Влада Евангелиjа: другие произведения.

Дорога поворачивает в рай

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Реклама:
Новинки на КНИГОМАН!




ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

  
   Поезд проносится мимо, грохоча колесами. Солнце отражается в окнах и слепит нам глаза зайчиками.
   - Пошел ты нахуй! - ору я в небо, выбрасывая вперед руку с сжатым кулаком и хлопая себя по сгибу локтя. Металлический грохот заглушает мой голос, но я кричу еще сильнее, пока в глотке не начинает что-то скрежетать. - Ебись конем, сука! Никогда тебя не прощу, слышишь? Никогда, блядь, никогда, сука ебаная, блядь!
   Луц тоже что-то кричит, запрокинув голову и придерживая соломенную шляпу-трилби на затылке. Поток воздуха отбрасывает волосы за спину, бьет в лицо, словно хочет, чтобы мы взяли свои слова назад. Поезд проезжает и наступает тишина. Иногда мы не успеваем до тишины, и наши слова зависают в воздухе. Что ж, тем больше шансов у того, кому они адресованы, их услышать.
   В городе трудно найти место, где можно орать во всю глотку, а нам с Луцем это необходимо. Поэтому мы приходим к путям, ждем поезда и высказываем Богу свои претензии в самой доходчивой форме.
   Луц тянет меня за руку, и мы, скользя по липкой грязи, спускаемся к дороге.
   - Полегчало? - спрашивает он. Голос у него немного сел.
   - Не знаю. Не настолько, чтобы говорить об этом всерьез. - Я тоже охрипла. - Мне никогда не будет легче.
   От этих слов щиплет в носу и печет глаза. Прошло больше двух лет, а я всё еще не смирилась. И Луц не обещает, что будет легче, что когда-нибудь всё пройдет, - он-то знает, что нет. Его младшая сестра утонула почти десять лет назад. Он показывал мне снимок: девочка-подросток, красивая, как сам Луц, стоит в раме солнечного света и улыбается в камеру далекой, ушедшей улыбкой. Луц говорит, я похожа на нее, хотя мне кажется, что сходство очень приблизительное. Мы с ним составляем маленькое общество тех, кто так и не вступил в фазу принятия. Я до сих пор в фазе отрицания и никогда не говорю "умер" - только "ушёл", "он больше не здесь". Луц завис на гневе. Хотя гнев - это последнее, что приходит в голову, когда вы видите Луца. Скорее вы спросите себя, как этого мальчика с фарфоровой кожей и сияющей улыбкой угораздило родиться среди серых панелек и сохранившихся со времен соцлагеря промышленных строений. Мужчины здесь такие же, как здания: невысокие, крепкие, коротко стриженые и абсолютно безликие в своих тёмно-синих или черных спортивных костюмах. Луца я бы сравнила со Старым городом. Старый город я люблю.
   На дороге мы счищаем грязь с подошв: мои говнодавы почти не пострадали, а кеды Луца промокли насквозь.
   - Пойдем на пляж?
   - Что там делать?
   - Просто посидим. Кеды твои посушим, у тебя ноги мокрые.
   - Да срать.
   - Простудишься.
   - Срать.
   - Ладно, что ты предлагаешь?
   - Не, ну если хочешь, пойдем на пляж.
   - Ты всегда так. Только не говори...
   Мы в один голос говорим: "Срааать" - и ржем, как подорванные. Наверное, всё-таки от крика становится чуть легче.
   До пляжа не далеко, но идти туда по тропинке, через голые серые деревья и какие-то кусты, торчащие из грязи, словно ебанутая икебана. Хотя сейчас только февраль, погода стоит совсем весенняя: асфальт в городе уже сухой, солнце жарит спину сквозь парку. На пляже ни души - разгар рабочего дня, к тому же, правда, что здесь делать в феврале? Вокруг жуткий срач, река выносит на берег всякое говно и отступает - типа я тут ни при чем.
   Луц находит более-менее чистое место, стелет бушлат на влажный песок, и мы садимся рядышком, гораздо ближе, чем просто друзья. Тем не менее, мы не трахаемся, чтобы не нарушить протянутую между нами паутину связей, мыслей и жестов. Секс - это низкие вибрации, он только всё портит.
   - У тебя волосы в колтун сбились. Почему ты не пострижешься? - Я пальцами расплетаю спутанные кудри Луца, доходящие до середины шеи.
   - Что ты сегодня такая заботливая? Деньги нужны?
   Я возмущенно фыркаю.
   - Я всегда заботливая.
   - И тебе всегда нужны деньги.
   - Признаю. Но прямо сейчас - нет.
   - Трахалась с кем-то?
   - Думаешь, я таким образом зарабатываю?
   - Просто спросил.
   - Ты ничего просто так не спрашиваешь.
   - Ну правда, просто так спросил. Выпить хочешь?
   - А у тебя есть?
   - А то. - Луц достает из заднего кармана фляжку.
   - Пожрать бы. На голодный желудок я блевать буду.
   - Да блюй, не страшно. Тут нет никого.
   - Гаденыш ты. - Я седлаю Луца, наваливаюсь всем весом, прижимаю запястья с паутинкой голубых вен к песку. Лицо перед моими глазами такое нежное - Луц, наверное, еще не бреется - по крайней мере, я никогда не видела его с щетиной. Тело у него тоже безволосое, только узкая дорожка ведет от пупка к ременной пряжке и спускается ниже.
   - Плюнь мне в рот, - говорит Луц.
   - Что?
   Сколько его знаю, не могу привыкнуть к его кинкам.
   - Плюнь мне в рот.
   - Если ты хочешь...
   Я наклоняюсь к нему ниже, собираю слюну (это нелегко, потому что во рту сухо, как у монашки между ног) и спускаю ее в открытый рот Луца. Между нами протягивается тонкая струйка и через секунду пропадает. Я вытираю губы.
   - Доволен?
   Вместо ответа он подминает меня, прижимает к песку, наклоняется и лезет языком мне в рот. Я не сопротивляюсь, но и активности никакой не проявляю.
   - Дай мне свой язык, - говорит Луц.
   Я прикусываю его губы - сначала легко, потом сильнее, но он не останавливается. Краем уха я слышу вдалеке возню. Ее прерывает визг:
   - Слезь с нее! Да сука, что же ты делаешь, дрянь такая? Всё уделал, а кто стирать будет? Кто стирать будет, мразь ты конченая?
   Мы отрываемся друг от друга и поворачиваемся в направлении визга. Приземистая, опухшая баба в расстёгнутом пальто орет на парнишку лет семи, прижимающего к песку девочку примерно того же возраста. Одета вся троица убого, дети - недокормленные и на вид дебиловатые. Девочка рыдает, задыхаясь от слёз и соплей; беспомощно бьется под весом малолетнего бандита. Мальчик встает, уныло разглядывая носки дешевых обтрепанных кроссовок; его жертва продолжает лежать на песке, пока мамаша рывком не ставит ее на ноги. Баба отряхивает своих отпрысков, награждая их мощными шлепками и подзатыльниками, но дети, привычные к такому обращению, даже не орут. В присутствии малышей, особенно девочек, Луц начинает грузиться: замолкает и смотрит куда-то в сторону. Я засовываю ему язык в ухо. Луц чуть ли не подпрыгивает на месте и потирает пострадавший орган.
   - Ты что?
   - Не грузись.
   Я притягиваю его к себе. Хотя на нем тонкий свитер, а воздух по-весеннему прохладный, от Луца исходит тепло. Нам нравится трогать друг друга и быть гораздо ближе, чем друзья. Мы как малыши, которые вечно таскают за собой любимых кукол, кормят их с ложечки, кладут с собой в постель, целуют пуговичные глаза. Не хочу, чтобы мы когда-нибудь стали взрослыми и забросили друг друга на чердак.
   Бабе всё-таки удается довести свой выводок до слёз, они орут, соревнуясь, кто кого перекричит. Через пляж мог бы проехать поезд, а мы бы и не услышали.
   Увидев, что мы смотрим на нее, баба переключается на нас.
   - Что, блядь, уставились? Стыда у вас нет! Тут люди с детьми ходят, нашли место, идиоты ебаные, блядь!
   Мы переглядываемся, раздумывая, послать ее нахуй или проигнорить. Луц машет бабе рукой:
   - Иди, куда шла; хуле надо? - и мне: Вот люди, посидеть спокойно не дадут.
   - Да ваще охуевшие, - соглашаюсь я.
   Баба тоже раздумывает, поорать еще или пойти своей дорогой, но дети тянут ее куда-то, и наконец они втроем сваливают к ларьку с кебабами.
   - Может, тебе там что-нибудь купить? - спрашивает Луц, кивая в сторону палаток.
   - Я не ем кошатину.
   - Может, они из собак готовят.
   - Собак вообще не люблю, даже жареных.
   - Тебе не угодишь.
   - Я принцесска, сам же сказал. - Я потрясаю рождественским подарком Луца - браслетом с подвеской-короной.
   - Принцесска, да. - Луц ухмыляется краешком рта, и на его щеке - почему-то только на одной - появляется ямочка. Он помогает мне встать, отряхивает меня от песка, приглаживает волосы. - Моя любимая принцесска.
   - Можно у тебя кое-что спросить?
   - Ну.
   Я прижимаюсь к нему, обнимаю за шею и говорю на ухо:
   - У тебя встал?
   - Сама потрогай.
   Трогаю через штаны.
   - Стоит... Классно вообще...
   - Ты голодная сегодня. Давно не было?
   - Давно было.
   - Это не дело.
   - Знаю. У тебя у самого-то когда было?
   - Всё по расписанию.
   - А что стоит тогда?
   - На тебя всегда стоит. Хочешь мороженко?
   - Хочу.
   - Сейчас принесу.
   Он уходит к палаткам с фаст-фудом. Я ложусь на бушлат и смотрю в небо. Наверху ни облачка, никакого движения, и чем дольше я смотрю в неподвижную голубую пустоту, тем сильнее мне кажется, что я сама куда-то плыву. От воображаемой качки меня начинает подташнивать, я выпрямляюсь, прикладываю к глазам ладонь, прикрываясь от солнца, и высматриваю Луца. За стойкой у палаток тусят две малолетки, они не отводят с моего мальчика жадных взглядов, хихикают и закатывают глаза. Заключаю сама с собой пари: подвалят они к нему или нет. В арсенале у них нарощенные волосы, китайские угги на посиневших от холода голых ногах и короткие дермантиновые курточки. Малолетки решают, что этого достаточно, и направляются к Луцу. Теперь я могу спорить, пошлет он их нахуй или внесет в свое плотное расписание - конечно, обеих сразу, он не тратит время на персональные аудиенции. Они перекидываются парой слов, но результат неясен: малолетки возвращаются к стойке, а Луц с мороженым идёт ко мне.
   - Ну что, пополнил график "сунь-вынь", малыш Алекс?
   - Милая Франциска, ты, должно быть шутишь. Эти юные леди гораздо ниже моих стандартов. Ешь, пока не растаяло.
   "Франциска" я только для Луца, и всегда только "милая Франциска". Для прочих - просто Франка.
   - Что не так с юными леди?
   - Разве я могу трахать леди, которые не читали Кьеркегора?
   - Я тоже не читала.
   - Но ты хоть что-нибудь читаешь?
   - InStyle в туалете. В моем случае это профессиональная литература.
   - Для этих кис профессиональная литература - учебник биологии за девятый класс. Так что отказать.
   - А ты консервативен. Я в их возрасте тоже вешалась на парней. А когда мы с одноклассницами шли из школы, за нами тащились старики и вываливали из штанов свое пожухлое хозяйство.
   - Мир - страшное место.
   - Особенно для девочек.
   Мороженое уже подтаяло, я засовываю язык глубоко в рожок, вылизывая его внутренности. Луц достает мобильный и делает несколько снимков.
   - Выложу в инстаграм. Какие хэштеги поставить? #всемдрочить?
   - В лоб получишь.
   - Вообще да, обойдемся без тегов. Все и так будут дрочить. Выпьешь? - Луц достает фляжку.
   - Давай. Что там?
   - Вишневка. Для тебя взял.
   - Зааайчик! Твоё здоровье. - Я расплываюсь в улыбке и отхлебываю ароматной рубиновой жидкости. Наливка мягко скатывается по горлу, и в животе становится тепло, хотя зубы еще ломит от мороженого. Луц берет у меня фляжку и делает большой глоток.
   - Пополнить твоё расписание?
   - Что ты так за меня переживаешь? Не иначе, сам хочешь вписаться.
   - Я не настолько самонадеян. Серьезно, если будет нужно, я подгоню тебе кого-нибудь.
   - Ты же знаешь, я люблю только тебя, мой циничный Луцци.
   - Кто говорит о любви? Просто немного расслабиться. - Он запускает руку мне между ног, трогает меня сквозь шорты, сильно нажимает большим пальцем, так что по животу сверху вниз проходит электрический разряд. Сучонок, дразнит меня. Я шиплю сквозь сжатые зубы, отстраняю его ладонь.
   - Кто ты, Луц? Мне нужны деньги - ты их даешь. Я хочу есть - ты меня кормишь. Поишь моей любимой выпивкой. У тебя даже потрахаться всегда есть. Ты ангел-хранитель, что ли?
   Он наклоняется и говорит мне на ухо зловещим шепотом:
   - Наоборот. Демон, который следит, чтобы ты регулярно предавалась всем семи грехам.
   - Отлично, демон-хранитель. Значит, надо соглашаться на твои сутенерские штучки?
   Луц быстро-быстро кивает, так что шляпа сползает ему на лоб. Сладкий, как пирожное; как такому отказать?
   - Ладно. Где, когда, с кем?
   - Сегодня вечером, здесь. Покатит?
   - Можно. Не скажешь, с кем?
   - Сама увидишь.
   - Дай еще глотнуть. Волнуюсь.
   Я не кокетничаю - правда, волнуюсь. Моё последнее свидание было слишком давно, я успела забыть, как оно бывает. Луц появлялся раз в неделю, целовал меня, лапал через одежду - этого было достаточно, чтобы не чувствовать себя одинокой. Чтобы утром уходить на работу, вечером возвращаться домой, закидывать вещи в машинку, разогревать в микроволновке гомогенизированное говно, а потом засыпать мордой в подушку и при этом не хотеть прыгнуть с моста Свободы. Я убедила себя, что мне не надо большего.
  
   ***
  
   Я прихожу на пляж гораздо позже назначенного времени - уже совсем темно, но меня еще ждут. На песке стоит фонарик - вроде тех, что продаются на кладбищах, - в нем дрожит крошечный огонек, посылающий в ночь больше теней, чем света. От темноты отделяется голос, он кажется знакомым, но сколько я ни перебираю в памяти знакомые мужские голоса, не могу вспомнить, кому он мог бы принадлежать.
   - Привет, Франка.
   Самая реальная тень поднимает фонарик к лицу, и я узнаю его. Почти под ноль стриженные волосы, красивый породистый нос, наглый взгляд. Это Стомпер, мой бывший одноклассник. Десять лет не виделись, я даже имя его забыла, в памяти осталось только прозвище. В школе он торчал от старого фильма про скинов, вот и прилепилось.
   - Значит, тебя мне подогнал Луц? Ну, привет. - Я касаюсь губами гладко выбритой щеки. - Откуда его знаешь?
   - Его все знают.
   Тут он прав. Луца знали все, и Луц знал всех. То ли дело было в его демонической природе, то ли в том, что он работал баристой в самом модном заведении города.
   - Роскошно выглядишь, - говорит Стомпер.
   - Спасибо. Это потому, что темно.
   Он усаживает меня на расстеленный плед, шуршит пакетом из супермаркета, предлагает вино, сыр, шоколадки, и от этой суеты я нервничаю еще больше. Наконец я прошу Стомпера успокоиться и просто сесть рядом. Он подчиняется, приобнимает меня, и я прижимаюсь к его боку, залезаю ладонью под кожаную куртку. Сквозь майку чувствую твердые мышцы. Само собой, здесь все качаются. Вечером я иду с работы мимо зала и вижу через окна, как дюжина бритых копий Стомпера превращает свои тела в сталь. Никогда не находила зрелище их самоистязаний привлекательным, но результат впечатляет.
   - Как получилось, что мы не виделись со школы?
   - Я же переехала лет шесть назад.
   - И где ты теперь?
   - На Освободителей.
   Он присвистывает. По сравнению с рабочим районом, где мы росли, улица Освободителей - шикарное место.
   - Нихуя себе. Снимаешь?
   - Да, пополам с девочкой. А ты где?
   - Всё там же. У меня работа через дорогу от дома, в обед захожу, проверяю бабку. Она совсем плохая, почти не встает, не узнает никого.
   - Грустно. А работаешь кем?
   - В автосервисе мастером.
   Можно было не спрашивать. Половина мужчин работает на заводе и делает автомобили, а вторая половина их ремонтирует. По крайней мере, относительно мужчин, которые стригутся машинкой, ходят после работы в зал и носят кожаные бомберы на майку, эта максима всегда верна.
   - А ты чем занимаешься? В офисе сидишь?
   - Знаешь интернет-магазин "Чертово колесо"? Одежда и аксессуары, молодые дизайнеры, нетривиальные марки, вся хуйня?
   - Нет, не слышал.
   - Вот я там. Контент-редактор, специалист лив-чата, контроль отгрузок и склада и бог знает чего еще.
   Только кажется, что город маленький. Мы движемся своими маршрутами, и если они не пересекаются, можно никогда не встретиться. В "Чертовом колесе" не торгуют спортивными костюмами и турецкими кожанками, а у меня нет ни малейшего повода заглядывать в автосервис на проспекте Первого мая.
   - Ты вообще не изменилась, - говорит Стомпер.
   - А ты изменился. Такой мужик теперь... Девушка есть?
   - Нет. А у тебя есть кто-нибудь?
   - Тоже нет.
   - И давно не было?
   Этот вопрос всегда с подвохом. Если я соглашусь, он подумает, что я голодная и на всё согласна. Если скажу, что недавно трахалась, он решит, что я блядь и на всё согласна.
   - Не очень, - уклончиво отвечаю я. К счастью, он не вдается в подробности.
   Свеча в фонарике догорает и гаснет, мы оказываемся в кромешной темноте. Река молчит, вокруг ни звука, ни души. Стомпер обнимает меня, находит мои губы и целует. Его дыхание слегка отдает спиртным. Он закрывает глаза, я закрываю глаза, мы можем забыть о том, кто мы; не чувствовать ничего, только перекатывать во рту вкус чужой слюны.
   - Хочешь, тебя подниму? - Он встает. - Иди сюда.
   Я поднимаюсь, обхватываю его шею и взлетаю вверх, прочь от липкого песка, ближе к черному небу. Почему когда земля уходит из-под ног, так захватывает дух? Стомпер крепко держит меня, наши лица оказываются совсем близко. Зрачки у него расширены так, что не понять, какого цвета глаза.
   - Какого цвета у тебя глаза, Стомпер? - спрашиваю я.
   - Серые, - говорит он. - Раздвинь ноги.
   Я обхватываю его ногами и оказываюсь крепко прижата промежностью к его хую. Он твердый и очень большой. Мне жарко, я задыхаюсь. Сердце разделяется на сотню частей и колотится во всём теле. Луц был прав: я слишком давно не трахалась и умираю от голода. В голове ни одной мысли, только желание. Я согласна на всё, но в обращенном ко мне вопросе предлагается исключительно секс.
   - Тебе так нравится? - спрашивает Стомпер.
   - Нравится.
   - Хочешь так?
   - Хочу. - У меня перехватывает дыхание, я продолжаю шепотом: - Делай так, мне нравится...
   Он опускается на колени, укладывает меня на плед.
   - Со школы хотел тебя трахнуть, - признается Стомпер и запускает руку мне под платье. Я кончаю от первого же прикосновения, закусываю губу, чтобы не застонать. Сквозь тело проходят разряды, темнота густеет, накатывает на меня, как чернильная река, - и я не понимаю, что просто закрыла глаза.
   Стомпер останавливается, шарит по карманам, матерится сквозь зубы. Темнота выносит меня на берег вместе с водорослями и мусором, я открываю глаза, приподнимаюсь на локте.
   - Что случилось?
   - У тебя есть гондоны?
   - А у тебя нет, что ли?
   - Да блядь, забыл в другой куртке.
   - Ну ёпт... У меня тоже нет. И что делать?
   - Может, так? - с надеждой спрашивает Стомпер. - Просто не буду в тебя кончать.
   - Обойдешься. Тут аптека есть?
   - Откуда тут аптека? Уже по-любому всё закрыто.
   Трагедия в том, что мы учимся сексу по фильмам, где не бывает мучительно неловких диалогов об аптеках и гондонах. От моего возбуждения не остается и следа. Я откидываюсь на спину и смотрю в пустоту, раскинувшуюся перед глазами. Стомпер утыкается лицом в мою шею, шарит у меня под юбкой и шепчет:
   давай, давай, солнце, не бойся, вся ответственность на мне, я здоров, я доверяю тебе, я знаю, что делаю, не бойся, я сделаю всё, как надо, я хочу, умираю, как хочу тебя, ты такая красивая, у тебя такие глазки, такие губки, я хочу целовать тебя, хочу любить тебя, хочу трогать тебя здесь, ты такая влажная, просто позволь мне, я обещаю, я сделаю тебе хорошо, я всё сделаю для тебя, раздвинь ножки и позволь мне
   Слова цепляются друг за друга, становятся единым целым, но не убеждают меня. Я отталкиваю его руку, сажусь прямо, поджав под себя ноги.
   - Мне пора домой.
   - Нет, Франка, не делай со мной такого... - Можно подумать, что трёхлетка клянчит мороженое. - Посмотри, что ты сделала; потрогай здесь.
   Он тянет мою вялую руку, кладет ее на свой член, рвущийся сквозь джинсы. Я не отдергиваю ее, пусть лежит.
   - Видишь? Всё из-за тебя. Не жалко его? Завтра будет болеть так, что я штаны не смогу застегнуть.
   Я стараюсь не засмеяться в голос, кусаю и без того опухшие губы.
   - И чего ты хочешь? Чего он хочет?
   - Возьми в рот.
   - Отлично придумал. Ты кончишь, а я что? Благодарим за участие в кастинге, ждем вас в следующем сезоне?
   - Хочешь, чтобы я тебя вылизал?
   - Не надо жертв. Могу подрочить тебе, если хочешь.
   - Блядь, хоть так.
   Он расстегивает джинсы, я запускаю туда руку и, как кролика из шляпы, достаю его член.
   - Сожми сильнее, - говорит Стомпер. - Не бойся, не сломаешь.
   Я стараюсь, но пальцы у меня тонкие и слабые, выходит недостаточно сильно, рука движется неумело. Я боюсь прищемить его кожу кольцами, но если остановлюсь и сниму их, собью настрой. Стомпер стонет "блядь, хорошо, хорошо, еще, сильнее" - и через несколько минут сквозь мои пальцы на песок течет сперма. Я думаю обо всём, что становится мертвым и бесплодным, уходит в землю, но не питает ее.
   Платка у Стомпера, конечно, тоже нет. Я протягиваю ему влажную салфетку, он вытирается, застегивает молнию и откидывается на плед.
   - Полежи со мной минутку и поедем по домам.
   Я ложусь, кладу голову ему на плечо.
   - Ты, правда, в школе хотел меня трахнуть?
   - Хотел. Ты сидела передо мной и накручивала волосы на палец, как сейчас. Только волосы у тебя были короче.
   - И ты представлял, как трахаешь меня?
   - Да.
   - Ты никогда не говорил со мной.
   - Не знал, как к тебе подступиться.
   - А сейчас знаешь?
   - И сейчас не знаю. Ты не изменилась, я же говорил. Вокруг тебя колючая проволока под напряжением, а рядом табличка "Не влезай - убьет".
   - А где-то глубоко внутри, в тридцать первом бараке, доктор Менгеле проводит медицинские эксперименты. Не говори глупостей. Ты меня не знаешь. По-твоему, если мы ходили в одну школу десять лет назад, ты можешь делать обо мне какие-то выводы?
   - Да я не делал никаких выводов. Ты права, я тебя совсем не знаю.
   Я жутко разозлилась. С детства слышу: "у тебя такой характер", "будь милой". Я не милая, но и на концлагерь с вышками по углам нисколько не похожа. Выпрямляюсь, Стомпер поднимается вслед за мной.
   - Поехали?
   Время позднее, и машин на дороге совсем мало. Я встаю на обочине, вытягиваю руку; Стомпер ждет поодаль. Останавливается старый, еще довоенный наверное, фиат. Дед-водила вздрагивает, когда из темноты появляется бритый тип в кожанке и садится ко мне на заднее сидение, но увидев, что тип интересуется только мной, успокаивается. До улицы Освободителей ехать минут пятнадцать, но мы тащимся с черепашьей скоростью, пропуская все машины, гудящие нам в зад. Стомпер говорит мне вполголоса:
   - Он не хочет, чтобы мы расставались. Я тоже не хочу. Всё так тупо получилось, пиздец.
   - Да бывает, всё нормально.
   - Я хотел бы, чтобы всё было по-другому. Чтобы тебе было хорошо. Дашь мне еще шанс?
   - Каждый заслуживает еще одного шанса. Меня всегда можно найти через Луца.
   - А если без Луца? Номер мобильного не оставишь?
   - У меня только рабочий.
   Я не уверена, что хочу видеть его еще раз. Но точно знаю, что не хочу быть доступной для него - пусть даже по телефону. Не тот человек Стомпер, чтобы так запросто проходить в место, огороженное колючей проволокой под напряжением. Тем более, что всё, правда, получилось до ужаса тупо.
   Фиат тормозит у подъезда, Стомпер вызывается проводить меня, но я отказываюсь - старый наверняка уедет, как только он выйдет из машины. Тем более, в нашем подъезде работает консъерж и горят все лампочки - на Первого мая такого, конечно, не бывает.
   На улице страшно холодно - я понимаю это, только когда оказываюсь одна и бегу от машины к двери. Зубы стучат сами по себе; раньше я думала, это такая метафора, но оказывается, нет. В лифте я растираю замерзшие плечи, кутаюсь в парку и подпрыгиваю на месте, согреваясь. Перед дверью квартиры снимаю сапоги, чтобы не стучать каблуками и не будить Душанку. Она всё равно просыпается, высовывается из-под одеяла и смотрит на меня сонным взглядом.
   - Ну как?
   - Никак. Этот мудак гондоны забыл.
   - Кто это был хоть?
   - Не поверишь. Стомпер. Мы учились в одном классе десять лет назад.
   - И как он?
   - Да как все. Работает в автосервисе, ухаживает за бабкой, кожанка на белую майку...
   - ... тренировочные.
   Я прыскаю со смеху, Душанка тоже смеется. Спортивные штаны - необходимая часть образа местного мужчины.
   - Нет, в джинсах был. Это же свидание. Завтра расскажу. Спи. Спокойной ночи.
   - Спокойной ночи.
  
   ***
  
   Когда Мадам входит в "Централь", все посетители оборачиваются на нее. Замолкают разговоры за столиками, официанты замирают, как подданные Спящей Красавицы, застигнутые сном на полпути, в полудвижении. Она проходит между ними, едва касаясь их литыми плечами и бёдрами. Из низкого выреза платья вырываются языки пламени, лижут обнаженные ключицы, стекают по рукам до самых ногтей. Этот огонь не жжет, он приручен иглой и чернилами, но не найдется смельчаков дотронуться до него. Мадам щурит густо обведенные углем глаза, ищет кого-то в зале, находит и манит его пальцем. Свет отражается от колец и цепочек на шее и платье, она окружена электрическим сиянием, как нимбом. Мадам складывает руки на груди и замирает; жизнь вокруг, напротив, возвращается в движение, кружится около нее, не задевая.
   Луц говорит напарнику: "Я отойду, подмени" - и идёт навстречу Мадам. В это время в "Централе" не бывает свободных столиков, но для нее всегда находится место. Луц отодвигает стул, она садится, вытягивает ноги, барабанит острыми ногтями по черному лайкровому бедру.
   - Почему я должна искать тебя? - спрашивает она.
   - Простите, Мадам.
   - Когда я прихожу сюда, я хочу, чтобы первым, кого я вижу, был ты. Это ясно?
   Он знает, что она раздражена по другому поводу, это лишь прелюдия к настоящему разносу. И он знает, что в этот раз облажался по-крупному.
   - Да, Мадам. Я виноват. Простите.
   - Почему я сижу за пустым столом?
   - Простите. Я принесу кофе.
   Она качает головой, и завитые пряди у лица тоже печально покачиваются.
   - Ты совсем перестал ловить мышей, мальчик. И если ты скажешь "простите" еще раз, я очень сильно рассержусь.
   - Да, Мадам.
   Луц убегает за кофе, лавируя между официантами с подносами. Он с удовольствием сбежал бы через запасной выход и взял билет на самолет до другого полушария. Но вместо этого рисует на молочной шапке капуччино огонек и спешит к столику.
   - Плохо, очень плохо, - говорит Мадам, прикладывая чашку к губам. На белоснежном фарфоре остается кровавый отпечаток, а на кровавых губах - белоснежная пена. Мадам слизывает ее кончиком языка. - Надеюсь, ты уже в курсе, что произошло, или я должна тебя просветить?
   - Я в курсе, Мадам.
   - Я хочу напомнить тебе, ангел мой, что в нашем деле не бывает мелочей. Важно всё, абсолютно всё. Я жду от тебя тонкой работы, ювелирной, если можно так сказать. Твой выбор был... необычным, тебе удалось меня удивить и убедить, и вдруг такое разочарование. Я очень тобой недовольна. И не только я.
   - Я могу всё исправить, - говорит Луц. Щеки горят так, словно его лицо окунули в живое пламя на груди Мадам; он боится поднять глаза и посмотреть на сидящую перед ним женщину, однако продолжает: - У меня есть идеи.
   Мадам откидывается на спинку стула, складывает ладони треугольником и смотрит на Луца. Он не понимает, чего в ее позе больше: интереса или саркастичного недоверия - но всё же продолжает. С каждым его словом лицо Мадам светлеет, она кивает и выставляет указательный палец c огромным серебряным перстнем, словно говоря: "Это интересно, ангел мой, очень интересно". Когда Луц замолкает, она долго смотрит на него, склонив голову, увенчанную короной высоко поднятых черных волос. Словно королева. Наконец она произносит:
   - Хорошо. Как там говорится? Каждый заслуживает еще одного шанса.
   Мадам подает Луцу знак, и он в одно мгновенье оказывается за ее спиной, отодвигает стул. Они идут к выходу, притягивая взгляды. В дверях Мадам целует его в щеку.
   - Я рассчитываю на тебя, ангел мой. Не упусти свой шанс.
   Луц возвращается за стойку. Второй бариста говорит:
   - У тебя помада на щеке.
   Он стирает кровавый отпечаток.
   - Спасибо.
   - Твоя мама?
   Луц не отвечает, отводит глаза. Напарник смеется и хлопает его по плечу.
   - Значит, не мама?
  
