Молдавский Исаак Аронович: другие произведения.

Годы Жизни

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:


  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   ГОДЫ ЖИЗНИ
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   ОГЛАВЛЕНИЕ
  
  
                      -- Как возникла эта книга..........................3
  
                      -- Meine Kindheit und Schuljahren..............4
  
                      -- Мои детские и школьные годы............30
   (перевод с немецкого).
  
                      -- Студенческие годы................................54
  
                      -- Pferdefall. ...............................................110
  
                      -- Лошадиный случай
   (перевод с немецкого)..........................113
  
                      -- 35 лет в судостроении..........................116
  
                      -- Мой путь к ЭВМ...................................167
  
                      -- Эпилог.....................................................
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
                      -- КАК ПОЯВИЛАСЬ ЭТА КНИГА
  
   Эта книга появилась совершенно случайно. Я никогда не имел намерений писать свои мемуары, считая, что вряд ли найдутся желающие их читать. Все же мемуары появились благодаря стечению различных обстоятельств, а также в связи с неограниченно большим свободным временем "социальщика". Все части были написаны не в хронологическом порядке. Для их "склеивания" в разных частях даны соответствующие ссылки. В настоящей книге все разделы расположены почти хронологически.
   Первым был написан рассказ на немецком языке "Pferdefall". Он писался на конкурс воспоминаний, проводимый каким-то геронтологическим обществом. Хотя рассказ и не получил никаких призов, но начало воспоминаниям было положено. Редактором рассказа выступил мой внук, который неплохо справился с этой задачей.
   Второй часть, посвященная воспоминаниям детства "Kindheit und Schuljahren", была написана тоже на немецком языке. Поводом для ее написания было мое желание продолжить литературное сотрудничество с внуком в области немецкого языка. Воспоминания были написаны, но сотрудничества не получилось, внук отказался редактировать текст. Пришлось мне обращаться к внучатому племяннику Саше, живущему в Аахене. Он выполнил работу с большим интересом, во всяком случае, так он мне сообщил.
   Третьей частью стали воспоминания, связанные с освоением ЭВМ "Мой путь к ЭВМ". "Работодателем" стал мой сын Женя, который "следит" за тем, чтобы я имел постоянно какую-то интеллектуальную загрузку. Помимо различных задачек из области программирования он предложил мне написать эти воспоминания. Они были написаны уже по-русски. Работа над этим текстом вызвала в памяти многое из моей производственной биографии, не связанное непосредственно с ЭВМ. Решающим доводом к написанию четвертой части воспоминаний "35 лет в судостроении" стало пожелание постоянного читателя моей писанины и по совместительству редактора русских текстов Марка Людмирского, бывшего киевлянина, а теперь вуппертальца, расширить производственные воспоминания. Кстати, заглавие принадлежит тоже ему.
   После его написания оказалось, что моя жизнь описана достаточно подробно, за исключением студенческих лет. Эту часть "Студенческие годы" я написал по собственному желанию и инициативе.
   Таким образом, книга воспоминаний "Годы жизни" создана, прежде всего, благодаря моим "спонсорам" в части замыслов и моим скромным трудом "летописца". Здесь уместно будет поблагодарить моего внука Юру, сына Женю, внучатого племянника Сашу и друга Марка за содействие. Должен отметить, что в мемуарах очень мало уделено внимания тому, что обычно называют "личной жизнью". Отношу это к особенностям моего характера. Я не люблю и не могу обнажать свою душу на распашку. Так что читателю придется довольствоваться тем, что написано.
   Для тех, кому читать немецкий текст совсем невмоготу, приводится русский перевод, который все же не должен рассматриваться, как оригинал, а только, как "подстрочник".
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   2. Meine Kindheit und Schuljahren
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   1. Vorwort.
   Ich wohne jetzt in Deutschland, obwohl ich in der Sowjetunion geboren wurde. Meine Muttersprache ist Russisch. Dieses Buch schreibe ich in deutscher Sprache. Der wichtigste Grund dafЭr ist dieser, dass mein Enkel Deutsch besser versteht, als Russisch. Meine Erinnerungen sind ihm gewidmet. Vielleicht kЖnnen meine Erfahrungen fЭr ihn nЭtzlich sein.
  
   2. Die Kindheit.
   Meine Erinnerungen Эber mein Leben vor dem 2. Weltkrieg sind nebelhaft und bruchstЭckhaft. Vor meinen Augen steht unser Zimmer, wo wir zu dritt mit meinen Eltern wohnten. Rechts von der TЭr stehen zwei Betten - das Bett meiner Eltern und meines, links - ein kleiner KЭchentisch und ein Kleiderschrank, eine Couch und ein BЭchergestell, unter denen ich meine Spielzeuge verbarg. Zwischen zwei Fenstern stand ein BЭfett mit dem Spiegel, der das ganze Zimmer widerspiegelte und mich unendlich faszinierte.
   Ich erinnere mich an die Besuche meiner Großeltern (die Eltern meines Vaters). Sie brachten mir ausgetrocknete Brotkrusten und Sauergurken, die fЭr mich die beste Leckerei war. Ab und zu kam zu uns unser Hausarzt, der wegen meinem Asthma da war. Die schrecklichen AnfДlle mit dem starken Husten und Atemnot quДlten mich sehr.
   Auf dem Boden spielte ich gerne mit meinen Spielzeugen, meistens mit Fahrzeugen, Panzern und Soldaten. HartnДckig kДmpfte ich gegen die Faschisten (ich glaube, dass das die Zeit des BЭrgerkrieges in Spanien war).
   Noch ein Bild ist mir vor Augen. Ich sitze auf dem Fensterbrett und esse die gesalzten StrЖmlinge mit Zwiebellauch. Im Hof spielt die Blasmusik. Das war ein Hausbaufest.
   Ich erinnere mich auch an meine Kinderkrippe. Da hatte ich mein SchlЭsselbein zerbrochen, als ich von der Rutschbahn gefallen war.
   Meine Eltern waren jЭdischer Abstammung aber nicht religiЖs. Bei uns zu Hause sprachen wir russisch. Darum verstand ich jЭdische Sprache kaum. Meine Großeltern von beiden Seiten waren glДubige Juden und sprachen miteinander JЭdisch. Ich erinnere mich an ein Fest. Vielleicht war das Passah. Die ganze Familie saß am feierlichen Tisch. Mein Großvater sprach ein Gebet aus. Ich verstand kein Wort. Deshalb fragte ich ihn: "Was erzДhlst du, Opa?". Er antwortet mir listig: "Das MДrchen Эber RotkДppchen!". Alle lachten, sogar ich.
   Als ich 3 Jahre alt war, fuhren wir nach Tschitschelnik, wo meine Tante Anna mit ihrer Familie (ihr Mann Isaak und Sohn Efim) und mein Großvater Boruch (MЭtterliche Seite) Urlaub zusammen machten. Dort lernte ich meinen Vetter Efim kennen.
   Damals konnte ich nicht wissen, dass wir mit Efim auf ganze Zeit eng verbunden werden. Am meistens gefiel mir in Tschitschelnik die Kutsche - Die Fahrt mit dem alten und freundlichen Kutscher Makar. Das brachte uns beiden viel Freude. Das nДchste Mal traf ich Efim erst im Jahre 1941 nach dem Kriegsausbruch.
   An den Anfang des Krieges erinnere ich mich ganz deutlich. Das war am Sonntag. Mein Vater und meine Mutter waren zu Hause. PlЖtzlich raste eine Nachbarin in unser Zimmer und schrie: "Krieg! Krieg mit Deutschland! Heute um 12 Uhr wird Molotov sprechen.". Mein Vater, als wehrpflichtiger, ging gleich zum MilitДrkommissariat, um sich beim Wehrdienst zu melden. Mutter und ich begleiteten ihn. Dort nahmen wir vom Vater abschied fЭr zwei lange Jahre.
   Wir blieben zu zweit in Kiew. In Kiew wohnten auch Vaters Eltern - mein Opa Meusche Isaakovitsch und meine Oma Eva Solomonovna Moldavskiy.
   Schon vor dem Krieg wurde man vielen Menschen bewusst, dass die Nazis in Deutschland auf grausamste Weise die Juden verfolgten. Als die Gefahr der Eroberung von Kiew sich nДherte, wollte meine Mutter fliehen. Sie verzЖgerte aber die Abreise, weil wir noch keine Verbindung zum Vater, der an der Front tДtig war, hatten. Zudem konnte Mutter meine Großeltern nicht Эberzeugen, mit uns abzureisen. Mein Großvater traute den GerЭchten Эber die GrДueltat der Nazis nicht. Er sagte, dass im Jahre 1918, als Deutschland die Ukraine besetzte, die deutschen Soldaten freundlich zu den Juden waren.
   Im Juni und Juli erlebten wir schreckliche Bombardierungen. Mitte Juli 1941 war es fast unmЖglich aus der Stadt abzureisen. Meine Mutter entschied sich zur Abfahrt mit dem Lastkahn. Leider konnte sie meine Großeltern nicht Эberreden mit uns zu fahren. Sie blieben in Kiew und wurden ende September 1941 in Babij Jar von den Deutschen erschossen.
   So begannen fЭr mich die schwierigsten Kriegsjahre.
  
  
  
   3. Die Kriegsjahre.
  
   Mit dem Lastkahn fuhren wir langsam Dneperstrom vorwДrts. Der Lastkahn war mit Menschen ЭberfЭllt. Am meisten waren Frauen mit Kindern und alte Leute dort. Die Nahrung und das Wasser waren knapp. Selten machte das Schiff einen Halt, um zu tanken. Dann versuchten alle, etwas Essen am Ufer zu bekommen. Auf dem Heck des Kahnes stand eine Toilette, die aus hЖlzernen Brettern gebaut wurde. Bei der Toilette stand stДndig eine lange Schlange von Menschen. Unterwegs passierten wir viele BrЭcken, unter denen unser Kahn fuhr. Die BrЭcken waren von der deutschen Luftwaffe heftig bombardiert. Manche Bomben fielen in der NДhe unseres Schiffes. Einmal wurde eine Frau von der Toilette (in der sie sich gerade befand) durch die Explosionswelle verschЭttet. Sie wurde aber unverletzt geborgen. Der Schrecken und das Komische gingen durcheinander. Die Fahrt am Fluss dauerte fast eine Woche.
   Dann wurden wir in die offenen Eisenbahnwagen (ohne Dach) umgesetzt und in den Norden des Kaukasus geschickt. Das Wetter war schrecklich, es regnete unaufhЖrlich. Ich erinnere mich, wie meine Mutter mich von dem Regen mit ihrem eigenen Leib schЭtzte. Zudem kamen schreckliche Bombardierungen der Eisenbahnknoten. Bei jedem Luftalarm liefen wir aus den Wagen ins freie Feld weg, um dort Schutz zu suchen. Nach jeder Alarmentwarnung versammelten wir uns wieder in dem Zug, um weiter zu fahren. Besonders schreckliche Bombardierung erlebten wir in der NДhe der Eisenbahnstation Sinelnikovo.
   Schließlich kamen wir zum Reiseziel. Dort wurden alle Menschen unter einheimischen Bewohner verteilt. Meine Mutter und ich wurden von einer Bauernfamilie sehr freundlich empfangen. Ein Borschtsch, die unsere Gastgeberin fЭr uns im Steinofen gekocht hatte, blieb in meinem GedДchtnis und auf meiner Zunge fЭr immer. Nach zwei Wochen schliefen wir zum ersten Mal im Bett und hatten ein Dach Эber dem Kopf.
   Diese Zuflucht war aber nur vorЭbergehend. Meine Mutter musste eine schwere Entscheidung treffen, wohin sollten wir weiter fahren. In der Stadt Osipenko (jetzt Berdjansk) wohnte die Schwester meiner Mutter Anna mit meinem Großvater (MЭtterliche Seite) Boruch. Ihr Mann musste als wehrpflichtiger Arzt zur Armee gehen. Die Tante selbst war sehr krank und konnte die Familie nicht versorgen. Das machte meiner Mutter viele Sorgen. Deshalb entschied sie nach Osipenko zu fahren. Wieder waren wir zu zweit mit den Eisenbahnlastwagen unterwegs. Nach ein paar Tagen trafen wir in Osipenko ein.
   Dort erlebten wir nur wenige ruhige Tage. Onkel Isaak (der Mann von Anna) wurde zur Armee berufen. Die ganze Familie musste nur auf die KrДfte meiner Mutter hoffen (zwei fЭnfjДhrige Kinder, ein achtzigjДhriger Greis und meine kranke Tante Anna). Nach einigen Wochen bestand die neue Gefahr, in die HДnde der Deutschen zu geraten, denn sie nДherten sich Osipenko. Schnell flohen wir alle zusammen mit einem Fischerboot quer Эber das Asowsche Meer nach Ejsk. Unterwegs erlebten die Passagiere und die Besatzung einen schrecklichen Sturm, der unser Schiff fast kentern ließ. Es war ein GlЭck, dass wir am Leben blieben.
  
   3.1. Urjupinsk
   Von Ejsk fuhren wir mit der Eisenbahn nach Stalingrad. Dort war die Zentralstelle fЭr Evakuierte. Unterwegs wurden wir an der Eisenbahnstation Tichorezkaja wegen der Infektionserkrankung (Scharlach) meines Vetters Efim abgesetzt. Er wurde mit seiner Mutter ins Krankenhaus eingeliefert. Wir zu dritt, meine Mutter, Opa und ich mussten 3 Wochen im Saal vom Hauptbahnhof wohnen. Nachdem Efim gesund wurde, kamen wir nach Stalingrad. Dort wurden wir aufgefordert, nach Urjupinsk (Stalingradgebiet) zu fahren.
   Nach den erlebten Strapazen schien unser Leben in Urjupinsk ziemlich geregelt. Meine Mutter war sofort als жkonomistin in der MilitДrschule angestellt. Wir bekamen ein großes Zimmer fЭr alle fЭnf. Im Zimmer standen drei Betten, ein großer Esstisch, ein Kleiderschrank, ein KЭchentisch mit einem Unterschrank. Dazu gab ein Ofen fЭrs Beheizen des Zimmers. Efim und ich hatten kein eigenes Bett und schliefen mit unseren MЭttern zusammen. In diesem Raum wurde auch gekocht. Tante Anna war sehr krank und konnte nicht zur Arbeit gehen. Deshalb passte sie auf uns auf. Opa war schon ziemlich alt, aber sehr munter. Er half der Tante mit den Hausarbeiten.
   Efim und ich waren 5 Jahre alt und begannen, das Lesen und das Schreiben zu lernen. Tante Anna Эbernahm unseren Unterricht. Nach ein paar Wochen lasen und schrieben wir fast fließend. Zudem lernten wir auch etwas aus der Mathematik (Addieren, Subtrahieren, Multiplizieren und Dividieren).
   Nach einem Monat bekam meine Mutter fЭr uns zwei PlДtze im Kindergarten. Diesen besuchten wir bis zu unserer Abreise aus Urjupinsk.
   Tante Anna und Mutter versuchten immer wieder unsere VДter zu finden. Der Erste Brief kam von meinem Vater. Er hatte in der Zentralstelle fЭr Evakuierte in Stalingrad unsere Adresse herausgefunden.
   In diesem Brief schilderte er seinen ganzen Kriegsweg. Zuerst war Vater in der Infanterie an der Westgrenze. Er machte den schrecklichen RЭckzug der Roten Armee 1941 mit, war aber nicht verletzt. Er fragte, ob wir Эber das Schicksal seiner Eltern etwas wissen. Zu diesem Zeitpunkt war uns ihr schreckliches Schicksal unbekannt.
   Bald bekam auch Tante Anna einen Brief von Onkel Isaak. Er als MilitДrarzt war in der Epidemiologietruppe beteiligt. Diese Briefe brachten uns erhobene Stimmung und Stolz fЭr unsere VДter. Wir schrieben ihnen Briefe an die Front, in deren unter anderem unsere MathematikЭbungen eingefЭhrt wurden.
   эbrigens war aber das Leben in Urjupinsk sehr schwer. Lebensmittel war streng rationiert. Wir bekamen Lebensmittelkarten fЭr Brot, Fett, Zucker, Kleidung und so weiter. Jeder, der nicht arbeitete (Alte, Kinder, Kranke) bekamen nur 300 Gramm Brot pro Tag, die Angestellten - 600 Gramm. Wir sollten unsere Kinderkarten im Kindergarten abgeben. Deshalb mussten unsere MЭtter ihr Brot mit uns teilen. Man kann nicht sagen, dass wir richtigen Hunger in Urjupinsk erlebten, aber der Mangel an Nahrung war groß. Von Obst oder GemЭse war fast keine Rede gewesen. Zudem kam der Winter. Wir erhielten zu wenig Holz, um unseren Ofen richtig heizen zu kЖnnen. Deshalb litten wir in der Wohnung an der stДndigen KДlte. Der Winter 1941/1942 war sehr hart. Es war schwer wegen starken Frostes, den Weg zum Kindergarten zu schaffen. Efim und ich trДumten davon, mit dem Schlitten, der mit einem großen Korb mit den Fenstern ausgerЭstet wЭrde, zum Kindergarten zu fahren. Im Kindergarten war es aber warm und gemЭtlich.
   Aus diesem Winter erinnere ich mich an das Fest des Neujahres in der MilitДrschule, wo meine Mutter arbeitete. Dort gab es einen Weihnachtsbaum, Weihnachtsmann (Ded Moroz) und kleine Geschenke mit SЭßigkeiten. Und war sehr, sehr warm. So verging der Winter 1941/1942.
   Zu dieser Zeit war die Lage an den Fronten sehr spannend. Die Offensive der deutschen Armee wurde fortgesetzt. Unsere Stadt Kiew war schon lange von den Deutschen besetzt. Die Deutsche Wehrmacht rЭckte weiter nach Osten vor. Große Begeisterung und Mut brachte allen die Nachrichten Эber zwei schwere Niederlagen der Deutschen bei Moskau. Die Rote Armee und Die Wehrmacht lieferten sich inzwischen blutige Schlachten.
   Im Februar 1942 bekamen wir eine schreckliche Nachricht - der Vater von Efim wurde in der Schlacht neben der Stadt Izjum getЖtet. Er war in einer Avantgardetruppe gewesen und wurde auf einem Minenfeld getroffen. Das schrieb uns sein Freund. Die offizielle BestДtigung bekamen wir nur nach 2 Jahren. Das war ein schrecklicher Schlag fЭr uns alle, besonders fЭr Tante Anna. Ihr Herz konnte diesen Schmerz nicht ertragen. Von Tag zu Tag wurde ihr Zustand schlimmer.
   Je nДher der Sommer kam, desto mehr verschДrfte sich der Kampf in Stalingrad. Die Deutsche Luftwaffe begann heftige Bombardierungen von Stalingrad. Die deutsche Armee rЭckte nДher. Erneut bestand die Notwendigkeit der Evakuierung. Meine Mutter entschied nach Kasachstan zu fahren, wo der Bruder einer Freundin von Mutter wohnte. Wir hatten alle Vorbereitungen zur Abreise getroffen. PlЖtzlich bekam Tante Anna einen Infarkt und starb nach ein paar Tagen im Krankenhaus. Efim wurde eine Weise. Er wurde von meiner Mutter als mein Stiefbruder in unsere Familie angenommen. Seit dem waren wir untrennbar gewesen. Kurz nach der Beisetzung von Tante Anna fuhren wir nach Kasachstan.
  
  
   3.2. Kasachstan.
  
   An den Weg nach Kasachstan erinnere ich mich kaum. Zuerst kamen wir nach Alma Ata - die Hauptstadt des Kasachstans. Von dort fuhren wir nach Usun Agatsch - ein großes Dorf 60 Kilometer von Alma Ata entfernt. Wir bekamen ein kleines TonhДuschen auf dem Marktplatz. Dort war nur ein einziges Zimmer mit einem einzigen kleinen Fenster. Im Zimmer gab es einen Steinofen zum Heizen und Kochen. In der Mitte stand eine hЖlzerne SДule, die die ganze Decke stЭtzte.
   Wir schliefen auf 3 improvisierten Betten aus Holzbrettern, Efim mit mir in einem Bett.
   Trotz schlechten Wohnbedingungen war der erste Eindruck von Usun Agatsch fЭr uns, Kinder, sehr herrlich. Wir sahen exotische Tiere, die man frЭher nur im Zirkus oder im Zoo sehen konnte (Kamele, Esel). Verschiedene Haustiere (Hunde, Katzen, Schweine, Ziegen und andere) liefen herum. Einheimische Bewohner trugen sehr bunte nationale Kleidung. Um das Dorf standen hohe beschneite Berge. Im Dorf war es aber sehr heiß. Das war die Sommerzeit. Die BДume, nicht nur in den GДrten, sondern auch an den Straßen, waren reich mit den FrЭchten behДngt. дpfel, Birnen, Aprikosen gab es im эberfluss. Nach dem harten Leben in Urjupinsk sah das alles wie ein Paradies aus. Ein besonders buntes Bild war der Sonntagsmarkt. Viele VerkДufer lobten laut ihre Waren, auf dem Boden lagen rote, grЭne, gelbe Haufen von Obst und GemЭse. Auf den Theken lagen Fleisch, Fisch, Fladenbrot, trockene FrЭchte (Feigen, Rosinen, UrЭck), Flaschen mit Milch und Stutenmilch. Einheimische Frauen und MДnner ritten mit Pferden, Eseln und Kamelen hin und her. Mit Erstaunen beobachteten wir, wie die Kasachen Tee ohne Zucker aber mit Zwiebeln tranken. Am Marktplatz erlebten wir einen berЭhmten Mann von Kasachstan - den Akin (Volksdichter) Djambul Djabajev. Der wohnte nicht weit von Usun Agatsch und kam fast jeden Sonntag zum Markt, um fЭr die Leute seine Lieder und Sagen zu singen. Dabei spielte er die Domrah - einen Saiteninstrument.
   Meine Mutter wurde als Planungsleiterin der Lederfabrik angestellt. Efim und ich gingen zum Kindergarten. Unser Opa half meiner Mutter im Haushalt. Zu unserer Familie "gehЖrte" auch ein Schwein Namens Maschka, das wir als neugeborenes Ferkel bekamen, um es zu zЭchten. Mit dem Ferkel beschДftigte sich meistens der Großvater.
   Unser Hof wurde von sechs Familien benutzt. Dort standen 6 große Haufen von Torfbriketts, die fЭrs Heizen im Winter da waren. Als Brennstoff fЭrs Kochen wurde Saksaul, eine Art von den krummen BДumen, und Kurai, ein Art von Beifuss, die in der Steppe wuchs. Im Sommer heizten wir den Ofen in der Stube nicht, sondern benutzten den Дußeren Ofen im Hof, wo viele Kinder herumliefen. Die meisten Kinder, besonders einheimische, waren schwarzhaarig, ich aber rothaarig. DafЭr wurde ich von anderen Kindern beschimpft und beleidigt. Das brachte mir viel дrger. Efim hatte Mitleid mit mir und wollte mir helfen. Einmal nahm er die Asche aus dem Ofen und beschmierte mit ihr meinen Kopf. Ich wurde auf einmal schwarzgrauhaarig. Wir beide waren sehr stolz auf dieses Ereignis. Ganz anders reagierte unser Opa. Er verprЭgelte uns hart.
   Zu dieser Zeit war es schwer ein Streichholz zu finden. Es war ein richtiges Problem, Feuer im Ofen anzuzЭnden. Im Dorf wohnten einige Koreaner, die stДndig das Feuer im Ofen behalten hatten. Jedes mal, als eine Notwendigkeit bestand, das Feuer anzuzЭnden, liehen wir glЭhende Kohle bei ihnen.
   Ich erinnere mich an zwei Ereignisse, einen Brand und eine Stierflucht.
   Die Bewohner im Dorf bewahrten ihre Heizholz und Kuraj auf dem Dachboden auf. Selbst die DДcher wurden aus dem Stroh gebaut. Einmal entzЭndete sich Kuraj bei unserem Nachbar. In einigen Minuten stand das ganze Haus in Flammen. Dabei bestand die grЖßte Gefahr, die anderen HДuser im Brand zu stecken. Die MДnner von unserem Hof kletterten auf das Dach, um das Haus von den Funken zu schЭtzen. Alle Kinder wurden von einem solchen großen Brand sehr Эberrascht und gleichzeitig begeistert. Da kam die freiwillige Feuerwehr mit den Rossen, Wasserfass und Pumpe. Der Besitzer und Nachbarn warfen die verschiedenen GegenstДnde wie MЖbel, Kleidung, Geschirr u.a. raus. Zuletzt gelang es den Menschen, das Feuer zu besiegen. Das Haus war aber komplett abgebrannt.
   Im Dorf waren zwei Zuchtstiere berЭhmt. Das waren enorm große, ganz schwarze und ziemlich wilde Tiere. Wenn sie auf der Wiese weideten, hatten die Menschen Angst, sich zu ihnen zu nДhern. In der Nase trugen sie riesige eiserne Ringe, mit denen sie im Stall angekettet wurden.
   Einmal hЖrten wir ein lautes Geschrei im Hof. Efim und ich rasten schnell raus. Im Hof wЭteten beide Stiere. Zuerst zerschmetterten sie den Haufen des Torfes. Nachdem zerstЖrten die Tiere einen Ofen und beschДdigten eine Hausecke. Viele Nachbarn kamen uns zu Hilfe. Alle MДnner waren mit den StЖcken oder mit den Heugabeln ausgerЭstet. Sie trieben die Tiere vom Hof auf die Straße weg und jagten sie bis zum Stall. Dort wurden die Stiere wie immer fest gekettet.
   Trotz des ruhigen Lebens in Usun Agatsch warteten wir jeden Tag auf die Nachrichten Эber die Lage an den Fronten. Zu dieser Zeit wЭtete die wichtigste Schlacht des Krieges in Stalingrad, wo die deutsche Armee ihre schwerste Niederlage erlitt. Danach begann die totale Offensive der Roten Armee. Im Sommer 1943 folgten noch grЖßere Schlachten bei den StДdten Kursk und OrЖl. Das waren die grЖßten Panzerschlachten des 2. Weltkrieges. Nach diesen Schlachten kam die Rote Armee zum Dnepr. Die Befreiung von Kiew nДherte sich, auf die wir, Kiewer, schon ungeduldig warteten.
   In Kasachstan bekamen wir Briefe vom Vater. WДhrend einer MilitДroperation wurde er schwer verwundet und in einen Hospital eingeliefert. Dort verbrachte er fast einen Monat. Nach der Genesung wurde er von der Infanterie zum SanitДtszug als Kommandantenvertreter versetzt. Sein Zug fuhr von der Front nach Sotschi, wo sich viele HospitДler befanden. Nach zwei Kriegsjahren bekam er einen Urlaub, um seine Familie zu besuchen. Ungeduldig warteten wir auf ihn. Bisher konnte Efim meine Mutter nur als "Tante Asja" nennen. Jetzt begann er mit Stolz unseren Freunden zu erzДhlen, dass sein Vater von der Front kommt. Er begann ihn schon in seiner Abwesenheit, "Vater" zu nennen.
   Nach seinem Ankommen nannte er seine Tante als "Mutter". Seit dem waren wir beide richtige BrЭder.
   Vor dem Urlaub hatte Vater ein paar Lebensmittel aus seiner MilitДrration gesammelt, um uns zu unterstЭtzen. Unterwegs wurde er von den Eisenbahndieben beraubt und kam mit bloßen HДnden zu uns. Das machte aber nichts aus. Wir waren stolz auf unseren Vater. Bei uns zu Hause sammelten sich viele Menschen, die etwas Эber die MilitДrlage oder Эber ihre Verwandten wissen wollten.
   Vater versprach uns, nach der Befreiung von Kiew so schnell wie mЖglich herauszuholen. Dann fuhr er zur Armee.
   Aber das Leben in Usun Agatsch wurde von Tag zu Tag schwieriger. Viele Evakuierte kamen dorthin und die Lebensmittel wurden knapp. FЭr unsere Lebensmittelkarten bekamen wir nicht jeden Tag die Nahrung. Vom frЭheren Paradies verschwand jede Spur. Jetzt wussten wir genau, wie richtiger Hunger aussieht. Zudem brachten die BehЖrden die GefДngnisse aus besetzten Gebieten. Die HДftlinge konnten nicht mit Nahrung versorgt werden, deshalb wurden sie auf freien Fuß gesetzt. Dadurch brach eine KriminalitДtswelle aus, besonders DiebstДhle und Beraubungen waren weit verbreitet. Die Lage wurde noch mit epidemischen Erkrankungen wie Typhus erschwert.
   Die Beziehungen zwischen Einheimischen und Evakuierten wurden spannender. Einmal brach am Marktplatz ein richtiges Gemetzel, das drei Tage dauerte. Es gab Tote und verwundete. Nur mit großer MЭhe gelang es der Miliz Ruhe zu schaffen.
   Trotz allen Hindernissen war unsere Stimmung hoch. Alle hofften auf Kriegsende. In Usun Agatsch bekamen wir die herrliche Nachricht Эber die Befreiung von Kiew. Gleichzeitig wurde das schreckliche Schicksal der Juden von Kiew, unter ihnen meine Großeltern, bekannt gemacht. An drei Tagen des Septembers 1941 wurden 33.000 Juden in Kiew im Babij Jar ermordet. Das ließ tiefe Spuren in meiner Seele. Viele Jahre verfolgten mich schreckliche TrДume, in denen ich selbst als Jude von den Deutschen erschossen wurde.
  
   Im hohen Herbst 1943 besorgte mein Vater ein Erlaubnis fЭr uns, nach Krasnodar zu fahren. Der Weg zurЭck nach Kiew begann.
   Meine Mutter machte alle nЖtigen Vorbereitungen zur Abreise. Zuerst wurde unsere Maschka geopfert. Von ihr bekamen wir etwa 40 Kilo Fleisch. Das wurde teilweise fЭr den langen Weg gerДuchert. Wir ernteten unseren GemЭsegarten. Mais war unsere Ernte. Dieser wurde zur Mehl vermДhlt. Zum ersten Mal seit vielen Monaten hatten wir genug zu essen. Mutter kochte meistens eine Mamaliga, ein Art von Brei aus Maismehl, mit Fleisch. Es gab bei uns zu wenige Sachen, um sie mitzunehmen. Darum brauchten wir nicht lange zum packen. Vater schickte uns seine Ordonnanz, um uns unterwegs zu begleiten. Kurz vom neuen Jahr fuhren wir nach Krasnodar ab.
  
  
   3.3.Krasnodar.
   Der Weg nach Krasnodar war abenteuerlich. In der Kriegszeit war eine einfache Eisenbahnreise gar nicht einfach. Wir mussten viel male umsteigen. Zu den Fahrkartenkassen standen unendliche Schlangen MilitДr und zivile BЭrger. Es kЖnnte jedes Mal 2-3 Tage dauern, richtige Fahrkarten zu bekommen. Nicht aber mit Vaters Ordonnanz. Sein Name war Macher. Und er entsprach seinem Namen. Ohne VerzЖgerungen besorgte er Fahrkarten, fand den richtigen Zug, Kochwasser bei den Haltestellen, half uns die Koffer zu tragen. Kurz gesagt brachte uns Macher ohne große Schwierigkeiten nach Krasnodar.
   Zu diesem Zeitpunkt hatten viele SanitДtszЭge, darunter Vaters Zug, ihren StЭtzpunkt im Krasnodar. Gerade bei unserer Ankunft hatte Vaters Zug eine
   dauernden Halt in Krasnodar. Wir trafen direkt in die Arme vom Vater. Er brachte uns zum seinen Zug. Es war Silvester und die Besatzung und die Kranken des Zuges bereiteten sich zum Neujahrfest vor. Es wurde richtig gefeiert.
   Bei uns war die meiste Aufmerksamkeit. Wir wurden mit Geschenken wie Orangen, Mandarinen, PlДtzchen, Bonbons, Schokoladen und anderem ЭberschЭttet. Efim und ich waren wie im Traum.
   Zwei Tage wohnten wir im SanitДtszug. Vater, Mutter, und wir, Kinder, schliefen in Vaters CoupИ, der Großvater im CoupИ des Kommandanten.
   Vater zeigte uns den SanitДtszug, machte uns mit den Medizinern und Verwundeten bekannt. Alles war fЭr uns ungewЖhnlich und Эberraschend.
   Vater fand in Krasnodar fЭr uns ein Zimmer im Haus eines Armeniers. Wir zogen vom Zug in diese Wohnung um. Vaters Zug fuhr ab. Wir blieben in Krasnodar. Mutter bekam eine Stelle in der Schuhfabrik ihrem Fach entsprechend. Fima und ich besuchten einen Kindergarten. Opa blieb zu Hause und half im Haushalt.
   Von Anfang an sahen wir unsere Anwesenheit in Krasnodar als vorЭbergehend an. Wir strebten zurЭck nach Kiew. Das war die Zeit des Optimismus. Die Rote Armee fЭhrte ununterbrochen die Offensiven an allen Fronten. Fast jeden Tag gab es Saluten zur Ehre verschiedenen Truppeneinheiten, wegen ihrer Erfolge.
   Trotzdem war das Leben im Krasnodar ziemlich hart. Es gab eine strenge Rationierung von Lebensmitteln. Kurz zuvor wurde Krasnodar von Deutschen befreit und trug noch viele Spuren des Krieges. Viele Straßen wurden mit den PanzergrДben gesperrt. Dort blieben nur schmale Pfade fЭr Passanten. Wenn es regnete, wurden diese Pfade unpassierbar. Einmal verlor ich meine GummiЭberschuhe in diesem Sumpf und konnte ihn nicht herausziehen.
   Kurz nach unserer Ankunft erkrankte schwer unser Opa. Er bekam an den FЭßen unzДhlige BrДnde, die zeigten sich als unheilbaren. Er war schon ziemlich alt und seine KrДfte waren nach allen Strapazen zu Ende. Nach einigen Tagen starb er und wurde im Krasnodar beigesetzt.
   In Krasnodar hЖrten wir das erste Mal die Hymne der UdSSR. Am 23. Februar feierten wir im Kindergarten den Tag der Roten Armee und der Flotte. Das Fest wurde mit MilitДrmotiven vorgestellt. Ich spielte einen Bomber, der auf Deutsche Bomben warf. Ich hatte HolzbauwЭrfeln auf den Boden geschmissen und unsere Musiklehrerin machte sehr laute Akkorde, die Explosionen darstellten.
   Einmal hatte meine Mutter am Arbeitsplatz einen Besuch. An der PfЖrtnerloge stand ein Offizier mit einem riesigen Brot. Das war der Mann der Schwester von meiner Mutter Munja. Er hatte eine Dienstreise nach Krasnodar und fand unsere Adresse heraus. Er teilte uns mit, dass zwei Schwestern meiner Mutter Kuka und Honcja in Rostow von den Deutschen erschossen wurden.
   Vater besuchte uns ein paar Male, als sein Zug im Krasnodar halt machte. Jedes Mal war es fЭr uns ein echtes Fest.
   Im April 1944 bekam unsere Mutter eine Erlaubnis, nach Kiew zu fahren. Ihre Schuhfabrik, bei der sie vor dem Krieg angestellt war, arbeitete schon in Kiew und brauchte fachkundige Menschen.
   Wir fuhren zu dritt nach Kiew. In Moskau mussten wir umsteigen. Das war die erste große Stadt, die wir nach Kriegsausbruch erleben konnten. Moskau machte auf uns einen großen Eindruck, trotz allen BeschrДnkungen von den Kriegszeiten.
  
   3.4. Wieder in Kiew.
   Zu dritt kehrten wir im Mai 1944 nach Kiew zurЭck. Zuerst hatte unsere Familie keine Wohnung, deshalb lebten wir mit der Familie meiner Tante Etja ein paar Wochen in einem kleinen Zimmer (ca. 12 qm) 6 Personen zusammen. Mutter wurde in der Planungsabteilung der 4. Schuhfabrik als Vertreterin des Leiters angestellt. Sie bekam eine Erlaubnis, ein Zimmer in der 3-Zimmerwohnung unsres ehemaligen Hauses zu besetzen. Das ganze Haus war halb zerstЖrt. Es stand ohne Heizung, in vielen Fenstern fehlten die Glasscheiben. Von den frЭheren Bewohnern blieb kaum jemand Эbrig. Alle Wohnungen waren wДhrend der deutschen Okkupation total ausgeraubt. In unserer frЭheren Wohnung fanden wir nur einen Hasen aus Pappe fЭr den Weihnachtsbaum.
   Sofort nach unserer Ankunft, versuchte meine Mutter etwas Эber das Schicksal von Vaters Eltern herauszufinden. In ihrem Haus wohnten ganz fremde Leute. Sie wussten nichts Эber meine Großeltern. In der Wohnung blieb keine Spur von ihren GegenstДnden. Alles war vielleicht ausgeraubt. Die Nachbarn konnten nur behaupten, dass Großmutter und Großvater mit anderen jЭdischen Nachbarn von deutschen Soldaten und von den einheimischen Polizisten in eine Kolonne versammelt und weiter getrieben wurden. Offensichtlich, wurden sie ende September 1941 mit anderen Juden von Kiew erschossen.
   Von September 1941 bis zur Befreiung Kiews wurden im Babij Jar ca. 100000 Menschen ermordet (außer Juden auch Kriegsgefangene, Kommunisten, Partisanen, Zigeuner und andere). Im Jahre 1944 fand ein Gerichtsprozess gegen die hЖchsten deutschen Kommandanten statt, die fЭr die GrДueltat in Kiew verantwortlich waren. Alle Angeklagten wurden zur Hinrichtung durch das ErhДngen verurteilt. Die Exekution wurde Жffentlich auf dem Bogdan Hmelnitskiy Platz durchgefЭhrt.
   Ich persЖnlich sah diese Hinrichtung nicht. Die ErzДhlungen von den Augenzeugen setzten mich aber in Schrecken. Ich hatte keinen Zweifel daran, dass diese Leute schuldig waren und die hДrteste Strafe verdienten. Ich konnte aber nicht glauben, dass unsere sowjetischen Soldaten diese Hinrichtung besonders grausam machten. Was fЭr Nazis aus meiner Sicht geeignet war, sollten unsere Leute nicht einsetzen. Ich war damals noch 8 Jahre alt und konnte meine GefЭhle nicht klar definieren.
   In unserer Wohnung wohnten außer unserer Familie noch zwei Frauen mit Kindern, eine Kindergartenerzieherin Isa Nasarovna mit ihrer Tochter Sweta und eine WДchterin vom Kindergarten Frau Rajgorodetskaja mit ihrer Tochter Lisa. Beide MДdchen waren gleich alt wie wir. Alle waren 8 Jahre alt.
   Es gab viel zu viel Arbeit, um unser Haus zu renovieren. Alle Bewohner machten ihren Beitrag. Dazu kamen auch Kriegsgefangene, meistens Deutsche und Ungarn. Nur nach zwei Jahren war unser Haus komplett. Deshalb mussten wir uns zum ersten Winter gut vorbereiten. Die Mutter schaffte in ihrem Betrieb einen Ofen, der aus Blech war. Der Ofen wurde gleich im Wohnzimmer festgesetzt. Der Abzug vom Rauch war durch gebeugte BlechrЖhren direkt ins Fenster geleitet. Wenn dieser Ofen geheizt wurde, glЭhte er sofort. Es war sehr gefДhrlich sich dem Ofen zu nДhern. Als Brennstoff benutzten wir Holz, Kohle und Gummiplattenresten, die unsere Mutter von der Fabrik brachte.
   Der Winter war aber noch weit genug. Zuerst sollten wir uns zur Schule anmelden. Die einzige Jungenschule in unserer Umgebung war eine kleine Schule No 93 mit Unterricht in ukrainischer Sprache. Obwohl unsere Muttersprache Russisch war, wurden wir in diese Schule angemeldet.
   Mutter hatte viele Sorgen, weil wir zur Schule unterwegs mehrmals Straßen mit Autoverkehr Эberqueren mussten. Sie warnte uns stДndig, sehr vorsichtig zu sein. Das half aber nichts.
   Einmal gingen Fima und ich, einen unserer Freunde zur Straßenbahnhaltestelle zu begleiten. Wir warteten sehr lange auf den Wagen. Es gab viele Leute herum, die in die Ferne ungeduldig schauten. PlЖtzlich kam die Straßenbahn mit LДrm und Klingeln. Alle stЭrmten zur TЭre. Ich war erschrocken und raste quer Эber die Straße gerade gegen ein Auto, das vorbei fuhr. Nach dem Stoß verlor ich mein Bewusstsein. Nur im Krankenhaus kam ich zum Besinnung. Mein ganzer KЖrper war in VerbДnden eingewickelt. Der Kopf, die Nase und die ganze Haut taten mir weh. Neben mir saß mein Bruder Fima und weinte. Meine ersten Gedanken waren, ob Mutter schon Bescheid wusste. Als sie kam, sagte ich zuerst, dass ich nie mehr so etwas tun wЭrde. Danach bat ich um einen Kringel mit Mohn. Mutter war sehr erleichtert, dass ich Appetit hatte. Eine Nacht verbrachte ich mit Mutter im Krankenhaus. Am nДchsten Morgen fuhren wir ins OrthopДdieinstitut zur Untersuchung, die zeigte, dass mein Nasenbein gebrochen war und der SchДdel eine Beule bekam. Außerdem war meine ganze Haut an vielen Stellen beschДdigt. Fast 3 Wochen war ich liegekrank. Die Beule am SchДdel und der Nasenbeinbruch blieben fЭr immer.
   Noch vor meiner Genesung geschah ein merkwЭrdiges Ereignis. Onkel Volodja kehrte wegen seinem Urlaub zu uns von der Front zurЭck. Er und Tante Etja besuchten uns. Das war eine sehr große Freude und Trost fЭr unsere Mutter und fЭr uns.
  
  
   4. Die Schule
   4.1. Die ersten Schuljahre.
  
   Fima und ich kamen in die erste Klasse. Obwohl wir beide gut lesen, schreiben und rechnen konnten, war unser Schulanfang nicht leicht, weil wir vom Russisch zum Ukrainisch umschalten mussten. Das dauerte aber nicht lange. Schon nach 3 - 4 Wochen wurden wir zu den besten SchЭlern gezДhlt.
   Fima und ich waren 1 Jahr Дlter, als die meisten unserer Kameraden. Wegen der Evakuierung konnten wir nicht rechtzeitig (7 Jahre alt) zur Schule gehen.
   Jetzt machte uns das Lernen richtigen Spaß. Wir wurden in 5 FДchern unterrichtet - Ukrainisch (ABC), Kaligraphy (SchЖnschreiben), Arithmetik, Turnen und Musik (Singen). Beim Musikunterricht sangen die SchЭler meistens die MilitДrlieder, weil der Krieg noch nicht zu Ende war. Das schien manchmal ziemlich komisch. Wir sangen ein Lied, das "Machorochka" (eine Art von starkem Tabak) hieß.
   Das war eine schwierige Zeit. Vieles war vom Krieg zerstЖrt. Es gab Mangel an allem, im Schulbedarf auch. Wir hatten keine Hefte und keine richtige Tinte. Jeder bemЭhte sich, um etwas zu finden. Unsere Mutter versorgte uns mit Papier von der Fabrik. Mutter liniierte die einzelnen BlДtter und nДhte sie in ein Heft zusammen. Die Tinte wurde aus roter Bete gemacht. Manche Kinder schrieben auf einem Zeitungsrand. Eins war aber unbedingt - alle mussten mit der Feder No 86 schreiben, um schЖne Buchstaben zu schaffen.
   Unser Unterricht in der Schule No 93 war vorЭbergehend. Ihr GebДude war aus Holz gebaut und war sehr veraltet. Wir sollten in eine andere Schule, die direkt vor dem Krieg gebaut wurde, ЭberfЭhrt werden. Ihr GebДude wurde wДhrend des Krieges stark beschДdigt. 1944/1945 wurde diese Schule renoviert. Wir halfen bei der Renovierung mit allen KrДften (sammelten Glasscheiben, Ziegel, trugen Baudreck weg und anderes). Die SchЭler trДumten davon, so schnell wie mЖglich in neue Schule einzuziehen.
   Das war eine hoffnungsvolle Zeit. Die Rote Armee war fast ununterbrochen am Vormarsch. Das ganze Territorium der Sowjetunion wurde von Deutschen befreit. Unsere Truppen marschierten in Europa ein. Damals kam oft die Post von unserem Vater. Seine Einheit wurde in RumДnien stationiert. Einmal wurde Vater mit einem kurzfristigen Urlaub belohnt und kam zu uns.
   Ich erinnere mich gerne an seine Geschenke, die er mitbrachte. Das war verschiedene Nahrung (Speck, Butter, Kondensmilch, Mehl), Feinseife in ungewЖhnlich schЖner Verpackung, Bonbons zum Lutschen in bunten Blechdosen. Besonders freuten wir uns Эber die echten Hefte und ein PДckchen von den Federn - damals unschДtzbare Dinge.
   Unsere erste Lehrerin war Vera Jeremejevna Jeserskaja. Sie war sehr alt und klein, barmherzig und lieb zu uns. Sie konnte einfach nicht streng sein. Sie lehrte uns aber ganz gut. Wir liebten sie sehr aber nicht ohne sie zu missbrauchen. Alle SchЭler waren Jungen und nicht sehr anstДndig.
   Im ersten Schuljahr lernten wir viele Schulkameraden kennen, die als beste Freunde fЭr das ganze Leben blieben. Besonders waren wir mit den MitschЭlern, die in unserem Haus wohnten, befreundet. Das waren Walik Silbermann, Os'ka Gerschunovitsch und Serezha Tomaschow. Jeden Tag gingen wir fЭnf zur Schule und nach Hause zusammen. Unterwegs machten wir kleine Schlachten, die ohne großen дrger endeten.
   NatЭrlich hatte niemand von uns einen richtigen Schulranzen oder Schulmappe. Jeder benutzte das, was er hatte (SДcke, Feldtaschen und so weiter). Fima und ich trugen unsere BЭcher und Hefte in einem grЭnen Seidenbeutel von Heiliger Schrift, der noch vom meinen Großvater benutzt wurde.
   Manchmal trieben meine Kameraden sehr gefДhrliche Spiele. Einmal trafen wir einen Traktor, der eine große Metallplatte schleppte. Sofort sprangen wir auf die Platte und fuhren mit großer Begeisterung mit. Alle hofften mit diesem schicken Transport direkt bis zur Schule geliefert zu werden. PlЖtzlich drehte der Traktor in eine andere Straße. Wir sprangen rasch von der Platte auf den Bahnsteig. Fima verspДtete sich ein wenig und fiel direkt in eine PfЭtze mit Schlamm. Zum GlЭck verletzte er sich nicht, sein Mantel, war aber ganz verschmutzt. Zu Hause bekamen wir beide großen дrger von unserer Mutter, weil sie diesen Mantel aus gutem englischem Tuch nДhen ließ und Fima zog ihn das erste Mal an.
   Herbst und Winter waren vorbei. Der FrЭhling 1945 trat ein. Alle warteten auf das siegreiche Kriegsende. Am 9 Mai 1945 passierte es. Ich erinnere mich deutlich an den frЭhen Morgen dieses Tages. Es war Sonntag um 6 Uhr. Die meisten Menschen schliefen noch. PlЖtzlich hЖrten wir, als ein Lautsprecher auf der Straße, der von unserem Haus ca. 1 km entfernt war und den wir Эblich nicht hЖren konnten, sehr laut etwas Feierliches zu behaupten begann. Nur einzelne WЖrter erreichten uns: "Deutschland... Kapitulation... Sieg... Rote Armee... Unsere VerbЭndete...". Alles war klar! Deutschland war besiegt!
   Bald waren die Straßen voll. Die Leute begrЭßten sich zum Sieg, sie lДchelten und weinten gleichzeitig. Trotz des Ruhetages versammelten sich fast alle Mitarbeiter mit ihren Familien in der Schuhfabrik. Dort fand eine feierliche Kundgebung statt, danach gab der Direktor der Fabrik ein Festessen fЭr alle Anwesenden. Das war ein herrlicher Tag!
   Jetzt wЭnschten wir nur noch eines: unseren Vater so schnell wie mЖglich wieder zu sehen. Das war aber noch nicht so weit. Vater kehrte nur im April 1946 nach Kiew zurЭck.
  
  
   4.2. Wir lesen.
   Obwohl Fima und ich fließend lesen konnten, hatten wir fast keine MЖglichkeit etwas Interessantes zum Lesen zu finden. Außer den Zeitungen und den LernbЭcher hatten wir nichts. Nach dem Krieg begannen die BildungsbehЖrden sich mit den BЭchern fЭr Kinder und Jugendlichen zu beschДftigen. In der NДhe von unserer Schule wurde eine Bibliothek, Namens Gaidars genannt, geЖffnet. Das war ein sehr wichtiges Ereignis fЭr uns.
   Alle unsere SchЭler meldeten sich bei der Bibliothek an. Die Leiterin war eine junge Frau, die sich sehr schДmte, wenn wir sie mit dem Vornamen und dem Vatersnamen ansprachen. Darum nannten wir sie einfach Zhenja. In ihrer Arbeit war sie sehr engagiert. Zhenja leistete riesige Arbeit, um unseres Interesse zu den BЭchern zu wecken. Mit ihren BemЭhungen wurde eine phantastische Welt der BЭcher geЖffnet. Wir begannen, gierig zu lesen. Das war ein richtiger Durst, den man nicht stillen konnte. Nach einem durchgelesenen Buch kam sofort ein anderes. Noch jetzt kЖnnte ich viele BЭcher, die ich in meiner Kindheit las, nennen. Ein Buch, das auf mich besonderen Eindruck machte, war "Wanderung hinter drei Seen" von Afanasij Nikitin. Das war eine phantastische эberlieferung Эber die Reise eines Kaufmannes nach Indien. Er erreichte mit Schiffen, Pferden, Kamelen, zu Fuß sein Traumland Indien trotz unzДhligen Hindernissen (StЭrme, Krankheiten, RДuberЭberfДlle und andere) und kehrte endlich nach Twer, seine Heimatstadt, zurЭck. Unvergesslich fЭr mich sind die bunten Bilder vom alten Indien, die A. Nikitin in seinem Buch darstellte.
   Noch ein Buch mЖchte ich nennen. Das war die "Insel von Professor Adamson". Wer der Autor war, erinnere ich mich nicht. Auf einer Insel wohnte ein Wissenschaftler, der verschiedene Tierarten von ungewЖhnlicher GrЖße, z.B. ein EisbДr, so groß wie eine Maus, oder eine Maus so groß wie ein Hund zЭchtete.
   Diese Tiere sollten nach gerechten Gesetzen zusammen leben. Dort passierten verschiedene Kollisionen, die das Buch sehr spannend machten.
   NatЭrlich lasen wir auch die BЭcher von sowjetischen Schriftstellern und Dichtern, wie Lev Kassil, Samuil Marschak, Arkadij Gajdar, Agnija Barto und anderen. эber der Wirkung dieser BЭcher, besonders von den BЭchern von Gajdar und Kassil werde ich noch schreiben.
   In der Bibliothek verbrachten wir fast ganze freie Zeit. Dort sollten wir nicht nur lesen, sondern tauschten mit einander unsere Meinungen Эber durchgelesene BЭcher, trafen uns mit Schriftstellern, die fЭr Kinder schrieben und vieles mehr. Wir waren ganz fasziniert von der BЭcherwelt.
   Mit dem Alter Дnderten sich unsere Interessen. Wir lasen andere BЭcher. Zuerst kamen die AbenteuerbЭcher wie die "Drei Musketiere", "KЖnigliche Piraten" und Дhnlichen, dann kamen die BЭcher von Juli Wern ("20000 Lje unter dem Wasser", "Flug zum Mond", "Geheimnisvolle Insel", "Kinder vom KapitДn Grand", "FЭnfzehnjДhriger KapitДn"). In den letzten Schuljahren lasen wir meistens Klassiker von russischen, ukrainischen, sowjetischen und auslДndischen Schriftstellern wie Puschkin, Lermontov, Schewchenko, Tolstoj, Tschechov, Balsak, Solja, Scholochov, Paustovskiy und viele, viele andere.
   Eines blieb alle Jahre unverДndert - die Lust aufs Lesen.
  
  
  
  
   4.3. Mathematik -eine faszinierende Welt.
  
   Von Anfang an hatte ich großes Interesse an Mathematik. Zuerst bewunderte mich die Rechnung allein. Das war erstaunlich, als ich mit einfachen Zahlen die Richtigkeit der komplizierten Rechnungen ЭberprЭfen konnte. Noch spannender war es, als wir begannen verschiedene Aufgaben mit der Mathematik zu lЖsen. Das war einfach faszinierend, durch ein bestimmtes Verfahren mit Zahlen die Aufgabe zu lЖsen und auf die gestellte Frage die richtige Antwort zu finden. Besonders gefiel mir, die verschiedene Aufgaben selbst auszudenken und danach zu lЖsen. Damit beschДftigte ich mich auch in der freien Zeit.
   SpДter, in den mittleren und Дlteren Klassen wurde ich von der SchЖnheit der Geometrie bezaubert. Strenge Beweise von den Theoremen, klare Zeichnungen, die MЖglichkeit alles ausmessen (LДnge, FlДche, Volumen fЭr verschiedene Figuren) - alles brachte mir viel VergnЭgen. Nach der Geometrie wurde uns die Trigonometrie beigebracht. Wie leicht erschienen uns die LЖsungen von geometrischen Aufgaben mit Hilfe der Winkelfunktionen - Sinus, Kosinus, Tangens, Kotangens.
   Aus anderen FДchern - Physik, Chemie, Biologie erfuhren wir, wie sehr die Natur, das Leben, die Gesellschaft von den Zahlen geprДgt ist. Alles, was passiert, kЖnnte man als Funktionen betrachten, die von verschiedenen Werten (Zahlen) abhДngig sind. Darum ist die Mathematik ein perfektes Werkzeug zu der Erforschung der Natur und der Gesellschaft.
   Diese Verehrung zur Mathematik traf mich noch in der Schule und bleibt bei mir bis jetzt.
  
   4.4. In neuer Schule.
  
   Zum Anfang des Schuljahres 1945/1946 war unser SchulgebДude komplett renoviert. Wir zogen aus der alten Schule in die neue um. Das war eine richtige Schule. Sie wurde 1937 (noch vor dem Krieg) gebaut. Es gab helle Klassen, Fachkabinette fЭr Mathematik, Physik, Chemie, Biologie, Sprachen und Literatur, Geschichte, ein großer Aktensaal und Sportsaal, eine Mensa. Draußen befanden sich ein sehr großer Obst- und GemЭsegarten, ein Sportplatz mit GymnastikgerДten, im Vorhof wurde ein Spielplatz fЭr die kleinste SchЭler eingerichtet. Wir Kleinen waren von der neuen Schule ganz begeistert.
   In diesen Jahren lernten Jungen und MДdchen getrennt. Unsere Schule war natЭrlich mДnnlich. Sie hatte 10 Stufen - von 1. bis 10. Das Alter der SchЭler in denjenigen Klassen war durcheinander, weil viele Kinder ihr richtiges Schuljahr wegen des Krieges verpassten. In den Дltesten Klassen gab es sogar 22-jahrige SchЭlern, die den Krieg an der Front mitmachten.
   Die waren sehr selbstbewusst und nahmen das Lernen sehr ernst. Unter ihnen erinnere ich mich an einen hervorragenden SchЭler, der Gelitucha hieß. Er erhielt die erste Goldmedaille in unserer Schule.
   NatЭrlich lernten in der Schule nicht nur Musterknaben. Es gab auch Rowdys, Diebe und andere unanstДndige Kerle. Trotzdem waren die Beziehungen zwischen den MitschЭlern nicht schlecht. Ein Besonderes Merkmal von meinen Kameraden war diesen, das manche Kinder schwere Verletzungen von gefundener Munition hatten. In unserer Klasse war ein Junge, der den halben linken Arm von einer Granatenexplosion hatte.
  
