Можгинский Юрий Борисович: другие произведения.

Белый платок и страх волка

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Расследование обвинения в харассменте вдруг обрастает неожиданными деталями и опасными поворотами

  
  Белый платок и страх волка
  
  Шел я к тетеньке на Петровский остров. Вы, вероятно, подумали о Петербурге? Нет, это московское место. Собственно, это не остров, а некая территория рядом с метро 'Речной вокзал'. Тогда я еще учился в школе. Я купил арбуз, 'Цинандали', и мы провели чудный вечер в нашем семейном кругу.
  Следующим днем, в школе я нарисовал на классной доске натюрморт. Я пошутил, изобразил селедку, бутылку и стакан. Глупая учительница вызвала моего папу и ждала позора ученика на миру, перед всем классом. Отец защитил меня, сказав, после паузы, присмотревшись, что, рисунок вовсе неплохой. У дамы, не обремененной педагогическим даром, пропала речь.
  Мне повезло, меня защитили, а могли бы и не защитить.
  Как стало, например, много позже, с моим профессором. Он руководил моей научной работой. Перед самой защитой с ним случилась беда: его обвинили в харассменте. Да, именно, в нем. Эта модная социально - истерическая болезнь потихоньку стала просачиваться и к нам. Собственно, я уже перехожу в наше время, в век гангстеров.
  Фрейд учил, что фигура отца, точнее, энергетическое поле, исходящее от нее, играет ключевую роль в формировании детской, а впоследствии, конечно, и взрослой психики. Вот, кстати, ни у одного известного писателя мы не имеем подробной информации об его отце. А отца Достоевского - знаем. О чем это говорит? О том, что открытый и описанный Зигмундом Фрейдом комплекс отца реально существует. И у светоча русской литературы он, комплекс этот, был очень силен. Федор Достоевский не стеснялся обнажать его в своих романах и демонстрировать беспощадно всей публике.
  И понимаете, Достоевский говорил, что зло в самом человеке сидит, оно не снаружи, а наоборот, внутри него. И оно не снизу, и не сбоку, а это сам он и есть. Вот, ведь что! Вспомните Ивана Карамазова: '...этот черт - я сам...'.
  У меня всегда была завышенная самооценка. Случись что, кризис там или конфликт, я их быстро преодолевал. Одна, много две бессонные ночи - и все. Дунул - плюнул, и нет черта! У Вани Карамазова не так просто. И у профессора моего, которого в харассменте обвинили, тоже не так. Может, это оттого, что я защищен, крепко защищен, а они нет.
  Фамилия моего профессора была Сношальский. Только нее подумайте, будто она 'говорящая', скорее, 'лошадиная'.
  
  Вернусь ненадолго к Петровскому острову. Уже в новой, так сказать, жизни. В наш гангстерский период. Я уже поработал в Институте Поведения, даже выпустил научную монографию. Оттуда целую главу содрали для университетского учебника, и я подал на 'авторов' в суд, составил иск о плагиате. Знаете, так стало обидно, что какие - то дяди заработают на моем таланте!
  Здание суда находилось недалеко от станции метро 'Войковская'. Это на Петровском острове. Назывался суд 'Коптевским'. Я сперва немного погостил у тетеньки, а после отправился в храм правосудия. Меня всегда, в мои краткие посещения этого здания, удивляла будничность его старосоветского стиля. Тяжелые двери, толстенные ручки на них, с позолотой. Столики в зале заседаний, будто в школе. И эти мантии судейские, фальшивые, как и все их адвокаты. Их, правосудия, то есть.
  Тогда я выиграл.
  Ну, а через пару месяцев моего профессора, от которого многое зависело, обвинили в домогательстве. И стал он ходить под статьей. И моя диссертация повисла прямо на волоске. Она основана на моей же книге. Собственно, она и есть книга, можно было бы и не волноваться, ибо моя исследовательская работа отлита в печатном издании. Однако и защита важна. Иметь корочку про научную степень все же необходимо, и по правде сказать, почетно. А как же защита без руководителя? Надо же все решить на ученом совете, дату назначить, оппонентов, и вообще, соблюсти все формальности.
  Узнав про несчастье моего профессора, я позвонил его жене. Она приняла мое приглашение и приехала в Шоколадницу, быстро, через десять минут. Я удивился, ведь их квартира находилась от той Шоколадницы в тридцати километрах.
  - Вы умеете летать над городом? - спросил я, повинуясь глупой развязности всезнайки.
  - Конечно, - ответила она, прощая эту мою глупость.
  - А ваше имя не Маргарита? - спросил я, и снова вполне себе неучтиво.
  - Нет, я жена другого человека.
  И Софья Андреевна, так ее звали, рассказала мне всю историю.
  - Я ждала мужа с работы. Мы вечером, как всегда, собирались, по - семейному, пить чай. В нашей гостиной, ну, вы знаете.
  - Конечно.
  - Как - то завели эту привычку, впрочем, не совсем уж оригинальную. Но у нас это получалось неплохо.
  - Я могу это подтвердить. Чай у вас очень хороший, все косточки распаривает.
  -. Муж любил накрыть чайник салфеткой. - Тут она немного запнулась, что - то слегка сдавило у нее в горле. - Я не могу забыть ни одной подробности того вечера. Вы бы тоже их не забыли, если бы вам пришлось пройти через все это. Муж не возвращался. Так прошла ночь. Потом он позвонил, уже рано утром, и сказал, что приедет домой с оперативником. Я тогда сразу поняла, вернее, только почувствовала, но очень ясно почувствовала, что случилось непоправимое.
  Хемингуэй пророчески заметил: все страшные, даже грандиозные события начинаются с какой - то мелочи, поначалу малозначимого явления, на которое никто не обращает внимания как на предтечу существенных жизненных перемен. Весть, например, о тяжелой утрате появляется не громом с ясного неба, нет: ее приносит мальчик - почтальон с утренней корреспонденцией.
  Но, даже зная все это, имея представление о свойстве необратимости всех биологических процессов, я в довольно жалкой форме постарался успокоить жену профессора:
  - Подождите, может, все разрешится...
  - Вы не хуже меня знаете, что судебную машину трудно остановить, она заводится и едет до конца намеченного маршрута.
  - Муж сказал вам, в чем его подозревают?
  - Он только предупредил, что приедет домой не один. Ему не надо было мне ничего объяснять, знаете, над нами проходили воздушные пути...
  - Да, вы что?!
  - ...соединяющие наши души. Все нам становилось ясно в первую секунду. Мы когда впервые встретились с ним, уже поняли всю нашу близость друг к другу. И у меня, и у него, в момент первой нашей встречи, сразу появилось чувство, будто мы уже были знакомы. Так обыкновенно бывает, когда встречаются ангелы.
  У меня закралось нездоровое подозрение:
  - Послушайте, вы...
  Жена Сношальского прервала меня, словно готова к моему вопросу:
  - А, да, конечно, я это уже слышала. Вы хотите сказать, что мы оба ненормальные? Нам это не грозит, мы же врачи.
  - А как же палата номер шесть?
  - Так ведь это он все выдумал, сочинил.
  - Что же было дальше? - Я поспешил продолжить разговор, надеясь мгновенно отдалить свою бестактность.
  И Софья Андреевна поддержала мою попытку.
  - Муж вернулся в сопровождении оперативников. Они долго что-то искали в нашей квартире, вероятно, надеясь получить вещественные доказательства, составили протокол обыска и допроса. Это было ужасно. Они все меня спрашивали: знали ли вы, подозревали ли вы...
  - Так в чем его обвиняют?
  - Это называется 'харассмент'. Будто он домогался своей студентки.
  - А вам кажется это неправдоподобным?
  Вот, странная все таки, и нехорошая у меня привычка: задавать провокационные вопросы. Хотя в этот момент я уже догадывался, что мне придется самому вплотную заняться расследованием этого дела. А раз так, то задавать вопросы придется самые нелицеприятные. Софья Андреевна, впрочем, и не удивилась.
  - Вовсе нет, - спокойно произнесла она, добавив со всей твердостью, - но я знаю, что этого не было.
  - Вы что, ясновидящая?
  - Они так запугали его... Эта студентка, внучка известного писателя Упряжского, стала угрожать ему. Он был так напуган, считал, что они могут убить его детей. То есть, наших ... детей. Так он был встревожен.
  - Ваши дети живут отдельно?
  - Ну, можно и так сказать. Они проживают сейчас в Австрии.
  - В чем конкретно состояло обвинение?
  - В том, что профессор положил ладонь этой студентки к себе на коленку. Какая низость! Это так подло, понимаете!
  - Прямо, анекдот.
  - Этот анекдот может стоить ему жизни, проговорила Софья Андреевна, как бы откашливаясь в платок.
  - И какова фабула этой веселенькой истории?
  - Ну, шла конференция, они сидели вместе и...
  - Студентка написала такую душераздирающую телегу? Сыщики нашли что - нибудь?
  - Какой - то платок, белый, ее, студентки этой, будто бы.
  Вот, кстати, то, что профессор, со слов жены, был тревожен, боялся за детей, сразу подсказало мне, что он не виноват. Обычно сильный страх охватывает как раз невиновных. Преступник же, настоящий преступник, чувствующий и знающий свою вину, боится, как правило, поменьше, ибо он готов, хотя бы подсознательно, к неизбежной каре. Наказание кажется ему в какой-то мере желанным, как отпущение греха. Да, вероятно, кроме меня, расследовать это дело больше некому. Трудно себе представить, что кто - то в наше ужасное время, в век гангстеров, продажных ментов и судей, в их шутовских мантиях, станет защищать профессора от навета, добывать по крупицам опровергающие его вину доказательства.
  Софья Андреевна, прочитав, видимо, на моем лице игру решительных мускулов, спросила, с робкой надеждой:
  - Вы хотите ему помочь?
  - Вы бы на моем месте поступили так же?
  - Наш адвокат, из райотдела, наверняка станет плясать под дудку следствия.
  - Понятно, он будет склонять профессора к признанию вины. Будто бы это поможет смягчить приговор суда.
  - Можно нанять дорогого адвоката, но, боюсь, он как пылесос станет вытягивать из меня доллары.
  Я сказал, со всей решительностью:
  - Не надо никого нанимать. Я сам займусь этим делом. И диссертация тут на втором плане, поверьте. Просто я очень хочу знать правду. Мы прольем свет на эти тайны. В невиновности профессора я не сомневаюсь. Но откуда этот навет? От кого тянутся нити? Я сделаю все, что в моих силах.
  
  Не будучи следователем, я знал, тем не менее, что все улики добываются случайно, но при одном условии: надо этого сильно захотеть. Смог же я диссертацию сочинить, написать по ней книгу, которая оказалась достойна плагиата! Так, отчего же не попробовать распутать это дело? Конечно, в моем сознании скворченком билась подлая мыслишка: а не оттого ли я берусь распутать змеиный клубок навета, что сам корыстно причастен к этой истории? Профессор должен был со дня на день прочесть окончательный вариант моей диссертации и вынести ее на ученый совет. Стадо быть, получение мною заветной ученой степени теперь, в силу открывшихся обстоятельств, весьма затруднялось.
   - Идите, и делайте свое дело, - сказала Софья Андреевна. - И дай бог, чтобы вам повезло.
  Боже, как мне хотелось защитить эту хрупкую женщину! Так или иначе, но первое впечатление - про Маргариту - оказывалось самым правильным, и я воспринимал ее именно так: как жену Мастера. Им был мой профессор, который, возможно, на звание Мастера и не тянул, но был загнан, как и он.
  Мой план был таков. Я должен сказаться оперативником из райотдела. Для всех участников разбирательства я предстану обычным опером. У меня было очевидно, что эта роль мне под силу. Моя задача сделать так, чтобы они все мне поверили и начали бы откровенно отвечать на мои каверзные вопросы. Я становился как бы опять доктором, исследователем, бихевиористом, которым, по сути, был всегда. Такой себе слуга двух господ - следствия и науки.
  Как мне стало известно, основным доказательством в этом деле служил платок. Студентка сообщала в своем пасквиле, будто, по ее просьбе, профессор купил его ей в подарок. Платок этот долго искали и, конечно, нашли у Сношальского в момент обыска. И что следует отметить, на платке, остались следы губной помады.
  
  Студентку я отыскал быстро. Потерпевшую, будто бы. Я и не знал о ней, хотя с профессором встречался довольно часто.
  Автор навета не отказывалась со мной говорить и даже как - то продвигала нашу беседу. А то знаете, как бывает: встречаются впервые два незнакомых человека, смущаются... Студентка, как на зачете, изложила свою претензию.
  - Вот, смотрите, он сидел рядом и положил мою руку на свою коленку.
  - Пожалуйста, - поспешил я предупредить, - не показывайте на себе.
  Свои же руки я машинально сунул в карманы пиджака.
  - А я не суеверна.
  Я спросил, демонстрируя свою наивность:
  - Простите, но где биологические маркеры? Должны же быть... маркеры. Частички кожи... А получается, все дело сшито из ваших слов?
  - А разве этого мало?!
  - В качестве доказательств!?
  - Доказательства на платке.
  - Ваша губная помада? Хочу вас предупредить: я буду драться как лев.
  - И вам меня не жалко?
  - Любое действие рождает сопротивление. Вы об этом не знали? Мое участие - это поиски истины.
  - Она прячется, а вы ее всюду ищите... Вы использовали термин сопротивление? Поясните.
  Я сказал:
  - Вы генерируете свое психическое поле, свою энергию, свои идеи, а в ответ появляются другие поля, которые оказывают сопротивление.
  - И кто победит? Как вы думаете? Хочется, чтобы я.
  - А я - так уверен в противном. Меня очень интересует ваш платок. Там, будто бы, следы губной помады?
  - Ну, вы же знакомы с делом?
  - Знаком.
  - Тогда в чем вопрос?
  - А вот в чем. Я уже провел экспертизу.
  - Наш пострел везде поспел.
  - Экспертиза подтвердила, что на белом платке обнаружены следы губной помады.
  - Ну, вот, видите!
  - Осталось только сопоставить: вашу помаду и те следы. Позвольте ваш ридикюль?
  - Ах, я его дома оставила.
  - У меня не так много времени. Я вам говорил об этом.
  
  Адвокат, как можно было предположить, единственное, что делал, так это уговаривал профессора признать свою вину. Сношальский ему не верил.
  Профессору шили и шили обвинение в разврате, как будто никаких иных версий и вовсе не существовало в природе!
  На очередном допросе, вконец изведенный подозрениями, он воскликнул:
  - Но есть божий суд!
  Ведший его дело следователь из прокуратуры сухо заметил, впадая в цинизм, вероятно, не получив, вовремя, на водку:
  - Зачем нам такой суд? Он при нем, суд, при боге, останется. Мы кто? Каждый в себе. Мы люди маленькие. Мы по - своему, по - бытовому станем трактовать.
  - Но это же, всего лишь, ваша трактовка!
  - А что, и трактовка может быть искренней.
  Слова следователя могли показаться глумлением, однако впоследствии все разъяснилось по - другому.
  
  Профессор ходил под статьей, но не был задержан.
  - Что делать? - спросил профессор, отдавая мне диссертацию.
  Прочесть ее в завершенном виде он не успел.
  - Да, и кто меня теперь оставит в ученом совете? - сокрушенно произнес несчастный.
  Он решил бежать за границу. И в тот же вечер улетел.
  