   ***
  
   Первый человек, которого я вижу, когда открываю глаза, - моя соседка Душана. Она могла бы стать моделью: у нее высокие скулы, аккуратный подбородок, крошечный носик и большие голубые глаза - но вместо этого работает на ресепшн в Best Western, где радует своей славянской красотой взоры иностранных гостей. За внешность ей прощают постоянные опоздания и мелкий саботаж. Все обожают Душанку, она - секретное оружие этого отеля, к которому прибегают, когда прочие терпят поражение. Если у стойки топает ногами гость, недовольный медленным вай-фаем, маленьким номером, недостаточно белыми полотенцами или любой другой хуйней, к нему выходит Душанка. Она улыбается, демонстрируя два ряда сверкающих белизной зубов; отводит с лица прядь волос и интимно наклоняется вперед.
   - Чем могу помочь? - спрашивает она, готовая исполнить любое желание.
   Проклятья, адресованные отелю, городу, а может быть, и всей нашей стране, застревают у гостя в горле, он осекается и делает шаг назад, его лицо заливает краска. Душанка поднимает бровь и смотрит на него бесстыдным раздевающим взглядом - всего несколько секунд, которые кажутся вечностью.
   - Мне очень жаль, что возникли проблемы, - говорит она вполголоса. - Мы постараемся решить их в самый короткий срок.
   В данный момент рабочий день уже начался, а Душанка, совершенно голая, носится по комнате и ищет расческу, раскидывая и переворачивая всё на своём пути.
   - Сука-сука-сука, ну где, блядь, где? И что, он начал "давай без гондона, я остановлюсь, так хочу, подыхаю"?
   Первый вопрос обращен к расческе, второй - ко мне. Я тоже опаздываю, но не могу отказать себе в утренней сигарете и выдыхаю дым в узкую щёлку приоткрытого окна.
   - Известное дело.
   - А ты?
   - Послала его, ясно. Он говорит: "Завтра штаны не смогу застегнуть". Да мне срать. Тогда, говорит, в рот возьми. Я ему: "Ты нормальный? А мне что?". Он говорит: "Могу тебя вылизать". А мне уже не надо, романтический момент потерян.
   - Обломно это всё. О чем он вообще думал? Нет, смотри, нигде нет, что за блядство такое?
   - Мою возьми. И он говорит: "Вся ответственность на мне". Какая нахуй ответственность на нем? Денег сунуть?
   - Спасибо, солнце. - Душанка хватает мою расческу и быстро проводит ей по светлым волосам. - Дождешься от него денег, как же. И ты знаешь, я уверена, он бы всё равно вовремя не вытащил. Как всегда, "прости-прости, так хорошо было, я не удержался, ты такая охуенная". Как у него, хоть большой?
   Я ухмыляюсь и многозначительно киваю.
   - Нормальный такой...
   - Бляяя... Ну почему у мудаков всегда большие? Компенсация?
   Пожимаю плечами. Откуда мне знать? Мудаки с мелкими хуями мне тоже попадались. Душанка впрыгивает в юбку, застегивает блузку на одну пуговицу, выхватывает у меня сигарету, затягивается, возвращает мне, кидает в сумку чулки и помаду, надевает туфли и с криком "Всё, убегаю" скрывается за дверью. Я вижу в окно, как Душанка прыгает в машину нашего соседа снизу. Думаю, этот козёл специально пасется во дворе каждое утро, поджидая, пока я или Душанка не выскочим из подъезда с воплем: "Мартин, я опаздываю, слава богу, ты еще здесь!". Он недавно развелся, и я часто вижу его со старшеклассницами - тощими шлюшками, которые за суши и покататься на "лексусе" исполнят полную программу. Исключая тот факт, что сверху его голый череп здорово похож на залупу, Мартин не худший вариант для малолетки: он широк в плечах, мускулист, любит обтягивающие футболки - можно хвастаться одноклассницам на перекурах за школой и говорить о нем как о "моем мужчине" и что "у нас серьезные отношения". Кажется, он даже имеет манеру корчить из себя романтика в поисках настоящей любви. Сегодня ему выпал джек-пот: Душанка будет надевать чулки в его машине, спешите видеть, только здесь и сейчас, самые фантастические ноги во всём городе. Я горжусь знакомством с их обладательницей.
   До появления Душанки я снимала квартиру пополам с другой девушкой. Из-за какой-то болезни ее кожа была покрыта красными сухими пятнами, похожими на водоемы на карте: те, что поменьше, - озёра, побольше - моря, и самые большие - океаны. Пятна зудели, и она отчаянно их расчесывала, отчего мертвая кожа осыпалась и покрывала все предметы в доме. Уборка не помогала: через пару секунд солнце снова золотило витающую в воздухе пыль. Ночью с соседней кровати я слышала звуки рвущейся, как бумага, кожи. Они длились и длились, пока в какой-то момент не приходило облегчение, и не раздавался выдох, почти стон.
   Иногда моя соседка приводила парней. Всегда разных. Они приходили поздно ночью, ставили между кроватями ширму, я слышала из-за нее:
   - Франка спит, не включай свет.
   - Что это, аллергия?
   - Аллергия. Не бойся, это не венерическое и не заразно.
   - Я и не думал, что это венерическое. Я знаю, что ты чистая.
   Никто не думает, что может заболеть. Никто не думает, что умрет. Может быть, когда ежедневно превращаешься в пыль, смотришь на эти вещи иначе.
   Когда она съехала, пришлось взять у Мартина автомобильный пылесос, чтобы уничтожить ее следы, оставшиеся в углах и щелях. Наверное, что-то осталось, если я до сих пор вспоминаю о ней. Иногда мы оставляем себя в самых неожиданных местах. Она водила меня по окрестностям, показывая "нетуристические достопримечательности" - в основном, исписанные граффити сквоты и бары для говнарей. Я выросла в районе, где этого добра было предостаточно, поэтому с ее восклицаниями "Вот это настоящее лицо города!" я соглашалась только из вежливости.
   Мне нравится жить на улице Освободителей. Наш район - местное Сохо с театрами, галереями, китайскими ресторанами и массажными салонами. Модные детишки копаются в ношеных тряпках или виниловых пластинках, геи тайком держатся за руки, а девицы вроде меня выскакивают из такси и, топоча копытцами от Джеффри Кэмпбелла, несутся к подъездам исторических зданий, на свою модную работу. Не хватает только стакана с переслащенным пойлом из Старбакса, но кофе я пью только приготовленный Луцем. В этом плане он страшно ревнив.
   Достаточно перейти мост, чтобы оказаться в Старом городе. На ступеньках Кафедрального собора сидят художники с блокнотами, студенты и влюбленные парочки, а японцы на Главной площади щелкают затворами камер с длиннющими объективами. Каждый, кто оказывается в Старом городе, чувствует себя беззаботным туристом, для которого нет ничего постоянного. Люблю это чувство. Люблю приходить к Луцу в "Централь", садиться за столик в углу и представлять, что сегодня мой последний день в этом городе, а завтра я улечу домой - в место, которого нет. Даже там, где я сейчас, я нахожусь временно.
   Солнечный свет крадется по комнате, рисует квадраты на стенах. Ему здесь нравится. Впрочем, я не встречала никого, кому бы не нравилось наша квартира. У нас дощатый пол, лакированные тумбочки семидесятых годов и довоенные настольные светильники, огромная доска, на которой Душанка рисует мелом (сегодня там котик в магриттовском котелке), и виниловая наклейка с картой, на которой я отмечаю страны, где побывала. Но конечно, посетителей мужского пола больше привлекают две кровати: одна с простым черным бельем (моя), вторая - потерянная под грудой подушек (Душанки). Это обидно, потому что рисунки на доске очень смешные, а я, правда, побывала в куче стран.
   Душанка часто приводит парней: молодых, подтянутых и совершенно бесцветных немцев в клетчатых рубашках и очках Ray Ban. Все они либо фотографы, либо журналисты, либо держат шоу-рум с хипстерским шмотьем (что меня, как патриотку "Чертова колеса", особенно бесит). Они селятся в хостелах в Старом городе, берут велосипеды напрокат, фотографируют стаканы со своими именами в Старбаксе и грязно шутят в твиттере о мамочках приятелей. Душанка влюбляется во всех своих трахалей и каждый раз страдает, когда им приходит время возвращаться в Берлин или Гамбург к своим фройляйн.
   Немцы ведут себя скромно. Только один раз после недолгого пыхтения из-за ширмы донеслось:
   - Может, твою подружку пригласим?
   - Иди ты нахуй! - отозвалась я. Хотела чем-нибудь швырнуть в него, но побоялась попасть в Душанку. Она без того расстроилась и долго задавалась вопросом, что сделала не так. Я сказала ей, что он, наверное, вообще не немец. Она шмыгнула носом и наконец осмысленно на меня посмотрела.
   - А кто?
   - Чех. Определенно, чех. Они ужасно говнистые.
   - У тебя были чехи?
   - Еще чего. Просто дохуя раз была в Чехии, насмотрелась. Хитрожопые, как цыгане.
   - А немцы были?
   - И немцев не было. Были русские, был один итальянец; русские - пьянь, итальянцы - пиздаболы. Я патриотка, душа моя, и ума не приложу, что ты находишь в гансах.
   - Не говори, что всю жизнь трахалась только с местными. Как с ними вообще можно трахаться? Одна гопота.
   - Зайчик, они снимают тренировочные, и под ними всё нормально, понимаешь, о чем я? Торпеда есть торпеда.
   - Прям торпеда? - В голосе Душанки смешались любопытство и недоверие.
   - Да, бывает, соотечественники показывают весьма убедительные результаты. По крайней мере, показывали во времена моей юности.
   - А сейчас что? Давно у тебя никого не было?
   - Давно.
   - И не хочешь найти себе кого-то постоянного?
   - Не хочу. Надоело. Все стремятся к постоянному, к заполненности во всех сферах. Квартира - галочка, работа - галочка, машина - галочка, семья - галочка. И когда сдохнешь, предъявишь заполненную анкету святому Петру, и он откроет тебе ворота и вручит приз: каждому второму - сувенирную футболку, каждому сотому - айпад. Торопитесь, количество призов ограничено. Меня тошнит.
   Не жить нигде
   Не иметь друзей
   Без границ и без дома
   И без лишних вещей[1]
   Русские, конечно, пьянь, но стихи у них самые лучшие. Наверное, это каким-то образом связано.
   Я бычкую сигарету, сползаю с подоконника и наступаю босой ногой на что-то, покрытое мягкими колючками. Расческа Душанки.
   Женщина хаотична по своей природе. Она раскладывает вещи по коробочкам, коробочки распихивает в ящички, ящички задвигает в комодики, а комодики накрывает кружевными салфеточками, но хаос обступает ее со всех сторон: нитки путаются, шпильки теряются, ручки закатываются под кровать. Душанка всегда кладет расческу на столик в коридоре, но сегодня она каким-то образом оказывается на полу в комнате - еще одно доказательство необоримости пустоты и хаоса.
   Звонит мобильный. Я распахиваю окно пошире, высовываюсь по пояс и кричу в трубку, пытаясь заглушить шум улицы:
   - Пробка! Страшная пробка! Авария! Все трамваи стоят! Сейчас выйду и пешком пойду, через десять минут буду!
  
   ***
  
   Я вбегаю в офис с криком "Всем привет". Моника - секретарь - суёт мне в руки кипу бумаг, я в ответ вываливаю на нее обычную историю всех, кто постоянно опаздывает.
   Моника, это пиздец, что творится на дорогах: один идёт на поворот через рельсы, другой с основной вылетает, хуяк, сшиб ему весь перед, тот встает на путях, сорок минут стояли, все вышли, я жду, думаю, ну сейчас поедем, нихуя никто не едет, пришлось тоже выйти, опаздываю же, я бежала пиздец как, еще ногу растянула, хорошо хоть не сломала, но сука болит страшно...
   Моника покашливает и смотрит мне за спину. Я оборачиваюсь и вижу, что на диване для посетителей сидят нога на ногу два типа в костюмах, похожие, как близнецы, - разве что один из них, в очках без оправы, кажется чуть постарше. У них уложенные назад черные волосы, густые ресницы и короткая темная щетина. Выглядят как модели c рекламы туалетной воды - такие красивые, что невольно начинаешь искать космический корабль, на котором они прилетели. Увидев, что я смотрю на них, типы поднимаются и делают шаг мне навстречу.
   - Franka, let me introduce you to mister Diego Ruiz and mister Sergio Ruiz, our spanish partners. Sirs, this is Franka Kovac, our leading expert, - объявляет Моника. - И спрашивает меня, едва шевеля губами: - Ты что-нибудь знаешь по-испански?
   Знаю "chinga tu puta madre, cabron"[2], но надеюсь, это не понадобится. Пожимаю руки братьям. У обоих красивые музыкальные пальцы.
   - А где Виктория?
   Моника пожимает плечами. Дверь распахивается, и в офис влетает Виктория, она же "королева Виктория", она же хозяйка "Чертова колеса". Сегодня ее рыжие локоны венчает украшение из искусственных черных цветов - оммаж Фриде, а может быть, траур по ней. Судя по закрытому черному платью с длинным рукавом и плиссированной юбкой ниже колен - второе.
   - Это пиздец, что творится на дорогах... - начинает Виктория, но увидев братьев Руис, замолкает, натягивает на кроваво-красные губы деловую улыбку и берет испанцев в оборот, так что те не успевают опомниться, только жалобно поглядывают на нас с Моникой. Когда шефиня с партнерами скрывается за дверью переговорной, Моника закатывает глаза и вздыхает.
   - Разделяю твой восторг, - говорю я. - Партнеры у нас охуенные. Чайник вскипел?
   Наливаю себе кружку горячего сладкого чая и удаляюсь в свой кабинет. Вообще-то он больше похож на каморку, зато окна выходят на реку и вдалеке виден мост Свободы. Не успеваю я дочитать ленту на фейсбуке, как звонит телефон. Королева Виктория.
   - Франка, у тебя есть красивые подружки? - начинает она без обиняков.
   - Зачем тебе? Хочешь урезать бюджет на моделей?
   - У наших испанских козликов вечером свободное время, и они попросили показать им город. Я, как ты понимаешь, не могу.
   Отлично понимаю. Муж Виктории не придет в восторг, если его жена будет устраивать для прекрасных южных самцов экскурсии по улочкам Старого города. А муж у нее из тех людей, которых лучше не огорчать.
   - Зато ты можешь. Я бы отправила с тобой Монику, но тогда в офисе вообще никого не останется.
   - И что мне за это будет?
   - Ты наглая девица.
   - А всё-таки?
   - Отгул.
   - Три. Моя подруга - самая красивая девочка в городе.
   - Два. И монеты на представительские расходы.
   - Ты торгуешься как дьявол. Годится. Где остановились козлики?
   - В Best Western.
   - Отлично. Мы их заберем. Кто из них кто?
   - Серхио - старший, Диего - младший. Возьми на складе два платья, но верни в приличном виде, ясно? И не забывай, ты представляешь компанию.
   - Партнеры не будут разочарованы.
   Это я обещаю.
  
   ***
  
   Душанку скорее соблазнила возможность появиться в "Централе" в дизайнерском платье, чем потрахаться с роскошным испанцем. Она резко поворачивается на каблуках, отчего над полом поднимается волна синего шелка; смотрит на меня через плечо и опускает ресницы.
   - С испанцами так не делай, ясно? Платья надо вернуть в приличном виде.
   Мы стоим перед зеркалом в комнате отдыха для персонала отеля и подкрашиваем губы. Себе я выбрала длинное платье с застежкой спереди. Снизу крючки кончались на середине бедра, а несколько верхних я просто не стала застегивать.
   - Выглядишь как групи, - говорит Душанка. - Может, лучше было что-то деловое надеть?
   - Мы не дела собираемся делать. И испанцы тоже. Завтра они улетают домой. Думаешь, им хочется запомнить о нашем городе только переговоры под растворимый кофе? Устроим для них маленькое раннее Эдерлези[3]?
   - Если они так хороши, как ты говоришь...
   - Душа моя, лучше! Намного лучше.
   Душанка вздыхает, садится на диван, расправляет на коленях платье. Смотрит на меня, собираясь с духом.
   - Можно тебя спросить?
   - Спрашивай.
   - Если бы ты... вдруг... решила быть с кем-то... постоянно, понимаешь? Каким он должен быть?
   Я задумываюсь. Несмотря на то, что я не собираюсь быть с кем-то постоянно, у меня в голове есть расплывчатый образ мужчины, которому я сказала бы "да". Беда только в том, что он не имеет воплощения за пределами моей головы, поэтому мы возвращаемся в исходную точку: я не собираюсь быть с кем-то постоянно. Такие вопросы не имеют четких, всеобъемлющих ответов. Я могу только вырвать случайное качество и описать его, как люди в темной комнате описывают слона.
   - Он должен уметь слушать. Мужики слишком любят попиздеть и всё, что им говоришь, пропускают мимо ушей, типа "да-да, конечно, а теперь снова поговорим обо мне". Когда они говорят: "Я тебе сейчас объясню" - всё, будет лекция о политике или философии, отключай слуховой аппарат и кивай в произвольных местах. И все обожают "объяснять": от таксистов до докторов наук - у каждого есть ответы на все вопросы и глобальная схема мироздания. У меня в универе был случай. Я не врубалась в гражданское право, просто никак, ебаная китайская грамота, и все, включая меня саму, знали, что я не сдам. А вел его профессор, знаешь, такой импозантный хер за пятьдесят, и он мне говорит: "Франциска, вам нужно позаниматься дополнительно" - ну, я понимаю, к чему он ведет; окей, говорю, можно и позаниматься. Договорились встретиться во французском ресторане в ебенях, чтобы ни с кем из универа не пересечься. Я, значит, накручиваю локоны, платье у меня такое, времен его молодости, коричневое в горошек, чулки с поясом. Профессор, весь из себя старосветский, отодвигает мне стул, заказывает вино...
   - Звучит неплохо.
   - Неплохо, да. Но дальше-то - пиздец! Он начинает мне про гражданское право рассказывать!
   Душанка смеется, я изображаю возмущение, хотя мне тоже жутко смешно.
   - Пересказывает мне какие-то научные споры! Как на конференции такой же старый черт ему что-то сказал, а он ему ответил, тот в ахуе, все в ахуе, а я киваю на этот словесный понос и говорю в самых напряженных местах: "О, неужели! О, как интересно!". В общем, так запизделся, что забыл, зачем пришел. За весь вечер ни разу до меня не дотронулся. Вызвал такси, проводил до дома и ручку на прощание поцеловал. Лучше бы трахнул.
   - Зачет хоть поставил?
   - Поставил. Потом звал еще встретиться, но мне уже не надо было. В некотором смысле, мы закончили на мажорной ноте, но знаешь, что самое печальное? Я не могла сказать ему: "Заткнись. Заткнись и возьми меня за руку, посмотри мне в глаза. Спроси о какой-нибудь милой ерунде. Сделай дурацкий комплимент. Мы оба пришли сюда не о праве разговаривать, зачем тратить время и ебать друг другу мозги?". И он до сих пор думает, что всё было прекрасно, что я отлично провела время. Может, в эту самую секунду другая студентка сидит напротив него, потягивает шардоне и подыхает от скуки. Тактичное молчание - вот рак нашего общества.
   Мой телефон утробно мычит и заходится мелкой дрожью. Испанцы ждут нас в холле. Мы быстро разыгрываем братьев на пальцах, мне достается Серхио, Душанке - Диего. Я спрашиваю:
   - Знаешь что-нибудь по-испански?
   - Chinga tu puta madre, cabron. Но надеюсь, это не понадобится.
  
   ***
  
   Испанцы настолько неправдоподобно красивы, что мне кажется, в штанах у них должно быть гладко, как у пластикового Кена. Рукава куртки Диего поддернуты вверх, чтобы мы могли заценить его загорелые руки с кожаными ремешками на запястьях. На Серхио я стараюсь не смотреть без нужды, чтобы не потерять сознание от синдрома Стендаля и не свалиться к его "катерпиллерам"[4]. Из кармашка куртки выглядывают очки-авиаторы - если он их наденет, мне конец. Устоять перед мужчиной в авиаторах я не в силах.
   - Здравствуйте, мы встречались сегодня. - По-английски я говорю бегло, но не очень чисто. - Я Франка, - с трудом удерживаюсь от того, чтобы не добавить "как генерал", - а это моя подруга Душана. Душана, это господа Диего и Серхио Руисы.
   Моя девочка нацепляет профессиональную улыбку и приветствует гостей. Оказывается, она несколько преуменьшила свои познания в испанском.
   - Buenos tardes, señores. Bienvenidos a nuestra ciudad[5].
   Братья разражаются тирадой на родном языке, целуют нам ручки. Не нужно быть испанистом, чтобы понять, что они хвалят наш прекрасный город и наших прекрасных девушек. Душанка предлагает перейти на английский. Серхио повторяет те же банальности на английском. Интересно, братья тоже разделили нас между собой? Кто выбрал меня и не хотел бы он изменить свой выбор, увидев Душанку?
   Мы не тратим время на экскурсии по городу - жаль обдирать каблуки о брусчатку - и сразу едем в "Централь". В такси Душанка садится на переднее сидение, оставляя меня в тесном соседстве с братьями. От них пахнет одеколоном, у них чувственные губы, и я спрашиваю себя, почему всегда нужно выбирать. Я хочу получить всё. Перегибаюсь к Душанке и говорю вполголоса:
   - Потом поменяемся, окей?
   Она поднимает брови и лукаво улыбается. "Не можешь выбрать? Хочешь получить всё?" - спрашивает эта улыбка. Вижу в зеркале глаза таксиста - он косится на нас, ему интересно, что ответит Душанка. Она говорит:
   - Окей.
   Я откидываюсь назад, строю извиняющуюся гримаску, дескать, простите, дамские секреты. Спрашиваю испанцев, из какого они города.
   - Из Мадрида, - говорит Серхио. То ли в розыгрыше ему досталась я, то ли он поддерживает беседу на правах старшего, то ли просто он разговорчивее брата.
   Мадрид - безумный и прекрасный город. Перед ним отступают Рим, Прага, Берлин и еще множество городов, где я побывала, но которые не смогли покорить моего сердца. Покинув Мадрид, я покинула саму себя. Я говорю об этом Серхио, он улыбается и тянет мою руку к губам, легко целует и не отпускает несколько секунд. У него прозрачные светло-зеленые глаза, в уголках глаз - морщинки, как у всех, кто часто щурится или смеется. Мне нравится, что его лицо так близко.
   - Приятно слышать комплименты моему родному городу от такой красивой девушки. Если когда-нибудь снова соберешься в Мадрид, непременно позвони мне. Я покажу тебе свои любимые места, до которых туристы не добираются.
   Обещаю позвонить, хотя знаю, что вряд ли сегодняшний вечер получит продолжение в будущем. В любовь на расстоянии я не верю. А в секс на расстоянии трех тысяч километров - тем более. Хотя мысль о том, чтобы бродить с Серхио (или всё-таки с Диего?) по залам музея королевы Софии и смотреть демонстрацию "Андалузского пса" с любого места, мне нравится.
   От Best Western до "Централя" ехать пятнадцать минут. За это время Душанка успевает перечислить все достопримечательности, которые мы проезжаем, - работа обязывает ее отвечать на вопрос "Что бы у вас тут посмотреть?" подробно и обстоятельно. Я нихрена не знаю о родном городе, названия церквей и имена памятников моментально вылетают у меня из головы, заменяясь именами молодых дизайнеров, модных режиссеров и фотографов, - профессиональная необходимость. Книг я давно не читаю.
   Разговор переходит на цены на недвижимость. Выясняется, что если мы с Душанкой продадим хозяйскую квартиру, сможем купить роскошный пятнадцатиметровый туалет на окраине Мадрида. Мы в шутку расстраиваемся, и тогда Диего щедро предлагает:
   - Можете жить у нас. Места хватит всем. Между прочим, я отлично готовлю.
   Я говорю, что это прекрасно и мне, за исключением блинчиков, приготовление пищи не дается. Душанка спрашивает Серхио:
   - А в чем твой особый талант?
   Он пожимает плечами.
   - Не могу похвастаться.
   - Ты выглядишь как человек, которому удаётся абсолютно всё, - говорю я.
   Диего шумно соглашается со мной. Оказывается, Серхио знает три языка: английский, итальянский и французский - играет на гитаре и прекрасно поет. В это легко поверить: у него низкий мягкий голос, и когда он, подбирая правильное слово, произносит "cómo decirlo?.."[6], у меня ёкает внутри, словно я сижу во взлетающем самолете.
   - Ты так меня рекламируешь, словно хочешь продать, - говорит Серхио брату.
   - Давно пора тебя кому-нибудь пристроить, - отвечает тот. И добавляет, повернувшись ко мне: - Мама ждёт не дождётся, когда он женится.
   У Диего сексуальная манера улыбаться краешками рта и смотреть прямо в глаза. От этого взгляда хочется закрыть лицо руками и захихикать, как влюбленная малолетка. Диего опускает руку и в тесноте задевает мое колено. Еще один взгляд, мы смотрим друг на друга бесконечно долго, пока я наконец не отвожу глаза. Зачем так смотреть? Завтра вечером ты и твой преисполненный талантами брат сядете в самолет, он поднимет вас в небо, и через пять часов с учетом пересадки Мадрид примет вас в свои объятья. Мы будем превращаться в пыль вдали друг от друга, а у меня нет даже бриллианта, чтобы начертать на стекле номера в Best Western "Tu oublieras aussi Franka"[7].
   Настал "золотой час": низкое солнце окрашивает город в желтый цвет, отражается в окнах и слепит глаза. Серхио надевает солнечные очки, и я вижу в зеркальных линзах себя, удвоенную и искаженную, со своими удвоенными и искаженными желаниями. Окна в машине открыты, по салону гуляет прохладный ветерок. Я зябко передергиваюсь, и Серхио легко обнимает меня за плечи и прижимает к себе. Он тёплый. Мне хочется запустить руки ему под куртку, но я удерживаю себя и складываю ладошки на коленях, как школьница.
   - У тебя такие красивые волосы, просто произведение искусства, - шепчет Серхио и отводит прядь, упавшую мне на лицо. - На солнце ты рыжая, как лиса.
   Диего смотрит в окно, будто не замечая происходящего. Душанка молчит, крутит кольца на пальцах. Дам монетку за твои мысли, но ты ведь всё равно не скажешь.
   Когда мы проезжаем по мосту Свободы, я чувствую запах реки. Позади остаются велосипедисты, влюбленные пары, туристы, замершие на фоне панорамы Старого города. Я закрываю глаза, и все они исчезают.
  
   ***
  
   Сегодня в "Централе" смена Луца. Предупреждаю его сообщением: мы приехали. Для нас он убирает со столика в VIP-зоне табличку "зарезервировано" (на самом деле, столик просто придерживают для почетных гостей, буде такие заглянут, - вот как сейчас). При виде Душанки Луц морщится, она тоже корчит недовольную гримаску. Мои бесценные друзья не переносят друг друга. Единственный раз, когда они провели вместе больше десяти минут, чуть не кончился дракой. Я отлучилась в дамскую комнату, а когда вернулась, воздух искрил от ненависти.
   - Прости меня, Франка, я ухожу, - прошипела Душанка, поднимаясь. - Ни минуты не проведу больше с этим пиздёнышем.
   - Иди-иди. Прямо на хуй иди. - Луц развалился в кресле и сделал выпроваживающий жест рукой. - Передавай привет сама-знаешь-кому, подстилка.
   - Захлопни пасть!
   Никогда не видела, чтобы они так себя вели. Казалось, Душанка сейчас вцепится Луцу ногтями в горло. Я беспомощно переводила взгляд с одной на другого.
   - Да что, блядь, с вами такое? Какая муха вас укусила?
   Душанка накинула ремень сумки на плечо, быстро поцеловала меня на прощание, шепнула на ухо:
   - Держись от него подальше, Франка.
   - Душанка, что ты делаешь? Сядь немедленно, ты никуда не пойдешь. Может, вы объясните мне, что произошло?
   Она отрицательно покачала головой.
   - Просто послушай меня, я тебе добра желаю. Ничего хорошего от этого типа не жди.
   Душанка всё-таки ушла, а объяснений я так и не получила. На все вопросы оба отвечали одно: "просто держись от этой твари подальше". Это сложно, но теперь я стараюсь даже не упоминать Луца при Душанке и наоборот.
   Мы устраиваемся на низких диванчиках. Серхио мягко берет меня за руку и усаживает рядом с собой. Диего с Душанкой занимают противоположный диван.
   - Принеси водку и четыре рюмки, зайчик, - прошу я Луца. И предупреждаю испанцев по-английски: Сейчас я научу вас пить водку. Меня научили в России, а так, как пьют там, не пьют больше нигде.
   Душанка жестом показывает мне притормозить, но я уже не могу. Моё поле зрения сузилось до одной точки, у меня одна цель этим вечером, и я не вижу ничего вокруг. Не хочу видеть.
   - Ты была в России? - спрашивает Серхио.
   - Была.
   - И как там, холодно?
   - Не знаю, я в мае была. Было тепло. Но меня всё равно поили водкой.
   Пока несут водку и закуски, мы перекидываемся названиями городов, в которых побывали. Похоже на игру в "Морской бой".
   - Вена!
   - Ранил!
   - Прага!
   - Ранил!
   - Берлин!
   - Ранил!
   - Амстердам!
   - Мимо!
   - Барселона!
   - Убил!
   Появляется Луц с подносом. Это странно: бариста не должен разносить заказы - но спрашивать, в чем дело, неудобно. Луц ставит передо мной рюмку и незаметно подмигивает.
   - Отличный выбор, - шепчет он, и я не знаю, имеет ли он в виду водку или Серхио.
   Я поднимаю рюмку, остальные следуют моему примеру.
   - Это называется "брудершафт". Мы скрещиваем руки, вот так, - я завожу руку за локоть Серхио, Душанка следует моему примеру, - не забывайте смотреть друг другу в глаза... и выпиваем.
   Мы одновременно опрокидываем рюмки. Меня передергивает, Душанка морщится. У испанцев идёт легко.
   - А теперь целуемся, - говорю я.
   В VIP-зоне нет окон, поэтому здесь ужасно душно и полутемно. Серхио наклоняется ко мне, я кладу ладони ему на плечи. Мы замираем, соприкасаясь лбами, смотрим друг другу в глаза, расплывающиеся мутными пятнами. В этом хрупком моменте и смущение, и предвкушение, и обещание. Я знаю, что сейчас Серхио поцелует меня, но когда его язык проникает в мой рот, это всё равно неожиданно.
   - Dios, eres tan dulce...[8] - говорит он.
   Я не понимаю, но прошу говорить еще. Он бормочет что-то по-испански, и меня выносит из реальности окончательно.
   посмотри на меня еще своими охуенными зелеными глазами, они правда такие охуенные или ты носишь линзы? твои губы, они точно настоящие, они мягкие и нежные, ты целуешь меня, и я хочу закрывать глаза, но видеть тебя я тоже хочу, поэтому я смотрю пальцами, мне нравятся твои волосы, твой беззащитный затылок, нравится, как жесткая щетина трется о мой подбородок и губы; ты повторяешь: "эрмоса, эрмоса"[9] - а я сама не знаю, на каком языке теперь говорю, может, по-испански, может, ты передал мне его через поцелуй, заразил меня испанским языком, и я теперь могу говорить только на нем
   Я слышу отдаленный женский смех и открываю глаза. Душанка полулежит на груди Диего, хихикает и, глядя на него снизу вверх, обводит кончиком пальца его губы. Заметив, что я смотрю на нее, она суетливо выпрямляется и говорит:
   - Еще по одной?
   Диего тянется за куском ветчины, но Душанка хлопает его по руке.
   - После первой не закусывают.
   Мы пьем еще. Я перебираюсь на колени к Серхио, сижу на нем боком, перекинув ноги через его бедра. Он снял свитер, теперь между его телом и моими пальцами только тонкая футболка. Сквозь нее я чувствую горячую и чуть влажную кожу. Наливаю еще водки. Я хочу напоить его. Хочу сдёрнуть этого холёного красавца с небес, пусть будет на земле, пусть смотрит на меня мутными глазами, лапает, говорит мерзости, как это делали все, кто был до него. Я чувствую, что сейчас со мной происходит нечто исключительное, но эта мысль мне не нравится. Пусть всё будет обычно, а потом садись в свой самолет и уёбывай в лучший город Земли, чтобы навсегда забыть обо мне.
   Диего уже хорошо набрался. Он пытается залезть под платье Душанки, но путается в складках ткани и никак не может достичь цели. Душанка повторяет: "Don't, don't" - но не отводит его руку. Он говорит, мешая английские слова с испанскими:
   - No voy fuck you right here, mija, don't be afraid, I prefer a bed. Sólo quiero touch your beautiful skin, tus piernas hermosas, raise your skirt, hermosita, do this for me, be nice to me, just un poco...[10]
   Серхио еще держится, настоящий кабальеро. Бедром я чувствую его напряженный член и слегка трусь об него. Он вздрагивает. Я говорю Серхио:
   - Научи меня каким-нибудь испанским словам.
   - Каким например?
   - Самым необходимым. Без чего в Испании никак?
   Он не ловит намёк и начинает, очень серьезно:
   - Если ты заблудишься, можешь подойти к туристическому офису и сказать: "Necesito conseguir información". Это значит: "Мне необходимо получить информацию"...
   Я закатываю глаза и перебиваю:
   - Это скучно. Давай что-нибудь более... неформальное.
   До него наконец доходит, он улыбается и слегка сжимает мою талию.
   - Хочешь узнать какие-нибудь грязные словечки?
   Я киваю. Он ненадолго задумывается.
   - Ну например... Te quiero follar. Я хочу трахнуть тебя. Повтори.
   - Те кьеро фойяр.
   - О, сексуальный акцент. - Он целует меня, и я чувствую, как его член твердеет. - Тебя могут спросить: ¿Puedes chuparme? Можешь отсосать у меня? А если ты хочешь, чтобы парень тебя вылизал, скажи: cómeme el coño. Повтори.
   - Коме ме эль коньо.
   - Bien, muy bien, zorrita.[11] - Серхио утыкается лицом мне в шею и гладит мои ноги - от колена и чуть выше середины бедра. - Тебе приятно?
   Мне хочется повторить с досадой: "Это скучно". Вместо этого я беру его руку и направляю ее дальше, прижимаю его ладонь себе между ног.
   - Трогай меня здесь, - говорю я. - Делай так... Ммм, как это называется по-испански?
   - Follar con los dedos, - шепчет Серхио мне в шею. - Скажи: fóllame con los dedos. Скажи: haz que me corra.[12]
   Речь мне отказывает, я могу только стонать и двигаться на его пальцах, насаживаться глубже. Потолок пляшет над головой, словно мы раскачиваемся на качелях и взлетаем вверх, так что сердце падает в низ живота и ниже, еще ниже.
   Меня отвлекает очередное визгливое "stop it!" от Душанки. Она добавляет: "You hurt me!" и обиженно отодвигается от Диего.
   - Что случилось? - спрашиваю я.
   - Это животное силу вообще не рассчитывает. У меня синяки останутся от его лапищ...
   - Он пьяный. Выйдем на улицу, он освежится и будет нормально себя вести. Хочешь, домой поедем?
   - С этими?..
   - Ну, ясно. Я представляю компанию, не забыла? Их нельзя тут бросать.
   - Ладно. - Душанка улыбается, поворачивается к Диего и берет его за подбородок, глубоко впиваясь в кожу ногтями: - Would you be a good doggy? You wouldn't hurt me again, would you?
   Он мотает головой, часто дыша, как настоящий пёс. Душанка похлопывает его по голове.
   - Good doggy.
   - Я попрошу вызвать такси, - говорю я, слезая с колен Серхио. Говорю Душанке вполголоса: - Присмотри за мальчиками, хорошо? Справишься?
   - Не с такими справлялись.
  