   4.5. Timurteam.
  
   NatЭrlich, in den Kriegsjahren und nach dem Krieg waren die Tapferkeit, Dreistigkeit, Risikobereitschaft unter uns Jungen hoch geschДtzt. Daneben hatte auch Hilfebereitschaft zu anderen Leuten, Mitleid zu den Schwachen einen hohen Wert. Dazu brachten uns verschiedene BЭcher der sowjetischen Schriftsteller. Besonderen Eindruck machte Gaydars Buch "Timur und sein Team". Dort ging es Эber gute Taten von einem Jungen, der Timur hieß. Er und seine Freunde halfen den Familien, die ihre Verwandten in der Roten Armee hatten. Diese Jungs arbeiteten in den Obst- und GemЭsegarten, betreuten kleine Kinder, brachten den Frauen das Wasser ins Haus, sДgten das Holz fЭr verletzte Soldaten und so weiter. Alles machen sie aber von einer ungewЖhnlichen Art, heimlich. Sie richteten einen Stab in dem Dachboden einer Scheune ein. Dort trafen sie sich und besprachen ihre nДchsten Taten. Das war ein verlockendes und romantisches Beispiel fЭr viele sowjetische Kinder. Wir machten das auch nach. In unserem Hof standen sieben große Wohnblocks. Dort wohnten viele Schulkinder in unserem Alter. Einer von uns, Danja Kogan, ergriff die Initiative, eine geheime Kinderorganisation zu grЭnden, die sollte verschiedenen Leuten, die UnterstЭtzung brauchten, mЖglichst viel Hilfe leisten. Unsere Organisation wurde nach dem Namen von Watutin, dem General - Befreier Kiews, genannt. NatЭrlich, richteten wir einen "Stab" im Dachboden unseres Wohnblocks ein, wo einige HolzkДsten statt einem Tisch und StЭhlen standen. Dann begann unsere abenteuerliche TДtigkeit. In der Nachkriegszeit brauchte man gar nicht viel zu suchen, um bedЭrftige Leute zu finden. Fast jede Familie war von dem Krieg getroffen. Und viele Leute brauchten irgendwelche Hilfe. Bestimmt, konnten wir nicht die ganze Not mindern. Trotzdem versuchten wir etwas NЭtzliches zu machen. In unserem Hof wohnte eine Frau mit 6 Kindern, deren Vater im Krieg umgekommen war. FЭr diese Familie kauften wir Milch, um die ErnДhrung der Kinder zu erleichtern. Das Geld fЭr diese KДufe besorgten wir durch das Sammeln und Verkaufen vom Leergut. Außerdem sammelten wir Heilpflanzen und verkauften sie in Apotheken.
   Nicht weit von unserem Hof gab es viele kleine HДuser mit Obst- und GemЭsegДrten. In einem von denen wohnte ein blinder Panzersoldat, der sein Augenlicht an der Front verlor. Bei dem halfen wir, den Garten zu bearbeiten. unsere Jungs versuchten auch anderen Leuten behilflich zu sein. Alles wurde heimlich getan. Das machte uns Freude und gab viel VergnЭgen. Unsere Organisation existierte lДnger als zwei Jahren, nach dem kam unsere TДtigkeit zufДllig zum Tageslicht. эber uns wurde ein großer Artikel in der Zeitung "Radjanska Ukraina" mit viel Lob geschrieben. Als Resultat dieser VerЖffentlichung verloren wir das Interesse fЭr unsere Arbeit und die "Geheime Organisation Namens Watutin" brach zusammen.
   Mit dieser Organisation ist fЭr mich ein komischer Fall verbunden. Wie oben erwДhnt wurde, sammelten wir Heilpflanzen fЭr gute Zwecke. Einmal brauchten wir etwas Geld und darum waren wir einen ganzen Tag auf der Suche nach den Heilpflanzen. NatЭrlich, machte ich keine Hausaufgaben.
   Am nДchsten Tag bekam ich in der Schule vier Mal "zwei", die niedrigste Note in der sowjetischen Schule.
  
   4.6. Die deutsche Sprache.
   Der Unterricht der fremden Sprachen begann in unserer Schule in der 5. Klasse. Man wurde Englisch und Deutsch gelehrt. Das wir in die deutsche Gruppe kamen, war einfach ein Zufall. Meine erste Lehrerin war Agnes Borisowna Sawoloka. Sie war eine sehr nette Frau und gewann schnell unsere Zuneigung. Ich erinnere mich noch jetzt an die ersten deutschen SДtze. "Anna badet im Meer. Sie ist ganz schwarz. Die Katze springt. Und so weiter". WДhrend des Krieges hЖrten wir viele deutsche WЖrter und Redewendungen. Dazu haben Efim und ich etwas vom JЭdischen mitbekommen (von unserem Opa). Darum hatten wir kaum Schwierigkeiten mit dem Deutsch. Besonderes war bei dem Deutschunterricht, dass wir russische LehrbЭcher benutzten, weil Agnes Borisowna Ukrainisch nicht kannte. Sie kam aus Sibirien. So blieb das fЭr alle nДchsten Jahre, weil unsere folgenden Lehrerinnen auch Ukrainisch nicht kannten.
  
  
   4.7. Die Sommerferien.
   Jede Sommerferien verbrachten wir mit Efim im Pioniercamp im Vorort von Kiew, der Pustshca-Wodica hieß. Dort gab es eine Kette von Teichen mitten in den prДchtigen KiefernwДldern. Wir wohnten in einfachen hЖlzernen HДusern und in großen Zelten. Die Toiletten, Duschen und Waschbecken wurden draußen ausgetragen. Der Esssaal im großen Holzraum diente uns gleichzeitig zum allgemeinen gesellschaftlichen Raum, wo die selbst gemachten und professionellen Konzerte und Versammlungen stattgefunden hatten. Es gab noch ein KЭchenhaus und einen Wirtschaftshof.
   In diesem Camp rasteten fast 200 Schulkinder von verschiedenem Alter.
   Jeder Tag begann mit einem Trompetensignal und einem Trommelwirbel. Alle rissen sich aus dem Schlaf und liefen in den Hof, um Gymnastik zu machen. Dann liefen die Freiwilligen ungefДhr eineinhalb Kilometer durch den Wald zum Teich, um sich zu erfrischen. Nach der Sportstunde begann der "Zapfenstreif", die so genannte "Lineika", wДhrend derer die Campfahne gehoben wurde. Uns wurde das Programm fЭr den bevorstehenden Tag mitgeteilt. Danach versammelten sich alle im Esssaal zum FrЭhstЭck. Es war sehr lustig und sehr laut.
   Die Tagesordnung war bunt und vielfДltig. Der Vormittag wurde meistens dem Baden und Sonnen gewidmet. Oft machten wir einige AusflЭge in der Umgebung zu Fuß oder mit dem Bus. Die Kinder waren sehr von den Pfadfinderspielen begeistert, von den Sportwetten.
   Nach dem Mittagessen war eine obligatorische Schlafstunde, die wir immer versuchten zu vermeiden. Nach der Zwischenmahlzeit begann der Zeit der verschiedenen Arbeitskreise. Tanz-, Schauspiel-, Malerei-, Bastelliebhaber konnten ihre Bestrebungen befriedigen. Am liebsten beschДftigte ich mich mit dem Basteln von Flugzeug- und Schiffsmodellen. Der Leiter des Kreises, der Jurij Semionovitsch hieß, brachte uns die "Geheimnisse" der Konstruktionen von Flugzeugen und Schiffen bei. Damit weckte er unser Interesse zum Flugzeug- und Schiffbau. Ihm verdanke ich meine Berufsauswahl. Wir bauten Modelle von verschiedenen Arten und GrЖßen, von den Heißluftballons bis zu Flugzeugen und Schiffen mit DЭsen- und Propellerantrieben. Jede Versuchsprobe mit den Modellen an dem Teich sammelte viele Strandbesucher und Bewohner des nachbarlichen Dorfes. Am spДten Abend trafen sich alle oft bei dem großen Lagerfeuer zusammen. Dort tanzte und sang man und erzДhlte sich interessante Geschichten und anderes.
   Jedes Jahr warteten Efim und ich auf die Sommerferien und freuten uns auf das Camp voraus.
  
   4.8. Sport.
  
   In unserer Schule begann jeder Tag mit Morgengymnastik. Außerdem hatten wir zweimal pro Woche Sportunterricht. Im Winter war das Skilaufen im Park oder Turnen im Sportsaal. Zudem trieb fast jeder SchЭler Sport. Viele Jahre spielte ich Handball in unserem Schulteam. Unser Team nahm in der Stadtmeisterschaft teil. Ein paar Mal gewannen wir den Titel. Diese Spiele brachten mir viel Spaß. In der 8. Klasse trat ich in den Sportverein "Spartak" ein. Dort war ich mit Leichtathletik beschДftigt. Wir prЭften unsere SportfДhigkeiten im Laufen, Springen und Werfen der Scheibe. Das Training war sehr hart, trotzdem kamen wir sehr gerne in das Stadion. Privat spielten wir auch Fußball und Volleyball. Jeden Winter laufen wir mit Schlittschuhen im Stadion "Spartak". Sport machte uns stark und munter. Bis jetzt dachte ich mit Dankbarkeit an meinem Sportlehrer Schkolnikow.
  
   4.9. Stalins Tod.
   Der grЖßte Eindruck hat auf uns die Nachricht Эber den Tod von Stalin gemacht. Stalin war fast 31 Jahre Staatsoberhaupt der UdSSR. Wir lernten seine Biographie, lasen unzДhlige Menge von BЭchern Эber seine Taten, wir sangen Lieder Эber ihm. Die offizielle staatliche Propaganda machte aus ihm einen Halbgott. Die Barbarei, die in unserem Land wДhrend seiner Herrschaft geschah und von deren wir damals wussten, stand fЭr uns in keiner Verbindung mit der Namen von Stalin. Das war ein PhДnomen, das spДter als Personenkult genannt wurde. Im MДrz 1953 war Stalins Tod fЭr die meisten Menschen und fЭr mich selbst ein schwerer Schlag. Alle liefen mit TrauerbДnden herum. Fast 4 Tage klang die Trauermusik. Dieser Requiem blieb mir in Gedanken bis heute. Die Trauerfeier wurde von Moskau aus live Эbertragen. Alle SchЭler und Lehrer versammelten sich im Aktensaal. Die Stimmung war betrЭbt und unsicher. Stalins Leiche wurde ins Lenins Mausoleum beigesetzt. Dann Begann den Zapfenstreif der MilitДrtruppen. Die bravourЖse Musik der Orchester wurde von uns als Befreiung von unserer Zerknirschung empfunden.
  
   4.10. Die Lehrer
   Mit großem Respekt erinnere ich mich an meine Lehrerinnen und Lehrern. Ich habe schon meine erste Lehrerin Vera Jeremejewna genannt. Sie begleitete uns bis zu der 3. Klasse. In der 4. Klasse kam zu uns Galina Iwanowna Sarantscha. Sie nahm ihre Aufgabe sehr ernst an und war sehr streng mit uns. Sie behandelte die SchЭler aber mit großer Achtung. FЭr ihr Lebenswerk wurde sie mit dem Lenins Orden ausgezeichnet. Ausgerechnet bei ihr bekam ich an einen Tag vier Mal die Note "zwei", aber ich nehme ihr das nicht Эbel.
   Seit der 5. Klasse hatten wir viele Lehrerinnen und Lehrer. Nicht alle blieben in Erinnerung. Den hЖchsten Respekt hatte ich vor dem Mathematiklehrer Iwan FЖdorowitsch Rjabtschitsch. Er kam zu uns gerade von der Armee, wo er als Hauptmann bei der Artillerie tДtig war. I.F. trug noch eine MilitДruniform. Seine wichtigsten Eigenschaften waren PЭnktlichkeit und Akkuratesse. Er forderte uns auf, jede mathematische Aufgabe ganz deutlich auszuschreiben. Chaos und Schlamperei gehЖrten nicht zur Mathematik. I.F. brachte uns nicht nur Mathematik bei, sondern auch seinen ganzen Stolz fЭr den Sieg im Krieg gegen der Nazis.
   Sergej Panteleewitsch Zawoloka, der Gatte von unserer Deutschlehrerin. Kam auch aus der Armee, genau gesagt von der Flotte. Er war ein sehr intelligenter Mann und war in die russische Literatur und in seine Frau einfach verliebt. Alle SchЭler waren von diesem Paar begeistert. Sie wohnten gleich in dem SchulgebДude und ihr Leben war stets unter unseren Augen. SpДter wurde S.P. in die SchulbehЖrde versetzt und beide verließen unsere Schule.
   Sein Nachfolger wurde Sawelij Isaakowitsch Spiwak. Er war ein begeisterter Kenner der russischen Literatur. Dazu hatte er die FДhigkeit, mit Jungs eine gemeinsame Sprache zu finden. Er fЖrderte bei uns alle Versuche, etwas selbst zu schreiben, ob Gedichte oder Prosa.
   Stephan Iwanowitsch war ein Unterrichtsleiter fЭr die 5. -7. Klassen. Das war ein kleiner, dicker, komisch aussehender Mann. Er unterrichtete uns in der Biologie. Jedes Mal kam er in die Klasse mit einem ganzen Haufen von BЭchern und mit einem Zeigestock. Einmal brachte S.I. eine besondere so genannte "mitschurionische" RЭbe. WДhrend des Unterrichts wurde diese RЭbe von einem unartigen Kerl Bondarenko weggepackt. S.I. entdeckte dieses "Verbrechen" und war empЖrt. Er raste zu Bondarenko mit dem Zeigestock. Bondarenko lief vor ihm weg. Er sprang Эber die SchulbДnke und verschwand hinter der TЭr. Nach diesem Ereignis begann S.I. jeden Unterricht mit dem Satz: "Bondarenko, geh raus! Ich bitte dich dringend darum!".
   Eugen Josipowitsch Schipowitsch - Erdkundelehrer. Er war sehr engagiert in der Geschichte der Erde. Mit ihm zusammen erforschten wir die Erdschichten an dem GelДnde des Ziegelwerkes, wo die Hydromonitore den Ton fЭr die Ziegelherstellung gewannen. Dort konnte man deutlich die verschiedenen Schichten in der Tiefe von Millionenjahren der Erdgeschichte anschauen. Wir fanden dort ungewЖhnliche Dinge, zum Beispiel die ZДhne von NashЖrnern und von Haien, den Stoßzahn von einem Mammut und andere эberreste. Alle unseren Funden schenkten wir dem Museum der Naturgeschichte.
   Mikita Jakowitsch Pawlik unterrichtete uns in der ukrainischen Sprache und Literatur. In seinem Fach war sehr kundig. Er war aber nicht sehr bei SchЭlern beliebt. Wir spЭrten bei ihm einen Hauch von Antisemitismus. WДhrend unserer Schuljahre wussten wir seine Lebensgeschichte nicht. Im Jahre 1994, als wir 40 Jahre des Schulabschlusses feierten und die Ukraine zu dieser Zeit schon ein unabhДngiger Staat war, verriet er uns sein Geheimnis. Als Ukrainer war er in jungen Jahren sehr national bewusst. Er nahm im Kreis der Geschichte der Ukraine teil und wurde als ukrainischen Nationalist verhaftet und fЭr viele Jahre in ein Konzentrationslager gesperrt. Von dort wurde er nach dem Kriegsende freigelassen. Mit einer solchen Vergangenheit hatte er keine Chance, eine Lehrerstelle zu bekommen. Zum GlЭck hatte er den Direktor unserer Schule in der SchulbehЖrde getroffen, der auf sich das Risiko nahm, einen ehemaligen HДftlingen als Lehrer einzustellen. Er gab sein bestes bei dem Unterricht, blieb aber im inneren ein Nationalist.
   Stephan Dmitrowitsch Trigolova - unser Schuldirektor und Lehrer der Chemie. Er war ein sehr harter Mann, ohne Gnade zu den SchЭlern oder den Lehrern. Alle hatten vor ihm großen Respekt und Ehrfurcht. Er hatte auch Schuld daran, dass ich keine Medaille bekam, trotz meinen guten Noten. Nach vielen Jahren trafen wir uns als beste Freunde. Mit ihm ist eine lustige Geschichte verbunden. Mein Nachbar an der Schulbank Vitja Rusakow brachte einmal ein StЭck Schwefel zur Schule mit. Ausgerechnet bei dem Chemieunterricht hatte er sie unter der Decke angezЭndet. Der stinkende Rauch ЭberfЭllte die ganze Klasse. S.D. entdeckte sofort den SЭndern und stellte ihn zur Rede. Der sagte, dass Schwefel vielleicht in BerЭhrung mit der Butter auf dem Butterbrot kam. Das sollte die SelbstentzЭndung ausgelЖst haben. S.D. war empЖrt: "Das sagt er zu mir - dem Chemiker!".
   Wasil Fedorowitsch Sadowenko - unser Chemielehrer in den 8. - 10. Klassen. Er war ein sehr barmherziger Mensch. Er war sehr gut zu jedem SchЭler, aber besondere Beziehungen hatte er zu meinem Freund O. Gerschunowitsch, der bei uns als Chemiegenie galt.
  
   WДhrend der Schuljahre passierten viele lustige und traurige Geschichten. Eine von denen ist folgende. WДhrend wir in der 6. Klasse lernten, tauchte plЖtzlich der Onkel von Efim, der Bruder seines Vaters, auf. Er wohnte in der Stadt Sverdlovsk und machte einen Besuch. Als Geschenk brachte er fЭr Fima eine prДchtige FЭllfeder von Parker, die mit einer goldenen Feder, mit rotem und grЭnem Perlmutt ausgeschmЭckt war. Wir dЭrften generell nicht mit FЭllfedern in der Schule schreiben. Trotzdem brachte Fima dieses Wunder zur Schule. Die FЭllfeder wurde von der Lehrerin der russischen Sprache Nadezhda Wasiljewna an Ort und Stelle "in einer grausamen Weise beschlagnahmt". Das rief einen heftigen Protest, in der ersten Reihe von Fima und mir, und dann von der ganzen Klasse auf. Dann fielen einige SchimpfwЖrter gegen die Lehrerin. Sie war empЖrt und verließ das Klassenzimmer mit der "verdammten" FЭllfeder. Als Folgen bekamen alle SchЭler schlechte Noten fЭr ihr Benehmen. Fima bekam in seinem Tagebuch einen Satz: "FЭr die Beleidigung der Lehrerin", in meinem stand: "FЭr die Hilfe dem Bruder bei der Meuterei!". Die FЭllfeder bekam Fima nach vier Jahren vom Schuldirektor zurЭck.
   Bronislawa Petriwna Kagan - meine Lehrerin fЭr Mathematik in den 8. - 10. Klassen. Sie schДtzte sehr Originaldenken der SchЭler. B.P. konnte einige arithmetische Fehler verzeihen, wenn jemand eine ungewЖhnliche LЖsung der Aufgabe fand. Unter uns entstanden sehr freundliche Beziehungen wegen der gemeinsamen Liebe zur Mathematik. Viele Jahre nach dem Schulabschluss hatte ich Verbindungen zu ihr. Mit ihr bastelten wir komplizierte 3-dimensionale Figuren aus Glas und durchsichtigem Plastik, die verschiedenen Aufgaben aus der Stereometrie schilderten. Nach 35 Jahren fand ich in der Mathematikklasse unserer Schule die Figuren, die ich gebastelt hatte.
   Neonila Korniiwna Trigolowa - unsere Klassenleiterin, die Lehrerin fЭr Geschichte und dazu die Ehefrau des Schuldirektors. Sie war nicht so viel beschДftigt mit der Geschichte und brachte uns lieber das edle Benehmen bei. Sie erzДhlte uns verschiedene Regeln von dem richtigen Essen und von der Behandlung der Frauen (unsere Klasse war ganz mДnnlich). Ich ums gestehen, dass diese Themen uns viel mehr interessierten, als trockener Lehrstoff.
   4.11. Die letzten Schuljahren.
   In unserer Schule lernten nur die Jungen. Die MДdchen lernten getrennt. In der 7. Klasse kamen zu uns einige Kinder aus dem Waisenhaus, unter ihnen fЭnf MДdchen. Den Kerlen sagten wir willkommen. Mit den MДdchen aber waren wir, unserer "MДnnlichkeit" wegen, ganz anders. Es hat einen sehr großen LДrm gegeben und der Schuldirektor musste aufgeben. Alle MДdchen kamen in eine andere Klasse. So blieb unsere Klasse bis zum Schulabschluss rein mДnnlich.
   Nach der 7. Klasse verließen uns viele unserer Freunde, die in die Arbeiterausbildung gegangen sind. Statt vier Klassen blieben nur noch zwei. Jetzt wurde es ernst mit dem Lernen.
   Die meisten SchЭler strebten, nach dem Schulabschluss studieren zu gehen. Darum war unsere Motivation zum Lernen außer bei einigen wenigen SchЭlern groß genug. Einige SchЭler, die frЭher sehr schwache Kenntnisse hatten, machten plЖtzlich sprunghaft große Fortschritte im Lernen. So z.B. Alexander Kiritschenko wurde einer von den besten Kennern der Mathematik und bekam zur Recht die silberne Medaille bei dem Schulabschluss.
   In den drei letzten Jahren erlernten wir verschiedene FДcher - die Sprachen (Ukrainisch, Russisch, Deutsch), Literatur (ukrainische, russische und anderen VЖlker der UdSSR in ukrainischer эbersetzung), Mathematik, Physik, Chemie, Geschichte und Gemeinschaftskunde, Geographie, Biologie, Logik und Psychologie, das technisches Zeichnen. Die meisten FДcher wurden von Lehrerinnen und Lehrern unserer Schule unterrichtet, einige aber kamen von außen. Besonders schwer war es einen Physiklehrer zu finden. Darum mussten wir in zwei Schichten unterrichtet werden.
   Es gab viel zu tun, besonders viel zu lesen. Sehr anstrengend waren literarische Aufgaben. Bei Mathematik, Physik und Chemie hatte ich kaum Schwierigkeiten.
   Jedes Jahr legten wir PrЭfung in 4-5 FДchern ab. Man musste gut vorbereitet sein, um alles in Ordnung zu bringen. Das verlangte von uns viele MЭhe. Trotzdem machte ich nicht nur Hausaufgaben. Wir trieben Sport, machten in den verschiedenen Arbeitsgemeinschaften (Mathematik, Deutsch u.a.) mit. Teilnahme im Schulchor war ein absolutes Muss.
   Je nДher der Schulabschluss kam, desto Жfter besprachen wir unsere kЭnftigen Berufe. Seit meiner BeschДftigung mit dem Modellbauen von Schiffen legte ich mir fest, einen Schiffbauingenieur zu werden. In meiner Entscheidung wurde ich noch einmal in einer romantischen Weise befestigt. In der 10. Klasse waren wir vom Film "Unerledigte ErzДhlung" fasziniert. Dort ging es um ein tragisches Schicksal eines Schiffbauingenieurs und um große Liebe zwischen ihm und einer дrztin. In den Hauptrollen spielten sehr berЭhmte KЭnstlern Elena Bistritskaja und Nikolaj Kuznezow.
   Fima wollte gerne Bauingenieur zu werden. Er zeichnete und malte sehr gut. Das wДre nЭtzlich bei den ArchitektenentwЭrfen.
   Erst mussten wir aber die Abschlussexamen Эberstehen. Wir wurden examiniert in ukrainischer und russischer Literatur (schriftliche Verfassungen fЭr ein angegebenes Thema), schriftliche mathematische Aufgabe und zwei mЭndlichen Examen in Physik und Chemie. Ich bekam die hЖchsten Noten in allen FДcher außer in russischer Literatur, dort wurde mir nur eine "vier" ausgestellt. Fima hatte die AbschlussprЭfung auch gut bestanden.
   Den Festakt der эbergabe der Reifezeugnisse fand in dem Schulsaal statt. Danach tanzten wir bis zum nДchsten Morgen. Dann gingen alle Absolvierten zur Uferpromenade des Dnepers, um den Sonnenaufgang zu begrЭßen.
    [] Weil uns das Festmahl in der Schule untersagt wurde, trafen wir uns am nДchsten Tag im Hausgarten eines unseren MitschЭlers: Juri Musitschenko. Dort feierten wir bis in die tiefe Nacht. Alle waren begeistert, dass Schule zu Ende war, und blickten hoffnungsvoll in ihre Zukunft.
   Fima und ich bekamen von unserer Nachbarin Lisa Reigorodetskaja eine Einladung zum Fest des Schulabschlusses in ihre Schule, wo Эberwiegend die MДdchen lernten. Dort erlebten wir noch mal das ganze Programm inklusive des obligatorischen Sonnenaufgangs.
   Nach dem Rausch der feierlichen Woche begannen fЭr uns die harten Tage der Vorbereitung zum Institut.
   Ich hatte Anfragen an drei Hochschulen Эber meinen Traumberuf gesendet - nach Leningrad, Nikolajew und Tallinn. Die Antwort war nur aus Tallinn von dem Polytechnischen Instituts gekommen. In sehr hЖflicher Weise wurden die Bedingungen fЭr die Annahme und die Perspektiven des Instituts geschildert. Ich entschied mich, meine Unterlagen nach Tallinn zu senden, um mich an der SchiffbaufakultДt zu bewerben. Efim schickte seine Unterlagen in die BaufakultДt in demselben Institut. Unsere Eltern stimmen dem zu. Die Entscheidung, uns 2000 km von Zuhause wegzuschicken, war fЭr unsere Eltern nicht leicht. Trotzdem sie akzeptieren unsere Meinung und sahen dazu grЖßere Chancen fЭr den Erfolg in Tallinn als in Kiew wegen der antisemitischen AtmosphДre in den heimischen Hochschulen.
  
   FЭr die PrЭfung in Tallinn hatten wir ein großes Problem. In unserer Schule wurden alle FДcher außer Russisch in der ukrainischen Sprache unterrichtet. In Tallinn hatten wir nur die Wahl, in russischer oder estnischer Sprache die PrЭfungen zu erledigen. Darum mussten wir Mathematik, Physik und Chemie in Russisch beherrschen. Wir besorgten uns russische LernbЭcher und begannen hart zu arbeiten. Die ganze Terminologie, die Formulierungen der Gesetze, die Beweise fЭr die Theoreme - alles musste in Russisch umgestaltet werden.
   Ganz unerwartet bekam ich einen Brief, dass es in diesem Jahr keine Annahme an der SchiffbaufakultДt gibt. Ich durfte mich an eine andere FakultДt bewerben. Weil meine Unterlagen schon in Tallinn gewesen waren, wurde ich gezwungen, mich an die MaschinenbaufakultДt zu bewerben. Das war fЭr mich ein großer Schlag. Trotzdem gingen unsere Vorbereitungen fЭr die Examen weiter.
  
   4.12. Im Tallinn.
   Endlich saßen Fima und ich im Zug, der uns nach Leningrad bringen sollte. Unterwegs schmiedeten wir die PlДne unserer Zukunft. Die Stimmung war perfekt, obwohl ein bisschen Angst vor dem unbekannten Leben blieb. Am Bahnhof wurden wir von unseren Verwandten, Tante Anjuta und Onkel Mischa, in die Arme genommen. Einen Tag verbrachten wir in ihrer Familie. Wir lernten unsere Cousinen Tanja und Raja kennen. FЭr viele Jahre wurde ihre Familie mein sicherer Zwischenhalt bei dem Pendeln von Tallinn nach Kiew und zurЭck. Am Abend fuhren wir im Zug nach Tallinn.
   Der erste Eindruck von Tallinn - die mДchtigen TЭrme und WДnde der Altstadt. Sie regten sich Эber dem grЭnen HЭgel empor. Die Menschen sprachen estnisch. Wir verstanden kein Wort. Auf dem Hauptbahnhofsplatz nahmen wir ein Taxi und fuhren zur Halbinsel Kopli, wo das Polytechnische Institut lag. Dort in der Anmeldestelle erfuhr ich eine ganz unerwartete Neuheit - die Annahme an der SchiffbaufakultДt ist neu im Takt. NatЭrlich Эberschrieb ich mein Anmeldeformular. Jetzt musste ich als Abiturient der SchiffbaufakultДt die PrЭfung in den 6 FДchern (Russische Literatur schriftlich und mЭndlich, Mathematik, Physik, Chemie und Deutsch - alle mЭndlich) Эberstehen. Fima als Bewerber fЭr die BaufakultДt musste PrЭfung in den 5 FДchern machen (ohne Chemie). Wir bekamen vorЭbergehende PlДtze im Studentenheim in der Altstadt, neben dem Dom und der Republikanischer Bibliothek. In unserem Zimmer wohnten 8 Abiturienten aus verschiedenen StДdten und Republiken der UdSSR. Wir waren fЭr einander Konkurrenten. Trotzdem waren die Beziehungen unter uns sehr freundlich. Erst mal lebten wir ohne elterlicher Schutz und Hilfe. Wir mussten nicht nur lernen, sondern auch um uns selbst kЭmmern. Außerdem lernten wir das ganz neue Leben in Estland kennen. Unsere ersten EindrЭcke hatten wir in einem langen Brief an unsere Eltern geschildert. UngewЖhnlich waren fЭr uns die wilden Tauben, die von der Hand gerne Futter nahmen, die KДsten mit Milch, die vor den LДden frЭh morgen ausgestellt wurden, die so genannten "Piimabar" - eine Milchkneipe mit einer reichlichen Auswahl an Milchgerichten. Alles war ganz anders, als in Kiew.
   Fima und ich hatten PrЭfung gut Эberstanden. Fima bekam 23 Punkte aus mЖglichen 25, ich - 29 aus 30. Wir beide wurden als Studenten angenommen. Alles entsprach unseren WЭnschen. Jetzt begann fЭr uns das Studentenleben. Unsere Schuljahre waren vorbei.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   3. Мои детские и школьные годы
   (перевод с немецкого).
  
  
  
  
  
  
  
  
   МОИ ДЕТСТВО И ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ.
  
   1. Предисловие.
   Я живу теперь в Германии, хотя рожден в Советском Союзе. Мой родной язык русский, но пишу эту книгу на немецком языке. Самая важная причина для этого та, что мой внук немецкий язык лучше понимает, чем русский. Мои воспоминания написаны для него. Вероятно, мой опыт может быть полезен для него.
  
   2. Детство.
   Мои воспоминания о жизни перед 2 мировой войной туманны и фрагментарны. Перед моими глазами стоит наша маленькая комната, где мы жили втроем с родителями. Справа от двери стояли две кровати - родителей и моя, слева - малый кухонный столик и платяной шкаф, диван и книжная этажерка, под которой я прятал свои игрушки. Между двумя окнами стоял буфет с зеркалом, которое отражало всю комнату и бесконечно завораживало меня.
   Я вспоминаю визиты моих бабушки и дедушки (родители моего отца). Они привозили мне высохшие корки хлеба и соленые огурцы, которые были для меня лучшим лакомством. Время от времени приходил к нам домашний врач в связи с моей астмой. Ужасные приступы с сильным кашлем и нехваткой воздуха были очень мучительны.
   На полу я играл охотно с моими игрушками, большей частью автомобилями, танками и солдатиками. "Храбро" сражался я с "фашистами" (я думаю, это был отклик на гражданскую войны в Испании).
   Еще одна картина перед глазами. Я сижу на подоконнике и ем тюльку с зеленым луком. Во дворе играет духовой оркестр. Это был "субботник" на строительстве соседнего дома. Я вспоминаю мои детские ясли. Тогда я сломал себе ключицу, когда упал с катальной горки.
   Мои родители были еврейского происхождения, но нерелигиозны. У нас дома мы говорили по-русски. Поэтому я почти не понимал "идиш". Мои бабушки и дедушки с обеих сторон были верующими евреями и говорили друг с другом на "идиш". Я вспоминаю об одном празднике. Вероятно, это была Пасха. Вся семья сидела у торжественного стола. Мой дед читал молитву. Я не понимал ни слова. Если я спрашивал его: " Что ты рассказываешь, дедушка? ". Он отвечает мне хитро: "Сказку о Красной шапочке!". Все смеялись, я тоже.
   Когда я был 3-летний, мы поехали в Чичельник, где моя тетя Анюта с семьей (ее муж Исаак и сын Фима) и мой дед Борух (с маминой стороны) проводили отпуск. Там я познакомился с двоюродным братом Фимой. Тогда я не мог знать, что мы будем тесно связаны с Фимой на всю жизнь. Больше всего мне нравилось кататься в бричке со старым и симпатичным кучером Макаром, что доставляло нам обоим много радости. Встретился я с Фимой в следующий раз только в 1941 году после начала войны.
   Я совершенно отчетливо вспоминаю начало войны. Это было в воскресенье. Мои отец и мать были дома. Внезапно вбегает соседка в нашу комнату и кричит: " Война! Война с Германией! Сегодня в 12 часов будет говорить Молотов!". Мой отец, как военнообязанный, сразу пошел в военкомат. Мама и я сопровождали его. Там мы распрощались с отцом на два долгих года.
   Мы остались вдвоем в Киеве. В Киеве жили также отца родители - мои дедушка Мойше Исаакович и бабушка Ева Соломоновна Молдавские.
   Уже перед войной стало известным, что нацисты в Германии самым жестоким способом преследовали евреев. Когда опасность захвата Киева приближалась, мама, конечно, хотела уехать. Но она все время откладывала отъезд, так как мы не имели еще никакой связи с отцом, который был в действующей армии на фронте. Кроме того, мама никак не могла убедить родителей отца, уехать с нами. Мой дед не доверял слухам о зверстве нацистов. Он говорил, что в 1918 году, когда Германия оккупировала Украину, немецкие солдаты были довольно лояльны к евреям.
   В июне и июле мы испытали ужасные бомбардировки. В середине июля в 1941 было уже почти невозможно выехать из города. Моя мать решалась на отъезд на барже. К сожалению, она не смогла убедить моих бабушку и дедушку, ехать с нами. Они остались в Киеве и в конце сентября 1941 были расстреляны немцами в Бабьем Яру.
   Так начинались для меня самые трудные военные годы.
  
  
  
   3. Военные годы.
  
   Баржей мы медленно плыли по течению Днепра. Баржа была переполнена людьми. Больше всего это были женщины с детьми и старики. Еды и питьевой воды едва хватало. Иногда судно делало остановку, чтобы заправиться. Тогда все пытались раздобыть немного продуктов и воды на берегу. На корме баржи был туалет, сколоченный из досок. Перед туалетом стояла постоянно длинная очередь людей. В пути мы проходили под многими мостами, которые подвергались сильным бомбардировкам немцев. Некоторые бомбы падали поблизости от нашей баржи. Однажды одна женщина была засыпана в туалете взрывной волной. Но она была вытащена из-под обломков невредимой. Ужасное и смешное шло рядом.
   Поездка по реке продолжалась почти неделю. Потом нас пересадили в открытые железнодорожные вагоны (без кровли) и отправили на Северный Кавказ. Погода была ужасная, моросило беспрерывно. Я вспоминаю, как мама защищала меня от дождя собственным телом. Кроме этого были ужасные бомбардировки узлов железной дороги. При каждой воздушной тревоге мы бежали из вагонов в открытое поле, чтобы искать там защиту. После отбоя мы собирались снова в поезде, чтобы далше ехать. Особенно ужасную бомбардировку мы пережили поблизости железнодорожной станции Синельниково.
   Наконец мы прибыли к цели поездки. Там распределили всех людей среди местных жителей. Моя мать и я очень любезно были приняты семьей одной крестьянки . Борщ, который сварила наша хозяйка для нас в русской печи, остался в моей памяти и на моем языке навсегда. Впервые за две недели спали мы в кровати и имели крышу над головой.
   Но это пристанище было только временным. Мама должна была принять тяжелое решение, куда мы должны были ехать дальше. В городе Осипенко (теперь Бердянск) жила семья сестры моей матери Анюта с моим дедом Борухом. Ее муж должен был, как военнообязанный врач, идти в армию. Тетя была очень больна и не могла обеспечивать семью. Это доставляло моей матери много забот. Поэтому она решила ехать в Осипенко. Снова мы были вдвоем в дороге в ж-д вагоне. После нескольких дней пути мы прибыли в Осипенко.
   Там мы прожили только несколько спокойных дней. Дядя Исаак (муж Анюты) был призван в армию. Вся семья могла теперь надеяться только на силы моей матери (два пятилетних мальчика, восьмидесятилетний старик и больная тетя Анюта). После нескольких недель снова существовала опасность оказываться в руках немцев, так как они приближались к городу. Спешно бежали мы на рыбацком судне через Азовское море в Ейск. Попутно пассажиры и экипаж испытали ужасный шторм, который наш корабль чуть было не опрокинул. Это было счастьем, что мы в живых оставались.
  
   3.1. Урюпинск
  
   От Ейска ехали железной дорогой в Сталинград. Там было центральное отделение для эвакуированных. По пути нас ссадили с поезда на железнодорожной станции Тихорецкая из-за инфекционного заболевания (скарлатина) двоюродного брата Фимы. Он был доставлен с т. Анютой в больницу. Мы втроем, моя мать, дедушка и я, должны были жить 3 недели в зале на вокзале. После того, как Фима выздоровел, мы прибыли в Сталинград. Там нам предписали ехать в Урюпинск (Сталинградская обл.).
   После испытанных мытарств наша жизнь в Урюпинске показалась нам довольно спокойной. Моя мать была определена сразу как экономист в школу младших командиров. Мы получили большую комнату на пятерых. В комнате стояли три кровати, большой обеденный стол, платяной шкаф, кухонный стол с тумбой. Еще была печь с плитой, для варки и обогрева комнаты. Фима и я не имели собственных кроватей и спали с нашими матерями вместе. Тетя Анюта была очень больна и не могла работать. Поэтому она наблюдала за нами. Дедушка был стар, но довольно бодр. Он помогал тете с домашними работами.
   Фима и я начинали учиться читать и писать. Тетя Анюта руководила нашими занятиями. После нескольких недель мы читали и писали довольно свободно. Кроме того, мы учили также кое-что из математики (сложение, вычитание, умножение и деление).
   Через пару месяцев моя мать получила для нас два места в детском саду. Его посещали мы до нашего отъезда из Урюпинска.
   Тетю Анюта и мама снова и снова пытались найти наших отцов. Первое письмо прибывало от моего отца. Он узнал в центральном отделении для эвакуированного в Сталинграде наш адрес. В этом письме он отображал весь свой военный путь. Сначала был отец в пехоте на западной границе. Он участвовал в ужасном отходе Красной армии в 1941, но не был ранен. Он спрашивал, знаем ли мы об участи его родителей что-то. К этому времени нам была неизвестна их ужасная судьба.
   Вскоре получила также тетя Анюта письмо от дяди Исаака. Он, как врач, был направлен в эпидемиологический отряд. Эти письма приносили нам приподнятое настроение и гордость за наших отцов. Мы писали им письма на фронт, и в том числе наши упражнения по математики.
   Впрочем, жизнь в Урюпинске была очень тяжелой. Продукты были строго нормированы. Мы получали продуктовые карточки на хлеб, жиры, сахар, одежду и так далее. Каждый, кто не работал (старики, дети, больные) получали только 300 граммов хлеба в день, служащих - 600 граммов. Мы должны были отдавать наши детские продуктовые карточки в детский сад. Поэтому наши мамы делили свой хлеб с нами. Нельзя говорить, что мы испытывали настоящий голод в Урюпинске, но недостаток в питание был большой. О фруктах или овощах не было и речи. Кроме того, пришла зима. Мы получали слишком мало дров, чтобы нормально обогревать комнату. Поэтому мы страдали в квартире от постоянного холода. Зима 1941/1942 была очень жестокая. Было тяжело из-за сильного мороза добираться в детский сад. Фима и я мечтали ездить в детский сад на санях, оборудованных большой корзинкой с окнами. В детском же саду было тепло и уютно.
   Из этой зимы я вспоминаю праздник Нового Года в школе командиров, где моя мать работала. Там была елка, Дед Мороз и маленькие подарки со сладостями. И было очень, очень тепло. Так проходила зима 1941/1942.
   К этому времени было очень напряженное положение на фронтах. Наступление немецкой армии продолжалось. Наш город Киев был занят уже давно немцами. Немецкий вермахт двигался далее на Восток. Большое воодушевление и мужество принесло всем сообщение о двух тяжелых поражениях немцев под Москвой. Красная Армия и вермахт все время сталкивались в кровавых схватках.
   В феврале 1942 мы получили ужасное сообщение - отец Фимы был убит в битве под с городом Изюм. Он в составе авангардной группы наткнулся на минное поле. Это написал нам его друг. Официальное подтверждение мы получили только через 2 года. Это было ужасным ударом для нас всех, особенно для тети Анюты. Ее сердце не могло вынести эту боль. День ото дня состояние ее здоровья становилось все более плохим.
   С приближением лета все больше обострялась борьба за Сталинград. Немецкая авиация начинала сильные бомбардировки Сталинграда. Немецкая армия придвигалась все ближе. Снова стал вопрос об эвакуации. Моя мать решила ехать в Казахстан, где жил брат маминой подруги. Мы все подготовили к отъезду. Внезапно у тети Анюты случился инфаркт и она умерла через несколько дней в больнице. Фима стал сиротой. Он был принят мамой как мой приемный брат в нашу семью. Вскоре после похорон тети Анюты мы уехали в Казахстан.
  
  
   3.2. Казахстан.
  
   Я совершенно не помню поездку в Казахстан. Сначала мы прибыли в Алма-Ата - столицу Казахстана. Оттуда мы поехали в Узун-Агач - большую деревню, удаленную на 60 километров от Алма-Ата. Мы поселились в маленьком глинобитном домике на рыночной площади. Там была только единственная комната с малым единственным окном. В комнате имелась печь для обогрева и варки. В середине стоял деревянный столб, который подпирал весь потолок.
   Мы спали на трех топчанах из досок, Фима и я в одной постели.
   Несмотря на плохие жилищные условия, первое впечатление от Узун-Агача для нас, детей, было просто великолепное. Мы видели экзотических животных, которые можно было видеть ранее только в цирке или в зоопарке (верблюды, ослы). Бегали вокруг различные домашние животные (собаки, кошки, свиньи, козы и др.). Местные жители носили очень пеструю национальную одежду. Вокруг поднимались высокие заснеженные горы. Но в деревне было очень жарко. Это было лето. Деревья, не только в садах, но и на улицах, были щедро увешаны плодами. Яблоки, груши, абрикосы в изобилии. После суровой жизни в Урюпинске все выглядело, как рай земной. Особенно пестрой была картина воскресного рынка. Продавцы хвалили громко товары, на земле лежали красные, зеленые, желтые кучи фруктов и овощей. На стойках лежали мясо, рыба, хлебные лепешки, сухофрукты (инжир, изюм, урюк), фляги с молоком и кумысом. Местные женщины и мужчины разъезжали верхом на лошадях, ослах и верблюдах. С удивлением мы наблюдали, как казахи пили чай без сахара но с луком. На рыночной площади мы встречали известного человека Казахстана - акына (народного поэта) Джамбула Джабаева. Жил он недалеко от Узун-Агача и приезжал почти каждое воскресенье на рынок петь для людей песни и сказания. При этом он играл на домре - струнном инструменте.
   Моя мама начала работать, как руководитель планового отдела кожевенного комбината. Фима и я пошли в детский сад. Наш дедушка помогал маме в домашнем хозяйстве. К нашей семье "принадлежала" также свинья по имени Машка, которую мы получили как новорожденного поросенка для выращивания. Поросенком занимался большей частью дедушка.
   Наш двор использовался шестью семьями. Там стояли 6 больших куч торфяного брикета, которые были предназначены для отопления зимой. Как топливо для приготовления еды был саксаул, разновидность искривленных деревьев, и кур ай - разновидность полыни, которые росли в степи и пустыне. Летом мы не топили печь в комнате, но использовали печь во дворе. Там бегало много детей. Большинство детей, особенно местные, были черноволосые, я же был по настоящему рыжим. Из-за этого меня дразнили другие дети. Это мне было очень неприятно и страшно обижало. Фима сочувствовал мне и хотел помочь. Однажды он взял пепел из печи и обмазал им мою голову. Я стал вдруг черно-серо-волосым. Мы оба очень гордились этим результатом. Совершенно иначе реагировал наш дедушка. Он отлупил нас жестко.
   В эти времена очень трудно было раздобыть спички. Это была настоящая проблема, огонь в печи разжечь. В деревне жили несколько корейцев, которые постоянно сохраняли огонь в печи. Мы брали у них горящие угли каждый раз, когда надо было разжигать огонь.
   Я вспоминаю о двух событиях, о пожаре и о побеге двух быков.
   Жители в деревне сохраняли саксаул и кур ай на чердаках. Кровли были покрыты соломой. Однажды загорелся курай у нашего соседа. В несколько минут весь дом был в огне. При этом существовала большая опасность переноса пожара на другие дома. Мужчины нашего двора влезли на крышу, чтобы защищать дом от искр. Все дети были напуганы и одновременно возбуждены таким большим пожаром. Прибыла добровольная пожарная команда с лошадьми, бочками воды и насосами. Владельцы дома и соседи выбрасывали различные предметы, мебель, одежду, посуду и т.п. В конце концов, удавалось людям победить огонь. Однако дом был сожжен полностью.
   В деревне были известны два быка. Это были невероятно большие, совершенно черные и довольно дикие животные. Если они паслись на лугу, люди боялись приближаться к ним. В носу они носили огромные железные кольца, которыми приковывались в коровнике. Однажды мы услышали громкие крики во дворе. Фима и я быстро выскочили на двор. Там неистовства ли оба быка. Сначала раскидали они кучу торфа. После этого животные разрушили печь и повредили угол дома. Много соседей прибыло нам на помощи. Все мужчины были снабжены палками или вилами. Они выгнали быков со двора на улицу и гнали их до самого коровника. Быки были, как обычно, посажены на цепь.
   При относительно спокойной жизни в Узун-Агаче все же с нетерпением ждали каждый день сообщений о положении на фронтах. К этому времени происходила самая важная битва войны в Сталинграде, где немецкая армия потерпела жестокое поражение. Затем началось тотальное наступление Красной армии. Летом в 1943 произошла еще большая битва при городах Курск и Орел. Это было самое большое танковое сражение 2 мировой войны. После него Красная Армия вышла к Днепру. Приближалось освобождение Киева, которое мы, киевляне, с нетерпением ждали.
   В Казахстане мы получали письма от отца. В одной военной операции он был тяжело ранен и доставлен в госпиталь. Там он провел почти месяц. После выздоровления был переведен из пехоты помощником командира санитарного поезда. Поезд курсировал от фронта в Сочи, где размещалось много госпиталей. После двух военных лет он получил отпуск, чтобы посетить семью. Мы с нетерпением ждали его. До сих пор Фима называл мою маму только тетей. Теперь он с гордостью рассказывал нашим друзьям, что приезжает с фронта отец. Он начал его уже в отсутствии называть отцом. После его приезда он стал называть и маму "мамой". Так мы стали настоящими родными братьями
   Перед отпуском отец собрал немного продуктов из военного рациона, чтобы поддержать нас. В пути его обокрали воры и он прибыл к нам с пустыми руками. Это нас нисколько не смутило. Мы гордились нашим отцом. У нас дома собиралось много людей, которые хотели знать кое-что о положении на фронте или что-либо о родных или знакомых.
   Отец обещал нам, что после освобождения Киева он нас как можно скорее вызовет из Казахстана. После он вернулся к месту службы.
   А жизнь в Узун-Агаче становилась день ото дня труднее. Приехало много эвакуированных и начались трудности с продуктами. По нашим продовольственным карточкам мы получали хлеб не каждый день. От прежнего "рая" не осталось и следа. Теперь мы узнали, что такое настоящий голод. Кроме того власти привезли тюрьмы из оккупированных областей. Арестантов не могли содержать, их просто отпустили на волю. Вследствие этого поднялась волна преступности, особенно воровства и разбоев. Положение затруднялось еще эпидемией тифа.
   Отношения между местными и эвакуированными стали напряженными. Однажды на рыночной площади началась настоящая резня, которая продолжалась три дня. Были убитые и раненые. Только большими усилиями удалось милиции добиться спокойствия.
   Но вопреки всем трудностям было бодрое настроение. Все надеялись на конец войны. В Узун-Агаче мы получили радостное сообщение об освобождении Киева. Одновременно стала известна ужасная участь евреев Киева, а вместе с ними и моих бабушки и дедушки. За три дня сентября 1941 были убиты 33.000 евреев в Киеве в Бабьем Яру. Это оставило глубокий след в моей душе. Много лет преследовал меня ужасный сон, в котором я, как еврей, расстреливался немцами.
   Поздней осенью 1943 года отец выслал нам разрешение, выехать в Краснодар. Началось возвращение в Киев.
   Мама проделала всю необходимую подготовку к отъезду. Сначала была принесена в жертву наша Машка. От нее мы получили примерно 40 килограммов мяса. Оно было частично закопчено для длинного пути. Мы убрали урожай с нашего огорода. Кукуруза была нашим урожаем. Ее мы смололи на муку. Впервые в течение многих месяцев мы могли достаточно поесть. Мама варила большей частью мамалыгу, разновидность каши из муки кукурузы, с мясом. У нас было мало вещей. Поэтому мы не нуждались в долгих сборах. Отец прислал нам своего ординарца, чтобы он нас сопровождал в пути. Незадолго до Нового Года мы выехали в Краснодар.
  
   3.3. Краснодар.
  
   Путь в Краснодар был достаточно авантюрным. В военное время не была простой простая поездка железной дорогой. Мы должны были делать много пересадок. Бескрайние очереди военных и цивильных граждан стояли к билетным кассам. Каждая пересадка могла длиться 2-3 дня. Но не с ординарцем отца. Его фамилия была Махер. И он полностью соответствовал своей фамилии. Без задержек обеспечивал он ж-д билеты, находил правильный поезд, кипяток на остановках, помогал нам нести вещи. Короче говоря, без больших трудностей доставил нас Махер в Краснодар.
   К этому времени многие санитарные поезда, в том числе и поезд папы, имели, базу в Краснодаре. Как раз в день нашего прибытия он имел длительную остановку в Краснодаре. Мы попали непосредственно в руки отца. Он привел нас в поезд. Это был канун Нового Года и экипаж и больные поезда подготавливались к празднику. Праздновали шумно и весело. К нам было обращено наибольшее внимание. Мы были усыпаны подарками, апельсинами, мандаринами, печеньем, конфетами, шоколадом и др. Фима и я были как во сне.
   Два дня жили мы в санитарном поезде. Отец, мать, и мы, дети, спали в купе отца, дед в купе начальника поезда.
   Отец показывал нам поезд, знакомил с медиками и раненым. Все было необычно для нас и неожиданно.
   Папа нашел в Краснодаре для нас комнату в доме одного армянина. Мы переехали из поезда в эту квартиру. Отца увез его поезд. Мы остались в Краснодаре. Мать получила место на обувной фабрике соответственно своей специальности. Фима и я посещали детский сад. Дедушка оставался дома и помогал по дому.
   С самого начала мы рассматривали наше присутствие в Краснодаре, как временное. Мы стремились вернуться в Киев. Это было временем оптимизма. Красная армия вела беспрерывно наступление на всех фронтах. Почти каждый день производились салюты в честь различных воинских соединений.
   Все же жизнь в Краснодаре была довольно суровой. Строго рационировались продукты. Незадолго до нашего приезда город был освобожден от немцев и нес на себе еще следы войны. Много улиц были перегорожены противотанковыми рвами. Там оставались только узкие тропинки для пешеходов. Если шел дождь, эти пути становились непроходимыми. Однажды я потерял мой галош в этом болоте и не мог его вытащить.
   Вскоре после нашего прибытия заболел тяжело дедушка. У него образовались на ногах неизлечимые язвы. Он был уже довольно стар и силы его после всех мытарств подходили к концу. Через несколько дней он умер и был похоронен в Краснодаре.
   В Краснодаре мы услышали в первый раз Гимн Советского Союза. 23 февраля мы праздновали в детском саду день Красной Армии и Флота. Праздник был обозначен военной темой. Я исполнял роль бомбардировщика, который бросал на немцев бомбы. Я швырял на пол строительные деревянные кубики, а наша музыкальная руководительница делала очень громкие аккорды, изображая взрывы.
   Однажды маме позвонили с проходной и сказали, что ее ожидает какой-то военный. Возле вахтера стоял офицер с огромной буханкой хлеба. Это был муж маминой сестры Муня. Он оказался в командировке в Краснодаре и узнал наш адрес. Дядя Муня сообщил нам, что две сестры мамы Кука и Хонця были расстреляны немцами в Ростове вместе с детьми.
   Отец посещал нас несколько раз, когда поезд делал остановку в Краснодаре. Каждый раз это был для нас настоящим праздником.
   В апреле 1944 мама получила разрешение ехать в Киев. Ее обувная фабрика, на которой она работала перед войной, уже действовала и нуждалась в сведущих людях.
   Мы ехали втроем в Киев. В Москве мы должны были делать пересадку. Это был первый большой город, который мы увидели с начала войны. Москва произвела на нас большое впечатление, вопреки всем ограничениям военного времени.
  
   3.4. Снова в Киеве.
  
   Мы возвратились в Киев в мае 1944 года. Сначала наша семья не имела никакого жилья, поэтому мы жили с семьей моей тети Эти несколько недель в маленькой комнате (около 12 кв. м) 6 человек вместе. Мама поступила на работу в плановый отдел 4 обувной фабрики, как заместитель начальника отдела. Она получила разрешение занять одну комнату в трехкомнатной квартире нашего бывшего дома. Весь дом был наполовину разрушен. Здание стояло без отопления, во многих окнах не хватало стекол. От прежних жителей практически никто не остался. Все квартиры во время немецкой оккупации были полностью разграблены. В нашей прежней комнате мы нашли только картонного елочного зайца.
   Сразу после нашего прибытия мама пыталась кое-что узнать об участи родителей отца. В доме жили совершенно чужие люди. Они не знали ничего о моих бабушке и дедушке. В квартире не осталось никакого следа от них. Все было вероятно разграблено. Соседи рассказали только, что родители папы вместе с другими еврейскими соседями были собраны немцами и местными полицейскими в колонну и угнаны. Очевидно, они были в сентябре 1941 года вместе с другими евреями Киева расстреляны в Бабьем Яру. 100000 человека (кроме евреев также военнопленные, коммунисты, партизаны, цыгане и другие) были убиты немцами с сентября 1941 года вплоть до освобождения Киева в этом месте.
   В 1944 году состоялся судебный процесс против высших немецких властей, ответственных за эти злодеяния в Киеве. Все обвиненные были присуждены к смертной казни через повешение. Исполнение приговора проводилось открыто на площади Богдана Хмельницкого. Я лично не видел этой казни. Но рассказы очевидцев ввергли меня в ужас. Я не имел никакого сомнение в том, что эти люди были виновны и заслужили самую суровую кару. Но я не мог поверить, что наши советские солдаты участвовали в такой жестокой казни. То, что по моим понятиям было присуще нацистам, не должны были бы делать наши солдаты. Я был тогда еще 8-летний и не мог ясно определить мои чувства.
  
   В нашей квартире жили кроме нашей семьи еще две женщины с детьми, воспитательница детского сада Иза Назаровна с дочерью Светой и вахтерша детского сада Райгородецкая с дочкой Лизой. Обе девочки были с нами одногодки, нам всем было по 8 лет.
   Для восстановления нашего дома требовалось многое сделать. Все жители участвовали в этой работе. Но основную часть работ выполняли пленные немцы и мадьяры. Только после двух лет работы был наш дом восстановлен. Поэтому к первой зиме необходимо было хорошо подготовиться. Мать сделала на предприятии печь, которая была выполнена из жести. Печь устанавливалась в комнате. Дым от печи выводился прямо в окно через изогнутые жестяные трубы. После растопки печь сразу накалялась до красна. Было очень опасно приближаться печи. Как горючее мы использовали дрова, уголь и остатки резиновых пластин, которые приносила мама с фабрики.
   Зима была однако еще достаточно далеко. Сначала мы должны были записаться в школу. Единственная мужская школа в нашей округе была школа No 93 с занятиями на украинском языке. Хотя нашим родным языком был русский, мы записались в эту школу.
   Мама очень беспокоилась, так как мы должны были по пути к школе неоднократно пересекать улицы с автомобильным движением. Она предостерегала нас постоянно, быть очень осторожными. Это однако, не помогло. Однажды шли мы с Фимой провожать одного из наших друзей к остановке трамвая. Мы ждали очень долго. Вокруг стояло много людей, которые нетерпеливо смотрели вдаль. Внезапно трамвай прибыл с шумом и звоном. Все бросились к дверям. Я испугался и побежал через дорогу, прямо под проезжавшую машину. После удара потерял сознание. Только в больнице я пришел в себя. Все мое тело было в бинтах. Голова, нос и вся кожа болели нестерпимо. Рядом со мной сидел мой брат и плакал. Моей первой мыслью было, знает ли мама уже. Когда она прибежала, я сначала сказал, что никогда такого делать больше не буду. Затем я попросил бублик с маком. Маме сразу стало легче. Я провел ночь с мамой в больнице. Следующим утром мы поехали в институт ортопедии на исследование, которое показало, что моя переносица сломана и череп получил вмятину. Кроме того была повреждена кожа во многих местах. Почти 3 недели я был лежачим больным. Вмятина в черепе и искривленная переносица остались навсегда.
   еще перед моим выздоровлением произошло одно радостное событие. Дядя Володя, муж т. Эти, приехал с фронта в отпуск. Он и тетя Этя посетили нас. Это было очень большой радостью и утешением для нашей мамы и для нас.
  
  
   4. Школа
  
   4.1. Первые учебные годы.
  