  Я полетел вслед за ним, через два дня. Черт его не знает, почему. Я вообще не особенно ясно представлял себе весь дальнейший ход расследования. Но мне надо было соблюдать конспирацию, выдавая себя за опера, поэтому я придерживался всех внешних атрибутов поведения сыщика. Они все мне поверили. А может, оттого что им было безразлично?
  В аэропорту с наслаждением выпил кофе. Есть особая прелесть в кофе из станционного буфета. Восторг и тревога предстоящего полета усиливают аромат напитка.
  Я нашел профессора в маленьком курортном местечке, где - то на границе Австрии. На вершинах гор лежал снег, а в самом городке тускло слепило солнце. Профессор повел меня в одно из многочисленных кафе, в котором сквозь маленькие окна горел оранжевый полдень.
  - Что же вы, русский ученый, и уезжаете?
  - У вас пуговица болтается, - заметил профессор.
  Хитрый энэлпист, он решил перевести внимание на мелочь.
  - Она не болтается, - сказал я, демонстрируя нехилое знание душевных манипуляций. - Она крепкая. Висит немного. Это в порядке вещей. Так сейчас делают. Вы отстали, профессор.
  Я не хотел его обижать. Просто в то время я еще упивался своей высокой когнитивной способностью.
  - Да, я отстал, - произнес профессор.
  - Но ведь вы сбегаете?
  - Повидал детей и приехал сюда.
  - Вы знаете этот городок?
  - Немного. А что вы начали говорить про 'сбегаете'?
  - Я понимаю, у вас неприятности...
  - Неприятности? Если назвать обвинение в развратных действиях 'неприятностью'... Это у вас будут неприятности с защитой.
  - Надеюсь, вы не думаете, что я... из-за диссертации о вас забочусь?
  - А вы так не думаете? Кстати, вы с ней знакомы?
  - С Алиной? С вашей студенткой? Да, имел удовольствие.
  - И каково ваше мнение? Умна, не правда ли?
  - Как вам сказать? По - моему, ее мозговая кора такая же гладкая, как бильярдный шар.
  И какое я имею право так чернить человека? Будь она хоть студенткой. Впрочем, для успеха всего расследования, вероятно, необходимо заострять углы.
  Профессор сказал:
  - Она идеалистка, насколько я понимаю. И как всякая идеалистка остро чувствует фальшь, это у нее бессознательно. Вероятно, в ней силен идеал отца. Идеальная, знаете ли, фигура.
  Чего он вдруг на отца свернул? Ох, уж этот 'идеальный' образ отца! Все носятся с ним как с писаной торбой. И надо было Фрейду когда - то описать его, чтобы теперь все возились с этой теорией! Профессор Сношальский тоже, я знал об этом, интересовался комплексом отца. Это не было его темой, он занимался, как и я, лечением тревоги и агрессии, но и комплексу отца отдавал значительное место в своих наблюдениях. Будто ребенок видит в отце идеал справедливости. А потом он, идеал этот, находит в боге. Такой строгий и справедливый 'образ божий'.
  Профессор продолжал:
  - В ней живет этот идеальный образ, и вот она перенесла его на меня, увидев во мне учителя, наставника. Бедняжка. А я ведь не такой идеалист. Я немного циник. Но не по природе, конечно, а по знанию жизни. Честно приобрел на стезях порока и излишеств.
  - Это вы - то?
  - Увы. Пришлось кое - что испытать. Еще кофе?
  - Нет, спасибо.
  - Позвольте, я закончу мысль?
  - Разумеется! - Я как никто другой был в этом заинтересован. - Вы хотите сказать, что Алина в вас... как это... разочаровалась?
  - Да, в моей идеальной фигуре. Некоего учителя, наставника. Я не стал для нее тем, чего она искала... Воплощением добродетели и справедливости, что ли.
  - И поэтому она написала на вас донос?
  Вот, кстати, этот факт тоже говорит в пользу профессора. Именно, его откровенность в рассказе о себе. Кто не без греха, как говориться. Но если человек спокойно признается в этом, значит, он правдив и в других своих признаниях.
  Я спросил:
  - Вы верите в бога?
  Профессор ответил, как мне показалось, немного вяло:
  - Скорее, да.
  - Я кое - что знаю о ваших пристрастиях в науке, но вот, о вашем отношении к трансценденции не осведомлен. Значит, вы тоже немного идеалист?
  - Что?
  - Ну, раз в бога верите?
  - Да, в каком - то смысле. За исключением одной маленькой детали: идеалист на скамье подсудимых.
  Я сказал:
  - И скучно, и грустно...
  Он сказал:
  - Некогда мне скучать. Лектора Оксфорда из меня не вышло, придется переквалифицироваться в парижского таксиста.
  - Все же, решили уехать?
  - Любой болван на моем месте поступил бы так же.
  - А почему парижского?
  - Да, это не важно.
  - Однако ваш идеализм вступает в противоречие с фактами. А они, упрямцы эдакие, говорят о следующем: Алина в своем заявлении пишет, что существует некий платок со следами губной помады.
  - И что же?
   - Был ли платок?
  - Какой - то белый комочек мелькал у нее в руках.
  - Ваш подарок? Не надо, не отвечайте. Платок был найден в вашей комнате.
  - Там что, следы какие - то? Ну, договаривайте!
  - Экспертиза не завершена, и мне пока не хочется торопиться.
  
  Так, в австрийском маленьком кафе я впервые связал обвинение в харассменте, крепкой удавкой накинутое на профессора взбалмошной институткой, с так называемым идеалом отца. Есть в человеке такая врожденная потребность - иметь идеал отца. Это истина, как бы ни витийствовали поборники победившего феминизма. Фигура отца - есть высшая справедливость, что ли. Ее, так сказать, символ. В особенности, конечно, такая потребность актуальна в детском возрасте, потом она может модифицироваться, приобретая иную окраску. В частности, веру в бога. Как всегда, у Фрейда, все явления подспудной психической жизни, предстают двойственными. Так и с идеалом отца: он вроде и светлый, и хочется к нему прильнуть всей душой, но он же и темный, он же, - образ отца, то есть, - вызывает и негодование, отторжение, желание мстить ему. Такой, с виду, парадокс отражает вообще двойственность человека, его верх и низ, его светлую и темную половины. Инь - янь, в общем.
  Чем сильнее выражено желание видеть в отце светлый лик, воплощение всех добродетелей, тем страшнее потом прозрение. Не бывает людей идеальных, у каждого свои тараканы. И вот когда ребенок видит впервые эти недостатки у отца, он начинает его ненавидеть, - столь велико бывает разочарование.
  
  С такими вот мыслями под австрийским солнцем я пожал руку профессору. Я энергично взялся за дело, войдя в образ рубахи - опера! Когда - то я собирался поступать во ВГИК, и вот, теперь, сама судьба дала мне шанс воплотить свои способности. Но после разговора с профессором какая - то унылая скука закралась в меня: опять, что ли, разгребать завалы подсознания вместо лихой кавалеристской атаки на клевету?! Надоели все эти нудные разговоры о бессознательном, хуже горькой редьки!
  Я зашел в другое маленькое кафе. Там, за столиком увидал знакомого мне диск - жокея. Тот некогда работал на лондонском радио. Я любил его передачи, а он как - то даже брал у меня короткое интервью.
  - Вы позволите? - сказал я, подойдя к его столику. - Помните, вы мне звонили, и я отвечал на ваши вопросы.
  - У меня столько звонков... Садитесь.
  - Я бихевиорист, занимаюсь агрессией...
  И я рассказал ему скверный анекдот о профессоре Сношальском.
  - Да, забавно. Внучка Упряжского, говорите? Знал я такого писателя. Он живет, кажется, в Юсовском переулке.
  - Именно так.
  - А там место такое, знаете, гиблое. Говорят, раньше в этом переулке жили чернокнижники, маги... Случилось там и два резонансных убийства. Сначала убили жену писателя Сухово - Кобылина, в его же квартире. Это в девятнадцатом веке было. Ну, и более известное преступление: убийство актрисы Ираиды Фрай, жены режиссера Гельмгольца, гения революционных годов прошлого века.
  - Вы с ним дружили?
  Жокей усмехнулся:
  - Вы еще и с юмором!
  Я тоже улыбнулся.
  Жокей сказал:
  - С Упряжским мы немного приятельствовали, но, конечно, мы принадлежим к разным кругам интеллигенции. Квартира у него, хоть и в центре, но меченая, место там плохое, жизни там не будет. Жизни на кладбище вообще не бывает. Теперь я припоминаю, - произнес жокей, - я действительно брал у вас интервью. Вы бихевиорист?
  - Можно и так сказать, для простоты.
  - Не знаю, помог ли я вам?
  - А вы, по - прежнему, на радио трудитесь?
  - Уже нет. Я оставил лондонскую квартиру и купил себе жилье здесь, в этом городке.
  - Пишите мемуары?
  Странная задача - это мое расследование. Встречаюсь с людьми, задаю им вопросы, но не получаю какого - то определенного материала. Может, так и надо? Истина рождается из неопределенности.
  
  Кофе в венском аэропорту был так же приятен. А через три часа - и в Шереметьево. Сеть - то одна. Скованные одной сетью...
  Через два часа я был уже у следователя. Его фамилия Устряльсков. Он любезно говорил со мной. Я сразу не понял отчего, но потом точно узнал причину. Он, кажется, верил в мою легенду. Впрочем, достаточно было того, что я сам в нее верил.
  - Ну, что скажете, господин Мегрэ? Не отпирайтесь, вы считаете, что несущая ось следствия проходит через вас. Я не против. В любом случае, добытые вами сведения создадут более объемную картину, не правда ли? Кстати, я вас раньше что - то не видел. Вы новый сотрудник?
  - Недавно назначен.
  Я сказал, используя расположение ко мне этого, как бы сказать, цепного пса справедливости:
  - Постойте, давайте разберемся. В прокуратуру поступило заявление некой гражданки, в котором модный профессор обвиняется в совершении в отношении нее развратных действий.
  Следователь подтвердил:
  - Именно так. Все в человеке смешано. Добро, зло... Откуда мы знаем, какие могут возникнуть желания?
  Я спросил:
  - А как же 'Лолита'? Светлая история, которой зачитывается весь мир? А ведь ей не было даже и восемнадцати?
  Он сказал:
  - Так ведь это он все выдумал, сочинил... Не забывайте, профессор сбежал.
  - Да, он уехал. Куда - то в Европу. Где - то на границе Австрии. Сейчас это несложно.
  Я не сообщил следователю о нашей недавней встрече с профессором. Я только сказал ему, что не знаю за профессором болезненной функции психики, педофилии там, и всякого такого.
  
  Нашел я точный адрес писателя, дедушки юной пасквилянтки. В потрепанном справочнике московских литераторов. Тот держал большую квартиру в Юсовском переулке. В квартире жили его дочь, его же сын Алеша, припадочный, и та самая внучка Алина. Кстати, дочь писателя звали Фредой, по имени возлюбленной Гете. Проживала в этой большой квартире также и его литературный секретарь Мария Бенкендорф, не первой, так сказать, молодости дама. Упряжский когда - то, служа в лондонской резидентуре КГБ, влюбился в нее, а потом выписал ее из Англии в Москву как своего литературного секретаря. Она была урожденная Закревская, из старого дворянского рода. Детство провела в Лондоне, в семье эмигрантов. Позднее была завербована и служила агентом КГБ, вышла замуж за английского миллионера Будберга. Потом стала уже Бенкендорф, тоже за кого - то выйдя, по производственной, так сказать, необходимости. Писатель безостановочно предлагал ей замужество, но та не соглашалась. Свобода была для нее несгораемой ценностью.
  Да, писатель служил в органах. Данная подробность его биографии во - многом определяет всю канву дальнейшего повествования. Сам он родом из тамбовской деревни. Сын хлебопашца, Упряжский еще в тридцатые годы приехал в Москву, и его вскоре завербовали в ЧК. Он был писучь, талантлив по лицедейству. Напросился он в драматический театр Гельмгольца, уже тогда считавшийся неблагонадежным, эдаким авангардным либеральным муравейником, даром что сам Гельмгольц, вероятно, из особого рода франтовства, ходил в буденновке. Сделался там наш крестьянин ведущим актером, сочинял репризы, скетчи, стал другом семьи режиссера. Вообще, режиссер Гельмгольц был непритязателен в знакомствах. Помогал молодым дарованиям. Он также раздавал направо и налево комплименты своим коллегам, щедро делился с ними творческими находками и приемами лицедейства. Благодаря широкой душе режиссера, целый ряд деревенских и разночинных парней сделались неплохими актерами, весьма техничными, и впоследствии, после расстрела своего мастера, еще долго занимали передовые позиции в советском театре и кинематографе.
  Одним из таких 'любимых учеников мастера' был и Упряжский.
  Гельмгольц жил в Юсовском переулке. В том же доме потом получил пристанище и Упряжский. Даровал ему это жилье сам Лаврентий Берия, после расстрела Гельмгольца и убийства его жены Фрай. Всегда это проклятье висело над семьей Упряжского, как он не открещивался. Его подозревали в том, что он написал на режиссера донос, после чего и жену мастера зарезали тут, в квартире, и самого Гельмгольца убили в подвале Лубянки. Будто бы именно за рвение в разоблачении Гельмгольца и его жены Берия и подарил Упряжскому, своему агенту, квартиру в Юсовском. Въехав сюда, Упряжский выписал священника и освятил дом, пытаясь снять грех убийства, совершенного здесь. Не свой грех, доказывал он. Просто невольно грех перешел на него.
  Я все это сейчас вспоминаю и анализирую только потому, что мое следствие выруливает на семью Упряжского. Алина же - внучка писателя. Да, в свое время убийство известных деятелей театра наделало много шума. Я вспомнил рассказ диск - жокея из Австрии, который кое - что мне поведал. Обычно в таких делах наиболее правдивыми оказываются как раз богемные сплетни, а не официальные источники. Мой знакомый жокей придерживался версии, по которой с Фрай расправились чекисты. С актрисой случались припадки, после перенесенной мозговой инфекции. Она оскорбляла всех, в том числе, чекистов. Те как - то наведались в квартиру с обыском. Ничего личного, просто им приказали, шла компания против Гельмгольца, вообще выкашивали авангард. Фрай накинулась на чекистов, спутав, видимо, солдат партии с замшелыми провинциальными актерами. Как бы это не обыск был вовсе, а какой - нибудь диспут об искусстве авангарда. Ну, рабочие пареньки и решили проучить строптивых интеллигентов, прослойку эту змеиную.
  Вот, и вся история. При чем тут Упряжский? Так он в театре Гельмгольца служил, являясь одновременно агентом охранки, стукачом. Сразу квартиру получил, в том же доме, где Фрай убили... И уж, конечно, вся общественность повесила на него грех убийства.
  Как - то в чекистской парной, выпив лишнего, Упряжский вдруг стал кричать:
  - Не убивал я! Слышите!? Не убивал! Я вам всем заявляю - не убивал! - Он судорожно рылся в своих вещах, достал тяжелый крест: - Вот, крест православный! Он меня заставил наступить на него, я отказался. Тогда он выгнал меня с репетиции. Но я не убивал!
  Имеет ли это хоть какое - то значение для моего расследования? Теперь все имеет значение. Взялся за гуж!
  