   ***
  
   Луц замечает меня сразу, как только я появляюсь в общем зале. Просит напарника подменить его, напарник смотрит на меня и подмигивает. Шутливо грожу ему пальцем. Мы выходим наружу, Луц прикуривает сразу две сигареты, одну отдает мне. Прохладный воздух действует отрезвляюще, я обхватываю себя за плечи. Голые ноги покрываются гусиной кожей. Луц выпускает дым через нос и спрашивает:
   - Ну как?
   - На мази... наверное. Не знаю. Вроде пока всё нормально, а потом что будет... хуй знает. В какой-то момент мне показалось, что я в него влюблена. Ебанатство, правда?
   - Ебанатство.
   - Я так давно не влюблялась. - На меня накатывает хмельная тоска, я прижимаюсь лбом к груди Луца. Он держит сигарету на отлете и свободной рукой гладит мои волосы.
   - Зачем тебе это?
   - Не знаю. Всем надо.
   - Ты не сможешь быть как все. Даже если захочешь.
   - Почему?
   Я отрываюсь от Луца, затягиваюсь сигаретой и снова прижимаюсь к нему. Он обнимает меня, целует в макушку.
   - Ты пьяная сейчас, вот и лезет всякая чушь в голову. Тебе не нужен никто, ты сама знаешь. Никакой ебучей любви, ясно? Люди забивают пустоту внутри, суют туда всякую мерзость, проводят всю жизнь в поисках, и только ты - другая. Ты не боишься пустоты, тебя не ебёт, что всё заканчивается. Для тебя нет ничего вечного, и это твоё преимущество. Для остальных тоже нет вечного, но они об этом не знают или не хотят знать. Ты не обманываешь себя. Я это ценю в тебе больше всего. Знаешь, что я сделаю? Смотри, - он проводит рукой по моему лбу, - я соберу все твои сомнения, все глупости, которые собрались в твоей голове, вот они, - он показывает сжатый кулак, - и отпускаю их, пусть катятся, - Луц открывает ладонь и дует на нее. - Видишь? Больше ничего нет.
   Моё лицо овевает прохладный ветерок. Больше ничего нет - лучше и быть не может. Всё представляется таким простым и прозрачным. Я счастлива, я смеюсь и смотрю вверх: над нами кружатся звёзды, и мы кружимся вслед за ними. Пьяная ночь танцует, ухая и пошатываясь, по-цыгански трясет плечами и задирает юбки.
   - Я вызову такси, - говорит Луц. - Поедете в гостиницу?
   - Конечно нет. Поедем домой, на Освободителей.
   - Там есть всё, что нужно? Чтобы, знаешь, не получилось как в прошлый раз.
   Я киваю: да, всё есть - и глажу его по щеке. Мне кажется очень важным сказать то, что я сейчас чувствую.
   - Луц, ты охуенный, ты понятия не имеешь, какой ты охуенный, да? Ты заботливый, понимающий, блядь, ты лучший в мире друг. Я люблю тебя. Правда. Серьезно.
   Мы обнимаемся, топчемся на месте, уткнувшись друг другу носом в плечо.
   - Я тоже тебя люблю, - говорит Луц в мои волосы. - Езжай, предавайся низким вибрациям, забывай обо всём и кончай под этим испанцем как подорванная. Только подумай, как прекрасна эта ночь в своей неповторимости. Идеальный набор случайностей: убери одну - и вся конструкция рассыпется. Если бы Виктория не попросила тебя развлечь испанцев, если бы им не нужно было завтра улетать, если бы ты не надела это восхитительное платье...
   Он отпускает меня, вытирает мои повлажневшие от трогательности момента и выпитой водки глаза, расстегивает еще один крючок на верху платья.
   - Готова?
   - Абсолютно.
   Луц обнимает меня за талию и ведет обратно в "Централь". В моё отсутствие ничего не изменилось: Душанка сидит на коленях Диего и разыгрывает из себя принцессу, повторяя "don't do this" и мягко отталкивая его руки; Серхио при моем появлении встает. Меня восхищают его манеры: на ногах он стоит нетвердо, однако ждёт, пока я сяду.
   - Такси будет через десять минут, - говорю я.
  
   ***
  
   Мы вваливаемся в сонную, разморенную квартиру, зажигаем свет, толпимся в прихожей, сбрасывая обувь и верхнюю одежду. Диего развязывает ленточки, стягивающие ворот Душанкиного платья, она подается к нему, обхватывает его шею, что-то шепчет на ухо. Я тащу Серхио за руку в спальню. Мы падаем в воздушную дыру постели, не успев раздеться. Я сама пробегаю пальцами по крючкам, не доверяя ловкости Серхио; платье распадается на две части, раскрывается, как края хирургического разреза. Я шевелю плечами, выскальзывая из него; когда мне это удается, кидаю платье на спинку стула. Все предметы покрыты туманной дымкой, я еще достаточно пьяная, чтобы не думать о том, что на груди у меня аллергическая сыпь, а бедра и живот неплохо было бы подкачать.
   Серхио уже без футболки, ремень расстегнут, я могу трогать это божественное загорелое тело практически без ограничений. Несколько минут он делает мне то, что по-испански называется follar con los dedos, потом я достаю из-под матраса презерватив и протягиваю его Серхио. Он недовольно морщится.
   - Я здоров.
   - Поздравляю.
   - Ладно, я надену.
   Он остается в джинсах, просто расстегивает их и немного спускает. В зеркале напротив кровати я вижу отражение изгиба спины и поясницы Серхио - торжество дизайна и эргономики. Он достает член - не огромный, но достаточно внушительный, и раскатывает по нему резинку. Мне нравится, что Серхио не просит взять в рот, и нравится, что у него стоит без дополнительных ухищрений. Я забрасываю ноги ему на плечи, и он осторожно задвигает на всю длину. Во мне больше не остается пустоты.
   На соседней кровати мучительно, словно в лихорадке, стонет Душанка. Она стоит на коленях, опираясь на локти; Диего - сзади, держит ее за волосы и так же мучительно медленно, в такт ее стонам, качает бёдрами.
   Серхио говорит мне:
   - Не смотри на них. Смотри на меня.
   Мы целуемся долго и влажно, как-то особенно развратно. Я опускаю ноги, так входит неглубоко, зато можно двигаться быстрее и жестче. Мы вколачиваем наши тела друг в друга, в этом нет ни красоты, ни поэзии, если только индустриальная поэзия машин, которые штампуют детали в едином ритме, не останавливаясь ни на минуту. Эта однообразная долбежка вгоняет меня в подобие транса, я чувствую, как по моему телу, от груди до лобка, проходит шаровая молния, и кончаю, бьюсь затылком о подушку, кричу, но мне нужно больше, что-то остается внутри, требует, чтобы я выплеснула его из себя.
   Серхио не может кончить; я думаю, из-за водки и гондона он вообще нихера не чувствует. Торможу его.
   - Давай я сверху.
   Он придерживает меня за задницу и переворачивается на спину, я лежу на нем, опираясь на локти, и быстро работаю тазом.
   - Fóllame, fóllame, niña, - повторяет Серхио и стонет. Его глаза закрыты, но глазные яблоки беспокойно двигаются под веками, словно ему снится свинцовый предрассветный сон.
   Когда я устаю и распластываюсь на его теле, Серхио приподнимает мои бедра и начинает долбить снизу-вверх. Я целую его, трусь лицом о покрытый щетиной подбородок, пока кожа не начинает гореть. Меня возбуждает возможность уничтожить себя, стереть щеки, губы, нос, до чистого листа, стать безликой и неузнаваемой. Серхио останавливается, запускает руку мне в волосы:
   - Не порть своё красивое лицо, - и мягко тянет, заставляя запрокинуть голову.
   Его пальцы ласкают мою шею так нежно, и сжимаются на горле - всё так же нежно и уверенно. Я не могу дышать, только шевелю губами: "Ты ведь остановишься?". Мне страшно, я боюсь умереть здесь, на этом проклятом испанце, глядя в его зеленые глаза, внимательно следящие за мной. Он медленно двигается внутри, и я кончаю, хрипя и захлебываясь, сотрясаясь всем телом в бесслёзном рыдании. Всё вокруг превращается в красные и черные пятна. Серхио тоже спускает, натягивает меня глубже на свой член, резко и больно, и после нескольких движений без сил откидывается на спину. Я сползаю с него, переворачиваюсь на бок и смотрю в противоположную стену, не совсем осознавая то, что вижу.
   Диего и Душанка финишируют, звуки быстрых, грубых ударов, стонов и ругательств на разных языках заполняют всю комнату. После очередного толчка Душанка хрипло кричит, падает лицом в подушку, дрожит и съеживается, почти касаясь лбом колен. Диего гладит ее спину, зарывается пальцами в светлые волосы. Внезапно он поворачивается в мою сторону и наши взгляды встречаются. Мгновение застывает, обрастает цементной коркой. Я вспоминаю свои слова - "потом поменяемся, окей?". Пользуясь тем, что ни Серхио, ни Душанка нас не видят, Диего касается пальцем своей груди, чуть ниже ключиц, а потом показывает на меня. "Ты и я, окей?". Я прикрываю глаза в знак согласия. Что-то внутри меня, так и не вышедшее во время оргазма, заставляет обещать Диего, что я и он - окей, что я раздвину перед ним ноги и позволю на некоторое время заполнить пустоту внутри меня.
   Я поворачиваюсь к Серхио. Он дремлет, но от моего движения просыпается, гладит кончиками пальцев мое плечо от ключицы до локтя. Я думаю о том, что получила то, что хотела: сдернула этого ослепительного самца с небес в свою постель. И всё же... моя ночь еще не закончилась.
  
   ***
  
   Я просыпаюсь от прикосновений. Легкие, но настойчивые, они ползут по позвоночнику, по плечам, шепчут: wake up... wake up... Я поворачиваюсь и вижу Диего. Он целует меня, не заботясь о том, что рядом спит его брат. Я прикладываю палец к губам: тихо, не разбуди Серхио. Встаю и за руку утягиваю Диего в ванную. Мы не говорим, только целуемся и трогаем друг друга. Душанка была права: он грубый. Он сминает моё тело жесткими пальцами, стискивает запястья, пытается засунуть язык мне в глотку, так глубоко, что я начинаю задыхаться. Но сейчас это то, что мне нужно.
   - У тебя простое лицо, - вдруг говорит Диего, внимательно разглядывая меня. - Но глаза... Brujos... Глаза ведьмы.
   В нем самом есть что-то от колдуна, особенно сейчас, в неверном свете, когда тени обостряют и искажают черты. Я говорю:
   - Я хочу видеть тебя.
   Он теснит меня к стене, я оказываюсь между прохладным бетоном и его телом, жарким от возбуждения и немного ленивым ото сна.
   - Тебе понравилось с Серхио? - спрашивает Диего, орудуя пальцами у меня между ног. Я киваю. - Я слышал, как ты кончала. Ты не притворялась?
   - Нет.
   - У него большой член.
   - Большой, - соглашаюсь я.
   - Нравятся такие?
   - Нравятся. - Я тянусь к пачке презервативов на полке, достаю один и отдаю его Диего. - Будем и дальше трепаться или ты меня всё-таки трахнешь?
   Он ухмыляется краешком рта, но надевает резинку без возражений. Резко подхватывает меня и насаживает на торчащий хуй. Он примерно такой же, как у Серхио, но какой-то горбатый, входит будто бы под углом. Я впиваюсь пальцами в плечи Диего, он подбрасывает меня, держа на весу. Он в хорошей форме, работает, как отбойный молоток. Мне нравится, что он всё делает сам. Происходящее кажется продолжением сна, я закрываю глаза, выключаюсь, но не перестаю чувствовать жесткие толчки.
   - Не спи, - говорит Диего и засаживает особенно резко, так что я вскрикиваю от боли.
   - Эй, не надо так.
   Он тяжело дышит и сопровождает каждое слово выдохом и ударом.
   - Ты. Будешь. Просить. Сделать так. Еще.
   Меня заводит, как он это говорит.
   - А ты наглый сукин сын.
   - А ты дерзкая сука. - Он кусает мои губы - не больно, но чувствительно. - Любишь, когда с тобой по-жесткому, bruja?
   - Люблю... по-разному люблю...
   Мы кончаем одновременно. Диего предупреждает, что собирается спустить, но это и так ясно: он долбит, как сумасшедший. Я догоняю, и мы кричим друг другу в открытые рты, я запускаю ногти глубоко в плечи Диего, он стонет от боли и вжимает меня глубже в стену. Его член вздрагивает несколько раз и обмякает. Диего опускает меня на землю, но не отходит, по-прежнему стоит очень близко. Мы переводим дыхание и смотрим друг на друга с вызовом, нагло усмехаясь. Я тебя сделала? Ты меня сделал? У нас обоих на языке вертятся определенные вопросы, но стоит ли их задавать?
   Я рискую.
   - И часто вы с Серхио так делаете? - интересуюсь я. - Он вообще в курсе, или ты крысятничаешь?
   - В курсе. Не первый раз. А ты часто даешь двоим за одну ночь?
   - Первый раз.
   - И тебе понравилось?
   - Да.
   Диего шепчет мне на ухо, покусывая мочку и касаясь раковины языком: "Ты грязная шлюха...". Звучит как комплимент. Больше он не говорит ни слова, но и не отпускает меня. Я поощряю его:
   - Ну, спроси, я же вижу, ты хочешь.
   Диего молчит, но по лицу можно прочитать: "скажи сама, ты знаешь, что я хочу знать". Я решаю быть честной, хотя он, конечно, мне не поверит.
   - Ответ такой: вообще без разницы. Разве что с Серхио я была более пьяная, чем с тобой. Разница всегда только во мне, врубаешься? Я - постоянная величина; те, кто меня ебет, - всего лишь переменные.
   - Я и не ожидал, что ты скажешь правду. Ещё ни одна не ответила прямо.
   - А ты не думал, что прямого ответа на этот вопрос может не быть?
   - Ты сама не хочешь знать, кто мне понравился больше?
   Я упираюсь ладонями в грудь Диего, отстраняя его от себя.
   - Нет, не хочу. Пизда есть пизда. - Я не могу удержаться от глубокого зевка. - Пойдём спать.
   Он быстро целует, а скорее даже кусает меня в шею.
   - Утром повторим?
   До утра осталось несколько часов. Я отпираю дверь ванной и прислушиваюсь.
   - Что это?
   Мы с Диего переглядываемся. Когда я понимаю, что за звуки раздаются из комнаты, мои глаза расширяются.
   - Они же не...
   Диего смеётся.
   - Именно, mija, именно. Тише, не будем им мешать.
   Мы проскальзываем в комнату. Моя кровать пуста, зато на соседней происходит бурное движение. Слышится тяжёлое дыхание и влажные хлопки. Пахнет потом и ёблей. Наше появление остаётся незамеченным. Мы забираемся в мою постель, Диего обнимает меня сзади и шепчет:
   - Будет трудно заснуть. Может, ещё разок?
   Я закатываю глаза.
   - У тебя встанет?
   - Возьмешь в рот - встанет.
   - Нет уж. Давай спать. У тебя завтра самолёт.
  
   ***
  
   Утром мы все выглядим как дерьмо - невыспавшееся, опухшее, бледное, обезвоженное дерьмо. Есть не хочется, но мы заталкиваем в себя по паре бутербродов, запиваем минералкой. Велик соблазн распечатать пару мини-бутылочек, которые, благодаря Душанке, у нас никогда не переводятся, но я знаю, что будет только хуже. Диего клянется, что сейчас блеванет; я притаскиваю из ванной таз - хозяйский, конечно; зачем в наше время нужен жестяной таз? Только затем, чтобы в него наблевать. Серхио скрывается в ванной и залипает там минут на пятнадцать, Душанка стучит в дверь, орёт, перекрикивая шум воды: "Ты живой?". Сразу понятно, кто кому больше понравился прошлой ночью. Произошедшее мы не обсуждаем.
   Диего передумывает блевать и вдруг говорит мне:
   - Выходи за меня замуж.
   Мы с Душанкой переглядываемся. Я спрашиваю:
   - Тебе совсем плохо? Скорую вызвать?
   Он повторяет:
   - Выходи за меня замуж. Хочу, чтобы ты взяла мою фамилию. Родила мне детей: мальчика и девочку. Или двух девочек. Или двух мальчиков. Или похуй кого, рожай, кого захочешь. У меня есть деньги, есть квартира, машина; куплю тебе кольцо от тиффани, платье, крокодиловую биркин, блядь, хоть десять биркин. Соглашайся.
   Я растерянно пожимаю плечами.
   - Зачем мне десять биркин?
   Душанка, и без того бледная с похмелья, белеет от злости. Я видела ее такой только один раз - тогда, с Луцем, ну я рассказывала.
   - Что ты о себе возомнил? - шипит она сквозь зубы. - Думаешь, можно стебаться вообще надо всем? Над чувствами, блядь, над отношениями, из всего делать посмешище? Хочешь жениться? Ну хуле, позвони матушке, порадуй новостями. - Душанка срывает телефон с базы и швыряет на стол.
   - Успокойся, пожалуйста, - прошу я. - Человек пошутил неудачно, не убивать же его за это. Ему самому стыдно. - И обращаюсь к Диего: - Ведь стыдно? - Беззвучно добавляю: - Не вздумай залупаться.
   Он быстро кивает.
   - Я не хотел никого задеть. Прости, что так вышло.
   Душанка смотрит на него с ненавистью; мне кажется, она сейчас плюнет ему в лицо. Вместо этого она хватает тазик и выблевывает туда завтрак. Жестом выпроваживаю Диего, убираю волосы Душанки, стягиваю их резинкой. Не лучший момент для вопросов, но я не могу удержаться:
- Что на тебя нашло? Это потому что я - с ним?.. Тогда злись на меня, это была моя идея. Я думала, тебе похер; я, правда, не хотела ничего плохого. Это просто секс, он ничего не значит. Ты для меня важнее всего, на остальное - плевать.
   Она сплевывает и говорит, глядя в собственную рвоту:
   - Дело не в тебе.
   Из ванной выходит заметно посвежевший Серхио, подпоясанный розовым Душанкиным полотенцем. В другое время я бы обомлела от этого роскошного тела, покрытого капельками воды, но сейчас не обращаю на него внимания. Душанка, пошатываясь, встаёт.
   - Со мной всё нормально, правда.
   Я подхватываю ее под руку.
   - Пойдем в ванную, умоешься. Скоро на работу.
   Вот так всегда и получается: вечером мы на стороне мужиков, а утром - мужики побоку. Душанка плещет водой в лицо, сбрасывает халат и встает под душ. Я сижу на бортике ванны и разглядываю стену - ту самую, у которой мы с Диего вчера ебались. Прошлое накладывается на настоящее, и я вижу саму себя, повисшую на испанце: видны только скрещенные на его пояснице ноги, сцепленные в замок пальцы и разъезжающиеся пьяные глаза. Они полуприкрыты, но она меня видит. Я спрашиваю:
   - Кто из нас настоящая: ты или я?
   Душанка высовывается из-за занавески.
   - Что ты говоришь?
   Я качаю головой.
   - Ничего. Абсолютно ничего.
   - Ты в порядке?
   - В порядке.
   - Тебя можно оставить одну? Мне надо собираться.
   Я-настоящая смотрю на себя-прошлую. Она вскрикивает, закатывает глаза, стонет: "Давай-давай-давай, еще чуть-чуть..." - и исчезает.
   - Конечно, иди. Я буду через пять минут.
  
   ***
  
   В такси Душанка снова садится на переднее сидение. О похмелье свидетельствует только бледность, в остальном она выглядит безупречно. Я не могу похвастать тем же - пожалуй, больше всего я сейчас похожа на кокаиновую наркоманку: огромные темные очки, волосы падают на лицо, постоянно отхлебываю воду из бутылки и кутаюсь в парку. Диего обнимает меня, но теплее не становится. Мне немного неловко: я сижу между двумя мужчинами, которые ебали меня прошлой ночью, - кому из них, согласно правилам этикета, я могу положить голову на плечо? Небритые испанцы в авиаторах прекрасны - сейчас я любуюсь на них как на произведения искусства, без толики сексуального желания. Говорю Серхио:
   - А ведь мы с Душанкой так и не услышали, как ты поёшь. Очень жаль.
   Он ухмыляется, немного устало.
   - Не проси меня петь, это будет ужасно.
   - Хотя бы пару строчек... Это было бы так мило с твоей стороны, ну пожалуйста, тройное пожалуйста в сахаре, - канючу я. Мне скучно, атмосфера в машине унылая, хочется разбавить.
   - Не могу отказать леди, - говорит Серхио и откашливается. Хрипловато выводит куплет из "Quizás, quizás, quizás" - получается красиво.
   И так проходят дни
   И я в отчаянии
   А ты всё отвечаешь:
   Возможно, возможно, возможно
   Я легко аплодирую, даже Душанка поворачивается и несколько раз хлопает в ладоши. Серхио шутливо кланяется.
   Такси подъезжает к отелю. Мы с Душанкой целуемся и прощаемся до вечера, испанцы идут собирать вещи, а я остаюсь в машине одна. Меня клонит в сон, но заснуть я не могу. Прошу водителя включить радио и спрашиваю, можно ли закурить. Он не против, сам достает сигарету и пускает дым в открытое окно. Сквозь стеклянные двери отеля входят и выходят люди, в основном пожилые или среднего возраста, молодежь предпочитает хостелы или вписки, типа каучсёрфинг. Чуть поодаль стоит девица в черных колготках, шортах и ботильонах на танкетке, курит и поглядывает на часы - ждёт кого-то, а он не приходит. Обычная история. Так и не дождавшись, девица скрывается в отеле. Хуйня, повезёт в другой раз.
   Звонит королева Виктория, справляется о делах. Уверяю, что всё прекрасно, иностранные партнеры увозят самые лучшие воспоминания о нашей стране. Про похмелье, царапины, засосы и потертости от гондона, которые братья также повезут домой в качестве сувениров, я умалчиваю. По голосу Виктории слышу, что ей до смерти хочется узнать, трахнули мы испанцев или нет, но воспитание не позволяет спросить. Что ж, тогда пусть мучается. Обещаю завтра добраться до работы и кладу трубку.
   Они возвращаются довольно скоро. Серхио садится вперед, и мы с Диего остаемся на заднем сидении. Он берет меня за руку.
   - Жалко так расставаться, - говорит он. - И тогда, утром, я не шутил.
   - Шутил или нет, но определенно, спорол хуйню. Ты меня совсем не знаешь. И я тебя не знаю.
   - Мне показалось, между нами проскользнуло что-то большее, чем просто секс. Что-то особенное.
   Мне хочется сказать "когда кажется, креститься надо", но я не знаю, как это по-английски. Поэтому говорю просто:
   - Окей, тебе показалось. Но какое отношение это имеет ко мне? Я понимаю, твоему самолюбию польстило бы, что ты оставляешь в далекой стране влюбленную идиотку, но я - не тот случай. Я не буду кидать тебе на стену в фейсбуке картинки и сердечки.
   Диего слегка краснеет под щетиной и загаром, но потом фальшиво смеется, словно говоря: "Молодец, не купилась". Я тоже издаю сдавленный смешок и пытаюсь подсластить пилюлю:
   - Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Столько счастья сердце может не выдержать.
   Мы обнимаемся на прощание. Серхио называет меня "zorrita", Диего просит держать связь, и я отвечаю беззаботным "окей". Земной шар такой маленький, у нас миллион возможностей встретиться.
  
   ***
  
   Он ждет в баре отеля, пока ее смена закончится. У него старое, немного обезьянье лицо с переломанным боксерским носом, щеки густо заросли седой щетиной; кислая вонь изо рта мешается с запахом виски. Среди благообразных пожилых туристов, заглянувших в бар пропустить по бокалу пива, он выглядит белой вороной. Они косятся на массивную сгорбленную фигуру у стойки и задаются вопросом: кого он ждёт? Это приличный отель, здесь не найти женщин, которые захотят иметь дело с подобным типом.
   В дверях появляется Душанка. Вместо униформы - узкие джинсы и просторный свитер, волосы собраны в хвост - ни дать ни взять, студентка младших курсов. Подсаживается за стойку, просит бармена налить колы.
   - Почему только колы? - говорит посетитель, отхлёбывая виски. - Я думал, ты пьешь водку.
   Она виновато опускает глаза.
   - Простите, Ваша Светлость.
   "Ваша Светлость", обращенное к этому человеку с грубыми жилистыми руками, звучит издёвкой. Франка сказала бы, что и член у него большой и жилистый, похожий на кулак - не только по форме, но и по характеру.
   - Не трать дыхание на извинения. Оно тебе понадобится, когда будешь работать двустволкой. У тебя это лучше получается, чем наши дела.
   Ее щеки вспыхивают от такой грубости. У него появляется еще один повод унизить ее.
   - Впервые вижу блядь, которая еще способна краснеть. Ты заварила кашу, милая, кашу из дерьма.
   - Знаю, - еле слышно шепчет она. - Я очень виновата. Я не думала...
   - Ты думала, только не головой, а... угадаешь, чем?
   Душанка кивает, потупившись.
   - Так скажи.
   - Пиздой.
   - Не слышу.
   - Я думала пиздой, - тихо, но отчетливо повторяет она, не поднимая глаз.
   - Ты знаешь, к каким последствиям это нас привело?
   - Нет, Ваша Светлость.
   - Мы прерываем игру.
   Ее глаза расширяются от ужаса.
   - Не может быть...
   - Ну, без истерик. Только на три месяца. Вряд ли это расстроит наших конкурентов - они охуенно продвинулись за последнее время.
   - Их задача проще, - говорит она, набравшись храбрости. - И они работают дольше.
   - Верно! - Его Светлость с силой хлопает ладонями по барной стойке. Другие посетители с неудовольствием оборачиваются на него. Бармен спрашивает у Душанки, всё ли в порядке; она кивает - да, всё хорошо, не беспокойся. Его Светлость продолжает:
   - Их задача проще, поэтому ты должна выкладываться на все сто, а не подмахивать их стороне, это ясно? Приходит этот парнишка Мадам, этот Луц, и за секунду херит всю нашу работу. Ты торчишь рядом с Объектом целыми днями, но не продвинулась ни на дюйм, только, блядь, напортачила! Могу себе представить, как они потешаются над нами. По-хорошему, я должен слить тебя за саботаж... Не смей разводить сопли! Конечно, я этого не сделаю. Хотя, признаться, был в ахуе, когда ты пустила всё дело по пизде. А ведь шло неплохо и можно было бы закрыть глаза на некоторые... нюансы, если бы ты добилась результата. Твое счастье, что тебя пока некем заменить, иначе ты вылетела бы отсюда в один момент.
   Душанка смотрит в непочатый стакан с колой. Ее предупреждали о характере Его Светлости, тем не менее, она выбрала его ведомство. Тогда она была идеалисткой, хотела делать что-то хорошее и важное, но оказалось, что это непросто. Она не справляется, теперь еще упустила представившуюся возможность и чуть не запорола всё дело - тоже из-за своего глупого идеализма.
   Его Светлость говорит:
   - Отстранение начинается с завтрашнего дня. Надеюсь, оно пойдет тебе на пользу - будет время подумать о наших целях, стратегии и тактике. Объяснение для Объекта придумаешь сама, не маленькая. - Он встает, показывая, что разговор окончен; берет Душанку за подбородок, смотрит ей в глаза и добавляет: - Нет, ты не ангел.
   В его голосе звучит разочарование, и этот горький упрек жалит больнее любых ругательств.
  
   ***
  
   И все дороги, по которым нам идти, извилисты
   И все огни, что ведут нас, ослепительно ярки
   Множество вещей я хотел бы поведать тебе
   Но не знаю, как...
   Я сказал: возможно,
   Ты будешь той, кто спасёт меня,
   В конце концов,
   Ты - моя чудесная стена
   Люблю эту песню. Мне всегда хочется гнусаво подпевать Лайаму Галлахеру: after aaaall, you my wonderwaaaaaall... Если бы рядом были Луц или Душанка, мы бы так и делали, и прохожие оглядывались бы на нас и улыбались или подкручивали у виска - как повезет. Как случилось, что за неделю я осталась совсем одна?
   Первой исчезла Душанка. Она влетела в комнату, вытащила чемодан из-под кровати, заметалась, кидая туда книги, косметику, одежду - в общем, всё барахло, которым человек обрастает за жизнь. Я могла только ошарашенно наблюдать за ней.
   - Эй, это мои джинсы...
   Джинсы летят вон из чемодана.
   - Что случилось-то?
   - Я уезжаю домой.
   - Надолго?
   - На несколько месяцев.
   - Что-то ужасное?
   - Нет. Не думаю. Просто я нужна там, понимаешь?
   Я кивнула. Конечно, я понятия не имела, что за дела могут твориться в крошечном городке на другом конце страны и почему там не обойтись без Душанки, но выспрашивать подробности было неудобно. Через полчаса мы стояли, крепко обнявшись, в дверях нашей перевернутой кверху дном квартиры, а на лестнице терпеливо ждал разбухший чемодан. Глаза у Душанки влажно блестели, у меня, наверное, тоже.
   - Не реви, а то я тоже начну, - сказала я, хлюпая носом.
   - Я буду так страшно скучать... - Она стиснула меня в объятьях и зарылась лицом в мои волосы. - Не верю, что буду просыпаться, а тебя рядом не будет и никто не будет ужасно петь в ванной по утрам.
   - А мне придется платить хозяину вовремя. Ты же всегда встречала его голая, и он говорил, что зайдет попозже...
   Мы всё-таки разревелись друг другу в плечо. Я сунула Душанке в карман бумажный платок и легко подтолкнула ее к лестнице.
   - Иди уже, не трави душу.
   Она спустилась на несколько пролетов, задрала голову и, увидев, что я наблюдаю за ней, крикнула:
   - Береги себя!
   Я перевесилась через перила и крикнула в ответ:
   - Возвращайся скорей, душа моя!
   Душанка махнула рукой и скрылась за дверью.
   Луц сбежал следующим утром. Мелкий говнюк, даже не пришел попрощаться, ограничился звонком.
   - Милая моя Франциска, - начал он. - У меня отличные новости.
   Я прижала трубку ухом к плечу, раскапывая гору накопившихся за три дня моего отсутствия бумаг.
   - Выкладывай, не томи.
   - "Централь" отправляет одного баристу на учебу в Бразилию.
   - И кто же этот счастливчик?
   - Да не помню... Имя такое дурацкое... То ли Куц, то ли Лус...
   Порыв ветра ворвался в кабинет и скинул бумаги на пол, я встала на колени, чтобы собрать их, но забыла, что нужно делать, - так и осталась под столом с трубкой, прижатой к уху. Набрала побольше воздуха в легкие.
   - Ты. Ты уезжаешь.
   - Почему так уныло? Ты разве не рада?
   - Рада.
   - Ты разрываешь мне сердце. Я вернусь, правда-правда. Ты и глазом моргнуть не успеешь.
   - И надолго?
   - На три месяца.
   - Когда ты уезжаешь?
   - Сегодня вечером.
   Звук удара - трубка упала на пол. Не думала, что она такая тяжелая, весит, наверное, целую тонну. Не помню, чтобы у меня когда-нибудь так сильно тряслись руки.
   - Пиздишь.
   - Рад бы, но всё как-то внезапно закрутилось... Страшно жаль, что я не могу приехать попрощаться по-нормальному, но я тебя очень крепко целую и буду безумно скучать по моей милой Франциске... Ну что ты, ну перестань плакать, зайчик мой, я тебя умоляю, только не плачь...
   Итак, сегодня суббота, +11, что необычно жарко для конца февраля, но все радуются такой природной аномалии. Я сижу на стене и любуюсь панорамой города. Подо мной простирается море красных крыш, тут и там выступают церковные шпили, текут реки улиц с буйками сувенирных лотков. Солнце печет спину даже сквозь куртку. В наушниках одна песня сменяет другую: теперь компанию мне составляют только любимые группы.
   До возвращения Луца осталось три месяца минус одна неделя; возможно, Душанка вернется раньше, но пока мне нужно просто убить время. Мне нравится сидеть тут: слушать музыку и щуриться на небо сквозь солнечные очки; настроение сбивают только мужчины, которым кажется, что девушке до смерти скучно без их общества. Подходит такой хуила:
   - Можно с вами познакомиться?
   Да я и так тебя знаю. Работаешь мальчиком на побегушках в офисе или в автомастерской, живешь с родителями, носишь дешевое дерьмо из C&A, трахался за всю жизнь раза три. С тобой только языками зацепись, будешь нудеть о своей унылой работе и о компьютерных игрушках, которые вечером задрачиваешь. А потом выпьешь для храбрости и лизаться полезешь. Тяну в ответ: "Я не знакомлюсь, я замужем".
   Еще хуже - поддатые или просто в настроении для романтики пожилые джентльмены. Такие просто внаглую подсаживаются и начинают нести хуйню. Спастись от них можно только бегством - вранье о замужестве еще сильнее подогревает их интерес: сразу за ним следуют вопросы, как это "муж" отпускает меня одну в Старый город, где полно престарелых ебланов, умирающих от желания нассать в любые свободные уши.
   Поэтому когда одна песня заканчивается и в промежуток между ней и следующей вклинивается мужской голос, мой первый порыв - послать его владельца куда подальше. Но он окликает меня по имени.
   Выдергиваю наушник, поворачиваюсь - немного агрессивно; спускаю очки на кончик носа и разглядываю пришельца поверх стёкол. Это Мартин. Без куртки, в одной рубашке с закатанными до локтя рукавами, лысина сверкает на солнце. Полирует он ее, что ли? Почему-то я рада его появлению.
   - Привет, Мартин. Как ты тут оказался?
   - Заезжал по делам. Смотрю - ты сидишь в одиночестве. Решил подойти. Не мешаю?
   - Не мешаешь.
   - У меня вечер освободился... Как у тебя со временем? Не хочешь где-нибудь посидеть?
   - Можно. - Против обыкновения, я даже не язвлю по поводу его пристрастия к школьницам. - Где?
   - Хочешь в "Централь"?
   "Централь" без Луца - как опустевший дом. Все вещи на местах, постель смята, горит свет, но голосов не слышно, никто не выходит навстречу, в комнатах холодно и одиноко. Ежусь от одной мысли идти туда.
   - Только не "Централь".
   - Может, суши?
   - Отлично.
  