   Мы с Фимой пришли в первый класс. Хотя оба хорошо читали и писали, но наше начало в школе было нелегким, так как мы должны были переключиться с русского языка на украинский. Но это продолжалось не долго. Уже через 3 - 4 недели мы считались довольно хорошими учениками.
   Фима и я были старше на 1 год, чем большинство наших одноклассников. Из-за эвакуации мы не смогли пойти своевременно (в 7лет) в школу.
   Учение доставляло нам удовольствие. Мы учили 5 предметов - украинский язык (букварь), каллиграфию, арифметику, гимнастику и музыку (пение). На музыкальных занятиях пели ученики большей частью солдатские песни, так как война еще не закончилась. Иногда это выглядело довольно странно. Так мы пели, например песню, которая называлась " Махорочка" (разновидность крепкого табака).
   Это было трудным временем. Многое был разрушено войной. Имелся недостаток во всем, в школьных принадлежностях также. Мы не имели ни тетрадей, ни настоящих чернил. Каждый должен был побеспокоиться, чтобы как-то себя обеспечить письменными принадлежностями. Наша мать снабжала нас бумагой с фабрики. Она линеяла отдельные листы и сшивала их в тетрадки. Чернила делали из свеклы. Некоторые дети писали на полях газет. Одно было безусловно - все должны были писать пером No 86, чтобы получались красивые буквы.
   Наше пребывание в школе No 93 было временным. Ее здание было построено из древесины и было уже сильно изношено. Мы должны были перейти в другую школу, которая строилась непосредственно перед войной. Ее здание было сильно повреждено во время войны. В 1944/1945 эта школа восстанавливалась. Мы помогали в обновлении всеми силами (собирали куски оконных стекол, кирпичи, выносили строительный мусор и др.). Ученики мечтали о том, чтобы как можно скорее перейти в новую школу.
   Это было полное надежд время. Красная Армия почти беспрерывно продвигалась вперед. Вся территория Советского Союза освобождалась от немца. Наши войска вступали в Европу. В это время приходили письма от нашего отца. Его соединение располагалось в Румынии. Однажды отец получил краткосрочный отпуск и приехал к нам.
   Я вспоминаю охотно о подарках, которые он привез. Это были различным продукты (сало, масло, сгущенное молоко, туалетное мыло в необычно красивой упаковке, конфеты - леденцы в пестрых жестяных банках). Особенно мы радовались настоящиь тетрадям и коробочке с перьями - тогда бесценными вещами.
   Нашей первой учительницей была Вера Еремеевна Езерская. Она была очень старенькая и очень добрая с нами. Она просто не могла быть строгой. Но обучала нас хорошо. Мы любили ее очень, но не без того, чтобы злоупотреблять ее доверием.
   В первом учебном году мы познакомились со многими соучениками, которые остались хорошими друзьями на многие годы. Особенно близки были с ребятами, которые жили в нашем доме. Это были Валик Зильберман, Оська Гершунович и Сережа Томашов. Каждый день мы шли впятером в школу и домой вместе. Попутно случались маленькие потасовки, которые кончались без больших неприятностей.
   Конечно никто из нас не имел настоящего ранца или портфеля. Каждый использовал, что он имел (мешки, полевые сумки и так далее). Фима и я носили наши книги и тетради в зеленой шелковой сумке от молитвенников, которой пользовался еще мой дед.
   Иногда мои друзья затевали довольно опасные игры. Однажды мы встретили трактор, который буксировал большой лист металла. Мы сразу запрыгнули на него и вместе покатили с большим воодушевлением. Все надеялись доехать этим транспортом до самой школы. Внезапно повернул трактор в другую улицу. Мы спрыгнули быстро с листа на тротуар. Фима немного задержался и упал прямо в лужу с грязью. К счастью он не пострадал, но пальто было вымазано полностью. Дома мы оба получили большой нагоняй от нашей мамы, так как она заказала это пальто из хорошего английского сукна и Фима первый раз надел его.
   Осень и зима закончились. Наступала весна 1945 года. Все ждали победоносного окончания войны. 9 мая 1945 это произошло. Я помню отчетливо раннее утро этого дня. Это было воскресеньем, 6 часов. Большинство людей спали еще. Внезапно мы услышали, что репродуктор на улице, который был удален от нашего дома примерно на 1 км и который мы обыкновенно не могли слышать, начал передавать громко и торжественно какое-то сообщение. Только отдельные слова достигали нас: " Германия ... капитуляцию ... победа ... Красная Армия ... Наши союзники...". Все ясно! Германия была побеждена!
   Скоро были полны улицы. Люди поздравляли друг друга с победой, они улыбались и плакали одновременно. Несмотря на выходной день, собрались почти все сотрудники обувной фабрики с семьями. Там состоялся торжественный митинг, затем дал директор фабрики банкет для всех присутствующих. Это был великолепный день!
   Теперь мы желали только одного - снова увидеть нашего отца и как можно скорее. Но до этого было еще не так близко. Отец возвратился в Киев только в апреле 1946 года.
  
  
   4.2. Мы читаем.
  
   Хотя мы с Фимой бегло могли читать, но не было никакой возможности найти что-либо подходящее для чтения. Кроме газет и учебников мы не имели ничего. После войны местные власти начали заниматься книгами для детей и молодежи. Поблизости от нашей школы была открыта библиотека имени Аркадия Гайдара. Это было очень важным событием для нас. Все наши ученики записались в библиотеку. Ею руководила молодая женщина, которая очень стеснялась, если мы называли ее по имени и отчеству. Поэтому мы называли ее просто Женя. Она была очень ангажирована в своей работе и прилагала много сил, чтобы будить в нас интерес к фантастическому миру книг. Мы начинали жадно читать. Это было настоящей жаждой, которую нельзя было утолить. После первой прочитанной книги бралась сразу следующая. Ещё и теперь я могу назвать многие книги, прочитанные в детстве. Книга, которая произвела на меня особое впечатление, была "Путешествие за три моря" Афанасия Никитина. Это была фантастическая повесть о его путешествии в качестве купца в Индию. Он достиг на кораблях, лошадях, верблюдах, пешком страну своей мечты Индию вопреки бесчисленному препятствиям (потерям, болезням, нападениям грабителей и др.) и возвратился наконец в Тверь, свой родной город. Незабываемыми для меня были пестрые картины старой Индии, представленные Афанасием Никитиным в книге.
   Еще одну книгу я хотел бы называть. Это был "Остров профессора Адамса". Кто был автором, я не помню. На острове жил ученый, который выводил различных зверей необычной величины, например, белого медведь, таким как мышь, или мышь, такой как собака. Эти животные должны были жить по справедливым законам вместе. Там происходили различные коллизии, которые делали эту книгу очень увлекательной.
   Конечно, мы читали также книги советских писателей и поэтов, как Лев Кассиль, Самуил Маршак, Аркадий Гайдар, Агния Барто и другие. О действии этих книг на нас, особенно книг Гайдара и Кассиля я пишу ниже.
   В библиотеке мы проводили почти все свободное время. Там мы не только читали, но и обменивались друг с другом мнениями о прочитанных книгах, встречались с детскими писателями. Мы были совершенно очарованы этим миром книг.
   С возрастом менялись наши интересы. Мы читали другие книги. Сначала приключенческие книги, как "Три Мушкетера", "Королевские пираты" и подобные, потом появились книги Жюль Верна (" 20000 лье под водой, "Из пушки на Луну", " Таинственный остров", "Дети капитана Гранта", "Пятнадцатилетний капитан"). В старших классах мы читали большей частью русских, украинских, советских и иностранных классиков Пушкина, Лермонтова, Шевченко, Толстого, Чехова, Бальзака, Золя, Шолохова, Паустовского и многих, многих других.
   Оставалось все годы неизменным желание читать.
  
  
  
  
   4.3. Математика - захватывающий мир.
  
   С самого начала мне очень нравилась математика. Сначала удивлял меня счет сам по себе. Еще более увлекательным было решать различные задачи. Это было просто захватывающе, выполняя арифметические действия с числами, находить правильный ответ на поставленный в задаче вопрос. Особенно нравилось мне самому выдумывать различные задачи и потом их решать. Я занимался этим также в свободном времени.
   Позже, в средних и старших классах я был очарован красотой геометрии. Строгие доказательства теорем, рисунки, возможность все обмерить (длину, площадь, объемы для различных фигур) - все доставляло большое удовольствие. После геометрии нам преподнесли тригонометрию. Какими легкими оказались решения геометрических задач с помощью функций угла - синус, косинус, тангенс, котангенс.
   Из других предметов - физики, химии, биологии мы узнавали, как очень тесно связаны природа, жизнь, общество с числами. Все, что происходило, можно было бы рассматривать в качестве функций, которые зависели от различных чисел. Поэтому математика является превосходным инструментом для исследованию природы и общества. Это уважение к математике появилось у меня в школе и остается при мне до сих пор.
  
   4.4. В новой школе.
  
   К началу учебного 1945/1946 года было полностью восстановлено здание школы. Мы переезжали из старой школы в новую. Это была настоящая школа. Она строилась в 1937 году (еще перед войной). В ней были светлые классы, специализированные кабинеты для математики, физики, химии, биологии, языков и литературы, истории, большой актовый зал, спортивный зал, столовая. За зданием школы находились очень большой фруктовый сад и учебные делянки огородов, гимнастический городок и легкоатлетическая площадка, перед школой было место для игр младших школьников. Нам очень нравилась новая школа.
   В те годы учились мальчики и девочки раздельно. Наша школа была, естественно, мужская. Она имела 10 классов - от 1-го до 10-го. Возраст учеников в классах был самый пестрый, так как много детей пропустили учебные годы из-за войны. В самых старших классах имелись даже 22-летние ученики, которые участвовали в войне на фронте. Они очень серьезно относились к учебе. Среди них я вспоминаю о замечательном ученике, по имени Гелитуха. Он получил первую золотую медаль в нашей школе.
   Конечно учились в школе не только образцовые мальчики. Имелись также хулиганы, воры и другие не очень достойные парни. Все же отношения между соучениками были неплохими. Особым отличием моих товарищей по школе было то, что некоторые дети имели различные ранения от найденных боеприпасов. В нашем классе был парень, который потерял половину левой руки от взрыва гранаты.
  
   4.5. Тимуровцы.
  
   В военные годы и после войны среди ребят очень высоко ценились смелость, выдержка, готовность идти на риск. Наряду с этим была также готовность, прийти на помощь другим людям, сочувствие к слабому, инвалиду. Свой вклад в формирование таких качеств вносили и советские писатели. Особенное впечатление произвела на многих книга "Тимур и его команда". Там речь была о добрых делах одного мальчика по имени Тимур. Он и его друзья помогали семьям, родственники которых служили в Красной Армии. Эти парни работали в садах и огородах, заботились о малых детях, приносили женщинам воду в дом, пилили дрова для раненых солдат и так далее. Но все это они делали необычным способом, скрытно. Они организовывали штаб на чердаке сарая. Там собирались они и обсуждали свои последующие действия. Это было заманчивым и романтическим примером для многих советских детей. В нашем дворе стояли семь больших жилых домов. Там жили много школьников нашего возраста. Один из нас, Даня Каган, проявил инициативу основать тайную детскую организацию, чтобы различным людям, нуждающимся в помощи, оказывать ее по возможности. Нашу организацию мы назвали именем генерала Ватутина - освободителя Киева от немцев. Конечно, мы оборудовали "штаб" на чердаке нашего дома, где стояло несколько деревянных ящиков вместо стола и стульев. Так начиналась наша приключенческая деятельность. В послевоенное времени совсем не надо было долго искать, чтобы найти нуждающихся в помощи. Почти каждая семья была искалечена войной. И многие нуждались в какой - нибудь помощи. Конечно, мы не могли всю нужду умерить. Все же мы пытались кое-что полезное делать. В нашем дворе жила женщина с 6 детьми, отец которых погиб на войне. Для этой семьи мы покупали молоко, чтобы облегчить питание детей. Деньги для этих покупок мы добывали сбором и сдачей пустых бутылок. Кроме того, мы собирали лекарственные растения (ромашку, шиповник, зверобой и др.) и продавали их в аптеки.
   Недалеко от нашего двора имелось много частных домов с садами и огородами. В одном из них жил слепой танкист, который потерял зрение на фронте. Мы помогали ему обрабатывать огород. Наши мальчики пытались также быть полезными другим людям. Все делалось тайно. Это доставляло нам большое удовлетворение. Организация просуществовала более двух лет, после чего наша деятельность случайно выплыла наружу. О нас была написана большая статья в газете "Радянська Украина", где нас весьма хвалили. Как результат этого опубликования мы потеряли интерес к нашей работы и "Тайная организация имени Ватутина" прекратила свое существование. С этой организацией связан для меня один смешной случай. Как сказано выше, мы собирали лекарственные растения для добрых дел. Однажды мы нуждались в небольшом количестве денег и поэтому весь день занимались сбором трав. Конечно, я не сделал в этот день никаких домашних заданий.
   На следующий день я получил в школе четыре раза "двойку", самую низкую оценку в советской школе.
  
   4.6. Немецкий язык.
   Изучение иностранных языков начиналось в нашей школе в 5 классе. Преподавались английский и немецкий языки. То, что мы попали в немецкую группу, было просто случаем. Моей первый преподавательницей была Агнесса Борисовна Заволока. Она была очень любезной с нами и быстро завоевала наше расположение. Я помню еще первые немецкие предложения "Анна купается в море. Она совсем черная. Кошка прыгает..." и так далее. Во время войны мы слышали много немецких слов и оборотов речи. Кроме того Фима и я частично усвоили кое-что из еврейского языка (от нашего дедушки). Поэтому мы не имели особых трудностей с немецким языком. Особенным при изучении немецкого было то, что мы использовали русские учебники, так как Агнесса Борисовна не знала украинского. Она прибыла из Сибири. Так и оставалось на все следующие годы, так как наши следующие преподаватели также не знали украинского.
  
  
   4.7. Летние каникулы.
  
   Мы с Фимой проводили каждые летние каникулы в пионерском лагере в пригороде Киева Пуща-Водица. Названа эта местность из-за расположенной там цепочки прудов в великолепном сосновом лесу. Мы жили в простых деревянных домиках и в больших брезентовых палатках. Туалеты, душ и умывальники были вынесены на задний двор. Столовая в большом деревянном помещении служила нам одновременно и общественным помещением, где проводились самодеятельные и профессиональные концерты и собрания. Имелся еще дом-кухня и хозяйственный двор. В этом лагере отдыхали почти 200 школьников различного возраста.
   Каждый день начинался с сигнала горна и дроби барабана. Все вскакивали с кроватей и бежали во двор на утреннюю гимнастику, после которой добровольцы бежали приблизительно полтора километра лесом к пруду, чтобы освежиться. Затем начиналась торжественная линейка, во время которой поднимался лагерный флаг. Нам сообщалась программа на предстоящий день. Затем все собирались в столовой к завтраку. Было очень весело и очень шумно.
   Повестка дня была пестрая и разнообразна. Первая половина дня большей частью посвящалась купанию и загару. Часто мы совершали прогулки в окрестностях пешком или на автобусе. Дети с удовольствием играли в следопытов, участвовали в спортивных соревнованиях.
   После обеда был обязательный "мертвый" час, который мы всегда пытались избегнуть. После полдника начиналось время различных кружков по интересам. Танцы, спектакли, рисование, рукоделье могли удовлетворить самые разные стремления. Охотнее всего я занимался изготовлением моделей судов и самолетов. Руководителя кружка звали Юрий Семенович. Он посвящал нас в "тайны" конструкций самолетов и кораблей. Вместе с тем он будил наш интерес к авиа- и судостроению. Я обязан ему моим выбором профессии. Мы строили различные модели, от воздушных шаров до самолетов и кораблей с реактивными двигателями и пропеллерами. Каждое испытание модели в пруду собирало много пляжников и жителей соседней деревни. Поздним вечером часто собирались все у большого лагерного костра. Там танцевали и пели, рассказывались истории и др.
   Каждый год ждали мы с Фимой летние каникулы и радовались лагерю заранее.
  
   4.8. Спорт.
  
   В нашей школе каждый день начинался с утренней гимнастики. Кроме того мы имели дважды в неделю занятия спортом. Зимой были лыжи в парке или гимнастике в спортивном зале. Кроме того почти каждый ученик занимался каким-то видом спорта. Я играл пару лет в гандбол в нашей школьной команде. Команда принимала участие в чемпионате города. Пару раз мы выигрывали первенство. В 8 классе я вступил в спортивный союз "Спартак". Тогда я занимался легкой атлетикой. Мы проверяли наши спортивные способности в беге, прыжках и метании диска. Тренировки были очень напряженными, все же мы охотно ходили на стадион. Часто мы играли также в футбол и волейбол. Зимой мы большой компанией ходили кататься на коньках на стадион "Спартак". Спорт делал нас сильными и бодрыми. До сих пор я вспоминаю с благодарностью о моем преподавателе физкультуры Школьникове.
  
   4.9. Смерть Сталина.
  
   Самое большое впечатление произвело на нас сообщение о смерти Сталина. Он был почти 31 год главой государства в Советском Союзе. Мы учили его биографию, читали бесчисленное количество книг о его жизни, мы пели песни о нем. Официальная государственная пропаганда делала из него полубога. Варварство, которое происходило в нашей стране во время его господства, и о котором мы знали, не стояло для нас ни в какой связи с именем Сталина - феномен, позже названный культом личности. В марте 1953 смерть Сталина для большинства людей и для меня была тяжелым ударом. Все ходили с траурными повязками. Почти 4 дня звучала музыка скорби. Этот реквием остался у меня в памяти до сегодняшнего дня. Траурная церемония похорон передавалась московским радио в прямой трансляции с Красной площади в Москве. Все ученики и преподаватели собрались в актовом зале. Настроение было подавленным и неуверенным. Тело Сталина было помещено в Мавзолей Ленина. После этого начался торжественный марш войск. Бравурная музыка оркестра была воспринята нами, как освобождение от нашей подавленности.
  
   4.10. Преподаватели
  
   С большим уважением я вспоминаю моих преподавателей. Я назвал уже мою первую учительницу Веру Еремеевну. Она вела нас до 3 класса. В 4 классе пришла к нам Галина Ивановна Саранча. Она к своим обязанностям относилась очень серьезно и была довольно строга с нами, но обращалась с учениками очень уважительно. За ее педагогический труд была награждена орденом Ленина. Именно при ней я получил в один день четыре "двойки", но я на нее не в обиде.
   С 5-го класса мы имели много преподавателей. Не все остались в памяти. Я относился с высшим уважением к преподавателю математики Ивану Федоровичу Рябчичу. Он прибыл к нам прямо из армии, где он воевал в качестве капитана в артиллерии. И.Ф. еще носил военную форму. Самыми важными его качествами были пунктуальность и аккуратность. Он требовал от нас отчетливо выписывать каждое математическое задание. Хаос и халатность не должны были иметь отношения к математике. И.Ф. не только прививал любовь к математике, но и гордость за победу в войне против нацистов.
   Сергей Пантелеевич Заволока, супруг нашей преподавательницы немецкого. Он прибыл также из армии, точнее сказать из флота. Был очень умным человеком и был просто влюблен в русскую литературу и в свою жену. Все ученики восторгались этой парой. Они жили в помещении школы и их жизнь был всегда перед нашими глазами. Позднее С.П. был переведен в органы образования и оба покинули нашу школу.
   Наследником Сергея Пантелеевича стал Савелий Исаакович Спивак. Он был восторженным почитателем и знатоком русской литературы. Сверх этого он умел находить общий язык с молодежью. Он поощрял у нас все попытки писать кое-что, стихотворения или прозу.
   Степан Иванович был завучем 5-ых..7-ых классов. Это был невысокий, толстый, комично выглядевший мужчина. Преподавал нам биологию. Каждый раз он приходил в класс с большой охапкой книг и с указкой. Однажды принес С.И. особенную, так называемую "мичуринскую" свеклу. Во время занятия эту свеклу утащил хулиганистый Бондаренко. С.И. тотчас обнаружил "пропажу" и был возмущен. Он ринулся к Бондаренко с указкой. Бондаренко бросился бежать, вскочил на парту и исчез за дверью. После этого события начинал С.И. каждое занятие словами: "Бондаренко! Выйди вон. Убедительно прошу!"
   Евген Йосипович Шипович - преподаватель географии. Он очень интересовался историей земли. С ним вместе мы исследовали пласты земли на территории кирпичного завода, где гидромониторы добывали глину для изготовления кирпича. Там можно было рассматривать отчетливо различные слои в глубь миллионов лет истории земли. Мы находили там необычные вещи, например зубы носорогов и акул, бивень мамонта и другие останки. Мы дарили все наши находки музею природоведения.
   Микита Якович Павлык преподавал нам украинский язык и литературу. В предмете очень разбирался. Но был не очень популярен у учеников. Мы чувствовали у него дух антисемитизма. В школьные годы мы не знали его биографию. В 1994 году, когда мы праздновали 40 лет окончания школы и Украина к этому времени была уже независимым государством, он открыл нам свою тайну. Он был в молодости очень национально настроенным украинцем. Он принимал участие в кружке по изучению истории Украины, был арестован как украинский националист и помещен на много лет в концлагерь. Оттуда был освобожден после окончания войны. С таким прошлым он не имел никакого шанса получить место преподавателя. К своему счастью он встретил в отделе просвещения директора нашей школы, который взял на себя риск принять бывшего арестанта в качестве преподавателя. Он хорошо преподавал свой предмет, но оставался в душе националистом.
   Степан Дмитрович Триголова - наш директор школы и преподаватель химии. Он был очень жестким человеком, без пощады к ученикам или преподавателям. Все его и уважали и боялись одновременно. Его вина была и в том, что я не получил никакую медаль, вопреки моим хорошим оценкам. Через многие годы мы с ним все же встретились, как хорошие друзья. С ним связана одна веселая история. Мой сосед по парте Витя Курсаков принес однажды кусок серы в школу. Именно на уроке химии он поджег ее под партой. Вонючий дым распространился по всему классу. С.Д. сразу определил "грешника" и потребовал объяснений. Витя "объяснил", что сера вероятно пришла в соприкосновении с маслом на бутерброде. Это могло вызвать самовоспламенение. С.Д. был возмущен: " Это говорит он мне - химику!".
   Василь Федорович Садовенко - наш преподаватель химии в 8 - 10 классах. Он был очень милосердным человеком, очень хорошо относился к каждому ученику, но особо выделял моего друга Гершуновича, который у нас считался химическим гением. Кстати, при поступлении в Киевский Политехнический институт его "завалили" на экзамене по химии. В.Ф. был вне себя от возмущения. Действительно Оська знал химию, как бог.
  
   В школьные годы происходило много и веселых и печальных историй. Одна из них следующая. В то время, когда мы учились в 6 классе, внезапно появился Фимин родной дядя, брат его отца. Он жил в городе Свердловск и нанес нам визит. Как подарок он привез для Фимы великолепную паркеровскую авторучку с золотым пером, отделанную красным и зеленым перламутром. Мы не имели права писать в школе авторучками. Все же Фима приволок это чудо в школу. Авторучка была тут же "конфискована" учительницей русского языка Надеждой Васильевной, причем в довольно резкой и грубой форме. Это вызвало сильный протест, в первом очередь у Фимы и меня, а потом и всего класса. Посыпались оскорбления в адрес учительницы. Она была возмущенна и покинула класс со злополучной авторучкой. Как следствие, все ученики получили плохие отметки по поведению. Фиме записали в дневнике: "За оскорбление преподавателя", в моем - "За помощь брату в бунте!". Авторучку Фима получил обратно через четыре года от директора школы.
   Бронислава Петривна Каган - моя преподавательница математики в 8-10 классах. Она очень ценила оригинальность мысли учеников. Б.П. могла прощать некоторые арифметические ошибки, если кто-то находил необычное решение задачи. Между нами возникли очень хорошие отношения из-за совместной любви к математике. Я поддерживал с ней связь много лет после окончания школы. С ее "подачи" мы мастерили сложные трехмерные фигуры из стекла и пластика, разъясняющих различные задания из стереометрии. Через 35 лет я нашел в классе математики нашей школы фигуры, которые я сам изготавливал.
   Неонила Корниивна Триголова - наша руководитель класса, преподавала историю и сверх этого была женой директора школы. Она была озабочена не так много историей, как проблемами нашего благородного поведения. Она рассказывала нам различные правила правильного поведения за столом, обращения с женщинами (наш класс был чисто мужской). Я должен признаваться, что эти темы вызывали у нас значительно больший интерес, чем сухой учебный материал.
  
   4.11. Последние учебные года.
  
   В нашей школе учились только юноши. Девушки учились отдельно. В 7 классе прибыли к нам несколько детей из детского дома, среди них пять девочек. Мы дружелюбно приняли парней. Девочек же мы встретили совсем по-другому. В классе поднялся страшный шум и директор вынужден был отступить. Всех девочек распределили в параллельные классы. Наш же класс так и остался "чисто мужским" до окончания школы.
   После 7-го класса многие из наших друзей покидали нас, уходя в ремесленные училища или техникумы. Вместо четырех классов оставались только два. Теперь учеба становилась более серьезной. Большинство учеников стремились после окончания школы поступать учиться или в институты или в военные училища. Поэтому была наша мотивация к учебе достаточно высокой. Некоторые ученики, имевшие ранее довольно слабые знания, достигали внезапно скачкообразно большого прогресса. Так, например, Алексей Кириченко стал одним из самых хороших знатоков математики и получил по праву серебряную медаль при окончании школы.
   Три последних года мы изучали различные предметы - языки (украинский, русский, немецкий), литература (украинская, русская и других народов Советского Союза в украинском переводе), математика, физика, химия, история, география, биология, логика и психология, техническое черчение. В основном предметы читались нам преподавателями нашей школы, но некоторые приходили со стороны. Особенно тяжело было найти преподавателя физики. Поэтому мы вынуждены были заниматься в две смены.
   Было много работы. Очень трудоемкими были литературные задания. С математикой, физикой и химией я имел едва ли трудности.
   Мы сдавали каждый год экзамены по 4-5 предметам. Нужно было готовиться хорошо, чтобы все было в порядке. Все это требовало от нас большого напряжения. Все же я был занят не только уроками. Мы занимались спортом, участвовали в различных кружках (математика, немецкий язык и т.п.). Участие в школьном хоре было обязательным.
   Чем ближе было окончание школы, тем чаще мы обсуждали наше будущее. Со времен моего увлечения судомоделированием я мечтал быть кораблестроителем. В моем решении я укрепился еще раз в несколько романтическом духе. В 10 классе мы были захвачены фильмом "Неоконченная повесть". Там шла речь о трагической участи инженера-судостроителя и о большой любви между ним и его лечащим врачом. В основных ролях играли очень известные артисты Елена Быстрицкая и Кузнецов.
   Фима хотел стать инженером-строителем. Он чертил и рисовал очень хорошо. Это было полезно в архитектурных проектах.
   Но мы должны были еще сдать последние экзамены. Мы экзаменовались по украинской и русской литературе (письменные сочинения по указанной теме), по математике и двух устных экзаменов по физике и химии. Я получил высшие оценки по всем предметам кроме русской литературы, по ней мне выставили только "Четыре". Фима также хорошо сдал экзамены на аттестат зрелости.
   Торжественный акт выдачи аттестатов зрелости состоялся в школьном зале. Затем мы танцевали до утра. После танцев пошли на набережную Днепра, чтобы приветствовать восход солнца.
   Так как нам праздничный банкет в школе запретили, мы собрались на следующий день в домашнем саду нашего соученика Юры Музыченко. Там мы праздновали до глубокой ночи. Все были рады, что школа была закончена, и мы смотрели в будущее с большой надеждой.
   []
   Фима и я получили от нашей соседки Лизы Райгородецкой приглашение к празднику завершения учебы в ее школу, где преимущественно учились девушки. Там мы еще раз выполнили всю программу, включая обязательный восход солнца.
   После шумной торжественной недели начинались для нас жесткие дни подготовки к институту.
   Я послал запросы в три института в Ленинград, Николаев и Таллинн. Ответ прибыл только из Таллиннского Политехнического института. В очень вежливом письме сообщались условия приема и перспективы развития института. Я решился послать мои документы в Таллинн, на судостроительный факультет. Фима послал документы на строительный факультет в тот же институт. Наши родители согласились. Решение, отправить нас за 2000 км от дома, не было легким для наших родителей. Все же они согласились с нашим желанием, видя в нем большие шансы для успеха в Таллинне, чем в Киеве из-за антисемитской атмосферы в киевских институтах.
   Сдача экзаменов в Таллинне ставила перед нами большую проблему. В нашей школе преподавались все предметы кроме русского языка на украинском языке. В Таллинне мы могли сдавать только на русском или эстонском языках. Поэтому мы должны были освоить математику, физику и химию по-русски. Мы приобрели себе русские учебники и начинали упорно работать. Вся терминология, формулировки законов, доказательства теорем - все должно было быть освоено на русском языке.
   Совершенно неожиданно я получил письмо, что в том году не будет приема на кораблестроительный факультет. Я мог подавать заявление на другой факультет. Так как мои документы были уже в Таллинне, я вынужден был поменять заявление на машиностроительный факультет. Это был для меня большой удар. Все же наша подготовка к экзаменам продолжалась далее.
  
   4.12. В Таллинне.
   Наконец сидели Фима и я в поезде Киев - Ленинград. Попутно мы строили планы нашего будущего. Настроение было превосходно, хотя и было немного страха перед неизвестной жизнью. На вокзале нас встретили наши родственники, тетя Анюта и дядя Миша. Мы провели день в их семье, где познакомились с нашими кузинами Таней и Райей. На много лет стала эта семья моим надежным перевалочным пунктом при поездках из Таллинна в Киев и обратно. Вечером мы уже ехали в поезде в Таллинн.
   Первое впечатление от Таллинна - могучие башни и стены старого города. Они поднимались на зеленом холме. Вокруг говорили по-эстонски. Мы не понимали ни слова. На площади главного вокзала взяли такси и поехали на полуостров Копли, где находился Политехнический институт. Там в приемной комиссии я узнавал совершенно неожиданную новость - прием на кораблестроительный факультет снова открыт. Конечно я переписал свое заявление. Теперь я должен был, как абитуриент кораблестроительного факультета сдавать 6 экзаменов (русская литература письменно и устно, математика, физика, химия и немецкий язык - все устно). Фима, как абитуриент строительного факультета, должен был сдавать 5 предметов (без химии). Мы получили временные места в студенческом общежитии в старом городе, рядом с Домским собором и Республиканской библиотекой. В нашей комнате жили 8 абитуриентов из различных городов и республик Советского Союза. Мы были друг для друга конкурентами, но отношения были дружескими. В первый раз мы жили без родительской защиты и помощи и должны были не только учиться, но и заботиться о себе. Кроме того мы знакомились с совершенно новой жизнью в Эстонии. Наши первые впечатления от Таллинна мы отразили в длинном письме к нашим родителям. Необычны были для нас дикие голуби, которые охотно брали корм из рук, ящики с молоком, которые с утра выставлялись перед магазинами, так называемый "Piimabar" - молочный бар с обильным выбором молочных блюд. Все был совершенно иначе, чем в Киеве.
   Фима и я хорошо сдали экзамены. Фима получил 23 балла из возможных 25, я получил - 29 из 30. Мы оба стали студентами. Все соответствовало нашим желаниям. Теперь начиналась для нас студенческая жизнь. Наши школьные годы закончились.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   4. Студенческие годы.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   СТУДЕНЧЕСКИЕ ГОДЫ
  
   ВВЕДЕНИЕ
  
   Эти воспоминания охватывают 1954-1960 годы, когда я учился в Таллинском Политехническом институте, и призваны закрыть пустующий интервал моих ранее написанных "мемуаров", первая часть которых охватывала детские и школьные годы (1936 - 1954), а вторая - 35 лет жизни и работы в Киеве с 1960 по 1995 годы.
  
   1. ВПЕРВЫЕ В ТАЛЛИНЕ.
  
   1.1. Первые впечатления.
  
   Я уже упоминал о первых впечатлениях от Таллинна в моих "Детство и школьные годы", но только вскользь. Эти впечатления заслуживают более подробного освещения. Таллинн разительно отличался от моего родного города - Киева. Прежде всего Таллинн поражал своим "средневековым" внешним видом. Мы с удивлением смотрели на могучие защитные крепостные стены старого города (Вышгород). Кстати, имя Таллинн означает Датский город. Действительно, он долгое время находился под датским владычеством. В дореволюционной России он именовался Ревель.
   С первых же дней пребывания в Таллине мы часто бродили по городу, удивляясь его своеобразию, его архитектуре. Огромная цилиндрической формы башня Длинный Герман господствовала над крепостными стенами Вышгорода. На ней развивался флаг Эстонской ССР. Вдоль городских стен располагались много разных башен, но больше всех запомнились Толстая Маргарита - круглая башня большого диаметра и "Кин-ин-де-кек" - "Смотри в кухню" - пожарная башня времен правления Дании с вмурованными в ее стены ядрами, которыми Иван Грозный обстреливал город. От нижнего города в Вышгород вели "Морские ворота" - прекрасно сохранившийся памятник старины. Очень интересной была Ратушная площадь. Средневековое здание ратуши с высокой башней, на маковке которой находилась фигурка-флюгер Старого Томаса (Vana Tomas) - покровителя и защитника города. Площадь обступали типичные средневековые 2-3 этажные домики с крутыми крышами. На площади находилась действующая аптека, возраст которой превышал 600 лет. В ней была также выставка, освещающая ее историю за все столетия. В городе было несколько соборов и церквей. Самыми заметными были на Вышгороде Домский собор с могилой Крузенштерна и огромный православный храм Александра Невского. Возле Ратушной площади возвышался собор св. Олевисте с огромным позеленевшим медным шпилем. За пределами крепостных стен находился храм "Нигулисте" - храм Нигилистов с высокой четырехугольной башней, но без купола. С Вышгорода к Ратушной площади круто сбегали две средневековые улочки Пик Ялг и Люгике Ялг - Длинная и Короткая Нога. Кстати, на Люгике Ялг снимались сцены фильма "Дело Румянцева". Вообще, Таллинн был признанным местом для киносъемок. У подножья башни "Кин-ин-де-кек" располагалась просторная площадь Победы (Выйт). На ней находились здание ЦК Компартии Эстонии, Русский драматический театр, гостинница и ресторан "Москва" и знаменитейшее кафе "Таллинн". Рядом размещался оперный театр Эстония и эстонский драматический театр имени Кингисепа. Совет Министров Эстонии находился в дворцовом здании у подножья Длиного Германа на Вышгороде. С Вышгорода открывался великолепный вид на Финский залив, Таллиннский порт, на пригороды Кадриорг и Пирита. До этих мест мы добрались не сразу.
   Не только старина города удивляла нас. Весь быт эстонской столицы очень отличался от жизни в Киеве. Прежде всего другими были магазины, столовые, кафе, рестораны. В них был больший выбор товаров, особенно молочных, чистота, уют, вежливое обслуживание. В то время нам казалось непостижимым, что утром до открытия магазина к его дверями подвозились ящики с молоком, сметаной, кефиром, простоквашей и они спокойно дожидались открытия магазина, без того, чтобы кто-нибудь стащил бутылку. Для Киева с его дефицитом продуктов это было невозможно представить. Удивляли нас и стаи диких голубей на площади Победы, которые охотно принимали корм с рук у людей. В Киеве тогда диких голубей почти не было.
  
   1.1. Вступительные экзамены
  
   Для подготовки к экзаменам нам предоставили места в общежитии по адресу ул. Кохту 4. Об этом общежитии я подробно расскажу ниже. Мы с братом Фимой поступали на разные факультеты, он на строительный, а я на судостроительный. В комнате, куда нас поселили было вместе с нами 8 человек. Хотя мы были конкурентами друг другу (например конкурс на мой факультет составлял 8 человек на место), но отношения между нами были дружескими, все старались помочь друг другу.
   Среди наших соседей были четверо из Эстонии, трое из Украины и один из России. Из Эстонии трое ребят были из г. Раквере (Герман Попенов, Вова Вавренюк и Олев Пунане). Герман поступал со мной вместе на кораблестроительный, а Вова и Олев - на судомеханический. Еще один эстонец Олев (фамилию не помню) поступал в Ленинградский Холодильный институт, но сдавал в Таллинне вступительные экзамены на эстонском языке. Олев был типичным хуторянином. Он совершенно не ориентировался в городской жизни. Я помню, мы устроили ему экскурсию в зоопарк, в котором он ни разу не был. Надо было видеть тот неподдельный восторг и удивление, которые Олев проявил возле клетки льва. Единственным представителем России был Леня Кривов из под Пскова. Он тоже экзаменовался на мой факультет. Кроме нас с братом Украину представлял Вова Игольников из Жмеринки - несколько странный парень с лирическими печальными глазами. Он оказался единственной жертвой конкурсного отбора в нашей комнате. Когда мы его провожали на вокзале, он рыдал как ребенок. Дальнейшую его судьбу я не знаю.
   Хотя мы с братом сдавали экзамены в различные сроки и по разным предметам (по разным факультетам), но первый письменный экзамен по русской литературе все сдавали вместе в большом актовом зале института. К нашей общей радости тема сочинения оказалась той же, что и на экзамене на аттестат зрелости - Образы помещиков в поэме Н.В.Гоголя "Мертвые души". Мы оба довольно быстро написали черновики сочинения, а затем переписали их начисто. Желая действовать наверняка, решили проверить чистовики друг друга на грамматические ошибки. Я обнаружил у брата спорную ошибку и мы начали обсуждать с ним этот вопрос. Заметив, что мы разговариваем, преподавательница, принимающая экзамен, подошла к нам и сказала, чтобы мы сдавали свои работы. Пришлось мне на ее глазах взять мой чистовик у Фимы, а ему отдать его. Это ее насторожило и она у брата в работе сделала пометку - "галочку" красным карандашом, а на моей работе написала "Работа написана сугубо одним человеком!". Можно представить наше разочарование. Такой провал на первом экзамене! Стоило из-за этого ехать почти за 2000 км от дома. Мы вернулись с экзамена совершенно подавленными и просто легли спать, чтобы не думать о последствиях.
   Фима сдавал следующий экзамен, русская литература устный, на один день раньше меня. Получил пятерку, а по письменной работе - четыре. Это меня несколько успокоило, хотя опасения о моей работе оставались. На следующий день я отправился на устный экзамен. На разных аудиториях были вывешены списки тех, кто должен сдавать в данном помещении экзамен. Рядом с фамилиями были проставлены оценки за письменную работу. Обойдя все аудитории, я не нашел себя в списках. Для себя сделал вывод, что я провалился и не допущен к следующему экзамену. Несмотря на это решился все же зайти в первую попавшуюся аудиторию. Там принимала экзамен та же преподавательница, которая отобрала у меня сочинение. Я невинно сказал ей, что не нахожу себя в списках и не знаю, в какой аудитории сдавать устный экзамен. Она спокойно ответила, что если меня нет в списке, значит мою работу еще не проверили. Я могу сдавать в этой же аудитории. Попалась мне сложная тема, которую я, правда, неплохо знал - "Критический реализм в русской литературе 19 века". Ответил на пятерку. "Приходите после экзаменов. Я проверю Вашу работу",- сказала преподавательница. Явившись после обеда, я застал несколько человек таких же "страдальцев". Составили список ожидающих, моя фамилия была первой. Ожидание было мучительным. Наконец меня вызвали в аудиторию. Дама потребовала у меня зачетку и поставила "хорошо". "Работа хорошая, без ошибок. Можно было поставить пятерку, но Вы разговаривали!". А я был несказанно рад этой четверке. В Киеве это был бы верный провал.
   Остальные экзамены я сдал достаточно легко. По немецкому мне попался для перевода текст, хорошо знакомый из школы. Поэтому я даже гордо отказался от словаря. Математика прошла для меня совсем незаметно, если не считать того, что я иногда "пугал" преподавателя украинскими терминами. Некоторые приключения были на экзаменах по физике и химии. Экзамен по физике проводился в большой физической аудитории. За огромным столом сидели два преподавателя, которые принимали экзамен раздельно. Один был постоянно улыбающийся, другой - мрачный и угрюмый. Я хотел, конечно, попасть к улыбающемуся. Как только он освободился, я поднял руку. Но одновременно со мной вызвался отвечать другой абитуриент, которого и пригласил "улыбающийся". Мне пришлось сдавать "хмурому". Билет мне попался со знакомой темой - давление света, опыты Лебедева. Я бодро начал рассказывать. "Хмурый" отвернулся к окну и никак не реагировал на мой рассказ. Я окончил ответ - никакой реакции! Начинаю рассказывать все сначала. Снова молчание. Тогда я громко говорю: "Я закончил!". "Хмурый" берет зачетку и ставит "отлично". Позже, уже будучи студентом, я узнал, что принимал у меня экзамен ассистент О., который плохо говорил по-русски. Наверное он ориентировался по бодрости изложения. На каждый экзамен абитурьентов разбивали на группы, для каждой из которых назначалось время начала экзамена. Опоздание в течение часа не считалось большим "преступлением". Поэтому большинство ребят старались прийти как можно позже, чтобы еще немного "надышаться" знаниями. Я же еще со школы привык сдавать экзамены одним из первых, чтобы быстрее освободиться от ожидания. На свой последний экзамен по химии я явился с самого утра. Кроме преподавательницы никого не было. Вытянув билет, сел его обдумывать. "Химичка" попросила меня выглянуть в коридор, нет ли еще кого-нибудь из студентов. Коридор был пуст. Я подготовил ответ и пошел отвечать. После того, как я закончил, меня снова попросили проверить в коридоре наличие ожидающих экзамена. Снова пусто. И тут от нечего делать "химичка" стала гонять меня по всей химии. Вопрос следовал за вопросом, но нигде она не могла обнаружить слабину. Наконец ей это удалось - я не помнил состав оптического стекла. На этом "допрос" закончился и она мне поставила "отлично". Снова просьба посмотреть в коридоре и снова никого. Так я и ушел, не встретив никого из моих "конкурентов".
   Итак, я из 30 возможных набрал 29 баллов и уже не сомневался в зачислении на факультет моей мечты. Фима набрал 23 из 25 и тоже был зачислен в студенты на строительный факультет. Мы сразу позвонили родителям в Киев. Мама потом рассказывала, что ее в доме называли мать-героиня. Ведь оба сына стали студентами. До начала занятий оставалась неделя и мы принялись активно осваивать Таллин и его окрестности. Впервые мы побывали на побережьи залива в Пирита - великолепном курортном месте с морем, соснами, дюнами и невероятно белым песком пляжа. С этой поры Таллинн стал нашим любимым городом, правда, без потери киевского патриотизма.
  
   1.2. Наши пути с братом расходятся.
  
   После окончания приемных экзаменов нам предоставили уже постоянные места в общежитии. Так как мы с братом относились к разным факультетам, то и поселили нас в разных общежитиях. Его на улице Лай 5, а меня на той же Кохту 4. Впервые за 12 лет мы не ночевали в одной комнате. Соответственно появлялись новые привязанности, новые знакомства. Хотя мы виделись почти каждый день, но время проводили все больше и больше с новыми приятелями. Я думаю, что это в значительной мере определило судьбу брата, который был вынужден покинуть институт и уйти в армию. Но ни он ни я не могли тогда предвидеть всех последствий и мы с азартом "вгрызались" в новую студенческую жизнь. Для начала нам была определена стипендия в размере 290 руб на человека. Для сравнения пара туфель стоило 104 руб., а 100гр вареной колбасы - 1руб 60 коп.
  
   1.3. Все начинается с колхоза.
  
   1-го сентября всех новоиспеченных студентов собрали в актовом зале института, где торжественно был открыт учебный год исполнением гимна студентов "Гвадеамус" на латыни. Впервые я увидел студентов в традиционных студенческих шапочках нашего института, серого цвета с маленьким козыречком. Правда, в основном эти шапочки носили студенты эстонских групп. Надо сказать, что многие студенческие и другие обычаи в Эстонии очень отличались от моих привычных стереотипов. Например день 8 марта, празднуемый у нас как "женский день" с цветами и подарками для женщин, в Таллинне отмечался как траурный, когда поминали женщин, жертв борьбы за равноправие. Исполнение "Гвадеамуса" в киевском вузе просто нельзя было представить.
   Что было безусловно общим - это отправка студентов на помощь колхозам. Нам сообщили, что с 5-го сентября мы отправляемся в колхоз.
   После общего собрания мы собрались по учебным группам. Наша группа имела номер "L13". Первая буква означала "Laevaehitaja - судостроительная", последняя - номер группы в потоке, а средняя - номер семестра. Здесь впервые я познакомился с моими будущими коллегами по учебе. В группе было 5 женщин. Остальные были мужики. В основном все были сразу после школы. Исключение составляли Кима Захарчук и еще один бывший морской летчик Саша Марченко. Он быстро отстал от нас в связи с болезнью и потом потерял с нами связь. Кима имела уже семью с детьми и мужем и подрабатывала ночными дежурствами в системе противовоздушной обороны. Мы все ее называли мама Кима. Надо сказать, что все время учебы она очень хорошо занималась, хотя ей было много труднее всех нас.
   В колхоз мы приехали в чисто мужском составе. Руководителем группы был преподаватель технического черчения Чураков. Очень серьезный, но нетребовательный человек. Нашу группу привезли поздно ночью в колхоз "Вийсаастаплан - Пятилетний план" и разместили на пустующем хуторе в большом доме. Вооружившись фонариками, мы принялись изучать ближайшие окрестности. Вокруг дома рос яблоневый сад. Во дворе был колодец, в который было что-то опущено в воду. Мы, конечно, вытащили "это", которое оказалось двумя бидонами с молоком, которые на ночь опустили в колодец, чтобы оно до утра не скисло. На утро его забирал молоковоз с молзавода и оставлял в пустых бидонах квитанцию. Мы еще не знали, что молоко и яблоки станут нашей основной пищей в колхозе. На утро явилась бригадир - здоровая хуторская девица, которая тут же стала заигрывать с нашими ребятами. Здесь я выучил первую эстонскую фразу: "Ма армастан син" - "Я тебя люблю".
   Затем пришел председатель колхоза - двухметровый мужик с могучими руками и плечами и немедленно положил конец нашим вольностям с бригадиршей. Всех нас распределили на разные работы. Мне пришлось впервые в жизни косить овес косой. Работа была довольно тяжелая. Во-первых овес, как ему и положено, был "посеян в грязь". Поэтому приходилось все время стоять почти в болоте. Ботинки были полны водой. Во-вторых коса никак не хотела слушаться и часто врезалась концом в землю. Постепенно я освоил эту премудрость - надо было корень лезвия прижимать к земле. Дело пошло неплохо. Мне в конце концов понравилась наша работа. Председатель даже похвалил студентов перед местными за скорость и качество косьбы. Затем нас перебросили на скирдование сена. Я подавал охапки сена вилами на стог, сверху его тоже принимал вилами Женька Кондратьев. Вдруг я почувствовал сильную боль в руке. Женька воткнул мне зубец вил между двумя пальцами руки. Я стал непригоден для подобной работы. Но без дела не остался. Меня, тоже впервые в жизни, посадили верхом на лошадь. Я должен был утрамбовывать силос в яме, который подавался от дизельного размельчителя. Он обслуживался двумя здоровыми парнями, измазанными в масле и солярке. Делать им было очевидно нечего и они целый день трепались друг с другом по эстонски. Как-то в перерыве мы разговорились "за жизнь" и я с удивлением узнал, что оба во время войны служили в войсках СС в Эстонии. Для меня увидеть живого эссесовца не в тюрме, а на воле было большим шоком. Но это была эстонская реальность. Очень многие эстонцы служили в немецкой армии во время войны. Со своим конем я довольно быстро сдружился, привык ездить в седле. Но оказалось, что он "не понимает по-русски". Всякие "тпру-у-у и но-о-о" были для него пустым звуком. Он понимал только "Едаси-Вперед", "Тагаси-Назад". Еще он реагировал на "Ялг-Нога", если надо было приподнять его копыто. Впрочем, при надевании седла он также, как и "русские" кони надувал живот. Приходилось его "по-русски" хлопать по животу, чтобы подтянуть подпругу.
   Кормили нас сытно, но однообразно. Утром молоко, масло, хлеб в неограниченном количестве. В обед крестьянский суп, мясной соус с картошкой и молоко. На ужин то же, что на завтрак. К этому меню мы добаляли сами яблоки, которые росли у нас на хуторе. До этого я был твердо уверен, что яблоки и молоко - совершенно несовместимые вещи, весьма взрывоопасная для желудка смесь. Здесь в колхозе я убедился в обратном. Если молоко и проявляло свои коварные свойства, то во время соревнований на спор, кто больше выпьет молока за один раз. В нашей группе чемпионом стал Борька Шелехов, но расплатился он за это многодневным расстройством.
   Еще один эпизод запомнился. С покоса возвращались совершенно мокрые. Нашу одежду мы сушили на стенке печки, которую топили, так как ночью было достаточно холодно. Однажды утром я открыл глаза и вижу красный отсвет на печке. Сначала подумал что это отблеск от восходящего солнца. Но комната была полна дыма. Оказалось, что загорелись калоши брюк Адика Петрова. Они сгорели почти до карманов, где он держал свернутые в трубочку деньги. Сгорела половина "трубочки", но деньги пропали полностью.
  
   1.4. "Лесные братья" и эстонский национализм.
  
   Наше пребывание в колхозе было отмечено еще одним. Спали мы, всегда имея в спальне топор на случай нападения так называемых "лесных братьев". Кто-то нам рассказал, что недалеко от нашего колхоза они напали на студенток финансово-экономического техникума и вырезали их. Нас предупредили о возможных последствиях и мы были постоянно начеку. Здесь вообще уместно уделить некоторое внимание вопросу о эстонских националистах и о их наиболее экстремальных представителях - "лесных братьях". Перед самым отъездом в Эстонию, мы с братом пошли в кино на фильм-ревю, который кажется назывался "Все звезды" или что-то подобное. Из этого фильма я запомнил только выступление Клавдии Шульженко. Там во время сеанса мы познакомились с девицей, живущей в Таллинне, которая нам порассказала всякие ужасы о эстонском национализме, в том числе и о "лесных братьях".Она рассказывала, что на улице или в магазине тебе никто ничего не ответит, если обратишься по-русски. Первые наши встречи с эстонцами не подтвердили этого. Мы прекрасно нашли дорогу в институт и в общежитие. В магазинах с нами разговаривали значительно вежливей, чем в Киеве. В самом институте атмосфера была вполне доброжелательная. Наши отношения с коллегами-эстонцами были вполне дружескими. Впервые мы это реально ощутили в колхозе после несчастья со студентками техникума.
   История эстонского национализма имеет давние и глубокие корни. Эстония более двух веков, со времен Петра Первого, входила в состав России, где эстонцы рассматривались, как народ второго сорта. Их называли чухонцами и о них ходили примерно те же истории, что в наше время о чукчах. Экономическое и политическое развитие этого края тормозилось. Это порождало, естественно, трения между эстонцами и русскими. После развала царской России Эстония получила самостоятельность. Была создана Эстонская Коммуна. Затем в 1918 году власть захватили националистические силы, а в 1934 году был совершен практически фашистский переворот. В стране подверглись жестоким преследованиям левые силы, коммунисты и социал-демократы. Множество людей было уничтожено. Сейчас стала почти общепринятой точка зрения, что ввод советских войск в Эстонию в 1939 году в результате тайных договоров с Гитлером осуществлялся против воли всего эстонского народа. Эта точка зрения не совсем соответствует действительности. В Эстонии имелись значительные левые силы, находящиеся в подполье (в том числе и профсоюзы), которые приветствовали бы присоединение к "государству рабочих и крестьян". Ввод советских войск обеспечил выход этих сил из подполья и в Таллинне состоялись без преувеличения массовые демонстрации в поддержку присоединения Эстонии к СССР. Для советской власти это был великолепный шанс утвердиться в Эстонии и получить поддержку значительной части населения. Конечно, в Эстонии сохранялись и значительные слои националистически настроенных людей и явных фашистов. Но органы власти вместо кропотливой работы с населением применили те же варварские методы, которые применялись и в СССР против инакомыслящих. Было предпринято массовое выселение т.н. "представителей эксплуататорских классов", что-то наподобие раскулачивания. Подверглись общим репрессиям представители эстонской интеллигенции, а также и некоторые представители левых сил, отстаивающих свое особое мнение. Все это отталкивало многих эстонцев от советской власти в лагерь крайних националистов. Оккупация немцами Эстонии многими была воспринята, как освобождение от большевизма и от русских. Многие эстонцы добровольно вступали в ряды местных формирований СС. Но, как говорится, с кем поведешься, от того и наберешься. Эстонские эссесовцы вместе с немцами совершили массу преступлений против мирного населения, в том числе уничтожение евреев. При наступлении Советской Армии часть эстонцев-эссесовцев удрала с немцами в Германию. Часть бежала в Швецию, Канаду и др. страны. Те, кому бежать не удалось и "патриотически мыслящие" ушли в леса и перешли к "нерегулярным" действиям против советской власти. Эти действия одной стороной назывались партизанскими, а противоположной - бандитскими. Следуя известной поговорке "Цель оправдывает средства" "лесные братья" развернули самый настоящий террор против представителей властей на местах, к каковым они причисляли и учителей, и врачей и их семьи. Зачастую жертвами становились просто неэстонцы. Кроме того для обеспечения их снабжения они попросту грабили магазины, склады и т.п. Органы безопасности вели жестокую борьбу с ними, разрушали их бункеры и тайники, вели настоящую охоту за ними. На первом этапе "лесные братья" пользовались поддержкой среди местного населения, среди крестьян. Поэтому они были практически неуловимы. Но по мере ограничения их свободы передвижения, ограничения доступа к продовольствию "лесные братья" начали грабеж и крестьян. Это фактически решило их судьбу. Крестьяне их потихоньку сдавали властям. К моменту нашего приезда их оставалось совсем немного, но отдельные группы еще существовали. Они практически уже не имели никакого влияния. Но весь этот период не прошел бесследно для эстонского народа. Ведь среди "лесных братьев", раскулаченных, репрессированных, высланных были родные и близкие тех сотен тысяч эстонцев, которые продолжали жить, работать и учится в советской Эстонии. Этот заряд неудовлетворенности, помноженный на национальные чувства продолжал жить в сознании многих. Он и проявился в период развала Советского Союза.
   На бытовом же уровне, в общении с соседями, с коллегами по институту, на предприятиях внешне это было мало или почти совсем незаметно.
  
   1.5. Приезд родителей
  
   Мы с братом вернулись из разных колхозов и приступили к занятиям. Наши родители решили свой отпуск в этом году провести в Таллинне. Они сняли номер гостиницы недалеко от наших общежитий, ходили по городу, знакомились с ним. Мы с гордостью показывали им Таллинн уже как сторожилы города. Он им очень понравился, да и не мог не понравится. Особое впечатления на них произвели магазины и рынок, где горами продавалось сливочное масло, мед, яблоки. Это навело маму на мысль создать нам запасы на зиму. Она умудрилась в гостиннице перетопить масло с медом. Эту смесь пару месяцев ели все наши соседи по общежитию. Мама и папа уехали, а мы остались один на один с новой жизнью.
  
   2. ПЕРВЫЙ ГОД В ИНСТИТУТЕ
  
   2.1. Институт. Знакомлюсь с профессией
  
   Наш институт располагался почти на самом кончике полуострова Копли. Еще мористее от нас был судоремонтный завод 1083, занимавшийся ремонтом и переоборудованием кораблей Балтийского флота. Институт занимал здание бывшей Русско-Балтийской компании. Над зданием возвышалась башня, в шпиле которой находился пост наблюдения флота, где постоянно дежурили два матроса. Вход на пост для нас был закрыт. Институт имел кораблестроительный, строительный, химический, горный, машиностроительный и инженерно-экономический факультеты. В этом здании ему давно уже было тесно. Правда, химический факультет занимал отдельное здание недалеко от главного корпуса. Уже при нашем поступлении имелся проект постройки нового здания института, но его строительство было завершено через несколько лет после нашего выпуска. Лекции по общетехническим дисциплинам читались обычно для всего потока нескольких факультетов в больших аудиториях, в том числе в актовом зале. Запомнились первые лекции по математике доцента А.А. Гаршнека (Сан Саныча). Его речь была очень образная, с юмором. Самые сложные вещи он рассказывал просто и доходчиво. Единственным недостатком было то, что я не успевал записывать конспект лекции, будучи увлечен ее содержанием. Зато что-то оставалось в голове. При подготовке к экзаменам я кооперировался с моим другом Германом Попеновым, у которого были абсолютно идеальные конспекты, но никаких "залежей" от прослушанных лекций в голове. Полной противоположностью Сан Санычу был преподаватель начертательной геометрии Палувер. Весь текст своей лекции вместе с чертежами он излагал на доске, причем с максимальной аккуратностью и четкостью. На этих лекциях я успевал свободно записывать конспекты. Палувер был буквально артистом - преподавателем. Сказав последнее слово лекции, он расжимал пальцы, держащие мел, и тут же звучал звонок на перемену.
   С самого начала помимо общетехнических предметов, у нас в группе начался специальный предмет "Энциклопедия судостроения". Первую вводную лекцию нам читал зав. кафедрой технологии судостроения и судоремонта Ковтун. Он был один из немногих преподавателей факультета, которые носили морскую форму. К нам он явился в полном параде "морского волка", но лекцию начал с отрезвляющих слов : "Судостроение - это не белый китель з золотыми нашивками, не шторм и качка , а сварка, ржавчина, краска, железо!". Эта вступительная лекция все же не смогла полностью вытеснить из наших душ "морскую" романтику. Первое, что я купил из одежды была фуражка с "крабом" и тельняшка, затем был морской китель. В дальнейшем ЭС нам читал декан факультета Муррель. Это был златоуст, морской "травила". Он нам рассказывал различные байки из морской и судостроительной практики, которые при всей своей занимательности несли и полезную информацию. Главной задачей этого предмета был ввод новичка в терминологию судостроения, в его историю и основные понятия. Это что-то на подобие латыни для медиков. Каждую лекцию Муррель начинал с фразы: "А сейчас мы запишем несколько морских терминов, которыми вы можете удивить свою бабушку!". Сам Муррель был специалистом по судовым двигателям. Свою диссертацию он защищал по теме "Дизели с наддувом". Ходили слухи, что сделать эту диссертацию ему помог его тесть. Поэтому студенты, когда шел рассказ о подобных двигателях, невинно спрашивали Мурреля, как пишется слово с одним или с двумя Д. Сам Муррель был остроумным и находчивым, даже когда попадал в неловкое положение. Однажды была экскурсия в Таллиннский порт на какое-то судно. Спустились в моторное отделение. Муррель показывает на главный двигатель и говорит: "Вот типичный представитель двухтактных дизелей". Присутствующий моторист возразил, что двигатель четырехтактный. Муррель тут же нашелся: "Вот что значит, делать поспешные выводы!". Читал у нас Муррель полгода, а потом уехал на год в Англию на прием судов, строящихся там для СССР. После его возвращения мы долго еще слушали его рассказы об английской жизни.
   После отъезда Мурреля лекции по ЭС читал преподаватель конструкции корпуса Прейс. Но это были уже совсем не такие увлекательные "посиделки".
  