  Я вытащил Машу Бенкендорф в Шоколадницу. Все покорно принимали меня за оперативника, но Маше я представился еще и другом профессора, его учеником.
  - Профессор попал в неприятную историю, а следы привели в ваш дом.
  Маша отнеслась ко мне с пониманием. Сношальского она знала и рассказала мне такую историю. Был он у них как - то в гостях.
  - У него роман был с Фредой, дочерью писателя. Они вместе работали, и вот... Профессор часто у них гостил и даже ночевал. Это случалось по умолчанию, хотя он и не хотел жениться. Как - то ночью шел этот профессор по коридору, как это у вас говориться, отлить, но случайно очутился в моей комнате, и...
  - А у кого, у 'вас'?
  Маша старалась не менять тона своего рассказа, но это у нее не получилось, она потупила немного глаза, но я - то это заметил.
  Я сказал:
  - Если вы под словом 'вас' имеете в виду быдляк, то вы немножечно неправы.
  - Хорошо, хорошо, - поспешно произнесла Маша, - не надо хватать меня за язык. Вернемся к той ночи. Профессор по пути в туалет очутился в моей комнате и провел там всю оставшуюся ночь.
  - В вашей комнате?
  - Да, в моей комнате.
  - На коврике?
  - Нет, для коврика у меня своя собачка.
  Привлек он ее чем - то, как я понимаю. Профессор - то наш... Но, опускаю детали.
  Маша сказала:
  - Утром писатель и разговаривать с профессором не хотел.
  - Он все заметил?
  - Бывших чекистов не бывает. О, сколько силы я потратила, чтобы за утренним кофе они все же перекинулись парой слов! Писатель меня любил, все исполнял.
  - А Фреда знала, что ее любовник с вами того...?
  - Ее как раз тогда не было, она на ночное дежурство ушла.
  Тут я стал близок к важному открытию: неужели Алина - дочь профессора Сношальского? Профессор был любовником Фреды. Все так очевидно теперь.
  Ну, что же, ниточка - то вот куда тянется. К Упряжскому, Фреде, так и до мотива мести недалеко. Вот и истоки пасквиля на профессора! Одно смущало меня в этой истории: уж слишком все легко обнаружилось. Как - то банально. А так не бывает. Тут должна быть некая подоплека.
  - Скажите, Маша, Алина - дочь Сношальского?
  - По всему видно - да. Но вот одно обстоятельство есть: Фреда в отчаянии, оно у нее периодически наступало, переспала с Костенко. Тот известный балерун, живет в доме напротив, они пересекались. Балерун не разборчив в связях, Фреда была не в себе... Словом, есть вероятность, что Костенко тоже может претендовать на отцовство, так сказать...
  - А Сношальский? - спросил я. - Каковы его шансы?
  - Фреда путала его, то да, то нет. Время шло, вряд ли он видит свою дочь в сегодняшней Алине. Много воды утекло.
  
  На встрече с писателем я все тут же ему изложил. Все свои домыслы. Я всегда так делаю, не оставляя ничего на потом. Я помню завет Чехова: ничего не бывает 'потом'.
  Писатель мне ответил:
  - Вы рассуждаете как мелодраматический актер. Моя дочь - любовница профессора Сношальского? Сейчас же возьмите ваши слова обратно.
  Упряжский сказал резкость, я тоже ответил ему вовсе не комплиментарно:
  - Я ничего не возьму обратно.
  Для него я был простым опером, вероятно, именно эта моя функция, подвигла его на сухой короткий ответ:
  - Они просто знакомы по работе.
  Зачем он ее выгораживает, думал я. Ведь это выглядит достаточно глупо.
  - Да, он иногда приходил...
  Я подтолкнул его на откровенность:
  - Вы обо всем догадывались, просто не хотели этого признавать. В дом приходит мужчина, ночует. Не будьте смешным.
  - Это правда, - писатель тут же сдался, и, как мне показалось, с облегчением.
  Но эта победа над старым селянином, - впоследствии чекистом, ныне писателем, - меня вовсе не радовала. Я искал скрытое течение всех событий.
  
  
  Я опять слетал в Австрию. Защита откладывалась на неопределенный срок, и делать мне, по правде говоря, было совершенно нечего.
  - Скажите, профессор, а вы никогда, в самом деле, не хотели этой студенткой ..., ну, попользоваться?
  - А мне и так хорошо.
  - Почему вы сошлись с Фредой, дочерью писателя Упряжского? Зачем вы впутались в эту историю? Я знаю Софью Андреевну, она умная женщина...
  - Конечно, я не уходил от нее, я любил жену. Меня и Фреду притягивала друг к другу какая - то неодолимая сила. Стихия. Это не было бегством от унылой семейной жизни, вовсе нет! Но судьба просто шла за нами по следу, как сумасшедший с бритвой.
  То ли предгорное теплое солнце, то ли отрыв от родины, - но профессор как - то разомлел, и я на время оставил его в этом блаженстве. Благо, у меня была вторая цель поездки. Жокей оставил мне любезно свой адрес. Напротив его дома мы встретились с ним.
  - Был я в Юсовском переулке... Вы извините, что я со своими проблемами сразу...
  - Ничего, мне как раз полезно сменить тему, передохнуть.
  Мы прогуливались по узкой улочке городка, спускавшейся к старой церкви.
  - Я занят мемуарами. Устал. Вот так вот, живешь, суетишься, а как посмотришь, с холодным вниманием, как говорится, так, и одних мемуаров хватает, ничего больше и не остается. Грустно.
  - Вы правы, этот переулок - гиблое место. Я про Юсовский. Это сразу чувствуется.
  - Я давно не был в Москве. Боюсь возвращаться.
  - Отчего же?
  - Боюсь не узнать, вернее, даже просто не почувствовать... Не будет той остроты эмоций, того впечатления, даже, если хотите, аромата, которые я сохранил в душе. Они другие, я другой...
  
  А в это время, пока я находился в Австрии, в большой и шумной семье Упряжского разыгрывалась настоящая драма. То открытие, к которому я стал близок, явилось новостью и для писателя. А может, это была игра с его стороны?
  - Почему ты мне ничего не сказала? - упрекал он свою дочь.
  - Я хотела, - оправдывалась Фреда. - Сотни раз я хотела в этом признаться.
  - Ты родила дочь, подарила мне внучку, но не сказала, что ребенок от профессора Сношальского.
  - Но ведь ты ни о чем не спрашивал. Тебе было безразлично. Ну, родила - и родила.
  - И это продолжалось восемнадцать лет! Да, но почему я сам не догадался, ведь это все так очевидно теперь?
  - Конечно, он столько раз приходил сюда. Тебе просто было выгодно ничего не знать, потому что Сношальский не хотел жениться. Это незнание вносило в твою жизнь выдуманный тобой порядок и смысл. Лучше думать, что я залетела от кого - то, чем от человека, который приходил сюда, в твой дом.
  
  Я сегодня знаю о моем профессоре несколько больше, чем знал раньше. И еще я знаю дополнительные подробности из жизни дочери писателя, Фреды. У нее в детстве был страх волка. Бенкендорф рассказала мне, что данная фобия представляет собой замещение страха жестокого отца.
  - Вот как!?
  Стержень всего моего расследования только укрепился известием о фобии волка.
  - Да, - сказала Бенкендорф, - по Фрейду, страх жестокого и властного отца трансформируется в фобию волка. Ребенок начинает бояться волка, это ему немного легче, понятнее, чем страшиться отца.
  Мы сидели с Машей Бенкендорф в Шоколаднице у 'Речного вокзала'. Она весьма мила, хотя и существует поверье, неверное, как я вижу, будто дамы после шестидесяти не могут уже быть привлекательными.
  Ну, что же, рассказ Маши о фобии волка только укрепил канву моего расследования, которое, с некоторых пор, базировалось, во - многом, именно на фрейдизме. Мне пришлось остановиться на этой версии, ибо мотив корыстной клеветы как - то сам собою отпал. Я спрашивал студентку, не хочет ли она просто срубить бабок с профессора? Алина одним только взглядом опровергала эту мою версию.
  Сам же профессор, не чуждый размышлений на тему фрейдовского символизма, тоже связывает поступок своей студентки Алины с комплексом идеального отца. Будто бы в душе девушки укрепился идеал отца, справедливого судьи. Символическим отцом для нее стал профессор, ее учитель в науке, на которого она перенесла свои надежды о высоком предназначении. Но человек слаб, его мирское бытие не способно на сто процентов соответствовать запросам девушки, отвечать ее мечтам о высоком поприще. И тут происходит инверсия - страсть к идеалу превращается в ненависть к носителю идеального образа, к реальному человеку, к профессору, в данном случае. Ну, а ненависть граничит с фобией, так возникает фобия волка.
  Литературный секретарь писателя открыла мне секрет, который я уже знал.
  - Внучка писателя, дочь Фреды, Алина Упряжская учится на медицинском факультете, а лекции у них читает Сношальский.
  - И у нее, как и ее мамы, фобия волка.
  - Откуда вы знаете?
  - Я не знаю, я предполагаю.
  В лихорадке догадок, чтобы не упустить нить своего расследования, я спросил:
  - И все же, неужели профессор..., он не знает, что Фреда от него родила?
  Бенкендорф сказала:
  - Сама Фреда сомневается в этом. Тогда, в порыве ревности, она переспала с Костенко. Он балерун, живет тут рядом, через дорогу, я вам об этом рассказывала. Чисто гипотетически, он тоже может претендовать... С профессором Фреда виделась не так часто. А в шумной семейке писателя рождение ребенка не воспринималось однозначно именно как рождение дочери Сношальского. Там и других проблем хватало: Алеша припадочный, любовь Упряжского ко мне... Ну, а сам профессор, не торопился признавать дочь. Он вовсе не был уверен в своем отцовстве. Мало ли какие у Фреды могли быть еще знакомства! Видел ее, девочку, Алину, мало, потом мать и вовсе запретила свидания. Так что к настоящему моменту он имеет полное право не узнавать ее. Не знаю, уж что Фреда говорила Алине, по мере ее взросления, как представляла ей Сношальского. Во всяком случае, фамилия у девочки Упряжская.
  Начал я свое расследование как разоблачение заурядного навета, клеветы на почтенного профессора. Всерьез рассматривал версию - срубить бабки. Но продвигаясь по джунглям человеческих страстей, я вошел в черную дыру бессознательного. И тут живут комплексы отца, всякие разные символы, идеалы якобы... Так всегда, войдя в некую зону борьбы, в которой приходиться взаимодействовать с силами самой природы, ты подвергаешься определенному риску. Во всяком случае, возникает столкновение с неизвестностью.
  
  Я сказал следователю, вооруженный новым знанием, впрочем, понятно, всегда относительным:
  - Ну, вот, смотрите. Фреда, дочь писателя, подговаривает Алину, свою дочь, обвинить профессора в домогательствах.
  - Откуда вы знаете? Что это мать свою дочь подговорила?
  - Это моя гипотеза. Почему? Фреда, то есть, мама студентки, сама испытывает комплекс мести своему отцу. Отец для Фреды - источник, одновременно, обожания и мести.
  - Так бывает?
  Следователь проявлял ко мне терпение и интерес. А мне стало не по себе, так неохота копаться в грязном белье! Одно дело, разоблачить корыстный мотив Алины, которая деньжат решила по легкому срубить. И совсем другое - бухнуться с разбегу в подсознание, тут надо самоотречение иметь, тут опасно, да и силы душевные приходится тратить.
  Я сказал:
  - Еще как! Это же фундаментальный закон.
  - Я гляжу, это ваш конек? Ах, какой вдумчивый оперативник!
  - Можете мне верить, я изучал данный вопрос. В человеке же все двойственно. Вспомните Достоевского. Тот ведь тоже мстил своему строгому отцу.
   - Правда?
  - Да! Любил его безмерно, хотел на него молиться, но и ненавидел одновременно.
  Следователь вдруг произнес, ставши каким - то странно задумчивым и отрешенным:
  - Тоже Павлик Морозов нашелся...
  - Что?
  - Да, нет, ничего, - очнулся он. - Продолжайте.
  - О чем же... - В свою очередь, задумался и я. - Фреда хотела отомстить своему отцу и перенесла этот свой комплекс на СношальскогоТак тоже бывает, и довольно часто. Он был ее любовником и, вероятнее всего, отцом Алины. Фреда заставила дочь донести на Сношальского. Алина послушалась маму и донесла на профессора.
  Фрейд, Достоевский, и вся эта гоп - компания... Душекопатели, дьявол бы их забрал! Только забота лишняя. Я вынужден теперь выйти на эту тему. Я - то думал... Я - то думал, что студентка захотела взять профессора на гоп - стоп, поживиться засчет глупого ученого. А теперь вижу: нет, тут другое. Тут дело почище. Тут подсознание, символы, глубокие обиды. Без Фрейда не разберешься. Ну, вот, я невольно подумал: все мы немного виноваты в своих желаниях. Так учит Фрейд. Хотя Ухтомский по - другому учил. Был такой физиолог. Наоборот, говорил он, лелейте свои инстинкты. Инстинкты не должны голодать, их надо насыщать. А мне тут шепчут: э, братец, да они у тебя темные... Из меня делают уже изначально порок, клеймо на мне ставят. Да, я обыватель. Я хочу вкусно есть, пить, сладко спать... Хочу с избытком вознаградить себя. Вот моя философия. Она не нравится вам? Но у меня другой нет. Другой и быть не может.
  Однако в чем мы должны убедить суд? Доказывать постулаты фрейдизма? Так, на то они и постулаты, чтобы их принимать вне доказательств. Уголовно - процессуальный кодекс не предусматривает учет доказательств по теории Фрейда. Стало быть, и говорить не о чем. Так для чего я всем этим занимаюсь? Или прав в своих предположениях профессор, и я обеспокоен только собственной карьерой? Диссертацию защитить! Стараюсь ради своей выгоды? Неправда! А Коперник?! Или это все выдумки позитивистов, ненавистников бога?! И не был идеалистом создатель гелеоцентрической Вселенной?!
  Я теперь не могу вернуться к корыстному мотиву. Его не было. Придется идти до конца в новой парадигме, разрабатывать мотив фобии волка.
  - Надо постараться убедить в нашей правоте судью.
  Следователь на это мое намерение, усмехнулся только:
  - Мы не в Чикаго. Судью он убедить захотел. Не смешите мои тапочки.
  
  Достоевский вывел, что в человеке есть диавол. Шнитке говорил: не ищите спасения от диавола в духовности, в гармонии, ибо диавол и там есть, надо научиться жить с ним... Так, в том и штука, где тот самый диавол находится: в тебе или вовне? Потому что если он вовне, то его можно прогнать, не пустить, и тут легче быть честным. А если в тебе? Вот именно! Если он постоянно живет внутри меня, подобно полезной кишечной микробе, то на мне уже каинова печать стоит, лучше, как говориться, и не рождаться. Да какое вы имеете право решать, есть у меня диавол или нет?!
  