   ***
  
   Японский ресторан "Манна" впускает нас в своё тёмное чрево. Звуки шагов тонут в пушистом ковре, из освещения - только горящие красным лампы с иероглифами и свечи-таблетки на столиках. Приходится идти наощупь, ориентируясь на маячащую впереди белую блузку хостес. Мартин ведет меня под руку - немного церемонно, как престарелую тётушку. Хостес провожает нас к столику, отделенному нишей от основного зала; зажигает свечу. Я упираюсь подбородком в переплетенные пальцы и смотрю на Мартина сквозь пятно тусклого желтого света.
   - Похоже, нас приняли за любовников. Здесь так интимно.
   - Хочешь пересесть?
   - Нет, всё нормально. Часто здесь бываешь?
   - Вопрос с подвохом?
   - Тебе есть чего стыдиться?
   Он разводит руками.
   - Каждому есть чего стыдиться.
   - С этим не поспоришь. Но учти, я не люблю, когда от моих вопросов отделываются трюизмами. Что ты смеешься?
   - Давно не разговаривал с девушками, которые употребляют слова типа "трюизм".
   - У меня богатый словарный запас, с этим приходится мириться. Но вижу, ты уже навесил на меня ярлык smartass.
   - Глупости. Ты мне нравишься.
   - Я думала, тебя нравятся помоложе.
   - Я ждал, когда ты начнешь язвить по этому поводу. Когда ты стала такой саркастичной? В двадцать? Двадцать пять?
   - Можно подумать, сарказм - это что-то вроде лобковых волос: вырастает, когда приходит время. Но если хочешь знать, в шестнадцать лет я была открытой и доверчивой. Тогда я бы отдала десять лет жизни, чтобы взрослый мужчина приезжал за мной в школу на "лексусе", сидел со мной в ресторане, вот как мы сейчас сидим; я хвасталась бы перед подружками, они бы видели тебя, такого охуенного, и умирали от зависти. Я была идиоткой в шестнадцать лет, причем самой худшей ее разновидностью: идиоткой наивной.
   Он пропускает мимо ушей комплимент своей охуенности и спрашивает:
   - А сейчас за что ты отдала бы десять лет жизни?
   Я опускаю глаза, смотрю в бокал, словно ответ притаился в толще сливового вина и сейчас вынырнет оттуда.
   - Ни за что. Жизнь слишком короткая, чтобы ей разбрасываться. Но если бы можно было возвращать мёртвых, я бы отдала всё, что осталось, не задумываясь за одну встречу.
   Мартин молчит, набираясь смелости, и всё-таки осторожно произносит:
   - Я могу спросить?..
   - Мой отец. - Эти слова обжигают, словно я положила ладонь на горящую свечу. - Два года назад.
   - Мне очень жаль, - говорит Мартин.
   Хорошо, когда к скользким ситуациям есть готовые фразы.
   Это не то, что ты думаешь.
   Я сейчас всё объясню.
   Мы просто друзья.
   Всё будет хорошо.
   "Мне очень жаль" как раз из таких: не значит ничего, но при необходимости моментально всплывает в памяти.
   - Я обычно не говорю об этом. Извини. Не хотела тебя грузить.
   - Ты не грузишь. Наоборот, я благодарен за доверие. Если захочешь выговориться - я всегда в твоем распоряжении.
   Я криво усмехаюсь.
   - Ты правда хороший человек или только выступаешь в амплуа хорошего парня? Отвечать необязательно, всё равно ведь не скажешь... Тут можно курить?
   - Можно попросить пепельницу. Но я не люблю, когда курят.
   - Как же ты тогда трахаешь старшеклассниц? Они постоянно смолят.
   - Отучаю их от этого.
   Я смеюсь и лезу в сумку за сигаретами.
   - Каким образом?
   - Говорю, что мне не нравится, когда девушка курит. Что это вредит ее здоровью.
   - И они при тебе выбрасывают пачку со словами "я больше не курю".
   - Точно. Откуда ты знаешь?
   - Маленькие девочки любят широкие жесты. И верят в то, что им желают добра.
   - По-твоему, это глупо - идти на компромисс ради отношений?
   - По-моему - очень. Когда делают то, что выгодно одному, а не обоим, это не называется "компромисс".
   Мартин откидывается на спинку стула, выдерживает театральную паузу, разглядывая меня. Наконец говорит:
   - Я знаю, что ты обо мне думаешь. И ничего лестного в этих мыслях нет. К сожалению для меня.
   - Вот и не угадал. Я страшно тебе завидую. Мне тоже хотелось бы вырастить себе идеального мужа, который исполняет мои желания, не успею я высказать их вслух или хотя бы более-менее отчетливо пожелать. Но это привилегия мужчин, как пенис.
   - Ты злючка. Женщины воспитывают мужчин гораздо в большей степени, чем наоборот. Если хочешь знать, таким, какой я сейчас, меня сделала моя бывшая жена. И в хорошем, и в плохом смысле. Мы были совсем юными, наивными идиотами, как бы ты нас назвала. Она хотела видеть рядом с собой мужчину, который хорошо зарабатывает, регулярно ходит в зал, с которым есть о чем поговорить и не стыдно появиться в клубе. Не сочти за похвальбу, но она получила то, что хотела. Получила - и ушла покорять новые вершины, лепить нового идеального мужа. А я остался полуфабрикатом, так и не дотянувшим до идеала.
   - И чего ты хочешь? Отыграться?
   - Я хочу любви. Искренности. Счастья.
   - Боже, какой пафос. Сколько тебе лет, что ты веришь во всё это?
   - Тридцать три. Много?
   - Для того, чтобы верить в сказки, - многовато.
   - Можешь смеяться сколько угодно. Можешь говорить, что я только играю роль хорошего парня. Для меня всё не упирается в секс и не ограничивается им. Иначе всё было бы проще: достаточно одного звонка или пары кликов мышкой - и ты получаешь секс с доставкой на дом по доступной цене. Я правда хочу отношений. Хочу семью, детей, большой дом, где мы могли бы жить все вместе.
   - В таком случае, ты ищешь в очень странных местах.
   Он задумывается на мгновение, сверлит меня взглядом. Я делаю вид, что страшно увлечена вымачиванием ролла "Калифорния" в соевом соусе.
   - Может, ты и права. Я попробую искать в других местах, менее странных.
   Протестующе вскидываю ладони с зажатыми в них палочками. Мне нравилось перебрасываться едкими репликами, но сейчас разговор заходит совсем не в то русло. Я не собираюсь встречаться с Мартином. Я вообще не собираюсь ни с кем "встречаться", что за глупое школьное слово?
   - Даже не смотри на меня. Я пас. Я была в отношениях, очень длительных, и мне там не понравилось.
   Мартин говорит:
   - Мы можем начать с чего-нибудь попроще. Я хочу увидеть, какая ты без маски своего грёбаного цинизма. Покажешь мне? - Он берет мою ладонь. В другой руке я всё еще держу палочки для еды и сжимаю их так, что они ломаются.
   - Не стоит, - говорю я. - Попроси счет.
  
  

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

   Я просыпаюсь в темноте. В голове одна мысль: "Пить". Это желание мучительно. Кожа стягивает лицо, язык скребется о нёбо, веки царапают пересохшую роговицу. Где я? Это не наша комната. Где Душанка? Ах да, она уехала две недели назад... Откидываю одеяло: платья, туфель и чулок на мне нет, зато нижнее белье на месте - и даже не вывернутое наизнанку. Я не помню, как раздевалась. Мутные очертания предметов беззвучно смеются надо мной: разыграли-разыграли, угадай, почему всё выглядит иначе? Почему комната стала больше? Может быть, это ты уменьшилась? В чьем ты уме, Алиса?
   Один из предметов оживает, расправляет конечности и выпрямляется. Я вскрикиваю от неожиданности и зажимаю себе рот.
   - Не бойся, это я, - говорит он. - Ты рано проснулась.
   От него отделяется черный силуэт и приближается ко мне. Я отползаю к стене, прижимаюсь к ней, словно могу слиться с бетоном и остаться незамеченной. Силуэт протягивает руку к лампе и зажигает свет. Я щурюсь, по-совиному озираясь, хлопаю глазами. Это всего лишь заспанный Мартин в футболке и спортивных штанах. Я в его квартире. Он спрашивает:
   - Принести воды?
   Я киваю и снова кутаюсь в одеяло. Меня знобит, во рту стоит горечь. Воспоминания о вчерашнем дне возвращаются постепенно, как если бы не хотели пугать меня, обрушившись скопом на мою голову.
  
   ПЕРВОЕ ВОСПОМИНАНИЕ
   Второй год в этот день я пытаюсь умереть. Не покончить с собой сознательно, нет, никакой вульгарщины типа порезов на руках или задумчивого разглядывания реки с моста Свободы, - я хочу просто исчезнуть, перестать существовать и не оставить после себя следов. Правило бойскаута: после себя оставь лагерь чище, чем он был до твоего появления.
   Очистить мир от следов моего присутствия мне помогает графин водки - его приносит официант по имени Хрúстос. У Христоса красивые карие глаза и черные вьющиеся волосы. Он похож на своего тёзку и на Кэта Стивенса.
   - Сколько рюмок принести? - спрашивает он.
   - Одной достаточно, - говорю я.
   Если он и удивлен, то не подает вида.
  
   Вода освежает. Я пью жадными глотками, задыхаясь, роняя капли на грудь и простыни. Мартин неловко переминается с ноги на ногу, не решаясь присесть на кровать рядом со мной.
   - Не торопись. Я принесу еще, если нужно.
   От прохладной воды мои рецепторы пробуждаются к жизни. Боже, как от меня разит...
   - У тебя есть листерин?
  
   ВТОРОЕ ВОСПОМИНАНИЕ
   Желудок подкатывает к горлу. Я стою на коленях в сортире "Guns & Booze Bar and Grill" и блюю желчью, сотрясаясь в мучительных спазмах. Перед глазами всё кружится, как лопасти вертолёта; я взлетаю, но остаюсь на кафельном полу. Дева Мария, молись за нас грешных...
   Кто-то стучит в дверь.
   - У тебя всё в порядке?
   Я отвечаю очередным утробным звуком. В желудке пусто, но ощущение, что я умираю, не пропадает.
  
   Мартин тактично отворачивается, когда я вылезаю из-под одеяла и иду в ванную. Смотреть в зеркало не хочется, но я убеждаю себя, что там отражаюсь вовсе не я, а кто-то другой - хуже, уродливее, несчастнее меня-настоящей.
   Она внимательно смотрит на меня. У нее размазанная тушь, мятая кожа с заломами от подушки, пересохшие обкусанные губы. Говорю ей:
   - Знать не желаю, чем ты вчера занималась. И нечего так на меня смотреть.
   Долго полощу рот листерином, стираю тушь и ополаскиваю лицо прохладной водой. Встаю под горячий душ: голова начинает кружиться и накатывает слабость, зато мне удается согреться и я уже не дрожу от озноба. Наконец я готова признать, что хотя девушка в зеркале не на пике своей формы, она - это я. Меня еще мутит. Я осматриваю себя, но кроме сбитых коленок, не нахожу никаких повреждений. Значит, придется существовать дальше, исчезновение отменяется. Когда приходит следующее воспоминание, я остро жалею о том, что не исчезла.
  
   ТРЕТЬЕ ВОСПОМИНАНИЕ
   Я пью рюмку за рюмкой, почти не закусывая. Христос озабочен и подходит к моему столику гораздо чаще, чем это необходимо. За окном стремительно темнеет.
   - Я могу спросить?..
   Поднимаю глаза. Христос - уже без формы, в простом свитере и джинсах - подсаживается ко мне за столик.
   - Спрашивай.
   - У тебя что-то случилось?
   Я вспоминаю, что у меня случилось, и разражаюсь слезами. Они текут по щекам, капают на стол, я размазываю их по лицу вместе с тушью и продолжаю рыдать, по-бабьи подвывая и взвизгивая. Трубно сморкаюсь в салфетку. Лицо Христоса расплывается, я не слышу его вопросов, но даже если бы слышала, не смогла бы выдавить ни единого членораздельного слова. К горлу подкатывает спазм, и я едва успеваю добежать до туалета и захлопнуть за собой дверь.
  
   Платье и чулки лежат на стуле, аккуратно свёрнутые, - удивительно, но всё целое и относительно чистое. Значит, помощь подоспела вовремя, выдернула меня из "Ганз-энд-Буз", привезла домой, раздела и накрыла одеялком. Очень трогательно.
   - Как ты меня нашел? - спрашиваю я.
   - Ты отправила мне сообщение. Не помнишь?
   Не помню. Мартин показывает экран своего мобильного.
   ФРАНКА: Я в ганзнбуз, забеоии меня, я умирб
   - Я не сразу догадался, что такое "ганзнбуз".
   Дико стыдно. На меня накатывают озноб и дурнота, я не могу удержаться на ногах и опускаюсь на край кровати. Почему я написала именно Мартину?
  
   ЧЕТВЕРТОЕ ВОСПОМИНАНИЕ
   Я сижу на полу, прислонившись к стене, и набираю сообщение. Во всем мире есть только один человек, который может спасти меня. Луц. Я совсем забыла, что он впервые за всё время, что я его знаю, не придет на помощь. Буквы на экране не похожи ни на один знакомый мне алфавит. Мир вокруг по-прежнему дико вращается, выскальзывает из-под меня, словно какой-то всемогущий шкодник хочет, чтобы я упала и расквасила себе нос.
   Поднимаюсь, держась за уплывающую из-под руки стену; отпираю дверь. Христос едва успевает подхватить меня.
  
   - Я писала другу, а случайно отправила тебе. И значит, ты приехал меня спасать?
   - Приехал.
   Я ложусь на бок, сворачиваюсь клубочком и приглашающе похлопываю по простыне.
   - Можешь полежать со мной немножко?
   Он растягивается рядом, я пристраиваюсь у него под боком, перекидываю руку через его грудь. Тело Мартина напряжено - то ли он боится меня, то ли мышцы одеревенели ото сна в неудобном кресле. Есть еще один вариант, но самолюбие не позволяет мне принять его всерьез. Всё-таки спрашиваю:
   - Я тебе противна после вчерашнего?
   Мартин поворачивается ко мне.
   - Нет. Совсем нет. У тебя был веский повод, я понимаю. Как ты можешь быть мне противна?
  
   ПЯТОЕ ВОСПОМИНАНИЕ
   больше всего я боялась, что мне позвонят и скажут, что он умер, я видела, как это бывает, как меняются лица людей от таких звонков, они просто пропадают, был человек - и раз - пустой лист, я боялась услышать это по телефону и боялась, что мое лицо тоже пропадет, станет пустым листом, что слова "он умер" сотрут моё лицо и меня больше не будет, останется только оболочка, и, знаешь, на следующий день после его смерти я смотрела на других людей и думала, что пусть не сегодня, пусть завтра или через десять лет, но они тоже будут терять тех, кого любят; само собой, только те, кто любит кого-то, остальным ничего не страшно, и я думала о том, что первыми умирают люди, которых любят; люди с идеалами, люди, верящие в справедливость; я не знала никого добрее него, знаешь, не многих можно назвать добрыми, то есть, по-настоящему, и как получилось, что именно он должен был умереть, как получилось, как получилось, что он ушел так рано?
  
   Я скольжу ладонью по его груди, сама не зная, что за игру веду.
   - От тебя хорошо пахнет, - шепчу я в ухо Мартину.
   - Что ты делаешь? - спрашивает он.
   - Хочу тебя отблагодарить.
   Он отстраняет мою руку.
   - Я не ради благодарности это делал.
   - А ради чего?
   - Просто не мог бросить деву в беде.
   Я утыкаюсь носом в его плечо, пряча улыбку. Он гладит мои волосы. Можно подумать, что мы влюблены друг в друга, хотя, конечно, это не так и никогда так не будет.
   - Как рыцарственно. Только, боюсь, я давно не дева.
   Он приподнимает мое лицо за подбородок, смотрит в глаза, говорит очень серьезно:
   - Это неважно. - И целует меня в губы.
   Мы долго целуемся, но до секса дело так и не доходит: мы слишком измотаны прошедшей ночью и снова засыпаем. Во сне Мартин перекидывает руку через мою талию, прижимает меня к себе. Он за моей спиной, а значит, мне нечего бояться. Значит, я не одна.
   Я просыпаюсь на рассвете, мягко высвобождаюсь из объятий Мартина, надеваю платье и, подхватив туфли, босиком выскальзываю из квартиры. Чуть позже я обнаружу, что забыла там чулки. Иногда мы оставляем себя в самых неожиданных местах.
  
   ***
  
   Он ждет меня у подъезда, прислонившись к дверце своего "лексуса": потертая кожаная куртка, на щеках - ковбойская щетина, в зеркальных стеклах очков отражаются бегущие по небу облака - хоть сейчас на разворот GQ. Cклонность к дешевым эффектам всегда казалась мне отталкивающей, к тому же похмелье не добавляет любви к людям. Зачем он здесь? У него своих дел нет, что ли? Замечает меня, машет рукой.
   - Доброе утро, Франка.
   Пути к отступлению отрезаны - подхожу, легко киваю, словно прошлой ночи не было.
   - Привет, Мартин.
   - Подвезти тебя?
   Нет, нет, мне же придется с тобой разговаривать! А у меня сейчас одно желание: забиться в темное место и никого не видеть, ни с кем не говорить.
   - Я пешком пройдусь.
   - Пешком? Тут идти не меньше часа, а ты уже опаздываешь. Садись. - Распахивает передо мной дверцу.
   Мягкие сидения выглядят чертовски заманчиво: я могла бы погрузиться в их объятья и через десять минут комфортной езды выйти у здания, где "Чертово колесо" арендует офис. Или я могу полчаса растрясать свою мигрень в трамвае. "Последний раз", - думаю я и опускаюсь на приятно пружинящее под моим задом сидение. Потягиваю носом воздух.
   - Розами пахнет.
   Мартин откидывается назад и достает с заднего сидения большой букет красных роз.
   - Это тебе. Надеюсь, ты любишь цветы.
   - Люблю. - Тут я не вру. Но надеюсь, следующим подарком будет не плюшевый медведь с меня ростом. - Очень красивые, спасибо. В честь чего?
   - Хочу пригласить тебя вечером на свидание. Ты согласна?
   Он смотрит на меня сквозь очки, в них отражается моё лицо - тоже в очках, в которых отражается лицо Мартина. Что должно следовать из произведения наших отражений - согласие или отказ?
   - Смелее, - говорит Мартин. - Соглашайся.
   Он ведет машину спокойно и уверенно. У него красивые сильные руки, крупные ладони с длинными пальцами, он постукивает ими по рулю в такт песне из приемника. Я могла бы позволить этим рукам касаться меня сегодня вечером. Или я могу прийти после работы в пустую тихую квартиру и лечь спать до полуночи (впервые за много лет). Что это за выбор такой?
   - Хорошо. Соглашаюсь.
   - Я заеду за тобой после работы.
   - Если тебя не смущает мой ненарядный вид...
   - Ты прекрасно выглядишь.
   - Не так, как твои обычные спутницы.
   У "обычной спутницы" Мартина длинные голые оленьи ноги, заканчивающиеся внизу стриптизерскими туфлями и очень условно прикрытые сверху платьем-бондажом из синтетического трикотажа. Если его увидят со мной - футболка, джинсы, перехваченный ремнем кардиган - подумают, что он сошел с ума или что это вовсе не Мартин, а его непритязательный двойник.
   - Мне нравится, что ты - необычная спутница.
   - Куда мы поедем?
   - Увидишь. Но это совсем не пафосное место, очень славное.
   - Заинтриговал. Хотя бы намекни.
   Мартин сжимает губы и проводит по ним пальцем - будто застегивает рот на молнию.
   - Ни слова не скажу.
   На прощание он целует меня в щеку, говорит: "До вечера", я отвечаю: "До вечера" - как пароль и отзыв. Словно мы давно привыкли делить вечера на двоих.
   Когда я вхожу в офис с букетом роз, глаза и рот Моники превращаются в три буквы "О".
   - От кого это?
   - От соседа.
   - Шутишь.
   - Отнюдь.
   - Перееду в твой дом, пожалуй. Тоже хочу приходить на работу с букетом, а не с головной болью.
   Я представляю, как Мартин просыпается после моего исчезновения. За окном - тонущие в сером киселе утра очертания деревьев и машин. Простыни в том месте, где я спала, успели остыть. Он сонно шарит по ним ладонью, потом окликает меня, но не получает ответа. В квартире тихо, очень тихо. В предрассветные часы нет ни шума, ни света, ни движения. Мартин поднимается, идёт в ванную. Возможно, находит на стуле мои чулки. Небо становится розовым, когда он спускается вниз, заводит машину и отправляется на поиски букета крупных винно-красных роз. Такой эпизод больше подходит для фильма с Одри Хепберн, чем для реальной жизни. Особенно для моей.
  
   ***
  
   от: Franka Kovac
   кому: Dusana Kaspar
  
   Можешь поздравить меня - кажется, я заполучила "кого-то постоянного" - того самого призрачного и неуловимого субъекта, о котором мы столько говорили. Невероятно, но им оказался Мартин - да-да, тот самый, чье пристрастие к малолеткам казалось нам неизменным. Жаль, я не могу увидеть твоё лицо в момент, когда ты прочтешь это письмо. Жаль, что я даже не могу сказать наверняка, прочтешь ли ты его: последние мои письма возвращались с сообщением об ошибке (ты не можешь проверить рабочую почту удаленно?). Поэтому я просто пишу послание, которое потом запечатаю в бутылку и пущу по виртуальным волнам, надеясь, что рано или поздно оно найдет адресата.
   Зайчик, я умирала от скуки. Мне не с кем было перекинуться словом. Я шлялась по Старому городу без цели и направления, часами сидела на стене, слушала музыку и разглядывала крыши. Боюсь, если бы не Мартин, по возвращении ты застала бы меня в состоянии пещерного человека: дикой, грязной, лишенной речи. Не знаю, какие события запустили то, что сейчас с нами происходит: то ли случайная встреча у стены, то ли колкости, которые я наговорила ему в ресторане; то ли...
   Ты помнишь, что я "отмечаю" в это время года. В прошлую годовщину ты была рядом и не дала мне натворить глупостей (нет, у меня в мыслях нет обвинять тебя), а в этот раз я оказалась на попечении официанта по имени Христос (ударение на первый слог, ничего себе имя, правда?). Не спрашивай, почему я не пошла в "Централь". Итак, я безобразно напилась. Лишний раз убедилась, что алкоголь убивает клетки мозга, но не воспоминания. Руки так тряслись, что я отправила сообщение Мартину, и, представь себе, он прилетел меня спасать :) . И, представь себе, той ночью он меня не трахнул. Мы просто заснули, обнявшись.
   Утром он подкараулил меня у подъезда и всучил букет роз. Красивые. Поставила их на твою тумбочку. Неудивительно, что школьницы текут от Мартина - он умеет ухаживать. Хотя все эти эффектные жесты давно не производят на меня впечатления.
   Вечером он забрал меня с работы (видела бы ты лицо Моники, когда я выглянула в окно и небрежно сказала: "О, это за мной", - она совсем юная, ей простительна некоторая впечатлительность :)). Для меня до последней минуты было тайной, куда мы направляемся. Попробуй угадать, не читай пока дальше.
   Есть предположения?
   Это оказался цыганский концерт в Старом городе. Я была уверена, что Мартин повезёт меня в клуб, на какое-нибудь бессмысленное и пафосное мероприятие, и совсем не ожидала такого сюрприза. Мы прыгали, хлопали в ладоши, плясали чардаш. Бог мой, кто в наше время танцует чардаш? У Мартина здорово получалось, а я постоянно сбивалась с ритма. Мы даже перекусили мучными трубочками, как настоящие туристы.
   После концерта мы поехали к нему. И знаешь, мне не хочется вдаваться в подробности: как мы трахались, какой у него член. Почему-то я хочу оставить эти воспоминания при себе. Не принимай это на свой счёт, ты знаешь, что тебе я доверяю больше, чем кому угодно в целом мире. Взамен признаюсь: у меня чувство, что передо мной была тысяча дорог, а я выбрала из них одну. И вот, перекрёсток все дальше и дальше, рядом люди, множество людей: мужчины, женщины, молодые, старые... Я не одинока, но значит ли это, что я иду по верному пути?
   Перечитываю написанное, и мне кажется, что писала не я, а девочка лет шестнадцати. Глупо, глупо, все это до тошноты глупо. Неужели я такая же, как школьницы Мартина?
   Люблю тебя.
   Франка.
  
   ***
  
   Звук входящего сообщения застает меня балансирующей на стремянке. Нужные документы лежат в верхнем отделении архивного шкафа, и я, перерывая кипы бумаг, строю предположения, кто же мне пишет и о чем. Думаю, это Мартин. Он часто шлёт всякие глупости - иногда очень смешные, на которые я отвечаю смайлами. Спускаюсь с лестницы, включаю экран - и чуть не выпускаю телефон из рук от неожиданности.
   На этот раз смайлом не отделаться. Сообщение гласит:
   ОТВАЛИ ОТ МОЕГО МУЖА ПИЗДА
   Номер мне незнаком.
   Я прижимаю ладони к горящим, как от пощечины, щекам. "Муж" - это о Мартине. Не о Луце, не о Стомпере и, уж конечно, не о ком-то из братьев Руис. Я думаю о женщине - а может быть, девушке? - которая отправила сообщение; представляю, как она нервно тычет пальцем с длинным накладным (или коротким, с облупившимся лаком?) ногтем в тачскрин. Она недавно виделась с Мартином? Брала его телефон, читала нашу переписку, проверяла журнал звонков? Где был Мартин в это время? Почему она считает его своим мужем? Меня передергивает. Мерзко, словно я открыла дверь и наткнулась на огромную кучу дерьма на лестнице.
   Отключаю экран. Переглядываюсь со своим отражением, которое смотрит на меня с тёмной глянцевой поверхности, задумчиво покусываю ноготь на указательном пальце. "Что будем делать?", - спрашиваю я.
   Отвечать - глупо, к тому же у меня нет никаких вариантов ответа, кроме лаконичного "Не отвалю. Сама пизда".
   Удалить? Нет, я не хочу иметь с "анонимой" общих тайн.
   Я вижу только одно решение.
  
   ***
  
   Мартин целует меня в губы - прохладный быстрый поцелуй, словно за несколько недель поцелуи со мной стали для него рутиной.
   - Что случилось, милая? - осведомляется он, видя моё недовольное лицо.
   - Есть проблема.
   - Что за проблема? Все решим. - Мартин награждает меня ещё одним поцелуем.
   Показываю ему сообщение.
   - Читай.
   Он читает, и ухмылка исчезает с его лица, будто кто-то стер её одним движением, как рисунок мелом с доски.
   - Кто это написал? - спрашиваю я.
   - Одна малолетняя идиотка. Не бери в голову, просто удали эту дрянь.
   - Скажи, пожалуйста, этой идиотке, что обращения на письме выделяются запятыми. В каком классе это проходят, в седьмом? Ей есть хотя бы шестнадцать? - я говорю спокойно. В конце концов, у меня нет поводов для волнения. Если он хочет продолжать встречаться со своими подругами, это его дело.
   Мартин обнимает меня, утыкается лицом в мои волосы, пробегает по ним пальцами. Я хотела бы поддаться ему, но вместо этого стою прямо и неподвижно - с таким же успехом можно ласкать статую.
   - Мы встречались несколько раз, - он пытается говорить мягко, но я слышу раздражение в его голосе. Он злится из-за того, что его подружка отправила мне это сообщение, или из-за того, что я не замяла этот эпизод, не сделала вид, что всё в порядке? - Между нами ничего не было, но она возомнила бог знает что.
   - Обычная история, - холодно замечаю я.
   - Да, ты понимаешь! Ей нравилось называть меня "мужем", а я не мешал, мне было все равно, кем там она меня считает. Это смешно.
   - Жаль, она не знала, что ты предпочитаешь называть её "малолетней идиоткой".
   - Клянусь тебе, ничего не было. Мы случайно встретились, она предложила посидеть в кафе...
   - Не стоит оправдываться.
   - Я хочу все объяснить. Она казалась расстроенной, а когда я сказал, что теперь у меня есть ты...
   У него есть я? Мне кажется странным присоединять факт своего существования к Мартину.
   - ... она устроила сцену. Не знаю, как она узнала твой номер; я бы никогда этого не позволил. Ты веришь мне?
   - Это все неважно. Я хочу от тебя одного: будь добр, огради меня в дальнейшем от подобных сообщений.
   Мартин сжимает меня в объятьях, быстро целует в шею. Я не вижу его лица и, кажется, не хочу видеть. Достаточно его виноватого и, вместе с тем, раздосадованного голоса.
   - Хочешь, я позвоню ей прямо сейчас?
   - Не стоит.
   Но он уже набирает номер. Надо же, сколько пыла. Показывает мне телефон: видишь, я звоню по-настоящему, это не игра. Я повторяю:
   - Мартин, не нужно.
   На другом конце берут трубку, Мартин говорит:
   - Алло? Какого черта ты наделала? Кто тебе позволил писать моей девушке? ... Какая разница, знаю и все! Ты не ребёнок, пора отвечать за свои поступки. ... Не смей так разговаривать! Что ты о себе возомнила? ... Ты ей в подметки не годишься, ясно тебе?
   Из трубки доносится истеричный плач. Я должна чувствовать себя победительницей, но мне совсем не хочется торжествовать. Касаюсь руки Мартина, шепчу: "Не надо, перестань". Но он продолжает распекать невидимую собеседницу. Мне становится противно, как будто при мне лупят ребёнка. Я выхожу из комнаты.
   Мартин заканчивает разговор и бежит за мной.
   - Она ничего не значит, веришь мне?
   Пожимаю плечами. Мне абсолютно все равно.
   - Верю.
   Он заглядывает мне в глаза. Что он хочет там найти? Я отворачиваюсь, но Мартин заставляет меня повернуться, поднимает моё лицо за подбородок. Что же, теперь мне негде спрятаться?
   - Я люблю тебя, малыш, - говорит он. - Не сердись на меня.
   - Я не сержусь.
   Я делаю вид, что не услышала первой части. Когда речь заходит о любви, на меня накатывает избирательная глухота. Любовь? Кто-то говорит о любви? Ничего не слышу, простите. Провожу ладонью по бритому затылку Мартина, закидываю руки ему на плечи. Он подхватывает меня и несёт на кровать. Я лежу, распластавшись, как морская звезда, выброшенная на берег, смотрю на Мартина снизу вверх.
   - Иди сюда.
   Мне нравится, как ты трогаешь меня; нравится твой голос, твой запах, нравится манера смотреть немного исподлобья. Ты заставляешь меня смеяться. На моих запястьях - подаренные тобой браслеты. Но не говори со мной о любви.
   Следующим вечером я нахожу на подушке новый телефон, к коробке приклеена записка: "Только для хороших сообщений".
  
   ***
  
   Мы просыпаемся одновременно. Просыпаться в постели с мужчиной, к тому же одновременно, - то же самое, что продолжать спать. Вы смотрите друг на друга, обмениваетесь ленивыми прикосновениями, а в голове еще крутятся обрывки сна. Всё вокруг подернуто дымкой ирреальности, всё расплывается и меняет форму. В такие минуты нельзя положиться ни на одно из пяти чувств.
   - Что тебе снилось? - спрашивает Мартин.
   - Не помню.
   Мои сны - моё дело. Мое маленькое личное субпространство, окрашенное в желтые и красные тона, как "Керель" Фасбиндера. Я охотно погружаюсь в него каждую ночь и не люблю возвращаться на поверхность.
   - Сходим позавтракать?
   - Иди, если хочешь.
   Идея остаться в постели еще на час кажется очень привлекательной, но Мартин протестует:
   - Без тебя - не хочу.
   Кафе, где мы обычно завтракаем, находится на первом этаже нашего дома. В воскресенье утром там можно застать людей в халатах и тапочках, но мы тщательно одеваемся, причесываемся, наводим лоск, чтобы выглядеть как пара с рекламного плаката.
   Я в два счета управляюсь с кокосовыми блинчиками и апельсиновым соком (с тех пор, как Луц уехал, я не прикасалась к кофе), Мартин ест не спеша и пьет свой эспрессо крошечными глоточками.
   - Мама, наверное, намучилась с тобой, когда ты был маленький, - говорю я, листая ленту новостей на фейсбуке. - Ты ужасно медленно ешь.
   Мартин отламывает вилкой крошечный кусок сырника, отправляет его в рот, тщательно пережевывает и только потом отвечает.
   - А вот и нет. Мама считает, что есть нужно медленно и аккуратно.
   - Как она тебя называла в детстве? Тинек?
   - Мартин. Мы все называли друг друга полными именами.
   Какое мещанство. Представляю, как они садятся за стол, покрытый льняной скатертью, церемонно здороваются, называя друг друга полными именами, и медленно, ножом и вилкой, едят завтрак - обязательно что-то фотогеничное, вроде сырников со свежими ягодами.
   Мартин добавляет:
   - Но у нас будет не так. Мы придумаем нашим детям какие-нибудь смешные прозвища.
   Мои брови взлетают к середине лба, я отрываюсь от телефона и смотрю на Мартина, пытаясь угадать, шутит он или нет.
   - Нашим детям?
   - У нас же будут дети?
   - Я не знаю, - растерянно говорю я. - Не думала об этом. Мы всего месяц вместе.
   - Полтора, - поправляет Мартин, как будто две недели имеют огромное значение. - Представь, что у нас двое детей, мальчик и девочка. Как мы их назовем?
   Я называю имена, прежде чем успеваю всерьез задуматься над вопросом Мартина:
   - Душана и Людвик.
   - Значит, Душанка и Лудек?
   - Луц, - поправляю я.
   - Мне нравится. Людвик - это в честь кого-то?
   - В честь друга.
   - Познакомишь нас?
   - Он сейчас в Бразилии, через два месяца вернется. Если быть точной, через полтора.
   - А когда вернется Душана?
   - Понятия не имею. А что?
   Он ухмыляется.
   - Да так. Ничего.
   Я заинтригована, но расспрашивать о причинах его таинственной ухмылки не хочу, считая это ниже своего достоинства. Он спрашивает:
   - Есть что-нибудь интересное в кино?
   - Скарлетка... Нравится она тебе?
   Мартин вытирает губы салфеткой и кидает ее на пустую тарелку.
   - Мне нравишься ты. Я хочу каждое утро просыпаться рядом с тобой, а потом спускаться сюда на завтрак, много-много лет подряд. И никакая Скарлетка мне не нужна.
   Он думает, это именно те слова, что я хочу услышать. Он ошибается.
   - Думаешь, это место продержится много лет? - спрашиваю я с деланной наивностью. - Всё портится, а что не портится - закрывается.
  