   2.2. Общежитие
  
   Наше общежитие на Кохту 4 принадлежало кораблестроительному факультету. Располагалось оно в самом сердце Таллинна на Вышгороде. Рядом были Совет Министров Эстонии, министерство юстиции, министерство финансов, Домский собор, собор Александра Невского, республиканская библиотека имени Крейцвальда. Общежитие размещалось в когда-то шикарном здании финского посольства времен независимой Эстонии. Спальные помещения располагались в основном в больших залах по 10-15 человек. Была одна большая общая кухня, где вечерами собиралось почти все общежитие. Здесь не только варили и жарили, но и "травили" всякие истории, пели под гитары трех "Братьев-Вошкиных", которые были вовсе не братья, но входили в состав санитарной комиссии общежития. Отсюда и их "псевдоним". Гигант Ваня Дудкевич из Беларуссии так отбивал чечетку, что сыпалась штукатурка. Феликс Акопян, как истинный кавказец, потреблял невероятное количество перца, которого ему всегда нехватало. Если он просил одожить немного, то остаток назад ты не получал, так как он весь пакет ссыпал в свою кастрюльку с пельменями или макаронами. Я не помню другого такого веселого время- препровождения, как на этой кухне. Говоря о нашем общежитии, нельзя не упомянуть двух его руководителей - коменданта общежития Линды, молодой женщины довольно крутого нрава, и слесаря - самоделкина Хендриксона. Линда правила нашей шумной общиной железной рукой и ее опасались даже весьма отпетые жильцы. Страстью Хендриксона были приводы для автоматического закрывания дверей. При всем невероятном разнообразии исполнения, идея всех конструкций была одна - груз, подвешенный на троссе, перекинутом через блок, при открывании двери поднимался вверх, при отпускании - резко падал вниз, захлопывая дверь с оглушительным грохотом. При пользовании дверьми нужно было следить, чтобы обрушивающийся груз не упал на твою голову. При выборе самого груза фантазия мастера не знала границ. Так, например, в туалете в качестве груза висел якорь большого электромотора.
  
   Друзья-приятели по общежитию.
  
  
   Меня вместе с десятью другими первокурсниками поселилы в проходном зале, где во времена посольства, видимо, давались приемы. Вместо окон были три высокие арочные двери на большой балкон, с которого открывался потрясающий вид на весь средневековый Таллинн. От прежней посольской роскоши остались только бронзовые львиные лапы дверных ручек и сами тяжелые резные двери. Известно, что за все на свете приходится платить. Мы уплатили за балкон с шикарным видом сполна зимой. Холод в комнате(в зале!) стоял невыносимый. Спали мы в шапках. На подушках от дыхания образовывался иней. Красивые кафельные печи, топящиеся сланцевыми брикетами, практически не согревали помещение. Но, надо сказать, что все эти неприятности нас мало трогали. Настроение было более чем приподнятое. В течение двух лет, которые мы прожили на Кохту 4, нас несколько раз переселяли по разным комнатам и перетасовывали состав людей. Поэтому мои соседи постоянно менялись. В первый же семестр в нашем зале жили Герман Попенов, Вова Вавренюк и Олев Пунане - все из Эстонии, г. Раквере, Лева Иванов из Калиниградской обл., г. Мамонов, Борис Шелехов, урожденный луганчанин, но живший с родителями где-то в Прибалтике, Леня Кривов из Псковской обл., Эдуард Минский - из Паневежиса, Литва, Вова Курышев - откуда не помню, Бронька Карпов - из Загорска под Москвой, Марк Рабинович из Борисова, Белоруссия, Леня Савченко из Медвежьегорска, Карелия,и я из Киева. Такая была география. Кроме Вавренюка и Пунане, которые учились в группе судомехаников, все остальные ребята были из нашей группы, Поэтому кроме чисто житейских нас объединяли и "научные" интересы. Все были достаточно дружны друг с другом и я не помню каких-либо серьезных разногласий или споров. Несколько обособленно держался Б. Карпов. Он был на несколько лет старше нас. Его сверстники по Загорску учились на нашем же факультете тремя годами старше (уже упомянутые "Братья Вошкины"). С ними он и проводил большую часть своего времени. Надо сказать, не очень разумно, так как эта компания пила серьезно. К сожалению у Броньки в этом деле тормоза не работали он часто попадал в неприятные, а часто и в опасные ситуации. Где-то на третьем курсе даже стоял вопрос о его отчислении из института. Мне и Марку Рабиновичу, жившим тогда с ним в одной комнате, пришлось взять над ним жесткое "шефство". Я помню, чтобы удержать его от возможного срыва, мы все втроем отказались от встречи Нового года и всю ночь сидели над курсовыми проектами. Каждый бывший студент может в полной мере оценить эту "жертву". Бронька все же благополучно закончил институт. Вообще он был очень способным человеком, закончил школу с золотой медалью. Почему он отстал от своих одногодков я не знаю, но думаю, что виной тому была "белоголовая".
  
   2.4. Первый Новый Год в Таллинне
  
   Передо мной лежит студенческий фотоальбом. На нем запечатлена встреча первого Нового года в Таллине. В кадре Л. Иванов, Э. Минский, Б.Карпов, М. Рабинович, Л.Кривов и я. Кто снимал, я не помню. Отсутствуют все трое из Раквере, В.Курышев и Б. Шелехов, так как они уехали на праздники домой. Стол накрыт газетами. На столе несколько мисок с закуской для "общего пользования", пара бутылок портвейна (мы тогда предпочитали почему-то портвейн "777") и несколько бутылок лимонада, открытая банка консервов. Индивидуальных приборов нет и в помине. Все поднимают "бокалы", которые отдают подозрительным матовым отблеском. Это бывшие тогда в употреблении обычные стаканчики для бритья. Куратор нашей группы, нечто вроде классного руководителя в школе, Кирпичева (имени и отчества не помню) была приглашена к нам на эту встречу Нового года. Она была в восторге от разноцветных "бокалов" на столе и спросила, где мы приобрели "такую прелесть". После первого выпитого ею "бокала", мы объяснили его обычное применение. Ей сразу сделалось дурно. После вынужденного посещения туалета она сразу ушла домой. Все наши уверения, что мы стаканчики тщательно вымыли, не могли преодолеть ее отвращения.
   На снимке отсутствует также мой брат Фима, который имел к тому времени свою компанию. Мы постепенно отдалялись друг от друга.
  
   2.5. Коммуна
  
   Я уже упоминал, что на первом курсе моя стипендия составляла 290 руб. Это было более, чем скромно. Первые пару лет родители нам присылали понемногу денег. Не имея никакого опыта в расходовании средств, мы на первых порах страшно экономили. Почти ничего не покупали кроме макарон и пельменей. Пользовались только самой дешевой в городе столовой "Централь" или столовой в институте. Но все равно денег не хватало. Как-то они незаметно расходились. Это подвигло нас объединиться в коммуну. Мы просто сложили все наши деньги, вне зависимости от того, сколько у кого было. Одно это существенно увеличило наши возможности. Проявился эффект т.н. синергии, когда суммарная эффективность от сложения составляющих больше суммарной эффективности всех составляющих. Действительно, если я сам покупал себе туфли, то образовывалась брешь в бюджете, почти равная половине стипендии. Если же мы кому-нибудь одному из коммуны покупали те же туфли, то дырка в бюджете делилась на всех и на еду во всяком случае хватало. Правда, не всем покупали туфли, а только тому, кто в них действительно нуждался. Действовал известный принцип "от каждого по способностям, каждому по потребностям". А потребности определялись совместным решением. Коммуна у нас продержалась пару лет. Правда, ее состав был переменным. Потом с ростом и разнообразием индивидуальных потребностей (в основном в связи с потребностями прекрасного пола) наша коммуна прекратила свое существование, но сохранилась, как самое прекрасное воспоминание.
  
   2.6. Фима влюбляется.
  
   Жизнь студенческая двигалась своим чередом, лекции, колоквиумы, семинары, лабораторные работы, контрольные работы. Но и внеучебная жизнь шла полным ходом. Мы посещали вечера отдыха (теперь это называется дискотекой) в нашем институте, в педагогическом, в финансово-экономическом. Появились первые любовные привязанности. Раньше всех из нашего общежития завел себе подружку Э.Минский. Он познакомился со студенткой химического факультета Эммой Полевой. Через год они поженились и Минский уехал из общежития на "тещины хлеба". Затем Герман Попенов познакомился со своей будущей супругой Инной. Другие ребята тоже встречались с девушками. У меня также установились весьма стабильные отношения с одной студенткой из педагогического. Эммой Э. Но это как-то уживалось с занятиями в институте. Другое дело было у моего брата.
   Вообще Фима был внешне интересный парень и нравился многим девицам. Сам же он был натурой лирической и если влюблялся, то с головой. Сразу же после поступления в институт он познакомился со студенткой химичесого факультета Эви П. Она была одного возраста с ним, но на год старше по курсу. Это была взаимная симпатия. Они много времени проводили вместе. Но Эви знала меру и могла, если требовали занятия, отказаться от встречи. Занималась она ровно и хорошо. Фима же находился полностью в угаре этой любви. Он практически забросил учебу. Почти все время торчал у Эви в общежитии, часто мешая ей готовится к занятиям. Я, к сожалению, заметил это состояние слишком поздно, когда он провалил пару экзаменов на зимней сессии. С тех пор я старался как-то его контролировать. Даже ходил с ним в билиотеку, заставляя при мне готовиться к контрольным, к зачетам и экзаменам. Но его голова была занята другим. Он думал, почему Эви ему не позвонила или не могла встретиться. Это было какое-то наваждение. Кроме того оказалось, что Фима совершенно не в состоянии контролировать свои расходы. При весьма скромной стипендии в первом семестре он вел себя по "гусарски". Естественно к концу месяца денег не хватало и я водил его в столовую за свой счет. Во втором семестре он вообще лишился стипендии и жил за счет денег, переводимых родителями. С ним случилось то, что иногда бывает с молодыми, которые , оторвавшись от родительской опеки и перейдя на "вольную" жизнь, теряют контроль над своими поступками и плывут по течению. И только от случая зависит, чем это кончится.
  
   2.7. Первые каникулы
  
   С большим нетерпением ожидали мы зимних каникул, чтобы съездить домой в Киев. Хотя Фима имел пару несданных экзаменов, но это тогда не казалось катастрофичным. Мы ехали поездом с пересадкой в Ленинграде. Побывали там у наших родственников, провели в Ленинграде целый день. Приехав в Киев, мы застали дома пару отрадных перемен - у нас появились телефон и телевизор. Телевизор знаменитой марки КВН-49 с линзой. Мама и папа были очень довольны нашим приездом, хотя он и был омрачен Фимиными "успехами". Мы встретились со своими школьными приятелями. Часть из них поступила в институты, часть готовилась к армии. Кстати, в нашем дворе по "испорченному телефону" слово Таллинн преобразовали в Италию и некоторые считали, что мы с Фимой учимся в Италии. Первые дни в Киеве я с удовольствием проводил дома с родителями, но очень скоро заскучал за общежитием и своими ребятами. Так что, когда мы через 2 недели уезжали, я чувствовал почти облегчение.
  
   2.8. Наша группа
  
   Я уже писал о моих товарищах по общежитию. Кроме того было много ребят, живущих в Таллинне в своих семьях. Прежде всего о наших дамах. Две девушки, пришедшие к нам в первом семестре, вскоре перешли на экономический факультет. В памяти у меня осталось имя только одной из них - Вера. Три остальные - уже упомянутая Кима Захарчук, Рая Шаломеева и Диана Тиханэ. Рая Шаломеева приехала с Украины. Ее отец или дедушка, не помню, был священиком и в связи с этим она имела какие-то трудности с поступлением в институт по месту жительства. Диана была, кажется, дочерью зам. министра финансов Эстонии. В соответствующем духе действовала ее мама тетя Тася, одалживая нам деньги при нужде. Пару раз мы всей группой отмечали праздники у них дома. При этом остатки пиршества всегда передавались нам в общежитие для "опохмеления" на утро. На втором курсе в группу пришла Людочка Сизоненко, в которую тайно были влюблены многие наши парни. Потом пришла к нам после декретного отпуска Агнесса Бичуч. Таким образом "процентная норма" женщин в группе была восстановлена. Парни тоже не все продолжили свою учебу с нами. Ушли Петров и Попков, не выдержав требований. Ушел по другой причине Котельников. Он имел совершенно особые способности к языкам. В институте он одновременно изучал немецкий и английский язык. Кроме того он по-моему знал и французский. Котельников перевелся в МГИМО на датское отделение. Коля Кураков родом из Терасполя, тоже жил в нашем общежитии, но я с ним не имел близких отношений. Саша Мазур, Алик Свердлов и Олег Котилевич были сыновьями морких офицеров, служивших в Таллинне. Филончук Вова из украинской семьи, живущей долгое время в Таллинне. Он наиболее ассимилировался в Эстонии. Прекрасно знал эстонский язык. Женился на эстонке и в семье говорили по-эстонски. Ростик Канель жил в семье с отчимом, фотографом. Его бабушка и дедушка Чаусы жили в Киеве и он на всю жизнь сохранил в памяти кусок свежего украинского хлеба с маслом, как самое яркое воспоминание. Женька Кондратьев жил с семьей тоже в Таллинне много лет. Кто был его отец по профессии я не помню, но точно то, что он охотился на лосей. Пельмени из лосины мы ели у него дома после окончания института. Еще надо упомянуть о Сане Хензеле, будущем муже Люды Сизоненко, и Эдике Черевашко, будущем министре профессионального образования Эстонии.
   Кроме нашей группы судостроителей у нас на потоке было две группы судомехаников - русская и эстонская. В русской группе учились трое киевлян - Ляля Вугмейстер, ее будущий муж Петька Вейцман и Алик Готтесман. С ними у меня тоже сложились тесные "земляческие" отношения. Алик Готтесман к сожалению умер еще в 1970 году от белокровия, с Лялей и Петькой мы до сих пор поддерживаем переписку. Они по-прежнему живут в Таллинне.
   Рассказать, все что я помню о моих друзьях и товарищах просто невозможно, не хватит никаких "мемуаров". Поэтому я пишу только о своей жизни, а если рядом всплывают имена коллег и друзей, то они по крайней мере будут вам уже знакомы.
  
   2.9. Наши преподаватели
  
   Многие преподаватели прошли перед нами за почти 6 лет студенческой жизни. Я здесь упомяну только некоторых, которые оставили самые яркие воспоминания.
   Я уже упоминал о нашем математике Сан Саныче Гаршнеке. О нем все же стоит поговорить дополнительно. Он был очень увлеченным и эмоциональным человеком. Самой большой его страстью был спорт, вернее институтские спортсмены. Он им явно делал поблажки на зачетах или экзаменах. С ним случались самые невероятнве истории, похожие на анекдоты. У меня с ним установились дружеские отношения на почве "уважения" математики. Однажды в институтском буфете мы вместе завтракали и он мне рассказал: "Был у меня вчера Цой (второразрядник по боксу - пр. авт.). Хотел сдать зачет. Я предложил ему немного побоксировать со мной. Он сказал, что у меня неплохо получается. Но, думаю, ему просто был нужен зачет". "Сан Саныч! А вы ему поставили зачет?" "Ну как Вы можете сомневаться!". Многие, зная эту его слабость, на зачет или экзамен надевали спортивные значки. Ходила легенда, что однажды одна девица явилась к нему с значком штангиста-второразрядника, на что С.С. ее спросил: "Вы жмете, рвете или толкаете?". Ошарашенную посетительницу он попросил прийти в другой раз. Сан Саныч первым втянул меня в работу НТО. Моя первая тема была "Изменение характеристик плавучести и начальной остойчивости судна при афинном преобразовании размерений корпуса судна". Кстати, позже идеи этой работы использовались мной при автоматизации начальной стадии проектирования судна. Еще одна история, связанная с Сан Санычем. Кроме математики он читал курс теоретической гидромеханики. Предмет был сложный и не всем удавалось сдавать его с первого раза. Один студент несколько раз безрезультатно пытался сдать. В конце концов стал вопрос о его отчислении из института. Я был в то время секретарем комсомольской организации факультета и "по долгу службы" бегал ходатайствовать за провалившихся студентов. В данном случае Сан Саныч сказал, что он исчерпал все средства вытянуть этого студента. Если я настаиваю, то но не возражает, чтобы я сам принимал экзамен у этого студента, конечно в присутствии С.С. Мне не оставалось ничего другого, как согласиться. Злоупотребив положением "экзаменатора", я разрешил "подследственному" пользоваться при ответе конспектом и учебником. Но все мои попытки навести его на правильные ответы не принесли успеха. Студент был, как окаменевший. Так эта попытка окончилась моим и его поражением.
   Курс физики читал у нас Метс - личность довольно оригинальная. Он учился в Лейпцигском университете и часто разражался воспоминаниями о том времени. Хотя в зачетные книжки он выставлял обычные пятибальные оценки, но внутри кафедры оценивал знания по 500-бальной системе. Если за контрольную работу ты получал 255 или выше, то работа засчитывалась. Если меньше, то неудачники попадали на дополнительные занятия до следующей контрольной. Сам метод проведения контрольной был тоже оригинален. Работа состояла обычно из 8 вопросов. На ответ давалось 2 минуты на вопрос. Метс писал вопрос чернилами на стекле проекционного аппарата. Мы считывали его с экрана. Затем он запускал секундомер. Через 2 минуты писался следующий вопрос. Итак - 8 вопросов - 16 минут. После этого целая свора асистентов пробегала по большой физической аудитории и забирала листочки с контрольными. После одной из таких контрольных, которую я написал по-моему нормально, узнаю, что я не получил зачет. Попросил Метса показать мне работу. Он вытаскивает две работы - мою и Ляли Вугмейстер. Практически все вопросы у меня отвечены правильно, но при сравнении с работой Вугмейстер бросается в глаза не только полное почти дословное совпадение текста, но и расположение материала на листах. Метс решил, что кто-то из нас двоих списывал. Удивительным было то, что мы с Лялей сидели в совершенно разных углах аудитории и не могли даже при большом желании списывать друг у друга. Вот такое странное совпадение. Метс очень жестко принимал экзамены. Было много провалившихся. После нескольких жертв он обычно выходил из аудитории в физкабинет и играл на скрипке, успокаивая нервы.
   За все годы моей учебы мы были под 4-мя деканами. Первым был Муррель., о нем я рассказывал в начале. Вторым был Розанов, бывший ранее его заместителем. С Розановым я очень часто сталкивался в связи с моими общественными заботами. Это было время "больших перемен" после 20-го съезда Компартии СССР. Общественные организации получали довольно широкие права, в том числе органы студенческого самоуправления. Комсомольская организация и профсоюз занимались всеми сторонами студенческой жизни, в том числе распределением стипендий. Поэтому мне приходилось быть в постоянном контакте с деканом и ректором института. При этом иногда возникали конфликты между нами и администрацией. Однажды даже в конфликт вмешался министр высшего образования СССР Елютин, который приезжал к нам в институт. Он в духе "нового времени" поддержал наши предложения по выделению стипендий против мнения дирекции института. После Розанова деканом у корабелов стал Буссель Олег Дмитриевич. Он, кстати, был моим руководителем дипломного проекта. Еще одной его достопримечательностью было то, что его супруга работала официанткой в шикарной столовой "Виру" и при нужде мы у нее имели кредит. Последним моим деканом был Маасик. Он был деканом механического факультета. После ликвидации кораблестроительного факультете (см. ниже) мы попали под его начало, но заместителем его назначили О.Д.Бусселя. Для нас практически ничего не изменилось.
   Быков Владимир Владимирович читал у нас теоретическую механику. Был очень строгим экзаменатором. Он во время войны потерял один глаз и носил протез. При этом когда он сидел на экзамене и что-то рассматривал у себя на столе его искусственный глаз продолжал глядеть в аудиторию, что некоторых удерживало от списывания. Однажды на его экзамене я получил задачу, которую никак не мог решить. После некоторых размышлений я пришел к выводу, что условие задачи неполное, но сказать об этом не решался. Подготовив теоретические вопросы, я все же решился ему сказать, что задача некорректная. Он сразу начал смотреть задачу и говорит: "Это же совершенно элементарно!" и начал излагать ход решения. Затем, споткнувшись на том же месте, что и я, он поставил мне "отлично" без проверки ответов по теории.
   Нарец Лев Карлович читал нам сопромат. Сам он был специалистом по строительной механике и очень много сделал для внедрения матричных методов в расчеты строительных конструкций. Кроме того он привил нам вкус к использованию вычислительных, тогда еще только электрических, машин. Ассистентом у него работала молодая супруга Мурреля Наталья Николаевна, которая пользовалась любовью у большинства студентов и отличалась демократичностью поведения. Кстати, известная студенческая поговорка "Сдал сопромат - можешь жениться" для кораблестроителей недействительна, так как сопромат для нас был только началом науки о прочности. В дальнейшем нас ожидала теория упругости и строительная механика корабля, которая нас сопровождала до самого последнего курса. Строительную механику нам читал зав. одноименной кафедрой Экк. Кстати, от него мы где-то на 4-ом курсе узнали о том, что в институте предполагается установить первую электронно-вычислительную машину, которая нам представлялась каким-то сказочным монстром.
   Металловедение читал у нас Вольмер. Я не помню его ученого титула, но он у него был. Вольмер имел интересную биографию. Во времена буржуазной Эстонии он участвовал в подпольном профсоюзном движении. Запомнился его рассказ о том, как он уже после входа Красной Армии в Эстонию в 1939 году ехал на мотоцикле по своим профсоюзным делам. По дороге у него кончился бензин. Он остановил ехавший навстречу армейский грузовик и попросил немного бензина. Шофер отсосал шлангом ведро бензина, залил в бак мотоцикла сколько влезло, а довольно большой остаток вылил в канаву. "Вот тогда я убедился, что Советский Союз - самая богатая страна в мире!",- завершил свой рассказ Вольмер. Преподнесенную им нам диаграмму железо-углерод я наверное и сейчас смогу нарисовать по памяти.
   Ершов преподавал ТММ - теорию машин и механизмов или как расшифровывали студенты - Тут Моя Могила. Когда он принимал курсовые проекты с аккуратно вычерченными планами скоростей и ускорений он непрерывно курил и пепел падал на чертеж. "Извините", - говорил Ершов и кулаком стирал золу, оставляя грязные пятна. Любимая его поговорка была: "Это Вам не фунт дыма!".
   С именем Трапезондцева связана следующая история. Я должен был сдавать ему курсовой проект, кажется редуктора. Сделал я его вовремя, но утром, когда отправлялся в институт на зачет, проект исчез. Все мои попытки найти его в общежитии оказались тщетными. Зачет же был обязательным условием допуска к экзаменам. Мне не оставалось ничего другого, как пойти к Трапезондцеву и "покаяться". Не знаю, что он подумал о правдивости моего рассказа, но зачет он мне поставил и экзамены я сдавал со всеми вовремя. Уже после каникулов я нашел проект под одной из кроватей в нашей комнате в весьма нерепрезентативном виде. Но все же представил его Трапезонцеву.
   Несколько преподавателей читали у нас теорию корабля (плавучесть, остойчивость, непотопляемость, качка, движители). Это в разные годы были Чудинов, Ананьев, Левальд. Чудинов кроме теории корабля читал также курс гидромеханики, в которой он был очень силен. К сожалению, он вскоре перевелся в Ленинградский кораблестроительный институт. Ананьев был молодым кандидатом наук, хорошо знал свой предмет, читал понятно и ясно. "Недостатком" его было то, что он не выдерживал томных взглядов наших девиц и страшно краснел. Левальд был выпускником нашего же факультета и преподавал у нас на 5-м курсе. Был очень спокойным и уравновешенным. Студенты относились к нему с симпатией.
   Совсем другие чувства мы питали к преподавателям общественных наук. В отличие от преподавателей технических дисциплин они демонстрировали начетничество и приспособленчество. Два характерных случая. Вскоре после 20 съезда КПСС, где Н.С.Хрущев осудил культ личности Сталина и был провозглашен курс на коллективное руководство, постепенно начали превозносить и восхвалять самого Хрущева. На одном из семинаров я совершенно без задних мыслей обратился к преподавателю основ марксизма Э. с вопросом, не кажется ли ему, что под разговоры о "ленинском стиле руководства" возрождается новый культ личности. Э. набросился на меня с гневной речью, главной мыслью которой было "как Вы ТАК можете думать?". По-моему он был страшно испуган этой "крамолой". На последующих семинарах он старался меня не вызывать, опасаясь какого-нибудь опасного поворота. Другой случай произошел во время "венгерских событий". После восстания в Будапеште, когда во главе руководства Венгрии стал Имре Надь, на занятиях по политэкономии преподаватель П. рассказывал, что Имре Надя он знает еще с 30-х годов, когда он с ним отдыхал под Ленинградом в доме отдыха Красной профессуры. Он преданный друг Советского Союза и теперь в Венгрии дело в надежных руках. Через несколько дней, во время которых Надь оказался уже "не нашим", студенты попросили П. снова прокомментировать венгерские события. П. начал с фразы "Э-э-э! Как этот - забыл его имя....".
   Особого рассказа заслуживает военная кафедра. Нас, корабелов, в начале готовили, как специалистов для военно-морского флота. На других факультетах готовились офицеры инженерных войск. Соответственно на кафедре были 2 капитана первого ранга Беляев и Орсич, а остальные были армейские офицеры. Между "черными" и "зелеными" существовали традиционные "особые" отношения между армией и флотом. Первый год мы занимались под руководством "черных". Нам читали морскую тактику, знакомили с типами военных кораблей. Интересными были занятия по определению тактико-технических данных кораблей по их фотографиям, когда по таким известным величинам, как размер ступенек трапа или иллюминатора и пр. определялись главные размерения судна, калибр орудий, по размеру носового буруна - его скорость. Интересно, что данные по военным судам давались нам только для иностранных флотов. Данные по Советскому ВМФ считались абсолютным секретом. С эффектом разорвавшейся бомбы можно сравнить совершенно открыто изданную книгу одного французского генерала, которая примерно называлась "Флот в современной войне" или нечто подобное. В нем были представлены тактико-технические данные практически всех типов кораблей советского флота. Кроме чтения лекций Беляев и Орсич активно участвовали в жизни нашего факультета. Я помню одно комсомольское собрание по поводу пьянства нескольких студентов в помещении женского общежития. На нем выступил с речью "осуждения" Орсич. Главное, что его возмутило в поступке парней, это то, что они водку закусывали тортом. Он сурово осудил такое нарушение нравов и дальше его понесло. Начав с фразы "Пить надо умеючи!", он пустился в рассуждения о правилах застолья, о том, как в военных академиях учили пить и не напиваться, о каком-то великом князе, который умел пить, оставаясь трезвым и выведывая у противников всякие секреты. Все собрание активно приняло участие в дебатах по этому вопросу. Только в конце спохватились и вынесли "серьезное предупреждение" провинившимся. На втором курсе произошли коренные изменения на военной кафедре. Нас всех сделали саперами. Оба капитана "покинули корабль". Это был сильный удар по нашей "морской гордости". Мы занялись фортификацией, военной географией, взрывным делом. Конечно не обошлось без предмета "партийно-политическая работа в Советской Армии". Надо сказать, что интеллектуальный уровень "зеленых" был несколько пониже, чем "черных". Это использовалось студентами для всяких розыгрышей, при которых ты ничем не рисковал, если оставался внешне серьезным. Помню на политзанятиях у полковника С. его спросили, когда мы будем проходить "дифференциальную политику Советской Армии". Он ответил вполне серьезно: "Ну! Дифференциальную! Сначала надо изучить стрелковое оружие и пройти строевую!". Интересным феноменом у "зеленых" был специфический русский язык. Так например блиндаж прекрывался "бревнЫми", "балкИми". В атаку следовало бежать с "крикИми ура". Причем это было характерно для всех. Откуда это бралось, неизвестно. Наверное они подражали какому-то начальству, подобно тому, как партийные боссы всех рангов вслед за Никитой Сергеевичем повторяли "комунизЬм", "социализЬм".
  
   2.10. Первые трудности
  
   Начались учебные будни. Большинство предметов (математика, физика, химия) для меня не представляли большой трудности. Хуже оказалось с техническим черчением в смысле графики. Я нормально читал чертежи, делал деталировки и сборки, но с качеством самого изображения получалось плохо. Мне было как-то скучно тщательно затачивать карандаши, старательно выводить линии. Поэтому мои чертежи выглядели не блестяще. Это постоянно снижало мне оценки по черчению и в результате в моем дипломе это оказалась единственная "тройка". На всю жизнь у меня выработалась неприязнь к черчению, что в значительной мере определило в будущем мою судьбу, как расчетчика. Интерес к черчению возродился у меня после появления компютерной графики, когда техника выполнения линий и надписей была предоставлена машине, а коструктору была отведена более творческая роль.
   Постепенно от общетехнических предметов мы переходили к специальным. Прежде всего это выразилось в том же черчении, когда мы приступили к теоретическому чертежу судна. Это была довольно непростая работа. В силу сложности формы корпуса она задается набором сечений (продольных вертикальных - батоксов, продольных горизонтальных - ватерлиний и поперечных вертикальных - шпангоутов). Кроме того для проверки гладкости поверхности (отсутствие каких- либо горбов между заданными сечениями) проводятся косые сечения - "рыбины". Все эти сечения проекционно связаны друг с другом и могут быть построены на основании друг друга. Главное условие их взаимоувязки - правильность прямоугольных сеток, представляющих следы плоскостей упомянутых сечений на главных координатных плоскостях судна - диаметральной, основной и площади мидель- шпангоута (среднего). Поэтому изготовлению сетки теоретического чертежа уделяется большое внимание. Мы сдавали ее преподавателю дважды, в карандаше и в туши. Только потом мы строили сечения корпуса. Мне при моей "любви" к черчению эта работа давалась с большим трудом. Зато расчеты по статике корабля, выполняемые по теоретическому чертежу, я выполнял легко и охотно.
   С первого курса у нас было производственное обучение в мастерских института. Задачей было овладение основными рабочими профессиями, необходимыми при обработке металлов и в судостроении. Мы практически изучали слесарное дело, металлорежущие станки, литейное и кузнечное дело, сварку газовую и электрическую. Ученье проходило в виде выполнения конкретных работ. Так, например, первой работой было изготовление разводного "шведского" ключа. Для его производства применялись кузнечные и сварочные работы, токарный и фрезерный станки, тиски и напильник. Причем ключ должен был быть вполне работоспособным и иметь нормальный внешний вид, чтобы можно было получить зачет. Сложной была работа в литейке. Мы отливали из алюминиевого сплава крепления для лыж. Лили в земляные формы, которые сами и изготавливали. Основная трудность заключалась в том, что эти крепления были очень тонкими, поэтому необходима была высокая точность изготовления этих форм, иначе происходило осыпание земли в форме и в результате получался брак. Сваривали газом и электродами, постоянным и переменным током. Вобщем, после двух лет занятий в мастерских мы могли уже появляться на производстве не совсем без понятия. Занятия в мастерских нравились большинству наших ребят.
   Завершалось наше производственное обучение практикой на заводе N 1083 на рабочих местах в течение почти месяца. Нас распределили по разным бригадам. Я попал в бригаду судосборщиков. Перед работой с нами провели беседу о технике безопасности, особенно обращая внимание на защиту глаз от света электросварки. Несмотря на все предупреждения почти все наши студенты получили острое воспаление глаз. Ночью глаза поражала острая боль, текли слезы. Я не помню, чтобы мы что-либо специальное предпринимали против этого, но через пару дней все прошло.
   Наша бригада занималась установкой т.н. "дельных вещей" в двойном дне эсминцев. Работа была очень трудная. Помещение было очень узким, а высота не превышала 1.5 метра. В места сварки приходилось добираться в полном смысле этого слова ползком. С собой мы тащили электрокабели для сварки и пневматические молотки для работ зубилами при подгонке металла. Приваривали мы оцинкованные детали, которые при сварке образовывали удушливый, ядовитый сладковатый дым. Нормальная вентиляция отсутствовала. Для ее замены свинчивали пневмомолот со шланга и сжатый воздух поступал в отсек под большим напором, ударяя в соседние стальные конструкции. Шум стоял невероятный. Если к этому добавить грохот пневмомолотков в нашем и соседних отсеках, можно себе представить адские условия нашей работы. Так как путь к рабочему месту и обратно на палубу занимал много времени, то мы практически половину смены сидели непрерывно в двойном дне. Поднявшись в обеденный перерыв на палубы, мы были в силах только выпить бутылку кефира и лечь отдохнуть. Потом опять на пол смены в нашу конуру. Но всему приходит конец. Кончилась и наша производственная практика. По результатам практики я получил 3-ий разряд судосборщика и 4-ый - сварщика.
  
  
   2.11. Таллинн, Пирита, Кадриорг.
  
   Наряду с занятиями кипела обычная студенческая жизнь. Мы посещали Русский драматический театр, театр "Эстония", где тогда пели два знаменитых певца Тиит Куузик и Георг Отс. Зимой ходили на каток, расположенный под крепостной стеной у Длинного Германа. Ранней осенью и весной увлекались солнечным загаром и купанием в пригороде Таллина Пирита. Вообще, в Таллинне лучшее время для загара - апрель месяц. Уже здесь в Германии я узнал, что причина этого - образование сезонных озоновых дыр. В Таллинне начинали все загорать на крышах. Крутые черепичные крыши позволяют лежать почти под прямым углом к лучам еще низкого солнца. Вся крыша общежития была покрыта нашими ребятами, а под ногами у нас расстилались крыши старого Таллинна, тоже усеянные загорающими, причем некоторые были явными сторонниками нудизма. Видом спорта было найти в этом море обнаженную девицу. После этого с криками и размахиванием рук давали ей понять, что ее видят. Задача заключалась в том, чтобы загнать ее куда-нибудь в тень. Когда было потеплее, мы ездили в Пирита. Хотя вода на морском пляже была холодная, да и сам пляж был очень пологим и пока дойдешь до глубины, сводило ноги, но нас это не останавливало. А сам пляж - это вообще сказка. Совершенно белый мельчайший песок. Вокруг сосны. Рядом в устье реки Пирита яхт-клуб, ресторан. Вблизи яхт-клуба развалины монастыря святой Бригитты, известного в Эстонии по одноименному роману. Иногда мы купались на реке, которая была значительно теплее, чем море. Река в Пирита была красноватого цвета, так как протекала через залежи каких-то солей. На ней мы катались на лодках.
   Не только Ленинград, но и Таллинн известны своими белыми ночами. В такие майские и июньские ночи мы ехали или шли пешком в Кадриорг, очень красивое место между Таллинным и Пирита, где играли белой ночью в волейбол. Кадриорг называется так по имени Екатерины 1. Там находится ее дворец, где сейчас музей искусств. Очень красивое здание в очень красивой местности. Еще одной достопримечательностью Кадриорга является памятник броненосцу "Русалка", который погиб еще до революции на Таллиннском рейде, перевернувшись во время шторма. Памятник установлен на высоком цоколе в виде скульптуры ангела. Вокруг доски с именами погибших членов команды. Интересна надпись на нем : "Памятник воздвигнут в благополучное царствие императора Николая 2-го......" .
  
  
   2.12. Спорт.
  
   Занятиям спортом в институте уделялось большое внимание. Основным руководителем спортивных занятий был Рыбаков. Он гонял нас по полной программе. Я и сейчас помню постоянные силовые упражнения по накачке мускулов с "блинами" от штанги, длительные висения на шведской стенке с "уголком", изматывающий бег на длинные дистанции. Вобщем, мы все остались ему благодарны за наши "мытарства". Мне кажется, что и сегодня я пользуюсь тем запасом здоровья, которое получил в первые годы в институте.
   Кроме обязательных занятий по физкультуре в институте (спортивная гимнастика, легкая атлетика, акробатика, лыжи) каждый должен был заниматься в какой-нибудь спортивной секции. Я выбрал классическую борьбу и посещал секцию в спортивном обществе "Калев". Помимо классической борьбы мы занимались немного самбо под руководством моего же товарища по студенческой группе Ростика Каннеля. Со мной вместе занимались борьбой Марк Рабинович и Левка Иванов. Каждую весну в институте проходило первенство по различным видам спорта, в том числе по борьбе. Этот вид спорта был в Эстонии очень популярен. От республики выступали такие выдающиеся спортсмены, как Энглас и Коткас, неоднократные чемпионы СССР. Весной 1955 года я впервые вышел на ковер первенства института. Прошлогодним чемпионом был студент 3-го курса механического факультета Тукман. Самым большим моим желанием перед жеребевкой пар было избегнуть встречи с Тукманом в первой паре. Это мне не удалось. Судья объявил встречу : "Прошлогодний чемпион института, второразрядник Тукман против новичка Молдавского!". И мы начали борьбу. Мне кажется, что Тукмана подвела излишняя самоуверенность. Он сразу неосторожно пошел на меня без достаточного обеспечения своей устойчивости. Я провел прием "бросок через бедро" и Тукман оказался на лопатках. Затем, окрыленный этой главной победой я выиграл остальные схватки. Правда одна победа оказалась "пирровой" - я случайно сломал ребро одному парню с нашего факультета, вывев его из соревнования. Так как это было командно-личное первенство, то в командном зачете мы потеряли несколько потенциальных очков для команды. Но первое место в личном зачете с лихвой компенсировало эти потери. Я стал чемпионом института (TPImeister). Это имело для меня ряд последствий. Во-первых капитан 1-го ранга Орсич тут же на соревновании пообещал мне автоматический зачет по спецподготовке. Во-вторых я стал известен на факультете. Очевидно это привело к тому, что меня избрали в бюро комсомольской организации факультета, а потом и его секретарем. Такое внимание к моему чемпионству было вызвано тем, что наш факультет, имея большие успехи в боксе, никогда не занимал призовых мест по борьбе. После соревнования ко мне подошел Тукман, явно переживавший свое неожиданное поражение, и предложил после окончания соревнования провести показательную встречу. Я, сославшись на усталость, отказался. Мне не хотелось портить свою победу пусть и неофициальным поражением.
   Занятия борьбой кроме парадной имели и обратную сторону медали. Это прежде всего очень напряженные тренировки. Кроме того была проблема поддержания необходимого веса, соответствующего твоей категории. Обычно в промежутке между соревнованиями я несколько набирал вес. Поэтому перед ними приходилось жестко бороться с его избытком. Мы часами высиживали в сауне. За неделю до соревнования ограничивали еду, потребляя только небольшое количество шоколада. Такая метода не только приводила к снижению веса, но и обессиливала, что было недопустимо. Поэтому сразу же по завершению официального взвешивания бежали в буфет, где наедались пирожками с мясом и какао.
   Говоря о спорте, нельзя не упомянуть о волейбольных сражениях, которые проводились на площадке рядом с нашим общежитием. Обычно играли общежитие против "города". Нас подбадривали свои болельщики. Председатель месткома Москаленко кричал: "Вперед орлы, вскормленные на молоке и сэпике!" Сэпик была дешевая булка из муки грубого помола.
   Я еще раз в 1956 году отстоял звание чемпиона, а на третий год проиграл первенство. В дальнейшем активно борьбой уже не занимался. На фотографиях периода 1955-1957 годов на лацкане моего пиджака виднеется значок " TPImeister ", которым я очень гордился.
  
  
   2.13. Фима покидает институт.
  
   Фима продолжал находится все в той же лихорадке. Он, правда, сдал задолженности за зимнюю сессию, но снова провалил некоторые зачеты весеннего семестра, а затем и пару экзаменов. Я уехал на летние каникулы домой, а брат остался погашать задолженности. Я ему оставил доверенность на получение моей стипендии за летние месяцы, так как он был без стипендии. Ему так и не удалось сдать экзамены и он приехал домой на каникулы. За счет моей стипендии купил себе гитару. В институте стоял вопрос о его отчислении. Папа поехал в Таллинн и договорился с ректором института, что ему, как сыну погибшего на фронте (см. "Детство и школьные годы"), разрешили еще одну попытку осенью, а если не удасться, остаться на второй год. Фима не смог сдать задолженности, а оставаться на второй год ему не позволяла его гордость. Он покинул институт и поехал домой в Киев. Я проводил его на вокзале. Как всегда он ехал через Ленинград. Денег у него было почти в обрез на дорогу. В Киеве он не появился. Родители были в страшной панике. Они звонили нашим родственникам в Ленинград, но он у них не появлялся. Через пару дней он позвонил из Ленинграда и сказал что он в городе на вокзале, но у него нет денег. Мама сказала, что вышлет ему на главпочтампт до востребования, но чтобы он зашел к нашим родственникам. Сама мама тут же выехала в Ленинград. За это время он появился у родственников в ужасном виде. В городе было наводнение и его ноги были по колено в воде. Его накормили, подсушили. Хотели задержать у себя, но он все же ушел. Мама с вокзала поехала прямо на главпочтамт и у окошка до востребования встретила Фиму. Забрав его к родственникам, она привела его в порядок и затем пошла в местный военкомат и договорилась, что его возьмут в армию из Ленинграда. Так для Фимы окончились студенческие годы и начались армейские. Он прослужил два года на Кольском полуострове, затем поступил в Ленинградское училище военных сообщений, которое окончил в 1960 году. В этом же году он женился. Так всю жизнь он прослужил профессиональным военным. Наши пути окончательно разошлись. Мы виделись теперь очень редко. Не знаю, как сложилась бы его жизнь, если бы он закончил институт. Кто-то из "великих" сказал, что история не терпит сослагательного наклонения. То же самое относится к человеческой жизни. Фима прожил свою жизнь так, как она сложилась и был по-моему счастлив. Добрая жена, хорошие дети (два сына), трое внуков. На службе и на работе (уже в отставке) он пользовался большим уважением своих коллег.
  
  
  
  
  
   3. 1955-1958 ГОДЫ
  
   3.1. Новое общежитие в Лиллекюла.
  
   С осени 1955 года нас перевели в новое общежитие в пригороде Таллинна Лиллекюла - Цветочная деревня. В отличие от старого общежития здесь условия обитания были более комфортные. Все размещались в трехместных комнатах, а не в общих залах. Я поселился вместе с Марком Рабиновичем и Бронькой Карповым. В этой компании мы прожили до самого диплома.
   Комната была достаточно уютная, имелся минимум необходимой мебели. Общими были кухня, туалеты, душевые. На кухне стояло пару электроплит, которых явно не хватало на всех желающих. Поэтому многие готовили в своих комнатах, на что не были расчитаны предохранители на распределительных щитах. Постоянно перегорали "пробки". Для восстановления электроснабжения применялись самые невероятные "жучки". Однажды, проходя мимо щитка, я услышал гудение. Открыв щиток, увидел в одной из пробок торчащий ключ от комнаты, совершенно раскаленный. Фотография этого щитка попала в нашу факультетскую сатирическую газету "Рында". Кстати, эта газета пользовалась огромной популярностью и ее шуток и каррикатур побаивались не только студенты но и администрация.
  
   3.2. Вечерние "оргии".
  
   В описываемое время лекции у нас бывали как в первой половине дня, так и во второй. Обычно возвращались поздно вечером домой, когда попасть в какую-нибудь столовую было невозможно. На наше счастье по дороге мы проходили мимо овощного магазина, работающего достаточно поздно. Там мы делали постоянно "стандартные" закупки - сало, картошку, лук, кислую капусту, постное масло. Потом дома жарили огромную "артельную" сковороду картошки на сале, делали салат из кислой капусты с луком и постным маслом. Затем начиналась вечерняя "оргия", где мы подобно древним римлянам, наедались "до истомы", возлегая на кроватях. "Оргии" заканчивались чаепитием из такого же огромного "артельного" чайника. Весь этот "артельный" инвентарь был нам передан по наследству от старших студентов, которые проходили военную службу еще на военных кораблях, и там "каким-то образом" стали его владельцами. Надо сказать, что этот чайник сопровождал нас в наших поездках на целину и служил верой и правдой. На его боках были выцарапаны названия всех городов, где мы побывали. Об этом ниже.
   Наша комната, несмотря на ее ограниченные размеры часто становилась местом праздничных застолий всей нашей группы. Как ни странно, места всем хватало.
   3.3. Свойства алкоголя
  
   Вобщем был я человеком непьющим, вернее малопьющим, так как совсем не пить, живя в общежитии, было просто невозможно. Мои ребята знали, что водки я не пью, могу выпить немного вина. Однажды мы съехались после летних каникул и решили отметить встречу. Главным "вкладчиком" в это мероприятие был Ленька Кривов, который из деревни привез самогон и великолепно приготовленное вареное мясо, отличную закуску. Мы договорились сесть за стол через пару часов. У меня были еще дела в институте и я уехал. Когда я возвратился вся компания была уже за столом. Увидев меня в окне, они налили в стакан самогона и "закрасили" его портвейном. С первым тостом я выпил этот стакан. Уже в процессе я почувствовал что-то не то. Ребята с интересом наблюдали за мной. У меня закружилась голова и неумолимо потянуло на койку. Я лег и тут на меня буквально навалилась разговорчивость. Я непрерывно рассказывал какие-то истории. При этом я понимал, что это пьяная болтовня и надо как-то остановиться, но ничего не мог поделать. Тогда я просто встал и отправился в городскую баню, в парилку. Через час вышел оттуда трезвым человеком.
   Второй раз я подвергся благотворному влиянию алкоголя. Это было перед Новым Годом. Наша группа отмечала его в женском общежитии. Я идти не собирался, так как у меня была повышенная температура. Неожиданно в нашей комнате появились девушки и почти силой потащили меня на встречу Нового Года. Там среди прочих напитков была украинская "Горилка з перцем". После некоторого злоупотребления ею я сильно вспотел и утром вышел на свежий воздух полностью здоровым. Попробуй теперь утверждать, что алкоголь - яд.
  
   3.4. "Чайка".
  
   Наш факультет славился художественной самодеятельностью. На факультетские вечера толпами валил народ. Были у нас хорошие певцы, декламаторы, танцоры. Руководителем танцоров был один очень увлеченный человек, фамилию не помню, который, бродя по улицам, в уме проигрывал различные движения, композиции. При этом он все это воспроизводил сам. Прохожие от него шарахались, как от чумного. Среди певцов славился Э. Минский из нашей группы. Основной его репертуар - очень лирические песни, производившие впечатление на "лучшую половину". Но главным козырем вечеров был наш эстрадный оркестр. Его "визитной карточкой" была популярная песня "Чайка смело пролетела...". На пюпитрах оркестрантов были прикреплены вымпелы с изображением чайки. Силуэт чайки срисовали с занавеса МХАТа. Я сейчас не помню всех участников оркестра, назову только некоторых. Это, конечно, уже упомянутое трио "Братьев Вошкиных" - гитары, контрабасист с музыкальной фамилией Гриф, Аркадий (кличка Рыжий), игравший кажется на скрипке. Помню лицо аккордиониста, но имя забыл окончательно (кажется, Кох). Оркестр всегда начинал бал с традиционного вальса - "Чайки". Зал охотно подпевал, так как это хорошо соответствовало нашим романтическим "морским" чувствам. Пели также на мотив "Песенки фронтового шофера" наш неофициальный гимн факультета - "Балтику из трюмов мы качали, выжимали из своих рубах....".
  
   3.5. Целина
  
   В 1954 году в СССР развернулась огромная компания по освоению целинных и залежных земель. Тогда впервые прозвучала невероятно распространенная песня "Едем мы друзья в дальние края". В 1954-1955 годах в основном распахивались новые земли и проводилось первоначальное их обустройство. К лету 1956 года поспевал уже первый целинный урожай. Урожай был для условий Казахстана и Алтая очень хороший, а объем посевов был настолько велик, что не могло быть и речи, справиться с уборкой силами вновь организованных совхозов. ЦК ВЛКСМ обратилось с призывом к комсомольцам и к студентам, поехать на уборку урожая на целину.
   Сдав очередной экзамен весенней сессии, теоретическую механику, я пошел в киоск и купил "Комсомольскую правду", в которой и прочитал этот призыв. Тут же зашел в комитет комсомола и подал заявление для поездки на целину. В нужности и полезности этого дела у меня не было никаких сомнений. Потом пошел к ребятам из своей группы и начал агитировать себе попутчиков. Согласилось всего несколько человек (Марк Рабинович, Лева Иванов, Эдуард Минский, Леня Савченко). Через несколько дней в институт приехал представитель Акмолинской области вербовать желающих. Он напирал в основном на красоты края, на возможность охоты, рыбалки, но меньше говорил о трудностях и особенностях работы на целине. Надо сказать, что выступление агитатора было малоуспешным. Всего из института согласились поехать 125 человек.
   Я позвонил родителям и сообщил, что еду на целину, но обещал, что перед учебным годом заеду на пару дней домой. Родители были очень огорчены. Кроме того их пугала эта неизвестная обстановка.
   3.5.1. Дорога в Казахстан
  
   Мы ехали на целину в товарном эшелоне. Был образован штаб всего отряда во главе с секретарем парторганизации нашего института Августом Августовичем Шмидтом. Кроме 125 студентов нашего института ехали студенты педагогического института и Тартуского университета, а также группа молодых рабочих из Нарвы. Всего 800 человек. Все ехали в Есильский район Акмолинской области, но в разные совхозы. Политехники ехали в совхоз "Заречный".
   Мы начали обживать вагоны. На нашем был сразу нарисован большой якорь, чтобы ни у кого не было сомнения, что едут корабелы. В каждом вагоне было 4 полки на всю ширину вагона. На каждой полке в повалку помещались 10 человек. Поверх насыпанной соломы постелили свои одеяла и постель была готова. Такие "буржуазные" излишества, как туалет и умывальник отсутствовали. Воду в бидонах набирали на вокзалах, там же пользовались туалетом.
   При острой необходимости решали свои личные проблемы на ходу, через открытую дверь, которая целый день была настежь. При остановках на разъездах - девочки направо, мальчики налево (по специальному решению штаба). С нами ехал вагон-лавка, в котором продавались хлеб, консервы, сахар, макароны и т.п. В лавке было невероятное количество воблы и весь эшелон провонялся ее запахом. Никто не мог поверить, что я не люблю воблу и на меня смотрели, как на ненормального, что я ее не ем. Покупали мы продукты, конечно, на стоянке. Команду на отход поезда подавал горнист из штабного вагона. Была нарисована каррикатура в поездной стенной газете под названием "Злой мальчик". На ней был изображен трубящий горнист, а из кустов со спущенными штанами выскакивали "засидевшиеся". Никакой печки в вагоне не было по соображениям безопасности. Поэтому чай, единственную теплую пищу в дороге, мы приготавливали в маленьком самоваре, раздувать который было одно удовольствие, стоило его лишь высунуть из двери навстречу ветру. Один раз в сутки эшелон останавливался на воинских железнодорожных платформах, где нас кормили горячим обедом, хотя это могло быть совсем не обязательно в обед. Настроение, не смотря на трудности, было весьма приподнятое.
   Дорога предстояла длинная и долгая. Студенческие эшелоны двигались вне расписаний, пропуская пассажирские поезда. Мы подолгу останавливались на каких-то глухих полустанках, разъездах. По мере удаления от Балтики на восток становилось все более жарко. Все студенты и студентки оголились до трусов и купальных костюмов и загорали в проемах открытых дверей. На станциях все бросались под краны для заправки паровозов водой и затевали импровизированное купание. Местная публика взирала на наше сборище с удивлением и недоумением. Это оказалось однажды причиной серьезного кризиса. Рабочие из Нарвы, в основном русскоговорящие, начали скандалить со студентами из Тарту, требуя, чтобы на станциях не бегали раздетыми, особенно девушки, так как это шокирует местных. Студенты огрызались и говорили, что это не их дело. Слово за словом... В конце концов нарвцы отловили одну полураздетую девицу из Тарту, затащили ее в свой вагон и вымазали колесной смазкой. Это вызвало дикий протест тартусцев. Они потребовали отцепить нарвский вагон. Несколько раз подавался сигнал к отъезду, поезд трогался, но студенты крутили колеса тормозов и стопорили поезд. Начались длинные переговоры между А.А.Шмидтом и студентами университета. В конце концов нарвцев заставили извиниться и мы поехали дальше. Почти неделю добирались до Урала. Там на станции Шапка Ермака увидел впервые знак границы между Европой и Азией, пирамидальную стеллу. Сфотографировались возле нее, расставив ноги на два континента. К сожалению, фотография не сохранилась. Местность возле станции была необыкновенно красивая. Покрытые лесом горы с выступающей огромной скалой в виде богатырского шлема (отсюда видимо название станции). Чистая горная река огибает скалистый утес. Дальнейший путь пролегал уже по Азии. В основном бесконечная степь, иногда встречались верблюды и ишаки. Очень редкие поселения. Из больших городов мы проехали Свердловск и Куйбышев. В Свердловске мы провели все время на вокзале, а в Куйбышеве взяли такси и объездили весь город. Самым интересным оказался памятник Чапаеву.
   Еще несколько однообразных дней пути и мы наконец остановились на каком-то железнодорожном тупике, выгрузились из вагонов. Поезд гуднул на прощанье и ушел. Мы остались посредине бескрайней степи, без связи, без какого-нибудь представителя местной власти. Оставалось только ждать. Прошло много времени, уже стемнело. Вдруг вдали появилась вереница огней. Это была автомобильная колонна, которая должна была нас развезти по совхозам. В совхоз "Заречный" Есильского района мы приехали поздно ночью. Нас разместили в здании клуба, на полу зала. Так началась для нас целинная жизнь.
  
   3.5.2. Мы строим совхоз
  
   На следующее утро пошли знакомится с совхозом. Это было новое хозяйство, образованное 2 года тому назад. Все еще находилось в процессе становления. Местные целинники проживали в деревянных финских домиках. В национальном плане совхоз представлял собой настоящий интернационал. Значительную часть населения составляли немцы и чечено-ингуши, высланные в Казахстан во время войны. Немцы представляли собой наиболее работоспособную часть. Они были в основном трактористами и комбайнерами. И дома их были более капитальными и обжитыми. Еще одна большая группа представляла новоселов из Украины. Они еще явно не укоренились на целине. Казахов были буквально единицы. Имелись еще узбеки. Большинство кормилось в совхозной столовой, где была своя пекарня, в которой тесто замешивали две девушки ногами. Совхоз был создан, как чисто зерновой. Никакого животноводства в нем не было. Поэтому все снабжение обеспечивалось путем завоза продуктов, в основном консервов, макарон и т.п. Соответственно было и меню столовой. В совхозе еще не было мест хранения техники, хотя самой техники было в избытке. Совхоз стоял на берегу прекрасной реки Ишим, которая на фоне рядом простирающихся степей выглядела, как райское чудо. Чистая, прозрачная вода, много рыбы. Вдоль реки тесно к воде густые заросли ивы и узкая полоса зеленой травы. Чуть подальше от реки сушь и выгоревшая трава. Когда заходишь в воду, рыбы подплывают и тычутся мордами в белеющие в воде ноги.
   Утром нас собрал директор совхоза. Он рассказал, что урожай хлеба еще не созрел. Поэтому мы пока будем работать на строительстве усадьбы, а конкретнее на строительстве гаража и булыжной подъездной дороги к усадьбе. Строительство гаража было само собой разумеющимся делом и не потребовало каких-либо комментариев. По поводу дороги директор рассказал, что в месте предполагаемого строительства грунтовая дорога круто спускается к Ишиму и в дождь совершенно непроходима. Был случай, когда один грузовик сполз в откос и перевернулся. Водитель погиб. Он "открыл" пока еще пустое кладбище совхоза. Оба объекта были срочными и мы немедленно приступили к работам. Я попал на строительство дороги. Не имея никакого опыта, мы тем не менее как-то выполняли задания. Ровняли полотно дороги, отсыпали сверху слой песка, укладывали скругленные булыжники, пригоняя их друг к другу. Молотками уплотняли укладку камней. Уже через 3 недели самый опасный участок дороги на спуске к реке был закончен и машины могли безопасно спускаться к броду. Мы чувствовали определенную гордость, за самостоятельно выполненную работу. По вечерам собирались на берегу Ишима, разжигали костер и пили чай из нашего "артельного" чайника, купались под луной. Иногда ловили рыбу, которой там была пропасть.
  