  Я поехал в тамбовскую деревню, где провел свое босоногое детство писатель Упряжский. Там я встретил его старую учительницу, ей давно за сто, и она рассказала мне, что мальчиком он был нелюдимым, читал Библию, мог цитировать ее большими кусками, читал и Пушкина, и Некрасова, был отличником. А после сломалось в нем что-то. Он сделался зверем. Учительница применила гиперболу, но стало сразу понятно, откуда бьют истоки фобии волка. Фреда в раннем возрасте идеализировала отца, но по мере взросления она по дольке узнавала в нем зверя. И в этой же мере стала его ненавидеть. Но ненависть - чувство для ребенка непереносимое, и у Фреды вместо ненависти появилась фобия волка. Такая выстраивается линия. Потом Фреда эту свою фобию перенесла на профессора, своего любовника. Вся нить распутываемого мною сюжета становится веселее. Фреда боялась волка, она по Фрейду боялась... Не лесного, а в семье, в отце своем его видела. Я и говорю: она своего папеньку боялась. А потом этот самый страх перешел на профессора, любовника. И она решила кинуть ему подлянку. Подговорила дочь сочинить историю с харассментом.
  У них в семье царил культ отца. Никому не разрешалась поперек его даже слова сказать. Когда, в пубертате, Фреда стала порой отцу дерзить, Упряжский говорил ей: быть тебе в арестантской роде через свой характер, ходить тебе под красной шапкой. Ходить - то придется Сношальскому, не дай бог!
  Фреда одолела свой пубертат, она изменилась, не стала психопаткой, вполне себе социализировалась, но затаила обиду. А потом она фобию эту свою, ну, страх волка, перекинула на профессора. Эта фобия всегда требует новой жертвы. А он, бедняга, этого не знал... Да, он, кроме того, и дочь - то свою не знал. Для Алины профессор был символической отцовской фигурой. Она ждала от него высокого и светлого, а он кофе пил, любил сладкое, подхихикивал, словом, не оправдал высокого доверия. И разочаровавшись в идеале, студентка ему отомстила. Не как биологическому отцу - она не знала об этом, - а как символу. На профессора, таким образом, обрушились удары с двух сторон. Его ударила и Фреда, и Алина, обе движимые местью за идеал, как крестоносцы за Христа.
  Ну, хорошо, мне - то что теперь делать? Корыстного мотива у Алины не было, это ясно. А предъявлять суду запутанные лабиринты подсознательного психического мира матери и дочери - глупо. Представляю картинку: трясущиеся под мантиями животики продажных служителей Фемиды. В юридических кругах Фрейда по - настоящему не знают, а уж в мотивировочной части приговора его упоминать и подавно не станут. Что же мне, - оказаться посмешищем в глаза этих дураков?!
  
  Мы гуляли с Машей Бенкендорф по Юсовскому переулку.
  Она сказала, показывая на окрестные здания:
  - Вот тут ходят в музей Гельмгольца, тут живут и благоденствуют примы Большого театра, его премьеры - певцы, музыканты, в том доме веселятся студенты, предвкушая блестящую будущую карьеру. Но все кем - то омрачено. Кто - то навлек сюда тяжесть... бытия, что ли.
  - О какой тяжести вы говорите? Если вы имеете в виду убийство Фрай, то квартира была освящена батюшкой.
  - Я знаю, но все же, все же.
  Затем мы направились к Большой Никитской улице.
  - Фредин брат, Алеша, страдал припадками, но это были аффект - эпилептические припадки, а не чистая эпилепсия. Они появлялись в момент сильного душевного волнения. А потом он украл у отца деньги. Быстро проиграл их в рулетку. Тогда он написал отцу отчаянное письмо из Европы, кажется, из Бадена, с покаянием и просьбой ссудить ему дополнительно некоторую сумму для покрытия векселей.
  Я спросил:
  - И папенька согласился?
  - Требуемая сумма вскоре пришла Алеше на карту. Но эти деньги переслал не папенька.
  - Ну, конечно же он! Добрый папенька спас непутевого сына от долговой тюрьмы.
  - Не будьте в этом так уверены. - У Маши влажно блеснули дорогие зубы. - Деньги собрала Фреда и отослала их для Алеши.
  - Скажите, Маша... Я вам сейчас свою теорию изложу, а вы ее подтвердите или отвергнете, ладно?
  - Ну, попробуйте, - согласилась Бенкендорф.
  Я начал, с робостью:
  - Значит, в ней, Фреде, копилась любовь к отцу, собственно, это была первичная любовь, чувство к отцу как воплощению идеала всей ее жизни. Когда Алеша проигрался в рулетку, у него скопились непокрытые векселя, Фреда хотела, чтобы отец выслал ему деньги, проявив бескорыстие, это было нужно для подпитки ее комплекса отцовского. Папенька отказался. Тогда Фреда отослала Алеше свои деньги, чтобы тот свой проигрыш в рулетке покрыл. Но одновременно у нее на своего отца и злоба копилась! Проявленная отцом скаредность в отношении Алеши никак не оправдывала духовных запросов Фреды, ее идеалистических надежд.
  Бенкендорф сказала, сразу приняв, видимо, мою версию:
  - Но, как я понимаю, эта ненависть, возникнув сначала к отцу, перешла потом на профессора, любовника.
  - Конечно, так Фрейд учил. Это был классический перенос. Отца трудно ненавидеть открыто, а профессора можно. Благо, он был слегка фриволен, циник и не хотел жениться. Вот, и повод! Натравила на него дочь, и теперь несчастный профессор мыкается по Европе, что твой Достоевский.
  Мне, сознаться, льстило, что Маша согласилась с моей концепцией. Конечно, это всего лишь мое изложение, если угодно, компиляция идей Фрейда. Но ценность моей концепции в том, что я применил идеи Фрейда к актуальной ситуации, к делу о харассменте. Итак, мы знаем, что у Фреды были все основания ненавидеть папеньку. У нее также есть мотив мстить профессору. И вот она переносит свою ненависть к отцу на беднягу - профессора. Сношальский как нельзя кстати подвернулся - со своим цинизмом и фривольностью. И Фреда, движимая подсознательным амбре вины и ненависти, делает эту гнусность: натравливает Алину на профессора. Студентка обвиняет профессора в харассменте. Может, она не стала бы этого делать, не подговори ее к этому мать. У девушки тоже был свой поломанный идеал, символ, но слабенький все же. Науськав дочь на отца, Фреда направила удар на ненавистного любовника и, по стечению судьбы, ее же, Алины, отца.
  Фреда, видимо, поначалу очень любила Сношальского, но он не хотел жениться. И любовь перешла в ненависть. Но она перенесла на несчастного профессора и ненависть к своему отцу, свою фобию волка. Вот такая гремучая смесь. Две ненависти сошлись в один прекрасный день. А я из-за этого фрейдизма и достоевщины могу диссертации лишиться. В самом деле, следователь - то прав: трудно представить судью, внимающего моим доводам о фобии волка, идеале отца, феномене переноса, амбивалентности человеческих аффектов... Скорее медведь в лесу сдохнет, чем судья примет доводы старика Фрейда.
  Что же получается? Корысть я не разоблачил, фобию волка судьи не примут, засмеют. Интересно все же, клал ли профессор руку студентки к себе на коленку? Да, какая, хрен, разница! Студентка говорит, что клал... Жена Сношальского - так уверена в противном...
  Помню, профессор вдруг сам дописал целую главу в мою диссертацию. За несколько дней! Там он еще состав вывел, формулу препарата - анксиолитика. Вдохновение посетило его, так что ли? Гормоны помогли? Воистину, когда б вы знали из какого сора растут стихи... Чур меня! Мое расследование зашло в тупик. В том смысле, что юридически я тут ничем не смогу помочь профессору. Суд моих доводов, основанных на учении Фрейда, не примет. Но я должен дойти до конца. Надо выяснить все до точки. До самой сути. Чего бы мне это ни стоило! Каких бы разочарований.
  
  Я подкараулил Алину на выходе из здания факультета и заговорил со всей решимостью.
  - Я не хочу будить в вас злобную химеру мести, но что же произошло между вами и профессором?
  - Это не важно.
  - Вот упрямство! Из - за вашего поступка может сильно пострадать невинный человек.
  - Откуда вы знаете, что он невинный?
  Алина направилась к метро 'Фрунзенская', и мне надо было ее удержать.
  Я крикнул ей вослед:
  - Постойте! Вы знаете писателя Упряжского?
  Студентка тут же остановилась.
  - Почему вы спросили? Он мой дедушка. Он - бедняга. Он пил какие-то снадобья...
  - Вы хотите сказать, он принимал наркотики?
  - Не совсем. Но таблеток у него был целый чемодан. Это были разработки нашей лаборатории. Собственно, это были заготовки. Тот самый состав, что вывел профессор Сношальский.
  - Я знаю.
  - Откуда вы знаете?
  - Об этом - третья глава моей диссертации.
  - Так это вы - автор нового транквилизатора?
  - В очень малой степени. Идея - моя. Профессор дописал главу за меня. Конечно, у меня были кое - какие наработки.
  - Однажды дедушка принял несколько таблеток, прямо при мне, и это возымело ужасное действие. Он стал как-то дьявольски весел. Он показывал мне эротические фотографии. Мама пришла в ужас. Она сказала, чтобы я обвинила профессора в домогательстве.
  - Профессора?! И вас это не смутило? Какая дьявольская логика! Не спятившего деда, злоупотребившего колесами, а невиновного человека под статью подводить!
  - Мама сказала, что они все такие... Вы, то есть... Извините, не вы, а ...вы... Возможно, это было моей ошибкой.
  - И вы пошли на подлог?
  - Я искренне верила, что защищаю справедливость.
  - Вы готовы забрать заявление?
  - Для этого я должна признать...себя виновной.
  - В чем?
  - В оговоре.
  Не хотел бы я сейчас оказаться на ее месте! Но маменька - то ее какова! Конечно, подросток должен пройти через стрессы, испытания, пережить их достойно, но зачем создавать искусственные ситуации, причем, заведомо неправедные и совать туда своего ребенка носом? Носом!
  - Ответьте мне на один вопрос: у вас был повод ненавидеть профессора? Может быть, он не ставил вам зачет? Или снижал баллы на экзамене?
  - Он любил кофе, ел конфеты и пирожные. Разве такой человек может вызывать чувства, какими бы они ни были?
  - И у вас не было к нему ненависти?
  Алина только пожала плечами.
  - Смотрите же, с какой грязью вы меня смешали! Я расследую это дело, сначала, признаться, принял его за банальное вымогательство. Думал, вы поживиться хотели на глупости профессора. Но теперь, я знаю, что это не так. Вы скрываете от меня фобию профессора. Он не оправдал ваших надежд, его символ померк и превратился в страх волка. Вы наказали его, обвинив в харассменте. Все это, с позволения сказать, дело замешано на теории Фрейда, образе отца и скрытом эротизме. И что прикажете предъявить суду? Как защитить ученого?
  - Я плохо знаю психоанализ. Боюсь, вам придется выкручиваться без моей помощи.
  
  Я все передал следователю. Тот не сказал мне ничего ободряющего. Я уже было собрался опять лететь в Австрию. Уж очень хотелось насладиться кофе в аэропорту. Однако в Европу уже никого не пускали. И тут я узнал, что профессор сам эвакуировался в Москву. Он явился в прокуратуру.
  Следователь, казалось, не был удивлен его появлению. Он открыл пухлый портфель профессора.
  - Что тут у вас? Так, зубная щетка, пара белья... Не рановато ли?
  - Определенность всегда лучше.
  - Собрались по этапу?
  - Я привык платить по счетам.
  - Даже если вы ни в чем не виноваты?
  - Думаю, раз меня привлекают, значит, я в чем - то виноват. Просто так ничего не бывает.
  - Бывает, профессор, уверяю вас. Впрочем, давайте проверим еще раз.
  - Что проверим?
  - Было ли заявление? Может, никакого заявления - то и нет? Или, точнее, уже нет...
  Он взял трубу и спросил у кого - то:
  - Дорогой, посмотри, есть ли заявление о домогательствах, на некоего профессора Сношальского. Примерно в промежутке конца января.
  После этого следователь обратился к профессору:
  - Пока мой приятель будет смотреть сводку, вы можете отдохнуть. Идите домой, я вам сам позвоню.
  
  Как все таки хрупко устроен мир. Да, да, вот именно, хрупко! Диссертация, профессор, писатель, метания их дочерей...
  
  Я, конечно же, сообщил Алине, что профессор Сношальский, скорее всего, - ее отец. Она только пожала плечами, в той форме, когда подобной пантомимикой выражают спокойное принятие новой информации.
  - Вы не знали?
  - Столь категорично, нет.
  - А как вы думали раньше, кто ваш отец?
  - Эта меня как - то не волновало.
  Я ждал более эмоциональной реакции с ее стороны.
  - Вы, милочка, лжете. Вы прекрасно волновались, не могли не волноваться. Просто у вас это волнение существовало в подсознании и позднее трансформировалось в злобу к профессору. Фобия волка...
  - Что, простите?
  - А? Да, нет, ничего. Теперь вы знаете, что ваш папа - Сношальский.
  - Теперь, вероятно, да.
  - Раньше ни вы, ни он не хотели даже догадываться об этом.
  - Наверное, да. Но раньше, действительно, меня это не волновало.
  - Вот все вы такие...
  - Какие?
  - Не хотите взглянуть в глаза реальности, принять ее в свои объятья. Живете как во сне.
  - Я не то хотела сказать, Я хотела сказать, что... Когда я только могла что-то понимать, я спросила про папу. Мама тогда сказала, что всех отцов увозят на важную тайную работу. Увезли, значит, и моего отца. Потом на какое - то время появился профессор. Мама сказала, что это мой папа. Она вначале так говорила, потом перестала. Я его спросила: почему тебя тоже не забрали на важную секретную работу? Он объяснил мне, что было принято решение его не забирать, должен же кто-то смешить людей.
  - Не понял, простите?
  - Ах... Он ведь представился мне тогда артистом мюзик - холла.
  - Что вы говорите? Шутник.
  - Потом он исчез. Спел пару куплетов и исчез. Отношения его с мамой всегда носили какой - то нарочито искусственный и оттого явно болезненный характер. Потом мать сказала, что он не мой отец. Прошло уже много лет. Я забыла обо всем этом, меня это не волновало...
  - Даже когда он вдруг стал вашим профессором?
  - А я не узнала его. От того артиста мюзик - холла в нынешнем профессоре не было и следа.
  - Да вы и не хотели его узнавать...
  - Прошли годы... Я так и продолжала считать, что мой отец - артист мюзик - холла.
  Алина помолчала и добавила:
  - Мама приказала, чтобы я написала заявление о харассменте. Она временами становилась просто ненормальной. В ней просыпалась ненависть к деду. И мне кажется, она перенесла эту ненависть и на профессора тоже. На моего отца, как теперь выяснилось.
  Ну, вот, еще доказательство. Даже у девушки складывается этот же пазл. Даже она связывает страх и ненависть у своей матери: и к Упряжскому, и к профессору. Девушка призналась в навете на профессора, но я не был этим удовлетворен, я искал скрытые пружины всего действия.
  - Скажите, Алина, у вас никогда не было чувства мести к профессору?
  - Вы уже об этом спрашивали. Нет.
  - Может быть, у вас была фобия волка?
  - Пауков боялась, гусениц боялась, волка... не боялась.
  - Впрочем, вы и не должны были об этом знать. Это все - в вашем подсознании. А как вы теперь относитесь к своему этому... обвинению, выражаясь прилично?
  - Не знаю.
  - Вы признаете, что сделали это по требованию своей матери?
  - Признаю.
  - Вы понимаете, что виной всему - фобия волка у вашей матери? Да, есть такая штука. Долго объяснять. В ней все дело. Это все сложная цепочка подсознательных страхов... Заберите заявление о харассменте. Я веду свое расследование. Не хотите же вы, чтобы я, курам на смех, предъявлял суду, в качестве мотива, какую - то там фобию волка? Пусть никто не знает истинных мотивов, про фобию эту, про волка.
  - Что вы все время носитесь с этой фобией?
  - Поймите, сама фобия - это просто фантом. На самом деле ваша мать боялась своего отца. А потом перекинула этот страх на профессора Сношальского, своего любовника. А в процессе этой психологической операции фобия превращается в ненависть.
  - Да, вы что!
  - Заберите свой пасквиль на профессора и забудем об этом.
  - Мне надо подумать.
  