   ***
  
   Раньше я не знала, что свет может быть таким громким. Он грохочет разноцветными вспышками, заглушая музыку; от него не спрятаться, даже если заткнуть уши и закрыть глаза, - он назойливо ввинчивается в мозг; кажется, в его силах проникнуть внутрь меня сквозь ноздри и сжатые губы. На постаментах под потолком извиваются танцовщицы в крошечных топах и шортах, свет скользит по телам, обнажая их еще больше, до самых костей. Я облокачиваюсь на стойку и пытаюсь привлечь внимание бармена. Как, позвольте узнать, я могу это сделать, если в этом шуме и свете люди не обращают внимания даже на самих себя? Чувствую себя невидимкой. Возможно, разукрась я себя как те девицы, что потягивают коктейли и хихикают, надувая и без того почти негритянские губы, бармен бы заметил меня.
   Мартин спрашивает:
   - Хочешь чего-нибудь?
   Хочу уйти, но не хочу его расстраивать.
   - Безалкогольный мохито.
   - Безалкогольный? - с удивлением переспрашивает он.
   Именно так, мне не хочется оглушать себя еще больше. Бармен замечает Мартина и шумно здоровается, хлопая по его открытой ладони. Косится в мою сторону, ухмыляется, но смысл его сигналов от меня ускользает. Мартин стискивает мою талию, показывая, что всё окей, я с ним, я своя. Но этим и ребенка не обманешь: я не преуспела в искусстве мимикрии, и в сравнении со сверкающими девочками на танцполе я слишком взрослая, слишком загруженная, слишком... другая.
   Бармен наклоняется к Мартину, указывает куда-то в зал.
   - Моя бывшая жена здесь, - говорит мне Мартин.
   - Это хорошо или плохо?
   - Надо подойти поздороваться.
   Не уверена, что это именно то, что сейчас нужно, но спорить глупо. Сжимаю высокий холодный стакан, напускаю на себя, как мне кажется, высокомерный и безразличный вид.
   Бывшая жена Мартина - Наталья - по-моему, прекрасно проводит время и без нас. Компанию ей составляет бородатый брюнет в костюме, но без галстука; на запястье - огромные "цыганские" часы. Наталья возвышается над нами и над брюнетом сантиметров на пятнадцать - всё благодаря высоченным шпилькам. Удивительно, как ей удается сгибать ноги при ходьбе. Мы разглядываем друг друга, она смотрит сверху вниз - это неприятно. У Натальи тонкие губы, горбатый нос и квадратный подбородок, черные волосы вьются мелким бесом - это выделяет ее среди прочих клубных тёлочек: у них либо крупные локоны, как у принцесс из детских книжек, либо нарощенная прямая пакля. Глаза густо накрашены, но под фальшивыми ресницами, в глубине черно-серых теней блестит расширенный во весь глаз зрачок. Она под кайфом, что ли?
   Мартин представляет нас друг другу, обо мне говорит "моя Франка", Наталью называет "моя бывшая жена Наталья" - и меня снова коробит это феодальное "моя", которое приходится еще и делить с чужой упоротой женщиной.
   - Наконец-то у тебя появилась серьезная девушка, - тянет она.
   Я чувствую, как на моем лице вырастают очки в роговой оправе, волосы сами собой сплетаются в косу, а в руках появляется кипа библиотечных книг - в моем представлении "серьезные девушки" выглядят именно так. Мартин с Натальей перебрасываются именами общих знакомых, шутками, которые когда-то придумывали вместе; общими воспоминаниями и сожалениями. Натальин брюнет вяло участвует в разговоре; что до меня, то я молчу, угрюмо разглядывая носки собственных туфель. Засада в том, что здесь все друг друга знают, знакомые имена можно перечислять часами, даже если больше совсем не о чем говорить. Может, подергать Мартина за рукав и поканючить: "Мне скууучно! Уйдем отсюда!"? Он, кажется, совсем забыл о моем существовании, ушел в свои темы, в которых мне нет места. Мне нужно еще мохито; возможно, на этот раз настоящее.
   Моего исчезновения, кажется, никто не заметил - продолжают трепаться как ни в чем ни бывало. У барной стойки меня окликает знакомый голос. Первым я вижу платье - из "Чертова колеса", несомненно - пышная юбка-пачка, в вырезе пиджака видны ленты-завязки у горла. Поднимаю глаза выше - прекрасно, лицо мне тоже знакомо.
   - Моника!
   Мы обнимаемся. Моника кричит мне в ухо:
   - Узнала тебя по платью! Мы, клевые девочки, должны держаться вместе среди этого полиэстерового ада.
   На мне короткое платье в крупных цветах, с длинным рукавом, вариация на тему семидесятых. Перед выходом Мартин осторожно спросил, нет ли у меня чего-нибудь "более клубного", - насколько я успела его изучить, это означало, что он не в восторге. Он никогда не говорит о своём недовольстве прямо, словно вечно играет в "да и нет не говорить, чёрное и белое не называть".
   - Это Михал, - Моника представляет мне своего спутника: красивого мальчика с темными вьющимися волосами, в узких прямоугольных очках. Мне нравится, что она не говорит "мой Михал", позволяя ему быть кем угодно: другом, женихом, случайным знакомым, о котором ей известно только имя. - Михал, это Франка, мы работаем вместе.
   Я смотрю сквозь толпу - похоже, Мартин всё ещё с Натальей. Я должна радоваться, что он сохраняет добрые отношения с бывшими, - когда-нибудь, когда я сама присоединюсь к их числу, это может сыграть мне на руку.
   Моника говорит:
   - Мы собирались уезжать. Тебя подбросить?
   Моника говорит "уезжать", а мне слышится "сбежать". Загадываю, что если Мартин не подойдет, пока мы приканчиваем напитки, я поеду с Моникой и Михалом.
   - Да, было бы прекрасно.
   Наши бокалы пустеют, но Мартин так и не появляется. Мы садимся в такси: мне выходить первой - клуб совсем рядом с моим домом, можно было бы и пешком дойти, если бы не поздний час; Монике и Михалу ехать дальше, на окраину. В их маленькой компании я чувствую себя своей, мы высовываемся из окон и вопим "The passenger" Игги Попа:
   Давай ехать, и ехать, и ехать, и ехать,
   Распевая "ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла".
   На прощание мы расцеловываемся, и Моника спрашивает:
   - Ты разве была не с Мартином?
   Пожимаю плечами.
   - Я была одна.
   И это правда - иначе я бы не уехала.
   Телефонный звонок застает меня в лифте. Моя звукосфера: "L'ete indien" Дассена, наигранное на синтезаторе, - сталкивается со звукосферой Мартина: мешаниной клубных звуков, сквозь которую он пытается до меня докричаться.
   - Где ты?
   - Дома.
   - У кого дома?
   - У себя, у кого же еще?
   - А почему ты дома?
   Разговор начинает напоминать абсурдистскую пьесу, состоящую из сплошных вопросов.
   - А почему бы мне не быть дома?
   - Я сейчас приеду.
   - Не нужно. Мне пора убирать игрушки и ложиться спать.
   - Это из-за Натальи?
   - Определенно нет.
   Он не верит. Слишком приятно думать, что я приревновала его к бывшей жене, психанула и уехала. Обычное дело, все девочки так поступают.
   - Я приеду, - повторяет Мартин.
   - А я тебя не пущу в квартиру.
   - Нам надо поговорить.
   - Завтра, Мартин. Всё завтра.
   Я просыпаюсь от звонка в дверь, на тумбочке трясется и мычит чем-то невысказанным телефон - тот самый, "для хороших сообщений". Сбрасываю вызов; подсвечивая экраном дорогу, иду в коридор и отключаю электричество. Тишина становится совершенной.
  
   ***
  
   Мартин подкарауливает меня, когда я выхожу из квартиры, перегораживает мне дорогу и мягко заставляет войти обратно. Я не протестую и не сопротивляюсь, хотя знаю, что он не будет применять силу и отпустит, если я захочу.
   - Нам надо поговорить. Это важно, - говорит Мартин.
   - Говори.
   - Между нами с Натальей давно ничего нет. Мы просто разговаривали.
   - Это хорошо или плохо?
   - Да можешь ты выключить свой чертов сарказм?! Я тебе объясняю: те отношения в прошлом. Я не стал бы к ней даже подходить, если бы знал, что тебя это обидит.
   - Я не обиделась, что за глупости.
   - Ты для меня важна, больше никто.
   - Лестно слышать.
   - Она оставила мне слишком много дурных воспоминаний, чтобы я мог что-то к ней чувствовать. Я тоже не был ангелом, признаю. Но обещаю, у нас с тобой всё будет по-другому.
   Боже мой, Мартин, ты говоришь не о том, совсем не о том. Мне не интересна твоя Наталья и ваши отношения с истекшим сроком годности. Истинная причина в том, что ты бросил меня одну, посреди грохочущего света и толпы незнакомцев, только я никогда тебе в этом не признаюсь. Ведь я не какой-то несчастный "+1" в приглашении, которого приходится волочить на буксире. Впрочем, амплуа ревнивой истерички мне тоже не нравится.
   - Послушай, Мартин. Дело не в тебе и не в Наталье и не в ваших отношениях. У меня разболелась голова, я потеряла тебя из вида, и было слишком шумно, чтобы звонить. Всё очень тривиально, не накручивай лишнего.
   - Ты правда не злишься?
   Я фыркаю.
   - Да я никогда не злюсь.
   Он сграбастывает меня в объятья, прячет лицо в ямке между моими шеей и плечом:
   - Больше никогда не выпущу тебя из поля зрения.
   Звучит угрожающе, но я надеюсь, он не всерьез. Мартин спрашивает:
   - А ты больше не будешь от меня убегать?
   - Возможно... возможно... возможно... - говорю я полушепотом, улыбаясь уголками рта.
   Я расстегиваю его рубашку, пробегаю пальцами по темным волоскам на груди. Просовываю колено ему между ног, касаюсь бедром члена, и он чувствует мои прикосновения даже сквозь несколько слоев ткани. Всё просто, как школьный учебник по анатомии. Костяной каркас. Мышечные волокна. Чувствительные нервные окончания.
   Провожу кончиком пальца по губам Мартина. Он ловит его ртом, по моей коже скользит влажный шершавый язык.
   - Пойдем в постель?
   - Зачем куда-то идти? - удивляюсь я и расстегиваю его ремень.
   Мартин хорошо сложен, но спортзалом пренебрегает, ограничиваясь утренними пробежками; на боках уже заметен жирок. Таких мужчин легко представить за рулем семейного автомобиля; на пассажирском сидении - женщина в вязаном кардигане и мокасинах, она смотрит в окно, подставляя лицо ветру; за ее спиной толкаются и пищат дети. Через сорок лет мужчина и женщина будут сидеть на крыльце в кресле-качалке, укрыв ноги пледом, и смотреть на сад, в котором играют их внуки. Когда я представляю себе эту картину, мне хочется плакать, но я не плачу. Я наклоняюсь, упираюсь ладонями в стену, широко расставляю ноги и говорю:
   - Сделаем это.
   Сорок лет подряд спускаться в кафе внизу - сначала только вдвоем, потом - с маленькими Душанкой и Луцем; брать там кокосовые блинчики и апельсиновый сок, ждать, пока муж доест свои сырники; листать ленту фейсбука или играть с детьми. Заметить у себя в зеркале первую седину. Вколоть ботокс в переносицу и всё-таки состариться, превратиться в низенькую старушку с лицом, как печеное яблоко. Потерять имя и стать "нашей пра".
   Мартин трахает меня - глубоко и размеренно - и вдруг спрашивает:
   - Ты здесь?
   - Не знаю.
   Что я забыла? Стонать? Двигаться в ответ? Я не помню, где была. Я отталкиваюсь от стены и говорю:
   - Глубже.
   Умереть тихо, никого не обременяя; просто однажды погаснуть навсегда, как перегоревшая лампочка. Родственников будут спрашивать: "Сколько ей было?" - они скажут: "Восемьдесят седьмого года рождения, это сколько?" - и все сойдутся в том, что очень много и, хотя это грустно, иного нельзя было ожидать.
   Мартин кончает, я чувствую, как его член выскальзывает из меня. Мышцы ног мелко дрожат от долгого пребывания в неудобной позе - вот и всё послевкусие от секса. Я опускаюсь на колени, прижимаюсь лбом к стене. Мартин говорит:
   - Ты не кончила.
   - Это не так важно.
   - У тебя еще есть время?
   Я отклеиваюсь от стены, смотрю на Мартина. Вопрос ставит меня в тупик.
   - О чем ты?
   - Тебя на работе не потеряют?
   - А... Потеряют - и хер с ним.
   - Франка.
   - Что?
   - Ты выйдешь за меня замуж?
   Он не шутит. Я всё-таки начинаю плакать. Мартин обнимает меня, я утыкаюсь лицом в его грудь, слёзы текут по коже, по коротким темным волоскам, капают на руки и на пол, скоро всё утонет в слезах.
   - Ну, что с тобой? - шепчет он.
   Невозможно объяснить ему, что дело в вязаном кардигане, кокосовых блинчиках и в прозвище "наша пра" - поэтому просто мотаю головой и говорю: "Ничего. Ничего".
   - Не убегай от меня, девочка, - говорит Мартин. - Скажи: да или нет. Скажи "да".
   Я так и не заперла входную дверь, сквозняк приоткрывает ее. В щель видна лестница, ведущая на нижний этаж. Я могу спуститься туда или остаться здесь. Я могу захлопнуть дверь или оставить ее открытой. Мне решать.
   Автомобиль катит по дороге на юг. Женщина на пассажирском сидении поворачивает голову и смотрит на мужчину, на его красивые длинные пальцы, ритмично постукивающие по рулю. Закатное солнце делает ее тёмные волосы рыжими, как лисий мех. Она нежно улыбается: мужу и детям, вползающему под колеса полотну дороги, наступающим сумеркам, собственным мыслям. Мне хочется узнать в этой женщине себя.
   - Да, - говорю я. - Выйду.
  
   ***
  
   от: Franka Kovac
   кому: Lutz
  
   Посылаю тебе, Постум, эти книги.
Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?
Все интриги, вероятно, да обжорство.[13]
   Извини, что начинаю со стихов, тем более русских, но я совершенно не представляю, как начать это письмо своими словами. Что, черт возьми, у тебя с почтой? Письма возвращаются с ошибкой, но на этот раз я буду жать "отправить" сотни тысяч раз, потому что... блядь, не могу. Начну по порядку.
   Я выхожу замуж.
   Это не первое событие в цепочке, о которой я должна тебе рассказать, но определенно, самое главное. Свадьба через две недели, и я надеюсь, что тебя ничто не задержит и ты вернешься в срок.
   Представляю твое лицо сейчас. Должно быть, ты жутко бесишься. Пусть будет так, злись на меня, ругай идиоткой, тупой курицей, но только не говори, что я разочаровала тебя, оказавшись такой же, как все. Не презирай меня. Но, конечно, ты будешь, если я расскажу, почему сказала ему "да". Дело не в любви, не в сексе, и нет, я не беременна. Я просто не хотела быть одна.
   Наверное, надо рассказать о нем? Тебе интересно? Если ты не хочешь знать, просто прокрути абзац; за кого я выхожу замуж - не самое главное в этой истории. Он живёт этажом ниже. Его зовут Мартин. Ему тридцать три. Мои мысли буксуют, понятия не имею, что еще можно о нем рассказать. Пиздец, правда? Он говорил обо мне "моя девушка", я вроде как должна была называть его "мой молодой человек" (хотя, разумеется, я до такого не опускалась) - словно мы, два взрослых человека, с образованием, карьерой и жизненным, блядь, багажом, превратились в двух подростков. Хотя "мой мужчина" и "моя женщина" еще хуже, отдает душком несвежих простыней. Теперь мы жених и невеста, две фигурки на многоярусном торте, одна черная, другая - белая.
   Да, представь себе, у меня будет белое платье. И не думай, что я сошла с ума: я прекрасно понимаю, что натворила. Я позволила ублюдкам сломить себя. Знаешь, свадебные салоны - лучшее место, чтобы сломить чью-то волю. Безголовые манекены, завернутые в многослойный синтетический материал всех оттенков белого, столпились напротив входа. Мне казалось, они перешептываются: "Кто идёт? Кто это?" - и подталкивают друг друга плечами вперед. Я никогда бы не пришла в такое место одна и по своей воле. Чтобы отрезать мне пути отступления, Мартин отправил со мной свою мать. Он сказал:
   - Мама поможет тебе выбрать платье.
   Я хотела возразить, что сама могла бы помочь ей выбрать платье, чтобы она не выглядела как тугожопая ханжа, но вместо этого сказала:
   - Это совсем не обязательно.
   - Я хочу, чтобы вы познакомились поближе.
   Мамаша Мартина - ведьма в твидовом костюме. Именно ей я обязана тем, что на вешалке у меня висит и ждет своего часа нечто пышное и белое, упакованное в матовый чехол. Проходя мимо, я стараюсь не смотреть в его сторону. Впрочем нет, забудь о последних трех предложениях. Это всё моя вина.
   Я начала задыхаться, как только мы вошли в салон. Ты же не будешь осуждать за проявленную слабость человека, чей мозг больше часа страдал от кислородного голодания? В таком состоянии я бы не смогла собрать логический куб для трёхлеток, что уж говорить об остальном. Предполагалось, что войдя в салон, невеста должна ощутить себя принцессой или хотя бы Золушкой перед первым балом. Кремовые стены, сверкающий кафельный пол, присборенные занавески с ламбрекенами, постамент с инсталляцией "Платье. Зонтик. Вычурная табуретка"... Кажется, я прошептала "ПО-МО-ГИ-ТЕ". Но никто не пришел на помощь. Я чувствовала себя как в тюремной помывочной: охранницы скалят зубы и направляют на мое беззащитное, изможденное из-за дурной пищи и обращения тело струю из брандспойта, которая прижимает меня к холодной плитке, и я расплющиваюсь, размазываюсь по кафелю.
   - Есть что-то цветное? - спросила я.
   Мне сложно описать реакцию, которая последовала за моим - как мне казалось - невинным вопросом. Пожалуй, безопаснее было бы зайти в кошерный магазин и попросить свинины. Поинтересоваться у индуса, как насчет хорошенького риб-стейка. Я призвала злых духов, спросив о платьях богохульных цветов. Надеюсь, в салоне есть штатный экзорцист.
   - Это же свадьба! - стонала девица-консультант. - Вот пойдете на вечеринку, надевайте что хотите, а на свадьбу только белое!
   - Невеста моего сына не будет выглядеть как цыганка, - сказала ведьма. - Принесите платье "принцесса" с открытым лифом, желательно с вышивкой бисером. 36 размер.
   А теперь нахуй шуточки, только правда, голая, блядь, правда и ничего больше.
   С меня ободрали украшения, заставили стереть помаду и сдать одежду. Началось моё нисхождение к царице Эрешкигаль. На полу раскрылся белый тюлевый зев, готовый поглотить меня. Я сделала шаг внутрь. На рёбрах тут же сомкнулась стальная клетка.
   - Грудь слишком маленькая, - недовольно сказала мамаша Мартина. Словно я назло ей не отрастила вымя размера DDDD.
   Я отключила сознание, ушла внутрь себя и захлопнула дверь. Что мне оставалось? Та Франка, которую ты хотел видеть перед собой, сказала бы что-то едкое, содрала бы с себя проклятую "принцессу" с открытым лифом и вышивкой бисером, но я просто стояла, позволяя всем суетиться вокруг меня и одергивать, поправлять, защипывать, встряхивать до бесконечности. Продавщицы быстро смекнули, кто правит бал, и обращались ко мне только с командами.
   Подойдите к зеркалу.
   Повернитесь.
   Сделайте несколько шагов и остановитесь.
   Поднимите руки.
   Пройдите сквозь весь зал.
   Стэнфордский эксперимент в действии. Я подчинялась. Ходила по залу, как заводная игрушка; поворачивалась и наклонялась в разные стороны. Когда команд не было, я останавливалась и смотрела в пол. В нем отражались безмолвные манекены, мои товарищи по несчастью. Мне хотелось думать, что всё вокруг сон. Я бы убедила себя в этом, если бы не чертов чехол в коридоре.
   "Принцессы" следовали друг за другом без остановки. Молочно-белые, цвета слоновой кости, состаренного кружева, брызгов шампанского - "видите, вы же хотели не белое" - сказали мне продавщицы. Ты тоже скажешь, что я получаю то, чего хотела?
   Ведьма (видишь, я боюсь упоминать ее имя, чтобы не призвать ненароком, - за окном давно ночь) остановилась на пятом или шестом платье, не помню точно. Велела мне посмотреть в зеркало. Я подчинилась, но увидела только бледный манекен, по пояс погруженный в волны синтетической сетки и органзы. За спиной столпились фабричные братья по несчастью. Казалось, замри я, и никто нас не различит, я останусь в салоне, пока платье не купят и меня не сбросят в подвал, а какой-нибудь манекен выйдет замуж за Мартина и станет невесткой твидовой ведьмы.
   - Как хорошо! Прекрасно сидит, почти не надо подгонять! Восхитительный цвет! - девицы кружились вокруг меня, благоговейно касаясь платья кончиками пальцев. - Не правда ли, оно идеально? Вам нравится?
   Я кивнула. Просто пусть всё закончится.
   Я часто думаю о том, что было бы, попробуй я сопротивляться. Любой скажет: ты могла бы уйти, если бы захотела. Это правда. Я должна была уйти, как только мы приблизились к дверям салона. Каждый следующий шаг отрезал мне пути к отступлению, и я продолжала малодушно шагать вперед, думая, что сбегу потом, вот-вот, через несколько секунд... Я проигрываю в голове события прошлых двух недель, так и сяк кручу фразы, которые могла бы сказать, но сочла их неудобными, неуместными или грубыми. Впрочем, снявши голову по волосам не плачут, правда ведь? Через две недели ты увидишь меня в (цитирую буклет) платье из кружева и органзы цвета слоновой кости, лиф без бретелей декорирован бисером и кристаллами. Боюсь, меня можно будет узнать только по платью: визажиста и парикмахера тоже выбрала мамаша Мартина. К счастью, до свадьбы моё старое доброе лицо остаётся при мне.
   Так остро не хватает тебя. Может, сдать это платье в салон и купить билет до Бразилии? Ты снова соберешь все мои сомнения и развеешь их по ветру, и мир снова станет кристально ясным и простым.
   Я могу назвать себя жертвой маркетинга. Я купилась на красивую картинку, подписала все договоры, не уделив внимания подписям мелким шрифтом. Упустила из виду, что красивые люди в семейном автомобиле - лишь актеры, солнце, играющее в их волосах, - поставленный свет; как только кончится съемка, наступит темнота, и группа разойдется по домам - скучным панельным зданиям с голыми асфальтированными дворами. Жизнь - это то, что происходит с нами в промежутках между снимками для инстаграма. Чего я хочу? Чего хочет Мартин? И как наши желания соотносятся с тем, что нам нужно на самом деле?
   Странно, как секунды определяют нашу жизнь. Мы трахались в коридоре, я думала о том, что времени осталось так мало и в то же время так много. Много - потому что мне еще, скорей всего, предстоит прожить столько же, сколько я уже прожила. Может быть, даже дважды по столько. Мало - потому что время для принятия решений о том, как провести этот невыносимо длинный остаток жизни, уже на исходе. Ты скажешь, что это жадность, что я снова хочу всего, воспользоваться всеми возможностями. И будешь прав. Я не хочу ждать. Но что если это не возможность, а ловушка?
   Он спросил: "Ты выйдешь за меня замуж?".
   Я сказала: "Да. Выйду".
   Я часто вспоминаю это слово. Выйду. Как будто я ехала в лифте, и он остановился на этаже. Мне часто снятся старые дома, где в подъездах стоит кислый старушечий запах, во дворе и на обшарпанных балконах висят простыни. Я забегаю в лифт, спасаясь от кого-то, кто уже дышит мне в спину, жму кнопку этажа изо всех сил, сердце колотится так, что едва не выскакивает из груди, - может быть, однажды я умру во сне от инфаркта и никто не будет знать, что винить в этом нужно старые лифты, в которых так чертовски медленно закрываются двери. Он останавливается на этаже, но всегда не на том, на котором нужно. Из открытых квартир на меня смотрят пьяные чужие люди в халатах и грязных белых майках.
   Боюсь, я снова вышла не на том этаже.
   Я сказала: возможно,
   Ты будешь тем, кто спасёт меня,
   В конце концов,
   Ты - моя чудесная стена
   Возвращайся и спаси меня.
   С любовью,
   Франка.
  
   ***
  
   Я валяюсь на кровати и разглядываю потолок. Не лежу, не отдыхаю, а именно валяюсь, как мятая одежда, вывернутая наизнанку, пропахшая потом и туалетной водой. Завтра моя свадьба. Рано утром приедет мамаша Мартина, привезет с собой визажиста и парикмахера, они сделают из меня образцовую покойницу. То есть невесту. С высокими скулами, румяными щечками, блестящими губами. Я буду свежа как роза в платье цвета слоновой кости.
   Моя рука безвольно свешивается с кровати. На часах девять утра, я думаю о том, что если выпить и заснуть, завтра наступит быстрее, но мысли, которые приходят мне в голову... мысли, которые я не облекаю в слова... Я не хочу глушить их алкоголем.
   Через двадцать шесть часов я стану женой Мартина. Вчера я снова завела разговор о том, что не хочу свадьбу.
   - Ты просто нервничаешь, это нормально, - беспечно сказал Мартин. - Все невесты волнуются и хотят всё отменить в последний момент. Моя бывшая в день свадьбы заперлась в туалете и рыдала от страха, а мы все стояли под дверью и уговаривали ее выйти. Визажисту пришлось красить ее заново.
   Причем здесь его бывшая? Кажется, я - не она. Пока не она.
   - Я просила тебя отменить всё с того самого момента, когда оказалось, что соберется толпа людей, будет какой-то пафосный зал и еще бог знает что. Давай просто распишемся.
   - Всё равно все хлопоты мама берет на себя. Тебе ничего не нужно делать - только надеть платье и быть красивой.
   - Почему ты не слушаешь меня? Я не хочу платья. Не хочу быть красивой. Разве это обязательно, чтобы быть вместе?
   - Тебе не нравится платье?
   - Не нравится.
   - Можем поехать в салон, тебе подберут другое.
   - К черту эти саваны.
   - Но, золотце, невеста должна быть в белом. Иначе ты смешаешься с толпой.
   - Почему ты не слушаешь меня? Я не хочу толпы. Не хочу напяливать на себя блестящий торт.
   - Мама говорит, платье очень красивое. Ты будешь как принцесса в нем.
   Я встала, накинула рубашку Мартина, сунула в зубы сигарету. Повернулась спиной к окну, придерживая ворот на груди.
   - Слушай, может, мне так замуж выйти? Нравится тебе?
   - Не кури здесь, пожалуйста.
   - И в окно нельзя?
   - Простудишься.
   - Блядь, да могу я сделать хоть что-то, чего хочу? Почему ты не слушаешь меня?
   - Мы не всегда делаем то, что хотим.
   Зачем тогда вообще что-то делать?
   В конце концов, всё, что происходит, зависит от наших желаний. А как насчет нежеланий?
   Я хотела быть счастливой.
   Возможно, я хотела быть с Мартином.
   Но свадьбы я не хотела никогда. Не хотела этого глупого платья, не хотела проводить день как дрессированная обезьяна перед толпой жующих и фотографирующих зрителей. Я откидываю голову и вижу в зеркале свое перевернутое лицо. Кончики волос касаются пола. Может, обриться наголо? Так зрителям будет интереснее, лысая невеста - это почти пьеса Ионеско. Но мне жаль уродовать себя. Я слабая, безвольная, беспомощная, ни на что не способная. И завтра я стану женой Мартина - наверное, это событие так и останется главным в моей жизни.
   Еще не поздно сбежать. Запереть дверь, отключить телефон, заткнуть уши и закрыть глаза - спрятаться от всех. Нет-нет, так не делается. Один день - и все закончится, от меня не убудет.
   Луц не ответил на мое сообщение, и я не знаю, успеет ли он завтра на свадьбу. Мне до смерти хочется его увидеть, но я так же до смерти боюсь его осуждения. Ему даже не нужно что-то говорить, достаточно одного взгляда, изменившегося рисунка губ, поворота головы. Душанка порадовалась бы за меня, но от нее тоже нет вестей с самого отъезда. На доске остался её рисунок, простыни хранят запах, в углу прихожей лежат небрежно сброшенные туфли. Мы с Мартином договорились, что после возвращения Душанки я перееду к нему. И не будет больше торопливых утренних сборов, наших грязных разговорчиков, белобрысых гансов и вздохов за ширмой. Может быть, не будет и семейного автомобиля, и двух дремлющих сзади в детских креслах малышей, и заходящего солнца в окне, и счастья в глазах женщины на пассажирском сидении. Может быть, впереди только сделки с самой собой: один день, еще один, еще... Постоянно говорить что-то и не обращать внимания, что никто не слушает. Отъедать от себя кусок за куском: мне совсем не трудно, от меня не убудет, мы не всегда делаем то, что хотим. А потом дни кончатся, я кончусь, и не будет больше ничего.
   Можно пойти на вокзал и купить билет на поезд до Любляны или Праги, или Будапешта, слиться с толпой туристов, покупать магнитики и самые ужасные и глупые китайские сувениры, кидать монетки уличным музыкантам, жить в хостеле, не спать из-за шумных попоек соседей-студентов, пить вместе с ними, учить ругательства на чужих языках...
   Брось, сколько тебе лет? Ты должна вести себя как взрослая женщина, а не как бунтующий подросток.
   Но я не могу перестать думать об этом.
  
   ***
  
   Они врываются в мой дом на рассвете. Все трое в полной боевой готовности: в шлемах покрытых лаком волос, с треугольниками кирпичных румян на щеках - различить захватчиков можно только по костюмам-двойкам одинакового кроя, но разных цветов: у мамаши Мартина - синий, у визажиста - розовый, у парикмахера - лимонно-желтый. Они кружатся вокруг меня, яркие пятна мелькают перед глазами, и я всерьёз начинаю опасаться эпилептического приступа.
   - Мне нужно в ванную. - Я ретируюсь, захлопываю дверь и пускаю воду. Даже сквозь шум слышно, как в комнате беснуются три макбетовские ведьмы. Один день, только один день...
   Меня бьет озноб, я делаю воду горячее, от кожи поднимается пар, но я не могу согреться.
   В дверь стучат.
   - Быстрее, нам много надо сделать!
   - У меня моторчик в жопе сломался, - недовольно бурчу я вполголоса. Послать бы их нахер: накраситься самой, надеть платье из "Чертова колеса" и отправиться в ЗАГС на трамвае. Смогу ли я на такое решиться? Если бы телефон не остался в комнате, я набрала бы Луцу - вдруг он уже прилетел. Блядь, почему его нет именно тогда, когда он так нужен? Я оборачиваюсь полотенцем и выхожу навстречу опасности.
   - Не нужно всего этого, - говорю я. - Расходитесь, увидимся на церемонии.
   Ведьмы хохочут.
   - Очень смешно. Садись, - говорит мамаша Мартина и указывает мне на стул.
   - Вы не поняли. Не нужно макияжа, укладки, всего этого. Уходите.
   - Все невесты нервничают и несут чушь, - говорит лимонно-желтая ведьма и давит мне на плечи, заставляя сесть.
   Вокруг моего лица начинают порхать пушистые кисточки. Я ещё пытаюсь протестовать, но ведьмы слишком увлечены трескотней о свадьбе.
   - Не болтай, - говорит визажист, накладывая тон. - Иначе получится неровно.
   Если вы попали в заложники,
   - не оказывайте сопротивления;
   - не пытайтесь договориться с террористами;
   - не привлекайте к себе внимания;
   - не паникуйте;
   - экономьте силы.
   В конечном итоге вас освободят.
   Я закрываю глаза и перебираю в памяти мужчин, с которыми когда-то трахалась. Вспоминаю их имена, лица, руки, члены. Не так много, но теперь, наверное, больше уже не будет. Кто бишь был перед Мартином?.. Диего, точно. Зеленые глаза, классный горбатый хер, шепот: "Ты грязная шлюха..."; холодный бетон за спиной. Кому сейчас ты предлагаешь руку и сердце, и десяток крокодиловых биркин впридачу, а, испанец?
   Парикмахер тянет меня за волосы - начесывает, заплетает, подкалывает искусственные пряди. Меня окутывает облако вонючего лака, я кашляю. Глаза щиплет, кожа под плотным слоем косметики мучительно чешется.
   - Не трогай лицо, - говорит розовая ведьма и хлопает меня по руке.
   Будущая свекровь раскладывает передо мной платье, я шагаю в него и позволяю зашнуровать корсет. Мне даже не дают взглянуть в зеркало, я только успеваю схватить телефон - к счастью, ведьмы этого не замечают.
   Мы рассаживаемся по машинам. Моё платье требует безраздельной власти над территорией, поэтому я одна занимаю заднее сидение в автомобиле мамаши Мартина. Телефон прячу за резинку чулка.
   - Что ты там возишься? Не тереби платье, помнешь, - недовольно говорит ведьма, отвлекаясь от дороги.
   - Всё, больше не буду. Сколько времени?
   - Без четверти десять.
   Регистрация в одиннадцать. Я растираю заледеневшие ладони, обхватываю себя за плечи. Сейчас бы мне пригодилась фляжка Луца.
   Мартин уже в зале ожидания, с ним множество незнакомых людей - неужели все они пришли на нашу свадьбу? Я замечаю, что смокинг на женихе сидит плохо, зато череп выбрит так гладко, что отражает свет хрустальной люстры.
   - Привет.
   - Привет. - Мартин подхватывает меня и кружит над полом.
   Ведьмы кидаются к нам, перекрикивая друг друга:
   - Поставь ее! Помнешь платье! Макияж размажется!
   В зале много людей, но я никого не знаю. Шепчу Мартину на ухо:
   - Мы можем поговорить?
   Он выводит меня на улицу. У пепельницы стоят мужчины в смокингах, смотрят на нас, как мне кажется, с сочувствием и пониманием.
   - Почему все пялятся? - говорю я. - Я не хочу этого, давай уедем.
   - Может хватит, Франка? Сколько можно твердить одно и то же? Все собрались ради нас, а мы бросим их здесь и уедем?
   Обрываю его:
   - Ты меня любишь?
   - Люблю, но...
   - Нет никаких "но". Любишь или нет?
   Он сжимает мои плечи, говорит неожиданно жестко:
   - Послушай. Сейчас мы вернемся в зал. Через час регистрация. Потом мы поедем в ресторан. Будем пить, веселиться и танцевать. Все должны быть довольны. Это ясно?
   Глазам становится жарко, к лицу приливает кровь. Я стискиваю зубы и говорю:
   - Ясно. Давай вернемся. Мне нужно в туалет.
   Проскальзываю мимо ведьм, пока они не просекли, куда я направляюсь, и не кинулись вдогонку. Ведь платье помнется и неужели нельзя потерпеть до конца дня. Захлопываю дверь, смотрю в зеркало.
   Постойте.
   Где здесь зеркало?
   На стене - изображение девицы с серебряными веками и длинными черными ресницами, чуть-чуть не достающими до бровей. Вид у нее вульгарный и испуганный. Она шевелит губами, я читаю: "Что за нахуй...". Провожу рукой перед ее лицом, она отвечает тем же. Нет, нет, это какой-то прикол, это не могу быть я. Это не моё лицо, это не мои волосы, меня заперли внутри чужой женщины, откройте, блядь, откройте! Времени мало, за дверью кто-то ходит, я слышу цоканье каблуков. Задираю платье, достаю телефон. Возьми трубку, возьми трубку, возьмитрубку, возьми... Есть! Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы подпрыгнуть на скользком кафеле.
   - Франциска?
   - Луц! - Спокойно, не визжи так, тише, говори тише. - Луц, спаси меня.
   Я задыхаюсь, ноги трясутся так, что я не могу стоять и опускаюсь на колени.
   - Где ты?
   - В ЗАГСе на Сокольской. В сортире.
   - Во сколько регистрация?
   - В одиннадцать. Луц, я совершила глупость. Самую, блядь, невероятную глупость в жизни.
   - Успокойся. Выходи из сортира, делай вид, что всё в порядке. Подожди полчаса. Когда получишь сообщение, выходи на улицу. Одна. Справишься?
   - Не знаю, - шепчу я. Корсет давит на грудь, мне никак не продышаться.
   - Придется справиться, милая Франциска.
   - Луц?
   - Да?
   - Ты меня любишь?
   - Люблю.
   - И я тебя.
   - Ну, брось это. Всё запомнила?
   - Выйти. Делать вид. Ждать. Сообщение. Выйти на улицу.
   - Умница. Отбой.
   Я вдыхаю так глубоко, насколько позволяет корсет. В дверь стучат.
   - Заснула, что ли?
   - Выхожу, бля.
   Я - снова я. И не о чем тут беспокоиться.
   В конечном итоге вас освободят.
  