   3.5.3. Лесозаготовка
  
   Совхоз продолжал строиться и ему нужен был строительный лес. В северном Казахстане, богатом на леса, дирекция совхоза закупила делянку для самостоятельной заготовки древесины. Студентов, освободившихся на строительстве дороги, решили отправить на лесозаготовки. Нас подобралась группа из 16 парней и 4-х девушек. С нами ехал бригадир от совхоза. В помощь дали двух лошадей для трелевки бревен. Так как я оказался единственным, кто до этого занимался лошадьми, то на меня была возложена ответственность за них. Лес от совхоза находился на расстоянии около 400 км. Мы добирались на двух грузовиках - на первом вся группа, а на втором я с обоими конями, Васькой и Валетом. Их привязали к борту возле кабины, а я улегся под их мордами на соломе с моим фанерным чемоданом. Кони вели себя в общем спокойно, но однажды при резком торможении Васька копытом пробил чемодан. Это могла быть, конечно, и моя голова. Но в молодости кто думает о таких делах!
   После нескольких остановок, на которых мне надо было поить лошадей, мы прибыли в лесничество. Лесник отвел нас на нашу делянку. Показал, какие деревья надо валить (они были помечены) и ушел. Мы остались в лесу одни. Прежде всего построили из веток 2 шалаша, один большой для мужчин и малый для женщин. Выкопали неглубокий колодец, в котором довольно быстро набралась чистая вода, выкопали яму для хранения продуктов и выложили ее ветками. Разложили костер и сварили первую "лесную" пищу. Ели мы уже в полной темноте. Лошадей я стреножил и оставил пастись возле нашей стоянки. Мы лягли спать.
   На утро начались трудовые будни. Никто из нас не имел ни малейшего опыта в лесоповале. После совместного с бригадиром бурного обсуждения технологиии этого дела, приступили к работе. Мы были оснащены пензопилами "Дружба" и топорами, больше ничем. С присущим молодости нахальством мы взялись за первую высоченную сосну и, представьте себе, она упала и именно туда, куда надо. Это вселило в нас определенную уверенность и мы уже спокойнее продолжали валить лес. Бригадир нас покинул и отправился по своим личным делам. Как мы тогда не покалечили друг друга, остается загадкой. Но это твердый факт. Завалив несколько огромных сосен, мы начали их кряжевать, освобождать от веток и сучьев, превращая деревья в так называемые "хлысты". Затем нужно было "трелевать" (тащить) эти хлысты из глубины леса к дороге, где они должны были забираться грузовиками. Трелевка нормально осуществляется либо трактором, которого у нас не было, либо лошадьми, которые у нас были. И тут нас подстерегала главная неприятность. Наши лошади были совсем молодыми и не были обучены тащить воз. Нам их просто дали из табуна. Все наши усилия, заставить коней тащить бревна, кнутом и пряником, не дали никаких результатов. Мы вынужденны были выпрячь лошадей и впрячься самим в постромки. И так "Раз!..Два!..Взяли-и-и!... " потащили мы бревна к дороге. Работа потяжелее, чем валить лес. А что с лошадьми? Их отпустили пастись и наслаждаться "лесной дачей". С этой парой коней я имел еще пару приключений, одно из которых я привожу ниже, а другое отражено в моем рассказе, написанном на немецком языке "Pferdefall" - "Лошадиный случай", который читатель может прочитать в приложении к этим воспоминаниям.
   Мы привезли с собой часть продуктов, в том числе немного мяса, жиров, макароны, крупу, соль и т.п. Со временем продукты кончились, кроме макарон и крупы. Мы стали докупать масло, молоко, мясо у лесника. Однажды наш бригадир при одной из частых "посиделок " у лесника, выпив достаточно самогона, расхвастался, что он может заговаривать коров, чтобы они не давали молока. Жена лесника, приняв это за чистую монету, сказала, что не продаст нам больше никаких продуктов, чтоб не сглазили ее скот. Мы остались при сухих макаронах и крупе. Пришлось ехать в соседний городок Айдабул за продуктами. Отправился я на Ваське. Лесник, правда, дал седло и примерно объяснил дорогу. Я отправился рысью по лесной дороге, взяв с собой огромный белый мешок. Выехав из леса, я, как в сказке, наткнулся на перекресток из трех дорог. Куда ехать? И тут, опять как в сказке, появляется старушка весьма преклонного возраста. У нас состоялся примерно следующий диалог:
   "Бабушка! Здесь где-то есть городок с казахским именем. Не знаете, как проехать?"
   Бабушка, старая украинка, путая "казахский" с "козацький" начинает выяснять название городка:
   "Стремено?.. Шабля?...Кинь?".
   "Да нет, бабушка. Там есть спиртзавод!"
   "Дак це ж Айдабул!" - сразу вспомнила бабуся и показала дорогу.
   Я довольно быстро доехал до городка. В центре, возле сельсовета(горсовета?) стояла большая коновязь. Я "припарковал" Ваську и пошел в райпотребсоюз. Там застал его председателя, казаха среднего возраста. Я ему представился с важностью, как представитель студентов, работающих в лесу. На него это, наверное, произвело определенное впечатление, так как он мне пообещал дать все, что есть на складе райпотребсоюза. Мы пошли с ним в огромный лабаз. Там было....хоть шаром покоти. Единственно, что он смог мне предложить, это застывший бараньий жир в виде больших колес с дыркой посередине, печеный хлеб и шоколадный ликер (продукция местного завода). За свежим хлебом мы давно соскучились, а остальное я взял по необходимости, на безрыбьи и рак щука. Загрузили все это в мой белый мешок, вместе с председателем взялись за оба конца и понесли к Ваське. Размахнувшись, мы попытались забросить мешок Ваське на круп. Васька испугался, оборвал уздечку и бросился в степь. Мы вдвоем остались с мешком в руках. Председатель что-то прокричал по-казахски и тут же появились несколько конных, вооруженных длинными палками с петлей на конце. Все они ринулись в степь, ловить Ваську. Через некоторое время его привели всего в пене, дрожащего. Осторожно взгромоздили на его круп мешок, который низко свисал по обе стороны, привязали к кольцу сзади седла(торок), я сел в седло. Медленно двинулся в сторону леса. О рыси не могло быть и речи. Мешок то и дело съезжал с одной стороны на другую, бутылки с ликером угрожающе позвякивали. В полной темноте подъехал к лесу. Дорогу к нашей стоянке нашел только по шуму, который поднимали ребята у костра, где они меня ждали с "подарками". Много было и другого веселого и печального во время лесной эпопеи, но всего не упомнишь и не расскажешь.
   По окончанию заготовки леса начали его перевозку. Грузили бревна своими силами "накатом", без каких-либо кранов. Шофера в рейсе сопровождали два человека, один в кабине, а другой на бревнах, на привязанном матраце. Дорога в один конец около 400 км сильно утомляла и усыпляла. Особенно опасно было на бревнах, можно было заснуть и проснуться (или не проснуться) в кювете. Однажды я ехал в кабине и разговаривал с шофером. На дорогу выбежал жеребенок. Я был уверен, что водитель его видит, так как он мне постоянно отвечал. Я не успел ничего сказать, как машина сбила жеребенка и водитель тут же встрепенулся. Оказывается он на одно мгновение заснул. Помню еще один случай, когда ночью в свете наших фар мчался волк и никак не хотел сворачивать в сторону.
  
   3.5.4. "Битва за урожай"
  
   Пока мы напрягались в лесу, а остальные наши студенты трудились на строительстве различных объектов в совхозе, подоспел урожай пшеницы. Наш совхоз был разбросан на огромной территории. Расстояния между отдельными бригадами составляли 20-30 км. Телефонная связь отсутствовала, общались по радио. Нас всех распределили по бригадам. В нашей бригаде студентов поселили в огромной землянке на 120 человек, отрытой бульдозером и перекрытой бревнами. С каждой стороны на общей полке спали по 60 человек. Если кто-то ночью выходил по нужде, то втиснуться обратно была большая проблема. Проще всего было лечь в головах у спящих. Уже приближалась осень и ночи становились холодными, даже вода оставленная в металлической миске на ночь, замерзала. Ну а днем стояла настоящая жара, доходило до 30 градусов. Сначала я работал на копнителе (прицеп за комбайном, в который подается солома). Зерно от комбайнов забирали грузовики и вывозили на т.н. "глубинки". Это были огромные очищенные от травы участки степи, длиной 1-3 км, на которые зерно сгружалось в бурты высотой 4 м. Создание глубинок было мерой вынужденной, так как просто было недостаточно мощностей элеваторов для прямого приема и переработки зерна. На целине как нигде ярко проявилась способность государства сосредоточить огромные рессурсы для решения какой-то ограниченной задачи и вместе с тем обусловить огромный ущерб от ошибочного планирования. Очевидно, никто не ожидал в первый год такого урожая. Тысячи тонн зерна оставались на этих "глубинках" до глубокой зимы, ушли под снег и просто пропали. После копнителя работал я, как и большинство других, на переработке зерна. Зерно, сложенное в буртах, грелось, прорастало. Нас перебрасывали с места на место и мы "лопатили" зерно деревянными лопатами, перевеивали его на зернопультах. Работа была изнурительная, особенно из-за дневной жары. Иногда мы сопровождали грузовики с зерном на элеваторы. Это всегда считалось чем-то в виде краткого отпуска.
   Работали мы без выходных и без ограничений по времени. Иногда нас будили по ночам, если обнаруживали, что зерно в буртах сильно греется. И мы в темноте его "лопатили". Однажды дирекция совхоза решила все же дать нам отдохнуть и мы на грузовике поехали в город Рудный - центр Соколов-Сарбайского горного комбината. Там, кстати, я впервые увидел огромные "МАЗы"-25тонные каръерные самосвалы. Действительно впечатляющее зрелище. По Рудному мы бродили, как папуасы по Нью Йорку. Мы ели мороженное, сходили в кино, были в городском парке, пообедали в ресторане. На обратном пути попали в жуткую грозу. В степи негде было укрыться и мы ехали стоя в грузовике под ливнем, молниями и громом. Въехав на усадьбу совхоза, грузовик остановился и вдруг из под него выкатилось переднее колесо и он накренился. Если бы это случилось пару секундами раньше, то катастрофы было бы не избежать.
   Одно из самых сильных впечатлений - пожар на пшеничном поле. Я не знаю, как он возник. Скорей всего кто-то из комбайнеров бросил сигарету на стерню. Не успели оглянуться, как огонь со скошенной части поля перебрался на поле со спелым хлебом. Он распространялся со страшной силой при ярком пламени и густом черном дыме. Мы пытались сдерживать огонь кусками брезента, зелеными ветками. За нашими спинами трактористы спешно тянули в несколько лент свежую борозду, чтобы остановить на ней огонь. Нам довелось очень тяжко, жар от пожара был невыносимый, дышать было просто нечем из-за густого черного дыма. Так, отбиваясь всем чем можно было от огня, мы отступали к свежей пашне. Пожар загнал нас на нее и остановился. Большое поле хлебов выгорело до тла.
   Было еще много других различных эпизодов с трудностями, с травмами, с лишениями. Но когда я впоследствии вспоминал нашу первую целину, в памяти все же оставались в основном хорошие впечатления. Это прежде всего невероятный степной простор без конца и края. Это навевает на человека балладный строй мыслей. Часто спохватываешься и замечаешь, что ты распеваешь песни. Впечатление производил и небывалый размах освоения новых земель. Мы, конечно, тогда менее всего анализировали правильность хода освоения целины. А результат первых лет - гигантские горы зерна - мы видели своими глазами. Повидали мы много из богатой и разнообразной природы Казахстана. Степи, поля, горы, реки, леса. Орлов, сайгаков, волков, дроф, камышового кота, рыб. Поражало обилие скота в Северном Казахстане. Да и сама работа со столь необходимым для студентов приработком к стипендии, также держала наше настроение на должном уровне. Так что по окончанию работ на целине в 1956 году я был твердо намерен в следующем году снова приехать сюда.
  
   3.5.5. Путь домой
  
   Как бы нибыло весело и интересно на целине, всеже все с нетерпением ждали отъезда домой, так как соскучились по дому, по комфорту да и просто устали. В конце сентября наступил последний день нашего пребывания в совхозе. Нас погрузили на открытые грузовики и повезли на ж-д станцию Атбасар, на которой нас должен был ожидать поезд, отправляющийся в Таллинн. Казахстан явно был опечален нашим отъездом. Всю дорогу лил проливной дождь, Мы в кузовах промокли до нитки. Грунтовые дороги целины, отпрофилированные грейдерами, после первого дождя покрывались тонкой коркой грязи и машины то и дело сползали в кюветы. Приходилось время от времени покидать кузова и выталкивать машины из грязи. В результате мы не только промокли, но и перемазались до макушки. Наконец прибыли на станцию. Эшелон уже нас ожидал. И вот тут я узнал, что такое настоящий комфорт. Вагоны были пассажирские, работало отопление, были застелены чистым бельем все полки (правда, включая багажные). Проводники разносили чай. Это представляло такой контраст с нашей дорогой! Никогда в своей жизни я не чувствовал себя более уютно. В поезде собрались снова все 800 посланцев Эстонии. Снова руководство перешло к штабу отряда. На целине в каждом совхозе были самостоятельные руководители студентов. По дороге мы пытались несколько вознаградить себя за "аскетический" образ жизни на целине. На вокзалах наши студенты опустошали буфеты и киоски, покупая себе всякие лакомства, недоступные на целине. Хотя надо признаться, что большого выбора привокзальная торговля нам не предоставляла. В одном из буфетов продавали консервированные мексиканские ананасы. Они были мгновенно раскуплены. Во всех вагонах ели эти ананасы, не без того, чтобы вспомнить советского классика : "Ешь ананасы, рябчиков жуй!..."
   Среди наших студентов было несколько киевлян. Мы решили вместе оторваться от эшелона и съездить на несколько дней к родителям в Киев. В Свердловске мы сошли с нашего поезда и пересели на экспресс "Москва-Пекин". Наш внешний вид внушал скорее опасения чем доверие. Так, я был одет в видавший виды спортивный костюм, коричневый плащ без пуговиц, с одним только поясом. На ногах тренировочный кеды, на голове белый чепчик от морской фуражки. Подобно были одеты и мои попутчики. Естественно, на нас пассажиры косились, принимая за ж-д шпану. Потом мы разговорились, рассказали кто мы, куда едем. Атмосфера оттаяла. Нас с интересом расспрашивали о целине. Мы с видом всезнаек отвечали на вопросы. Неожиданно заглянул проводник и спросил, не хотим ли мы выкупаться. "Еще бы!". Оказывается рядом с нашим вагоном был международный вагон, в котором ехал всего один какой-то туз. Остальной вагон был пуст. Но каждая пара купе имела туалет с душевой. Этим пользовались проводники на "великом перегоне" от Пекина до Москвы, как дополнительным заработком. За один рубль с человека они пускали "немеждународный" народ в "баню". Мы с большим удовольствием приняли горячий душ после довольно таки длительного "воздержания" в бригаде.
   Эта поездка до Москвы памятна мне также одним спором двух архитекторов, которые обсуждали пути решения жилищной проблемы в стране. В частности дискутировалось предложение Н.С.Хрущева о том, чтобы начать массовое строительство дешевого жилья по типу муниципального в западных странах. Это было началом триумфального шествия "хрущевок ".
   В Москве мы имели намерение посетить одного нашего коллегу Женю, который получил травму на целине и был отправлен досрочно домой. Он жил в Подмосковье. Мы взяли такси и поехали. По дороге, сделав кое-какие выводы из наших разговоров и внешнего вида, таксист спросил участливо: "Что, ребята! Давно вас выпустили?".
   Неожиданно с билетами на Киев оказались непреодолимые трудности. Пришлось брать билеты на поезд "Москва-Одесса" с пересадкой в Бахмаче. Туда мы прибыли в полночь. Ресторан работал и мы поели там великолепный украинский борщ. Затем сели на поезд до Киева, куда доехали без приключений. На "целинные" деньги я купил маме часы.
  
   3.6. Венгерские события.
  
   Приехав снова в Таллин, мы приступили к рутинной студенческой жизни. Но вскоре нас потрясли новые, "венгерские события". Восстание или мятеж, в зависимости от стороны, которую каждый принимал в этом конфликте. Эти события были полны драматизма и быстрой смены ситуаций в Будапеште. Восстание было подавлено введением советских войск. Вместе с тем в Венгрии произошли большие политические перемены, которые потом имели свои последствия для развития страны в течение десятилетий. Я не собираюсь здесь анализировать эти события, но опишу только два эпизода, с которыми я непосредственно столкнулся.
   В нашем и других студенческих общежитиях появились лозунги в поддержку венгров против Советского Союза. Эти события в Венгрии подхлестнули тлеющий в некоторых эстонский национализм. Результатом этого было посещение нашего общежития офицером контрразведки Балтийского флота. Беседовал он и со мной. Была какая-то странная беседа вокруг да около. Он распрашивал о ребятах из моей группы и пытался найти какие-то параллели к этим лозунгам, хотя лозунги были на эстонском языке, а группа была русскоязычная. Так эта беседа закончилась ничем.
   Второй была встреча с редактором коммунистической центральной венгерской газеты "Непсабатшаг" Немешем. Он рассказывал подробности восстания. Говорил о диком произволе и невероятных зверствах восставших при штурме горкома партии в Будапеште, защищал позицию Советского Союза по подавлению мятежа. Он стоял на одной стороне. Интересно было бы выслушать и другую сторону, но этой возможности мы тогда не имели. А истина , очевидно, находится где-то посерединке.
  
  
  
   3.7. Целина-2.
  
   1957 год был годом Московского Международного фестиваля молодежи. Со всех стран ожидались гости. Участие в фестивале обещало огромное удовольствие. Я, как комсорг факультета, имел возможность поехать на фестиваль, но выбрал снова целину. Кстати, в отличие от первого года, желающих было значительно больше, чем мест. Путь в Казахстан мало отличался от поездки в первый раз, так что я его опишу коротко. Кстати, в этот раз с нами ехали и девочки из нашей группы Д. Тихане, Л. Сизоненко и Р. Шаломеева.
   Ехали мы в отличие от первого раза в пассажирских вагонах. Соответственно удобств было больше. Самым большим впечатлением этой поездки были встречи с делегатами Международного фестиваля молодежи. Ехали вьетнамцы, индусы, корейцы, китайцы - все с Востока. Встречи были спонтанными, без официальщины. Особенно теплыми были встречи с китайцами. Никто не мог и предположить, что вскоре между Советским Союзом и Китаем пробежит "черная кошка" и на многие годы отравит их отношения. Еще одна неожиданная встреча. На вокзале наш эшелон остановился перед каким-то другим поездом. Прямо перед нашим окном оказалось купе, в котором у окна стоял полковник Ридингер с нашей военной кафедры, в абсолютно цивильном виде, в полосатой пижаме. Он нас не признал в этой буйной толпе весьма легкомысленно одетых парней. По команде мы прокричали: "Здравия желаем, товарищ полковник!". Он перепугался не нашутку и отпрянул от окна. Наверное он потом долго гадал, как эта ватага парней распознала в нем полковника.
   В этот раз наш путь лежал в Кустанайскую область, Вигдоровский район, совхоз Аман Карагай. Этот совхоз был образован еще в 1932 году. В правлении совхоза еще висел плакат 1932 года с портретами членов Политбюро ВКП(б), среди которых были и будущие "враги народа". Но на это, видимо, никто не обращал внимания. Хотя и здесь были люди разных национальностей, в том числе ссыльные немцы и чечено-ингуши, но было значительно больше казахов. Новоцелинников практически не было. Директором совхоза был немец. Все в хозяйстве было давно устоявшимся. Сам совхоз был многоотраслевым. Помимо зерна, производил мясо, молоко, яйца, овощи, бахчевые. Кормежка консервами нам явно не грозила.
   Мы должны были жить в передвижных вагончиках на колесах. Директор совхоза предложил нам самим выбрать место установки нашего лагеря. Мы нашли прекрасную стоянку на берегу озера. Рядом протекала речка Тобол, очень мелководная. Ее в любом месте можно было перейти в брод, не замочив даже пояса. На противоположной стороне озера были совхозные бахчи с помидорами, арбузами, дынями. Лучше не придумаешь! Но желание устроится как можно комфортнее потребовало высокую плату. Попытка поставить один домик над самой кромкой озера закончилась тем, что буксирующий трактор обвалил под собой берег и ушел под воду, место там было глубокое. Тракторист успел вынырнуть. Началась эпопея спасения трактора. Мы все по очереди ныряли, пытаясь завести буксирный трос. Наконец это нам удалось. Но при попытке вытянуть его другим трактором трос лопнул. Пришлось в кузнице изготавливать специальный крюк из трубы и этим крюком трактор все же вытащили. Начали устройство лагеря. Он состоял из четырех жилых вагончиков, трое мужских и один женский, и вагончика - кухни. Посередине лагеря организовали площадку для костра. Совхоз выдал нам первую тушу свиньи и вечером при свете костра мы впервые пировали на берегу озера. После ужина купались в озере под луной.
   По обычному для Казахстана порядку в ожидании созревания хлебов мы выполняли самые разные работы : монтировали телефонную станцию и линии связи, строили саманные дома, дезинфицировали скот, ремонтировали зерновой ток и др. Часть наших ребят направили на строительство районного элеватора. Мы с ними встретились почти перед самым отъездом. В эти дни мне пришлось вспомнить мое "кавалерийское" прошлое - я месил саман верхом на лошади. Мне досталась старая кляча с остро выступающим хребтом, без седла. Уже после пару часов работы я почувствовал определенное "неудобство". Пытаясь менять положение на спине лошади, я пытался погасить боль и жжение под "мягким местом". Но с каждым часом становилось все хуже. Когда я слез с лошади, мое "седалище" представляло сплошную рану. В течение нескольких дней я не мог садиться не только на коня, но даже на койку. Спал на животе. После того, как все зажило, я снова сел на коня, но сам отобрал на конюшне самого упитанного жеребца, на спине которого чувствовал себя, как на перине. Кроме замеса самана я выполнял на коне и другие поручения, в том числе ездил на почту за 12 км. Удивительное чувство, лететь галопом по степи, невероятное ощущение простора и свободы. Пришлось мне и дезинфицировать овец и телят. Для этого скот загонялся в постепенно сужающуюся загородку, оканчивающуюся узким спуском в яму с дезинфекционным раствором. По обе стороны ямы стояли люди с длинными палками и погружали каждое животное с головой в раствор. Выскакивали овцы и телята из ямы самостоятельно.
   Когда поспел урожай, нас всех перебросили на работы по обработке зерна на токах. Зерно от комбайнов доставлялось на ток. Там оно подсыхало, очищалось от примесей и грязи. Затем грузилось на автомобили и отправлялось на элеваторы. Таких "глубинок", которые мы видели в первый год целины, в этом совхозе не было. Мы использовали главным образом два механизма - цепной автопогрузчик и зернопульт. Если работа на погрузчике была не особо трудной (надо было только подгребать зерно лопатами к его захватам), то работа на зернопультах была по настоящему "черной". Зернопульт устанавливался поперек ветра и зерно, загружаемое в пульт теми же лопатами, выбразывалось высоко в воздух. В полете оно продувалось ветром, который уносил пыль, грязь, полову, а чистое зерно укладывалось в новый бурт. Поднятая в воздух пыль и грязь ложились не только на землю, но достаточно плотно покрывали нас с головы до ног. Тех, кто работал на зернопультах, называли поэтому "негропультятами". На зернопультах работали только парни. Девушки были заняты в большинстве на погрузчиках.
   Работа была трудная еще из-за жары. В середине дня вообще невозможно было находиться на рабочем месте. Поэтому в обед устраивался двухчасовой перерыв, во время которого все расползались в поисках какой-то тени. Возвращались домой пешком поздно вечером, где нас ждал ужин, приготовленный дежурными, и вечерний костер, который служил нам своеобразным клубом. Вообще о дежурствах на кухне надо сказать особо. Каждый день в нашем лагере оставались на дежурстве 4 человека - две постоянные поварихи и два дежурных парня. Задачей мужчин были подсобные работы типа заготовки дров, чистки картошки и т.п. Но "сверхзадачей" было "обеспечение" овощами, арбузами и дынями с совхозной бахчи, лежащей на противоположном берегу озера. Для выполнения этой небезопасной работы снятая с петель дверь вагончика-кухни превращалась в плот. Его спускали в озеро и оба дежурных вместе с ним переплывали озеро. Там нагружали плот-дверь помидорами, огурцами, луком, арбузами и дынями и доставляли все это в наш лагерь. Это было, конечно, нелегально, но директор совхоза ни разу не упрекнул нас за эту самодеятельность, хотя мы и не скрывали "следов преступления". Правда, нам на складе выписывали только мясо, жиры и картошку. Все остальное было оставлено на нашу инициативу. Должен сказать, что стол у нас всегда был небедным. Часто меню дополнялось рыбой, оторую мы ловили в том же озере. Местные жители повидимому не очень интересовались рыбой и она водилась в изобилии. Кстати, в наш лагерь любили заезжать шоферы с механизированных колонн, присланных на целину, чтобы поесть рыбки.
   За время жизни в Аман Карагае приключалось много разных событий, как смешных так и печальных. Помню один из конфликтов между студентками и местными жительницами. Наши девушки в связи с жарой работали в купальных костюмах. Это вызвало нарекания со стороны местных женщин, которые считали это постыдным. Они жаловались директору совхоза и он попросил наших дам более осмотрительно одеваться (раздеваться?), чтобы не оскорблять чувства населения. При этом он нам рассказал быль из жизни совхоза. Один парень в пьяном виде поспорил, что пройдет по деревне совершенно голым. Он выиграл пари, но его навсегда изгнали из деревни. Наши студентки проявили все же настойчивость в защите своих прав. В результате многочисленных переговоров и убеждений местные девушки начали появляться на току в купальниках. Инцидент был исчерпан.
   Бывали и довольно "бурсацкие" шутки. Рая Шаломеева из моей учебной группы была очень пугливой и именной ей положили в тарелку вместо мяса дохлого воробья. Мы ужинали в темноте у костра, никто не видел толком что у него в тарелке. И вдруг раздался душераздирающий вопль - это Рая схватила зубами тушку воробья с перьями. С большим трудом смогли ее успокоить.
   Для меня это время памятно тем, что я увлекся одной девицей из Таллинна, которая не была студенткой, но приехала на целину вместе со своей сестрой, учившейся на строительном факультете. Это знакомство продолжалось потом в Таллинне, но как-то незаметно сошло не нет. Звали ее Валя, но за маленький рост она имела прозвище "Кнопка" по популярному в то время фильму "Антон и Кнопка".
   Так в трудах и развлечениях прошла для нас вторая целина. Директор совхоза устоил нам прощальный ужин в клубе. Были очень теплые проводы. Каждому из нас была подарена книга. Мне досталась книга "Рассказы скандинавских писателей". На местную публику произвело огромное впечатление исполнение застольной эстонской песни "Ейса! Я Ейса...", во время которой все, обнявшись за плечи, раскачиваются в такт сначала сидя, затем стоя, затем стоя на стульях и в конце концов стоя на столах.
   Уехали мы из совхоза в начале октября. Уже в поезде мы с восторгом встретили известие о запуске первого искуственного спутника земли (4 октября). Началась бурная эра освоения космоса. В течение ряда лет были запущены ряд спутников и ракета в направлении солнца. Все это мы, студенты, наблюдали с огромным интересом и энтузиазмом. В югославской газете "Борба" в эти годы я прочитал репортаж одного корреспондента о подготовке в СССР к полету человека в 1961 году. Для нас тогда это сообщение выглядело газетной уткой.
  
   Плавательная практика.
  
   Мы учились на четвертом курсе. Давно были забыты впечатления от поездки на целину. Все больше и больше мы погружались в специальные предметы. Давно уже сопромат заменен строительной механикой корабля, продолжаем изучать теорию корабля, в том числе теорию движителей, конструкцию корпуса, технологию постройки и ремонта судов, в том числе такой специальный вопрос, как постановка судна в док. По каждому предмету идут курсовые проекты. Некоторые предметы не являются для корабела профилирующими, тем не менее мы изучаем электрооборудование судов, электрические машины. Вообще, образование по профессии кораблестроителя дает широкий кругозор по всему спектру техники. Но вся эта наука без практики не дает полного представления о профессии. Для того, чтобы успешно строить и ремонтировать корабли нужно знать особенности их эксплуатации. Поэтому в конце 4-го курса у нас была предусмотрена плавательная практика. Так как она была ограничена всего одним месяцем, невозможно было ее проводить на больших морских судах, находящихся в плавании многие месяцы. Нам было предложено пройти практику на судах прибрежного плавания в Ленинграде. Нас распределили для проживания на разные суда. Мне, Герману Попенову и Лене Кривову достался теплоход "Антон Чехов", совершавщий прогулочные рейсы в пригороды Ленинграда (Петродворец, Ломоносово, Кронштадт и др.). Ничего приятней для периода белых ночей нельзя было придумать. Особенностью нашего теплохода было то, что он был предназначен в том числе для перевозок высокопоставленных гостей Ленинградских властей. Соответственно в отличие от судов такого же проекта он имел в трюме вместо пассажирских салонов шикарно отделанные каюты для проживания знаменитостей. Соответственно мы жили в прекрасных условиях, в отличие от наших ребят, практикующихся на других судах. На судне мы числились практикантами, но стояли полные вахты у руля. Кроме того должны были составить описание конструкции и оборудования судна, особенностей эксплоатации, как отчет о практике. Надо прямо сказать, что работы было не очень много и мы пытались совместить практику с изучением Ленинграда и его пригородов. Нам это явно неплохо удавалось. Я обошел основные музеи города (Эрмитаж, Русский, Военно-морской, Полярный). На нашем судне и самостоятельно побывали в Петродворце, Стрельне, Кронштадте, Ломоносово. Мы бродили по Невскому, вдоль набережных, наблюдали развод и соединение мостов. Ленинград стал для меня родным и знакомым городом.
   Наше судно совершало рейсы не только днем, но и ночью. Совершенно удивительно выглядит город в белые ночи. Обычно прогулки сопровождались лекциями о панораме города, о проходимых островах и т.д. Так как темы экскурсий повторялись и экскурсоводы были одни и те же, то вскоре мы знали тексты всех экскурсий почти наизусть. Все это было похоже на соответствующую миниатюру А. Райкина "Туда о дружбе, обратно о любви...". Обычно мы возили организованные экскурсии или произвольные группы. Организованные группы были более опасные, так как они были определенным образом "спиты". Сразу после отдачи швартовых обычно начиналось безудержное пьянство. Самым страшным воспоминанием для меня является случай перевозки артели инвалидов. Трудно представить, что они натворили на судне. Один даже разбил головой унитаз в туалете.
   Совсем другие трудности нас ожидали в связи с визитом короля Непала Махендры (Махендра Бик Бехрам шах Дева). Мы должны были его везти в Петродворец. На пару дней судно вывели из эксплуатации. Капитан созвал общее собрание и ставил каждому задачу по подготовке судна к высокому визиту. Этот инструктаж постоянно прерывался замечаниями и вопросами известного на судне острослова и нигилиста моториста Птицына. Наш же капитан был "очень правильным" и не воспринимал никаких шуток. Диалог выглядел примерно так:
   "Товарищ капитан! У меня важный вопрос по покраске судна!"
   "Что у Вас, Птицын?"
   "Вы помните, когда мы возили Ливанского митрополита, тоже красили судно."
   "Ну?!"
   "Тогда все попы, которые с ним были, взяли на рясы краску и я должен был оттирать ее соляркой"
   "Ну!?"
   "Что будет если королева запачкается, я стану ее оттирать и войду в экстаз?!"
   "Птицын! Вы ....!!!!"
   Но красить судно все же пришлось. Погода стояла отвратительная, шел дождь. Я красил надводный борт с плотика. Сохранилась фотография этого события. Закончив работу, я толкал плотик к берегу шестом. Не заметив на фоне серой набережной натянутый швартовный трос, я был опрокинут в воду на глазах у публики, ожидавшей посадку на другой теплоход.
   Следующий день был "днем Х". С утра в кормовом салоне был накрыт шикарный банкетный стол. Команда уже предвкушала, какие остатки она получит после банкета. Вся команда была одета в парадную морскую форму. Нам, как практикантам, было велено быть в костюмах с галстуками. Приехал начальник Северо-Западного речного пароходства и самолично принял участие в раскатывании красного ковра. Над кораблем подняли штандарт короля. Ну а короля все нет и нет! Наконец около полудня прибыл какой-то непалец, наверное переводчик, и сказал, что Его Величество поедет в Петродворец на машине в связи с плохой погодой. Тут же был свернут банкетный стол и все передали в ресторан речного вокзала для реализации. Мы забрали очередную группу экскурсантов и пошли в Петродворец. Там я всеже увидел короля Непала в его знаменитой золотой феске. Вместе с ним была королева необыкновенной красоты. Можно было понять тревогу Птицына. После плавательной практики я прямо из Ленинграда поехал в Киев к родителям.
  
   Военные лагеря
  
   В конце лета 1958 года мы должны были пройти военные лагеря. Поэтому, погостив у родителей после плавательной практики, я снова возвращался в Таллинн. Со мной из Киева ехали Петя Вейцман и Алик Готтесман. В связи с пересадкой в Ленинграде мы там отметили День Военно-морского флота СССР, побывав на набережной Невы, где выстроились после парада корабли Балтийского флота, и выпили шампанского с мороженным в знаменитом "Лягушатнике" на Невском проспекте. На следующий день по приезду в Таллинн весь наш курс погрузили в электричку и повезли в Клоога Рант - местность недалеко от Таллина. Там располагалась знаменитая со времен войны Панфиловская дивизия. Командовал ею генерал-майор Шундалов. Мы уже два года были не моряками, а саперами. Теперь впервые нам приходилось надеть нелюбимую зеленую форму. Все три студенческие группы были превращены в три взвода. Командиром нашего был лейтенант Лорант, спокойный и уравновешенный человек. Его заместителем был один сержант родом из Луганска (фамилию не помню). Как и положено сверхсрочнику, был невероятно деятельным, придирчивым и занудливым. Лорант появлялся у нас только во время занятий по специальности. Все остальное время мы были в полном распоряжении сержанта. Особо напряженно проходили с ним занятия по строевой. В армии есть стандарт, требующий, чтобы при парадном марше делалось 120 шагов в минуту. Мы, будучи в душе "моряками", шли чуть медленнее и слегка раскачиваясь. Формально мы все делали как-будто правильно, придраться было невозможно. Но сержант где-то чувствовал подвох и заставлял нас снова и снова дефилировать на плацу. Еще одним камнем преткновения была строевая песня. Сержант попросил спеть что-нибудь и мы почти не сговариваясь, запели "Как родная меня мать провожала..." Демяна Бедного. Услыхав слова "...без тебя большевики обойдутся...", он немедленно остановил пение и сказал, что песня запрещенная. Все наши попытки реабилитировать Демьяна оказались безрезультатными. Нашей взводной стала бессмысленная, но лихая песня на эстонском языке "Густав, Густав поддай газу! О моя белая лошадь.....".
   В лагере был строгий армейский порядок. Строевая подготовка, чередовалась с занятиями по специальности. Попадали мы и в суточные наряды. Однажды я попал в такой наряд на кухню. До сих пор вспоминаю жаренную картошку на сливочном масле и бефстроганов, которые повара делали для всего наряда в отличии от общего меню, где готовили из сушенной картошки и рыба была с ярко зелеными костями. Кстати, доставая воду из колодца для кухни я утопил ведро - "табельное имущество". Пришлось мне лезть в колодец и доставать его. Этот момент запечатлен на фотографии в моем студенческом альбоме.
   В лагерях мы изучали тактику, технику инженерных войск, взрывное дело, наведение понтонных и мостовых переправ, водообеспечение войск. Занятия по тактике заключались обычно в том, что наш лейтенант задавал нам азимут для движения и указывал расстояние. Когда мы преодолевали его, то оказывались как правило на поляне, где в изобилии росли черника, малина, лесная клубника. После команды "Ложись!" мы опускались на траву и час - полтора паслись на ягодниках. В результате наша новая униформа вся покрылась фиолетовыми пятнами от черники.
   Сейчас вспоминая этот месяц лагерей, я с удивлением думаю о том, как много нам дали в деле познания нашей военной профессии в прикладном плане. Мы водили трактор, БТР, плавающий транспортер, автомобиль и буксирный понтонный катер. Мы наводили паромную переправу и строили мост через реальное водное припятствие - озеро Соода. Озеро это было необычное. На его берегу при немецкой оккупации находился концентрационный лагерь, в котором были уничтожены десятки тысяч людей. Их трупы были частично сожжены, а частично утоплены в этом озере. И хотя озеро в свое время подверглось очистке, всеже работа на нем всегда была сопряжена с мыслями о судьбе тех, кто там погиб.
   Интересными были занятия по подрывному делу. Нас учили закладывать взрывчатку, подсоединять взрыватели к бикфордовому или детонационному шнуру и реально подрывать мостовые конструкции, деревья, пни. В начале нас изрядно напугали опасностью этой работы и при подготовке первых подрывов у нас руки дрожали от страха и неуверенности. Но человек быстро привыкает к опасности, если только она не является для него неожиданной. В последствии мы довольно спокойно занимались этим делом и обращали главное внимание на качество и красоту выполненного, а не на возможную опасность. Но опасность всегда подкарауливала нас. Однажды было у нас боевое гранатометание. Мы бросали из окопа осколочные гранаты Ф1, так называемые "лимонки". Руководил гранатометанием полковник Свинцов с нашей кафедры. В окоп вызывали по двое человек. Метал один из них, а другой присутствовал (очевидно, по соображениям экономии). Меня вызвали в паре с К.. Ему выпал жребий бросать. Он должен был вырвать чеку, отпустить предохранительную рукоятку, отсчитать до трех и бросить, чтобы граната взорвалась в момент падения, а не позже. Канель вырвал чеку, досчитал до трех и замер с гранатой в руке. В какую-то секунду полковник выхватил "лимонку" и бросил. Еще в воздухе она рванула. Еще одна секунда и мы бы втроем остались в этом окопе навсегда.
   Завершались наши лагеря двухдневными полевыми учениями. Наш взвод играл роль американских саперов. Мы ночью установили мины по схемам армии США и на этом наша миссия была закончена. Мы расположились в лесу на лапнике из еловых веток. Прикрылись ими же и легли спать. Проснувшись рано утром, обнаружили, что в наших минных заграждениях противная сторона уже проделала проходы и расставила указатели. Так как указатели никем не охранялись, то наш лейтенант приказал все указатели убрать. Наш взвод спрятался в кустах и наблюдал за развитием событий. По дороге двигалась техника. Впереди шли саперы с миноискателями и щупами. Вдруг колонна остановилась, вперед выступил уже знакомый Свинцов, командовавший "наступлением", и закричал в глубь леса : "Лорант! Отдай указки!". Наш лейтенант "вышел из леса" и объяснил ситуацию. После скандала техника двинулась дальше, "подрываясь" на заложенных петардах. Эту часть задачи "наступающим" не зачли. Но Свинцов затаил против нашего взвода обиду. Через пару часов он смог отыграться. Застав взвод отсыпающимся в кустах, он разразился гневной тирадой против бездельников, которые валяются в кустах, тогда, как другие уродуются при наведении моста. Его месть была коварна. Он поднял нас с лежки и посадил на прогоны недостроенного моста. Кто не хотел свалиться в воду, должен был бодрствовать. Так мы и сидели, как куры на насесте, пока прогоны не были покрыты настилом.
   Вообще, жизнь в лагерях была полна всяких приключений, но я упомяну последнее, приключившееся со мной лично. Во время наших лагерей личный состав дивизии где-то отсутствовал. Неожиданно стало известно, что дивизия прибывает на день раньше срока и мы должны освободить казарму. Меня представитель от нашей военной кафедры направил вперед в Таллинн, чтобы обеспечить общежитие для студентов к их приезду. Мне выдали из каптерки мою помятую гражданскую одежду, посадили на мотоцикл со связистом и мы поехали на ж-д станцию к электричке. Доставив меня, связист развернулся и уехал. И тут я узнаю, что в связи с аварией электрички не ходят. Я у какого-то деда спросил, как добраться до Таллинна. Он мне сказал, что от кирхи в Таллинн идет автобус. Двигаясь по дороге к кирхе, слышу вдруг за спиной : "Стой! Руки вверх!". Я даже не сразу понял, что это ко мне относится. Обернувшись, увидел двух пограничников с собакой. После проверки паспорта они меня отвели на погранзаставу. Там я попал в руки очень бдительного начальника, который вначале перетрусил все вещи в моем рюкзаке. Там у меня лежала книжка "У нас на флоте" Иосселиани. Он листал эту книжку вдоль и поперек, смотрел на просвет отдельные листы. Очевидно он был поклонником детективного жанра. После примерно часа волынки я снова уже в который раз попросил его просто позвонить в часть. Ему не оставлось ничего другого. После звонка все, конечно, разъяснилось и меня выпустили. Но приехал я в Таллинн почти одновременно с остальными ребятами. Так что из моей миссии ничего полезного не вышло.
  
   РАБОТА В КОМСОМОЛЕ
  
   Рассказывая о моих студенческих годах, я не могу не вспомнить о моей комсомольской деятельности. Хотя я никогда сам не рвался к руководящей деятельности, но так случилось, что меня, как нового чемпиона института по классической борьбе, выбрали в комсомольское бюро факультета. Так как у меня не было никаких конфликтов с коммунистической идеологией и вообще идеей служения общим интересам, то я без колебаний включился в эту работу. Тогда комсоргом факультета был Миша Беляев, очень спокойный и приятный парень. Мы с ним сблизились, несмотря на разницу в возрасте. Он был старше меня на четыре года. Сейчас я даже не могу вспомнить, каким сектором в бюро я занимался. На втором курсе я был выбран уже комсоргом факультета вместо Миши, так как он переходил на 5-ый курс и должен был большее внимание уделить занятиям. Затем в течение трех лет я возглавлял комсомольскую организацию факультета. Надо сказать, что комсомольская работа охватывала все области студенческой жизни. Мы участвовали в организации учебного процесса, назначении стипендий, организации самодеятельности, оздоровлении студентов. Все это проходило во взаимодействии с деканатом, партийной и профсоюзной организацией. Но были и работы, выполненные только силами комсомольцев. Это прежде всего две поездки на целину. Кстати, за первую поездку я получил почетный знак ЦК ВЛКСМ "За освоение новых земель". Кроме того нами была самостоятельно построена лаборатория судовых силовых установок. Здание ее мы соорудили своими руками из старого сарая, а оснащение - дизеля и турбины получили со списанных кораблей Балтийского флота "за так". Так что мне вобщем не приходиться жалеть о временах работы в комсомоле. Правда, бывали случаи, в которых я теперь наверное поступил бы иначе, в силу моего нового опыта. Так, например, я в свое время решительно выступил за исключение из комсомола одного студента Д., который вполне заслуживал этого. Но, оценивая обстановку тех лет с теперешних позиций, вижу, что такая мера была равносильна исключению его из института, что и произошло. Он, правда, сам перевелся в другой институт. Сейчас я бы, наверное, так не поступил.
   При переходе на пятый курс я был освобожден от общественных работ. Во время диплома мне предлагали после института работу инструктора райкома комсомола, но я отказался, сославшись на желание работать по специальности. Так закончилась моя комсомольская деятельность.
   Надо сказать еще об одной стороне комсомольской жизни в Эстонии. Эта республика была очень маленькая. Поэтому я, как и другие комсорги факультетов, имел прямой доступ в самые верхи власти. Так я бывал на приеме у председателя Совета Министров ЭССР Мюрисеппа по вопросам строительства общежития, уже упомянутой лаборатории. С первым секретарем ЦК ЛКСМ Эстонии Вяльясом и третьим секретарем Юрной тоже встречался много раз по разным вопросам, в том числе даже по личным вопросам некоторых молодых ребят. Почти всегда мы находили общий язык. Уже после выхода Эстонии из СССР я встречал фамилии Мюрисеппа и Вяльяса среди ведущих деятелей Эстонии. Вероятно они неплохо приспособились к новым условиям.
  
  
   ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ
  
   5.1.Финишная прямая
  
   Наступил последний год учебы в Институте. Мы продолжали грызть гранит судостроительной науки. Появился предмет "Проектирование судов". Его у нас читал начальник конструкторского бюро Эстонского морского пароходства В. Барон. В последствии я узнал, что он был коллегой моего будущего сотрудника Г.Е. Бродецкого. Специальный курс сварки читал инженер с завода N1083 Яковлев. Технологию судостроения - главных технолог этого завода Спасский. Эти люди помимо теории доносили до нас практический опыт строительства, ремонта и эксплуатации судов. В качестве курсовых мы уже выполняли общие проекты судов разного типа. Разрабатывали отдельные узлы и конструкции. В этой связи хочу рассказать один анекдотический случай. За несколько лет до описываемого года, кто-то из наших предшественников в своем проекте должен был установить судовую электростанцию 20 кВт. Не желая мучиться поисками в каталогах, он применил станцию марки ВИП-20 (имелось в виду Высосанный Из Пальца). Это прошло незамеченным. В наше время, если кто-то применял другую станцию, это уже вызывало подозрение.
   Мы стали больше задумываться над нашим будущим, нашим возможным распределением. Это было время, когда свертывалась программа военного судостроения. Потребности в военных кораблестроителях тоже сокращались, а с ними и возможности нашего трудоустройства. Нам предложили подыскивать себе работу самостоятельно. Обо всем этом я уже писал в своих воспоминаниях "35 лет в судостроении". Поэтому повторятся не буду. Скажу только, что мне удалось договорится о технологической практике в моем родном Киеве. К этому времени нам были утверждены темы дипломных работ и место преддипломной практики. Мне досталась тема "Сухогруз неограниченного района плавания грузоподъемностью 12000 тонн", место практики - Ленинградское ЦПКБ-1. Наступило время последних экзаменов, в том числе госэкзамена по военной подготовке. Мы получили звания младших лейтенантов и права на вождение автомобиля, за что я искренне благодарен спецкафедре.
  
   Технологическая практика
  
   После сдачи последних экзаменов я выехал в Киев на технологическую практику в ПКБ Днепровского Речного пароходства, в технологический отдел. В это время там велась технологическая подготовка производства для строительства нового теплохода пр. 559. Я принял участие в некоторых работах по этой теме, но особого энтузиазма это во мне не вызвало. Я еще тогда не знал, что большая часть моей производственной жизни окажется связанной с этим проектом.
   После технологической практики я впервые в жизни летел самолетом в Ленинград на дипломную практику. Меня провожали родители в аэропорту Борисполь. Это было началом эксплуатации первых пассажирских реактивных самолетов "ТУ-104". Весь полет я был занят разглядыванием самолета и забортных облаков. Не успел оглянуться, как я оказался в Ленинграде. Сразу отправил родителям телеграмму о прибытии. Когда они вернулись из Борисполя, телеграмма уже ждала их дома. Все это было похоже на сказку.
  
   Преддипломная практика
  
   Вся наша группа проходила технологическую практику в Волгограде и все вместе приехали в Ленинград. Я же за свой индивидуализм поплатился. Не имея адреса ЦПКБ, обратился по наивности в адресное бюро. Там мне ответили, что такой организации не существует. Надо отметить, что адресное бюро было на Невском проспекте со стороны Адмиралтейства. У меня был единственный шанс выяснить адрес в Совнархозе, который находился на противоположной стороне длинной магистрали Невский проспект - Старый Невский. Приехав туда на троллейбусе, зашел в отдел молодых специалистов, показал направление на практику и попросил адрес организации. Там высказали предположение, что организация секретная и отвели меня в 1-ый отдел Совнархоза. Там какой-то отставник заявил, что он такой организации не знает. Потом, глубокомысленно помолчав, по-приятельски сообщил, что на Герцена 14 есть какая-то секретная морская организация (начало Невского). Возвращаюсь в исходную точку поиска и иду на улицу Герцена. Там, естественно, никаких вывесок, но в дверях сидит бородатый швейцар в морской форме. Я говорю ему, что направлен к ним в командировку. Вызывает какого-то типа из отдела кадров. Тот смотрит мое направление и говорит, что это не к ним, но мое бюро находится возле Смольного (опять противоположный конец длинного Невского). Так в результате такого колебательного движения я попал наконец в ЦПКБ-1. Там я и встретил нашу группу. Нас расписали по разным отделам и прикрепили руководителей практики. Мы должны были подбирать себе материал для диплома и выполнять некоторые работы, в основном расчетные, в интересах отделов. Организация была закрытая, поэтому нас проинструктировали о недопустимости контактов с иностранцами. Поселили в общежитии Политехнического института, студенты которого были на каникулах. И практика началась.
   Я довольно быстро обнаружил совершенно новый проект грузового судна, которое было близко по грузоподъемности к моему диплому. Этот проект содержал очень много новых нетрадиционных конструктивных решений, которые были в проекте довольно хорошо обоснованы. Я решил их применить в дипломе. Одновременно в журнале "Судостроение" я нашел описание самовываливающейся грузовой стрелы одного шведского инженера, которая подходила по теме моего "узлового задания.". Таким образом фактически закончил подбор материалов для диплома. Оставшееся время посвятил прогулкам по Ленинграду. Кроме посещения музеев и театров я часто бывал несмотря на запреты у гостинницы "Европейская". Это было время политической оттепели. В гостиннице жили в основном иностранцы и там всегда толпились люди, интересующиеся жизнью за границей. Всегда находился добровольный переводчик и велись бесконечные разговоры по широкому кругу вопросов. Я тоже с удовольствием слушал эти беседы, иногда принимал в них участие. Было бесконечно интересно беседовать с людьми совершенно другого образа жизни. Должен сказать, что иностранцы тоже интересовались нашей жизнью не менее, чем мы ихней. Так пролетел месяц практики. Я сразу из Ленинграда поехал в Киев, так как мы с родителями договорились провести вместе отпуск перед моим дипломом в Крыму.
  
  
  
   Крым - Планерское и Алушта
  
   Ехали в Крым поездом Киев-Феодосия. После станции Джанкой с нетерпение выглядывал в окно, ожидая встречи с морем. Наконец поезд выкатился к берегу и пошел вдоль пригородных поселков Феодосии. С левой стороны все время сверкало голубое море. Затем Феодосийская набережная с пляжами, тянущимися под железной дорогой до самого вокзала. Там мы пересели на автобус и отправились в Планерское (Коктебель). Поселились в пансионате "Приморье" в отдельном котедже. Пансионат только строился, но некоторая часть его уже функционировала. Первое время было отдано, конечно, пляжу. Но потом лежание на пляже поднадоело и я начал осматривать окрестности. Бродил по горам, посещал виноградники, добирался вплавь и на лодке в Сердоликовую бухту, поднимался к могиле поэта Волошина. Кстати, в то время его вдова была еще жива и обитала в Коктебельском Доме отдыха литераторов, который она передала в дар Союзу писателей. Я с ней встречался лично. Могила М.Волошина - холмик с выложенным из самоцветов крестом, со скамейкой, обращенной к морю, была вся усыпана самоцветной галькой, которую посетители просто собирали на пляже. Опалы, агаты, сердолик, горный хрусталь, яшма - все это в изобилии выбрасывало море на пляж, размывая потухший вулкан Карадаг. Сама гора была обращена к Коктебельской бухте "Профилем Пушкина". Удивительно органичное сочетание моря, гор, степи и виноградников отавляло незабываемое впечатление. Я много раз бывал в Крыму, в том числе и на Южном побережьи, но Коктебель мне нравится больше всего. Однажды во время моих "странствий" я познакомился со сторожами виноградника, сфотографировал их, а они мне подарили две огромне грозди белого и черного винограда, которые я с форсом принес в руках в пансионат на зависть другим отдыхающим. Однажды я неожиданно встретил двух моих коллег по студенческой группе Леву Иванова и Леню Савченко. Они путешествовали пешком по Крыму дикарями, останавливались в школах, на сеновалах, где попало. Были уставшие, но полные впечатлений. Правда, впечатления были разные. Так, например, у них в Симферополе на вокзале украли фотоаппарат. Они у нас переночевали, мама их покормила обедом. Мы в это время собирались переехать на 2 недели в Алушту. Там мы договорились еще раз с ними встретиться, что и выполнили.
   В Алуште мы жили обычной "курортной " жизнью - ходили на пляж, обедали в ресторане "Волна", где регулярно брали жареного морского окуня с пюре, гуляли по набережной. Пару раз я отправлялся в близ лежащие горы, но они не входили ни в какое сравнение с Коктеблем. Ездили однажды морем в Никитский ботванический сад, купались в его невероятно прозрачной бухте. Самое же главное впечатление от пребывания в Алуште это газеты. Наш отпуск совпал по времени с поездкой Н.С.Хрущева в Америку и газеты были полны информации на эту тему. Они раскупались мгновенно, надо было с утра занимать очередь. Тогда многое из американской жизни казалось нам совершенно необычным. Я помню фотографию Хрущева в столовой самообслуживания с подносом в руках. Тогда самообслуживание было совершенной новинкой. Это было время перемен.
  
  
   Пишем диплом
  
   Наконец мы были на финишной прямой - начали писать дипломные работы. Мне всегда нравилось время экзаменационных сессий. Оно отличалось от обычных будней свободным распределением времени. Не надо было к точно определенному часу идти на занятия. Встаешь, когда хочешь, ложишься когда хочешь. Это характерно было и для дипломного проекта. Мы вставали утром, не торопясь завтракали и отправлялись в дипломный зал, который был оборудован в помещении бывшего общежития на улице Лай, рядом с Ратушной площадью. Зал был оснащен только кульманами. Но и это было большим прогрессом по сравнению с рейсшинами, с помощью которых мы чертили в общежитии. Для того, чтобы не искать постоянно ластик, который всегда пропадал в самый нужный момент, мы его носили на длинной нитке, как медальон. Когда приходили обедать в столовую "Виру", публика с удивлением смотрела на это "украшение". Нам доставляло удовольствие, делать вид, что мы не замечаем эти взгляды.
   Работы по диплому продвигались без особых затруднений. Поэтому оставалось достаточно времени на прочие дела. Мы ходили в кино, в театры. Иногда устраивали "междусобойчики" по разным поводам. Моим руководителем диплома был заместитель декана О.Д.Буссель. У меня была репутация хорошего студента, поэтому он не вникал в суть моего диплома. Он обычно приходил в зал и спрашивал меня : "Сколько процентов готовности?". Я отвечал: "35". Он записывал в свою записную книжку и уходил. Так прошло пару месяцев. Имея "особую" любовь к черчению, я в основном продвигал расчетную часть проекта. Поэтому чертежи общего расположения судна и конструкции корпуса никак не попадали на мой кульман. Естественно, что мой руководитель не мог увидеть те новые решения, которые я позаимствовал в ЦПКБ-1.
  
   Каунас - Вильнюс
  
   Уже с пятого курса я не занимал никакую официальную общественную должность, но продолжал поддерживать дружеские отношения с комсомольким комитетом института. В это время в Литве должен был состояться праздник, посвященный Международному дню студентов. Делегацию от Эстонии возглавлял представитель нашего института. Так как праздник должен был продолжаться около недели и занятые на занятиях студеяты не могли оторваться на столь длительный срок, мне, как дипломанту, предложили поехать от института. Я согласился, так как никаких проблем с дипломом не намечалось. Ехал я, как руководитель делегации. Кроме меня были две студентки из Таллиннского Педагогического иниститута и студентка и студент из Тартусского университета. Все были эстонцы кроме меня. Нашу делегацию принимал Каунасский политехнический институт. Мы приехали в город поездом поздно ночью. Никто нас не встретил. По имеющемуся у меня телефону разыскал контактную персону. Он сразу приехал на вокзал и отвез нас на какую-то частную квартиру, где нас разместили на ночь. Помню, что меня поразило постельное белье в цветочках, я привык к белому белью, как дома так и в общежитии. На следующий день нашу делегацию официально принимало руководство института. Затем мы познакомились с делегациями других союзных республик. Все были хорошие ребята, без занудливости комсомольского начальства. Особенно близко я подружился с одним парнем из Таджикистана. При прощании он подарил мне томик стихов (рубаи) таджикских поэтов. Очень неплохая поэзия. Была экскурсия по Каунасу. Я побывал в музее Чюрльониса, который произвел на меня огромное впечатление, особенно цикл картин, посвященных знакам зодиака. Вечером был торжественный прием в актовом зале Политехнического института. Нас очень тепло встречали, надели национальные галстуки, преподнесли по кружке пива. Потом от каждой делегации кто-то выступал и благодарил хозяев. От Эстонии выступил я и в простых словах, без пафоса тоже поблагодарил за прием. Смешное случилось позже. На концерте художественной самодеятельности приданный нам переводчик с литовского сказал, что ему очень понравилась моя речь, в которой был "настоящий эстонский юмор". Тут я чуть не умер со смеху. Вообще же в Прибалтике эстонцы числяться "хохмачами". На следующий день продолжалось знакомство с Каунасом. Мы осмотрели город. Побывали на 9-ом форте - месте концлагеря, где были убиты и замучены десятки тысяч людей. Прослушали колокольный концерт у собора. Побывали на Каунасской ГЭС.
На третий день выехали в Вильнюс, где были гостями Вильнюсского университета. Опять теплые встречи со студентами и преподавателями. Осмотрели собор Петра и Павла с его потрясающей скульптурой. Побывали в знаменитом кафе "Неринга". Особое впечатление осталось от концерта художественной самодеятельности, в которой кроме литовских студентов принимали участие и некоторые делегации. Запомнилось выступление одного парня из Туркмении. Он играл на каком-то однострунном инструменте. Видимо не был включен микрофон. Он сидел на сцене и дергал струну, но звука не было. Но аплодировали ему особенно дружно. При исполнении песни "Бухенвальдский набат" весь зал встал в едином порыве. Теперь я вспоминаю это и сопоставляю со статьей в газете "Планета", где недавно была напечатана статья о последних живых свидетелях Холокоста. Там рассказывается о том, что в 1941 году, евреев, собравшихся на вокзале, чтобы бежать от немцев, толпы литовцев забивали на смерть железными прутьями. И я теперь думаю, где же настоящие литовцы, те, что вставали при "Бухенвальдском набате" или те на вокзале. А тогда в 1959 году эти мысли мне даже не приходили в голову. Мы просто чувствовали себя друзьями.
   Возвращались мы в Таллинн через Ригу, где рапрощались с латвийской делегацией. На вокзале при прощании отплясали литовский танец, разученный в Вильнюсе. При этом я потерял мое командировочное удостоверение, что доставило мне некоторые хлопоты при отчете. Но в общем все обошлось нормально.
  