  Следователь вскоре вызвал Сношальского.
  - Ну, как, профессор, удалось вам отоспаться? Неужели вы и впрямь - сами, добровольно пришли сдаваться?
  - Да, - ответил Сношальский.
  - Бросьте вы, бросьте. Не может быть у человека такой любви, чтобы идти на эшафот за другого.
  - Даже если этот другой - моя дочь?
  Он так уверенно это произнес... Хотя стрессы и кризисы часто открывают людям глаза. Они вдруг осознают скрытую до поры очевидность.
  - Но мы же с вами знаем, что вы не виноваты.
  - Да, я не виноват, но я все равно виноват, - настаивал, даже вопреки логике, Сношальский.
  Следователь заметил, тоном, полным сочувствия:
  - Будет вам, профессор! Ваш ученик сказал мне всю истину.
  Профессор произнес:
  - Я призван остановить круг жестокости.
  - Ну - ну - ну..., - успокаивал следователь, будто утешая понесшего околесицу испуганного школьника.
  - Призван, я знаю, - профессор, казалось, хватался за свою идею в отчаянной попытке сохранить силу духа и принятого им решения. - Если я буду арестован и осужден по обвинению в харассменте, то я, конечно, упаду в ее глазах. Значимость моей фигуры сильно сдуется. Таким образом, у моей дочери не станет ко мне той ненависти или, скажем, той любви, которая питает эмоции. Ей незачем будет мучиться, поскольку я окажусь ничтожеством. И она сама не будет переносить эти чувства уже на своего мужа. Она не будет переносить уже на него все эти комплексы. Вешать на него свою фобию волка. Меня не станет - не будет и у нее никакой фобии. И тогда разомкнется, наконец, проклятый круг ненависти.
  Выслушав монолог Сношальского, следователь сказал, с компонентом искусственного пафоса:
  - Да, мечта Фрейда!
  - Что?
  - Нет, ничего. Вы действительно убеждены, что Алиной правят какие - то скрытые фобии?
  Сношальский молчал. Он сейчас ни за что не смог бы отказаться от своей теории.
  - Идите, профессор.
  - Ваш приятель, которому вы звонили, узнал про заявление?
  - Идите, я снова вас вызову.
  
  Бенкендорф мне все рассказала про таблетки. Про то, как они появились в доме. О самом их действии я и так знал, по разработкам Сношальского. Это был новый транквилизатор, вернее, должен был стать. В большой дозе препарат может и отравить. Как - то Сношальский подарил Маше эти таблетки на пробу, ну, повеселиться, что ли. Маша по приколу дала несколько штук писателю. Тот все из ее рук принимал. Упряжский тогда только попробовал. Ему понравилось. Он втянулся, и ему были нужны все большие и большие дозы. Фреда тоже об этом знала, и на пике негативного чувства очень сдерживала себя, чтобы не подсыпать отцу большую дозу. Ведь фобия волка сжигала ее изнутри.
  Я спросил:
  - Откуда у Фреды такая ненависть к отцу?
  - Вы же сами все раскопали!
  - Вы знаете что - то еще...
  - Так, он же блядовал, - сообщила Бенкендорф. - Покуда в силе оставался. Маленькая Фреда видела все это. Однажды он подарил какой-то бляди норковую шубу. И это в то время, когда мама Фреды почти голодала, стараясь сытно кормить дочь.
  Маша продолжала свой рассказ.
  - Семья писателя получила неплохое по тем временам жилье в доме Гельмгольца. Так теперь называется этот дом в Юсовском переулке. Вы знаете, конечно, что здесь, в этом доме, у себя в квартире, была зверски убита любимая жена режиссера - новатора Гельмгольца. Ей нанесли пятнадцать ножевых ран. Двое убийц подъехали к дому на эмке, один из них вошел в квартиру через дверь, а второй вскарабкался на балкон второго этажа.
  С Фредой однажды случился странный приступ. Можно было подумать, что у нее развился припадок, похожий на те, какие бывали у брата Алеши. Она как - то странно замерла, будто впала в транс. Горел закат, скрываясь за церковью, и посылая последние лучи в комнату, и Фреда внутренним оком видела, как влезал на балкон убийца. Конечно, она не могла быть тому свидетелем, но воображение сработало как архетип. В каком - то смысле, ее видение можно назвать архетипическим наплывом, сном наяву. Придя в себя, Фреда подумала: как же они жили тут? Разве можно быть счастливым, живя в доме, где убили жену Гельмгольца? Конечно, ту квартиру освятил священник, но все же, все же...
  Я объяснил Маше свое понимание ситуации на данный момент.
  - Сначала я был уверен в корыстном мотиве обвинения в адрес профессора. Девочка решила подзаработать на модной теме. И суд наверняка пошел бы ей навстречу. Но я надеялся заставить ее сказать правду и спасти профессора от позора. Потом выяснилось, что мотив не был связан с простой корыстью, а определялся скрытой фобией волка.
  - Ничем не могу помочь, - произнесла убежденно Маша. - Если это так, то есть, если Фреда стремится избавиться от фобии волка, то она доведет дело до конца. Ей надо, чтобы волк был разрушен, точнее, его символ. Подсознание так просто не отступает.
  Я подтвердил, с оттенком обреченности:
  - Профессор должен быть осужден.
  - Увы.
  
  Сношальский вышел из здания прокуратуры. Я поджидал его на улице.
  Он произнес, будто задумчиво вещал с кафедры:
  - Вот, я профессор, но никак не могу понять мотивов поступка моей дочери. Вы в курсе, что Алина моя дочь? Теперь я точно об этом знаю. Фреда всегда старалась держать меня на крючке, то признавалась в этом, то категорично отказывалась. Но теперь, кажется, окончательно созналась. Зачем Алина меня оговорила? А может, ее мотивы - в сфере духовной? Чудо, как и подлость, вне эмпирики. Тут другие категории.
  Я согласен с этим. Теперь я убежден, что Фредой и Алиной правят законы классического психоанализа. Странно, я отчего - то решил, что вот сейчас, у дверей прокуратуры, под мягкий шум проходившего мимо трамвайчика, самое время высказать профессору свои сомнения в теории Фрейда.
  - Проблема не в застревании плохих воспоминаний прошлого, - пылко заметил я. - Проблема, настоящая загвоздка, в лругом: прошлое, наоборот, ускользает, растворяется... Как медуза на солнце. Задача в том, чтобы удержать, остановить его, воспрепятствовать его аннигиляции. Это касается любого прошлого - и плохого, и хорошего. В этом смысле перестает действовать категория оценки. Воистину, не существует добра или зла. Неважно, боль или радость. Главное - сохранить это в своей памяти. Этот источник энергии. Когда б вы знали, из какого сора... Фреда вынимает из прошлого свои эмоции, как фокусник из рукава. Это ей нравится. Она ими питается. Приклеенное к вам обвинение - только часть ее игры. И она от своего не отступит. Не отдаст источник жизни.
  Профессор сказал:
  - Фрейд думал иначе: вытащил занозу прошлого и забыл о ней.
  Я сказал:
  - Он хоть и профессор, а темный.
  И охота мне была шутить!
  Сношальский задумался:
  - А он - профессор? Я, честно говоря, запамятовал в каком он звании.
  Я продолжал:
  - Алина созналась, что написала донос по наущению матери. Но она колеблется, в суде девушка может отказаться от своего признания. Придется мне выступить перед судьями с позиции Фрейда.
  Профессор произнес сочувственно:
  - Нал вами потешаться будут.
  Он запрыгнул на ступеньку трамвая, а я привычно зашагал в кабинет следователя. Мы снова проговорили, обсуждая харассмент и теорию бессознательного. Конечно, весь пафос, и мой, и его, состоял в разоблачении подлого навета на профессора.
  Следователь Устряльсков напутствовал меня важным, как он полагал, доводом:
  - У вас должна появиться неубиенная карта. Веское, неотвратимое доказательство ложности обвинений в адрес Сношальского. И тогда можно будет вмешаться в ход всего дела.
  Я и сам это знал... Пока все мои фрейдистские штучки - ничто. Реальная улика - все. Та, которая совершенно объясняет мотив Фреды и, соответственно, Алины к оговору профессора. Только такая улика может спасти моего научного консультанта. Только она будет принята судом. Вот, найду ее, тогда и моя диссертация состоится. Конечно, профессор в свое время повел себя трусливо, когда не хотел жениться на Фреде. Но это не причина для подлого навета. Изжить фобию волка - это вполне себе довод! Но как доказать это в суде?
  Фреда и Алина увиливают. Они повесили свое обвинение на профессора и отошли в сторонку. Отошли, хотя уже всем ясно, а им, разумеется, сильнее всех, что профессор невиновен. Вот, мне и приходится вертеться в поисках улик. Положение мое пока что плачевно.
  - Давайте начистоту, гражданин следователь.
  - Ну, давайте попробуем.
  - Давайте. Тогда у меня к вам сразу вопрос: почему вы помогаете мне? Мне и профессору. Вы уж слишком любезны, принимаете меня, даете советы, я запросто вхожу в ваш кабинет. Как это объяснить?
  - Это сложно объяснить. Но я постараюсь. В этом деле все замаскировано. Покрыто тонким покрывалом. Вот, я и хочу это покрывало... сбросить, что ли.
  - С моей помощью?
  - Да, с вашей помощью.
  - Допустим, но ведь и я не знаю всей правды. Откуда у вас такой... Такой интерес к этому делу, ну,...
  - Нездоровый, хотите вы сказать?
  - Что - в этом роде.
  - Есть интерес, - подтвердил следователь. - Я ведь хотел во ВГИК поступать, даже творческий конкурс выдержал, но мне одного балла не хватило. Подвела тройка по иностранному языку и актера из меня не вышло. Но судьба Гельмгольца меня всегда волновала. Его убийство, убийство его жены... И я пошел в сыщики. Ну, вот, разгребая завалы человеческого поведения, я, время от времени, возвращаюсь к загадке этого преступления. А в вашем - с профессором - случае, пусть и косвенно, фигурирует Гельмгольц. Писатель, его дочь и внучка проживают в том же доме, где обитал Гельмгольц с женой. Вот, на этом объекте наши интересы и совпали. Знаете, я убежден в невиновности старого писателя. Я убежден, что он не убивал Фрай и не причастен к расстрелу Гельмгольца.
  А и правда, я - бихевиорист, профессор - нейрофизиолог, следователь... - ловец человеческих душ, в каком - то смысле. И все мы сцеплены интересом к убийству Фрай и харассменту.
  - Дело идет к разгадке, - произнес Устряльсков, - я это чувствую.
  - Значит, оговор Сношальского, для вас, - только нить к убийству Фрай, жены режиссера Гельмгольца? Вы хотите отвести от писателя тень подозрения в ее убийстве?
  - И давно, опер.
  - Но тогда все следствие выйдет на новый круг.
  - Что вы хотите сказать?
  - Ну, как, сначала это было простое вымогательство, с этого же началось? Коленка, платок... Пошлый харассмент. Но это только начало. Потом всплыло освобождение от фобии волка, они обе, и Фреда, и Алина, направили агрессию на своих отцов, в которых разочаровались. Ну, а теперь стоит новая задача...
  - Восстановление доброго имени Упряжского.
  - Чем дальше, тем больше.
  
  Так или иначе, но моя следственная практика продолжалась. Начавшись как искренний порыв помощи профессору и его жене, мое следствие обретало все большую сложность и глубину. Мне предстояло добыть улики с двух концов: фобия волка и убийство Фрай. Я поехал в деревню, где провел свои детские годы писатель Упряжский. Меня угостили парным молоком, и я почувствовал странную, никогда ранее не испытанную свежесть во всем теле.
  Старушонка, учительница его первая, сообщила мне новые данные. У нее осталась фотография Упряжского с винтовкой.
  - Он очень хотел стать чекистом, - вспомнила она.
  В этот момент меня пронзил инсайт. Он сопровождался вегетативной реакцией - забилось сердце, по коже пробежал озноб. Я вспомнил, что точно такую же фотографию видел у Сношальского. Тот интересовался убийством Фрай, у него даже был альбом с газетными вырезками того времени, фотографиями пожелтевшими... Что и говорить, перипетии с мощной аффектацией служили для него хорошей моделью человеческих страстей и применения транквилизаторов. Чтобы синтезировать седатик, надо знать доподлинно человеческие страсти.
  Как ни заманчиво было остаться еще на денек в деревне, но надо было спешить.
  
  Я буквально ворвался к следователю, благо, он не препятствовал нашим встречам. Я швырнул ему фотографию деревенского паренька с винтовкой. Устряльсков открыл некую папку, любовно погладил ее, - было видно, как он трепетно к ней относится, - и достал оттуда точно такое же фото.
  - Испугал ежа голой жопой, - улыбнулся следователь. - Знаю я про эту фотографию.
  Пригласив меня сесть, он потом сказал:
  - У меня есть мечта. Найти настоящих убийц Ираиды Фрай. В этой папке все, что я смог надыбать по этому делу.
  - Так вот почему вы со мной возитесь все это время?!
  - Вы угадали. С юных лет этой историей потрясаюсь. Убили женщину и никаких следов. Откуда у вас эта фотография? За давностью лет мы наказать никого не можем.
  - Но вы, хотя бы, можете не наказывать другого человека! А эта фотография из деревни. Там живет его первая учительница. Она потом собирала о нем сведения, просто, из интереса, ведь ее ученик стал знаменитостью. Точно такая же фотография - и в архиве Сношальского.
  - Я так и знал, что все ручейки сольются. Мы все этим делом повязаны.
  Он так на меня посмотрел, что я тут же обнаружил в этом взгляде полную уверенность последней правоты.
  Я сказал:
  - Теперь мы знаем, что Упряжский грезил работой в ЧК.
  - В чрезвычайной комиссии, - уточнил следователь, расшифровывая зловещую аббревиатуру.
  - Сегодня об этой комиссии мало кто знает. В свое время она была могущественной карательной организацией.
  - Ну, ты мне будешь рассказывать!
  - Не является ли истовое стремление Упряжского, крестьянского паренька, служить в органах - именно доказательством его садистических наклонностей?
  - Допустим, как рабочую гипотезу...
  Я сказал:
  - Эти фотографии не случайно у нас троих появились. Теперь главное. У меня словно глаза открылись: его жестокость, о которой говорит деревенская учительница, и могла послужить тем раздражителем в глазах Фреды. Она в нем увидела волка. Можно сказать, Фреда мстила всему ЧК, всей жестокости того сурового времени революции. Революционеры жестоко обошлись с народом, и тот имеет право на суровое мщение. Интересная, не правда ли, ниточка: от революции к харассменту. Вы спросите: при чем тут Сношальский?
  - Вот, именно это я и хотел спросить.
  - Он только символ, объект ее подсознательной мести.
  - Вы с этим пойдете в суд?
  - Засмеют, вы правы.
  - Вещдоки нужны, вещдоки.
  
  Маленький дворик в доме Гельмгольца плавно переходил в дворовые владения огромного строения по Тверской улице. Тут была и собачья площадка, куда все жители выводили гулять своих питомцев. Упряжский сидел на лавочке со шпицем.
  - Вам собака не нужна? - спросил писатель, как только я подсел к нему.
  - Вы любите собак?
  - У меня пять штук таких недавно появилось. Я их всех раздал, а вот этого пока держу.
  
  Может, не для судьи, но для меня это стало так ясно! Фобия волка родилась в ребенке, Фреде, еще в утробе и напиталась соками в самом раннем досознательном возрасте. И как она все же прекрасно решилась покончить со всем этим! Ах, какая великолепная хирургия! Как она все рассчитала! Разобраться со всем змеиным клубком, сходу, в атаке. Избавиться от профессора, от любовника, от революции, от ЧК, от идеала отца, перешедшего в фобию волка. Вот, Фреда и подговорила свою дочь написать пасквиль на Сношальского. На нем сошлись ее аффективные стрелы. Оскорбив его, она вызвала сильный аффект, который призван смести все ее фобии.
  Как паскудно устроена психика! Мало того, что по странной прихоти природы, все чувства дуалистичны, так еще и механизм борьбы придуман, ну, прямо, иезуитский. Любовь живет с ненавистью, радость - со страданием. А чтобы избавиться от любви к субъекту и тем самым избежать страдания, - так для этого надо окунуть этого субъекта лицом в грязь. Мордой - и в говно! Теперь я знаю о тесной связи между садизмом и фобией волка. Можно ли предъявить все это как вещественные доказательства? Как те самые неубиенные карты. Достаточно ли весомыми они покажутся судье, чтобы признать факт оговора профессора? Ответ, увы, слишком очевиден.
  
  Следователь кое - что раскопал на досуге. Очередной вираж всего следствия. Он писателя обелить хочет. Вот что он нашел. Упряжский был, оказывается, причастен к оскорбительным частушкам о Гельмгольце. Факт частушек подтвержден многими, он никаких сомнений не вызывает. Столь же доподлинно известно, что после данного инцидента Гельмгольц слег с инфарктом.
  Надо сказать, Упряжский считался учеником Гельмгольца. На то были основания. Молодой деревенский парень подавал надежды. Но как - то на репетиции 'Ревизора' режиссер заставил парня сбросить с шеи крест и топтать его ногами. Упряжский сказал, что не станет этого делать, и крест, подаренный матерью, не бросит. И тут же покинул репетицию под свист Гельмгольца. Возможно, именно после данного эпизода Упряжского завербовали чекисты. Им несложно было это сделать, паренек сам мечтал о работе в органах и рад был вербоваться.
  А потом случились частушки. Про постыдный эпизод следователю Устряльскову рассказал один старый актер. Был какой-то юбилейный вечер в театре и два актера, один из них Упряжский, спели частушки оскорбительного, в отношении Гельмгольца, содержания. После этого режиссер слег с инфарктом. А частушки такие:
  
  
  
  
  В царской ложе он сидит.
  Он творить мастак.
  И новаторством пленит
  Режиссер - мудак.
  
  Я сразу догадался, куда клонит следователь:
  - Вы полагаете, что эти оскорбительные частушки помогли Гельмгольцу получить инфаркт?
  - Думаю, да, - подтвердил Устряльсков. - Смотрите, во - первых, автор частушек - его ученик. Как он полагал, преданный ученик. Во - вторых, получалось, что он, Гельмгольц, уже не гений, раз все позволено... Скоморошество на Руси всегда считалось пророчеством. А Гельмгольц был самолюбив, для таких людей подобные частушки сильнее ножа и кастета.
  - Свершив подлость с частушками, - продолжал следователь, - Упряжский сам навлек на себя подозрения. Потом все думали, что это он, Упряжский, был одним из убийц жены Гельмгольца. Он уже служил к тому времени в органах, был осведомителем ЧК по театрам. Все сразу подумали, что это именно он влез к ней на балкон и убил ножом.
  - Ну, да, и Берия подарил ему квартиру в этом доме, этажом выше.
  Устряльсков, вопреки устоявшемуся мнению общества, был уверен в невиновности писателя. Он сказал:
  - Я жопой чувствую, что писатель не убийца. Он только частушки спел. Любовь к чекистам еще никак не доказывает, что именно Упряжский был убийцей Фрай. Маяковский и Лиля Брик тоже любили чекистов.
  
  Не перестаю удивляться, отчего это все мне помогают? Это, пожалуй, доказывает мои артистические способности и то, как органично я вошел в роль оперативника. Вот, и Маша не отказывается со мной беседовать. И она же познакомила меня с балеруном Костенко, жившим в доме напротив.
  Наконец, я решился спросить ее:
  - Скажите, почему вы принимаете такое живое участие в судьбе профессора? Вы ведь догадываетесь, что я, как это..., немного заинтересован в оправдании профессора?
  - Я сразу догадалась, что вы не тот, за кого себя выдаете. Тоже мне, инспектор человеческих душ!
  Давно известно и многократно доказано, что всех убийц тянет к месту совершения преступления. И не только территориально они к нему тянутся, например, ходят мимо дома, в котором убили, но и ментально близятся к совершенному ими злодеянию. Они непременно проговариваются в каких - то деталях разговора, в приватных письмах. Они всегда и неизбежно сознаются в содеянном. И даже если такие признания косвенны, завуалированы, скрыты за частоколом нейтральной болтовни, опытный сыщик сможет отыскать правду. И вот я думаю... Вот я думаю: что их всех - свидетелей, всех домочадцев, их знакомых, родственников - тоже непременно тянет к расследованию, и все они непременно что - то знают, что - то видели и когда - то обязательно проболтаются.
  Вот, и Маша в этой же орбите.
  - Конечно, - сказала она, - вы этого и не скрывали с самого первого дня нашего знакомства. Правда, вы не можете быть объективным, вы лицо заинтересованное... Вы знаете профессора, вы его ученик.
  - Да, конечно, мне все говорят, что я работаю, точнее, подрабатываю опером ради защиты диссертации.
  - И ничего в этом нет плохого. Можете подрабатывать опером. Мы все, в каком - то смысле, подкуплены. А этот следователь, Устряльсков, к тому же еще большой чудак.
  - Вы имеете в виду его интерес к убийству Фрай?
  - Да, он и меня доставал, - сказала Бенкендорф. - Этот сыщик просто помешан на этом вопросе.
  - Это понятно, ведь он - несостоявшийся актер.
  - Как интересно!
  Маша подвела меня к дому, что напротив музея Гельмгольца.
  - Вот здесь живет Костенко. Вы его знали?
  - Кто ж его не знал!
   - Вот, и познакомитесь с ним.
  - С удовольствием, хотя не понимаю, вам - то какой резон нас знакомить?
  Это все позднее прояснилось.
  Так в расследовании появился новый персонаж, балерун Костенко.
  
  Я поднялся в квартиру Анджея Костенко, некогда балетного премьера Большого театра. Выяснилось, что он был любовником Бенкендорф. Как говорится, кто бы мог подумать. Долгое время, уже после увольнения из Большого, оставаясь статным, питаясь соками прежней творческой силы, Костенко сохранял отношения со своими обожательницами. Ну, а Маша, как я уже заметил, не отставала в этом смысле от своего балетного друга, даром что ей перевалило за шестьдесят.
  Мы расположились за столиком; балерун придвинул поднос на колесиках и налил всем виски. Нас было трое, кроме меня, - Маша и Анджей. Из его квартиры хорошо просматривались окна Гельмгольца. Я посмотрел туда. Да - да, вот оно - окно комнаты Фрай. Отсюда все просматривалось почти до деталей. Но где же я раньше это видел? Так ведь это тот самый интерьер, что запечатлен в момент давнего следственного эксперимента! Конечно, тот самый интерьер! После убийства актрисы оперативники местного отделения проводили следственный эксперимент. В заветной папке следователя Устряльского хранились эти фотографии. Такой же точно снимок я видел и у профессора. Закон парных случаев? Сначала фотография деревенского паренька Упряжского с винтовкой, теперь - фото следственного эксперимента в комнате Фрай.
  Пока я смотрел в окно, меня охватил слабый флер транса, мне вспомнилось, на минуту, как следователь, показывая мне фото, определенно заявил:
  - Никакого отношения к убийству писатель не имел. Я в этом убежден. Но он пел оскорбительные частушки и навлек на себя подозрения. Тут не хватает важного звена. Хотя следственный эксперимент был проведен грамотно. Следаки из райотдела все рассчитали по минутам, все проверили, инсценировали... Осталось только неясным главное...
  - Кто убил?
  - Да, важный след потерян.
  Отыскал я этот след. После минутного забытья я вновь очутился за столиком, в доме Анджея Костенко.
  - Эта та самая квартира Гельмгольца? - спросил я, очнувшись от коротких воспоминаний, но продолжая глядеть в ту сторону.
  Костенко сказал:
   - Да, та самая.
  Бенкендорф сказала:
  - Там картина висит, на стене, в спальне. Присмотритесь, ее отсюда видно. Вон там.
  Я уже давно разглядел картину на стене. А Маша сказала:
  - Мне рассказывали, что после убийства Фрай, там проводили следственный эксперимент, остались фотографии. На этих фотографиях отчетливо видна эта картина.
  - И что же?
  - Ничего. - Маша дернула плечами, как это обычно и делают, в недоумении.
  Анджей сказал:
  - А все же странно: и Гельмгольца давно уж нет, а этот дом, напротив, остается домом Гельмгольца.
  Потом он спросил:
  - А вас что, интересует эта тема?
  Я ответил:
  - Да, очень.
  - Тогда вот что. Я сведу вас с одним человеком, он преподавал у нас сценическое движение. В юности этот человек учился в студии Гельмгольца, а после служил в его театре оформителем. Возможно, он расскажет вам что - нибуль стоящее.
  Ну, вот, еще один помощник... Помощники, любовницы, писатели, профессора.
  
  Я, наконец, добрался до сердцевины всех событий.
  После того случая, когда профессор, случайно попав в комнату Маши, переспал с ней, Фреда в порыве отчаяния сошлась на короткое время с Костенко. Теперь Упряжский решил проверить, кто же подлинный отец Алины. Дело в том, что генетический анализ, проведенный в лаборатории в первый раз, показал отцовство Костенко. Но Фреда все время сомневалась, поскольку даты половой близости с профессором, и потом с Костенко, были очень близки друг к другу, а внешность дочери никак однозначно не свидетельствовала ни в чью пользу. В один период она тесно общалась с профессором, тот часто оставался ночевать в их доме, и в этот же период Фреда в расстроенных чувствах вступила в близкие отношения с балеруном.
  Писатель, не будь дурак, провел второй анализ, который показал отцовство совсем другого человека, а именно, профессора Сношальского. Что было делать? Тогда - то писатель вспомнил о методичке, которую он некогда штудировал как сотрудник ЧК. Не в том, разумеется, дело, что Упряжский не доверял генетике, что было бы вполне извинительно для него, выросшего и взращенного на ненависти ко всему западному. Просто он всегда оставался сермяжной, крестьянской натурой. И под рукой оказалась методичка для чекистов. В методичке указывалось, как именно следует узнавать доподлинное отцовство. И главная роль там отводилась психологическому рисунку поведения испытуемого.
  - Не может так называемая естественная наука, та же генетика, например, помочь в таком деле, - пояснял Упряжский. - Только методичка ЧК содержит весь необходимый инструментарий. Надо проверить и того, и другого на этическую вшивость.
  И писатель, освежая в памяти пункты той методички, разъяснил:
  - Вот, скажем, нравственный выбор. Если испытуемый проявляет самоотвержение, тогда он может претендовать на звание отца, и никакие новомодные хромосомные теории тут не нужны. И напротив, когда мы видим, что человек юлит, суетится, ставит свою выгоду впереди интересов ребенка, и вообще, почитает материальное выше духовного, - вот тогда мы станем сомневаться в его праве на отцовство.
  - Да, но как же мы увидим эти реакции? - спросила Фреда.
  - Пускай Алина подаст заявление на Сношальского с обвинениями того в харассменте, и посмотрим, как твой любовник станет реагировать. Если он, в конечном счете, признает вину, значит, ему дороже реноме Алины. Значит, ему плевать на истину, ради чувств ребенка. Права она, нет ли, - второй вопрос. Так может поступить только ее биологический отец.
  - А как же с Костенко? - осторожно произнесла Фреда, слегка ошеломленная доводами писателя.
   - А вот как. Мы ведь говорим о природе нравственной, а таковая природа не имеет материального субстрата, так сказать, эквивалента. А если шкурный интерес, материальная польза все же появляется у нашего испытуемого, значит, он и не отец. Насколько я знаю, Костенко собирается в Лондон. Если он оставит Алину в Москве и даст ей денег, значит, он в ней не заинтересован. Так просто, кинуть шубу с барского плеча, - подобным образом биологический отец не поступает.
  Собственно, так они и сделали.
  Вот в этого все и началось.
  Что в итоге? Профессор сам явился в органы и признал вину, значит, ему дороже реноме Алины. Значит, он готов сам вынести весь этот позор, только ради того, чтобы Алину оставили в покое. Это, во всяком случае, бескорыстно, в отличие от других человеческих действий. И если профессор выдержит эту линию, значит, именно он является ее отцом. Теперь Костенко: если он предложит Алине деньги и слиняет в Англию, то он никакой не биологический отец.
  
  Мне предстояла встреча, по наводке Костенко, со старым актером, бывшим соратником Гельмгольца, впоследствии преподавателем сценического движения. Накануне этого свидания состоялась моя встреча с Устряльсковым.
  Я с нетерпением и раздраженностью сказал следователю:
  - Почему мне все время приходится разоблачать вас?!
  - Вы что, ловите меня?! - так же нелюбезно ответил следователь.
  - Вы скрыли от меня важную информация: оказывается, на фото старого следственного эксперимента в комнате Фрай видна картина.
  - Вы полагаете, это важно?
  - Пока не знаю.
  - Только не говорите мне, что вы озабочены сохранением доброго имени седого профессора!
  - Вы ошибаетесь.
  - Неужели озабочены?
  - Кто бы говорил! Разве вас не волнует доброе имя писателя, и вы не хотите отвести от него обвинение в убийстве? Да, я с самого начала решил, что выведу пасквилянтов на чистую воду! Да, я защищаю доброе имя профессора! И я клянусь, слышите, клянусь, что добьюсь этого! Но в деле появляются совсем другие факты. Теперь обстоятельства складывались по - новому.
  Следователь был готов меня слушать, и я продолжал:
  - Ведь, смотрите, что получается. Сначала появилось обвинение в харассменте. И мы все, и я, в том числе, недоумевали: отчего профессор выбран жертвой, ведь я знал, что он невиновен. Он не мог быть виновен в подобном деянии. Затем: почему Алина, юная студентка так подло и так жестко возводит на него обвинение?! И вы знаете, что я очень рьяно взялся за дело. Выделенный ему в райотделе адвокат, разумеется, ничего путного сделать не мог бы.
  - Зато вы стали просто рыть землю...
  - И вы знаете, к чему я пришел. Вместе с вами, впрочем... Теперь мы погрязли в деле убийства Фрай.
  - До такой степени погрязли, что дошли до повторного следственного эксперимента.
  - Прокурор дал санкцию?
  - Могу вас обрадовать: да.
  - Вы не радуйтесь раньше времени, однако.
  - Проведем новый эксперимент и, я уверен в этом, докажем невиновность писателя.
  - Возможно. Но теперь появляется еще одна задача. Правда, она больше касается Фреды, но все равно, разгребать придется нам.
  Следователь с интересом на меня смотрел.
  - Им надо решить, - сообщил я, - кто настоящий отец Алины.
  - Кому это им?
  - Фреде и ее отцу.
  - Вот даже как...
   - Именно так! Фреда была близка с профессором и балеруном почти одновременно. Дело в том, что по времени оба события, которые, как бы сказать, могли привести к появлению на свет девочки, очень близки. А по своей физиогномике ребенок не несет признаков ни того, ни другого потенциального родителя. Генетические экспертизы также показывают два разных результата.
  - Чувствую, для разрешения данного вопроса бывший чекист придумал хитроумный план.
  - Вы угадали. Старый чекистский волк откопал методичку, по которой когда - то учился в школе ЧК.
  Устряльсков, совершенно неожиданно впав в сомнамбулию, пробормотал:
  - Ой, чего там только не было...
  - Где?
  - Да это не важно...
  - А я подумал...
  - Что вы подумали? - Тут он столь же неожиданно взорвался: - Я не служил в ЧК! А про их материалы я знаю из других источников, от других людей! У меня чистые руки.
  - Что же вы так волнуетесь?
  - Я не признаю их методов, - сказал, стараясь успокоиться, Устряльсков. - Но прошло уже больше пятидесяти лет. Они были рядовыми исполнителями приказов революционного времени. А сейчас мир, и логикой мирного времени нельзя измерить логику революции и гражданского противостояния.
  - Успокойтесь, я вовсе не хотел бросать дополнительную тень подозрения на писателя. Знаю, вы хотите его оправдать. Я не имею ничего против этого.
  - Убежден, что Упряжский не убийца.
  Мы посидели какое - то время молча. Когда волна эмоций совсем ушла, следователь спросил:
  - Так, что же придумал этот хитроумный крестьянин?
  - В той методичке, пособии для курсантов ЧК, этот прием называется - проверка на этическую вшивость.
  - Какие слова! Не иначе сам Феликс методичку писал. Типа, чистые руки иль что - нибудь такое.
  - Методичку разработали какие - то немцы, но это не важно.
  - И что же предлагают дотошные немцы?
  - Чтобы безошибочно определить биологическое отцовство, предлагается поместить испытуемого, ну, предполагаемого отца, в ситуацию нравственного выбора. А для этого не брезговать даже подлостью и экстримом.
  - Можете не продолжать.
  Следователь все понял. И про харассмент, в том числе.
  
  Преподаватель сценического движения Воробьишкин встретил меня радушно. Костенко накануне предупредил своего бывшего преподавателя о моем визите.
  - Анджей попросил меня быть с вами пооткровенней.
  - И вы согласились?
  - А что мне еще остается делать, молодой человек? В мои девяносто лет?
  - Значит, в театре Гельмгольца вам было... под тридцать?
  - Вроде того.
  - Вероятно, вы сообщите мне что - то очень важное. Но прежде один вопрос.
  - Слушаю.
  - Вы знакомы со следователем Устряльсковым?
  - Послушайте, - встрепенулся Воробьишкин, - как я сразу не догадался! Да, знаком. Он тоже интересовался подробностями моей работы с Гельмгольцем. Ваш интерес ко мне связан с этим делом? Вы оба хотите узнать правду об убийстве несчастной Фрай, не так ли?
  - В общем, да.
  И мой собеседник открыл всю истину.
  - На стене в бывшей комнате Ираиды Фрай - теперь там музей - висит картина. У этой картины интересная история. В ходе того давнего следствия опера из райотдела провели эксперимент; они были отличные службисты, сделали все, как положено. Но один промах совершили. Я тогда стоял рядом, в качестве свидетеля. Сыщики проворонили картину Лотрека, ту самую. Не стали ее осматривать. Но я отодвинул ее и увидел на скрытом участке стены надпись, сделанную рукой Ираиды. Там было написано: 'Не обвиняйте никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Меня убьет простой рабочий, сегодня, сейчас, и убийцу не найдут'. Это она написала за минуту до убийства, увидав карабкающегося к ней на балкон чекиста.
  - Вы полагаете, это может служить алиби для Упряжского? Ведь его долгое время обвиняли в этом зверском убийстве?
  - Вас интересует его алиби?
  - Если человек не виновен, наш долг оправдать его, разве нет?
  - А вам нужен прошлогодний снег? Все это прошло, дело давно закрыто, зачем опять все сначала?
  - Я ищу справедливости!
  - Ищите лучше деньги. В них, и только в них, вы найдете объяснение любому человеческому поступку.
  - Значит, по - вашему, деньги правят миром?
  - А вы что думали?
   - Ну, может, на худой конец, темные инстинкты...
  - Фрейд, что ли? - удивленно воскликнул Воробьишкин, кажется, вполне искренне. - Не обольщайтесь.
  - Истина не в инстинктах?
  - Вы не там ищите истину.
  - Но вы же не станете спорить...
  - Стану. Спорить. Нет никаких инстинктов, никакого темного подсознания. Есть купюра в сто долларов, которая равна определенному количеству рублевых знаков. По текущему курсу.
  Теперь уже меня захватил искренний интерес:
  - Уж, не хотите ли вы сказать, что прав был... Маркс?!
  - Оставьте ваш ползучий идеализм! Неужели вы верите в эти сказки? Вспомните, как умерла Жанна, как корчился в муках Джордано... Ну, ладно, вы пришли не для того, чтобы слушать мою проповедь. Конечно, Упряжский невиновен. Он не рабочий, он - артист, скоморох, а они на Руси никого не убивали.
  - Вы готовы подтвердить, что Упряжский не убивал Фрай?
  - И подтверждать нечего - не убивал. Фрай четко назвала своего убийцу, написав на стене: рабочий. Она увидела его, входящего с балкона.
  - Да, но как же она определила род его деятельности?
  - В ту пору это было несложно. Это как сейчас угалать в человеке хибстера. Не так трудно, согласитесь? А тот паренек, ну, широкие скулы, промасляная куртка, пропитанные черной копотью руки, выражение глаз победившего гегемона... Словом, ее убийца - рабочий. Упряжский рабочим не был, никогда. Он был крестьянин, а их на Руси много.
  Воробьишкин помолчал в задумчивости и сказал далее:
  - Теперь о той картине, что висела на стене в комнате Фрай. Как-то ставил Гельмгольц 'Чайку'. Художником позвали Шагала. Но тот отказался. И декорации оформлял ваш покорный слуга. Мне нужна была картина женщины, а самому рисовать не хотелось. И я своровал из коллекции моего приятеля полотно Тулуз - Лотрека. Оно и стало частью декорации спектакля. Там вообще было мало реквизита. Гельмгольц использовал прием минимализма. Знаете, сцена, по его задумке, была обтянута зеленым бархатом, а в самом центре сцены лежал белый платок.
  - Как романтично!
  - Иногда трудно расшифровать логику гения. Хозяин коллекции долго переживал потерю картины, но похитителя не нашли.
  - И слава богу, что не нашли, как я понимаю?
  - Да, мои руки остались чистыми. А на спектакль мой приятель, владелец коллекции, не ходил. Так она, картина эта, и осталась в театре. Все думали - моя.
  - Никто не узнал Тулуз - Лотрека?
  - Не знаю, может и узнал кто... Подумали, наверное, что копия. Потом Фрай повесила ее у себя в комнате. Так она и висит там до сих пор.
  - Да, история, чего только не бывает...
  - В тот роковой день, увидав чекиста с финкой, Фрай, поняв, видимо, что все кончено, отодвинула картину и написала на стене предсмертное послание. Еще кофе?
  - Нет, спасибо.
  Воробьишкин сказал:
  - Ну, вот, а теперь Костенко, судя по всему, решил забрать картину.
  - Копия у вас уже готова?
  - Вы очень проницательны, молодой человек! На аукционе - то в Лондоне Тулуз - Лотрек, наверное, стоит дорого. Расчет Анджея прост: ему в Лондоне предложили работу в пансионе. Он заберет с собой картину, которая стоит немереных денег... Для этого ему важна движуха.
  - Новый следственный эксперимент?
  - Ну, например. Все будут суетиться, выстраивая мизансцену давнего убийства, а Костенко в этот момент незаметно подменит полотно. Копию, которую, как вы угадали, у меня уже готова, повесит на то же место, а настоящего Тулуз - Лотрека балерун возьмет с собой в Англию.
  
  Вот хитрецы! Они придумали харассмент, чтобы прийти к следственному эксперименту, к заварушке в комнате Фрай. Фантазия весьма изощренная, хотя цель - прозаическая до боли. Я вышел на улицу и услышал голос дождя. Воробьишкин дал мне в руки новую неубиенную карту в деле сексуального оговора профессора. Им было нужно запустить следствие, заварить всю эту кашу и довести дело до следственного эксперимента. Но если вся затея изначально связана с Тулуз - Лотреком, придумана только для того, чтобы украсть его со стены в комнате Фрай, то оговор профессора выглядит всего лишь мелким эпизодом. В сравнении с миллионами за Тулуз - Лотрека жалкий харассмент профессора с легкостью выпадает из всей канвы. Теперь мне не составит никакого труда заставить Алину свое заявление забрать. Иначе я могу пригрозить разоблачением всему плану Костенко по вывозу дорогого подлинника в Лондон. А они все, вся эта свора жуликов - Фреда, Алина, Бенкендорф и Костенко - тесно связаны. Неужели Воробьишкин прав?! Все определяют деньги, а мораль ничего не стоит?
  История харассмента приобретает какой - то почти анекдотический смысл. Я - то думал... Я - то думал, что спасаю профессора от позора, что кому - то, действительно, важно доброе имя ученого. И что я вызволяю профессора из морального заточения. А теперь все оборачивается скверным анекдотом.
  Они вывезут картину в Англию и будут довольны. Конечно, все упрощается, институтка легко заберет свое заявления и профессор - на свободе. Но... Где ж правота?! Оправдание профессора становится не плодом моих праведных усилий, не в награду трудов будет послано, а произойдет по воле случая, по прихоти этих мошенников!
  
  Фреда дождалась профессора у дверей прокуратуры. Она принесла ему кастрюльку с супом, обтянутую махровым полотенцем. Жена Сношальского, тоже стоявшая здесь, немного в сторонке, казалось, и не удивилась появлению любовницы мужа. Она только спросила Фреду:
  - Что вы здесь делаете? Хотите насладить свое либидо? Насытить комплекс великой матери?
  - Как вы догадались?
  - И вам не стыдно приходить сюда с кастрюлькой для моего мужа?
  - Доброе дело и для кошки приятно...
  Я вмешался в разговор, давая понять Фреде, что знаю обо всем.
  - Кастрюлька будет прекрасным драматургическим завершением всей истории. Теперь я понимаю: вы специально затеяли всю инсценировку, зная, что мое расследование неминуемо поведет меня по следу убийства жены Гельмгольца. Вы также знали, что картина на стене - подлинник Тулуз - Лотрека. Вы добивались следственного эксперимента, чтобы в суете подменить картину. Вы, ваш бывший любовник, ваша дочь - вся шайка...
  Фреда сказала мне, с покорной готовностью:
  - Я знала, что включившись в расследование харассмента, вы неизбежно выйдете на то давнее убийство Фрай. Конечно, и вы, и Сношальский изучали этот вопрос, вас интересует кризисная агрессия, не так ли? Какой удачный объект исследования - убийство артистки Фрай. По ходу дела о харассменте вы непременно выйдете и на Упряжского, моего отца, ведь он был сотрудником театра Гельмгольца и получил квартиру в этом доме. И вам не избежать повторного следственного эксперимента. Чего не сделаешь ради поиска истины, не так ли?
  - Наверное, вы правы. Она прячется, а мы ее всюду ищем. Ваша конечная цель - подменить картину. Для этого вам, и всей шайке, и понадобилась эта инсценировка с харассментом?
  - Мне нужно было как - то привлечь вас в дом Гельмгольца. И способ, который вы знаете, оказался самым простым.
  - Это у вас получилось неплохо.
  - Во всяком случае, теперь следствие просто обязано назначить новый эксперимент.
  Цинизм Фреды обескуражил меня:
  - Боже мой, вы ведь даже не хотите оправдать своего отца, вас не волнует запись Фрай на стене! Для вас важно создать суету, чтобы ваш любовник Костенко смог подменить картину. А то, что содержание надписи на стене снимет с вашего отца обвинение в убийстве, вам безразлично.
  - Если снимет, я возражать не стану.
  Я спросил:
  - Вы очень любили Сношальского?
  Фреда сказала:
  - Да, очень любила.
  - Может, это была только страсть?
  - В какой - то степени. Но страсть так долго не длится. Конечно, наши отношения знали разные периоды, были в них и черные полосы, а в последний год отношения вообще прекратились...
  - Вы всегда знали, что он женат?
  - Сразу же. Но, знаете, лучше было быть с ним, даже терпя унижения, чем продолжать жить с отцом.
  - Знаю, вы боялись своего отца, у вас была фобия волка.
  - Маша вам все рассказала?
  - Когда вы впервые возненавидели Сношальского? Не в то ли утро, как вы вернулись с дежурства?
  - Конечно, тогда. Я пришла и все сразу поняла.
  - Вы же прекрасно знали, не могли не знать, что профессор никогда не стал бы домогаться своей студентки. Это все так непохоже на него!
  - Разумеется, я знала об этом. Но мне хотелось, чтобы ему стало больно. После того, как он переспал с Бенкендорф, я решила, что рано или поздно он мне за все ответит. За злую жизнь мою... Это было последней каплей.
  - Полуправда, Фреда! Полуправда! Вы никогда бы не решились послать свою дочь делать эту гнусность против Сношальского, если бы у вас не было еще и другого, более важного повода.
  - Господи, ну отчего вы такой дотошный! Хорошо, я постараюсь объяснить. В этом деле все маскируются. Но я вам откроюсь. Все началось с того момента, как я впервые узнала, кто мой отец. Не тот идеал первых лет моей жизни, а позже. Примерно перед окончанием школы. Вот тогда я его, можно сказать, впервые узнала. Он ведь был жесток. Он был самодур, я его боялась. Странное чувство идеала, разрушенного идеала, накрыло меня. На первом курсе института я чуть было не погибла от нахлынувших на меня прозрений. И тут подвернулся профессор. Он консультировал у нас в клинике, и мы... Мы бросились друг другу в объятья. Это было похоже на безумие, собственно, это и было чистое безумие. Судьба словно преследовала нас, как сумасшедший с бритвою в руке. Она все время шла за нами и не отпускала. Несмотря на все препятствия, на унижения, я готова была все это терпеть.
  - Сила судьбы?
  - В каком - то смысле. Но после того случая, с Бенкендорф, с Машей... Я всегда считала ее другом, старым, хорошим другом... Я и не спорила с ней, для нее это не было чем - то особенным, так, обычный эпизод в ее жизни. А я сломалась. Что - то надорвалось у меня внутри.
  - Но вы возненавидели не ее, а своего любовника. И теперь вы решили одной хирургической операцией покончить со всем этим. Убить сразу двух волков. Вы подговорили свою дочь написать заведомо ложный донос. Вам было надо убить две отцовские фигуры - и своего отца, и отца своей дочери.
  - Меня не месть одолела, - продолжала Фреда с некой исповедальной нотой. - Да я к этому участку прокурорскому на коленях готова приползти, чтобы профессора вызволить. Но я чувствую, что в груди у меня все осталось пусто и безжизненно. Мне нужно еще что - то сделать. И это что - то заключается в оправдании своего отца. Его образ, по - прежнему, меня терзает. Я хоть и ненавижу его, но и люблю тоже.
  - Над ним висит проклятие - обвинение в убийстве Фрай...
  - Да. За подлость Сношальского я отомщена, он пострадал и поделом ему! А вот мой отец камнем виснет на мне. И чтобы вконец освободиться от душевной пустоты, мне надо доказать, что он не убивал Ираиду Фрай.
  - И поэтому вы...
  - Я знала, что вы землю будете рыть, чтобы профессора вызволить. Я кое - что о вас знаю. Про ваш ум мудреца. Про вашу смелость. И я знала, что вы, конечно, не остановитесь на деталях харассмента. Это не ваш уровень. Вы рано или поздно доберетесь до предсмертной надписи, на стене в комнате Фрай. Так и произошло: вы добились своего. Я уверена, будет новый следственный эксперимент, отца полностью оправдают в глазах прогрессивной общественности, Анджей подменит картину, возьмет себе Лотрека.
  - Ваш отец оправдан. Анджей заберет Лотрека. Все довольны и счастливы. А как насчет профессора?
  - Он морально пострадал и теперь мое самолюбие удовлетворено.
  Я не мог не съязвить:
  - И ваш любовник, балерун Костенко, увезет в Лондон Лотрека. Удачно сложенный пазл! Красиво! А какова ваша доля?
  - Это коммерческая тайна.
  
  В кабинет следователя ворвалась дама средних лет, весьма пухлая.
  - Так, значит, путь к новой жизни?! - восторженно произнесла она.
  - Конечно! - воскликнул следователь, но как - то устало.
  Дама покинула кабинет, а следователь произнес:
  - Она сумасшедшая. Воровка и пьяница, но поет романсы и верит в новую жизнь.
  Тут она опять вошла:
  - Я так благодарна! Я так счастлива!
  - Хорошо, иди в коридорчик, спой пару романсов.
  Пухлая воровка ушла.
  Я произнес:
  - Воробьишкин рассказал мне...
  - Вы знакомы с Воробьишкиным?
  - Видел его недавно.
  - Ему тогда, после убийства Фрай, удалось отвертеться, хотя он самым тесным образом был связан с Гельмгольцем.
  - Знаю, - сказал следователь, - он бы художником - оформителем на 'Чайке'. Вы понимаете теперь, как важно провести новый эксперимент? За портретом на стене в комнате Фрай - разгадка всего дела? Расшифровка убийства! Воробьишкин признался в этом.
  Тут опять ворвалась эта дама. Она спела под гитару романс, с сильным чувством благодарности, которое всеми фибрами старалась подарить следователю. Нам пришлось выслушать весь, короткий, правда, вокальный шедевр.
  Как только она ушла, я сказал:
  - Если ваша мечта - разгадать убийство Фрай, то теперь судьба сдала вам все карты.
  - Собственно, теперь, - заметил Устряльсков, - дело о харассменте профессора не столь важно. Дело прошлое, но снять клеймо убийства - каждый захотел бы этого, очутись он в такой ситуации.
  Настало время выложить перед следователем мои последние находки. А они были, кажется, посильнее всего.
  - Теперь я вам скажу главное. Реквизитом на 'Чайке' был белый платок. Помните вещдок по делу о харассменте, найденный у профессора? Тот, на котором, якобы, были следы губной помады студентки. Так вот, следы этой самой помады оказались не те.
  - Как это не те?
  - Догадываетесь, чьи следы?
  - О, боже! Не хотите же вы сказать, что это...
  - Помните, вы советовали мне найти неубиенную улику? Теперь она у меня в кармане. Это - неубаенная карта. Ведь все обвинение первоначально строилось на платке. Так вот: никакой помады студентки там нет! На платке - следы губной помады... Ираиды Фрай. Это старый платок - реквизит спектакля 'Чайка'. Упряжский взял его себе и прятал его как реликвию, Фреда об этом не знала и, вероятно, второпях, вытащила его из ящика отцовского стола и отдала дочери. Ну, придумали легенду, будто бы это платок Алины. Та, в свою очередь, приобщила его к той гнусной телеге на профессора. Торопились очень, не слишком заботясь о деталях.
  - Круговорот воды в природе, - сказал следователь.
  - Профессора можно отпускать.
  - Так он и не арестован.
  - Я говорю о моральной камере.
  
  Балерун Костенко собирался в Лондон. Ему там предложили работу учителя танцев в одном частном пансионе.
  Он сказал мне, мелкими порциями опорожняя в стильные бокалы литруху виски:
  - Не стану скрывать, я немного поиздержался. Придется что - то вывезти.
  - Некий антиквариат, полагаю. А точнее, Тулуз - Лотрека?
  - Да, кое - что из Лотрека...
  Анджей мне сказал обо всем откровенно:
  - Воробьишкин, с которым вы встречались, знал про надпись Фрай на стене, за картиной Лотрека. Фрай убили два рабочих - чекиста. А Упряжский был крестьянином. Это совершенно исключало его участие в убийстве. Частушки - да, на это он был мастер. Но отец Фреды - не убийца.
  - Для вас важно только то, что на стене висит подлинник Лотрека.
  - Признаться, да, - согласился Анджей. - Обзаведись я Лотреком, моя дальнейшая жизнь в Лондоне обеспечена. Не на жалкую же пенсию от Большого театра я стану там жить!
  - Триумф долларовой концепции Маркса, как говорит один мой новый знакомый.
  - Что?
  - Да, нет, ничего. Значит, вам необходимо присутствовать на повторном следственном эксперименте в комнате Фрай?
  - Это было бы весьма желательно. Воспользовавшись общей суетой, которая там неизбежно возникнет, я подменю настоящего Лотрека на копию. Вся история.
  - И новые сыщики, как и их предшественники, опять все прозевают.
  - Либеральная тусовка озабочена раскрытием убийства Фрай. Им эти игры еще нравятся. Они будут в восхищении от эксперимента. Я же займусь делом, подменю подлинник на копию.
  
  Следователь вырвал у прокурора санкцию на следственный эксперимент. Дело прошлое, все мыслимые и немыслимые сроки вышли, но все равно, хочется ведь знать правду. Эксперимент был проведен, и была вся эта суета, и случилась возможность подменить картину. Всех интересовала предсмертная запись Фрай на стене, за полотном Лотрека. Картину поспешно сняли, положили на стул, в этот момент Костенко и провернул свой фокус. Надпись прочли, теперь понятно, что писатель не убивал актрису...
  
  Вечером, зайдя в квартиру Анджея, я застал его в полной готовности к отъезду. Он стоял передо мной с перекинутым по руке плащом и длинным зонтом. Из особого рода франтовства, оставшегося еще со времен его балетных триумфов, шея танцовщика была обвязана цветастым шарфиком.
  - Вы уже едете? Я вам помешал?
  - О, нет, вы нисколько не помешали мне. Впрочем, мы можем выпить кофе. Мои гости будут рады. Присаживайтесь.
  Я сел к столику. Тут были Маша, Фреда и Алина.
  - Мы уже попрощались, - сообщил Костенко. - Но я с радостью ненадолго задержусь. Еще на одну минуту.
  Он сказал, обращаясь к дамам:
  - Надеюсь, теперь мы можем рассказать нашему юному другу всю истину?
  Маша сказала:
  - Думаю, он сам обо всем догадался.
  Анджей сказал:
  - Вот здесь, - он указал на большой узкий портфель - картина Лотрека, подлинник.
  - Я знаю. Я все видел на следственном эксперименте. Все глазели на стену, читали там слова Фрай, а вы ловко поработали в это время с картиной.
  Анджей продолжил, излучая радость от решения своей судьбы:
  - Ловкость рук, как говорится. Преподавание в пансионе не сделает меня свободным. У меня ведь свое, сложившееся годами славы, понимание свободы. Вот я и везу эту картину. Кстати, честно заработанную, - я раньше с зарубежных гастролей получал сущие копейки, а советское государство беззастенчиво зарабатывало на мне валюту.
  - Правда всегда торжествует, - заметил я.
  - Картина долгое время висела в той комнате, на стене. - Анджей показал на окно Гельмгольца и Фрай. - Мне только надо было ее незаметно подменить. Причем, срочно, согласно началу моего контракта в Лондоне. Сегодня вечером туда вылетает секретный чартер. Ну, вот, как вы, вероятно, уже догадались, мы и придумали всю затею... Харассмент!
  Анджей улыбнулся знакомой мне с детства своей телевизионной улыбкой.
  Я сказал:
  - Не смешно.
  Анджей сказал:
  - Но очень хотелось.
  Я опять сказал:
  - Это у вас получилось неплохо.
  Фреда мне сказала:
  - Вы рьяно взялись за дело, все кончилось, в результате, следственным экспериментом. Такой уж тут, в этом переулке и в этом доме, отравленный воздух. Тут жили когда - то маги и чернокнижники. Все сплелось. Ваше рвение привело к сегодняшнему эксперименту. В этой суматохе не составило труда подменить картину.
  - Да, ловко, - согласился я.
  У меня, признаться, уже не осталось сил для праведного возмущения.
  Фреда еще сказала:
  - Извините нас, за этот невольный розыгрыш. В конце концов, каждый борется со скукой по - своему.
  - Но зато вы восстановили, на правда ли, честное имя своего отца? Вы все разыгрывали меня с фрейдовскими фобиями... Гнали всю эту чушь.
  - Это не совсем чушь, и вы это знаете. Ну, простите еще раз!
  Тут настал черед Алины. Юная студентка обратилась ко мне, блеснула влажными зубками:
  - Не обижайтесь! Мы без всякого умысла. Я обязательно приду на вашу защиту. Ведь, сейчас ничто не помешает ей? А это для вас главное, разве нет?
  - И обязательно держи в кармане фигу! - весело приказал Анджей Костенко; он, кажется, и не хотел над Алиной никакого отцовства. - Ну, мне пора.
  - Однако, - сказал я, - чтобы моя защита состоялась уже наверняка, надо снять с профессора все ваши смешные претензии.
  Алина сказала:
  - Достаточно того, что все и так будут знать: профессор невиновен. Никто не станет продолжать это дело. Все и так понятно. Столько всего открылось другого!
  Фреда сказала:
  - Вообще, это - правда, не стоит обижать профессора. Я позабочусь о нем, даю слово.
  Я усмехнулся:
  - Это тем более благородно с вашей стороны, что я знаю главную истину.
  Фреда спросила, с некоторым напряжением:
  - Кстати, какова главная истина?
  Я объяснил:
  - Ставили 'Чайку', реквизит: на зеленой сцене платок лежит... Маша, возьмите этот платок. На нем губная помада Фрай. Платок достоин музея. Теперь его посетителям можно рассказывать о недавно найденном бесценном реквизите спектакля мастера.
  Я отозвал Фреду в сторонку и сказал:
  - В завершении нашего марафона будем откровенны. Скажите мне, Костенко предложил Алине деньги?
  - А вы как думаете?
  - Думаю, предложил и немалые.
  - Правильно думаете. Он прагматик и циник.
  - А это означает, в свою очередь, что он не отец.
  - Значит, вы все знаете - про методичку, про мои отчаянные поиски биологического отца Алины?
  - Да, я в курсе.
  Балерун ушел с картиной Лотрека.
  Фреда произнесла, скомкав фразу и морщась от душевной боли:
  - Комедия окончена...
  Я настаивал:
  - Заявление на профессора надо все же забрать.
  Фреда сказала:
  - Это само собой.
  Я уже стоял возле двери, готовый покинуть квартиру Костенко.
  Фреда меня остановила:
  - Послушайте, а кто все таки убил жену Гельмгольца?
  Я сказал:
  - Вы хотите знать его имя? Какое это имеет значение... Таков был ветер времени.
  
  Мы с Машей проходили мимо дома Гельмгольца в сторону Церкви Воскресения Словущева.
  Маша сказала, искоса глядя на окна квартиры Гельмгольца и Фрай:
  - Ну, вот, еще одна прогулка мимо этих окон. Прогулки, догадки, версии... Истина в последней инстанции. Вы замечали, как преступники всегда тянутся к месту преступления?
  У самой церкви я увидал свою тетеньку. Она только что вышла из храма. К моему удивлению, Бенкендорф направилась к ней, и они обнялись. Оказывается, они знакомы. Более того, тетенька и подсказала Маше про меня, своего племянника, про мою хватку и цепкий ум. И еще оказалось: тетенька знала некоторых актеров театра Гельмгольца.
  Маша сказала:
  - А мы только что от Костенко. Он улетает в Европу. Вообще, в этом районе многим не везет. Балеруну, вот, тоже приходится родину покидать.
  Тетенька заметила:
  - Я всегда говорила, не правда ли, что не будет дела на кладбище. Поле того, как в этом переулке поселились маги и чернокнижники, а после были совершены два убийства, здесь образовалась опасная воронка судьбы.
  
  Фреда сдержала свое слово. Телега о харассменте исчезла как факт. Я видел их обоих. Профессор и Фреда стояли, обнявшись, на бульваре. Они не обращали никакого внимания на дождливый ветер и любопытных прохожих. Воздух сообщал покрасневшим листьям мелкую дрожь. А они все стояли - двое влюбленных, прижавшись друг к другу. Они боялись только одного: чтобы их никто не смог в этот момент разлучить.
  Я не сказал больше никому, что знаю про опыт Фреды с определением биологического отцовства, про тест на этическую вшивость. Да, и к чему теперь? Харассмент сдулся, все получили то, чего хотели. Профессор оправдан. Фреда перед ним повинилась. Все успокоились.
  
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Долг феникса. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-2"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"