   ***
  
   Разумеется, мне жаль Мартина. Он - хороший человек и не заслужил такого сучьего поступка с моей стороны. Сможет ли он когда-нибудь меня простить? Гости всё прибывают, они обступают нас, как море. Чтобы не утонуть, я прижимаюсь к Мартину, цепляюсь за него, как за спасательный круг, а он обнимает и похлопывает по спине мужчин, целует в щеку женщин, благодарит за поздравления. Он пытается представлять мне приглашенных, но их лица сливаются в одну ухмыляющуюся физиономию.
   - Она хорошенькая, - говорят старухи.
   Мужчины ощупывают взглядами мои голые плечи и полуоткрытую грудь. Женщины косятся на живот, некоторые говорят:
   - О, еще совсем незаметно. Вы вовремя решили пожениться.
   Я не разубеждаю их. Мне никогда не стать среди них своей, мы всегда будем принадлежать к разным биологическим видам. Под ногами шныряют их дети, похожие на цирковых уродцев в уменьшенных втрое смокингах и блестящих платьях. Моё решение бежать крепнет с каждым новым гостем, с каждым нежеланным поцелуем в щеку и объятьем. Старики прижимаются к нам с Мартином особенно охотно, словно мы можем согреть их промерзшие кости.
   Я чувствую вибрацию телефона под платьем. К счастью, в зале достаточно шумно, чтобы короткий звук утонул в гуле голосов невест, женихов и их родственников. Я говорю Мартину:
   - Я выйду покурить.
   Он смотрит на меня с неудовольствием.
   - Нельзя потерпеть?
   - Нет, извини. Еще двадцать минут, я мигом. Нервничаю.
   - Ладно, иди.
   Я выхожу на улицу под неприязненные взгляды гостей.
   невеста курит! как вульгарно! как вредно для будущих детей! ну ништо, мы ее отучим от этого, увлечем альпийскими горками, льняными скатертями, частными школами, овощами на пару, валиумом и прозаком - это твоя последняя сигарета, милая, будь добра, усвой это хорошенько, и твой последний глоток воздуха, возвращайся скорее, перед смертью всё равно не надышишься
   Идти нужно степенно, чтобы не привлекать внимания. Сердце колотится, как во сне, когда я жму на кнопку лифта, повторяя: "Быстрее, быстрее, еще быстрее, ну же...". У самого крыльца ждёт черная тачка - не разберу марку, похоже на BMW. При моем появлении дверца распахивается, и я вижу Стомпера на водительском сидении.
   - Садись быстро.
   Я дергаю заднюю дверь, втягиваю в салон своё невыносимое платье и ору:
   - Гони!
   Визжат шины, и мы несемся по Сокольской, оставляя позади изумленных женихов, позирующих фотографам невест, ведьм в костюмах-двойках, перепуганных голубей, хлопающих крыльями над головами гостей; свадебные кортежи - всех, всех, всех. Телефон надрывается звонками от Мартина, и чтобы заглушить его мычание, я во всю глотку подпеваю Cockney Rejects, орущим из колонок:
   и мы несемся по улицам
   oi! oi! oi!
   и никогда не отступим
   oi! oi! oi!
   потому что мы знаем, мы блядь победим
   Мне хочется кричать и плакать, и скакать от радости, и броситься Стомперу на шею, и делать всё, что я делала в своей жизни, которую чуть было не потеряла. Я вытаскиваю шпильки из волос, и жесткие от лака завитые пряди рассыпаются по плечам.
   Мы едем на юг города, я узнаю свой родной район, его серые многоэтажки, выстроившиеся вдоль дороги; промышленные здания, пустые пространства с линиями электропередач. В машине жарко, я наконец согреваюсь и успокиваюсь, меня уже не бьет нервная дрожь. Я притопываю ногой в такт музыке, в остальном же мой вид воплощает безмятежность.
   - Куда мы едем?
   - В гостиницу. Возьми там на сиденье пакет, Луц просил передать.
   Вытаскиваю из-под задницы пакет. В нем распечатка электронного билета на самолет до Мадрида с пересадкой в Праге, вылет - завтра утром; пачка банкнот, мой загранпаспорт, конверсы, смена белья, футболка, джинсы и карандаш для глаз. Человеческая одежда - прекрасно! С наслаждением сорвала бы с себя блядский шуршащий торт цвета слоновой кости прямо сейчас, но без посторонней помощи это невозможно.
   - Притормози где-нибудь, - прошу я Стомпера. - За нами никто не гонится.
   - Думаешь?
   - Надеюсь. Это же не кино. Не хочу заявляться в гостиницу в таком виде, тем более, ты совсем не похож на жениха.
   - Ну прости. Смокинг в чистке.
   Небритый, в свободных тренировочных с тремя полосками по бокам и мятой футболке Стомпер выглядит так, будто его только вытащили из постели. Я наклоняюсь к нему, вдыхаю запах геля для душа, глажу отросшие со дня нашей прошлой встречи волосы.
   - Не обижайся. Мне нравится, что ты не в смокинге.
   Он съезжает с трассы, петляет в каких-то дворах и наконец паркуется в одном из них.
   - Помоги мне, надо сзади расшнуровать.
   Стомпер перелезает ко мне, его кроссовки оставляют пыльные следы на подоле - ведьмы пришли бы в ужас.
   - Подожди, дай хоть посмотреть на тебя.
   - Не смотри, это ужасно.
   - Не... просто необычно. Ты совсем другая. Никогда не целовал невесту.
   Он залезает языком мне в рот, я отвечаю тем же. Дыхание у него прохладное, слюна - с привкусом мятной зубной пасты.
   - И как тебе?
   - Хорошо... - Стомпер пытается спустить корсет вниз, но он крепко впился в мое тело и не сдвигается ни на сантиметр.
   Я смеюсь.
   - Надо расшнуровать сначала.
   Он пытается вслепую нащупать завязки на спине, но не выходит.
   - Да нахуй это всё! - Достает из кармана складной ножик и перерезает ленты.
   Я выбираюсь из платья, оставляю его лежать на полу. Стомпер проводит пальцами по следам, оставленным корсетом; касается их губами. Моя грудь идеально ложится в его ладони. Я поворачиваюсь, скрещиваю ноги в блядских ажурных чулках у него за спиной, прижимаюсь к члену, выпукло проступающему под тканью. Стомпер двигается мне навстречу, словно он уже внутри; глаза крепко зажмурены, ресницы дрожат - сейчас он кажется вдвое моложе, чем есть на самом деле. У меня захватывает дух, мне так хочется продолжения, еще, еще, не останавливайся... Но он останавливается.
   - Надо ехать.
   - Черт, Стомпер... Мстительная скотина!
   Он ухмыляется и перелезает на водительское сидение, безжалостно топча изнасилованное платье. Я открываю дверцу и выпихиваю его из машины, оно остается лежать на асфальте нелепой белой грудой. Издалека похоже на мёртвого ангела. Там же оставляю не прекращающий вибрировать телефон и туфли.
  
   ***
  
   Гостиница находится рядом с аэропортом - типичный перевалочный пункт, место, где можно провести ночь между рейсами. Я вписываю в карточку имя Душанки, Стомпер - своё. Оказывается, его зовут Каспер. Но "Стомпер" мне нравится больше. Если служащую и удивляют мой макияж и укладка, она не подает виду.
   Комната 210 гостеприимно распахивается перед нами. Ничего лишнего: двуспальная кровать, пара тумбочек по бокам, шкаф с зеркальной дверью и деревянная скамеечка. На стенах висят фотографии Старого города. Окно выходит на шоссе, по которому один за другим проносятся автомобили. Кого-то возмутил бы этот факт, но мы слишком увлечены друг другом, чтобы обращать внимание на такие мелочи.
   Стомпер теснит меня к кровати, я запускаю руки под его футболку, тяну ее наверх. Мой взгляд случайно падает на отражение в зеркале. Тени и тушь осыпались, и под глазами у меня переливаются черные пятна с серебряными блёстками. Теперь я совсем не похожа на невесту, скорее на проститутку в конце рабочей смены. Отстраняю Стомпера, говорю:
   - Мне нужно в ванную, смыть это всё.
   Он тянет меня к себе за ремень, сграбастывает в объятья.
   - Могу составить тебе компанию.
   - Составь...
   Мы запираемся в душевой кабинке. Стомпер гладит мои плечи, шею, проводит ладонями по груди, и хотя пластиковые стенки запотели от пара, я покрываюсь мурашками.
   - Я хочу сделать кое-что для тебя. - Я встаю на колени, касаюсь стоящего, как кол, хуя Стомпера. Сверху раздается стон.
   - Возьми его целиком.
   Я не слушаю, дразню его, вожу кончиком языка по выпуклым венам, по бархатистой головке, по уздечке - и наконец беру в рот, осторожно насаживаясь всё глубже и глубже, пока он не упирается мне в горло. Еще остается место на половину ширины ладони. Сжимаю его и начинаю жадно сосать, пытаясь заглотить настолько глубоко, насколько возможно. По лицу течет вода, размывает лак на волосах, уносит дикий свадебный макияж - я снова становлюсь собой, я спасена.
   - Я хочу тебя, - говорит Стомпер. - Пойдем в постель.
   Отрываюсь от его члена, последний раз ополаскиваю лицо, вытираю черные разводы салфеткой, бросаю беглый взгляд в зеркало. Не слишком люблю себя без косметики, но сейчас мне хочется поцеловать своё отражение. Стомпер достает из кармана сброшенных на полпути к ванной тренировочных пачку презервативов.
   - Теперь не отвертишься.
   Я вытягиваюсь на кровати, раздвигаю ноги.
   - Хочу вертеться только на твоём хрене.
   Он ложится сверху, шепчет мне в ухо:
   - Сейчас будешь вертеться...
   Мы не можем оторваться друг от друга: меняем позы, но только так, чтобы быть очень близко, чтобы можно было целовать друг друга. С мокрых волос капает на кровать, на Стомпера, я встряхиваю головой, и капли разлетаются по всему номеру, как летний дождь. Меня накрывает оргазм за оргазмом, я сорвала голос и низко рычу, как животное.
   - Блядь... я... сейчас... сдохну... Кончай, я хочу... вместе с тобой...
   Он ускоряется, я вцепляюсь ногтями в его плечи, и мы спускаем одновременно. Голова и тело становятся пустыми и легкими, и это прекрасное опустошение похоже на смерть. Стомпер хмыкает и целует меня в плечо, легко царапая щетиной.
   - Как тебе первая брачная ночь?
   Я еще задыхаюсь после нашей гонки; тело вздрагивает, поймав последние волны удовольствия.
   - Твой хер - произведение искусства.
   - От меня не сбежала бы?
   - Никогда.
   Хотя, конечно, мне и в голову не пришло бы выходить замуж за Стомпера. Сейчас он красивый, с гладким сильным телом, которое так приятно ласкать. Но что останется, когда время разрушит его? Не стоит об этом думать. Есть только сейчас - ни прошлого, ни будущего не существует.
   - Я бы не дал тебе сбежать, - говорит Стомпер. - Трахал бы так, чтобы ты встать не могла. Сейчас отдохнем, и еще раз попробуем, слышишь?
   - Слышу. У нас весь день впереди.
   - И вся ночь.
   - И вся ночь, - отзываюсь я.
   Он потягивается, под кожей ходят мышцы - если бы скульптура Бернини ожила, она бы выглядела как Стомпер. Я кладу ладонь на плоский твердый живот, продвигаюсь ниже. В отличие от статуй в галерее Боргезе, этот мрамор можно трогать и чувствовать тепло и биение крови.
   - Как думаешь, нам могут принести обед в номер? - спрашивает Стомпер.
   - Вряд ли. Тут не такое шикарное место.
   - Может, спустимся и пожрем чего-нибудь?
   - Почему бы и не пожрать. Я сегодня не завтракала.
   Вставать не хочется, но поддерживать силы необходимо. Время завтрака прошло, для обеда еще рано, поэтому в гостиничном ресторане никого, кроме нас. Мы садимся за столик в углу, заказываем напитки: томатный сок для меня и Kilkenny для Стомпера. Я кладу голову ему на плечо, он приобнимает меня и целует в макушку.
   - Так почему ты сбежала, расскажешь? Плохо трахал?
   - Думаешь, всё дело в траханье?
   - Три четверти дела.
   - А еще четверть в чем?
   - Да хуй его знает. Но про траханье - точно.
   - Не знаю, нормально трахал... Я не в претензии. Просто...
   Официант приносит два бокала; я замолкаю, пользуясь дополнительным временем на раздумья, пока Стомпер делает заказ.
   - Просто он сказал мне, что мы не всегда делаем то, что хотим. И я должна была надеть это ужасное платье, которое выбрала его мамаша; скалиться перед фотографами, быть среди чужих людей, которые таращатся на меня, как на обезьяну в клетке. Я говорила Мартину, что не хочу, просила отменить всё, но он меня не слышал. Почему люди не слышат друг друга? Все вкладывают в слова дополнительные смыслы, хотят сказать одно, говорят другое, а думают - третье. И если говоришь искренне, они думают, что ты шутишь. Или переворачивают твои слова. Не знаю, что хуже. Ты умеешь слушать, Стомпер?
   Он пожимает плечами.
   - Люди слишком много пиздят. Надо смотреть на дела.
   - Это верно. Почему ты приехал за мной?
   - Луц сказал, тебе нужна помощь.
   - Он сказал, что меня нужно похитить со свадьбы?
   Стомпер смеется.
   - Нет. Сказал, что надо подъехать к ЗАГСу на Сокольской и забрать тебя. В общем, можно было догадаться, но я не думал, что ты выходишь замуж. Когда мы встречались в феврале, ты уже была с Мартином?
   Я качаю головой.
   - Всё как-то стремительно получилось.
   - Типа любовь с первого взгляда?
   - Что за глупости. Кто ее видел, эту любовь?
   Стомпер разводит руками.
   - Не знаю. Я не видел.
   - Вот то-то и оно.
  
   ***
  
   Звонок застает нас в постели перед очередным секс-раундом. Стомпер толкает меня на матрас, я пружинисто отскакиваю от него. Мы бесимся, кусаемся и рычим, катаемся по кровати. Зеркало отражает два молодых сильных тела, диких и немного пьяных - не слабеньким Kilkenny, конечно, а друг другом, солнцем, проникающим сквозь опущенные жалюзи и стелящимся по ковру узкими полосками; звуками секса в соседнем номере за тоненькой стенкой и шумом кондиционера, похожим на шум океанских волн. Впереди еще полдня и ночь, можно расслабиться и ни о чем не думать.
   Стомпер стягивает с меня джинсы, от футболки я освобождаюсь сама. Он стоит надо мной на коленях и зубами рвет блестящий пакетик с презервативом, сплевывает полоску фольги.
   Звонок становится громче и настойчивее. Стомпер отмахивается:
   - Нахуй всех.
   - Вдруг что-то важное? Ответь.
   Он тянется к телефону на тумбочке.
   - Алло. Да, рядом. - Передает мне трубку. - Это тебя.
   Душанка говорит:
   - Ты говно.
   - Знаю.
   - Я отдала Луцу кое-какое шмотье и загран, он передал?
   - Передал. Ты видела Мартина?
   - Видела.
   - И как он?
   - Сама как думаешь? Он просто в ахуе.
   - Бля...
   - Вот именно - бля. Что вообще с тобой такое? Зачем ты так с ним? Он же ни в чем перед тобой не провинился.
   - Ты сама сказала: я - говно.
   - Кстати, можешь возвращаться. Он сегодня же съезжает с квартиры. Сказал, что не хочет тебя видеть. И знаешь, я его понимаю.
   - Ты не сможешь заставить меня почувствовать себя большим говном, чем я уже чувствую. Что вообще было? Он приходил к нам?
   - Сначала заявился твой любимый Луц за вещами... Блядь, вот скажи, неужели нельзя было раньше всё отменить?
   - Душанка...
   - Ты же никогда его не любила, правда? Зачем ты вообще согласилась?
   Каждый вопрос как пощечина. Я опускаю глаза и разглядываю пододеяльник, словно Душанка стоит передо мной и я не решаюсь поднять на нее взгляд.
   - Я не знаю, - говорю еле слышно.
   - Мы с Луцем поехали в ЗАГС. Ты знаешь, я ненавижу этого говнючонка, но кто-то должен был всё разрулить. Мамаша Мартина визжала и грозилась подать на тебя в суд. Та еще ведьма. Луц сказал, у тебя биполярное расстройство. Пусть лучше думают, что ты больна, чем считают просто сукой.
   - А что Мартин?
   - Сказал что-то вроде: "Бедная девочка". Ты ему сделала очень больно.
   - Знаю.
   - Когда собираешься возвращаться?
   - Через неделю, наверное. Я улетаю в Мадрид. Придешь попрощаться? Или ты тоже не хочешь меня видеть?
   - Ох, какая же ты дурища... Конечно, я хочу тебя видеть. Хоть ты и дрянь, ты моя дрянь. Чао. Люблю тебя.
   - И я тебя. Чао.
   Я хлюпаю носом. Стомпер обнимает меня, вытирает кончиком пальца слёзы, бегущие по моим щекам. Шепчет: "Не реви". Отмахиваюсь: "Я не реву". Хотя, кажется, последние два года я только тем и занимаюсь, что плáчу и ищу кого-то, кто сможет меня утешить.
   Стомпер укладывает меня на спину, ложится сверху, целует моё мокрое лицо.
   - Я такое говно, - говорю я. Слезы стекают на наволочку, оставляя влажные дорожки на висках.
   - Не гони дурку. Никакое ты не говно.
   - Я человека ни за что обидела.
   - Переживет. Тёлки кидают мужиков - это закон жизни.
   Вряд ли он считает этот закон справедливым, но я благодарна ему за то, что он не добивает меня.
   - Я не хотела никого кидать. Просто такая сучья природа.
   Он коленом разводит мои ноги. Слёзы продолжают течь, и я не знаю, как их остановить. Почему этому не учат на курсах оказания первой помощи? Стомпер пытается утешить меня единственным известным ему способом, но кажется, он не работает. Я лежу и разглядываю потолок, представляя одинокого, растерянного Мартина в толпе возмущенных родственников, шепотки других брачующихся: "Невеста сбежала, представляешь? Как можно быть такой сукой?" или "Что с ним не так, черт возьми? Разве бабы не сходят с ума по свадьбам?". Незнакомые мужчины в смокингах хлопают его по плечу: "Забей на нее, брат". Старухи лупают глазами под толстенными линзами очков, дергают гостей помоложе за рукав, спрашивают: "Что случилось? Где невеста?" - но все только суетливо отмахиваются. Друзья Мартина - уже хорошо датые - порываются броситься в погоню и "урыть тварь". То есть меня. Что ж, я этого заслуживаю, и если бы во мне была хоть капля стыда, я бы встала перед всеми людьми, которые собрались на мою свадьбу, и позволила им плевать в меня и кидать камни - пусть отведут душу за испорченный праздник, за купленные напрасно тостеры, миксеры и электрические чайники. Но я - бесстыдная и трусливая сука, которая думает только о себе и поэтому скрывается от правосудия в придорожном отеле под чужим именем.
   Спрашиваю Стомпера:
   - Когда ты последний раз трахался?
   Он лежит на мне, опираясь на локти, и быстрыми, резкими толчками кидает свое тело вперед и назад. После моего вопроса он прерывается на секунду и смотрит на будильник у кровати.
   - Два часа назад. А ты сама не помнишь?
   - Я не о том... До меня.
   - В прошлую пятницу. А что?
   - Расскажи мне.
   - Тебя это заводит?
   - Просто расскажи. С кем ты это делал?
   - Зачем тебе это?
   - Просто расскажи, - повторяю я.
   Он прижимает губы к моему уху, говорит приглушенно:
   - С одной блядью на вечеринке. (толчок) Ничего серьезного. (толчок) Она была пьяная в говно. (толчок) Вешалась на меня весь вечер. (толчок) Потом утащила в комнату. (толчок) Легла на кровать. (толчок) Раздвинула ноги. (толчок) Сначала я был сверху. (толчок) Потом она залезла на меня. (толчок) Но всё равно всё пришлось делать мне. (толчок, толчок, толчок)
   Я закрываю глаза и соскальзываю в полусон, и мне полуснится, что это я - безымянная блядь, лежащая под Стомпером и настолько пьяная, что даже не может ему подмахивать. Так просто представить себя кем-то другим и начать всё заново.
   - Дырка у нее была (толчок) выше, чем обычно бывает, (толчок) как будто поперек, (толчок) я ее горбатил, и блядь, (толчок) понять не мог, внутри я (толчок) или нет.
   Я забываю о разговоре с Душанкой, забываю о несостоявшейся свадьбе, об обманутых ожиданиях, и начинаю наконец двигаться, оживаю, как заводная игрушка после поворота ключа. За стенкой кричит женщина - может, от боли; может, от удовольствия. Все мы заперты в крошечных капсулах, где, кроме нас, поместится только кровать, тумбочка, шкаф с зеркалом и временный любовник, и, когда наши крики прорываются за пределы тонких оболочек, никому нет до этого дела. Как ни крути, каждому из нас придется коротать век наедине с самим собой.
   Стомпер собирает мои волосы в кулак и говорит:
   - Чувствуешь? Ты чувствуешь?
   Да. Я чувствую.
  
   ***
  
   Душанка встречает нас у табло вылетов. Она выглядит, как кинозвезда, улетающая в Канны: воздушный шарфик на шее, солнечные очки, высокие каблуки. За собой она тянет чемодан на колёсиках.
   - Привезла тебе одежду и разные мелочи, которые могут пригодиться. Собирала на своё усмотрение, так что...
   - Ооо, душа моя! - целую ее в щеку. - Спасибо тебе огромное.
   - Хотя ты и так хорошо выглядишь. Свежо.
   - Издеваешься. - На мне вчерашние джинсы с футболкой, волосы торчат в разные стороны, а из косметики - только карандашная подводка на глазах. В таком виде знаменитостей ловят папарацци, чтобы дать домохозяйкам повод сказать, что актриса N - ничего особенного, совсем не следит за собой.
   - Сияешь, как будто влюбилась.
   - Глупости какие. Кстати, знакомьтесь. Мой бывший одноклассник Стомпер. Моя душа - Душанка.
   - Значит, одноклассник... - тянет Душанка. Она откровенно разглядывает Стомпера, ощупывает глазами его член под тренировочными. "Большой", - беззвучно артикулирую я, когда наши с ней взгляды встречаются. - Стомпер - это прозвище?
   - Да, еще со школы. Из-за фильма, был такой австралийский фильм - Romper Stomper.
   - Обязательно посмотрю, - говорит она и улыбается. Он отвечает тем же - наглой сексуальной полуухмылочкой.
   Я смотрю на табло. Регистрация открыта, мне надо получить посадочный и сдать багаж. Душанка и Стомпер ждут меня чуть поодаль, и я вижу, как она смеется его словам, прижимает руку к лицу, будто говоря: "Ну, уморил" - и отбрасывает назад светлые волосы. Похоже на сцену из фильма, где она - красавица-богачка, а он - ее водитель или охранник, простой, но мужественный парень. Она смотрит на него свысока, он считает ее пустышкой, но зрителю очевидно, что в конце они будут вместе. Мне до смерти хочется спросить у Душанки, с чего это она вдруг изменила своим вкусам и флиртует со Стомпером у меня на глазах, хотя прекрасно знает, что еще пару часов назад мы с ним спали в одной постели. И не только спали, между прочим.
   Мы прощаемся у зоны досмотра. Стомпер выглядит уставшим и сонным, под глазами залегли темные круги, но когда Душанка предлагает выпить с ней кофе, он не отказывается. Она спрашивает меня:
   - Ты не против?
   Мне нет дела, я только пожимаю плечами и фыркаю. С чего мне быть против? Мы не собирались быть вместе, это не для нас, и даже слово "мы" не для нас; есть Франка и есть Стомпер, а никакого "мы" нет и быть не может.
   - Береги себя, - говорит мне Стомпер, стискивает в объятьях и приподнимает над землей. Я крепко держусь за его шею и болтаю ногами в воздухе. На моей коже чувствуется мужской запах, тело еще ломит после вчерашних упражнений, но скоро всё пройдет и забудется.
   Он ставит меня на землю и вдруг берет за подбородок и целует в губы, по-настоящему, глубоко. Это неожиданно и очень возбуждающе, я могла бы кончить прямо там, посреди зала, под взглядом Душанки, которая улыбается и крутит кольцо на пальце, и всех остальных людей.
   Она спрашивает меня:
   - Мы можем поговорить?
   Стомпер обещает ждать ее в машине, поднимает руку в прощальном жесте и направляется к выходу. Я провожаю его взглядом, пока он не исчезает в толпе.
   - Хороший, - говорит Душанка.
   - Хороший, - соглашаюсь я. - Если вздумаешь с ним переспать - рекомендую, сертифицировано.
   - И ты не будешь ревновать?
   Я ухмыляюсь.
   - Разумеется, нет. Трахайся на здоровье. Но если собираешься влюбиться в него - подумай дважды.
   - Почему?
   - Рано или поздно вам придется вылезти из постели, и тебе придется пойти с ним в дешевый бар, слушать истории, как они с друзьями развели каких-то лохов, как его чуть не убили где-нибудь на трассе, как в аэропорту его положили мордой в пол - и добрая половина историй будет правдой. И в этом баре будут его друзья, они будут ржать и разглядывать твою задницу, а потом они начнут подливать ему водки - возможно, он не захочет пить, потому что тебе это не понравится, тогда они скажут, что он подкаблучник и чмо, и тебе придется сказать: "Пей, конечно, я не возражаю" - а потом вы придете домой, и он рухнет пьяный на кровать, а ты стянешь с него ботинки и уйдешь спать на диван. Представь, что это растянется на полсотни лет, до конца жизни. Его божественное тело обрастёт жиром, от него будет разить перегаром и старостью, он станет ругать политиков, молодежь, эстраду и читать нотации вашим детям, а они будут закатывать глаза и говорить: "Пап, ну хорош уже". Просто представь.
   - Ты боишься будущего.
   - Всё имеет свой срок годности. Стомпер для тебя или для меня - это одна ночь; всё, что больше, грозит пожизненным отравлением.
   - Что ты собираешься делать в Мадриде?
   - Наймусь на пиратский корабль.
   - Разве там есть море?
   - Кажется, нет. Вообще, неважно. Найду чем заняться.
   - А как насчет Диего и Серхио? Встретишься с ними?
   - Вряд ли. "Будешь в Мадриде - звони" - это только фигура речи. Готова поспорить, они слишком заняты, чтобы развлекать всех легких на передок девиц, которых когда-то завалили в постель.
   - А как же десять биркин? Можешь прихватить их и сбежать.
   - Не стыди меня, душа моя. Карма еще ебанет по мне за то, что я сделала с Мартином.
   Душанка берет меня за руки повыше локтей, крепко сжимает их.
   - Я не хочу, чтобы по тебе ебанула карма. Ты думаешь, что знаешь всё, но на самом деле, ты всего лишь глупый, капризный, обиженный ребенок. Разве ты не можешь кого-то любить?
   Я стряхиваю ее руки.
   - Не могу. Теперь - не могу. Я любила одного человека. Одно мгновение, щелчок чьих-то пальцев за воротами святого Петра - и этого человека больше нет, врач говорит, что сердце не выдержало операции, и от всей любви остается камень с двумя датами и память, которая с каждым днем становится всё тоньше и тоньше. Зачем мне любить кого-то, если его потом не станет? Ты веришь в Бога, Душанка?
   - Верю, - тихо говорит она.
   - И я верю. Он играет с нами, мы прыгаем у его ног, тянем руки вверх, пытаясь забрать то, что, как мы думаем, принадлежит нам. Но для нас у Бога ничего нет.
   Душанка молча обнимает меня. Потом осторожно надевает на меня свои темные очки и говорит:
   - Береги себя.
   Я прохожу в зону досмотра, и, когда оборачиваюсь на толпу людей за ограничительными лентами, Душанки там уже нет.
  
   ***
  
   Они сидят за угловым столиком в "Централе". За окном темно, посетителей почти нет, и пара не привлекает лишнего внимания - издалека их можно принять за обычных влюбленных. Но если подойти поближе, станет ясно, что влюбленные не смотрят друг на друга так настороженно, как два хищника, кружащих друг вокруг друга и скалящих зубы.
   - О чем ты хотела поговорить? - спрашивает Луц. - Его Светлость вообще знает, что ты здесь?
   - Конечно нет. И когда узнает, вломит мне по первое число.
   - Так почему ты здесь? Решила перейти на нашу сторону?
   Он издевается, само собой. Не могут они сидеть и просто разговаривать, как добрые друзья, с открытым сердцем, без издёвок и подначек. Слишком разное они делают и слишком разного хотят. Она ожидала чего-то подобного, но всё равно пришла сегодня в "Централь" и теперь ёрзает на стуле, нервно расчесывает запястье, пока на коже не появляются капельки крови. Луц крутит по столу блюдце с крошками от чизкейка, пристально разглядывает ее, отчего она ёрзает и чешется еще сильнее.
   - Спятил? Я думала, мы можем поговорить после того, как...
   - Послушай, я сразу скажу, чтобы ты не питала иллюзий, - он говорит не грубо, но жестко; резко проводит рукой над столом, словно стирая все возможные иллюзии и недопонимания. - Наши интересы пересеклись случайно. Это не значит, что они будут пересекаться и дальше; этого не произойдет. Кстати, почему ты не помешала ей сбежать со свадьбы? Я думал, брачные узы - ваша тема.
   - А я не думала, что у тебя такие примитивные представления о нас. Наша, как ты выразился, "тема" - любовь. Отношения Мартина и Франки не имели с ней ничего общего. Что тут смешного?
   Луц снисходительно усмехается, отхлёбывает кофе. Внешне они кажутся ровесниками, но на самом деле, он намного старше Душанки. Неужели он тоже когда-то был таким зеленым новичком, так же нервничал и не находил себе места, получив задание? Если и так, он давно забыл это чувство.
   - Ты называешь ее по имени. Это забавно, я тоже не могу заставить себя говорить о своих подопечных "объект". Я помню имена всех, кого поручала мне Мадам. Их имена, лица, надежды и разочарования. Это плохо, слишком личное отношение только вредит делу. Но поделать с собой ничего не могу. Не бери с меня пример.
   - И много их было?
   - Достаточно.
   - Это так... - она подбирает подходящее слово, тянет прядь, падающую на лицо, - страшно. Люди, лишенные привязанностей, запертые глубоко в самих себе, одинокие и разочарованные. Их становится всё больше и больше, благодаря таким, как ты.
   - Ты взываешь к моей совести? Давай не будем тратить на это время, мне еще надо протереть стаканы. Мы появились задолго до вас, но пришли вы и принесли иллюзии, опоили ими людей. Сделали их несчастными, потому что они решили, что есть кто-то, кому не насрать. И ты сама прекрасно знаешь, что умножаешь ложь.
   Душанка хлопает ладонями по столу, совсем как ее босс. В пустом и тихом кафе этот звук похож на выстрел.
   - Нет! Не ложь! И мне не насрать. Даже тебе не насрать, ты привязан к ней, а значит, ты сам не веришь в то, что говоришь.
   - Я делаю свою работу. И справляюсь с ней гораздо лучше, чем ты. Я никогда не клялся ни одному Объекту, - он сплевывает это слово с презрением, - в вечной любви и верности. Я оставлял их, когда приходило время, и не жалел об этом. Тебе следует сменить отношение на более деловое, иначе снова разочаруешь своего босса.
   Она делает глоток кофе (отличный кофе, Франка была права, когда говорила, что Луц - лучший бариста в городе), набирает воздуха в грудь и говорит:
   - Я не думала, что будет так сложно. Мне казалось, любовь в самой природе человека. Об этом твердили песни, фильмы, книги: всё, что тебе нужно, - это любовь. Но люди закрывают книгу, выключают проигрыватель, идут и спускают свою жизнь в унитаз.
   - Думаешь, у нас всё получается само собой? Да они до смерти боятся пустоты и одиночества, поэтому хватаются друг за друга. Только не знают, что так еще быстрее идут ко дну. И мы должны научить их не бояться.
   - То, чему вы их учите, - анестезия, не более того. Временная мера. Любить, верить и надеяться - вот чего мы от них хотим. Это сложнее. А не чувствовать - легко.
   Луц отодвигает пустую чашку и откидывается на стуле, говорит со вздохом:
   - Так зачем ты здесь? Пожаловаться на свой тяжелый труд? Я не убежден, извини. Это бесполезный разговор. Мы не сможем договориться.
   - Я просто хочу понять. Почему мы делаем то, что делаем?
   - Думаешь, существует универсальный ответ? Есть две силы, обе старше, чем время. Назови их как пожелаешь, хоть "тьма над бездной" и "Дух над водами", хоть "либидо" и "мортидо" - это неважно. И ты стоишь за одну из этих сил, я - за другую. Мне интересно в тебе только одно. Почему ты сомневаешься?
   - Потому что у меня ничего не получается. Я... я просто не могу. Не знаю, наверное, я просто не гожусь для всего этого.
   - Ждешь, что я буду тебя утешать? Напрасно. Мне нечего тебе ответить, мне нечего тебе посоветовать. Я знаю, что поступаю правильно. Верю в то, что делаю, и делаю то, во что верю, прости за клише. И если ты всё-таки хочешь услышать от меня совет, то слушай: либо играй, либо проваливай - третьего не дано. Ты закончила?
   Она кивает, не глядя на него. Разглаживает складки на юбке, тщательно проводит по ним ладонью, натягивает ткань на коленях. Луц собирает чашки и говорит:
   - Удачи тебе.
   Душанка остается в одиночестве, смотрит в окно. На улице люди проходят мимо, сквозь круг света уличного фонаря, как актеры на сцене, только их монологи молчаливы и длятся всего несколько секунд. Люди проходят мимо, проходят, чтобы потом исчезнуть в темноте.
  

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

   Полеты всегда связаны с ритуалами. Неизменная последовательность действий завораживает будущих пассажиров, вгоняет их в подобие транса, чтобы они могли без сомнений доверить себя железной машине, зависшей на высоте десяти километров над землей.
   Снимите ремень, часы, крупные украшения, обувь на высоком каблуке.
   Выложите электронные приборы в отдельную корзину.
   Пройдите сквозь раму.
   Купите блок сигарет или бутылку вишнёвки в дюти-фри.
   Выпейте чашку растворимого кофе из автомата.
   Подключитесь к бесплатному wi-fi, прочитайте ленту фейсбука, запостите фото взлётной полосы в инстаграм.
   Когда объявят посадку, предъявите посадочный талон служащей авиакомпании и пройдите к автобусу.
   Поднимитесь по трапу и займите своё место. Не забудьте поздороваться со стюардессой.
   Отключите мобильный телефон.
   Возьмите журнал авиакомпании, убедитесь, что интересных статей в нем нет.
   Я сажусь у прохода: ценю свободу передвижения. Мало что напрягает меня больше, чем необходимость будить кого-то, просить убрать столик, а потом перебираться через чужие колени к выходу. На соседних креслах пока никого нет, и я начинаю надеяться, что после взлёта смогу перебраться к окну и вытянуть ноги.
   Стюардессы уже проходят по салону и захлопывают багажные отделения, когда в дверях появляются двое запыхавшихся мужчин. У одного из них в руках футляр, будто бы для скрипки, хотя его хозяин мало похож на скрипача: небритый, в темных очках, рукава олимпийки закатаны до локтя, видны татуировки на предплечьях, на пальцах - множество железных и серебряных перстней. Чооорт, конечно, новоприбывшие останавливаются у моего ряда, плакали мои мечты о полёте повышенной комфортности. Отстегиваю ремень, вылезаю из кресла, в котором было так удобно устроилась. Мужчины бормочут "спасибоизвините", проходят на свои места. Тот, что со скрипкой, садится рядом со мной. Его лицо кажется знакомым, но открыто разглядывать его неловко, а если коситься тайком, можно сойти за слабоумную. И вообще, мне не очень интересно, как он выглядит.
   Стюардесса в красном нашейном платке показывает, как пользоваться кислородной маской; почти никто не смотрит: все листают журналы, газеты или тайком достают планшеты и электронные книги. Шумят моторы, самолет едет по взлётной полосе. Пилот невнятно представляется, бухтит что-то на плохом английском. Я жду взлёта, жду забавного ощущения в животе, когда кажется, что внешняя оболочка поднимается вверх, а все внутренности ухают вниз. Мой взгляд натыкается на статью в журнале: Eargasm - почему от музыки бывают мурашки.
   Известно, что одни из самых сильных явлений, к которым приводит прослушивание музыки, -- это мурашки и лёгкая дрожь.
   Что ж, я могла бы накидать этим умникам новых тем о разных -gasms.
   Спазм внизу живота, когда кто-то рядом внезапно ударяется или обжигается.
   Озноб и дрожь во всем теле, когда делаешь что-то гадкое и запретное.
   Краснеть, когда натыкаешься на неудачное выражение в хорошей книге.
   Передергивать плечами, когда глотаешь что-то горькое.
   А как насчет Подпрыгнуть и, кажется, закричать, когда на взлете кто-то хватает твою расслабленно лежащую на подлокотнике руку, пока ты читаешь статью про eargasm? Пальцы у моего соседа слева ледяные и влажные, с жесткими подушечками; его перстни впиваются мне в кожу. Он с изумлением смотрит на собственную левую руку, держащую меня за запястье; одергивает ее, извиняется:
   - Простите, не знаю, что на меня нашло.
   Под щетиной он белый, как простыня. Угораздило меня выбрать место рядом с аэрофобом. Я предлагаю позвать стюардессу, но он отказывается. Его спутник спит, привалившись к стенке, так что помощи ждать неоткуда.
   - Можете держать меня за руку, если вам так спокойнее, - говорю я.
   Еще не хватало ему тут отдать концы. Но он, кажется передумал умирать и смотрит на меня, смущенно улыбаясь. Ему неловко, что взрослый мужчина боится высоты и вот, еще и девушку напугал. Улыбка у него хорошая.
   - Не хотел вас пугать. Меня Милош зовут. А вас?
   - Меня - Франка. Можно на "ты".
   - Летишь по работе?
   Мне хочется сказать, что я лечу в свадебное путешествие - по крайней мере, именно по этой причине королева Виктория подписала мой отпуск. Но что бы там ни говорили об откровениях со случайными попутчиками, лучше не раскрывать все карты.
   - Слава богу, нет. Переночую в Праге и полечу в Мадрид - знаешь, "золотой треугольник", Ретиро, все дела.
   - Есть планы на сегодняшний вечер?
   - Готовиться к завтрашнему перелету.
   - Можно тебя пригласить на наш концерт?
   - Значит, ты всё-таки музыкант, а в чехле - не деньги и не кокаин?
   Он смеется.
   - Всё банально: в чехле, действительно, скрипка. А я действительно музыкант.
   - Что ты играешь?
   - Всего понемножку: и клезмер, и цыганские песни, и medieval, и блюграсс. Но больше всего - ирландскую и бретонскую музыку.
   Меня осеняет: конечно, недаром мне сразу показалось, что я его где-то видела.
   - А можно попросить тебя снять очки?
   Он снимает. Теперь мне легко дорисовать к нему белую рубашку, ослабленный черный галстук и толпу визжащих девиц. Щелкаю пальцами, радуясь, что моя догадка оказалась верной. Попутно отмечаю, что глаза у него тёмно-серые.
   - Ты из "Goll mac Morna", точно?
   - Точно.
   - Я видела ваше выступление весной в Старом городе. Вы очень клёвые.
   - Спасибо.
   Я радуюсь, что он никак не мог меня запомнить и не спросит, что за мужчина был со мной на концерте.
   - Ты придешь? В семь, на Кампе, у Карлова моста.
   - Почему бы и нет.
   Стюардесса предлагает напитки. Я беру томатный сок, Милош - воду без газа. Мы чокаемся бумажными стаканчиками за знакомство.
   - Чем ты занимаешься? - спрашивает Милош. - Только не говори, что работаешь в офисе.
   - Угадал. Именно там я и работаю, поскольку иных талантов не имею.
   - Неужели?
   - Неужели. Я не пою, не танцую и не играю на музыкальных инструментах, даже свистеть не умею. Поэтому занимаюсь контентом, логистикой и тому подобной чепухой.
   - Но есть же что-то, что хорошо получается, помимо работы?
   Разговор сворачивает на тропу намеков и недосказанностей, которая всегда ведет в одном направлении. Мне эта тропа хорошо знакома. Я смотрю Милошу в глаза и слегка улыбаюсь.
   - Что-то есть.
   Он замечает, что я разглядываю его татуировки и вытягивает руки внутренней стороной вверх. На левой надпись "fáilte, sláinte, póg mo thóin", на правой - кельтский узор и кладдахское кольцо на запястье. Я веду пальцем по буквам.
   - Что это значит?
   - Просто строчка из песни, - уклончиво отвечает он. - Обычно девушки спрашивают про сердце на кольце.
   - Не сомневаюсь. А всё-таки как это переводится?
   Милош неохотно признается:
   - "Добро пожаловать, на здоровье, поцелуй меня в жопу".
   Это очень смешно, но я стараюсь сохранить невозмутимый вид.
   - Необычный девиз. Но мне нравится.
   - Я здорово нажрался, когда решил ее набить.
   Последний раз, когда я здорово нажралась, я попросила своего соседа спасти меня, и он решил, что хочет спасать меня до конца своих дней. Мне известно, что такое опрометчивые поступки под влиянием алкоголя, но Милошу в этом я не признаюсь.
   - А что с сердцем на кольце?
   - Оно свободно, - говорит он.
   Я не ожидала другого ответа: музыканты всегда говорят, что их сердце свободно, чтобы любая фанатка могла рассчитывать когда-нибудь его занять. Пусть даже это солист группы, которая играет на Кампе, а не собирает Арену О2. Интересно, из меня получилась бы хорошая групи? В школе я, как и многие, обмирала по юношам с льдистой кожей и черными кудрями, бледные губы прижаты к микрофону и шепчут что-то завораживающее, и девочки визжат, текут и складывают пальцы сердечками. Реальность проще. В реальности кумиры пьют не кровь и вино, а воду без газа; носят олимпийки Fred Perry и страдают аэрофобией. Впрочем, не знаю, обмирает ли кто-нибудь по миннезингерам из "Goll mac Morna".
   - Тебя кто-то встречает? - спрашивает Милош.
   - Нет.
   - Как же так получилось?
   Пожимаю плечами. Это один из тех вопросов, на которые не ответишь однозначно. Почему я лечу одна? Почему меня никто не встречает и не ждет? К этому привела цепочка событий, рассказывать о которых у меня совсем нет желания.
   - Ну, вот так.
   - Любишь быть одна?
   - Один, один, я всегда один, - отшучиваюсь я.
   - Я о тебе позабочусь, - говорит Милош.
   Воу-воу, полегче, герой. Скоро пойдем на посадку, не переломай мне пальцы, когда будешь цепляться за меня. Совсем не обязательно вести себя как сексуальный миллионер из любовного романа. Хотя ты чертовски похож на всех сексуальных миллионеров из всех любовных романов вместе взятых. Чистая кожа, ухоженные руки, белые ровные зубы, которых так хочется коснуться языком, - разве так должны выглядеть уличные музыканты?
   - Не хочешь задержаться здесь на пару дней? - спрашивает он.
   - Нет. Терпеть не могу Прагу. Огромный, забитый туристами Диснейленд - если бы в Диснейленде на каждом шагу были негры-дилеры и проститутки из стран бывшего соцлагеря.
   - Я показал бы тебе другую Прагу.
   - Смилуйся. Само собой, я была за пределами Пражского града и видела и Смихов, и Жижков, и всё остальное. В любом случае, Прага, Берлин, Москва - не те города, куда хочется возвращаться.
   - Нет места лучше дома, правда?
   - Правда.
   Мы вспоминаем оставленный город, перебрасываемся именами и названиями. Когда я упоминаю улицу Освободителей, Милош говорит:
   - Местное Сохо и его сто удовольствий. Я сам оттуда. И как мы не пересеклись раньше?
   - Наверное, пользовались разными удовольствиями.
   Загорается табло "Пристегните ремни", по громкой связи невнятно объявляют посадку. Стюардессы проходят по салону, просят пассажиров открыть шторки и вернуть спинки кресел в вертикальное положение. Мы замолкаем, не сговариваясь, будто неосторожное повышение голоса может привести к катастрофе. Я кладу ладонь на руку Милоша, легко сжимаю ее. Она тёплая, никаких признаков паники, только пульс бьется очень быстро - и у меня почему-то тоже. Самолет снижается, в иллюминаторе видны черепичные крыши домов и зеленые кроны деревьев.
   - Что ты чувствуешь? - спрашивает Милош.
   Как назвать желание, чтобы меня поцеловал сидящий рядом мужчина? Как назвать желание взять эти прекрасные пальцы с загрубевшей кожей на подушечках и погрузить их глубоко в свое влагалище? Об этом не пишут в журналах авиакомпаний. Для этого нет английского названия с окончанием на -gasm.
   - Не знаю, - говорю я. - А ты?
   Если он начнет нести аэрофобный бред об огромной машине, поднимающейся в воздух, которой нельзя доверять, я закричу. Но вместо этого Милош перегибается через разделяющий нас подлокотник и целует меня. У меня перехватывает дыхание, словно наш самолет внезапно ухнул в воздушную дыру. Мы целуемся, пока шасси не касаются земли и с места у окна не слышится сонный голос:
   - Эээ... Милош?
   Мы отрываемся друг от друга. Всё размыто, как во сне. Милош говорит:
   - Франка, это наш перкуссионист Яцек.
   Машу Яцеку через плечо Милоша. Привет, Яцек. До чего некстати ты проснулся.
  
   ***
  
   После воссоединения в зале прилета группа "Goll mac Morna", несмотря на мои протесты, берет меня на поруки. Мы вшестером, мой чемодан, скрипка Милоша и инструменты Яцека занимаем целый микроавтобус. Места достаточно, но Милош тянет меня к себе на колени. Ох уж эта манера столбить территорию и показывать другим самцам: "Аррр, это моя сучка, не подходите к ней" - хотя на меня и так никто не претендует, кроме него. В футболке и джинсах, почти без косметики, я совсем не похожа на объект вожделения.
   По кругу идёт бутылка White horse, каждый делает щедрый глоток, я только мочу губы. Нежную кожу тут же начинает жечь. Я целую горящими губами Милоша, он проходится по ним языком, прикусывает, дразнит. Мы не одни, но кажется, всем плевать на нас: мы могли бы раздеться и заняться сексом прямо в автобусе - никто бы и бровью не повел, все бы так и продолжили трепаться, ржать и распивать виски. Думаю, они привыкли относиться к девицам на одну ночь как к мебели и не берут себе за труд включать их в разговор или запоминать их имена. Меня это устраивает. Их имена мне тоже безразличны.
   От Милоша одуряюще пахнет - тот самый мужской запах, от которого у меня неизбежно разъезжаются коленки. Кажется, я целовала кого-то другого этим утром, но уже не помню кого: меня подхватила и несет новая волна. Я не могу сопротивляться своим желаниям, я теряю себя и с каждым новым любовником становлюсь кем-то другим. Это мой ритуал очищения и возвращения к началу. Не рассказывай мне о своем детстве, о занятиях в музыкальной школе, о девочке, с которой ты лишился невинности; о своих стихах, о планах, о городах, где ты побывал. Когда ты со мной, всё исчезает: моё имя, моё прошлое, вся моя жизнь - я становлюсь безымянным куском плоти. Давай встанем на нулевую отметку и останемся на ней.
   - Чего ты хочешь? - спрашивает Милош.
   Он умеет задавать правильные вопросы. Я выдыхаю в его рот:
   - Всего.
   Всего - и ничего. Я не хочу белого платья, не хочу знакомиться с твоей семьей, просыпаться рядом с тобой или брать твою фамилию. Не хочу даже знать ее. Мне безразлично, зовут ли тебя Милош или, может, у тебя ужасное полное имя: Богумил или Милослав. Но это такие мелочи по сравнению с тем, чего я хочу. Трахая меня, ты должен выебать всех моих демонов. Сможешь?
   Автобус потряхивает на брусчатке, и я подскакиваю на коленях Милоша, он придерживает меня за бёдра, а я обхватываю его шею, чтобы не свалиться.
   - Не бойся, - говорит он. - Я буду крепко тебя держать. Не соскочишь.
   Я не боюсь падать. Самое дурное, что может случиться, - расквашенный нос. Меня куда больше беспокоит то, что моё сердце продолжает колотиться, словно мы по-прежнему сидим в снижающемся самолете. Милош спрашивает:
   - Замерзла? Ты дрожишь.
   Я не замерзла. Тогда какого хуя меня так трясет?
   В отеле он хочет заселиться в один номер со мной, но я отказываюсь.
   - Вдруг ты храпишь?
   Яцек хлопает его по плечу.
   - Еще как храпит! А я - нет. Не хочешь со мной?
   Милош говорит:
   - Он не храпит, зато пердит как слон.
   Эти милые мужские шуточки. Я смеюсь из вежливости, девушка-портье тоже улыбается.
   До концерта еще несколько часов. Милош затаскивает чемодан в мой номер и падает на огромную двуспальную кровать.
   - Иди ко мне.
   - Скоро концерт. Разве ты не должен беречь силы?
   - Игги Поп трахался перед выступлениями.
   - Так то Игги Поп... - многозначительно говорю я. - Лучше сыграй для меня.
   - Вместо того, чтобы трахаться, меня всегда просят сыграть.
   - Но потом-то всё равно трахаешься.
   Он достает скрипку и играет Der Erdbeermund, пропевает несколько строк.
   Я схожу с ума по твоему земляничному рту,
   Я кричу до боли в легких
   О твоем белом теле, о женщина
   У него чистый красивый голос. Игру я не могу оценить - у меня совсем нет слуха - но мне кажется, что играет он хорошо. Я хлопаю в ладоши несколько раз.
   - Ты очень талантливый.
   - Знаешь, о чем песня? - спрашивает Милош.
   - Несложно догадаться.
   Он тянет меня к себе, кладет руку на затылок, пытается поцеловать.
   - Дай мне свой земляничный рот.
   Я упираюсь ладонями в его грудь.
   - Играй на взводе и думай обо мне. Побереги запал.
   - Не волнуйся, запала хватит на всё. - Он целует меня, целует, целует, и я уже готова сдаться, но в дверь стучат.
   Милош отмахивается.
   - К черту всех.
   Я выворачиваюсь из его рук, иду открыть дверь. В номер вваливается "Goll mac Morna". Четверо мужчин в подпитии топочут башмаками и горланят что-то неразборчивое. Яцек говорит мне:
   - Нэнси, нам нужен наш Сид, придется его похитить.
   Я жестом показываю: да, похищай, без проблем - Яцек отвечает дурашливым псевдосредневековым поклоном. Милош говорит:
   - Что вы за суки такие завистливые... - и мне: - В семь, у моста, помнишь?
   - Помню.
   Его утаскивают в коридор, он только успевает махнуть мне рукой. Дверь захлопывается, и я остаюсь одна. Сердце еще колотится, я прижимаю руку к груди. Ну-ну, что еще за херня? Он не первый мужчина, с которым я хочу переспать. И он не первый мужчина, который хочет переспать со мной. Не о чем тут волноваться. Если только дело в том, что он музыкант - они особое сословие среди мужчин, существующее исключительно для того, чтобы служить объектом желания глупых девиц. Но ведь он не Игги Поп. Простой смертный, живет в моем районе, ходит в заведения по соседству; может, даже в те же самые, что и я. Носит Fred Perry. На руке - надпись про жопу. Чем он отличается от того же Стомпера? Я со злостью падаю на кровать. Глупая, глупая, глупая Франка. Можешь стать групи, держать его за руку во время полета или трястись с ним десять часов в поезде до Праги, гладить ему рубашки и повязывать галстук перед выступлением. Что там делают со скрипками? Канифолят смычок? Вот, это тоже будешь делать.
   Я закрываю глаза - спать некогда, я только полежу секундочку, а потом встану... Но как только мои веки опускаются, я засыпаю.
  
   ***
  
   Первая мысль по пробуждении: где я? Голова тяжелая и гулкая, дневной сон не освежает, а только туманит сознание. Я не пила, если не считать глоточка вискаря, но моё ошарашенное состояние до ужаса похоже на похмелье.
   Кровать слишком большая, комната слишком маленькая и безликая. Значит, я в отеле.
   На стене акварели с Пороховой башней и Тынским храмом. Я в Праге.
   Черт! Я подскакиваю на матрасе, он пружинит и подбрасывает меня еще раз. Сколько времени? На моих часах без пяти семь, что вообще-то значит без десяти семь, потому что я всегда ставлю время на пять минут вперед, чтобы не опаздывать. Хотя, конечно, всё равно опаздываю.
   Я срываю с себя одежду, быстро споласкиваюсь под душем. Мыть голову нет времени, приходится стянуть волосы резинкой. Зубы чищу тщательно - для моих планов необходимо свежее дыхание; брызгаю в лицо холодной водой, уничтожая следы сна в душном номере. Мысленно благословляю Душанку за простое платье-тунику из джерси - почти не мятое, и туфли мэри-джейн на толстом невысоком каблуке. Краситься некогда, только обвожу глаза черным карандашом и обозначаю тушью ресницы.
   Отель стоит прямо на Кампе, отзвуки концерта слышны уже на крыльце. Играет "Ev chistr 'ta Laou!" - жаль, что пропускаю, - люблю эту песню. Смотрю на часы: пятнадцать минут восьмого - значит, я опаздываю на десять минут. Ускоряю шаг. Вроде ничего такого в моем опоздании, Милош и не заметит, что меня нет, но мне хочется оказаться на месте как можно скорее.
   Улица "На Кампе" заполнена людьми. Организаторам следовало выбрать площадку побольше. Я была права: разглядеть кого-то в такой толпе - непосильная задача. Милош смотрит поверх голов, когда поет; я не могу встретиться с ним глазами. Не могу даже пробраться ближе к сцене: зрители стоят слишком плотно, первые ряды - стена низкорослых толстых девиц, за ними трясут немытыми волосами обрыганы в полинявших футболках с изображениями разных групп (чаще всего встречается Rammstein); их подруги покачивают бедрами, поднимают вверх руки, выгибаются навстречу волне звука. Приходится довольствоваться местом с краю. Группу почти не видно за лесом поднятых смартфонов и камер. Запись в разрешении 1080p куда ценнее "здесь и сейчас", увиденного собственными глазами. То, что дольше хранится, больше ценится; мимолетным можно пренебречь. Увидеть один раз и не залить на youtube - всё равно, что не увидеть ни разу.
   "Rocky road to Dublin" они играют быстро и жестко, по-панковски. Милош скачет вокруг своей оси, и толпа колышется вверх и вниз, я прыгаю вместе со всеми, хотя это самоубийство - прыгать на каблуках по брусчатке. В центре мошатся бритоголовые юнцы, налетают на первые ряды и отскакивают от них, как каучуковые мячики.
   One two three four JUMP!
   В этот раз на Милоше свободные джинсы и черная рубашка с закатанными до локтей рукавами. Он откладывает скрипку, поднимает руки и хлопает ими над головой. Толпа повторяет за ним, вверх летят сжатые кулаки и сложенные из пальцев "рожки". От него волнами расходится энергия: он кружится, поет, проводит смычком по струнам, и брусчатка загорается под сотнями пляшущих ног. Он не устаёт, запала хватает на всё: толпа аккумулирует его энергию, и ее поток, многократно умноженный, возвращается к музыкантам. Я не могу поверить, что на сцене тот же мужчина, что несколько часов назад держал меня на коленях и был ко мне так близко. Сейчас он недосягаем. Он поливает голову водой из пластиковой бутылки, брызжет на потных толстух в первых рядах, они довольно верещат, принимая крещение, и тянут к нему пухлые короткопалые ладошки.
   Следующая песня - "Totus floreo". Ее предваряет длинный проигрыш на волынке, и когда Милош вступает с первыми строчками, я чувствую, как по моей спине, от затылка до места между лопатками, бегут мурашки - это чистейший, дистиллированный eargasm. Женский визг взрывает улицу, я тоже визжу и подпрыгиваю на месте. Милош улыбается, и визг становится еще громче. Низкое вечернее солнце сочится сквозь пальцы поднятых рук, золотит фасады домов и рисует на них длинные черные тени.
   О, весь я расцветаю, полюбил деву и весь горю
   Новая, новая любовь, от которой я гибну
   Каждая здесь хочет принять на свой счет эти слова и эту сексуальную ухмылочку и то, как он касается своей груди, когда поёт "totus ardeo"; каждая хочет, чтобы он держал не скрипку, а ее, и приближал губы не к микрофону, а к ее губам. И я не исключение, хотя признавать, что я ничем не отличаюсь от визжащих вокруг девиц, очень болезненно для самолюбия. На лице солиста блестят капли пота и воды, пальцы в перстнях сжимают порхающий над струнами смычок. Милош, Милош, Милош, откуда ты вообще взялся такой? Зачем ты так улыбаешься, зачем так двигаешься, зачем заставляешь нас кричать, перекрывая твой голос?
   Новая, новая любовь, от которой я гибну
   Пока толпа переводит дух, Яцек, к радости мужской части аудитории, исполняет соло на бойране. Зрители хлопают в такт, и так же в такт стучат их сердца. Кажется, если Яцек остановится, сотня людей упадет замертво, но когда он останавливается, они только взрываются криками, свистом и аплодисментами.
   - Последняя песня на сегодня, - говорит Милош в микрофон, - "Der Erdbeermund".
   Толпа недовольно воет, слышатся крики: "Давай еще!". Я не могу издать ни звука, мой голос рассыпался по земле и застрял между камнями; я не могу даже пошевелиться. Парочки, обнявшись, раскачиваются под музыку, задевают других плечами; кто-то поднимает горящие зажигалки. Музыка плывет над головами, над Кампой, над Влтавой, она почти осязаема, как сигаретный дым. Милош поет песню от начала до конца, завершает ее долгим скрипичным проигрышем, а я продолжаю стоять на месте, даже когда группа последний раз кланяется и уходит со сцены. Я вижу подъехавший микроавтобус, рабочих, собирающих аппаратуру, медленно рассасывающуюся толпу, но продолжаю неподвижно стоять, словно мои каблуки вросли в брусчатку. Что я теперь должна делать? Я не хочу гулять по городу или оседать в дурацком ресторанчике, где меня всё равно обсчитают, не хочу мелкими шажками пересекать Карлов мост вместе с сотнями туристов, чтобы потом лавировать в плотном потоке людей до самой площади Республики, а может, и еще дальше, не хочу быть среди пьяных малолеток из всех стран мира в "Карловых лазнях".
   Но и стоять одной посреди пустеющей "На Кампе" нелепо. Нахуй всё, я возвращаюсь в номер. Посмотрю кино на планшете и завалюсь спать. Тем более, есть крошечная вероятность, что Милош ждёт меня в отеле, чтобы, как хороший мальчик, отправиться в постель в девять часов. Ведь мир не может состоять из одних только "нет"?
  
   ***
  
   К моему изумлению, "Goll mac Morna" не отрываются на after-party в одном из многочисленных пражских клубов, а попивают дринки в баре отеля. Компанию музыкантам составляют две юные особы в узких джинсах и футболках с портретами группы - не иначе, напечатанными на заказ. У одной особы крашеные рыжие волосы, у другой - черные. Я приветственно поднимаю руку. Милош говорит:
   - Садись к нам.
   - Все места заняты.
   Он улыбается и легко хлопает себя по бедрам.
   - Для тебя - найдется. Садись сюда.
   Милош сидит в середине. Я перешагиваю через вытянутые ноги, приземляюсь к нему на колени. Кажется, моё появление не произвело фурора: лица вокруг заметно кислеют. Нельзя на глазах фанаток - тем более, как оказывается, активных членов пражского фан-клуба группы - сажать на колени какую-то девку, это ясно даже мне. Разговор буксует, я молча ёрзаю на Милоше, обнимая его за шею; все делают вид, что меня не существует, только члену под моей задницей я не безразлична. Даже его хозяин не уделяет мне особого внимания, запустил пальцы в мои волосы и легко поглаживает затылок. Отвожу его руку:
   - Не надо так.
   Правда, блядь, я тебе кошка, что ли? Всё идёт не так, всё бесит. Девицы вспоминают концерты прошлых лет, на которых я не была; показывают фотографии других фанаток с символикой группы. Я единственная здесь не в теме, и я единственная сижу без бухла. Ноги болят от прыжков на брусчатке - удивительно, как туфли остались целы. Если бы не необходимость перелезать через чужие коленки, чтобы выбраться со своего места, я бы поднялась в свой номер. Может быть, предложение потрахаться вообще утратило силу за давностью срока, и я сижу здесь зря. В конце концов, своей очереди ждут члены пражского фан-клуба, а возможно, и братиславского, будапештского и еще бог знает какого. Милош мурлычет себе под нос, одна из фанаток говорит:
   - Не споешь для нас всех?
   На его губах появляется та самая улыбка, которая заставляет женщин чувствовать себя такими особенными. Он продолжает мурлыкать, но чуть громче и разборчивее.
   Зеленые рукава были моей единственной радостью
   Зеленые рукава были моим восторгом
   Зеленые рукава были моим золотым сердцем
   И кто заменит мне леди Зеленые рукава?..
   Платье на мне темно-зеленое, но в полумраке бара кажется черным. Либо у Милоша хорошее зрение, либо просто так совпало.
   - Мы сбежим отсюда, моя леди, - шепчет он мне на ухо.
   Значит, всё-таки зрение. Я стараюсь не напускать на себя уж слишком довольный вид.
   Милош говорит:
   - Был длинный день. Пора собирать игрушки и идти спать.
   Смешно, я узнаю свою манеру выражаться, и мы сразу будто становимся на пятьсот метров ближе.
   Девицы из фан-клуба просят меня снять групповое фото, я делаю несколько снимков на их айфоны. Обе жмутся к Милошу, он приобнимает их, целует в щеки, хотя одна девица поворачивает голову, чтобы поцелуй пришелся в край губ. Не могу ее за это осудить - сама так часто делаю.
   - Чао, чао, - говорят фанатки, долго машут на прощанье и оборачиваются, до последнего надеясь, что кто-нибудь из группы пригласит их в номер. Но рыжая намного симпатичнее, и никто не хочет рушить девичью дружбу и приглашать ее отдельно от брюнетки. Так они вдвоем скрываются за стеклянными автоматическими дверями.
   Я говорю:
   - Отличное выступление. Было очень круто, правда.
   "Goll mac Morna" салютует стаканами - типа спасибо. Милош притягивает меня к себе.
   - Как насчет более ощутимой благодарности? Скажем, у тебя в номере?
   Я уворачиваюсь от его поцелуев, но всё же отвечаю, что это можно устроить.
   Он говорит так, чтобы не услышал никто, кроме меня:
   - Давай устроим, а то у меня уже колом стоит. - И тянет мою ладонь, эдак беспалевно, к своей ширинке. Правда, стоит.
   Я еле стою на ногах от усталости, я абсолютно опустошена после концерта и удивляюсь:
   - Ты двужильный, что ли?
   - Увидишь, - коротко отвечает он.
   Мы скрываемся в лифте. Милош запускает руку мне в вырез платья, я смотрю в зеркало и спрашиваю:
   - Хорошо мы смотримся?
   Он поворачивает меня к зеркалу, сам стоит сзади, продолжая тискать мою грудь, касается губами моего уха и интимно шепчет:
   - По-моему, охуенно.
   По-моему, тоже. Я на каблуках, но он всё равно выше, плотного, мужского телосложения: широкие плечи, руки с выступающими венами - совсем не скрипичные. Молодой, вряд ли намного старше меня, но в углах глаз заметны морщинки, щетина еще добавляет возраста. Он сжимает мою грудь - не грубо, медленно и как-то особенно сладко, так, что я чуть не теряю сознание от этой сладости. Наверное, скоро менструация, иначе с чего бы вдруг такая чувствительность. Только онемение и дрожь во всем теле, когда Милош так близко, никакой менструацией не объяснить. Он стягивает резинку, удерживающую мой хвостик; я встряхиваю головой, и волосы рассыпаются по плечам. Милош поднимает одну прядь, смотрит на свет.
   - А ты, оказывается, рыжая. Как лиса.
   Двери лифта открываются - к счастью, в коридоре никого нет, потому что наша одежда в полном беспорядке. Мы вваливаемся в номер и набрасываемся друг на друга - в буквальном, а не переносном смысле; будто в каждом из нас по огромному магниту, и мы слипаемся противоположными полюсами. Усталости как ни бывало. Я вожусь с пуговицами на рубашке Милоша, он даже не трудится меня раздеть: запускает руки под платье и трахает двумя пальцами правой руки. Я хочу сказать ему делать левой, чтобы было жестче, но не могу заставить себя произнести это вслух. Секс выражается ужасными, невозможными словами, которые можно говорить только в состоянии крайнего возбуждения, и то не всегда.
   Милош сбрасывает рубашку, джинсы, швыряет их на пол, туда же отправляется мое платье. В комнате тепло, но мы всё равно с головой прячемся под одеяло, ныряем в щель между ним и простыней, чтобы там прижиматься друг к другу голой кожей. Наши запахи, пот, слюна - всё смешивается, как в ведьмином котле.
   Милош сверху. Я царапаю его спину, мечусь под ним на мокрых насквозь простянях.
   Я сверху. Он быстро заколачивает член, придерживая меня за бедра.
   Жарко, жарко, еще жарче. Когда становится невыносимо душно, я скидываю одеяло и выпрямляюсь, скачу на Милоше, закинув руки за голову, выгибаюсь так, что кончики волос касаются середины спины; говорю все ужасные и невозможные слова, которые приходят на ум. Это странно и дико, но я... я свободна.
  
   ***
  
   Я больше не обладаю свойствами твёрдой материи, я растекаюсь по кровати, по номеру, по всей Праге, из-за меня уровень воды во Влтаве поднимается до небывало высокой отметки, говнистые чехи плывут сквозь меня по своим делам, экскурсоводы ведут группы, размахивая цветными зонтиками, чтобы никто не потерялся и не захлебнулся. Моих демонов уносит течение, они уплывают в Эльбу, чтобы потом попасть в Северное море. Милош говорит, глядя в потолок:
   - Почему мне кажется, что я давно тебя знаю?
   Я бы сказала, что нихера он не знает, тоже мне, кармический родственник нашелся, но губы тоже превратились в воду и впитались в подушку. Видя, что я не отвечаю, он замолкает. За окном давно стемнело, свет в номере выключен, мы лежим в темноте рядом, но почти не соприкасаемся, если только локтями немного.
   Нужно спать, завтра я вылетаю в Мадрид, но сон не идёт, только какое-то мутное оцепенение, как наркоз, - наверное, я уже сплю, и мне снится, как я мучительно пытаюсь заснуть. Дыхание Милоша становится медленным и глубоким, он поворачивается на бок и перекидывает через мой живот руку в перстнях, ту, на которой кладдахское кольцо. Я чувствую себя завершенной, словно последние кусочки моего разбитого отражения встали на место, и мертвею от этого чувства.
  
   ***
  
   Утро мы провели споря о том, стоит ли мне улетать или остаться в Праге на несколько дней, а потом вернуться домой.
   - Я здесь не останусь, - говорю я. - И с возвращением домой мне тоже лучше повременить.
   О причинах я умалчиваю, несмотря на распросы. Мне не хочется признавать, что дело не в Мартине, не в отголосках свадебного скандала, а в самом Милоше. В ужасном таком блядь отчаянно мучительном блядь физическом влечении[14].
   - Это неважно почему. Так будет лучше.
   - Да ты полна секретов.
   - Еще бы.
   Милош вызывается проводить меня в аэропорт, раз уж я так непреклонна. У нас с собой нет крон, только евро; таксист дерет по завышенному курсу: за эти деньги можно было бы доехать до Луны, не то что до Рузине, - но Милош не спорит, кидает ему пару смятых купюр. Деньги, карточки, телефон, ключи, презервативы, сигареты - всё рассовано по карманам, поэтому купюры удается выудить не сразу. Я не удивилась бы, если бы среди этого хаоса обнаружился горшок с геранью или саксофон. Разглядываю проходящих мимо людей с чемоданами, тележками и скачущими вокруг них детьми и спрашиваю:
   - Ты умеешь играть на саксофоне?
   Милош отрывается от похлопывания себя по карманам - на этот раз в поисках сигарет - и говорит:
   - На саксофоне - нет. Только на скрипке и гитаре.
   Сигареты найдены, зажигалка - в бегах, поэтому я прикуриваю ему от своей. Мы одновременно выпускаем дым через нос, замечаем это, смотрим друг на друга и смеемся. Ближе, еще ближе. Мы делим на двоих одни фразочки, одни привычки, поэтому я должна садиться в самолет как можно скорее и уёбывать отсюда. Потому что иначе я могу остаться.
   Мы набираем полный рот дыма и выдуваем две струйки навстречу друг другу. Они сливаются в одну и исчезают. Пусть всё будет как дым.
   - Отпишись, когда поселишься в отеле, - говорит Милош.
   Он заставил меня добавить его в скайпе. Обещаю себе заблокировать этот контакт, как только окажусь одна. Меня тошнит от мысли о том, чтобы оказаться в списке среди участниц фан-клуба и просто девиц, которых он когда-то трахал.
   Я фыркаю.
   - Не веди себя как моя мама. Не веди себя like you fucking care.
   Он переводит всё в шутку: хватает меня, держа сигарету на отлете за моей спиной; говорит, тыкаясь губами мне в шею:
   - Хочешь брутальности, да? Like I don't fucking care? Как Сид и Нэнси?
   Я отталкиваю его свободной рукой.
   - Как Курт и Кортни.
   Милош затягивается догоревшей почти до фильтра сигаретой.
   - А я не против умереть раньше тебя.
   Позер. Хоть сейчас снимай для GQ. Но почему-то его слова меня неприятно царапают.
   - Я никогда не умру, - говорю я. - А ты - как хочешь.
   Он давит окурок в пепельнице.
   - Я хочу как ты.
   Берет меня за подбородок и целует в губы. И плевал он на то, что прохожие оборачиваются, а кто-то и вовсе остановился и беззастенчиво нас разглядывает. Милош всегда на сцене, где бы ни оказался. Я отстраняюсь и говорю:
   - Привлекаешь папарацци?
   - Просто целую тебя, ангел мой. Когда мы еще увидимся?
   Никогда.
   Ты слишком большое искушение, я должна вырвать сердце, которое не прекращает желать тебя, и отбросить подальше. Беда в том, что желание также отравляет мои глаза, мои губы, язык, пальцы, матку - всё мое тело и, наверное, душу, если она у меня есть.
   У зоны досмотра Милош говорит мне:
   - Береги себя и keep the vampires from your door.
   О, это я могу тебе обещать с полной уверенностью. В Мадриде вампиры меня не достанут. Они чертовски боятся летать, знаешь ли.
  
   ***
  
   Над Германией у меня начинается менструация. Спазмы такие, словно в живот втыкают отвертку и хорошенько ворошат ей внутренности; я зажмуриваюсь и скриплю зубами от боли. Таблетки остались в чемодане, который летит себе в багажном отсеке, а просить стюардессу слишком унизительно. Я страдаю и надеюсь, что страдание меня хоть немного очистит.
   Мадрид встречает меня бесконечными травелаторами Барахаса и жарой. Когда я наконец добираюсь до отеля, я падаю в постель и думаю о том, что больше никогда не встану, буду лежать, пока меня отсюда не вынесут. Не поднимаясь, тянусь за планшетом. В трее висит сообщение от Милоша:
   MILOS LENGYEL: Как долетела? Не устали ангельские крылышки?
   В любой другой день я бы заблокировала его, не дрогнув. Но он поймал меня в минуту слабости и самосожаления. Прежде, чем я успеваю понять, что делаю, на экране появляется ответ:
   FRANKA KOVAC: Долетела. Крылышки болят :( .
   MILOS LENGYEL: Бедный ангелочек.
   Я отшвыриваю планшет на подушку, прижимаю к глазам ладони и с силой провожу ими по лицу. Отходные пути отрезаны. Блокировать кого-то после того, как ответила на его сообщение, да еще и довольно игриво, - лучший способ выставить себя ебанько. Новый спазм заставляет меня тихонько заскулить и свернуться в позу эмбриона. Притягиваю к себе планшет.
   MILOS LENGYEL: Ты в порядке?
   FRANKA KOVAC: Да, надо поспать немного.
   Я выхожу из скайпа, отключаю телефон, хотя обещала Виктории, что буду в зоне доступа весь отпуск. Теперь, когда настала полная цифровая тишина, я вижу ясно: ничего страшного не произошло. Завтра Милош обо мне забудет, через пару месяцев решит почистить список контактов и удалит меня, так и не вспомнив, кто такая Franka Kovac. Я залезаю под одеяло и, окончательно успокоившись, засыпаю.
   В следующие несколько дней сообщений от Милоша нет. Я веду обычную жизнь туристки: сплю до полудня; ближе к вечеру, когда спадает жара, выбираюсь в музеи "золотого треугольника", пью сангрию на Пласа-Майор или просто брожу по Ретиро, разглядывая красивых, как статуя Люцифера, юных скейтбордистов. Мадрид полон солнца и зелени, я вливаюсь в толпу и позволяю ей нести меня по Гран Виа. Сил выбраться из центра у меня нет: события последнего месяца ударили по мне сильнее, чем я могла предположить. Только этим я могу объяснить свое волнение каждый раз, когда вижу новое сообщение в скайпе: сердце начинает усиленно биться, руки - дрожать, и иногда прежде чем развернуть окно, я осушаю бутылочку из мини-бара. Но это всегда Луц или Душанка, или Виктория.
   LUTZ: Как твои дела, милая Франциска? Налаживаешь связи с испанцами?
   FRANKA KOVAC: Какие нафиг связи? :)
   LUTZ: Половые, какие же еще :) .
   FRANKA KOVAC: Не до того было.
   LUTZ: Но теперь всё в порядке?
   FRANKA KOVAC: Намекаешь, чтобы я отправилась на поиски приключений?
   LUTZ: Прямо скажем, настаиваю!
   FRANKA KOVAC: У меня было приключение на прошлой неделе. В Праге.
   LUTZ: Я в высшей степени заинтригован. Выложишь грязные подробности?
   FRANKA KOVAC: С планшета неудобно много печатать. Спрашивай что интересно.
   LUTZ: Ты же знаешь, мне интересно всё, что тебя касается. Как познакомились?
   FRANKA KOVAC: В самолете.
   LUTZ: Чех?
   FRANKA KOVAC: Нет, слава богу. Соотечественник.
   LUTZ: Окей :) . Трахались?
   FRANKA KOVAC: ...
   LUTZ: ???
   FRANKA KOVAC: Ой, ну я же сказала: было приключение :) .
   LUTZ: Откуда у тебя вдруг взялась склонность к эвфемизмам? Скучаю по твоей прямолинейности.
   FRANKA KOVAC: Прилечу и расскажу тебе всё совершенно прямо.
   LUTZ: Взяла обратный билет?
   FRANKA KOVAC: Ага, на понедельник. Душанка написала, что дома тихо, о Мартине ничего не слышно.
   LUTZ: Забудь о нем. Это давно в прошлом.
   FRANKA KOVAC: Хорошо бы, если так.
   LUTZ: Веселись за нас, грешных.
   Бог свидетель, я не собиралась искать никаких приключений. Всё, чего я хотела, - устроиться в тени на скамейке у фонтана Аполлона и перечитывать "Женщин" Буковски. Я отвечаю праздным мужчинам, что подсаживаются ко мне и пытаются заговорить, "no entiendo"[15]; не позволяю трогать себя, не разговариваю с незнакомцами и не подпускаю вампиров к своей двери. Но субботним утром меня будит сообщение Виктории, и моя ставшая за пять дней размеренной и складной жизнь снова идёт по пизде.
   FERRISWHEEL: Я назначила тебе на сегодня встречу с Диего Руисом.
   FRANKA KOVAC: Что, прости? О_О
   FERRISWHEEL: Франка, это важно. И срочно. Невероятная удача, что ты сейчас в Мадриде, - как раз нужно решить несколько вопросов по поставкам.
   FRANKA KOVAC: Как я понимаю, выбора у меня нет :( .
   FERRISWHEEL: Умница, правильно понимаешь. Вы ужинаете в ресторане Galleon, это рядом с Ретиро. Будь там в шесть и не опаздывай. Я выслала тебе документы, которые могут понадобиться.
   Спорить бессмысленно: если мне нравится работать в "Чертовом колесе" (а мне нравится), я должна встретиться с Диего. Я натягиваю черное платье-футляр, убираю волосы в узел и надеюсь на то, что дело ограничится вопросами по поставкам.
   Но потом вспоминаю глубокие резкие удары и голос, произносящий по-английски с акцентом: "Ты. Будешь. Просить. Сделать так. Еще" - и мои надежды рассыпаются в труху. Мы не сможем делать вид, что мы только деловые партнеры и не было сумасшедшей пьяной ночи и его жеста: "Ты и я - окей?" - и моего ответа, и стонов на соседней кровати, и похмельного утра, когда он предложил мне свою фамилию и десяток биркин впридачу.
   В скайпе онлайн Луц и Милош. Я тщательно целюсь пальцем в имя первого: не хочу еще раз написать контакту на М вместо соседнего на Л.
   FRANKA KOVAC: Виктория заставляет меня встретиться с Диего. Ну, ты помнишь Диего.
   Луц отвечает молниеносно.
   LUTZ: Два раза с одним партнером - это почти брак, но на отдыхе можно.
   FRANKA KOVAC: Я не хочу с ним спать.
   LUTZ: В чем дело? Мне казалось, в прошлый раз ты осталась довольна.
   FRANKA KOVAC: Довольна, но... сейчас мне это не нужно.
   LUTZ: Почему?
   FRANKA KOVAC: Не знаю. Просто не хочу.
   LUTZ: Ты о чем-то недоговариваешь. Что-то случилось?
   FRANKA KOVAC: Ничего.
   LUTZ: Ты ведешь себя, как телки, о которых рассказывают в стенд-апах. "- Что случилось? - Ничего. - Почему ты плачешь? - Просто так". Как я могу помочь тебе, если нихуя не понимаю?
   FRANKA KOVAC: Мне надоело. Ничего не хочу. Хочу просто побыть одна, сама в себе - и больше никого.
   LUTZ: И никакого двойного дна?
   Обычно меня радовало, что он понимает меня почти без слов, но сейчас его проницательность бесит. Зачем он задает эти вопросы? Что он хочет услышать? Неужели не понимает, что ведет себя как ребенок, достающий родителей бесконечными "почему"? И я раздражаюсь собственному невежеству: какая, в конце концов разница, почему небо голубое, трава - зеленая, и есть ли в моем нежелании трахаться с Диего какая-то подоплека?
   FRANKA KOVAC: Абсолютно никакого.
   LUTZ: Тогда обсуди с ним всё, что нужно по работе; поешь, выпей за его счет, поблагодари и уходи.
   Хорошо бы, всё было так просто. Может быть, у него появилась девушка из местных, длинноволосая брюнетка на мотороллере, и Диего самому неловко вспоминать, как он кутил в далеком восточноевропейском городе.
   Я смотрю на себя в зеркало, выпрямляю спину и задираю подбородок. Мы современные деловые люди, нам совершенно необязательно трахаться друг с другом.
  
   ***
  
   Когда я появляюсь в ресторане "Galleon", Диего уже ждёт меня. Должна признать, что он выбрал место хоть и мрачноватое, но с шиком. Бело-серо-черный интерьер, весь состоящий из прямых линий и таких же углов, стены облицованы декоративными белыми кирпичами, даже салфетки выполнены в черно-белой гамме. Публика - в основном, бизнесмены в белых рубашках; пиджаки висят на спинках стульев, хотя кондиционер работает отлично. Хостес провожает меня к столику, сеньор Руис встает и отодвигает мне стул. Как всегда, безупречные манеры. Я сажусь и смотрю на Диего снизу вверх. Мне нравится его стиль: простые чиносы со стрелками, рубашка в тонкую полоску с закатанными рукавами - никаких клоунско-хипстерских элементов, вроде жилетки, бабочки или красных носков. Сегодня он чисто выбрит, темные волосы зачесаны назад, на запястье - только часы на кожаном ремешке. И весь он как произведение новейшего минималистичного искусства - вешай на стену и наслаждайся, гости будут в восторге, хоть его совершенство давно не вызывает в тебе никаких чувств.
   - Прекрасно выглядишь, - говорит Диего.
   - Ты тоже. - Я достаю папку с документами Виктории. - Перейдем к делу?
   Он ласково улыбается, кладет ладонь на мою руку. Я вздрагиваю от его прикосновения. Это не дело, мне нужно держать себя в руках.
   - Дела подождут. Сначала закажем вино, поговорим, а потом займемся делами.
   Слово "дела" в его устах звучит двусмысленно. Я разворачиваю пухлое меню в черной кожаной обложке, прячусь за ним, как за стеной. Диего забирает меню, кладет его на стол.
   - Что с тобой? Не суетись, расслабься. Я тебя не съем. Какое вино ты хочешь?
   - Любое на твой вкус. Неважно.
   - Может быть, чего-нибудь покрепче? Ты сама не своя.
   Соблазн напиться велик, но на этот раз я предпочитаю сохранить ясную голову.
   - Вина будет достаточно.
   Диего делает заказ, официант забирает меню, и мне больше не за чем прятаться, я беру салфетку и кручу ее в руках, отрывая мелкие клочки. Надо бы спросить, как поживает его брат, но учитывая тот факт, что в прошлый раз он трахал меня на глазах Диего, этот вопрос может быть понят превратно. Впрочем, как и всё прочее, что я могу сказать.
   - Ты давно в Мадриде?
   - Почти неделю.
   Он возмущен.
   - И не позвонила мне. Ты здесь не одна?
   - Одна. Просто не хотела тебя беспокоить.
   - Я рад, что мы встретились. И оставь в покое эту салфетку.
   Я скатываю черные клочки в шарик и кидаю в пепельницу. Диего берет меня за руки, обхватывает пальцами запястья, как будто заключает в наручники.
   - Все в порядке?
   А глаза у него всё-таки охуенные, я замираю под их взглядом, как загипнотизированный кролик. Киваю: да, да, всё отлично. Я всё та же Франка, что и три месяца назад; я нисколько не изменилась, во мне не происходит никаких необъяснимых процессов.
   - Может быть, у тебя кто-то появился?
   - Нет. - Я отвечаю слишком быстро, и Диего недовольно морщится.
   - Темнишь...
   - Правда, никого нет.
   Тут я не вру. В конце концов, что значит "кто-то появился"? Словно любовники - загадочные фигуры в длинных тренчах и шляпах, возникающие на темных, дождливых улицах наших судеб, чтобы потом исчезнуть так же внезапно и таинственно, как появились. А если кто-то в этом мире выдувает дым через нос и велит мне не подпускать вампиров к своей двери, это еще нихера не значит.
   - И если я тебя поцелую, ты не будешь против? - спрашивает Диего, понизив голос.
   Я говорю: "Нет" - и сама не знаю, то ли отказываю ему, то ли сообщаю, что не против поцелуя. Меня спасает появление официанта, он предлагает Диего продегустировать вино, но тот лишь нетерпеливо отмахивается: нет, не нужно. Я гоняю бокал по белоснежной скатерти, разглядываю плещущуюся внутри жидкость, только бы не смотреть в гипнотические зеленые очи напротив.
   - А если бы я пригласил тебя к себе домой, ты бы поехала? Скажи, bruja, поехала бы?
   "- Любишь, когда с тобой по-жесткому, bruja? - Люблю... по-разному люблю...".
   У меня перехватывает горло, я пытаюсь смягчить его вином, но от терпкого тинто становится только хуже.
   - Не знаю, - сдавленно говорю я. - Не думаю, что нам стоит это делать. Как говорит мой друг, два раза с одним партнером - это почти брак.
   - Твой друг - идиот.
   Я открываю папку.
   - Нам нужно решить вопросы по поставкам.
   Диего делает глоток вина, не прекращая сверлить меня взглядом.
   - Ладно. Я не собираюсь тебя уговаривать. Может быть, в прошлый раз всё было настолько ужасно, что ты не хочешь об этом вспоминать, и только необходимость решить вопросы по поставкам привела тебя на встречу со мной.
   - Дело не в этом.
   - А в чем?
   - Ты правда хочешь знать?
   - Конечно, хочу.
   - Тогда слушай. На прошлой неделе я сбежала с собственной свадьбы и до сих пор не могу прийти в себя. Был полный зал гостей, вся родня жениха: его мамаша-ведьма, бабки, тётки, братья и хуй знает кто еще, а я вышла вроде как покурить, подобрала кринолин блядского торта, который был на мне, и сбежала. Представь, подходит наша очередь на регистрацию, все гости высыпают на улицу, а невесты нигде нет, невеста прыгнула в тачку и съебалась в неизвестном направлении. После такого новые приключения нужны мне как дыра в голове.
   Он поднимает бровь, задумчиво крутит бокал в длинных пальцах.
   - Тебе удалось меня удивить. Когда мы были вместе, ты уже планировала свадьбу?
   - Тогда я была одна. А потом всё как-то стремительно получилось...
   - Любовь с первого взгляда?
   - Нет... Любовь с первого взгляда - это совсем другое.
   - Ты поэтому сбежала? Влюбилась в кого-то другого?
   - Я сделала это не ради кого-то, а ради себя. Дело не в Мартине, не в каком-то третьем лице, дело только во мне. Я почувствовала, что теряю свою жизнь, и испугалась. И сделала очень больно человеку, который ни в чем не был виноват.
   - Значит, ты самодостаточная одинокая женщина, которой не нужен никто, кроме нее самой. Для которой люди - лишь переменные.
   Это звучит жестоко и неприятно. Но по сути он прав. Все они - лишь переменные. Серхио, Диего, Стомпер, Мартин, Милош. Просто калейдоскоп имён, лиц, прикосновений; через несколько лет я о них и не вспомню. Я говорю Диего:
   - Да, вроде того.
   Он тянется к документам.
   - Тогда нам, действительно, лучше заняться делами.
  
   ***
  
   Когда все рабочие вопросы решены, Диего приглашает меня прогуляться по Ретиро.
   - Не бойся, я не собираюсь трахать тебя на скамейке, - говорит он, видя, что я колеблюсь.
   - Ты предпочитаешь кровать. Я помню. И стены в ванной.
   Он ухмыляется.
   - Тогда почему бы нам в честь этих прекрасных воспоминаний не пройтись по парку? Я отвезу тебя в гостиницу до темноты.
   Мне кажется, в этом и правда нет ничего дурного.
   К вечеру жара спала и по улицам гуляет приятный ветерок. Диего держит меня за руку, и мы вполне можем сойти за одну из многочисленных влюбленных пар. Он замечает:
   - Сто лет не ходил с девушкой за руку.
   - Сто лет - это сколько в земном летоисчислении?
   - Это... года три.
   - У тебя три года не было постоянной девушки?
   - Выходит, так.
   - И в чем же дело? Не можешь выбрать? Не можешь забыть бывшую?
   - Всё вместе. Если бы ты тогда согласилась, у нас могло бы что-то получиться.
   - Не говори, что влюбился в меня.
   - Мне нравятся сложные женщины.
   - Как твоя бывшая?
   - Моя бывшая была сукой. И наверное, остается ей до сих пор.
   Я иду по бордюру, ставя ноги по прямой линии; Диего поддерживает меня за руку. Так мы одного роста, я даже чуть выше. Могу смотреть на него сверху вниз.
   - Почему вы расстались?
   - Потому что она была сукой. По-твоему, этого недостаточно?
   - Если тебе нравятся сложные женщины, то недостаточно.
   - Ну, если ты ожидаешь услышать какую-то трагическую историю, вынужден тебя разочаровать. Просто однажды мы пришли к тому, что нам не о чем разговаривать, секс друг с другом больше не доставляет удовольствия и нас ничего не связывает. Она хотела быть центром моей жизни...
   Я перебиваю:
   - ... а ты хотел, чтобы она болталась на орбите и терпеливо ждала, когда ты включишь гравитацию. Мне это знакомо. Наверное, мой бывший тоже сейчас рассказывает какой-нибудь случайной бляди, что я была сукой.
   Диего выпускает мою руку, подхватывает меня за талию и стягивает с бордюра. Я стою перед ним, вытянув руки по швам и глядя ему в глаза, - в этот раз он без очков, хотя вечернее солнце достаточно яркое.
   - Значит, ты думаешь, что для меня ты - случайная блядь?
   - Ради бога, не пытайся убедить меня в обратном. Почему мужчины говорят то, что, как они думают, от них хотят услышать? "Ты не блядь, я не просто хочу тебя трахнуть, ты - особенная; мне кажется, я давно тебя знаю". Зачем вы всё запутываете?
   Он отпускает меня. Мне уже не хочется залезать на бордюр, и я просто иду рядом.
   - Когда у тебя последний раз был секс? - спрашивает Диего.
   - Какое это имеет значение?
   - Просто спрашиваю.
   - В прошлое воскресенье.
   - С твоим женихом?
   - Нет. Ты всё еще хочешь убедить меня в том, что я не блядь?
   - Решение за тобой. И тебе понравилось?
   Я вспоминаю ночь с Милошем. Жарко, жарко, еще жарче. Смотрю на носки своих туфель, чудом оставшихся в живых после концерта в Праге.
   - Да, - говорю еле слышно.
   Мы идём по безлюдной тропинке, кусты и деревья вокруг образуют густую тень. Диего останавливается, преграждает мне путь, заглядывает в глаза.
   - Подожди... блядь, ты же... ты влюбилась в него. В того, кто тебя трахал. Скажи это. Скажи, что ты любишь его.
   - Никого я не люблю! - Я пытаюсь шагнуть в сторону, но Диего удерживает меня.
   - Ведь поэтому ты не хочешь спать со мной, верно?
   - Нет, не верно. Пусти меня.
   Он отступает, поднимает руки ладонями вверх.
   - Ты свободна. По крайней мере, от меня. По поводу остального я не уверен.
   Сейчас он похож на Серхио, только ему достаточно просто смотреть на меня с легкой ухмылочкой, чтобы я чувствовала, как мое горло зажимает сильная рука, и немела, задыхалась, умирала, не переставая кончать всё это время.
   - Значит, переменные? - говорит он с издёвкой. - Вокруг восхитительной постоянной Франки?
   Стыд поднимается волной от кончиков пальцев на ногах до самой макушки, сжигает кожу, сворачивает кровь, живьем запекает сердце и лёгкие. Словно меня поймали на мелкой магазинной краже и на глазах всего торгового зала вытряхивают из сумки неоплаченные жвачки, шоколадки и глазированные сырки.
   - И кто он? Наверное, он очень особенный парень, если покорил твоё сердце. Или, может, это была девушка?
   Я отрицательно мотаю головой. У меня нет сил говорить, я с трудом выдавливаю:
   - Всё совсем не так...
   Он смеется.
   - Я не убежден, извини. У тебя есть аргументы посерьезнее?
   - Смотри. - Я опускаюсь на колени и тянусь к ремню Диего, пытаюсь расстегнуть пряжку.
   Мне плевать на всех вас, я могу выебать любого и забыть о нем, вы можете все сдохнуть одновременно, клянусь, мне плевать, I don't fucking care. Доставай свой горбатый хер и выеби меня; может быть, это убедит тебя, что мне никто не нужен, что течение уносит всех, они проплывают мимо меня вместе с использованными гондонами, пластиковыми пакетами и дохлыми рыбами.
   Диего отталкивает мою руку, я теряю опору и падаю на утоптанную землю. Он помогает мне подняться, отряхивает платье от пыли. Кабальеро всегда кабальеро. Я тяжело дышу, словно только что выбралась из драки.
   - Теперь... теперь ты убежден?
   Он качает головой, на губах гуляет саркастическая улыбочка.
   - Почему ты сама себе в этом не признаешься? Для тебя так важно не повторять секс с одним и тем же мужчиной два раза?
   Я растираю холодные пальцы, пытаясь унять разыгравшееся сердцебиение.
   - Потому что все, кого ты любишь, уходят. Потому что любовь вырождается в привычку, а потом в презрение. Потому что любить - только рвать сердце понапрасну.
   - Ты сумасшедшая.
   - Хочешь сказать "идиотка"? Ты сам три года трахал разных баб и менялся ими с братом. Для тебя женщины - как фантики.
   - Ладно, признаем, что оба хороши. И именно поэтому мы могли бы быть вместе.
   - Я не хочу быть на твоей орбите.
   - Я буду на твоей.
   - Отвези меня в гостиницу.
   - Только если сделаешь две вещи для меня.
   Я фыркаю. В любом случае, я могу доехать на метро. Диего продолжает:
   - Во-первых, поцелуй меня.
   Что ж, это можно устроить. Я обнимаю его за шею и прижимаюсь губами к его губам. От него пахнет одеколоном. Он закрывает глаза, я не закрываю и вижу, как дрожат густые черные ресницы, которым позавидовала бы и женщина. Красивый. Мог бы стать моим. Что, блядь, со мной не так?
   Мы неохотно прерываем поцелуй, продолжая касаться друг друга губами, легко, как прикосновение ветерка. Я спрашиваю:
   - Что за вторая вещь?
   Диего говорит:
   - Скажи, ты позволила бы своей подруге трахнуть мужчину, в которого влюблена?
   Я резко отступаю назад и чуть снова не падаю, Диего удерживает меня за руку, я гневно вырываюсь.
   - Дать бы тебе по морде...
   Он кривит губы в усмешке.
   - Ну, дай.
   Я пожимаю плечами. Не могу. Я никогда всерьез не дралась, даже пощечин не отвешивала, хотя, видит бог, некоторые этого заслуживали.
   - Так ты ответишь? - допытывается Диего.
   Я говорю:
   - Да. Позволила бы. Конечно. Никаких проблем.
   Хотя знаю, что лгу.
  
   ***
  
   Когда мы приезжаем в отель, на улице уже совсем темно. Диего выходит из машины, открывает мне дверь, подает руку.
   - Я увижу тебя еще? - спрашивает он.
   - Quizás, quizás, quizás... - говорю я.
   Диего улыбается.
   - Ловлю на слове, mija. И продожай учить испанский, у тебя хорошо получается.
   Он целует меня в губы, просто легко касается их, говорит "adios", садится в машину и уезжает, оставляя меня в одиночестве на тротуаре перед отелем.
   Я поднимаюсь в темный номер, засовываю карточку-ключ в приемник, чтобы зажечь свет. Здесь очень тихо, прямо как у меня в голове. Я сажусь на край кровати, включаю планшет. У меня записан третий сезон "American horror story", пожалуй, это лучший способ заглушить эту мучительную тишину. В трее висит сообщение от Милоша:
   MILOS LENGYEL: Cómo estás? Ты еще в Мадриде?
   Встреча с Диего так меня вымотала, что у меня нет сил удивляться или нервничать. Милош онлайн, можно ответить.
   FRANKA KOVAC: Пока да.
   MILOS LENGYEL: Но ведь ты планируешь вернуться, правда?
   FRANKA KOVAC: Наверное.
   MILOS LENGYEL: Мы могли бы выпить кофе.
   Набираю: Зачем? - и тут же жму backspace. "Зачем" что? "Зачем ты пишешь мне, ведь мы просто трахнулись один раз, а вокруг достаточно желающих залезть тебе в штаны?" или "Зачем пить кофе, он плохо действует на сердечно-сосудистую систему?". Выпить кофе - самое банальное предложение, которое можно придумать, для этого не нужна причина и глупо о ней спрашивать.
   FRANKA KOVAC: Могли бы.
   MILOS LENGYEL: Включи камеру.
   А вот это интересная просьба.
   FRANKA KOVAC: Зачем?
   MILOS LENGYEL: Хочу тебя увидеть.
   Я бросаю взгляд в зеркало. Под глазами темные круги, но в целом, выгляжу нормально. Залезаю на кровать, прислоняюсь к спинке, ставлю планшет на колени и включаю камеру. Почему-то вебка всем придает блядский вид. Она ловит нас в интимный момент, когда мы всматриваемся в ее глазок, спрашивая: ты здесь? здесь? На лице глубокие тени, волосы растрёпаны, ключицы неприлично торчат под кожей. Героиновый шик.
   Милош, судя по расслабленной позе, полулежит на кровати, опершись плечами на белую крашеную стену. На нем черная футболка без рисунков и надписей, насколько позволяет видеть окошко скайпа. В пальцах дымится сигарета.
   - Привет. - Звук выставлен слишком громко, и голос Милоша оглушительно раскатывается по номеру.
   - Привет.
   - Отлично выглядишь.
   - Спасибо.
   - Хорошо проводишь время?
   - Неплохо. Ты уже дома?
   - Да. Подожди, я покажу тебе свою спальню.
   Он поворачивает камеру. Типичное холостяцкое жилище: белые стены, кровать на пол-комнаты, стеллаж, забитый книгами, дисками и прочим барахлом; над стеллажом подвешены несколько гитар. На стуле гора скомканной одежды. Милош опускает камеру и надавливает пальцами на матрас.
   - Обрати внимание на постель. Очень мягкая.
   - Наверное, твои подруги от нее в восторге.
   Милош напускает на себя очень серьезный вид.
   - Я не привожу женщин в своё логово. Клянусь. Ты будешь первой.
   Я фыркаю.
   - Да конечно. Как прошел полет?
   Он затягивается и выпускает дым из ноздрей.
   - Я ехал на поезде.
   Десять часов в поезде. Никогда не пойму аэрофобов. Милош продолжает:
   - Ведь ты уехала и некому было держать меня за руку.
   Почему ты ведешь себя так, словно я что-то для тебя значу? Я накручиваю волосы на палец и легко тяну. Мне нечего сказать. Совсем недавно я стояла на коленях перед другим мужчиной, чтобы доказать, что ничего к тебе не чувствую. Я думала, что могу обмануть всех, но на самом деле, мне не удается обмануть даже саму себя.
   - Тебе удобно в платье? - спрашивает Милош. - Не хочешь его снять?
   - Хочешь, чтобы я его сняла? А что мне за это будет?
   Он улыбается.
   - Могу тоже раздеться.
   - Нет, так не интересно. Чего я у тебя не видела?
   - Ладно, я знаю, что тебе должно понравиться. Подожди секунду.
   Милош перекладывает планшет на кровать и исчезает с экрана, видно только постельное белье с абстрактным скандинавским узором и кусок стены. Изображение дрожит, Милош загораживает собой камеру, куда-то ее переносит - похоже, на стул, заваленный одеждой. Садится на кровать, давит бычок в пепельнице и берет гитару. Я говорю:
   - Значит, ты так заставляешь женщин раздеваться?
   - Ага.
   Он перебирает струны, льется мелодия "Der Erdbeermund", хрустальная и деликатная, как у Subway to Sally. Я хочу закрыть глаза и отдаться ей, но вместо этого не спускаю взгляда с Милоша. Он не смотрит в камеру, уставленную единственным глазом в его эффектный профиль; мне кажется, он позирует даже сейчас, передо мной. От музыки и его голоса я впадаю в странную мечтательность, словно я заснула и мне снится очень хороший сон.
   Я схожу с ума по твоему земляничному рту,
   Я кричу до боли в легких
   О твоем белом теле, о женщина
   Последние аккорды затихли, и наступила тишина. Я отставляю планшет в сторону, завожу руки за спину и расстегиваю молнию сзади. Платье падает с плеч, я стягиваю его окончательно и возвращаю планшет на колени. Милош говорит:
   - Дальше.
   Не могу понять, он серьезно или прикалывается. Но мне почему-то становится жарко. Я напускаю на себя невозмутимый вид.
   - Купи себе журнал.
   - Я могу еще что-нибудь сыграть. Что ты хочешь?
   - Милош... ты никогда не видел голых женщин?
   - