — не понял Зимин.
                    — Вы узнали убитого?
                    — Должен был?
                    — А вы посмотрите внимательнее. Неужели смерть так изменила человека?
                    Несчастного застрелили выстрелом в сердце, лицо его не было повреждено. Зимин заставил себя рассмотреть труп внимательнее. Это было не просто, но нужно было сделать. К ужасу своему он понял, что знает мертвого человека. Очень хорошо знает.
                    — Это профессор Лобов? — спросил следователь.
                    — Да, — с трудом выдавил из себя Зимин.
                    — Вы видели профессора Лобова только на телеэкранах или приходилось общаться в жизни?
                    — Мы беседовали.
                    — То есть, у вас нет сомнений в том, что это профессор Лобов?
                    — Это он.
                    — А что он делал вечером в парке?
                    — Мне-то откуда знать? — удивился Зимин.
                    — Знаете ли вы вторую жертву?
                    Пришлось Зимину рассмотреть и второй труп. Он узнал девушку. Это была Тамара, соратница Ника Пратова.
                    — Встречали ее прежде?
                    В таких случаях нужно решительно говорить: «Нет». На нет и суда нет. Пускай разбираются. Обычно такие вещи доказать бывает очень трудно. Но только не на этот раз. Наверняка видеокамеры зафиксировали их встречу во время пожара в Управлении информацией, а показания полицейских, мимо которых они героически прорвались на свежий воздух, уже получены и подшиты в папку. Врать себе дороже.
                    — Я помню эту женщину, она журналистка, видел ее во время пожара в Управлении информацией. Мы вместе эвакуировались из горящего здания.
                    — Больше контактов не было?
                    — Нет. А почему вы спрашиваете?
                    — Это Тамара Нюрова. Известная сторонница старой науки. Террористка.
                    — Она поджигала дома?
                    — Нет.
                    — Всегда говорил, что старые ученые не поджигатели.
                    — Если мы узнаем, с какой целью профессор Лобов встречался здесь, в парке, с террористкой Нюровой, то догадаемся, кто их убил. Помогите коллегам.
                    — Увы!
                    — Если бы и знали, не сказали. Вы у себя в Коллегии считаете, что мелким людишкам, вроде меня, посягать на ваши тайны не положено. Но мне плевать на тайны, а вот найти убийцу хотелось бы. Понимаете?
                    — Да. Но, к сожалению, я не смогу помочь, — Зимин растерялся.
                    — Так и знал, что ничего не получится, но попробовать стоило.
                    — Я действительно не знаю.
                    — Да, да, конечно.


Исчезновение Клавдии


                    Интересно, как быстро рушится хрупкий домик нашей реальности, если происходит что-то невообразимое, что-то не вписывающееся в привычные представления. Зимин с таким трудом пытался разобраться с происходящим вокруг, а когда показалось, что ему удалось разложить все по полочкам, здание рухнуло. Убийство Лобова камня на камне не оставило от благостной картины всеобщего счастья, которое должно было принести практическое бессмертие. Спрашивается, с какими глазами он будет теперь производить допросы? Четкая картина событий, которая сложилась у него в голове, рухнула. Все, что он придумал, наверняка окажется самообманом. Неужели придется начинать расследование сначала?
                    Опять задавать тете Клаве главный вопрос: «Что здесь у нас происходит, черт побери»? И она бы обязательно ответила, если бы Лобов был жив. Зимин только сейчас вспомнил, что Лобов не только занимал важный пост в Коллегии, но и был другом тети Клавы. Как она перенесет печальное известие о кончине любимого мужчины?
                    Здесь телефонным звонком явно не обойдешься, нужно ехать лично, подержать тетю за руку, дать всплакнуть на плече. Чутье подсказывало Зимину, что и у тети Клавы с пониманием действительности теперь начнутся перебои. Глупо было ждать от нее объективной оценки ситуации. Но поддержать ее он должен. Это был не только долг, но и веление сердца.

* * *

                    Застава при въезде в Садовый округ была на месте. Вот только часовых стало, вроде бы, больше. Это был еще один неприятный штрих, пусть и мелкий, указывающий на обострение обстановки в городе. Нау сказал правду, когда утверждал, что проблемы только начинаются.
                    Зимин приготовил пропуск, протянул его часовому, как делал это неоднократно.
                    — Что это? — спросил удивленный часовой. Он вертел в руках маленький пластмассовый прямоугольник и пытался прочитать текст, напечатанный на нем мелкими буквами.
                    — Пропуск.
                    — Почему идентификатор не считывает информацию?
                    — Не знаю.
                    — Почему я должен разбираться с вашей подделкой? Вы считаете, что мне больше делать нечего?
                    — Сто раз проходил здесь контроль! Кстати, лично у вас. Проверьте по базе данных.
                    — Я помню вас, — неохотно признался часовой. — Проходите, но в следующий раз без пропуска не пущу.
                    — Спасибо!
                    Может быть, это даже было полезно — пройти пешком километр до особняка тети Клавы. Зимину нужно было время, чтобы найти подходящие слова утешения. Вряд ли в данном случае помогут обычные соболезнования. Тете Клаве они ни к чему, не того она склада человек. Но ничего разумного в голову не приходило. «Нужно просто обнять ее, этого будет достаточно», — подумал Зимин, подходя к особняку.
                    Что-то было не так. На лужайке перед входом в особняк кто-то вырыл глубокую яму. Рядом лежал бетонный столб. Его явно собирались установить для неясных целей. Это объясняло появление ямы. Поскольку тете Клаве столб явно был не нужен, можно было предположить, что он понадобился городским властям для оповещения людей о наступлении неминуемого счастья и практического бессмертия.
                    Непонятно, как удалось уговорить тетю Клаву на этот варварский поступок, она дорожила своей лужайкой и ни за что не пожертвовала бы ею без веских причин.
                    — Тетя, — выкрикнул Зимин. — Что это ты затеяла?
                    Никто не откликнулся. Пришлось воспользоваться домофоном. Он даже несколько раз раздраженно ударил ногой по оббитой металлом двери. И вот, наконец, там, внутри, решили откликнуться. На пороге возник сутулый  человек в домашнем халате.
                    — Кто вы? — спросил Зимин. — Что вы здесь делаете?
                    — Я здесь живу. А что такое?
                    — А где тетя Клава? — прозвучало это глупо.
                    — Не знаю.
                    — Вы родственник? Почему я вас не знаю?
                    — Все мы чьи-то родственники, — уклончиво заявил незнакомец.
                    — Когда тетя Клава вернется?
                    — Послушайте, молодой человек, я не знаю никакой тети Клавы. Две недели тому назад я купил этот особняк в городском агентстве по недвижимости. Признаться, меня привлекла удивительно низкая цена. Наверное, прежним владельцам понадобились деньги. Так бывает.
                    «Бред какой-то!» — подумал Зимин, у него дрожали руки. Он достал коммуникатор и набрал знакомый номер. «Номера, который вы набираете, не существует. Уточните свой запрос и повторите попытку».
                    А ведь было время, когда Зимин думал, что его ничто больше не сможет удивить и, тем более, вызвать крайнее замешательство, когда кажется, что земля уходит из-под ног, и запрограммированный врагами ужасный мир готов поглотить тебя без остатка, потому что рациональные законы перестают работать.
                    На всякий случай Зимин еще раз вызвал тетю Клаву по коммуникатору. И опять услышал сообщение: «Номера, который вы набираете, не существует. Уточните свой запрос и повторите попытку».
                    — Вы что, пьяны? — спросил человек в халате.
                    — У меня болит сердце.
                    — Принести воды и таблетку валидола?
                    — Буду благодарен.
                    — Пойдемте со мной, вам нужно немного полежать. А то помрете невзначай, отвечай потом.
                    Зимин лежал на диване и пытался сосредоточиться. Он не понимал, что происходит. Убийство Лобова и Тамары, теперь исчезновение тети Клавы. Спецоперация? Заговор врагов бессмертия? Неожиданно он заметил на столике возле сейфа, среди других вещей, приметную шкатулку, в которой тете Клава хранила важные документы. Кто-то вытащил ее из сейфа и поленился выбросить на помойку. Зимин бросился к столику. Замок шкатулки был сломан. Новый хозяин рассчитывал обнаружить там что-нибудь ценное, но она, естественно, была пуста. О секретном кармашке кроме тети Клавы знал только Зимин. Он запустил руку под бархатную подкладку и нащупал маленькую бумажку.
                    На ней было написано следующее:
                    «Меня больше нет. Не ищи. Это бесполезно».
                    Послышались шаги нового хозяина особняка. Зимин успел вернуться на диван.
                    — Бледненький вы какой-то, хилый, берите таблетку и проваливайте.
                    Часовой у заставы заулыбался, увидев Зимина.
                    — Что-то вы невеселый. Неудачно сходили в гости?
                    — Можно и так сказать.
                    — Больше к нам приезжать не будете?
                    — Как вы догадались?
                    — А у вас это на лице написано.


Таинственный Горский


                    Утром Зимин пришел на работу вовремя и постарался ни единым жестом или взглядом не выдать волнение, его переполняющее. Наступили решительные деньки, он это чувствовал. У него не осталось сомнений в том, что враги практического бессмертия готовы перейти от болтовни к беспощадным насильственным действиям. Зимин должен был сделать выбор, решить по какую сторону баррикад ему следует занять позицию.
                    Намерения Нау казались ему наиболее справедливыми. Зимин понимал, к чему он призывает. Его цели и методы, с помощью которых он собирался их достичь, были разумны и обоснованы. Прочие взгляды Зимин считал не заслуживающими внимания. Выбора у него не было.
                    Удар уже был нанесен, пострадали знакомые ему люди. Зимину хотелось знать, каков должен быть ответ. Об этом знал только Нау. Зимин не сомневался, что он придет и обстоятельно проинструктирует его. Слишком важными представлялись надвигающиеся события, слишком велика была цена за малейшую ошибку.
                    И Нау пришел. Не один. Он привел красивого мужчину. Зимин мог поклясться, что никогда прежде его не видел. И все-таки лицо незнакомца казалось смутно знакомым. Так бывает с киноактерами, вроде видел, но в каком фильме вспомнить не удается.
                    — Вы нас познакомите? — спросил Зимин.
                    Нау очень понравился этот вопрос, он с удовольствием расхохотался, забавно покачивая головой.
                    — Это Горский. Не помните?
                    — Нет.
                    — Что ж, будьте знакомы.
                    — Я могу быть откровенен при господине Горском?
                    — Да. Конечно.
                    — Вы знаете о несчастьях, которые случились вчера?
                    — Вы о Лобове и вашей тете?
                    — Да. Ужас какой-то. Не знаю, что делать.
                    — Я тоже не знаю, — неожиданно признался Нау.
                    — Не нужно было нарушать условия эксперимента, — сказал Горский с неприятной ухмылкой.
                    — Все будет хорошо, Зимин. Мы попросим помощи у этого господина, — сказал Нау. — Довольны, Горский? Чувствуете себя спасителем?
                    — Нет. Столько труда пропало без толку!
                    — Да ладно, посмотрите на Зимина. Человек погрузился в предложенную среду наилучшим образом. Вы, наверное, и не предполагали, что все получится так эффектно?
                    — Мне не нравится черное программирование.
                    — Жизнь многообразна! Об этом следует помнить, — сказал Нау и смешно погрозил Горскому пальцем. — Нам достаются не только конфеты, но и куски грязи.
                    — Вы не имели права вмешиваться в эксперимент так нагло и бесцеремонно.
                    — Простите, не удержался. Думал, что будет весело.
                    Неожиданная резкость Горского произвела на Зимина сильное впечатление. В первую очередь потому, что слова его смутили Нау. Тот покраснел и виновато опустил глаза, застеснялся.
                    — Ничего не понимаю, — признался Зимин.
                    — Сейчас Горский расскажет свою версию забавной истории, в которую мы, собравшиеся в этом кабинете, попали, — сказал Нау. — Мы его выслушаем и вместе решим, что делать дальше.
                    Горский кивнул.
                    — Так-то лучше. Итак, жили-были два друга…
                    Зимин не удержался:
                    — Горский и Нау, — машинально закончил он.
                    — Нет. Горский и Зимин, — поправил его Нау.


Пояснительная записка


                    — Не перебивайте, — сказал Горский. — Жили-были два друга: Горский и Зимин. Они учились в городской гимназии. Потом им повезло. Их заметили наставники — люди, которые занимаются отбором детей для своих таинственных интеллектуальных проектов. Так Горский с Зиминым оказались сначала в специнтернате, где им преподавали настоящие науки, а потом и на Высших курсах, закончив которые, они стали психофизиками.
                    Работа у них была очень интересной. Они занимались записью человеческого сознания на внешний носитель. По мнению научного сообщества, подобные эксперименты должны были привести человечество к эволюционному скачку. Романтики считали, что, избавившись, наконец, от тела, люди смогут больше времени уделять духовному росту. И вот тут возникли трудности. Глупо было ожидать, что бессмертное существо, вынужденное тысячу лет занимать скромный пост чиновника среднего звена или какого-нибудь координатора в какой-нибудь районной конторе, сохранит интерес к жизни на долгие годы и века. Все приедается. Людям требуется разнообразие.
                    Выход был найден простой и элегантный. Горский и Зимин решили применить хорошо зарекомендовавший себя на практике метод ложной памяти. Это было красивое решение: чиновник продолжает заниматься своей нудной и однообразной работой, а в свободное время получает массу впечатлений от полной приключений жизни в других реальностях. Процедура длилась несколько минут, за которые пациент «проживал» шестьдесят-семьдесят лет полноценной чужой жизни, потрясающе непохожей на опостылевшую обыденность.
                    Но это была теория. Методику решили проверить на себе, как и полагается настоящим ученым. Обсудили план эксперимента. Зимин предложил использовать для опыта ложную память с «воспоминаниями» об искусственном, придуманном мире, не имеющем к реальности никакого отношения. Он считал, что так будет легче фиксировать деформацию сознания, если она обнаружится. Горский был не против, тем более, что Зимин заранее все обдумал и выбрал подходящую для эксперимента модель.
                    Она, правда, была разработана в соседней лаборатории программистом Наукоподобновым, который считал, что не следует создавать излишне благостные миры, где люди чувствовали бы себя в безопасности, по его мнению, это привело бы к деградации человечества. Наукоподобнову нравились неблагополучные миры, полные невзгод и опасностей. За что его, вполне справедливо, прозвали «черным программистом».
                    В один из таких «черных» миров Зимин однажды уже совершил путешествие. Попытка закончилась трагически. Выжить там Зимин не смог. Но поскольку это было тестовое испытание, его удалось вернуть в реальность. Он решил отправиться в этот мир еще раз. Хотел доказать, что он сумеет справиться с проблемами, сохранив присущие ему человеческие качества. Метод ложной памяти нельзя была применять без твердой уверенности в том, что психика пациента не будет деформирована.
                    Начальные условия были жесткими. Наукоподобнов придумал чудной мир, где вот-вот должны были появиться таблетки, обеспечивающие практическое бессмертие и вечную молодость. Ему нравилось наблюдать за тем, как люди перестают быть людьми. Но выяснилось, что Зимин не поддался общему безумию. Он даже позволил себе иронизировать по поводу психоза, разыгрывающегося на его глазах. Он сохранил свои человеческие качества в неприкосновенности, как и обещал. Наукоподобнова это не устраивало, поскольку ограничивало его возможности, как разработчика. Он предпочитал сохранить право контролировать придуманный мир, чтобы его  было легче программировать. Для него это было важно, потому что если Зимин смог противостоять его планам, значит, сможет и кто-то еще.
                    — Простите, — не выдержал Зимин. — Вы все время рассказываете о каком-то Зимине. Меня это раздражает.
                    — Не обращайте внимания.
                    — Этот человек носит мою фамилию. На моем месте любой бы разволновался.
                    — Ерунда, — сказал Нау. — Вам ничего не угрожает.
                    — Как вам не стыдно, Нау! — выкрикнул Горский. — Перестаньте болтать чушь. Вы прекрасно знаете, что подвергаете жизнь Зимина опасности.
                    — Он решил участвовать в эксперименте добровольно, без принуждения. Вы сами только что сказали об этом.
                    — Все верно, но после того, как вы вмешались в ход эксперимента, договоренности больше не действительны. Мы должны вытащить Зимина из вашего ужасного мира.
                    — В чем вы меня обвиняете?
                    — Вы записали в подсознание Зимина подпрограмму, которая сделала из него поклонника ваших идей.
                    — Каким же это образом?
                    — С помощью своего перстня-транслятора. Подавили у человека способность критического восприятия.
                    — А вам не приходило в голову, что я был убедителен, беседуя с ним?
                    — Нет. Он стал инквизитором.
                    — Координатором, — поправил Зимин. — Меня никто не принуждал, я сделал выбор по собственной воле!
                    — Дать бы вам в глаз, Нау. Но, к сожалению, это нам не поможет, — сказал Горский.
                    — Пройдет неделька-другая, и сознание восстановится.
                    — Вряд ли. Ваше воздействие было чрезмерным.
                    — Ну, простите…
                    — Это вы так попытались извиниться? — возмутился Горский. — Лучше бы промолчали.
                    — Я пытался вернуть Зимина, но у меня не вышло.
                    — И как вы это делали?
                    — Вычеркнул из сценария важные для него персонажи: профессора Лобова, террористку Тамару и его тетушку Клавдию. Кстати, признайте, что про тетушку я здорово придумал!
                    — И стало еще хуже! — возмутился Горский. — Ох уж эти непрофессионалы. Трудно было мне позвонить?
                    — Проблему все равно придется решать. Это касается не только Зимина. Другие пациенты — они тоже люди.
                    — Оставьте меня в покое, господа, — возмутился Зимин. — Я нашел свое место в жизни. Приносить пользу людям, защищая от негодяев, что может быть достойнее! Господин Нау помог мне найти смысл жизни. А вы, Горский, завидуете нам.
                    — Все, закончилось мое терпение. Пошли, Зимин, — сказал Горский.
                    — Куда?
                    — Будем возвращать тебя в реальность.
                    — Какую реальность?
                    — Получишь назад жизнь, которая досталась тебе при рождении.
                    — А если я не захочу?
                    — Обязательно захочешь. У тебя там, в реальности, все хорошо складывалось. Быстренько очистим твой мозг от искусственно привнесенной белиберды, и ты вернешься в свой базовый мир. Неудачный опыт бывает полезным. Помогает узнать много нового. В следующий раз будем осторожнее.
                    — Вы хотите сказать, что рассказали правду?
                    — Конечно. За исключением мелких, несущественных подробностей.
                    — И Зимин из вашего рассказа, это я?
                    — Да.
                    — Отправитесь на Луну? — спросил Нау.
                    — К сожалению, да. На Земле оставлять его опасно, мы не знаем, как поведет себя деформированное сознание.
                    — Я не могу бросить свой пост, — решительно сказал Зимин. — Сражение за умы людей входит в решающую фазу. Надо еще чуть-чуть поднажать…
                    — Хватит болтать ерунду! — Горский вдруг оказался совсем близко от Зимина и воткнул ему в шею иглу шприца. — Если бы знал, что с тобой будет столько возни, выбрал бы для эксперимента нашего бухгалтера Петрова.
                    Он перетащил обмякшее тело Зимина на диван и вызвал грузчиков.
                    — Тяжелый ты, Зимин! Сколько раз я тебе говорил, что надо меньше жрать и регулярно заниматься спортом.


 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  Ю.Эллисон "Между льдом и пламенем 2, или Как достать ректора" (Любовное фэнтези) | | П.Працкевич "Код мира (6) - Хеппи-энд не оплачен?" (Научная фантастика) | | Т.Серганова "Обрученные зверем 2" (Любовное фэнтези) | | П.Працкевич "Код мира (2) - Между прошлым и новым" (Научная фантастика) | | Ю.Меллер "Во славу человечности!" (Любовное фэнтези) | | М.Эльденберт "Танцующая для дракона. Книга 3" (Любовное фэнтези) | | Р.Цуканов "Серый кукловод. Часть 1" (Киберпанк) | | М.Атаманов "Искажающие реальность-4" (ЛитРПГ) | | Е.Шторм "Плохая невеста" (Любовное фэнтези) | | М.Атаманов "Искажающие реальность" (Боевая фантастика) | |

Хиты на ProdaMan.ru ��Дочь темного мага��. Анетта ПолитоваОфисные записки. КьязаСчастье по рецепту. Наталья ( Zzika)Волчий лог. Сезон 1. Две судьбы. Делия РоссиВедьма и ее мужчины. Лариса ЧайкаСлепой Страж (книга 3). Нидейла НэльтеЛюбовь по-драконьи. Вероника ЯгушинскаяПодари мне чешуйку. Гаврилова АннаВ объятиях змея. Адика ОлефирСнежный тайфун. Александр Михайловский
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "То,что делает меня" И.Шевченко "Осторожно,женское фэнтези!" С.Лысак "Характерник" Д.Смекалин "Лишний на Земле лишних" С.Давыдов "Один из Рода" В.Неклюдов "Дорогами миров" С.Бакшеев "Формула убийства" Т.Сотер "Птица в клетке" Б.Кригер "В бездне"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"