   Прощай Таллинн!
  
   Приближалось время защиты дипломного проекта. Наконец и у меня на кульмане появились общие чертежи по моему сухогрузу. И тут только мой руководитель заметил, что мой проект существенно отличается от традиционных судов. Он сразу мне заявил, что такой проект я не смогу защитить. Все мои доводы, привезенные материалы из ЦПКБ-1, не могли его переубедить. Это был чрезвычайно редкий случай, когда руководитель проекта выставил мне "тройку". Аналогичный прием я встретил у своего рецензента - начальника конструкторского бюро Эстонского морского пароходства. Он тоже поставил мне "тройку".
   Что-либо кардинально менять в дипломе я уже не успевал. Тем более, что я был убежден в своем выборе. Решил защищать диплом в неизменном виде.
   Но в это время нас волновали и другие вопросы, несвязанные с самим дипломом. У нас в институте была традиция изготовления специальных значков факультетов, именуемых в народе "поплавками". Все они были в виде синего ромба, как и обыкновенный инженерный значок общего образца. Но на поле значка каждый факультет имел свой символ. На значке нашего факультета был изображен нос военного корабля с орудийной башней. Мы же готовились стать гражданскими кораблестроителями. Решили изменить символ и вместо военного корабля поместить туда абстрактное изображение носа корабля с обложки журнала "Судостроение". Значок из серебра мы заказали в художественной мастерской, славящейся своими ювелирными изделиями. На значке была надпись "ТРI - 1960". "Освятили" мы эти значки на "междусобойчике" после защиты диплома дома у Вовы Филончука, опустив их в стаканы с водкой и достав их уже из пустых стаканов.
   Но пока диплом был еще не защищен. Никто не знал еще куда он получит направление на работу. И это волновало нас больше всего. Я уже писал об этих моих заботах в с своих воспоминаниях "35 лет с судостроении". Поэтому я не буду подробно останавливаться на этом. Скажу только, что в последние недели я вел переговоры с главным инженером ЦКБ "Ленинская кузница" в Киеве о том, чтобы получить туда направление. К сожалению, получить направление мне не удалось, но мне было обещано, что если получу свободный диплом, то меня примут в это ЦКБ. Таким образом на распределительной комиссии я попросил свободный диплом и в связи с дефицитом мест получил его без проблем. Многие наши ребята получили направления не по специальности по той же причине.
   И вот настал день защиты диплома. Все преподаватели и студенты знали, что у меня будет сложная защита. Перед заседанием ко мне подошел преподаватель по конструкции корпуса Прейс и сказал, что он задаст мне вопрос по строительной механике корабля с целью повышения моей оценки. Я должен быть готовым к ответу. Я был ему, конечно, благодарен за сочувствие. Возглавлял государственную комиссию контр-адмирал Логинов, начальник одного НИИ ВМФ, в общем то человек весьма симпатичный и совсем не "кровожадный". Я сделал сообщение по моему проекту, ответил на заключение руководителя проекта и рецензента, сослался на разработки ЦПКБ-1. Оценив ситуацию, Логинов обратил все свое внимание на узловой вопрос проекта - самовываливающуюся грузовую стрелу, которая ни у кого не вызывала никаких возражений. Затем последовала "домашняя заготовка" со стороны Прейса, Я детально ответил на вопрос. На этом мои мучения кончились. Мне поставили за диплом "четыре". Итак, я стал "дипломированным специалистом".
   История с моим дипломом имела свое продолжение уже после года моей работы по специальности. В журнале "Судостроение" была опубликована статья о судне, построенном по проекту, послужившему мне прототипом диплома. Там были изложены все преимущества новых конструктивных решений. Я не поленился и написал моему руководителю О.Д.Бусселю об этой статье. Он мне просто ответил, что мой диплом сможет теперь служить прототипом для других студентов. Вот что значит сила печатного слова.
   Наконец мы все с дипломами. Началась неделя сплошных праздников. Сначала в студенческом ресторане "Лайне" на Ратушной площади. Затем несколько раз собирались по домам наших коллег. Один раз пригласили в гости к Жене Кондратьеву, где нас угощали пельменями из лося. В один из пельменей положили "счастливый" финик, который достался мне. Таким образом я оказался счастливчиком.
   Наступил наконец день отъезда из Таллинна. Я прощался с городом, который стал мне родным и надеялся, что вижу его не в последний раз. Мне пришлось потом несколько раз возвращаться в него. Последний раз я был в Таллинне в 1990 году, ровно через 30 лет после окончания института.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   5. Pferdefall.
  
  
   PFERDEFALL.
  
   Das ist einfache Geschichte aus meiner Jugendzeit. Viele Jahre hЖrt aber mein Enkel sie gerne zu, und fordert mich noch und noch mal dieses Fall ihm zu erzДhlen. Vielleicht wird irgendjemand auch das gerne hЖren.
   Es war in der ehemaligen Sowjetunion. Dann studierte ich im Polytechnischen Institut. Im Sommer 1956 fuhr ich mit vielen meinen Kollegen nach Kasachstan, um den neuen Staatslandwirtschaftsbetrieben - Sowchose, die zu dieser Zeit dort organisiert wurden, mЖgliche Hilfe zu leisten.
   Unser Sowchos war nur 1 Jahr alt und befand sich in der FrЭhaufbauperiode. Er brauchte viele Baumaterialien. Deshalb bekamen wir unsere erste Aufgabe - Bauholz zu besorgen. Man wurde uns, 20 Jungen und vier MДdchen, in weit entfernten Forst im Nordkasachstan geschickt, um die BДume zu fДllen und nach Sowchos zu transportieren. Außer verschiedenen Werkzeugen, wie MotorsДge, Beilen, Spaten, bekamen wir zur UnterstЭtzung zwei Pferde, die nЖtige Schlepparbeiten erledigen sollten. Weil ich frЭher mit den Pferden etwas zu tun hatte, Эbernahm ich die Verantwortung fЭr sie an mich.
   Die Reise nach dem Forst war schon anstrengend. In der Gesellschaft mit beiden Hengsten fuhr ich im offenen Lastwagen. Ein langer Weg lag vor uns, mehr als 400 Kilometer. Die Pferde waren sehr jung und Дngstlich, weil sie das erste Mal mit dem Wagen fuhren. Ich sollte sie unterwegs beruhigen und gleichzeitig mich und meinen Koffer von ihren Hufen bewahren. Zum Wegende bin ich glЭcklicherweise unverletzt geblieben, mein Koffer aber nicht.
   Als wir in den Forst kamen, erklДrte der FЖrster uns ganz kurz, wo unser Lager aufgebaut werden sollte und wie die BДume Эblich gefДllt werden. Nach dieser kurzen Vorlesung verschwand der FЖrster. Wir blieben im dichten Wald allein gelassen. Die Studenten sind aber in allen Zeiten jung, romantisch und optimistisch. Darum griffen wir ohne RЭcksicht zur Arbeit.
   Zuerst wurden zwei LaubhЭtten aufgebaut, fЭr Damen und MДnner, dann wurde ein Brunnen gegraben. Fast in der Mitternacht fand unser erstes Abendessen an dem Lagerfeuer statt. Die Stimmung war hervorragend.
   Am nДchsten Morgen war der Anfang des harten Alltags. Die BДume fДllen - das ist eine ganz andere Sache, als im Auditorium den Professoren zu zuhЖren. Das begriffen wir sehr bald. Aber keine GЖtter machten diese Arbeit. Nach dem ein paar BДumen gestЭrzt wurden, wurden wir sicherer, als zuvor. Die Arbeit war hart genug, aber vom Tag zum Tag lief alles besser und besser. Wir fielen die großen Kiefern, hauten die дste, lagerten die Nadelzweige, die bloßen StДmme rollten wir zum schmalen Waldweg.
   Von dort sollten wir die StДmme zur Autostraße mit den Pferden schleppen. Und dann begann das Schrecklichste - unsere Hengste wollten fЭr keinen Preis etwas schleppen. Das waren junge Hengste, die niemals im Zuggeschirr eingespannt wurden. Alle unsere Versuche mit dem Zuckerbrot und mit der Peitsche, sie zum Schleppen zu bringen, wurden gescheitert. Die HartnДckigkeit der Hengste war unerschЭtterlich. Wir mussten aufgeben. Die Pferde bekamen ihr Gnadenbrot. Ganzen Tag weideten sie unser Lager herum. Damit sie nicht weit weglaufen konnten, wurden sie gekoppelt.
   Und wer sollte ihre Arbeit im Wald erledigen, wo niemand außer uns war. NatЭrlich mussten wir das mit bloßen HДnden machen. Mit Schweiß und Blut, mit Witzen und Fluchen, den Pferden gleich schleppten wir die schweren StДmme der Kiefern durch den Wald zur Straße. Abends kamen wir in das Lager ganz erschЖpft zurЭck. Vor dem Abendessen musste ich noch die Pferde zur TrДnke fЭhren. Wer wen unterstЭtzte - war die große Frage.
   Eines Abends kam ich zum Lager und fand keine Pferde. Sie waren spurlos verschwunden. Das war fЭr mich bittere эberraschung. UnverzЭglich brachen wir auf sie zu suchen.
   Dann war spДter Abend und im Wald konnte man nichts sehen. AusgerЭstet mit Taschenlampen schlenderten wir unter BДumen und BЭschen herum. Ein paar Stunden verliefen im Suchfieber. - Ohne Erfolg! Wir waren ganz verzweifelt, ich besonders, weil ich fЭr die Pferde verantwortlich war. Jedes Pferd kostete damals 4000 Rubel. FЭr mich war der eine Haufen Geld. Als Student konnte ich mir nicht leisten, dieser Schaden zu bezahlen. Trotz Verzweiflung ging die Suche weiter.
   Das alte Sprichwort klingt aber: "Wer sucht, der findet!". Auf einer Lichtung fanden wir einen hellen Fleck. Vorsichtig nДherten wir ihm. Im schwachen Schein meiner Taschenlampe erkannte ich einen von den FlЭchtlingen - weißen Ross Wasika. Neben ihn ganz unbemerkt wegen seines dunkelbraunen Fells weidete unser Ross Walet. Beide waren abgekoppelt.
   Als sie uns entdeckten und unsere Absicht, sie zu fangen, erkannten, liefen sie zuerst ein paar Hundert Meter weg. Noch mal versuchten wir uns den Pferden zu nДhern. Und noch mal vergeblich! Dann entschieden wir zuerst nur einen Hengst zu fangen und zwar den weißen, weil er sich besser in der Finsternis sehen lies.
   Wir verteilten uns in zwei Gruppen und versuchten Wasika zwischen zwei Fronten klammern. Das gelingt uns fast. Im demselben Moment, als ich bereit war, die ZЭgel anzufassen, drehte sich Ross zu Seite um und rastete im vollen Galopp zwischen beiden Fronten in die Freiheit. Diese Jagd im Dunkeln dauerte sehr lange. Endlich gelang uns das Pferd in dichten dornigen Busch einzutreiben. Das Pferd war bei jeder Bewegung von den Dornen gestochen. Deshalb stand es im Busch Дngstlich und unbeweglich. Vorsichtig nДherte ich zu im, griff sein ZЭgel und fЭhrte es aus dem Busch weg. Dann setzte ich zu Ross hoch und versuchte Walet rittlings nachzuholen. Der aber mit seinem dunklen Fell verschwand in die Finsternis des Waldes. "Lassen wir ihn in Ruhe, vielleicht kommt er nach Wasika von alleine!" - sagte einer von uns.
   Besorgt und sehr mЭde brachten wir ohne Walet zurЭck zum Lager auf. Unterwegs hЖrte ich plЖtzlich hinter uns eilige HufschlДge. Zu unserer Freude war das Walet, der ohne seinen Freund Wasika im Wald bleiben nicht wollte. In das Lager kamen wir alle zusammen.
   Nach dem die Pferde mit Wasser besorgt und gekoppelt wurden, setzten wir uns herum Lagerfeuer zum spДten Nachtessen. Nur jetzt gab mein Freund Leonid zu, dass er aus Mitleid zu den Pferden, die den ganzen Tag gekoppelt weideten, sie abgekoppelt hatte. Von Freude, dass alles gut lief ab, sagte keiner von uns ihm etwas BЖses.
   Noch viele Jahre danach erinnerten meine Freunde Эber Einzelheiten von diesem Pferdefall.
  
   Isaak Moldavskiy
  
   Leverkusen, 05.12.2000
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   6. Лошадиный случай
   (перевод с немецкого)
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   ЛОШАДИЫЙ СЛУЧАЙ.
  
   Это простая история из моей юности. Но уже много лет мой внук слушает ее охотно и требует ещe и ещe раз этот случай ему рассказывать. Вероятно кому-нибудь когда-нибудь будет интересно услышать ее тоже. Это было в бывшем Советском Союзе. Тогда я учился в Политехническом институте. Летом в 1956 я поехал со многими моими коллегами в Казахстан для оказания помощи вновь созданным сельскохозяйственным предприятиям - совхозам, которые там организовывались к этому времени. Нашему совхозу было всего один 1 год и он находился еще в периоде постройки. Он нуждался во многих строительных материалах. Поэтому нашеим первым задание стало обеспечение строевым лесом. Нас, 20 юношей и 4 девушки, направили в северный Казахстан для валки леса и его транспортировки в совхоз. Кроме таких различных инструментов, как мотопилы, топоры, лопаты, мы получили для поддержки две лошади, которые должны были выполнять необходимые тягловые работы. Так как я имел ранее некоторый опыт с лошадьми, то на меня возложили за них ответственность. Поездка на лесозаготовки была утомительная. В обществе с обоими жеребцами я ехал в открытой грузовой машине. Длинный путь лежал перед нами, больше 400 километров. Лошади были очень молоды и боязливы, так как они первый раз ехали машиной. Я должен был попутно их успокаивать и одновременно охранять себя и мой чемодан от копыт. К концу пути я остался к счастью невредимым, но мой чемодан нет.
   Когда мы прибыли в лес, лесник совсем кратко рассказал, где должен был строиться наш лагерь и как деревья обычно валят. После этой из короткой лекции исчезал лесник. Мы остались в глухом лесу предоставленными самим себе. Студенты во все времена молоды , романтичны и оптимистичны. Поэтому просто принялись за работу без оглядки. Сначала построили два шалаша, для дам и мужчин, потом выкопал колодец. Почти в полночь состоялся наш первый ужин у лагерного костра. Настроение было замечательное.
   Следующим утром наступили суровые будни. Деревья валить в лесу - это совершенно другое дело, чем слушать лекции профессоров в аудиторияхкогда в аудитории. Это поняли мы очень скоро. Но "не боги горшки обжигают". После нескольких сваленных деревьев мы стали увереннее, чем прежде. Работа была достаточно тяжелая, но день ото дня все лучше и лучше. Мы валили высокие сосну, срубали ветки и суки, складывали сосновый лапник в кучи. Очищенные стволы деревьев откатывали к лесным просекам. Оттуда мы должны были буксировать бревна к автодороге с помощью лошадей. Но здесь и начиналось самое ужасное - наши жеребцы не хотели тащить ни за какую цену. Это были молодые кони, которые ни разу не впрягались в упряжь. Все наши попытки, кнутом и пряником, принудить их к работе, рухнули. Упорство лошадей было непоколебимым. Мы вынуждены были сдаться. Лошади получили свой "больничный лист". Весь день паслись они вокруг лагеря. Чтобы они не убегали далеко, я их стреноживал. И кто должен был выполнять работу в лесу, где никого кроме нас не было?. Конечно мы вынуждены были тащить голыми руками. С потом и кровью, с шутками и проклятиями, подобно лошадям тащили мы тяжелые сосны лесом к дороге. Вечером мы приходили в лагерь совершенно обессиленными. Перед ужином я должен ещe вести лошадей на водопой. Кто кого поддерживал - был большой вопрос.
   Однажды вечером я пришел в лагерь и не нашел лошадей. Они исчезли бесследно. Это было для меня горькой неожиданностью. Немедленно бросились мы их искать. Это был поздний вечер и в лесу ничего нельзя было увидеть. Оснащенные фонариками мы бродили среди деревьев и кустарников. Несколько часов прошли в поисковой лихорадке. - Без успеха! Мы отчаялись совершенно, я особенно, так как я был ответствен за лошадей. Каждая лошадь стоила тогда 4000 рублей. Для меня это была куча был денег. Как студент, я не мог оплатить эту потерю. Вопреки отчаянию поиск шел далее. Но старая пословица говорит " Кто ищет, тот найдет!". На поляне мы увидели светлое пятно. Осторожно мы приблизились ему. В слабом свете моего фонарика я узнал беглеца - белый конь Васька. Рядом с ним совершенно незаметный из-за темно-коричневой шкуры пасся конь Валет. Ноги обоих были распутаны.
   Когда они заметили наше намерение их поймать, они отбежали на сотню метров. Ещe раз мы попытались приблизится к лошадям. И снова напрасно! Тогда мы решили сначала ловить только белого Ваську, так как он в темноте был лучше виден. Мы разделились на две группы и попробовали Ваську зажать между двух фронтов. Это нам удалось почти. К тому моменту, когда я был готов, схватить коня за уздечкуl, жеребец повернул в сторону и между двумя фронтами пролетел галопом к свободе. Эта охота в темноте продолжалась очень долго. Наконец удалось нам загнать лошадь в колючий кустарник. При каждом движении колючки впивались в коня. Он испугано стоял совершенно неподвижно. Осторожно я приближал к нему, схватил уздечку и вывел Ваську из кустов. Потом я сел на него верхом и попытался догнать Валета верхом. Но он со своей темной шкуркой исчезал в мраке леса. Кто-то сказал: " Если мы оставим его в покое, вероятно он сам прийдет за Васькой следом". Очень уставшие побрели мы без Валета назад к лагерю . Вдруг я услышал за нами спешный топот капыт. К нашей радости это был Валет, который не захотел без друга Васьки в лесу оставаться. Мы все собрались в лагере.
   После того, как напоили лошадей, мы сели у лагерного костра для ночной трапезы. Только теперь признался мой друг Леонид, что он из сочувствия к лошадям, которые весь день паслись стреноженными, решил развязать. От радости, что все хорошо окончилось, никто его не ругал. Ещe много лет после этого вспоминали мои друзья о подробностях этого лошадиного случая.
  
   Isaak Moldavskiy
  
   Leverkusen, 05.12.2000
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   7. 35 лет в судостроении.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   ВВЕДЕНИЕ
  
   Это мои воспоминания о 35-ти годах жизни в Киеве после окончания института, то есть, по сути, трудовая биография. В основном они посвящены моей работе, но приводятся и эпизоды семейной жизни. В этих записках я рассказал о "себе любимом" и об отдельных людях, с которыми связала меня жизнь. Разумеется, всё изложенное здесь субъективно в той мере, в какой субъективны любые записки-воспоминания.
  
   ЗДРАВСТВУЙ, КИЕВ!
  
   Свою специальность инженера-кораблестроителя я получил в Таллинском Политехническом институте. Это была профессия моей мечты, и я смог осуществить эту мечту несмотря на многие препятствия на моем пути. Но это отдельная тема, касающаяся времен юности. Возможно, я когда-нибудь опишу этот период жизни, но пока - об институтских временах. Нас в институте готовили поначалу как специалистов в области военного кораблестроения и судоремонта. Это было время, когда при Н.С.Хрущеве готовилось большое сокращение армии и флота (до 1 млн. 200 тыс. человек). Естественно, сокращалась и программа военного кораблестроения. Ко времени окончания института потребность в специалистах-кораблестроителях резко упала, и нам предложили искать себе будущее место работы самостоятельно. Дело это было непростым, и пришлось устраиваться через возможных родственников или знакомых. К счастью у меня имелся двоюродный дядя-кораблестроитель, живший в Горьком, где он занимал довольно высокое положение. За год до окончания мною института он был в гостях в Киеве у своего родного брата. Родители с ним встретились и поведали о моих проблемах. Он обещал помочь и для начала договорился в Киевском проектно- конструкторском бюро Днепровского Пароходства (дальше ПКБ) о прохождении мною технологической практики, а также прозондировал в ЦКБ "Ленинской кузницы" возможность получить запрос в институт о моем распределении к ним. Главный конструктор Байбаков Александр Борисович обещал такой запрос организовать к моменту распределения. С самого начала учебы в институте я не представлял себе, что смогу вернуться в родной город. Обычными назначениями в нашем институте были Прибалтика и Дальний Bосток, некоторая часть распределялась на Север (Мурманск, Архангельск). Теперь появлялся шанс жить и работать в Киеве, где проживали мои родители, а до института - и я.
   Я прошёл технологическую практику в ПКБ, где участвовал в разработке технологической документации по новому проекту судна-площадки проекта 559. Работа была несложная, поэтому с некоторым снисхождением взирал на сотрудников ПКБ, как на "речников". Я был уже "отравлен" морем и представлял свою работу связанной только с морем, а может быть и с Мировым океаном. Не мог тогда себе представить, что вся моя трудовая жизнь пройдет в стенах этого ПКБ.
   За несколько месяцев до распределения напомнил А.Б. Байбакову о вызове, и он обещал его прислать. Но вызов так и не пришел. Снова звонил Александру Борисовичу. Он мне сказал, что имеются технические трудности, но я могу, если мне дадут свободный диплом, спокойно приехать, он гарантирует мне место в ЦКБ (а это означало "море" и даже "океан"!). Таким образом, проблем со свободным дипломом у меня не было, и я оказался в Киеве в марте 1960 года без определенного места работы. Тут и начались мои мытарства с устройством на работу.
   Несколько раз встречался с А.Б., и всякий раз он повторял свои обещания, даже посылал в отдел кадров. Но там мне давали от ворот поворот, рассказывая какие-то истории об ожидающейся запланированной группе специалистов из Николаева, об отсутствии мест для молодых специалистов и т.п. Тот, кто в те годы, имея "подмоченную" пятую графу в паспорте, пытался устроиться на работу в Киеве, поймет мои трудности. Я обращался также в Киевский Совнархоз, в отдел молодых специалистов, где меня просто обругали за то, что приехал со свободным дипломом. Обращался на разные предприятия, которые имели хотя бы какое-то отношение к моей профессии, но всюду получал отказ. Характерный случай произошел на авиазаводе Антонова. Прочитав объявление, что туда требуются специалисты по сварке, пришёл в отдел кадров. Начальник, посмотрев мой диплом, повидимому не отреагировал на мои имя и отчество и подтвердил, что действительно такой специалист им нужен. Заглянув же в паспорт, он сразу принял озабоченную мину лица и спросил, могу ли я возглавить крупный сварочный отдел, состоящий из более чем сотни человек. Я, будучи молодым и наивным, сказал, что мне еще рано, надо приобретать опыт. Кадровика такой мой ответ явно облегчил. "Вот видите, значит мы не можем вас принять". Это был "высший пилотаж" кадровика, недаром он "работал" на авиацию. Я до сих пор жалею, что не дал своего согласия. Интересно, что бы он придумал тогда?
   Пока еще длился мой законный месячный отпуск после диплома, я спокойно реагировал на все эти перипетии. Но через полтора-два месяца начал серьезно беспокоиться. Стал искать самостоятельно и с помощью родителей какие-то знакомства, чтобы устроится хоть куда-нибудь. Через сотрудницу родителей мы вышли на директора Киевского инструментально-механического завода Ильенко. К сожалению, я не помню его имя и отчество. Человек он был крутой и горячий. Но, как бывший старый комсомолец, не подвержен антисемитизму. Он был возмущен моими приключениями и обещал принять на работу в конструкторское бюро завода. При этом сказал, что не обидится, если я найду работу по специальности. Так благодаря ему я временно стал конструктором по оснастке.
  
   ДОИЛЬНЫЙ АППАРАТ "ТАНДЕМ".
  
   Несмотря на то, что работа в КБ завода не имела ничего общего с моей профессией, я с благодарностью и удовольствием вспоминаю эти несколько месяцев работы. Начальником отдела был относительно молодой человек Саша Едаменко, отличительными чертами которого были деловитось и ровное отношение к сотрудникам. Самым старым сотрудником был Цаль Давидович, специалист по штампам. Его в шутку называли "Царь Давид". Была замужняя женщина, кажется Елена Яковлевна, лет 35-ти. Остальные были молодыми ребятами чуть старше меня. Из них мы наиболее сблизились с Гришей, еще более рыжим, чем я, Натаном Фельдблюмом и Феликсом. Была еще очень молоденькая девочка Света, которая исполняла роль секретаря в отделе.
   Завод наш принадлежал Министерству сельского хозяйства и производил всевозможный инструмент и оснастку для производства механизмов и деталей для сельхозработ. Отдел был занят проектированием этих изделий, а также механизацией работ самого завода. Работа оказалась на удивление интересной и живой. Особенно привлекало то, что разработанные тобою чертежи можно было опробовать в действии буквально через несколько дней после их изготовления. Скучать не приходилось. Пришлось осваивать совершенно незнакомые мне области: конструкции резцов, металлорежущих станков, штампов, приспособлений. Помню, первой моей работой была переделка конструкции токарного станка с целью изготовления на нем фигурных рукояток по шаблону. Было ещё устройство по нанесению маркировки на сверла. Наиболее сложной была работа по проектированию штампов. Здесь требовались определенные знания в области свойств металла, его способности к вытяжке. Тот объем металловедения, который мы изучали в институте на втором курсе, пришлось основательно освежить. Следует сказать, что успешной работе способствовал благожелательный климат в отделе, готовность более опытных сотрудников помочь. Сталкиваясь ежедневно в цехе с рабочими - изготовителями наших разработок, я познакомился с некоторыми просто легендарными личностями. Так, например, был у нас один виртуоз-лекальщик, который мог без замера на ощупь снимать заданную несколькими микронами толщину материала. Как и всякий "ценный человек", он имел свои странности - никогда и никому не доверял свой набор инструментов и иногда запивал. Но если он брался за изготовление чего-либо, то успех был гарантирован. Работали мы и сами на своих приспособлениях. Это была идея руководства завода. Наш завод как и большинство предприятий того времени страдал от недостатка станочников. Директору пришла в голову мысль одним ударом убить двух зайцев. Он распорядился, чтобы конструкторы один раз в неделю работали в ночную смену на своей оснастке. Это давало им дополнительный опыт и помогало выполнению плана завода.
   Несмотря на успешное начало моей деятельности, я продолжал искать возможности работать по специальности. Жизнь снова вернула меня к истокам - с помощью того же дяди-кораблестроителя договорились с главным инженером ПКБ Днепровского Пароходства В.А.Миодушевским о принятии меня на работу с июля. Между тем, незадолго до моего ухода наш завод получил новое задание - разработку оснастки для производства доильного аппарата "Тандем". Общий восторг в отделе вызвал сборочный чертеж аппарата, где на весь лист были нарисованы штрих-пунктирной линией две коровы, к вымени которых были подключены пневматические соски аппарата. Я еще успел немного поработать на этом объекте. На такой юмористической ноте заканчивалась моя работа на ниве сельского хозяйства. Еще долго я поддерживал связь с моими первыми сотрудниками. Так, например, первый Новый год в Киеве я отмечал с ними, а не с новыми коллегами. Натан Фельдблюм сейчас ведет со мной оживленную переписку из Америки.
  
   Я СНОВА КОРАБЛЕСТРОИТЕЛЬ.
  
   После разговора с главным инженером меня приняли на должность конструктора в корпусный отдел ПКБ. Это основной отдел, занимающийся судном в целом. Кроме того, имелись механический (главные и вспомогательные механизмы и устройства), электротехнический (электро- и радиооборудование), технологический (технология постройки и оснастка), а также научно - исследовательский (новые материалы, краски и проработка нетрадиционных технических решений) отделы. ПКБ как раз переживало переход в основном от проектов восстановления и модернизации судов, сохранившихся после войны или полученных по репарациям, к проектированию новых судов. Главным и практически единственным заказчиком было Днепровское пароходство. Палитра проектируемых судов от буксиров, до грузовых, пассажирских и специальных судов (топливозаправщиков, плавучих складов, дебаркадеров, причалов и пр.). Но главным направлением было проектирование т.н. судов-площадок, перевозивших грузы на палубе, как самоходных, так и не самоходных.
   Все проекты были распределены между главными конструкторами проектов, которых было четверо. Они осуществляли общее руководство проектами, а все другие отделы предоставляли людей для выполнения конкретных работ. Я попал в подчинение к главному конструктору М. А. Мизикову и поначалу использовался на работах по модернизации судов. Самая первая моя работа "пахла" не очень приятно. Надо было встроить фекальную цистерну в пассажирский катер типа "Москвич". Это было непросто, так как корма теплохода была очень узкой, а требования к такой цистерне весьма сложные. Но я справился с этой задачей неплохо и Мизиков стал поручать мне более сложные задачи. Очень объемной, сложной и полезной для меня была полная эскизировка буксира "Курск" для изготовления проектной документации его капитального ремонта. Эскизировка производилась без вывода судна из эксплоатации.
   Наша бригада из 4-х человек - гл. конструктор М.А.Мизиков, механик Л.Гендель, электрик Я. Пильдон и я - корпусник, почти три недели ходили на "Курске" на линии Днепропетровск - Запорожье и снимали с натуры конструкцию судна. Для меня это была необычайно важная работа, так как я познавал особенности речных судов. До сих пор имел дело только с морскими, в основном, очень большими судами. Так моим дипломным проектом был сухогруз грузоподъемностью 12000 тонн. Кроме того, я узнавал практику работы речного флота - судовождение, работу портов, условия обитания на борту и прочее. Всю работу по эскизировке и разработке эскизных чертежей по корпусу выполнил самостоятельно. Это давало определенное чувство удовлетворения и уверенности в своих силах. Особо приятным воспоминанием было поедание херсонских арбузов прямо на палубе на ходу судна.
   После работы на "Курске" я стал как-бы заместителем у М.А. Мизикова. Все наши главные конструкторы были людьми со странностями. Особенностью моего главного было то, что перед сдачей любого проекта он обязательно "заболевал". Связаться с ним по телефону или лично было практически невозможно, так как его супруга не допускала никаких контактов. Исключение она почему-то делала для меня. Поэтому я оставался единственным звеном, связывающим Мизикова с ПКБ. Для меня это выливалось в предсдаточную лихорадку, когда я не только делал свои чертежи, но проверял, а иногда и подписывал и согласовывал чертежи других исполнителей и проекты в целом, что было не совсем законно. Таких проектов было несколько, но хочется отметить один необычный проект - гидравлический дноуглубитель системы Докукина. Не вдаваясь в подробности этого проекта, хочу лишь сказать, что его модель испытывалась в так называемом "опытовом" бассейне в Институте гидромеханики АН УССР, где я впервые столкнулся с модельными испытаниями и познакомился со многими работниками Института, с которыми впоследствии был связан долгими годами общей работы (Шайбо, Янковский, Белинский, кстати - Виссарион Григорьевич). Дальше в моих воспоминаниях будут встречаться некоторые специальные термины, обычные в судостроении, но непривычные слуху "сухопутных" читателей. В отличие от известного капитана Христофора Христофоровича Врунгеля, который свои бессмертные воспоминания снабдил "Толковым морским словарём для бестолковых сухопутных читателей", я буду давать пояснения таким терминам по мере их появления. Модели судов испытываются не в ОПЫТНЫХ а в ОПЫТОВЫХ бассейнах. Это не поддается объяснению, это надо просто принимать.
   В проектировании любых объектов всегда имеются два вида работ - теоретические изыскания и расчеты - с одной стороны, и чисто конструкторская работа, так сказать - за кульманом, - с другой стороны. В судостроении в связи с большим объемом и сложностью расчетной работы, обычно ее выполняют люди, которые специализируются на ней. Я всегда тяготел именно к такой работе, а не к конструкторской. Будучи загружен именно конструкторской работой, старался почти все расчеты на своих объектах выполнять самостоятельно. Вообще, в отделе до моего прихода уже работали 3 расчетчика - Саша Тисменецкий, Люда Клещёва и пришедший за две недели до меня Рома Нудельман, с которым мы особенно подружились, и наши отношения сохранились на долгие годы. (Недавно мы с ним встретились уже в Дюссельдорфе). Я пытался как можно больше заниматься теорией. Математика, теория корабля, строительная механика - во всех этих областях имелась возможность работать.
   Институтская подготовка оказалась вполне подходящей. Я впервые начал ощущать преимущества работы в небольшой организации. Большое разнообразие работы при ограниченном количестве специалистов исключало очень узкую специализацию, обеспечивало широкий кругозор и предотвращало то, что иногда называют "профессиональным кретинизмом", когда человек становится классным специалистом в узкой области, но совершенно не способен выглянуть за пределы своей компетенции.
   Мы занимались как различными видами как судов, так и проектных работ. Одно время я увлекся теорией судов на воздушной подушке в порядке хобби. Делал расчеты для определения необходимой мощности для поддержания подушки и обеспечения необходимой скорости судна. Это хобби со мной делили мои новые друзья-механики Леня Хлюпин и Эдик Маслов. (Теперь Л.Хлюпин работает в ЦНИИ Речного флота в Санкт-Петербурге, Э.Маслов женился на вдове моего сотрудника Т.Гинзбурга и живет в Израиле - в 1998 году мы гостили у него в Хайфе). Эти работы по воздушной подушке судов не могли быть продолжены в связи с отсутствием в ПКБ необходимой экспериментальной базы и соответствующих средств.
   Большинство в нашем отделе получали высшее образование заочно, поэтому теоретическая подготовка была не на высоте. В отличие от этого мы с Ромой Нудельманом оканчивали дневное отделение и выделялись в этом плане в лучшую сторону. Но в "лучших традициях" планового хозяйства нам была назначена минимальная инженерная ставка 900 руб., после денежной реформы 1961 года - 90 р.
   Начальник отдела Н.И. Николюк, человек способный и справедливый, чувствовал это несоответствие и пытался его выравнивать повышенными премиями, в чем он имел некоторую свободу действия. Кроме того, он старался нас привлекать к работам особым, например, к составлению официальных заключений, которые требовались от нашего ПКБ по поводу работ других организаций. С этим связана одна комическая история. ПКБ получило на отзыв экспериментальную работу некоевого Ч. по изучению управляемости судна (устойчивость на курсе и поворотливость). Ч. был аспирантом Института гидромеханики, и его руководителем был академик Г.В.Павленко. В те времена для академического института очень важным считалось положительное заключение "производственников". Н.И. Николюк написал вполне обтекаемый положительный отзыв, но попросил меня прочитать его на защите в институте. Заодно предложил мне ознакомиться с работой по существу. Со свойственным юности задором я внимательно прочитал отчет и обнаружил некоторые неточности методики эксперимента, а также ошибку при выведении одной из формул. В институте, где меня как представителя "пролетариата" приняли с определенной помпой, я прочитал официальный отзыв ПКБ, но не ограничился этим и нахально заявил, что у меня есть личные замечания по работе. Пока я объяснял возможные неточности эксперимента, ничего экстраординарного не произошло. Сам автор согласился с замечаниями и пообещал уточнить методику. Взрыв произошел, когда я, пытаясь выразится как можно мягче, заявил, что в формуле "допущена некоторая математическая некорректность". Академик резко спросил Ч., где он взял вывод этой формулы. Ч. ответил: "Из Вашей монографии". Тут последовала "немая сцена" из "Ревизора". Кстати, впоследствии Ч. успешно защитил свою диссертацию.
   В молодые годы легко сходишься с людьми, легче завязываются приятельские и дружеские отношения. На работе я наиболее сблизился с Ромой Нудельманом. В основном это была дружба, основанная на общности технических интересов. Вне ПКБ у Ромы имелся круг снакомств, связанных с его участием в танцевальном коллективе Киевского университета. Оказалось также, что близким знакомым Ромы был мой бывший коллега по заводу Натан Фельдблюм. Мой же досуг я делил с молодыми людьми из ПКБ, занимающимися подводным плаванием. Раз в неделю мы посещали бассейн Киевского военного округа, а в субботу выезжали за город на озера, Днепр или Десну с ночевкой, где плавали с масками, ластами и подводными ружьями. В воскресенье поздно вечером возвращались домой. В нашей компании были уже упомянутые Л. Хлюпин и Э. Маслов, два друга - Первухин и Мозжухин, Хавчин, Пильдон. Хорошее было время!
   Март 1961 года запомнился мне страшной катастрофой, произошедшей рядом с моим домом. Городские власти в Бабъем Яру на месте массового расстрела киевлян, в том числе 33000 евреев, решили создать парк отдыха. Памятника жертвам там тогда не было. С этой целью Бабий Яр перегородили плотиной и начали накачивать туда песчаную пульпу. Гидрологи предупреждали об опасности этой затеи. В районе яра имелось множество источников, выход которых был закрыт. Песок не осаждался на дно яра а продолжал сохранять состояние пульпы. 13 марта и произошло несчастье. В плотине образовались порехи, и сначала пошла только вода. Затем плотина рухнула и вся гигантская масса песка и глины, скопившаяся за плотиной, в виде волны высотой несколько метров, набирая скорость, ринулась по оврагу, выходящему к улице Фрунзе. На склонах оврага стояло несколько десятков частных домов, которые были сметены, как спичечные коробки вместе со спавшими в них людьми (дело происходило утром). Дальше пульпа вырвалась на улицу Фрунзе, снесла оказавшееся на ее пути трамвайное депо имени Красина и разлилась на многие сотни метров. Была разрушена часть больницы, стадион "Спартак", залита территория мостостроительного предприятия. Точное количество жертв так и не было установлено, но то, что это были сотни людей, сомнений не вызывает. Я жил совсем рядом с упомянутым оврагом в массиве пятиэтажных домов, состоящем из семи корпусов. Корпус N5 оказался непосредственно под ударом. В нем залило глиной подвал и первый этаж. Наш шестой корпус стоял в глубине двора и не пострадал. Я и мои родители случайно избегли печальной участи, уйдя на работу до катастрофы.
   Прошел почти год, как я начал работать в ПКБ. Все готовились к очередному отпуску. Рома Нудельман, Леня Хлюпин и я решили ехать отдыхать в Сочи. Я еще не знал, что эта поездка окажет решающее влияние на мою жизнь.
   В это время мы с Ромой работали над конструкцией мостка для погрузки самоходной техники на суда-площадки. Проблема была в том, что погрузка должна была осуществляться в полевых условиях, где отсутствовали подъемные средства. Сборка мостка осуществлялась вручную. Уже существующая конструкция была очень тяжелой, и мы должны были ее облегчить. Оканчивать работу мы собирались после отпуска, так как срок сдачи еще был далеким, а билеты в Сочи уже в кармане. Но не с нашим гл. инженером. Он заставил нас перед отпуском доделать работы. Пришлось сдать билеты и поехать в Сочи на десять дней позже. Возможно, это был знак судьбы. Все совпало так, что в Сочи я познакомился со своей будущей и вот уже 41 год действующей супругой. Кстати сказать, этот погрузочный мосток так и не был изготовлен по характерной для "планового хозяйства" причине. Для изготовлеения опытного образца надо было около 2 тонн легированной стали. Приобрести же можно было только так называемую "вагонную норму" - 42 т. Это стало непреодолимым препятствием.
   У нас в Сочи образовалась веселая компания. Кроме нас троих было трио москвичек. Встретил я и своего коллегу по студенческим годам Алика Готтесмана с приятелем. Тот в свою очередь познакомил нас во время прогулки на катере с тремя девицами-киевлянками. А через год я снова приехал в Сочи с одной из этих девиц Валей, но в качестве уже женатого человека. Подробно о моем знакомстве с будущей супругой и наших отношениях с ней в досвадебный период я не пишу, так как это тема опасная. У нас совершенно противоположные мнения по теме, а я, как человек покладистый, стремлюсь избегать обострений.
  
  
  
  
   ТЯЖЕЛАЯ ШАПКА ПРЕДМЕСТКОМА
  
   Итак, началась моя семейная жизнь. Мы жили в двух комнатах коммунальной квартиры вместе с моими родителями, которые занимали проходную комнату. Это доставляло всем достаточно неудобств, но жили мирно. По тем временам наша "жилплощадь" позволяла претендовать на дополнительное жилье. Но ждать приходилось многие годы в совершенно безнадежной очереди. В 1962 году только начиналась кампания по строительству кооперативного жилья. Валя, работая на заводе "Арсенал", записалась на всякий случай на однокомнатную квартиру. В конце года такая возможность неожиданно представилась. Предложили вступать в кооператив Проектного института "Гипростанок". При обсуждении этого вопроса у нас дома голоса разделились пополам. Валя и папа были решительно "за", мы с мамой были против. Причина была проста - у нас не было достаточно денег. Сейчас это смешно звучит - двухкомнатная квартира, а нам предлагали только такую, стоила 3100 рублей, а первый взнос был всего 1500 р., но тогда это были для нас большие деньги. Решили все-таки позанимать, где только можно, чтобы потом за год объединенными силами рассчитаться с долгами. Первый вклад сделала моя сотрудница по ПКБ и хорошая приятельница Римма Медведева. Затем последовали несколько родственников, мои и Валины родители дали тоже по 200 р. Так мы оказались членами кооператива и получили приятную обязанность каждые несколько дней ездить в Дарницу и наблюдать за строительством НАШЕГО дома. Вселились мы в дом перед Ноябрьскими праздниками 1963г вместе с некомплектным чешским гарнитуром. Началась настоящая семейная жизнь. Надо сказать, что мы выполнили намеченное и рассчитались с долгами в течение одного года. Этому в немалой степени способствовала существенная помощь моих родителей, за что мы им и по сей день благодарны.
   Валя работала на "Арсенале" и училась вечером в техникуме по специальности "оптик-механик". Я продолжал свою деятельность в ПКБ. За это время выполнил как ведущий конструктор два проекта - несамоходную баржу для водохранилищ и довольно оригинальный проект базы пароходных ресторанов, которая была симбиозом судна, огромного лабаза и средств мезанизаци (пандусы, лифты, рефрижераторы и т.п.). Кстати, этот проект мы делали в той же кампании, что и буксир "Курск", т.е. Л.Гендель, Я.Пильдон и я. Но я все больше отходил от конструкторской работы и занимался расчетами, к чему и имел склонность.
   Жизнь моя в ПКБ протекала без каких-либо сложностей. Умеренно росла зарплата. Время от времени приходили премии. Отношения с сотрудниками и с начальством были вполне нормальные.
   Всё изменилось перед отчетно-выборным профсоюзным собранием. После прихода в ПКБ я уже был свидетелем ожесточенной борьбы за пост председателя месткома. Руководство тогда предлагало кандидатуру начальника технологического отдела, а "массы" предлагали другую. Было несколько голосований, даже - на следующий день. Меня тогда это не очень трогало. Я вообще не понимал, за что такая драчка.
   В этот раз меня пригласил к себе начальник ПКБ Григорий Антонович Яковцев (дальше Г.А.) и сказал, что есть мнение партбюро, выдвинуть меня на должность председателя месткома. На мое удивление он ответил буквально: "Сынок, ты молодой, энергичный. Надо расшевелить наш местком". Я всегда не отказывался от общественных поручений, согласился и на этот раз. К сожалению, я не знал, что слова Г.А. окажутся пророческими.
   Моя кандидатура прошла без сучка, без задоринки. На этом же собрании Г.А. подошел ко мне и попросил, чтобы я получил для него в Баскомфлоте (нечто вроде республиканского отраслевого профсоюзного комитета) путевку на Мацесту, так как он страдает болезнью суставов. Как "представитель трудящихся" я на другой же день пошел хлопотать о путевке и через пару дней получил ее по почте вместе с письмом, где сообщалось, что нам на год выделяются 3 лечебные путевки, и следует представить списки нуждающихся в санаторном лечении. Естественно, я поинтересовался, входит ли путевка для Г.А. в это число. Мне ответили: "Конечно!". Я тогда поднял списки путевок за прошлые годы и увидел, что Г.А. каждый год получает такую путевку. Это мне "показалось" не очень справедливым.
   После нескольких неудачных попыток получить эту путевку сверх лимита, я ее вернул в Баскомфлот со списком трех нуждающихся в лечении, которые еще ни разу не получали путевку. С этого момента между Г.А. и мной началась война, которая длилась почти целый год. Нет необходимости перечислять все, что произошло. Отмечу только основные вехи:
  -- увольнение сотрудницы в связи с уменьшением объемов работ и прием на следующий день другого человека,
  -- изменение списков на премирование после их согласования месткомом,
  -- пересмотр расценок в нарядах сдельщиков после выполнения работ, т.е. задним числом,
  -- попытка создать уголовное дело против копировщиц без всякого основания
   и т.п.
   Все это создавало нервозную атмосферу, для меня особенно. Пошли какие-то кляузные письма в ГУ Днепровского пароходства. Была создана совместная комиссия ГУ и Подольского райкома партии. Нас вызывали для "допросов" и "очных ставок", председатель Баскомфлота Горшков призывал меня найти общий язык с Г.А. На мой вопрос: "На какой основе?" я не получал ответа. В результате комиссия вынесла решение, что местком развалил работу ПКБ и оздоровление возможно только путем обновления месткома. При таком выводе для меня уже практически не оставалось возможности работать в ПКБ. С этим решением я пошел в Баскомфлот и попросил немедленно назначить новые выборы. Инспектор, с которым я беседовал, на мою просьбу удивленно спросил: "У вас что - растрата в МК?". Другую причину досрочных выборов он даже не мог представить. Интересно отметить, что в решении комиссии была сделана следующая запись по инициативе заведующей управлением кадрами пароходства Зуевой: "Коллектив ПКБ засорен большим количеством некоренных кадров". После ознакомления с этой записью я ей задал вопрос: "Кто относится к некоренным кадрам? Я, еврей, родившийся в Киеве и проживший почти всю свою жизнь в нем, или Вы, русская, два года тому назад приехавшая к нам с Волги". Я думаю, читатель догадался, что ответа я не получил, разве что получил какое-то внутреннее удовлетворение. Запись в решении сохранилась...
   Получил приглашение на коллегию ГУ, где должны были рассматриваться итоги работы комиссии. Не ожидая ничего хорошего, решил последний раз выступить и высказать все мои претензии, после чего мне пришлось бы просто увольняться.
   В начале слово предоставили для отчета Г.А. Я снова услышал известную песню, что местком развалил работу ПКБ, но в конце своей речи Г.А. неожиданно заявил, что не согласен с проектом решения о снятии его с работы. Это было для меня как гром среди ясного неба. Потом пошли выступления членов коллегии, директоров предприятий. И все в один голос поносили Г.А. за дело и без оного. Я решил уже не выступать. Причину такого резкого поворота я не знаю до сих пор, но предполагаю, что Г.А. всем достаточно надоел в силу своего исключительно вздорного характера. Кроме того, возможно, нужна была его должность. Выявленные комиссией недостатки в учете расходования спирта и прочее не могли быть достаточным основанием для снятия с работы.
   Таким образом, я остался работать в ПКБ. Г.А. был уволен за полгода перед выходом на пенсию и вскоре умер. На перевыборном собрании "воодушевленный народ" снова требовал моего избрания, но тут я "уперся рогом". Больше никогда никаких официальных общественных должностей я не занимал.
   Надо сказать, что все эти переживания стоили мне многого, тем более, что я ничего не говорил об этом дома. Никого не хотелось волновать. Валя в это время уже ждала Наташу - нашего первенца. Одновременно с созреванием ребенка приближалась защита дипломного проекта. Так как мысли будущей матери далеки от проблем оптики, ее дипломом пришлось заняться мне. До сих пор мои знания оптики ограничивались разве что выжиганием по дереву с помощью линзы. Правда, я знал, что если смотреть в бинокль с одной стороны, то все выглядит близким, а с другой - удаленным. Но проектировать оптический прибор, да еще такой специализированный, как маркшейдерский проектир направления, было большим нахальством с моей стороны. Правда, другого выхода не было. Я впрягся в теорию и чертежи и кое-как работа начала продвигаться. Был, конечно, ряд вопросов, которые мне самостоятельно было не решить. В этом случае законно воспользоваться помощью руководителя проекта. Мы с Валей отправились к нему домой на консультацию. Валино состояние было уже очевидно и вопросов у руководителя не вызвало. Задав пару обусловленных нами предварительно вопросов, Валя отключилась от разговора, а я его продолжал сам. Руководитель проекта все понял и делал вид, что все идет как надо. Получив ответы на свои вопросы, я вскоре закончил дипломный проект. Защищала Валя его самостоятельно, меня там не было. Она говорит, что защитила блестяще. Я горжусь ею.
   26 августа 1964 г. родилась наша Наташа. Днем позже в этом же роддоме родилась другая девочка - Марина, но мы тогда о ней ничего не знали, как и она о нас. А через несколько дней возле роддома нашли склад с боеприпасами и роддом эвакуировали, а Валю с Наташей досрочно выписали из больницы. Этот эпизод откликнулся нам эхом почти через 40 лет на Французской Ривьере, где мы познакомились с родителями той девочки Марины, Таней и Марком - нашими близкими друзьями, живущими в Вуппертале.
  
   СУДА-ПЛОЩАДКИ
  
   Как я уже упоминал, основным направлением в проектировании судов в нашем ПКБ были суда-площадки. Этот конструктивный тип судов оказался необычайно эффективным для перевозки массовых навалочных грузов (руда, уголь, песок, бокситы). Простая конструкция корпуса, полная герметизация трюмов, отличные условия для механизированной погрузки и выгрузки. Эти суда получили широкое распространение на речном транспорте. На Днепре были построены большие серии самоходных и несамоходных барж-площадок различных габаритов, грузоподъемности и классов Речного Регистра. В их числе и грузовой теплоход проекта 559, на документации которого я проходил свою технологическую практику. В те времена обычной конструкцией грузового судна считалась трюмная. Естественно, что для него были разработаны и стандартные методы расчетов прочности. Для площадок этого сделано не было. Первой за эту тему взялась Марина Александровна Соколова из Ленинградского Института водного транспорта. Она провела целую серию экспериментов с натурными судами на Днепре, и ее отчет положил начало созданию методики расчетов этого конструктивного типа. Рома Нудельман и я принимали участие в теоретических расчетах и сравнении их с результатами экспериментов. Если вопросы общей прочности были этим практически решены, то некоторые расчеты местной прочности еще оставались неясными. В частности, определение усилий в фермах корпуса - важнейших несущих элементов судов-площадок. Кроме того, не было общепринятой методики расчета палубных настилов под воздействием колесной нагрузки при перевозке техники. Эти и другие вопросы постоянно ставила перед нами жизнь, и надо было давать на них ответ.
   Одну из таких попыток мы с Ромой предприняли на пароме грузоподъемностью 60т проекта 774, который должен был строиться в маленьком, но Великом Усьтюге на Волге. Для этого судна расчет двухраскосных ферм был выполнен как для статически определимых систем методами теоретической механики (построение диаграммы Максвелла-Кремоны), для чего ферма условно расчленялась на две фермы с раскосами одного направления. Нам удалось убедить Регистр (наблюдающая организация на флоте, подобная Госкотлонадзору в промышленности) в допустимости такого подхода, хотя экспериментально это тогда не было доказано. Несколькими годами позже на основании экспериментального исследования макета отсека судна-площадки я смог убедиться в правильности этого метода. На этом же пароме встал вопрос о допустимой минимальной толщине палубного настила при перевозке техники. Имеющиеся в теории упругости решения для расчета прямоугольных пластин под действием точечного приложения силы давали результаты, требовавшие установки невероятных толщин палубы. Более тонких методов учета реального опирания колеса на палубу тогда не существовало. Помог мне решить вопрос регулярный просмотр немецких технических журналов. Там я нашел результаты экспериментов по определению напряжений в пластинах палубы под воздействием опорного эллипса колеса. Это стало, в конце концов, стандартной методикой, признаваемой Регистром. К сожалению, я не помню теперь фамилию этого немецкого исследователя.
   Приходилось решать и многие другие задачи. Особенностью этих судов была большая длина относительно высоты борта, что обуславливало особую чувствительность этих судов к порядку проведения погрузки-выгрузки. Это было опасно при высокоскоростных погрузочных механизмах. Произошло несколько случаев переломов судов. В результате мы проводили большую работу по устранению причин переломов. Для каждого типа судна составлялась инструкция о погрузке и выгрузке. Приходилось много выезжать на суда, участвовать в пробных погрузках, расследовать причины аварий. Это была интересная, живая работа. Кроме того, завязывались интересные знакомства с речниками. Проблемным вопросом для судов-площадок было и обеспечение аварийной остойчивости (ОСТОЙЧИВОСТЬ, в отличие от устойчивости - способность судна не опрокидываться под воздействием внешнего кренящего момента). Были случаи опрокидывания этих судов. Мне довелось разрабатывать мероприятия по постановке на ровный киль перевернувшегося теплохода проекта 559Б "Ворошиловград", участвовать в спасательных работах и анализе причин аварии. На меня произвел совершенно удручающее впечатление вид всплывшего теплохода с сорванной рулевой рубкой, с каютами, заполненными плещущейся водой. К счастью, команда теплохода спаслась на шлюпке. Капитан утонул и был обнаружен в рыбацких сетях на Кременчугском водохранилище. Уроки этой аварии повлияли на конструкцию нового теплохода проекта Д080, речь о котором еще впереди.
   Но бывали случаи скорее комические, чем трагические. Однажды срочно позвонили из Херсонского порта и сказали, что в процессе погрузки судно проекта 559М получило значительный прогиб, и перераспределением груза невозможно выравнять теплоход.
   Пришлось срочно вылетать на место. При первом взгляде на две горы груза на носу и корме мне стало дурно. При такой загрузке судно должно было вот-вот переломиться.
   Это похоже на то, как палку ломают через колено. На мой недоуменный вопрос "Зачем?!" мне показали замеры осадок по маркам углубления. Действительно, замеры показывали значительный прогиб судна. Здесь нужно небольшое разъяснение. Правильность посадки судна проверяют по т.н. маркам углубления (грузовым маркам) - горизонтальным рискам, нанесенным на обоих бортах на носу, корме и в середине судна (на миделе). Возле рисок наносятся цифры, обозначающие осадку по данную риску. По этим показаниям можно определить, имеет ли судно крен, дифферент или прогиб. Но это возможно при одном условии, если марки углубления нанесены правильно. А в Херсоне был как раз не тот случай. Оказалось, что марки в корме были нанесены с ошибкой в 10 см, что и привело к таким действиям. Хорошо, что хоть судно не успели доломать.
   Надо сказать, что тема судов - площадок оказалась неисчерпаемой. Все 35 лет моей работы в ПКБ я занимался этими судами. С ними мы еще встретимся в последующих воспоминаниях.
   Жизнь продолжалась, а с ней и моя карьера кораблестроителя. Мои коллеги-расчетчики разбрелись по разным организациям. Рома Нудельман уехал в Москву в аспирантуру, где и остался постоянно. Мы с ним виделись чрезвычайно редко во время его приездов в Киев к маме или моих редких визитов в Москву. Все расчетные работы по корпусному отделу сосредоточились в моих руках. Объем их постоянно рос, и требовалось расширять расчетную группу. Первой пришла мне на помощь Нила Сидюк - выпускница Горьковского института водного транспорта. Она имела достаточную теоретическую подготовку, хотя без опыта практической работы. К сожалению, наше сотрудничество было недолгим. Через несколько лет она умерла от рака. Пришли ко мне после судостроительного техникума двое парней (два Марка - Хаин и Цидулко). Эти ребята не имели достаточной квалификации и кругозора для выполнения многих видов расчетов. М. Хаин достаточно быстро освоил стандартные расчеты весовой нагрузки и остойчивости. М. Цидулко в основном выполнял чертежные и оформительские работы, которые в нашей группе тоже приходилось делать.
   Менялся и состав всего отдела. Ушли все главные конструкторы - кто из жизни, а кто и на пенсию. Произошли перемещения вверх, появились новые люди. Так к нам пришел, Юрий Фридман, работавший ранее в Севастополе, ставший впоследствии главным конструктором проекта. С ним у меня связано много совместных работ.
  
   МОСТЫ И ДРУГИЕ ЭКЗОТИЧЕСКИЕ РАБОТЫ
  
  
   Кормоподъемники
  
   На флоте всегда существует необходимость осмотра, замены и ремонта винто-рулевого комплекса. Особенно это приходиться часто делать в речных условиях, где в результате ограниченных глубин часты повреждения рулей и винтов. Для выполнения этих работ судно обычно поднимают на стапель или ставят в док. В обоих случаях это большие затраты в силу большой стоимости этих сооружений. На Днепре самоходный флот состоял в основном из теплоходов двух проектов 414 и 559. Поэтому было решено для каждого проекта создать маленький док, задачей которого был только подъем кормы теплохода, а не подъем всего судна. Это была революционная идея, которая требовала новых конструктивных решений. Но главной проблемой было отсутствие методики расчета системы судно-судоподъемник. Известная методика расчета системы док-судно была непригодна. Мне пришлось заняться этой проблемой и в конце концов такую методику я создал и выполнил необходимые расчеты. Эту методику изложил в статье, которая была опубликована в майском номере журнала "Судостроение" за 1969 г. Статья была опубликована в журнале на первой странице, чем я невероятно гордился. Оба кормоподъемника были построены и с успехом использовались при ремонте теплоходов. Используются они и теперь.
  
   6.2. Наплавные мосты
   Надо заметить, что помимо проектирования судов приходилось выполнять и ряд других довольно экзотических видов работ. Одна из них - проектирование наплавных мостов из несамоходных барж-площадок для переправы техники. Эту работу мы выполняли по заказу Министерства обороны. Каждая баржа - площадка представляла собой идеальное звено наплавного моста. Проблемой являлось соединение моста. Нужно было обеспечить прочность и полное недеформирование стыков между баржами при проезде тяжелой техники. Кроме того, сборка моста должна была осуществляться вручную, поэтому детали соединения должны были быть "подъемными". Впервые мы занимались этой проблемой вместе с Ю. Фридманом. Запершись вдвоем, мы за пару дней придумали конструкцию, так называемую "кулису", на которую получили авторское свидетельство. Третьим соавтором был, "естественно", гл. инженер ПКБ. Для проектирования таких наплавных мостов мне пришлось разрабатывать новую методику расчета усилий в соединениях моста. В дальнейшем мы делали много проектов подобных мостов из различных барж. Разработанная методика расчета и патентованная конструкция соединений уже рассматривались как стандартные. В этих проектах главным разработчиком являлся Киевский филиал Всесоюзного института "Союздорпроект", который разрабатывал подъездные пути и въезд на мост, мы же проектировали саму наплавную часть моста.
   Первые испытания моста, состоящего всего из трех барж, проводились вблизи Черкасс у поселка Сосновка. От проектировщиков присутствовали главный инженер Киевского "Союздорпроекта" Зотов, главный конструктор проекта Жемчужников, главный инженер ПКБ В.А.Миодушевский и мы с Ю.Фридманом. От Минобороны была придана тензометрическая партия для замера напряжений в соединительных элементах моста. Руководил ею полковник Военной академии транспорта и тыла Телов Владимир Ильич - очень симпатичный человек и автор монографии "Наплавные мосты и переправы". Один из экземпляров ее с авторской надписью хранится у меня и по сей день. В.И. Телов предложил свою конструкцию соединения, выполняемую с помощью сварки на месте. Испытывалась наша и его конструкция. Наша конструкция оказалась более чем приемлемой. Танк, проходя стык между баржами, совсем не тормозил, так как стык не деформировался. Соединение Телова не обеспечивало полной совместности проседания двух барж, образовывался уступ, и танк траками разрушал борт баржи. Кроме того, наша конструкция не требовала никаких подготовительных работ на месте, легко переносилась вручную, и соединение барж осуществлялось в течение считанных минут. Все, в том числе заказчик в лице Начальника Управления передвижения войск на Днепровском бассейне полковника Климова и его зама подполковника Кужавского дали высокую оценку проекту. Предстояло еще выполнить реальную проверку поста в полевых условиях.
   Эта проверка выполнялась в ходе всесоюзных общевойсковых учений под Прохоровкой (для читателей старшего поколения знакомое место крупнейшего танкового сражения). На эти учения были приглашены высшие офицеры инженерных войск из всех военных округов. Командовал учениями заместитель министра обороны генерал армии Маряхин. Понаехало огромное количество генералов, в том числе командующий Киевским военным округом, начальник Военных сообщений генерал- полковник Рязанцев, главный инженер ж-д войск (фамилию не помню). Учения проходили на гигантской территории, где испытывались различные способы преодоления препятствий на местности. Задачей речников было перекрытие Днепра наплавным мостом.
   Ширина Днепра в этом месте почти 500 м. Мост состоял из двух звеньев. Одно звено из 4-х барж стационарно устанавливалось у одного берега. Второе звено из 7 барж буксировалось к противоположному берегу, закреплялось за куст свай и, разворачиваемое буксирами, соединялось "кулисами" в единый мост. Оба звена предварительно собирались в отдалении от места переправы. На эту сборку съехался весь генералитет. Видя надежность конструкции и легкость сборки под Черкассами, а также желая "показаться" перед московским начальством, полковник Климов взялся командовать сборкой и отсчетом времени. "Прошла одна минута! Прошла вторая минута!.. Прошла пятнадцатая минута!..". А всё никак не могли совместить места стыковки двух барж. Наши генералы заматерились, сказали, что это не конструкция, а "...!", сели на катер и уехали на какой-то выпивон с местным начальством. Как только они исчезли, сразу обнаружилось, что баржа просто сидит на мели. Оба звена были быстро и без проблем собраны. Но для меня, как единственного представителя ПКБ, это обернулось необходимостью всем доказывать, "что я не верблюд". Оба звена были отбуксированы в район линии моста. Первое перекрытие Днепра состоялось в темноте. Я сидел на конце поворотного звена в "меланхолическом настроении". Разворот и смычка в единый мост была выполнена за несколько минут. Дежурные саперы вбросили штыри, фиксирующие кулису, и мост был готов к переправе. И тут я услышал восторженный вопль: "Надо выпить шампанского! Наводка переправы через Днепр за минуты - такого еще не было!". Тут я увидел стоящего на берегу генерал-полковника Рязанцева. Он, оказывается, единственный наблюдал наведение первой переправы.
   После этого отношение к нашему проекту существенно изменилось, особенно после пропуска техники, когда танки и автомобили проскакивали мост на полном ходу. Тот, кто видел переправы с помощью табельных понтонных парков, мог ощутить существенную разницу. Можно бесконечно рассказывать об этих и других испытаниях мостов, но всего не расскажешь. Вот только несколько смешных эпизодов.
   На месте испытаний собралось громадное скопление войск. Естественно, туда потянулись бабки из близлежащих сел продавать фрукты, молоко, ряженку и т.д.. Один майор, прибывший на учения из Тбилиси и привыкший к тамошним ценам, никак не мог поверить в те цены, которые ему называли торговки за десяток или за ведерко фруктов. Он постоянно переспрашивал: "За штуку?!" .
   Во время учений студия Минобороны снимала учебные фильмы, в том числе с вертолета. У меня была с собой 8-мм кинокамера и я захотел снять мост и движение по нему сверху, для чего забрался в вертолет к операторам. Надо сказать, что вертолет был не боевой, а специально приспособленный для таких работ. Во всех иллюминаторах были круглые отверстия, через которые операторы вели съемку. Все места у иллюминаторов были заняты. Я устроился, стоя у дверного иллюминатора. Вертолет взлетел и заложил крутой вираж. Меня прижало грудью к двери, в руках была камера. Вдруг я услышал подозрительный треск. Дверь этого вертолета запиралась, оказывается, на такую задвижечку, которая бывает в садовом туалете. Еще мгновение и она под давлением моего тела могла вылететь, а вместе с ней и я из вертолета. Судорожно ухватившись за раму двери, я снял с нее давление и остался в салоне. Съемку все же удалось выполнить.
   Еще один смешной эпизод случился на испытаниях другого моста под Запорожьем. Сборка моста была закончена под вечер, а прохождение техники было отложено на утро. На ночь нас размещали спать на буксирах, участвовавших в испытаниях. Меня и подполковника Кужавского распределили на один буксир. Но он категорически отказался ночевать со мной на одном судне и потребовал, чтобы его разместили отдельно. Посредине ночи я проснулся от дикого скрежета. Решив, что разгулялся сильный ветер, и собранные в мост суда трутся друг о друга, я поднялся на палубу. Была удивительно тихая летняя ночь. Ветра не было. Мост был абсолютно спокоен. Но скрежет был еще сильнее. Я пошел на звук. Оказалось, что это храпел в своей каюте Кужавский. У него были какие-то проблемы с носоглоткой, и он жутко храпел. Позже он даже оперировался по этому поводу.
   Еще один эпизод. Испытания моста из барж проекта 1021А. Штаб испытаний находился на теплоходе "Днепр", в салоне которого была постоянно разложена схема моста с моей подписью и с грифом наверху "Совершенно секретно". Сюда забегали рабочие или бригадир, если у них возникали какие-то вопросы по схеме. Однажды в салон зашел начальник 2-го отдела. Увидев схему с грифом "СС" на столе, он набросился на меня с криком: "Почему такие секретные документы находятся не в сейфе!". Я спросил его, а что он думает о том, что я сам не имею допуска к секретным работам. Его лицо меняло свой цвет от бордового до фиолетового и обратно. Он долго молчал, потом пробормотал: "Разберемся!" и уехал в Киев. Больше его на испытаниях не было, и никто мне об этом случае не напоминал.
   "Гафель"
   Очень интересным и по своему этапным проектом для ПКБ было научно-исследовательское судно (НИС) "Гафель", заказчиком которого был Киевский НИИ ультразвука. Это была небольшая часть общей большой работы судостроительной отрасли по созданию средств обнаружения подводных лодок. На базе морского охотника проекта 122-б надо было спроектировать НИС, где бы разместились кроме экипажа десяток научных сотрудников, несколько лабораторий и большое количество различных приборов и оборудования. Тот, кто знаком с конструкцией морского охотника, знает, что лишних помещений на нем нет. Было, конечно, проще и дешевле спроектировать новое судно, но по каким-то малопонятным правилам планового хозяйства имелись неограниченные средства на модернизацию, но не было денег на новое судостроение. Пришлось предусматривать на вобщем-то маленьком корпусе большую надстройку. Это породило существенные проблемы с остойчивостью судна.
   Кроме того, очень сложным было электрохозяйство, так как на судне должен был обеспечиваться т.н. "режим тишины", когда при выключенных главных двигателях и дизель-генераторах, работа всех приборов и радиоаппаратуры обеспечивалась аккумуляторными батареями. Особую сложность представляло отсутствие полной документации по судну, так что потребовался значительный объем эскизировки. Это все равно не спасло от многих накладок в процессе строительства и приемки судна. Так, например была обнаружена цистерна, не имеющая ни входных, ни выходных трубопроводов.
   Гл. конструктором проекта был Ю. Фридман. Я занимался только расчетными работами, в основном остойчивостью. Пришлось пойти на укладку многотонного твердого балласта. Из конструкторских работ мне пришлось заниматься завалом грот-мачты. Наличие большого количества антен, радаров, сигнальных огней и пр. заставило создать очень высокую мачту, которая не позволяла проходит под днепровскими мостами. Пришлось делать ее заваливающейся, причем под углом к диаметральной плоскости. Этот косой завал оказался непреодолимым препятствием для наших конструкторов. Пришлось мне вспомнить молодость и познания в области начертательной геометрии, которыми я обязан моему институтскому преподавателю Палуверу. Вобщем, мачту я "завалил" успешно. Этой работой и расчетами ограничилось мое участие в разработке проекта.
   Переоборудование осуществлялось на Севморзаводе в Севастополе. Впервые в ПКБ была организована постоянная группа авторского надзора при заводе, в которой попеременно находилось от трех до десятка человек. Строительство продолжалось несколько лет. Севастополь становился для некоторых конструкторов вторым домом. Я в это время занимался другими проектами. Поехал уже на сдачу судна с целью провести опытное кренование (определение фактического положения центра тяжести судна) и выдать т.н. "Информацию об остойчивости" - один из главных обязательных документов судна. Если обычно на кренование, обработку опыта, расчеты и "Информацию" уходит около 15 дней, то мне пришлось провести в Севастополе 42 дня из-за неготовности судна к сдаче. А так как сдача производилась по этапам, то принимать участие и в некоторых из них. Этот период может быть описан, как остроприключенческий роман. Но это была бы солидная книга. Поэтому ограничусь пересказом отдельных эпизодов.
   До первого выхода в море судно проходило т.н. "швартовные испытания". При этом определяются ряд параметров главных двигателей и гребных винтов у причала. Оказалось, что "Гафель" не мог развивать максимальные обороты двигателя. Еще до их достижения начиналось выделение черного дыма из труб, свидетельствовавших о неполном сгорании топлива. Моторное отделение тоже заполнялось дымом. Замеры давления в газовыхлопе были завышенные. При обсуждении причин мы, как проектанты, заподозрили неладное в газовыхлопе и потребовали его ревизии. Завод ограниченный сроками сдачи и стремлением сократить объем работ, заявил, что эти двигатели старые и в принципе не могут развивать оптимальные обороты и следовательно надо с этим смирится и снизить расчетную скорость судна. Кроме того была выдвинута совершенно безграмотная идея о влиянии на работу т.н. "крутильных колебаний". Были приглашены представители завода - строителя двигателей из Великого Токмака, которые то ли по незнанию или просто "за пол-литра" подтвердили точку зрения завода. Тут мы все-таки проявили твердость и добились ревизии газовыхлопа. Ларчик открывался просто - трубы газовыхлопа были сплюснуты! После их правки двигатели работали вполне нормально.
   В процессе переоборудования был момент, когда корпус судна и надстройка были полностью сформированы, но балласт отсутствовал. Затем завезли всю норму балласта (несколько десятков тонн чугунных чушек) и временно разместили его на верхней палубе, так как трюмы не были подготовлены к его укладке. Остойчивость судна настолько снизилась, что при переходе одного человека с борта на борт судно приобретало заметный крен. Это сразу же породило слухи и легенды о недостаточной остойчивости судна. Все это было еще до моего приезда. Я бы, конечно, не допустил такого даже временного размещения балласта. Сразу по приезду я был атакован заводчанами и, к моему удивлению, представителями Морского Регистра, заявлениями о том, что судно по остойчивости не отвечает требованиям к морскому судну. Слабость моей позиции была в том, что я представлял проектную организацию речного флота, сильной стороной были расчеты, выполненные по морским нормам. После опыта кренования, во время которого была подтверждена правильность проектной весовой нагрузки судна, а значит и показатели остойчивости, с Морским Регистром отношения были налажены. Мы с Ю.Фридманом были даже "поощрены" копченым мясом кита-полосатика, попавшим в Регистр в качестве "взятки" с ремонтируемой на заводе китобазы "Советская Украина". Но легенда о недостаточной остойчивости продолжала жить. Особенно рьяно настаивал на этом будущий капитан судна Гордеев. Чтоб его унять, я предложил ему пари на бутылку водки (известная единица твердой валюты), что "Гафель" получит так называемый 2-ой морской район плавания.
   При выходе на циркуляционные испытания Гордеев и "сдаточный капитан" от завода нагнали на команду невероятные страхи. Была дана команда задраиться по штормовому. Всем надели спасательные нагрудники. Подняли с коек всю подвахту. Напряжение было доведено до предела. Испытания начались на малом ходу с малым отклонением руля. Ничего не происходит! Увеличиваем скорость. Опять ничего невероятного! Полная скорость с резкой перекладкой руля с борта на борт. Опять все в норме. Тут оба капитана набираются нахальства и начинают выписывать головокружительные пируэты, которые обычно судоводители себе не позволяют. Судно крениться чувствительно, но в пределах нормы. Вдруг зазвонил в рубке телефон внутренней связи. Возмущенный голос поварихи: "Вы что там! С ума сошли? У меня борщ из кастрюли льется!". Должен отметить, что бутылку водки, выигранной мной у Гордеева, я "пожертвовал" на заключительный банкет после сдачи судна.
   Я уже упоминал, что для "режима тишина" понадобилось 400 аккумуляторных батарей. Для их установки была предусмотрена общая аккумуляторная яма, размеры которой соответствовали этому количеству. Пока устанавливали в яму все ряды аккумуляторов, все шло гладко. Но последний ряд устанавливаться не хотел. Незаметные смещения предыдущих рядов наращивали ошибку в размере. Рабочие несколько раз повторяли загрузку батарей и всё с тем же результатом. В конце концов, они отказались это делать и предложили конструкторам-электрикам установить все самим. Последние, защищая свою конструкцию, взялись за дело. И начался для них настоящий ад. Очень тяжелые батареи, каждая в резиновой изоляционной рубашке, никак не хотели помещаться. Оба наших электрика А. Гинзбург и В.Ходанович сидели до поздней ночи на заводе и вставляли, вынимали и снова вставляли тяжёлые аккумуляторы. Однажды поздно ночью Гинзбург пришел в гостиницу, где мы все обитали, в необычайно лирическом настроением . Его рассказ: "Я был в полном отчаянии! Уже хотел броситься в воду, чтобы покончить с этим кошмаром! Но, выйдя на пирс, увидел, как матросики с ремонтируемых кораблей весело проводят время с маляршами и сварщицами ночной смены, и понял, что жизнь прекрасна! И вот я перед вами!".
   Самым авантюрным эпизодом был выход на ходовые испытания. Северная бухта, где находился завод и стоянки боевых кораблей, охранялась от возможного вторжения чужих подводных лодок боновыми заграждениями с подводными сетями. Выход из бухты был возможен только при разведении бонов, на которые нужно было получать специальное разрешение у командования бухты. После выполнения всех формальностей нам дали "Добро" на выход. Мы вышли за боны и направились в район так называемой "мерной мили", где должны были проверить скорость судна. Вдруг появился патрульный катер и дал сигнал нам возвращаться. Оказывается, в этот день должны были состояться стрельбы флота, и мы прямиком попадали под их огонь. Очевидно, начальство гавани "просто забыло" об этом факте. Возвращаться в Севастополь мы не могли, так как боны были уже сведены. Пришлось идти в Камышовую бухту - базу рыболовной флотилии Института южных морей. Там мы провели 2 великолепных пляжных дня с ловлей рыбы. По окончании стрельб мы снова вышли к мерной миле. Погода резко ухудшилась. Волнение было до 4-х баллов. Перед проверкой скорости нужно было замерить осадки, чтобы знать, какое водоизмещение имеет судно на момент испытаний. Пришлось спускать рабочую шлюпку. В нее сели Ю.Фридман и я. Ветер срывал гребни волн, и нас поливало, как из брандспойта. Пока мы снимали осадки по борту, защищенному от волн, еще было терпимо. Но с противоположного борта волна подхватила шлюпку и так грохнула о корабельный борт, что она чудом уцелела. Все же нам удалось выбраться по шторм-трапу на палубу, однако вид был у нас явно нерепрезентативный. В целом испытания подтвердили проектные характеристики судна, и все завершилось маленьким банкетом в кают-компании. Во время испытаний была написана "поэма" с подробностями тех событий, которая была результатом коллективного творчества. Она сохранилась у меня и по сей день.
  
   6.3. Перевозка техники и крупногабаритных грузов
  
   Суда-площадки являются идеальным перевозочным средством для крупногабаритных и тяжелых грузов, так как предоставляют обширную открытую площадку для их размещения, не ограниченную переборками трюмов, как на обычных судах. Для всех судов-площадок мы разрабатывали в обязательном порядке "Инструкцию по погрузке, выгрузке и перевозке колесной и гусеничной техники". Это требовало выполнения расчетов посадки, остойчивости, непотопляемости и прочности судна, а также прочности крепления техники. Я выполнил для одного из судов полный объем расчетов, который мог служить "козой" для других судов. В связи с тем, что работа была выполнена по заказу Минобороны, на эти мои расчеты был поставлен гриф "СС". При разработке следующего подобного проекта я, естественно, попытался законно воспользоваться прототипом, но мне его не выдали, так как я тогда не имел "допуска".
   Если перевозка техники требовала только рутинных расчетов и стандартных схем размещения и крепления техники, то совсем по-другому выглядели проекты перевозок крупногабаритных грузов. Это были реакторы, резервуары, в основном, для атомной и химической промышленности. Каждый проект был совершенно уникальным. Приходилось не только разрабатывать специальные расчетные схемы, но проектироавать специальную оснастку для размещения и погрузки грузов. А грузы были очень сложные по конструкции, весили до 800 тонн и имели габариты, практически равные размерам грузовой площадки. Работа была разнообразна и интересна не только технически, но и хорошей оплатой (для ПКБ а не для нас), в связи со срочностью и высокой стоимостью грузов.
  
   6.5. Плавучие опоры ЛЭП
  
   Вспоминается еще одна уникальная работа, выполняемая совместно с институтом Укрречтранс - установка бетонных опор ЛЭП на Каховском водохранилище. Бетонные опоры вместе с металлической мачтой изготавливались в специальном кессоне, затем на плаву трансортировались к месту установки и затапливались. Руководил этим проектом гл. специалист института Бондарчук, а я выполнял все необходимые расчеты по теории корабля и прочности. Пришлось выполнять довольно сложные расчеты прочности мачт, в которых возникали динамические усилия от качки. Впоследствии Бондарчук стал директором института.
  
  
   6.6. Мост через Днепр у Каневской ГЭС
  
   Эта работа выполнялась мной в порядке "халтуры". Дорогу ко мне строители Каневской ГЭС нашли еще раньше, когда срочно понадобилось переправить через Днепр передвижную электростанцию на железнодорожном ходу. Я тогда официально выполнял для них эту работу через ПКБ. В этот раз они предложили мне в частном порядке выполнить расчеты, обосновывающие постановку фермы моста с баржи на быки. Приработок не мог повредить, и я согласился. За мной прислали из Канева машину, и мы с женой отправились обследовать место установки моста. Ферма, которая должна была перекрыть пролет между быками моста, строилась на берегу на специальных тележках, установленных на наклонных эстакадах. По этим эстакадам тележки вывозили ферму на высоту, достаточную для подводки под нее полузатопленной пары барж, со специальным верхним строением, объединяющим баржи в одно целое и служащим постелью для фермы. После откачки из барж балласта они всплывали, принимали на себя ферму и снимали ее с тележек. Затем баржи буксировались в линию моста и там притапливались, передавая ферму на быки. Идея была проста, но эффективна. Осмотрев все на месте, я взялся выполнить все необходимые расчеты. Самым сложным был расчет прочности верхнего строения, в котором возникали значительные усилия (ферма весила 300 т). Затем заказчик устроил для нас культурную программу - вечером ресторан, наутро посещение могилы и музея Шевченко, а также посещение Каневского рынка, где жена купила великолепную "Антоновку". Приехав домой, я сразу взялся за работу. Расчеты полностью подтвердили возможность такой постановки моста. Помимо оплаты за труд я получил очень для меня весомый подарок - фотомонтаж поэтапной установки Каневского моста. Этот мост и сегодня находится в эксплуатации.
  
   Морские перегоны.
  
   В практике часто возникает необходимость перегнать речное судно морем. Таких работ мне приходилось выполнять множество. Проект перегона включал в себя чертежи так называемой конвертовки - схемы закрытия судна от воздействия волн, чертеж установки буксирной браги (троса), инструкцию по перегону и расчеты остойчивости, непотопляемости и прочности. Мы разрабатывали проекты перегонов разных типов судов грузовых, пассажирских, на подводных крыльях и т.п. Но наиболее мне памятен перегон маленького парома проекта 774 по Северному Морскому пути. Обычно такие перегоны осуществлялись специализированной организацией - Экспедицией Спецморских проводок, размещавшейся почему-то в Москве. Согласование проектов перегона осуществляли Инспекции Морского Регистра в Архангельске или на острове Диксон, которые имели опыт плавания на Севере. Мне очень хотелось согласовывать проект на Диксоне, т.к. это была редкая возможность забраться за государственный счет в такие широты. Но пришлось ехать в Архангельск.
   Главной проблемой при перегоне судна по проекту 774 была малая толщина обшивки и слабость ребер жесткости в носовой части судна, куда приходятся наибольшие ударные нагрузки от волн. Невозможно было предложить разумную схему подкрепления, пришлось бы полностью перестраивать форпик судна. Мной была предложена оригинальная идея заполнения форпика водой под напором. При ударе волны в днище вода в отсеке как несжимаемая жидкость передавала нагрузку на палубу и возвращала противодавление на днище. Таким образом, компенсировалась днищевая нагрузка на пластины и ребра без их усиления. Мне даже было предложено патентовать этот способ, но я тогда был ещё молод, не относился к таким вопросам серьёзно и остался без авторства.
   Сложным было согласование проекта в архангельской инспекции Регистра. На все мои доводы мне показывали фотографии плавучего крана, который был разбит волной возле Канина Носа, куда должен был идти наш паром. В конце концов, Регистр потребовал выполнения довольно сложных расчетов усилий соударения судна с волной, которые я не мог сделать на месте. Я вылетел в Москву, где в течение 10 дней сидел в Публичной библиотеке им. Ленина и выполнял эти расчеты. Вернувшись в Архангельск, наконец, согласовал проект. В общей сложности командировка заняла почти месяц. Судно было благополучно перегнано к месту новой службы.
  
   НЕ ОСТЕПЕНИЛСЯ
  
   Хотя я постоянно интересовался всеми новинками в судостроении и новым в науке, но никогда не ставил себе специальную цель - написать диссертацию и "остепениться". Как гость часто участвовал в различных научных конференциях, следил за технической литературой, старался все, что можно нового применять в своей работе, но и только. С началом проектирования пр. Д080М представилась мне возможность в модельных испытаниях проверить некоторые предпосылки для расчетов прочности судов-площадок. Я разработал чертежи модели отсека теплохода в масштабе 1:2 и нагрузочное устройство к нему, составил программу испытаний. Нагрузочное устройство представляло собой два металлических плоских резервуара, примыкающих к палубе и днищу отсека. Нагрузка создавалась напором воды, подаваемой в резервуары. Контроль за величиной нагрузки велся по напорным трубам, выведенным из каждого резервуара. Для закачивания воды был предусмотрен ручной насос. Идея эксперимента и его ход были абсолютно понятны. Значительно сложнее было организовать замер напряжений. Я обращался в Институт гидромеханики, Институт механики, в Строительный институт и никто не имел возможности выполнить замеры. В уже упомянутом мной "Союздорпроекте" мне порекомендовали тензометрическую партию, которая участвовала в испытаниях мостов. После долгих переговоров был заключен с ними договор.
   Модель отсека была изготовлена на судоремонтной базе флота на Жуков острове и там же проходили испытания. Не обошлось без определенных накладок. Испытательная партия применяла механические тензометры, с установкой и креплением которых было много сложностей. Очень трудно давалось уплотнение резервуаров, постоянно появлялись протечки, при которых резко падало давление в резервуарах. Приходилось все время подкачивать насосом. Очень трудоемким был процесс съема показателей тензометров (при применении электрических тензометров запись результатов замера производится автоматически на ленте самописцами). Но в общем и целом испытания прошли успешно. Мне передали результаты замеров для анализа, который показал, что те способы расчетов конструкции судов-площадок, которые мы ранее применяли, хорошо согласуются с экспериментом. Были и некоторые интересные открытия, например то, что я в своем сообщении о результатах назвал "конструктивным гистерезисом" по аналогии с магнитным гистерезисом. Оказалось, что при сохранении деформаций в пределах упругости диаграмма нагружения-разгрузки продольных ребер жесткости днища и палубы не прямая, а ромб, похожий на петлю магнитного гистерезиса. Конечно, природа этого разная. Результаты испытаний и их анализа я сообщил на конференции в Горьком в 1971году, куда я выехал на второй день после рождения моего сына.
   Вообще, говоря о подготовке любых испытаний, нельзя не упомянуть о большой рутинной работе по их обеспечению. Зачастую на нее уходит значительно больше времени, чем на сами испытания. При этом приходится быть не только разработчиком, но и толкачом и снабженцем. Помню, для одних испытаний потребовался клей БФ6 для приклейки тензометрических датчиков. Это был невероятный дефицит. Пытался раздобыть его законными путями во многих организациях, но все без результата. В одном месте мне сказали, что клей имеется на заводе кажется "Радиоизмеритель" на Подоле. Я позвонил просто в заводскую лабораторию и рассказал о своих проблеммах. В ответ совершенно незнакомый человек спросил : "А сколько надо?". Через 20 минут я подошел к проходной завода и этот человек вынес мне литр клея, что было совершенно невообразимой роскошью. При этом совершенно даром. Это можно называть безхозяйственностью, а можно и режимом наибольшего благоприятствования. Вообще, очень многое тогда делалось просто из желания сделать приятное или просто помочь в полезном деле, что сейчас трудно представить.
   Вскоре после завершения испытаний в Днепровское речное пароходство прибыло предложение, направить в целевую аспирантуру в Ленинградский Институт инженеров водного транспорта одного человека. Мне предложили это место. Это было заманчиво, так как исключало какой-либо конкурс при поступлении. Я съездил в ЛИИВТ, где на кафедре строительной механики показал результаты испытаний. Они были признаны вполне достаточными, чтобы отказаться от написания обязательного реферата. Я подал документы и стал ждать вызова на экзамен по специальности. За время ожидания сдал в Киеве т.н. "кандидатский минимум" по философии и немецкому языку. Для меня это не было большой проблемой после окончания философского отделения вечернего института марксизма-ленинизма и в результате того, что я постоянно читал немецкие технические журналы. Кстати, со сдачей немецкого связана одна смешная история. Я вышел после экзамена на Крещатик все еще погруженный мыслями в дебри языка. Вдруг на одном из киосков прочитал вывеску, написанную вязью : "Бунирка". Я остановился в недоумении - чтобы это могло значить? Только через несколько мгновений я понял, что вывеску на украинском языке "Вип?чка", что означает "Выпечка", я читал по-немецки.
   Наконец я получил приглашение на экзамен по специальности на 16 ноября и начал усиленно готовиться. Накануне октябрьских праздников неожиданно получил письмо с кафедры, что они не могут обеспечить мне научное руководство моей диссертацией и поэтому экзамен, а с ним и аспирантура отменяются. Я им предложил самостоятельно найти себе руководителя и нашел его в лице зав. Кафедрой сопромата Киевского автодорожного института д.т.н. Варвака Петра Марковича, который был широко известен своими работами в области т.н. "метода сеток". Я с ним контактировал еще ранее в связи с другими работами. Он согласился быть моим руководителем. Но это не удовлетворило кафедру в Ленинграде. Истинную причину их отказа я так и не узнал, хотя подозреваю, что она лежала очень далеко от интересов науки. Так я и не "остепенился". Тогда для меня это был определенный удар прежде всего по самолюбию, но мне казалось и по интересам науки. Теперь по прошествии многих лет с учетом опыта работы с вычислительной техникой я несколько иначе смотрю на это. Очень много научных работ, особенно в области прочности, в те времена были посвящены созданию методик расчетов, доступных для инженеров при ручном счете. При этом применялся довольно сложный математический аппарат, который и составлял основу диссертации. В результате сложных преобразований получали относительно простые аналитические зависимости, доступные для использования инженерами. С сегодняшней точки зрения применение ЭВМ позволяет решать сложные задачи с помощью т.н. "численных методов". Таким, например, в строительной механике является "метод конечных элементов", который позволяет подробно исследовать самые сложные конструкции. При этом исходная расчетная схема является для расчетчика достаточно прозрачной и понятной. Подготовка исходных данных не представляет для него особых трудностей, а вся сложная работа по определению условий совместности отдельных элементов, т.е. работа по созданию систем уравнений и их решение, обеспечивается автоматически программой. Таким образом многие диссертации прошлого сегодня не имели бы смысла, как и моя намечавшаяся диссертация. Что же касается результатов экспериментов, то их значимость всегда сохраняется, если конечно эксперимент был поставлен корректно и найдено правильное его толкование. "Теория, брат мой, сера! Вечно зелено дерево жизни...."
   Хочу рассказать в этой связи одну историю. Гл. инженер ПКБ В.А.Миодушевский дал мне на отзыв реферат диссертации на звание кандидата технических наук аспиранта Горьковского Института водного транспорта В. Руководитель его попросил обеспечить положительный отзыв, что мне и было недвусмысленно сообщено. Работа соискателем была проделана большая. Было выполнено тензометрирование нескольких крупных судов на плаву и на стапеле. Объем замеров хватил бы для нескольких диссертаций, но трактовка была с моей точки зрения ошибочной. Главной изюминкой был обнаруженный автором "стапельный момент", который должен был бы дополнительно учитываться при расчете общей прочности судна. Но внимательный анализ условий эксперимента показал, что просто начальные точки отсчета для определения напряжений были приняты неверно. Я, естественно, написал положительный отзыв, похвалив автора за большой объем исследований, но указал на ошибку со "стапельным моментом". Через пару лет я был в Ленинграде на т.н. "Чтениях памяти Попковича". Там я встретил зав. кафедрой строительной механики Горьковского ИВТ Давыдова, который в общем разговоре рассказал мне о защите В.. Всего было получено 18 отзывов, из них 2 положительных. Попросили зачитать положительный отзыв и зачли наш. Председательствующий заявил : "Если это положительный, тогда что же в отрицательных?". Диссертация провалилась. Дальнейшую судьбу этой работу я не знаю. Но по своему опыту могу сказать, что без научной степени тоже можно обойтись.
  
  
  
   ВЫЧИСЛИТЕЛЬНАЯ ТЕХНИКА
  
   Как видит читатель, палитра выполняемых расчетным сектором работ была очень широкой. Большим был и объем этих работ. С тем маленьким составом сектора, который был в моем распоряжении, справиться с этим было бы невозможно без применения вычислительной техники. Впервые я вплотную столкнулся с ЭВМ при проектировании наплавных мостов совместно с "Союздорпроектом". С тех пор внедрение ЭВМ в практику проектирования в нашем ПКБ стало для меня приоритетной работой, которая по времени занимала, пожалуй, большую часть моего времени. Я уже подробно описал все это в записках "Мой путь к ЭВМ", поэтому отсылаю любопытствующих к этому документу. Хочу только отметить, что применение ЭВМ кардинально изменило методы и стиль работы расчетного сектора, а впоследствии и всего ПКБ. Проявилось интересное свойство автоматизации работ - чем больше мы затрачивали времени на постановку новых задач и на программирование, тем больший объем расчетов удавалось выполнить тем же малым составом сотрудников благодаря высокой производительности ЭВМ. Мы начали квалифицированно выполнять отдельные работы, которые были совершенно не свойственны нашему подразделению. В первую очередь это разработка заказных ведомостей для постройки судна, что впоследствии вылилось в целую систему учета применяемости материалов и изделий, а также систему ведения чертежного хозяйства. В качестве наиболее парадоксальной назову проектирование системы газоснабжения жилых домов - работы, не имеющей никакого отношения к проектам ПКБ. Важной была работа по определению несущей способности судов с учетом износов и деформаций. Это существенно снижало объем судоремонта. Эффект можно себе представить, если учесть, что серии судов-площадок доходили до 100 единиц (например, проект 559). Применение ЭВМ обеспечило и прорыв в технологии судостроения. Мы перешли к изготовлению деталей металлического корпуса судна на плазморезательных станках с программным управлением. Отказались от работ на натуральном плазе, заменив его математической моделью корпуса.
   Особо следует отметить внедрение в ПКБ системы компьютерного черчения "Автокад", а также текстовых редакторов, изменивших технологию составления пояснительных записок и спецификаций. Программирование стало моим любимым занятием, которому я не изменяю и поныне.
  
   ВЫХОД В МОРЕ
  
   Название организации, которой принадлежало ПКБ - Днепровское речное пароходство - говорит само за себя. Речь идет о речных судах, которые не имели права выхода в море. Но рядом был Дунай, отделяемый от нас небольшим участком Черного моря. Идея осуществления безперевалочных перевозок часто обсуждалась среди речников, тем более, что на Дунае существовал поток навалочных грузов из Югославии (бокситы, которые потреблялись металлургическими предприятиями Запорожья). Эти перевозки просто просились в руки. Самыми массовыми судами в пароходстве были уже упомянутые суда-площадки. Но эти суда имели типично речную конструкцию (малая высота борта и надводного борта, слабая защищенность груза на палубе от волн). Переделывать эти суда для полного удовлетворения морских требований было абсолютно невыгодно и технически почти неосуществимо. После многократных обсуждений и теоретических проработок, в особенности, после изучения частоты и силы штормов в районе между Днепром и Дунаем, было принято решение начать пробную эксплуатацию существующих судов с ограничениями по волне и одновременно проектировать новое судно с более высокими показателями прочности. Пришлось, конечно, установить новое радиооборудование, сигнальные огни, пополнить спасательное снаряжение, заменить некоторые детали и изделия на более стойкие к коррозии и т.д. Но оставалось еще одно невыясненное обстоятельство - как поведет себя насыпной груз при его заливании водой. Головной организацией по перевозке груза являлся ЦНИИ Морского флота в Ленинграде. Я побывал в нем, в частности, в лаборатории навалочных грузов, работавшей на территории современнейшего контейнерного терминала Ленинградского морского порта. Руководил лабораторией доктор технических наук Барановский Мстислав Евгеньевич. Он внимательно отнесся к нашим проблемам, рассказал о выполняемых у них работах, но нашему случаю помочь не мог, так как перевозка морем насыпных грузов вне трюмов до сих пор не производилась. Он предложил провести натурные испытания на трассе Днепр - Дунай, причем обещал прислать свою программу испытаний и исследовательскую группу, естественно, не бесплатно. Такие испытания состоялись с грузом каменного угля мелкой фракции, так называемого штыба. По предположению М.Е.Барановского этот груз был наиболее подвержен расжижению.
   Так как груз был достаточно легкий, то он укладывался конусами, превышающими высоту грузового бункера. По всей поверхности груза были установлены маленькие деревянные крестики-реперы, положение которых перед выходом в рейс было зафиксировано. Внешне грузовой бункер напоминал воинское кладбище. От ЦНИИ прибыл техник с программой испытаний и гироскопическими приборами для определения параметров качки. Приборов для измерения параметров волнения у него не было. От ПКБ я был один. Уже при выходе в море из Херсонского порта случился казус. Так как программа была согласована Морским Регистром, то выход в море речного судна был разрешен капитаном порта без проблем. Но когда мы выходили из порта, был получено распоряжение от службы наблюдения, закрыть крышки грузовых люков, которых на нашем судне совсем не было. Морякам, привыкшим к морским грузовым судам, даже в голову не могло прийти, что в море можно выходить с открытым насыпным грузом на палубе.
   Погода была отличная, полный штиль. А нам нужна была волна. Мы слушали прогнозы и распрашивали встречные суда, нет ли где-нибудь поблизости достаточной волны. Это вызывало удивление, зачем вам, мол, эти неприятности. Кроме того, вид нашего грузового бункера с крестами-реперами вызывал шквал морского остроумия. Так мы болтались между Днепром и Дунаем пару суток, но волны все не было. Правда, проводилась иммитация дождя поливом груза из брандспойтов. Никакого существенного влияния на груз не было замечено. На вторые сутки погода резко ухудшилась и пошла крупная волна. Судно ходило под разными углами к волне, фиксировались параметры качки, картина заливания груза. Несмотря на то, что заливание было значительным, практически весь груз был сохранен, смещений массы груза также не замечалось, реперы стояли на месте, как вкопанные. Завершив волновые испытания, мы вошли в Измаильский порт. Так я впервые попал на Дунай морем.
   Успешные результаты этих испытаний открыли дорогу днепровским судам на Дунай. С тех пор эта линия была одной из наиболее рентабельных. На Дунай - уголь и строительный песок, с Дуная - бокситы. Порожних рейсов практически не было. Это продолжалось до развала Югославии и блокирования Дуная из-за разрушенных мостов и других ограничений от участников конфликта. Платой же за выход речных судов в море стало существенное временное ограничение эксплуатации (май-сентябрь) и снижение допустимой высоты волны до 1.2 м.
   С тех же пор я был постоянно вовлечен в работы по выходу речных судов в море. Это было характерно для всего речного флота в СССР. В то время были разработаны первые классификационные требования к новому классу судов "Река-море". Надо сказать, что в этих документах отсутствовал конструктивный тип судов-площадок как таковой. Но зато был подробно разработан вопрос о прибрежных районах плавания, сформулированы требования к судам в части мореходных качеств, прочности, объемов спасательного снабжения и радиооборудования. Я провел почти месяц в Ленинграде на семинаре по судам смешанного плавания, которым тогда руководил кандидат технических наук Беляк. Семинар существенно расширил мой кругозор в этом вопросе и помог потом в работе по проекту Д080.
   Пришлось мне заниматься еще одним опасным грузом - железорудным концентратом. Большой объем такого груза предлагался Днепровскому пароходству для перевозок на Белоруссию и Польшу. Железорудный концентрат проявил себя, как груз, опасный в отношении смещения. Была крупная авария, при которой погиб в Бискайском заливе рудовоз "Умань". Естественно, требовалась серьезная подготовительная работа, чтобы получить разрешение на перевозки концентрата. Мне поручили съездить в Ленинград в ЦНИИМФ, чтобы ознакомиться с результатами расследования аварии "Умани" и узнать по возможности о свойствах этого груза. Дело было срочное, и я должен был вылетать в пятницу. Это было в феврале, погоды отвратительные, все рейсы на север были отменены. Я позвонил главному инженеру ПКБ и сказал, что считаю нецелесообразным вылетать в субботу, будет потеряно 2 дня. Но он настоял на немедленном вылете. Прилетел я в Ленинград в субботу около 10 часов. На всякий случай решил поехать в институт. К моему счастью ЦНИМФ в субботу работал. Я попал к доктору технических наук Луговскому, возглавлявшему комиссию по расследованию аварии "Умани", и к кандидату технических наук Орлову, который направил меня в библиотеку, где мне представили отчет о расследовании и результаты натурных и стендовых испытаний этого груза. Сделав необходимые выписки, я обнаружил, что мне больше нечего делать в Ленинграде. Сел на самолет и в тот же день вернулся в Киев. В понедельник пришел с утра на работу и зашел к главному конструктору. Когда он меня увидел, его чуть "кондрашка" не схватила - он решил, что я не вылетал в Ленинград.
   Изучение привезенных материалов показало, что этот груз под воздействием качки и судовой вибрации выжимает в непредсказуемый по месту тонкий слой влагу, образуя сметанообразную прослойку, на которой может качаться, как на салазках. Поэтому возможно смещение больших масс груза и появление опасного крена. Единственная возможность предупреждения этого - контроль за влажностью груза перед погрузкой. Оказалось также, что предельно-допустимая влажность для концентратов различных месторождений разная. Концентраты Криворожского месторождения, которые должны были возить наши суда, были изучены на стендовых испытаниях в лаборатории М.Е. Барановского. Но перевозки в открытых судах не производились. Поэтому пришлось делать опытную перевозку, как описанная выше, с углем. Я принимал участие и в этом эксперименте. На основании опытного рейса была создана инструкция по перевозке железорудного концентрата на судах-площадках. В дальнейшем никаких проблем с этим грузом не было.
  
   ХРОНИКА СЕМЕЙНОЙ ЖИЗНИ
   10.1. Жизнь семейная
   Не хочу, чтобы у читателя создалось впечатление, будто я только и делал, что работал. Семейная жизнь протекала своим чередом. Каждое лето мы с Валей куда-нибудь ездили отдыхать. Пока Наташа была маленькой, это был отдых недалеко от Киева. Таким замечательным местом был Остер на Десне. Валя, работая на заводе, не всегда могла получить летний отпуск и иногда пропускала это мероприятие. Я всегда был при деле, обычно вместе с моими родителями, т.к. имел возможность брать отпуск в любое время. Когда Наташа подросла, мы начали с ней ездить к морю. Отдыхали под Геленджиком в поселке Бета, ездили в Сочи.
   В 1969 году умер мой тесть. Он почти всю жизнь страдал от язвы желудка, а умер от рака. Последние месяцы были особенно тяжелыми.
   Не успели оглянуться, как Наташа должна была готовиться к школе. К этому времени она уже свободно читала. 14 марта 1971 года родился у нас Женя, а в сентябре Наташа пошла в первый класс. Это был пример планового подхода, так как Наташа в первый свой учебный год оказалась присмотренной. Женя пошел в ясли только в полтора года, в то время, как Наташа "служила" с 10 месяцев. Валя раньше уходила на работу, поэтому отводить Женю в ясли было поручено мне. В течение примерно полугода весь двор, а может быть и вся Дарница, знали об этом, так как Женя орал во все горло и ни в какую не хотел в ясли. Потом как-то привык и стал всеобщим любимцем у нянечек. Он рано начал говорить, и его речь была абсолютно правильной, как у взрослого. Это всех очень смешило, и ему даже приносили гостинцы из кухни, чтобы с ним поговорить.
   Первый выезд с Женей состоялся на дачу в Дымер, недалеко от Киева. Там были мои родители, Наташа, Женя и я. Валя только наезжала к нам в гости. Этот отдых запомнился двумя смешными происшествиями. У хозяев была курица, которая постоянно охотилась за Женей, державшим обычно в руках печенье или хлеб. Она начинала кружить вокруг него, затем подскакивала и вырывала кусок. Этот эпизод был запечатлен на киноленте для истории. Другой эпизод не был снят. На крутом склоне, по которому я поднимался с Женей на руках, мы были атакованы козлом. Мне удалось схватить козла одной рукой за рога (на другой руке сидел Женя), пока хозяйка не отогнала его хворостиной. Потом был отдых а Скадовске, а также в Ялте.
   В 1975 году я впервые поехал за границу в Чехословакию как турист. Валя с детьми была в доме отдыха в Прохоровке вместе с моими родителями. Возможно, это оказалось роковым для моей мамы. Там было много сосновых деревьев, что плохо для сердечников. Мама давно болела сердцем. Сказались, видимо военные годы, во время которых на ее плечи выпала вся тяжесть забот о семье. После Прохоровки состояние ее здоровья резко ухудшилось, а в апреле 1976 года она умерла в возрасте 65 лет. Сейчас, когда пишу эти заметки, я уже на 2 года старше мамы. Обменяв нашу двухкомнатную кооперативную квартиру и комнату родителей в коммуналке, мы въехали в трехкомнатную квартиру вместе с моим отцом, с которым и прожили 15 лет до его смерти. Валина мама к тому времени уже жила с семьей старшей дочки.
   Последующие годы были заполнены работой, детьми, борьбой с болезнями Валиной мамы и моего отца. Надо сказать, что дети нам особых трудностей не доставляли. Оба они учились хорошо, да и поведения были хорошего. Бывали, конечно, и мелкие неприятности, но без них не обойдёшься. Когда дети подросли, нам с Валей удалось два раза вдвоем съездить в отпуск в Гурзуф, который оставил у нас прекрасные воспоминания.
   В 1981 году Наташа поступала в Киевский политехнический институт и была в полном смысле "завалена" на устном экзамене. Причина была более, чем ясной - "неарийское происхождение". Пришлось ей ехать в Москву и поступать в заочный институт связи. Я был с ней в Москве и мы отметили поступление в "Национале".
   В 1984 году умерла Валина мама. Она тоже долго болела. Мы помогали, чем могли. Но наибольшая тяжесть по уходу легла на Валину сестру и ее мужа.
   На свадьбе дочери моего приятеля Т. Гинзбурга Наташа познакомилась с другом жениха Димой Мирочником, который и стал ее мужем. Они поселились в нашей квартире, которая стала напоминать известную сказку "Теремок".
   Особым стал для меня 1986 год - год Чернобыльской катастрофы и моего 50-летия. О Чернобыле я пишу более подробно в отдельной главе. Мой юбилей отмечали в узком кругу тех, кто в эти "радиоактивные" дни оставался в Киеве. Женя был в Ленинграде. Валя, "злоупотребив служебным положением", изготовила на заводе огромную "золотую" медаль с моим портретом и вручила ее мне. Женя, вернувшись из ленинградской "ссылки", поступил в техникум з-да "Арсенал" на отделение вычислительной техники. Учился отлично, был победителем Всесоюзной олимпиады по математике среди студентов техникумов оборонной промышленности. Закончил техникум с "красным" дипломом и поступил в Политехнический институт по своей специальности. Наташа продолжала ездить на экзаменационные сессии в Москву. Последнюю сессию она сдавала вместе с Валей, так как была уже "в положении", а диплом защищала вместе с Димой по той же причине. 2 июня 1987 года родился наш единственный пока внук Юра
   Эти годы стали годами крутого перелома в нашей жизни. С 1985 года началась "престройка", которую многие и я в том числе встретили с большой надеждой. Начались большие перемены в области демократизации, необходимость которой ощущалась практически всеми. Но одновременно с этим набирал темпы процесс распада Советского Союза. Августовский путч 1991 года и амбиции республиканских лидеров ускорили это событие. Для меня лично Родиной всегда был именно Советский Союз, где я родился, учился, работал и жил, а не Украина, Эстония, Казахстан или Россия. После развала СССР я стал ощущать себя отщепенцем, внутренним эмигрантом. Взрыв украинского национализма в Киеве только усиливал это ощущение. Если раньше я и не думал куда-либо уезжать, то теперь под определенным давлением жены стал подумывать о возможном отъезде.
   2 июля 1991 года от рака пищевода умер мой отец в возрасте 88 лет. До последних минут он сохранял здравый рассудок. Мы с Валей поочерёдно дежурили дома, работая по полдня. В тот день папа попросил меня не уходить на работу. Я остался, и он умер у меня на глазах. Мы с Валей окончательно "повзрослели". За нашей спиной уже не было никого.
   Летом 1992 года я в первый и последний раз был в загранкомандировке на верфи в Комарно, где по заказу Речфлота строился пассажирский теплоход "Киев" для линии Киев - Вена. Верфь сделала весь проект, но не могла в полном объеме выполнить расчетные работы. Это было поручено моему сектору. Передавать расчеты я поехал сам. Ехал поездом до Будапешта, где меня встретил бывший директор нашего института, а тогда представитель Речфлота в Чехословакии Ковшарев. На его машине мне устроили экскурсию по городу, который действительно может восхитить любого. Затем на этой же машине поехали в Комарно, которое лежит на границе с Венгрией, надо только переехать мост. Приняли меня очень дружелюбно, и я сдал работу за 3 дня. Кстати, за эти три дня я почуствовал себя богатым. Те 21 доллар, которые мне платили как суточные, значительно превышали мой дневной заработок. Стало понятно, почему все начальство так рвалось за границу. Комично было то, что я выезжал по паспорту моряка, не требующему никаких виз, но предполагающему командировочное предписание. В нем было написано, что я выезжаю на теплоход "Киев" с "проживанием на берегу", так как теплоход еще не начал строиться.
   В ноябре 1992 года умер мой брат, живший в отставке после армии в Коростене. Больше таких близких родных у меня не осталось.
  
   9.2. Встречи в Таллинне
  
   В 1970 году отмечалось десятилетие окончания института. Я получил приглашение от наших коллег на юбилей и решил обязательно поехать. Отправился не один, а с Валей. В Таллинне нас встретил мой друг Герман Попенов и повез нас к себе, где мы и жили все время. Это была интереснейшая встреча. Собрался практически весь наш поток - три группы, присутствовали все преподаватели. Оказалось, что многие мои коллеги работают не по специальности, ушли в разные сферы деятельности, в основном в строительные организации. Некоторые достигли довольно больших должностей. Было и два особых случая - Вова Курышев и Олев Пунане ушли в КГБ. Вершиной встречи был мальчишник в лесной сауне с купанием в проруби. Все это было отснято моим киноаппаратом. Решили собираться каждые пять лет, и мы твердо выполняли это решение до 1990 года включительно. На этих встречах я был не только с Валей, но и с Наташей. С Женей мы предприняли отдельную поездку Рига - Таллин. Самой интересной была встреча 1975 года, когда собрались все корабелы нашего института всех выпусков. Состоялся шикарный банкет в ресторане "Лебедь" в Кадриорге, где для каждого курса был поставлен отдельный стол. Некоторых мы не видели более 15-17 лет. Встреча была незабываемая.
   Особо следует отметить последнюю встречу в 1990 году. Тогда впервые не явилась на встречу эстонская группа. Начали сказываться сепаратистские настроения эстонцев. Но, встречаясь с каждым в отдельности, мы продолжали оставаться коллегами и друзьями.
   К сожалению, я теперь потерял прямую связь со своими ребятами. Сохранились отношения с супругами Вейцман, с которыми мы и сейчас в переписке. Для меня Таллинн остался по-прежнему родным городом, не менее, чем Киев.
  
   ПРОЕКТ Д080М
  
   Если линия эксплуатации грузового судна имеет мощные грузопотоки, то чем больше судно, тем эффективнее его эксплуатация. Днепр и представлял собой такую линию. Поэтому постоянно велись работы по увеличению грузоподъемности судов. Так, например в серии из 100 единиц судов проекта 559 грузоподъемность была увеличена в полтора раза (1800 вместо первоначальных 1200). Кардинально была решена проблема максимальной грузоподъемности в проекте Д080. Мы проектировали это судно исходя из максимально возможных на Днепре размеров. Таковыми оказались размеры шлюзовой камеры Днепрогэса и размеры стапеля завода-строителя. Главными размерениями были - длина 125м, ширина 16м, высота борта 4м, максимальная осадка в речных условиях 3м59см.
   При проектировании судна был проанализирован опыт эксплуатации меньших судов-площадок. В том числе и печальный опыт теплохода проекта 559Б "Ворошиловград". Главными конструктивными новинками в судне были водопроницаемая продольная переборка и галерея внутри корпуса, обеспечивающая доступ во все помещения корпуса без выхода на открытую палубу. Это тогда было очень революционной идеей и натолкнулось на яростное сопротивление "традиционистов". Они видели в этих решения забвение "великой идеи" академика Крылова о делении корпуса на отсеки водонепроницаемыми переборками. Пришлось выполнять специальные гидравлические расчеты аварийного затопления, доказывать, что только таким образом можно при столь относительно большой осадке обеспечить аварийную остойчивость. Удалось все же такую конструкцию отстоять. Последующая эксплуатация судов подтвердила правильность этого решения. Особенно понравилась морякам галерея, так как она позволяла в любую погоду пройти по всему судну, не замочив ноги. Снова на этом проекте я работал вместе с Ю. Фридманом. Много конструктивных новинок было внесено в проект. Например, были установлены приборы замера осадок. Замеры производились в процессе погрузки изнутри судна. На эти приборы нам выдали авторское свидетельство. Сам теплоход как единое целое получил свидетельство на промышленный образец. Вначале проект Д080 предполагалось эксплуатировать на Днепре. Но к моменту разработки технического проекта первые суда-площадки уже выходили в море. Это были очень выгодные для Речфлота перевозки, так как они шли за границу и оплачивались в твердой валюте. Поэтому уже в процессе проектирования судну был изменен класс Регистра - с "О - озерный" на "М - прибрежного морского плавания". Соответственно судно было укреплено, снабжено радиооборудованием, аварийным снабжением, устройствами и сигнальными огнями в соответствие с морскими требованиями. В результате оно получило право плавания по Черному и Средиземному морю в 50-мильной прибрежной зоне. Эти суда и сегодня ходят в Болгарию, Румынию, Турцию, Грецию, Израиль, Италию. Особо много внимания было уделено бытовым условиям экипажа, все члены которого располагались в одноместных каютах. Капитан и старший механик в блок-каютах с кабинетом и ванной. На судне была предусмотрена сауна, прекрасная кают-компания. Судно было оснащено спутниковой системой навигации, что практически снимало вопрос штурманской проводки. Создание этого проекта было венцом достижений нашего ПКБ.
   Теплоход строился на Киевском судостоительно-судоремонтном заводе. Впервые изготовление деталей металлического корпуса выполнялось на плазморезательных станках с числовым программным управлением. Управляющие программы разрабатывались с использованием математической модели корпуса судна. Об этом подробнее я писал в заметках "Мой путь к ЭВМ".
   Но не всё проходило гладко. Самой большой неприятностью оказался спуск судна на воду, который осуществлялся на стапеле КССРЗ. Выполненный нами рассчет прочности самого судна в процессе спуска и определение усилий на спусковые тележки был правильным, но прочность спусковых путей, оцененная институтом Гипроречтранс, оказалась завышенной. В результате под кормовой тележкой разрушились рельсы и тележка съехала с них на бетонное ложе стапеля. Спуск оказался невозможным. На заводе отсутствовали необходимые средства для подъема кормы теплохода. Стаскивание его буксирами или лебедками неизбежно привело бы к повреждению корпуса. Поиски подъемного устройства заняли бы много времени, кроме того, это привело бы к перераспределению нагрузок на другие тележки, а значит новый перерасчет условий спуска. У меня возникла полубредовая идея, об осуществлении которой я не мог и мечтать. Я высказал мнение, что достаточно поднять уровень воды в акватории завода но 0,5 м, и судно должно всплыть само (частично судно было уже в воде). Но как это сделать? Неожиданно моя идея была подхвачена Гипроречтрансом, который искал выход из создавшегося положения. Там предложили поднять уровень сбросом воды из Киевского водохранилища. Созвонились с гидрологами, которые проявили заинтересованность в этом. Оказывается, их волновал вопрос, как будет проходить затопление в районе Киева при аварийном разрушении плотины. Предложенный нами эксперимент позволял как бы промоделировать этот процесс на реальной местности. Решение принималось на самом высоком уровне. Тот, кто жил в Киеве в это время, помнит, наверное, что в городе была объявлена учебная тревога в связи с "условным" разрушением плотины. Но все было не условно, а реально. Открыли все створы плотины и вода в Днепре начала быстро подниматься. Мы следили за изменением уровня и поведением судна. Постоянно была на связи Киевская плотина. После повышения уровня на 0,5-0, 55 м судно вздрогнуло и всплыло. Немедленно был дан отбой на плотину. Сброс воды прекратили. Осмотр судна после спуска показал, что его корпус остался неповреждённым.
   Был однажды случай полного перелома судна во время проведения испытаний отсеков на водонепроницаемость из-за неправильной балластировки и отсутствия некоторых перевязывающих конструкций в районе моторного отделения. Для меня это казалось полной катастрофой, но завод устроил круглосуточный аврал и смог за трое суток восстановить целостность корпуса. Правда, спирт лился рекой.
   При испытаниях радиолокатора на экране возникал сигнал, отраженный от объекта, которого в действительности не было. Оказалось, что это "радиолокационный зайчик" от носовой стенки грузового бункера, пришлось ее делать гофрированной, чтобы "размыть" зайчик.
   Несмотря на эти и некоторые другие недостатки судно явно оказалось удачным. Теперь 20 таких судов ходят в Черном и Средиземном морях, да и на реке они чувствуют себя отлично. Мне приходилось неоднократно выходить на них в опытные рейсы для проверки мореходности. В таких экспериментах очень важно знать высоту волны, на которой проводятся испытания. Это требует дорогостоящей аппаратуры, которой у нас не было. Приходилось приглашать измерительные партии из научно-исследовательских институтов, что было дорого и не всегда вязалось со сроками. Я занимался этой проблемой, пытаясь найти более доступный путь измерения т.н. "расчетной" волны. Дело в том, что реальные волны неодинаковы по высоте, и волнение оценивается высотой волны 3% обеспеченности. Не вдаваясь в подробности вероятностной теории волнения, отмечу только, что этой расчетной волне соответствует расчетный период волнения. Мной была предложена новая методика определения интенсивности волнения по периоду килевой качки. Для этого использовался имеющийся у нас прибор "Инклинограф", применяемый для замеров углов крена. Только этот прибор устанавливался не в поперечной, а продольной плоскости судна. На одном из испытаний сравнивались показатели волнения по моей методике, по замерам волномерным буем и глазомерной оценкой интенсивности волнения моряками. Сравнение первых двух хорошо совпадали. Моряки давали несколько завышенную оценку, что само по себе хорошо, так как способствует более осторожной практике судовождения.
   В связи с волновыми испытаниями судна проекта Д080М вспоминаю такой случай. Так как мы должны были испытывать судно на пределе допустимой волны, нам в порядке подстраховки дали сопровождающее судно класса "Река-Море", которое могло ходить при более высокой волне и должно было нам оказать помощь в аварийном случае. При выходе в район Тарханкута, где практически всегда есть волна, мы попали в довольно сильный шторм. Высота волны несколько превышала расчетную. Но судно вело себя нормально и мы спокойно делали свою работу. Вдруг с сопровождающего судна собщили, что для них шторм слишком тяжел и предложили нам идти в порт-убежище. Мы все-таки остались проводить испытания, а "обеспечивающее судно" скрылось.
   Вообще, выходы в море, а особенно на "Славутичах" (так именовались суда проекта Д080М), были для меня большим удовольствием. Общение с командой, проверка своих решений, особый "морской уклад" жизни, где все предопределено и расписано, где каждый знает свои обязанности, создает особую атмосферу, понятную морякам, которые, находясь в море, рвутся на берег, но после нескольких недель на суше их неуклонно снова тянет на борт. Я уж не говорю о таких удовольствиях, как сауна, "морская травля" на мостике и неограниченное гостеприимство капитанов.
   В процессе эксплуатации выявился и один серьезный недостаток этих судов - появление трещин в верхней части днищевого набора. Я пытался проанализировать причины этого. Давал кое-какие рекомендации, но полностью этот вопрос не решён и по сей день. Просто усилено наблюдение за состоянием корпуса и своевременным его восстановлением. Нужны, очевидно, серьезные исследования, но теперь для них нет финансовых возможностей.
  
   ЧЕРНОБЫЛЬ
  
   12.1.Грянул гром
  
   26 апреля 1986 года мы находились на Киевском республиканском стадионе на "принципиальном" матче между киевским "Динамо" и московским "Спартаком". Поход всей семьей нам организовал мой зять, страстный болельщик. Мы, естественно, болели за "Динамо". Особенно яростно болела моя супруга. Весь стадион был в ажиотаже. Но никто не знал, что в это время уже случилась неподалеку от Киева катастрофа, которая коснется не только Киева, но и всей Европы - взорвался атомный реактор на Чернобыльской электростанции. Об этой аварии много писалось и пишется до сих пор. Я хочу лишь рассказать о том, чему сам был свидетелем.
   Сообщения об аварии, сначала глухие, а потом все более внятные, подсказывали, что угроза велика. Власти, похоже, не очень представляли масштаба катастрофы и не имели стратегии поведения на этот случай. Сработало большевистское правило "не надо создавать панику". Была проведена первомайская демонстрация в Киеве, хотя лучше было от нее отказаться. Не знаю, было ли бы лучше, если бы правительство ясно указало на реальную угрозу. Возможно, паника была бы ещё большей. Люди по своим каналам узнавали о повышенной радиации, и некоторые стали бежать из города. После того, как начали регулярно сообщать об уровнях радиации в городе, эта тенденция усилилась. Огромные очереди желающих уехать толпились у железнодорожных касс. Мы тоже решили вывезти сына из города. По счастливой случайности Валя достала два билета в Ленинград и поехала с Женей к моей троюродной сестре. Там она устроила его в школу, где он кончал 8-ой класс. Валя вернулась в Киев. Наташа и ее муж также продолжали работать в Киеве. Началась жизнь в условиях воздействия радиации. Измерение уровней радиации на работе, каждый день душ и смена одежды, борьба с пылью. Постоянно ощущался во рту металлический привкус. На липах вдруг выросли необыкновенно большие листья. Опавшие листья, скошенную траву упаковывали в пластиковые мешки и куда-то вывозили. Люди постоянно обсуждали уровень радиации, ход ликвидации аварии, циркулировали самые невероятные слухи о состоянии разрушенного реактора.
  
   12.2.Станция водоснабжения
  
   С самого начала аварии весь речной флот, в том числе наше ПКБ, были включены в спасательные работы. Первой работой было размещение плавающих приборов замера уровня радиации на Припяти, так как она впадала в Днепр, из которого Киев получал питьевую воду. Приборы были японские, а плавучие сигары делались по нашему проекту. Все делалось в невероятном темпе, все решали буквально часы. Приборы были установлены за пару дней, и начался мониторинг уровня радиации воды. Как участники этой работы мы получали оценочные материалы по радиологической обстановке от правительственной комиссии по ликвидации аварии. Из них складывалась следующая картина. В момент аварии в атмосферу было выброшено большое количество радиоактивных веществ с различным удельным весом и разным периодом полураспада. Легкие элементы были разнесены на большой территории, но время их действия было "незначительным". Период полураспада их составлял 2-3 месяца. Именно эти элементы вызывали металлический привкус во рту. Тяжелые элементы (стронций-90) были распространены на меньшей территории, но их влияние на радиоактивный фон должно было осуществляться в течение многих столетий из-за большого периода полураспада. К счастью для киевлян во время взрыва ветер дул в северо-западном направлении и основная масса легких фракций выброса досталась Белоруссии. Часть радиоактивного облака достигла ряда стран Западной Европы вплоть до Швеции.
   Несмотря на ограниченный разброс тяжелых компонентов, радиоактивное заражение от них распространялось через подземные воды, растения, рыбу, животных. Постепенно с помощью ветра, рек, подземных вод радиация распространялась и на Киев. Перспективы выглядели весьма мрачными. Разваленный реактор продолжал выброс радиоактивных веществ. Предстоял трудновообразимый объем работ по ликвидации последствий аварии. Самой срочной для Киева была проблема обеспечения питьевой водой. Мы срочно разрабатывали мероприятия по перевозке воды на уже известных судах-площадках, имеющих корпус, похожий на танкер. Одновременно с этим власти Киева поручили создать плавучую насосную станцию на корпусе судна для подачи воды из Десны, которая не имела связи с Припятью, куда попала основная часть тяжелых элементов. Главным исполнителем всего поекта был Гидроводхоз. Нам был поручен проект переоборудования баржи проекта 414 под насосную станцию. В ПКБ была создана группа из трех человек - корпусник А.Газнюк, механик Н.Литвиненко и я как расчетчик. На казарменном положении в течение трех дней мы вместе с Гидроводхозом разместили необходимое оборудование на барже, выполнили необходимые расчеты плавучести, непотопляемости, прочности и вибрации. Были составлены заказные ведомости на материалы и оборудование. Снабженцы немедленно приступили к комплектации и поставке. А наша группа перешла на завод "Ленинская кузница", чтобы осуществлять авторский надзор за переоборудованием баржи в насосную станцию. Этот период был для меня настоящим кошмаром. Проблема была в том, что снабженцы из-за срочности поставок каждый раз предлагали замены материалов и изделий. Приходилось не только заниматься оценкой технической пригодности замены, но и постоянно пересчитывать весовую нагрузку судна. Дело в том, что объем оборудования для этой баржи был и без того достаточно велик, а при заменах можно было выйти за допустимый предел, и судно при спуске со стапелей могло просто не всплыть. Поэтому, когда через месяц баржа была уже готова к спуску, на заводе царила весьма нервозная обстановка. Мы сопровождали спускаемое судно до уреза воды. Тележки уходили все глубже под воду, а судно и не думало всплывать. Осадка уже превысила проектную на пару сантиметров. Вдруг судно слегка дрогнуло и оказалось на плаву. Можно представить наше облегчение. Насосная станция тут же была взята на буксир и отведена на Десну для подключения к водопроводам. Через пару дней в нашем присутствии первая вода Десны пошла в Киев.
  
   12.3.Ленинград
  
   Женя тогда жил и учился в Ленинграде. Несмотря на заботы моей сестры, он очень переживал и ощущал себя как бы брошенным нами. Когда бы я ни позвонил ему, он всегда оказывался на месте. Никуда не хотел идти гулять, хотя Ленинград и представлял для этого много возможностей. Я решил при первой возможности поехать в Ленинград и его забрать. После завершения работ по насосной станции мне разрешили отпуск, и я поехал. На вокзале меня встречал Женя. Как и все пассажиры киевского поезда, мы должны были пройти радиологический контроль. Я прошел его без проблем, но Женя неожиданно "зазвенел". После дополнительного контроля выяснилось, что "звенят" его туфли. Пришлось их оставить радиометристам, а Женю переодеть в мои запасные. После этого мы забрали у сестры все его вещи и поехали на Дегтярную, где был организован городской пункт радиологического контроля. Там нам забраковали его школьную форму и свитер, которые мы тоже "подарили" Ленинграду.
   К моему приезду Женя уже окончил 8-ой класс с очень хорошими отметками. Вообще он считал, что требования в ленинградской школе оказались значительно ниже, чем в киевской, о чем он нам писал ранее в своем письме. Это письмо сохраняется у нас до сих пор.
   Я не торопился возвращаться в Киев, хотел возможно дольше подержать его вдали от радиации. Мы отлично провели с Женей время. Были в Петродворце, в Гатчине, ездили к Ладоге вдоль "Дороги жизни" (на машине сестры). Побывали в Эрмитаже. Несколько дней пожили на даче сестры. Там с нами была симпатичная собака Динка. Мы купались в озерах, ели ягоды и овощи со своих грядок. Но всему приходит конец. Пора было возвращаться в Киев, тем более, что Женя должен был поступать в техникум.
  
   12.4.Поселок Якорь и другие приключения в Чернобыльской зоне.
  
   По возвращению в Киев меня ожидало уже другое задание. Началось строительство в районе Зеленого мыса (в непосредственной близости от Чернобыльской ГЭС) городка ликвидаторов аварии. В качестве жилья должны были служить старые пассажирские речные пароходы, которые выделяло Волжское речное пароходство. Суда надо было перегнать из Волги через Волго-Донской канал, Дон, Азовское и Черное моря в Днепр. Я срочно принялся за проект морского перегона. Опыт перегона речных судов морем у меня был накоплен большой, в том числе даже по Северному Морскому пути. Поэтому этот проект для перегона в благоприятных летних условиях не занял много времени, был согласован с Морским Регистром и суда пошли к Зеленому мысу. Одновременно наши конструктора разрабатывали документацию по привязке судов к местности, обеспечению инфраструктуры (водо- и электроснабжение, отвод фекальных и сточных вод), раскрепление судов на стоянках, обеспечение так называемых "чистых" и "грязных" проходов, пунктов радиологического контроля. Временный поселок получил название "Якорь".
   Первый раз я побывал в самом Чернобыле (не возле реактора) сразу после аварии, когда устанавливались приборы радиоактивного контроля воды. Тогда нас никто не проверял на возможное облучение. Второй раз я попал уже в поселок "Якорь" после того, как ликвидаторы жили в нем уже несколько месяцев. К тому времени на некоторых судах, несмотря на строгие меры контроля, часть кают была настолько загрязнена радиацией, что проживание в них становилось невозможным. Я был свидетелем отправки в город Припять конвоя его бывших жителей, с тем, чтобы забрать, что возможно, из оставшегося имущества. Надо сказать, что полностью эвакуированный город продолжал существовать в автоматическом режиме. В дома подавалось электричество и вода. Соответственно работали в квартирах даже холодильники. Конвои сопровождали дозиметристы. По рассказам вернувшихся картина распространения радиации была "пятнистая". Были квартиры, в которых нельзя было находиться даже несколько минут, а были совершенно чистые квартиры, из которых даже привозили сохранившиеся в холодильниках продукты.
   Мне приходилось несколько раз выезжать в Чернобыльскую зону. Особо тяжелое впечатление произвела на меня поездка на автомобиле в Любеч, когда по дороге мы проезжали полностью покинутые городки и деревни. Желто-бурый лес и бродячие домашние животные. Одновременно все вокруг кипело от деятельности ликвидаторов. Строилась ветка железной дороги, создавались огромные поселки ликвидаторов из сборных домиков и контейнеров. Чувствовался огромный размах безхозяйственности.
   Еще одно воспоминание, связанное с Чернобылем - командировка в Москву, в Госплан СССР. После нескольких лет работы по ликвидации Чернобыльской аварии речной флот Днепра потерял много судов в связи с их загрязнением радиоактивными веществами. Вместе с тем задачи флота в Чернобыле не уменьшались, а увеличивались. Было решено просить Госплан выделить ряд судов для Днепра. Поехали втроем - начальник Управления судового хозяйства Речфлота Кучин, заместитель главного инженера КССРЗ и я как проектант. Нас принял начальник (или заместитель начальника) Госплана Бирюков и тоном доброго папаши "попросил" начальника отдела транспорта Зотова "помочь, чем можно, украинцам". Зотов предложил нам несколько высокотоннажных барж, строящихся в Горьком. Они нам не подошли, так как были слишком велики для операций в верховьях Днепра. Был предложен проект несамоходной баржи для постройки на Киевском заводе с обеспечением финансирования. Было обещано несколько грузовых теплоходов нашего же проекта 559, но построенных на Волге. Здесь же я впервые ощутил всю нелепость глобальной системы планирования. Зотов вдруг спросил нас, как продвигается дело с постройкой причального понтона для Вишенок. Этот мизерный объект, представляющий собой просто стальной ящик с ограждением и парой причальных тумб, находился на контроле Гоплана СССР!
  
   ГИБЕЛЬ ПКБ
  
   Когда я пришел в ПКБ, это была растущая организация. В то время в ней работало около 150 человек. Было много участников войны, людей в солидном возрасте. Раньше ПКБ входило в систему Министерства Речного флота СССР и называлось ЦПКБ-10. Затем речной флот был передан в подчинение республикам, и наше конструкторское бюро вошло в систему Днепровского речного пароходства, которое существовало на правах республиканского министерства. При этом наше бюро потеряло первую букву "Ц" и номер 10. Должен отметить, что в Речном флоте СССР ЦПКБ-10 занимало видное место, уступая правда большим организациям в Ленинграде и Горьком. Самым знаменитым проектом ЦПКБ-10 был пассажирский теплоход для малых рек проекта 310, за который наше бюро получило золотую медаль на Всемирной выставке в Брюсселе в 1958 году.
   В ПКБ тогда было много хороших конструкторов. Достаточно упомянуть Сотченко, Морозенко, Давиденка, Шейндлина, Шкляра и др. Первые двое возглавляли впоследствии крупные отделы в ОКБ Института электросварки имени Патона. Все главные конструкторы проектов были в предпенсионном возрасте (М.А.Мизиков, И.В.Попов, Новиков, Н.А.Ланкин). Общим недостатком было заочное высшее образование большинства сотрудников, что предопределяло недостаточную теоретическую подготовку. ПКБ начало процесс обновления и омоложения. В этот процесс оказался втянутым и я.
   Как и многие проектные организации, наше ПКБ ютилось в малоприспособленных для работы помещениях на ул. Жданова (теперь Сагайдачного). Помещения были тесными, с плохим освещением. Технология проектирования была более чем традиционная. Все вычерчивалось на чертежных досках с рейсшиной и угольником. Расчетчики обходились логарифмической линейкой, счетами и арифмометром. Все документы копировались на кальку, текстовые - машинистками, а чертежи - копировщицами. Соответственно имелся большой отдел оформления, в котором работали исполнители-ассы. Некоторые чертежи, например, теоретический чертеж формы корпуса, требовали высочайшего качества исполнения. Наши копировщицы зачастую выдавали просто произведения искусства (Посмитюха, Шпак). Была у нас машинистка, которая единственная могла читать "клинопись" нашего главного инженера. Великолепной была в ПКБ техническая библиотека, где можно было найти литературу по любому профилю или заказать необходимую.
   Наша организация работала в общей системе планового хозяйства, которое не признает снижения объемов работ и постоянно наращивает их от достигнутого. Поэтому перед нами был путь только наверх. С уменьшением работ по послевоенному восстановлению флота, неуклонно возрастал объем нового проектирования. Происходила постепенная смена поколений. Одновременно очень медленно, но снижалось количество сотрудников. Возрастающие объемы работ обеспечивались большей интенсивностью труда и постепенной механизацией работ по всем направлениям. Рост объемов судостроения на Днепре был объективной необходимостью, так как соответствовал общей картине роста в государстве и, в частности, в области строительства. Упомянутые выше суда-площадки до 90% были загружены перевозкой песка для строек в разных приднепровских регионах. Стоя на берегу в районе Киева, можна было каждые 10 минут встретить грузовые судна нашего проекта. Такая картина наблюдалась до конца 80-х годов.
   В 1982 году ПКБ перебралось в бывшее здание Укргипроречтранса на углу улиц Туровской и Почайнинской. Впервые мы имели фундаментальное помещение с приличным актовым залом. Расчетный сектор получил отдельную отличную комнату, где мы разместились со всеми удобствами. Впервые мы смогли провести настоящий новогодний вечер всем коллективом. Незадолго перед вечером я заболел и два дня валялся в постели. Это время я заполнил с пользой - написал юмористические стихи на каждого сотрудника. К стихам Саша Работник нарисовал шаржи. Все стены зала были заняты этими картинками. Был организован отличный стол и веселая программа. Все остались необычайно довольны вечером. Новое помещение всем нравилось.
   Но никто не сопоставил это событие со знаменитыми "Законами Паркинсона". В этой интереснейшей книге, исследующей не без юмора процессы, происходящие на предприятиях, очень точно замечено, что переезд фирмы в более просторное здание означает начало процесса ее загнивания, что полностью подтвердилось на примере нашего ПКБ.
   С началом "перестройки" в Главречфлоте Украины начался процесс приватизации. Вначале была организована малая закрытая акционерная компания, эксплуатирующая несколько танкеров класса "Река-Море" в районе Британских островов. Это была как-бы обкатка будущей общей приватизации речного флота. Для всех желающих речников было предложено покупать акции этой компании для создания начального капитала. Надо сказать, что кампания работала успешно и платила приличные дивиденды акционерам, что содействовало популярности идеи приватизации.
   Затем наступил период общей приватизации речфлота. До сих пор флот Днепра представлял собой единую отрасль, включающую в себя флот, порты, судостроительно-судоремонтные предприятия. Теперь руководство отпустило в "самостоятельное плавание" заводы и порты, а флот, ту самую курицу, несущую "зототые яйца" - твердую валюту - включило в новое акционерное общество Акционерная судоходная кампания Укрречфлот(АСК). Это было открытое общество, акции которого были пущены в свободную продажу. Все речники в качестве "пряника" получили в зависимости от стажа и должности соответственное количество так называемых "привилегированных акций". Вместе с акциями, приобретенными за мой "ваучер" я стал владельцем 200 акций АСК.
   Приватизация резко изменила всю структуру отношений в отрасли. Сократились заказы на строительство и модернизацию флота для наших предприятий. Соответственно снижались и объемы проектных работ. Отрасль стала сокращаться, как "шагреневая кожа". Начались попытки реорганизации, чтобы как-то уменьшить негативное развитие событий. Было предложено объединить наше ПКБ с Укргипроречтрансом. Тогда еще ощущалось влияние "перестройки", когда коллективам было дано право решать вопросы, касающиеся его судьбы. Было несколько собраний, где большинство высказывалось против такого объединения, понимая, что это приведет к постепенной деградации. Но не мытьем так катаньем. В конце концов, такое решение было принято. Ускорило его то, что АСК организовывал свой банк, и ему требовалось наше помещение.
   Итак, мы переехали в еще более современное здание, где размещались Управление АСК и Укргипроречтранс. При этом ПКБ изменило свое название. Мы стали проектно-конструкторским отделом Укргипроречтранса (ПКО). В этой организации я и проработал до моего отъезда в Германию. На протяжении всего этого времени ПКО постоянно уменьшалось и насчитывало к 1995 году 35 человек.
   Уже после меня ПКО передали в полное подчинение АСК, лишив его какой-нибудь самостоятельности. Сейчас это скорее не ПКО, а ОКП (отдел "куда пошлют").
  
   СОТРУДНИКИ
  
   Я уже упоминал о первых моих сотрудниках по расчетному сектору. В этом разделе я постараюсь рассказать о других моих коллегах. В течение более 30-ти лет через расчетный сектор прошли разные люди, оставившие свой след в его истории.
   Михаил Боярский (какое имя!). Пришел к нам из технологического отдела. Был студентом-заочником Калининградского Рыбвтуза, специальность - кораблестроитель. Раньше разрабатывал нормы расхода материалов. Этим же занялся у нас в секторе, когда мы начинали применять ЭВМ для такой работы. Проявил себя невероятно работоспособным. Благодаря ему мы смогли создать первый электронный справочник кодов материалов. Поначалу не имел достаточного опыта и знаний для выполнения судостроительных расчетов, но очень быстро их освоил, особенно расчеты по теории корабля. Это ему пригодилось и для завершения своего образования, и для защиты диплома. Интересен случай с его курсовым проектом по экономике. Для того, чтобы получить практику по экономике в Киеве, он взял направление на кондитерскую фабрику имени Карла Маркса, известную своими тортами далеко за пределами Киева. Миша добросовестно ознакомился с работой фабрики и отразил в курсовом проекте весь богатый ассортимент тортов, которые там производили. При защите проекта на кафедре в Калининграде ему сказали: "Такого не бывает!". Впоследствии М. Боярский, кроме расчетов, занимался программированием. Разработал целый ряд программ для вычерчивания чертежей деталей крепления по заданным параметрам. Вообще, был способен выполнять любую порученную работу. Расстались мы с ним не совсем по-хорошему. Я не мог удовлетворить его запросы в области зарплаты, и он уволился. После этого уехал в Германию. Перед отъездом позвонил с извинениями. Дальше его след потерялся. Все мои попытки найти его в Германии не увенчались успехом.
   Бродецкий Григорий Ефимович. Ранее работал заместителем начальника Днепровской инспекции Регистра, а потом начальником корпусного отдела ПКБ. Я с ним познакомился и подружился еще во время его работы в Регистре. В частности, он давал мне на заключение свою кандидатскую диссертацию по остойчивости буксиров. Много раз мы сталкивались друг с другом при согласовании наших проектов. В расчетный сектор он перешел после конфликта с руководством ПКБ. С его приходом я получил настоящего партнера по работе. Любая новая работа в секторе начиналась с нашего общего обсуждения, где вырабатывалась стратегия решения. А потом уже подключались другие работники. Г.Е. быстро освоился в секторе, изучил программирование и написал для ЭВМ несколько важных программ. Особенно следует выделить программу расчета эквивалентного бруса с учетом износов и деформаций. Много интересных задач решали мы вместе. В работе у нас царило полное понимание. Хочу отметить следующее. Г.Е. был на 10 лет старше меня, говорил мне "ты", а я его называл на "Вы" и по имени и отчеству. Сейчас он живет в Германии и по здешней традиции постоянно предлагает мне "тыкать" и называть его Гришей. Но у меня язык просто не поворачивается так к нему обращаться. Вообще я со всеми своими подчиненными всегда был на "Вы" вне зависимости от возраста, исходя из того, что они тоже мне "выкали". С начальником и главным инженером ПКБ (второго поколения), с начальниками отделов я был на "ты".
   Люда Дудчик (в девичестве Сирик). По специальности инженер-судостроитель, но по ментальности истинная женщина со всеми вытекающими последствиями. Выпоняла самые разные работы в секторе, но, главное, она была украшением нашего мужского сообщества. С переселением в новое здание Люда организовала себе уютное гнездышко, отгородившись от назойливого мужского любопытства прочих расчетчиков листами картона и большим "кульманом". В "будуаре" кроме вынужденных бумаг, книг и калькулятора были, конечно, и такие совершенно необходимые вещи, как приемник, плойка, кипятильник и пр. Это чисто женское стремление к уюту чуть было не кончилось катастрофой. Однажды в обеденный перерыв все, в том числе и Люда, вышли из комнаты. Я случайно остался на месте, так как у меня был сеанс связи с удаленной ЭВМ. Сидя лицом к экрану терминала и спиной к комнате, я почувствовал запах гари. Думая, что дым тянется со двора, продолжал работать. Но сильный дым в комнате и странный шорох заставили меня оглянуться. Стол Люды "горел синим пламенем", среди языков которого гудел раскаленный до красного свечения кипятильник. Люда, вместо того, чтобы выключить приемник, уходя, включила кипятильник. К счастью, рабочие бумаги на столе еще не успели воспламениться. Подобные катастрофы имеют большое положительное значение - они постоянно заставляют быть начеку.
   Сейчас Л.А. Дудчик продолжает работать на том же месте, но только по полдня, так как вынужденна ухаживать за больной матерью. С ней я поддерживаю связь по электронной почте, изредка звоню по праздникам.
   Феликс Битель. По специальности инженер-технолог. По семейному положению - мой дальний родственник. По совместительству - толковый парень. К нам он попал, когда мы начали освоение новой технологии изготовления корпуса судна с использованием плазморезательных станков с программным управлением. Он с самого начала принимал участие в этой работе и занимался ею до своего увольнения. Оставил о себе хорошую память в ПКБ. Сейчас живет в Пенсильвании, работает программистом. С ним тоже поддерживаю связь по интернету. В 1998 году был у него в гостях.
   Миша Перель. Очень короткое время работал в секторе. Учился на вечернем отделении Киевского университета. Работал, в основном, по подготовке данных для справочных массивов. Промелькнул у нас как метеор. Сейчас он тоже в Америке, где я с ним встречался в 1998 г.
   Цеглин (подпольная кличка Кирпичёв, по-украински цегла - кирпич). Сначала студент-заочник Ужгородского университета, затем дипломированный математик. Занимался у нас только программированием, которое для него оказалось трудным хлебом. Переквалифицировался в фотографы. Я его случайно встретил за работой на одной свадьбе. Он был доволен новой работой.
   Эдик Данцигер. Студент вечернего отделения мехмата Киевского университета. Пришел к нам после армии и был принят на работу по просьбе его отца Л.Данцигера, работавшего раньше в нашем ПКБ. В это время у нас осуществлялся переход на персональные ЭВМ(PC), и он занимался исключительно программированием. Дополнительно вел курсы для конструкторов по операционной системе PС DOS. Полностью загрузить его этой работой я не мог, и поэтому возникла совершенно необычная для ПКБ тема - проектирование систем газоснабжения жилых домов по заказу газовиков. Разработанная программа позволяла автоматически получить чертежи и заказную документацию. Работа была очень интересная. Вскоре после ее окончания Э.Данцигер уволился и стал работать в другой организации программистом. Сейчас он живет в Карлсруэ. С ним мы тоже переписываемся по праздникам.
   Герман Петрович Кедров. К нам пришел уже в зрелом возрасте из Укргипроречтранса после каких-то разборок с начальством. У нас пришлось ему заниматься самыми разными вопросами, но главной его специализацией были громоздкие расчеты прочности стальных конструкций методом "конечных элементов", выполняемых на ЭВМ Укргипроречтранса. Он отличался аккуратностью в выполнении работ и чувством ответственности. Должен сказать, что доверительные отношения, которые у меня были со всеми работниками сектора, с ним так и не были установлены. При увольнении я передавал дела по сектору ему. Он высказывал явное недоверие ко мне. Совсем недавно я снова установил с ним связь по Интернету и мы изредка обмениваемся своим опытом жизни по обе стороны границы. Мне кажется, что лед в наших отношениях растаял.
  
   ПРОЩАЙ, КИЕВ!
  
   В 1994 году мы подали документы для выезда на ПМЖ в Германию. Толчком для этого была встреча моей супруги с Г.Е.Бродецким, посоветовавшим ей сделать этот шаг, который он уже совершил. Он предложил нам свою очередь на подачу документов. Свои документы он сумел сдать раньше. Так в 1992 году мы записались в очередь на подачу документов на 1994 год. При подаче документов выяснилось, что мой паспорт моряка не может заменить обычный гражданский паспорт. Пришлось отправлять Женю в Одессу, где он обменял мой "заграничный" паспорт на обычный, уже со штампом "Гражданин Украины". Совершенно неожиданно всего через четыре месяца нам прибыло разрешение от немецких властей на всю нашу семью (мы с Валей, Наташа, Женя, Дима и Юра). Нам давался срок 1 год для улаживания наших дел.
   И тут началась настоящая карусель. Женя заканчивал 4-ый курс и должен был писать диплом. При нормальном течении дел он не успевал закончить институт. После долгих обсуждений пришли к решению, чтобы он заканчивал экстерном. Прежде всего, надо было получить разрешение в институте на кафедре. Кроме того от него потребовали уплатить за это 300 долларов. Такие деньги у нас, к счастью, имелись в связи с одной моей "халтурой" по перевозке негабаритных грузов в Ливан. А затем осталось самое трудное - сдать последние экзамены, написать и защитить диплом. С этим Женя справился блестяще, получив "красные корочки". Он успел даже получить первое офицерское звание и принять присягу на верность Украине. Правда, через несколько дней ему пришлось сниматься с военного учета в связи с выездом за границу. Потихоньку стали продавать мебель и вещи, так как полностью денег на поездку не было.
   Моя трудовая деятельность продолжалась без особых изменений, если не считать того, что все более сокращался объем работ для нашего основного заказчика - теперь уже акционерного общества Укрречфлот. Но появлялись некоторые заказы от новых "хозяев жизни" - банков, частных фирм и т.п. Работы пока хватало, но объем нового проектирования неуклонно снижался. Основная работа была связана с обслуживанием флота и некоторыми модернизациями судов. В условиях мелкотемья еще больше возросло значение использования ЭВМ, так как это позволяло оперативно откликаться на возникающие многочисленные вопросы.
   Это был период, когда в нашей семье уже кончились дебаты на тему "ехать или не ехать". Решение было принято, и мы действовали в направлении подготовки к отъезду. Надо сказать, что основная часть забот по оформлению документов легла на плечи жены, так как она ушла на досрочную пенсию и имела свободное время. Я, Наташа и Дима еще работали. Женя учился, а потом работал программистом. Наташа выкроила время и посещала вечером немецкие языковые курсы. Женя вопреки моим советам вместо курсов немецкого языка пошел на курсы английского. Дима изучал немецкий язык по учебникам. Я потихоньку вводил в немецкий язык Валю с помощью популярного учебника Попова.
   За полгода до отъезда предупредил руководство о моем предстоящем увольнении. После некоторого шока мы спокойно договорились, что я буду работать до самого отъезда. Кроме того, я пообещал организовать курсы по компьютерному черчению, а также аккуратно передать все мои наработки и программы. Преемником был назван Г.П.Кедров. Передача моих "ноу-хау" не представляла большого труда, так как все программы были документированы, а многие и оформлены как стандарты предприятия. В течение четырех месяцев я вел курсы компютерного черчения для всех желающих. Что я не смог передать моему преемнику - это необходимого энтузиазма для поддержания вычислительной техники в рабочем состоянии. Это неизбежная часть работы в таком деле - профилактика, ремонт, обновление парка запчастей, работа администратора сети, поиск новых программ и их внедрение и т.д. Т.е. то, что нигде не было записано, как моя прямая объязанность, и выполнялось просто на основе интереса к делу. Так, например, художник перед тем, как нарисовать картину должен сбить подрамник, натянуть и загрунтовать холст. Без этого не будет и картины. Как такое отношение к работе важно, я оценил в полной мере, когда через 5 лет приехал в Киев погостить. Почти все, что я оставлял в рабочем состоянии, было загублено.
   В оставшиеся месяцы пришлось заниматься разными работами, выездом на испытания судов, встречей в Ужгороде между представителями Речфлота и венгерскими речниками, обычными рутинными расчетами и т.д.
   В связи с оформлением документов в ОВИРе мне пришлось официально уволиться за 2 месяца перед отъездом, но я продолжал работать фактически под прикрытием документов ушедшей на пенсию А.А.Ямпольской. За две недели перед отъездом я уволился окончательно. За неделю до отъезда мы с Валей пришли с двумя полными корзинами для организации "отвальной". Собралось все, что осталось от бывшего ПКБ - всего 35 человек. Были очень теплые проводы, мне вручили адрес, на котором я был нарисован со свиньей в руках - "поднес ПКБ свинью". Прощались не только со мной, но и с Наташей, которая много лет тоже проработала у нас. На этой же встрече начальник ПКБ Васильев сказал, что поступил очень срочный и выгодный заказ на плавучий ресторан от какого-то банка и он просит меня выполнить ту часть работ, которую успею сделать. Таким образом, я проработал всю последнюю неделю. Свою последнюю зарплату получал в четверг, а в пятницу мы уже в автобусе ехали в Германию навстречу новой незнакомой жизни.
   Итак, вся моя трудовая жизнь прошла в Киеве. Есть такое социальное понятие - "летун". Я же оказался "сидуном". Илья Муромец сидел сидьмя тридцать лет и три года, а я в своем ПКБ - целых 35 лет.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   8. Мой путь к ЭВМ.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   МОЙ ПУТЬ К ЭВМ.
  
   Своё образование, как инженер - кораблестроитель, я получил в Таллиннском Политехническом институте в течение 1954 - 1960 годов. Это было время, когда в инженерном деле главными вычислительными инструментами еще оставались логарифмическая линейка (умножение, деление, возведение в степень, тригонометрические функции) и конторские счеты (сложение, вычитание). Имелись различные вспомогательные приборы со шкалами, отражающими таблицы различных функций или характеристик материалов или процессов. Но эти приборы носили узко специализированный характер и не имели широкого применения. Логарифмическая линейка и счеты (а позже арифмометры) напротив применялись повсеместно, как универсальное средство выполнения технических и экономических расчетов. Среди пользователей появлялись настоящие виртуозы, особенно в использовании простых счёт. Существует легенда, что представитель известной западной фирмы "Феликс", производящей арифмометры, после поездки в Россию для поисков новых рынков сбыта был так потрясен высочайшей техникой владения счётами российскими приказчиками, что сделал вывод о полной бесперспективности сбыта арифмометров в России.
   Но счеты и логарифмическая линейка уже в то время тормозили технический прогресс, так как не обеспечивали необходимой производительности и точности расчетов. Развитие техники и технологий, экономики выдвигало все более высокие требования к скорости и точности расчетов. Это относилось в полной мере и к судостроению. Однако судостроение имело и свои особенности. Дело в том, что форма корпусов судов, как правило, была достаточно сложная и не описывалась простыми аналитическими функциями, позволяющими просто обсчитать такие характеристики, как водоизмещение судна (подводный объем корпуса), площади ватерлиний, различных сечений, вычисление положения центра величины (центр приложения Архимедовой силы) и др. геометрические характеристики формы корпуса, которые играют главную роль в теории корабля (расчеты плавучести, остойчивости). Этим объясняется то, что в судостроительных расчетах широко применялись и применяются сегодня не аналитические, а численные методы расчета. Численные методы привели к созданию типизированных табличных форм расчетов, позволяющих учитывать конкретные формы судна. Эти табличные формы были созданы значительно раньше появления современных вычислительных машин, но они одновременно и заложили предпосылки эффективного их применения в судостроительных расчётах. Все сказанное относится и к расчетам прочности судна (строительная механика корабля). Так что можно считать, что, получая профессию инженера - кораблестроителя, ты приобретал вкус к упорядоченным методам расчетов, а значит, исподволь готовился к восприятию новинок вычислительной техники.
   В мои студенческие годы применение электронной вычислительной техники находилось в зародышевой стадии. Еще не отгремели дискуссии об отношении к кибернетике. Она не вписывалась в "марксистскую" догму о полном приоритете человека над машиной. Но эта техника постепенно пробивала себе дорогу, прежде всего в тех областях, где без нее уже не могли обойтись. Это была в основном высокая наука (физика, атомная промышленность). Но в других отраслях о ней пока и не помышляли. И мы студенты довольствовались тем, что было (логарифмическая линейка, счеты, арифмометр).
   Надо сказать, что везде находились энтузиасты, которые пытались в практическом и в теоретическом плане решать задачи механизации и автоматизации расчетов с учетом реальных возможностей. Таким был, например, наш преподаватель строительной механики Лев Карлович Нарец. Он был большим сторонником матричных методов расчета и приложил немало усилий по их теоретической разработке в применении к задачам строительной механики. Кроме того, он разработал и внедрил методику использования электрических полуавтоматических вычислительных машин типа "Robotron", что было в то время значительным прогрессом в автоматизации расчетных работ. Но, несмотря на одинаковые аббревиатуры электрических и электронных вычислительных машин (ЭВМ), это совершенно разный уровень производительности.
   Уже перед самым окончанием института появились слухи, что на кафедре строительной механики нашего института будет установлена электронная вычислительная машина (ЭВМ), но для нас студентов это звучало, как какая-то сказка, небылица. А о том, чтобы инженеры приобретали навыки программирования, не было и речи.
   НАЧАЛО.
  
   Как инженер - кораблестроитель я начал свою работу в Проектно-конструкторском бюро Днепровского Речного Пароходства. Первое время работал конструктором по судоремонту, но вскоре стал выполнять судостроительные расчеты. В то время в ПКБ в качестве счетных устройств применялись все те же счеты, арифмометры и логарифмические линейки. Здесь я хотел бы подчеркнуть, что сама логарифмическая линейка всегда вызывала во мне чувство восхищения своей простотой и оригинальным замыслом, где умножение и деление чисел были заменены сложением или вычитанием их логарифмов. Кроме того, линейка была совершенно незаменима в "полевых" условиях (в цеху, на судне). Но как стандартное вычислительное средство для расчетных работ, как и счёты, арифмометр, она была маломощной.
   По мере того, как расчетные работы в ПКБ все больше специализировались и выделялись в отдельную область проектирования, меня, как и другого расчетчика Р. Нудельмана все больше занимали мысли о возможной механизации процесса. Но особых перспектив в этом направлении не предвиделось.
   Первым и, пожалуй, комическим шагом в этом направлении было применение суммирующих машин Пензенского завода марки "САМ", которые мы случайно обнаружили в кладовой у нашего завхоза. Они были снабжены печатным устройством с рулонной лентой и выполняли суммирование и вычитание чисел с их распечаткой и выдачей промежуточных и окончательного итогов. Хотя это был и небольшой, но все же прогресс. Во-первых, автоматизировался рутинных процесс суммирования, во-вторых, документировался ввод чисел, что позволяло отказаться от повторного проверочного счета.
   Следующим шагов на пути механизации расчетов было приобретение электрических счетных автоматов типа "Robotron". Это были фактически электрические арифмометры, которые отличались от обычных тем, что сразу вводились делимое и делитель или оба множителя, а сам процесс деления или умножения выполнялся автоматически. Характерной особенностью этих машин был большой шум и когда в помещении работали одновременно несколько автоматов, то создавалось впечатление перестрелки на фронте.
   Интересно отметить, что даже внедрение таких скромных средств всегда вызывает реакцию отторжения у основной массы пользователей в силу укоренившейся привычки. Это проявилось в полной мере и у нас в ПКБ при внедрении уже упомянутых суммирующих машин "САМ". Работа конструкторов, разрабатывающих чертежи, также связана с большим объемом счетных работ при составлению спецификаций к чертежам. Учитывая то, что чертежи в судостроении очень сложные и могут иметь сотни и даже тысячи позиций, весьма трудоемким является подсчет весов деталей и суммарный вес конструкции. При этом вполне вероятны ошибки, чтобы избежать которых, необходимо многократно повторять такой расчет. Естественно, что даже минимальная механизация этой работы приносит весомый эффект. Мы - расчетчики пытались внедрить использование машин "САМ" в работу конструкторов. Но оказалось, что желающих механизировать свою работу не было. Люди больше доверяли привычным счётам. Приходилось многократно уговаривать и объяснять выгоды от машин, но положение практически не менялось. Пришлось организовать показательные соревнования между сторонниками механизации и консерваторами.
   Суммировали длинную колонку цифр под диктовку. На машине считал расчетчик Р. Нудельман - на счётах самый большой виртуоз этого дела и "враг" механизации С. Хибник. Я диктовал числа. Пока шли положительные числа, гонка шла почти "ноздря в ноздрю". Но потом шло большое отрицательное число, превышающее сумму предварительно введенных чисел. И тут сторонник "традиционализма" неожиданно стал в тупик. Он не мог отнять на счетах число, большее, чем было уже набрано. Наблюдавшие с большим азартом эту гонку бурно приветствовали победителей - Р. Нудельмана и "САМ". Это стало определенным прорывом в применении счетной техники в ПКБ. Надо, правда, отметить, что еще долго многие конструктора проверяли расчеты, сделанные на машине повторным счетом на привычных счетах.
   Надо сказать, что в это время уже начали появляться в крупных организациях большие вычислительные машины ("Урал", "БЭСМ"). Но нам они были практически недоступны, и вопрос об использовании ЭВМ у нас даже не обсуждался. Никакого интереса к программированию также никто, в том числе и я, не проявлял. Применение электрических счетных машин не отправило в отставку и логарифмическую линейку, так как она продолжала быть незаменимым хранителем тригонометрических функций.
   К этому времени относится также моя первая попытка выполнить очень трудоемкий расчет прочности стального корпуса судна с помощью ЭВМ "УРАЛ" на ВЦ Госплана Украины. Хотя расчет и был в конце концов выполнен, но сложнейшая процедура подготовки данных на перфокартах и неустойчивая работа машины надолго отбили у меня охоту заниматься такими делами.
  
   ЭВМ "ПРОМIНЬ"
  
   Первая моя реальная встреча с ЭВМ произошла в 1968 году. Я в то время уже был руководителем расчетного сектора ПКБ. Мы проектировали наплавной мост-ленту через Днепр из речных барж. Эта работа потребовала создания специальной методики расчета усилий в соединительных звеньях моста, которая требовала решения систем линейных уравнений с большим числом неизвестных. При выполнении этой работы с помощью имевшихся у нас счетных машин требовалось достаточно много времени, тем более что расчеты были многовариантные. Проектирование выполнялось совместно с Киевским филиалом института "Союздорпроект", обладавшим в то время ЭВМ "ПРОМIНЬ", разработанной в Институте Кибернетики в Киеве. При обсуждении вопроса об ускорении выполнения этой работы, нам сотрудники "Союздорпроекта" предложили запрограммировать решение линейных уравнений на ЭВМ. Конкретное решение взял на себя руководитель ВЦ Венгранович, а я, как разработчик методики расчета, представлял алгоритм решения. При этом я оказался вовлеченным полностью в процесс создания новой программы на всех ее стадиях, за исключением самого написания ее текста, так как совершенно не знал языка программирования. Все это было удивительным, но помню, что на меня произвели особое впечатление огромные алюминиевые перфокарты с перфорационными отверстиями диаметром около 5 мм, на которые наносилась программа в машинных кодах. Оказалось, что работа по подготовке программы вполне окупилась быстрыми результатами. Тем более что расчет новых вариантов моста выполнялся по той же программе, но с вводом только некоторых новых данных по нагрузке моста. Эта совместная работа с мостовиками наглядно продемонстрировала преимущества использования ЭВМ не только для меня, но, что было очень важно, и для руководства ПКБ. После этого я поставил перед главным инженером ПКБ вопрос о переводе некоторых стандартных программ судостроительных расчетов по теории корабля на ЭВМ. Это получило поддержку, и мы привлекли ВЦ "Союздорпроекта" (конкретно Венграновича) к созданию программ расчетов по статике корабля. Как я уже упоминал выше, эти расчеты выполнялись вручную в удобной табличной форме и поэтому были весьма пригодны для перевода их на ЭВМ. Программы были разработаны в очень сжатые сроки и резко повысили производительность расчетчика. Но ЭВМ "ПРОМIНЬ" была относительно маломощной и едва покрывала потребности самого института "Союздорпроект" и поэтому её использование для наших работ было весьма затруднительно. Кроме того, имелись у нас еще многие другие задачи, ожидающие своего перевода на ЭВМ, но при отсутствии своих программистов эта задача была практически неподъёмной. Но первые успехи в использовании ЭВМ породили желание при возможности продолжать эту работу. Следует отметить еще один недостаток. Первые ЭВМ разрабатывались с целью автоматизации процесса решения алгоритма задачи (только введение исходных данных, выполнение самого расчета и выдачи числовых результатов). При этом практически полностью игнорировались требования к вопросу об оформлении результатов в виде полноценных отчетов, а не в виде бесконечных колонок цифр, которые выдавала ЭВМ.
  
   ЭВМ "НАИРИ"
  
   В 1970 году исполнялось 10-летие моего окончания института. Сокурсники, работавшие в Таллинне, решили отметить эту круглую дату, собрав там весь наш выпуск. Я тоже получил приглашение на эту встречу. Так как моя жена ни разу не была в Прибалтике, мы решили ехать вместе. Конечно, это требовало двойных затрат, и мы изыскивали различные возможности. Однажды вызвал меня главный инженер ПКБ В. А. Миодушевский и предложил поехать в Ленинград в проектный институт "Балтсудопроект", где по его данным многие судостроительные расчеты уже переведены на ЭВМ. Возникла мысль совместить приятное с полезным и мне оформили командировку в Таллинн и Ленинград с целью ознакомления с опытом использования ЭВМ в проектировании. Первая часть командировки, в Таллинн, была почти полностью посвящена юбилейным торжествам, встречам с друзьями, с преподавателями. По теме командировки я в Таллинне практически ничего не нашел. Во всех проектных подразделениях судостроительных предприятий по-прежнему господствовали логарифмическая линейка, счёты и электрические арифмометры. Только в Политехническом институте на кафедре строительной механики велись работы по созданию масштабной программы расчетов строительных конструкций так называемым "методом конечных элементов". Разработчиком был бывший студент строительного факультета нашего института Хархурим. Встретиться с ним мне не удалось, так как он был в отъезде. Но на самой кафедре мне сказали, что разработка программы входит в объем его диссертации и работа над ней еще далека от завершения, только "...информация к размышлению". На этом завершилась моя деловая часть пребывания в Таллинне.
   На Ленинград я оставил всего один день, так как тоже не ожидал многого от этой поездки. Но неожиданно эта командировка привела меня к знакомству с тогда еще достаточно редкой ЭВМ "НАИРИ" армянской разработки и производства и что еще важнее к знакомству с программированием. Вычислительный центр "Балтсудопроекта" возглавлял кандидат наук Борис Исаакович Голод, очень симпатичный и открытый человек, что было для меня крайне важно. Дело в том, что в те времена была распространена паранойя секретности, особенно в оборонной промышленности и примыкающим к ней отраслям, к которым принадлежала конечно, и судостроительная. Потому практически все разработки получали гриф "Совершено секретно". Это делало их практически недоступными для передачи другим для дальнейшего применения. Б. И. Голод проявил здравый смысл и, несмотря на отсутствие у меня допуска к секретным работам, подробно ознакомил меня с тем, что у них сделано по автоматизации расчётных работ. На базе использования ЭВМ "НАИРИ" здесь были разработаны программы для выполнения расчётов по теории корабля (плавучесть, остойчивость, непотопляемость). Программы писались на оригинальном языке программирования "Автокод инженера". Другие области судостроительных расчетов, например прочность, были еще не затронуты. При попытке выяснить кое-какие чисто кораблестроительные вопросы, выяснилось, что сам Б.И.Голод и его сотрудники - чистые математики и недостаточно знакомы с физической стороной выполняемых расчетов, алгоритмы для них готовили специалисты - кораблестроители. Так как я практически не имел никакого опыта в программировании, мне в принципе было интересно узнать, что это такое, и Б.И.Голод вкратце рассказал мне о языке "Автокод инженера". Оказалось, что язык имеет всего 17 операторов, в том числе операторы ввода-вывода, арифметических и логических операций, операций циклов. Объяснение смысла этого "джентльменского набора " программирования сразу открыло мне глаза на огромные возможности реализации на ЭВМ любого достаточно сложного алгоритма решения инженерных задач (задачами экономического характера я тогда не интересовался). Мне захотелось тут же попробовать реализовать какую-то простую задачу с известным мне алгоритмом. Я предложит Б.И.Голоду написать программу расчёта эквивалентного бруса. Это расчет распределения напряжений в поперечном сечении корпуса судна при заданном изгибающем моменте. По предложенному ему алгоритму Борис Исаакович тут же написал довольно короткую программу (порядка 40 операторов), отперфорировал её на перфоленту и запустил. Программа была выполнена машиной с первого раза, но полученный результат был ошибочным. При написании программы была допущена ошибка в алгоритме. Искать ошибку просто не оставалось времени, так как я в этот же день должен был уезжать домой. Мне Б.И.Голод вручил перфоленту с ошибочной программой и краткую инструкцию по языку программирования, с тем, чтобы я уже дома её проанализировал.
   Так неожиданно я занялся программированием, с которым потом был связан в течение всей моей трудовой жизни, да и теперь продолжаю этим заниматься.
   Получить уже разработанные в "Балтсудопроекте" программы по теории корабля было невозможно из-за секретности, но меня познакомили с авторами алгоритмов, и я узнал у них много полезного, в том числе они обратили мое внимание на то, что применяемые при ручном счёте алгоритмы надо приспосабливать к возможностям машины для достижения максимальной автоматизации. Усложнение программы окупается её производительностью. Так закончилась для меня эта "юбилейная" командировка.
  
   Вернувшись в Киев, я начал искать в городе ЭВМ "НАИРИ" и нашёл ее на окраине в Святошино, в лесничестве. К этому времени я уже познакомился с инструкцией по языку программирования, распечатал текст программы и его проанализировал. При этом, конечно, была обнаружена небольшая ошибка, которая и определяла неправильный результат расчета. После её исправления я впервые получил самостоятельно правильный результат расчета на ЭВМ. Это придало мне уверенности и желания программировать другие задачи.
   В течение нескольких месяцев я написал и отладил программы для всех основных расчётов по теории корабля и некоторых расчётов по прочности. Меня привлекало в этой работе не только то, что резко повышалась производительность в секторе, но и сам процесс программирования. Первоначально вся эта работа выполнялась на одном энтузиазме. Руководство ПКБ приветствовало эту работу, но никак не планировало каких либо затрат на её выполнение. С меня лично и с расчётного сектора в целом никто не снимал нашей основной работы - выполнения судостроительных расчётов для всех разрабатываемых проектов судов. То время, которое я тратил на разработки программ, компенсировалось выигрышем в производительности труда расчетчиков за счет автоматизации.
   Наш сектор выполнял расчеты исключительно для корпусного отдела. Расчёты по механической части (гребные валы, отопление, вентиляция и т.п.) выполнял механический отдел. Некоторые расчёты были слишком сложные для конструкторов и поэтому их заказывали другим организациям, имеющим специалистов по данным вопросам. Это было достаточно дорого и связано с возможными нарушениями сроков сдачи проектов. Особо лимитировал механиков расчет крутильных колебаний судовых валопроводов. Главная трудность была в том, что расчёт был не просто проверочным, а мог влиять на принятие конструктивных решений, после чего следовало снова производить новый расчёт. Эта постоянная "заноза" стала предметом обсуждения у главного инженера. Так как сама методика расчетов была нашим механикам не ведома, приняли решение ознакомиться с ней в ЦНИИ Речного флота в Ленинграде, где нам обычно выполняли эти расчеты. В свою очередную командировку в Ленинград мне удалось найти методику расчётов. В беседе с расчетчиками ЦНИИ я выяснил, что, несмотря на наличие у них своей ЭВМ "НАИРИ" этот расчёт выполняется по-прежнему вручную. В обмен на обещание прислать им программу расчета после её разработки, они меня подробно посвятили в тонкости методики. Программа была разработана довольно быстро, и ПКБ избавилось от необходимости заказывать расчеты крутильных колебаний валопроводов контрагентам.
   Полезность применения ЭВМ была очевидной, и главный инженер ПКБ предложил расширить номенклатуру выполняемых нами расчетов. Нам предложили выполнять расчёты потребностей в материалах и изделиях для строительства судна. Эта работа была нам совершенно чуждой. Её выполняли технологи. При этом она была очень трудоёмкой, и в каждом проекте на ней было занято большое количество людей. Мы же должны были уже первые нормы расхода материалов выполнять на ЭВМ, предварительно разработав еще и программу.
   Соглашаясь принять эту работу, я не представлял себе всю сложность задачи. В принципе алгоритм решения такой задачи значительно проще, чем у большинства инженерных задач. Трудности начинались с того, что "НАИРИ", как и многие другие ЭВМ того времени не были ориентированы на обработку текстов, а основная информация, характеризующая материалы и изделия была текстовой. Кроме того текстовая характеристика материалов была очень объёмной и не позволяла конструктору лаконично описать требуемый материал при обеспечении однозначности определения. Поэтому сразу возникла необходимость числового кодирования материалов и изделий поставки. Если учесть, что номенклатура судостроительных материалов и изделий насчитывает тысячи наименований, можно представить сложность подобной задачи. На первом этапе принято было решение разрабатывать программу расчета так называемых проектных норм расхода материалов (по укрупнённой номенклатуре). Я написал такую программу сам, а систему четырехзначных кодов мы разрабатывали совместно всем сектором. Эта рутинная работа потребовала огромных затрат времени. Большой вклад в неё внес новый работник в нашем секторе М. Боярский с почти феноменальной трудоспособностью. В то время в секторе работали кроме меня 3 человека: Нила Сидюк - инженер - кораблестроитель, Михаил Боярский, студент - заочник, и техник-кораблестроитель Марк Хаин. Вся подготовительная работа была проделана за относительно короткий срок, и мы начали рассчитывать проектные нормы расхода материалов на ЭВМ.
   Следует отметить, что постановка и исполнение этой задачи были достаточно примитивны из-за недостатка опыта в таких работах и слабых возможностей ЭВМ "НАИРИ". Но это была как бы "разведка боем" в области разработки задач экономического характера. Полная реализация этой идеи была осуществлена позже на ЭВМ "МИНСК-32". Существенным недостатком использования "НАИРИ" была также удаленность её от ПКБ и частая необходимость работать в ночное время из-за большой загрузки машины. Поэтому при первой возможности мы без сожаления перешли к использованию ЭВМ "МИНСК-32".
  
   ЭВМ "МИНСК-32"
  
   Наступало время бурного развития вычислительной техники. Все солидные организации старались приобрести вычислительные машины. Главное Управление Речного флота Украины также оснащало свои службы вычислительными машинами разного типа, в том числе была приобретена ЭВМ "МИНСК-32", к которой мы получали непосредственный доступ. Проблема была в том, что приходилось для неё не только разрабатывать новые программы, но и переделывать уже разработанные. Кроме того надо было осваивать новые языки программирования.
   Мне удалось организовать в ПКБ курсы по изучению ЯСК - Языка символического кодирования, близкого по структуре команд к машинному языку. На курсы записалось 15 человек. За 2 месяца курс был завершен. К сожалению успешно освоили язык только Л. Быков и я, которые практически занимались программированием. Для остальных, изучавших программирование "на сухую", это осталось пустым звуком.
   Я сразу же начал работы по переводу ранее разработанных программ на ЭВМ "МИНСК-32". Это было не просто переписывание программ на новый язык. Учитывая более мощные возможности новой ЭВМ, в том числе возможность работать с текстами, содержание прошлых программ было расширено. Значительно больше внимания было уделено удобству и контролю ввода исходной информации и на полноценность выходных форм, теперь это должны были быть полностью готовые документы. Л, Быков занялся переводом расчета крутильных колебаний на новую машину.
   Мной были переписаны почти один к одному старые программы по теории корабля (плавучесть и остойчивость). Была разработана новая программа расчёта внешних сил, дейст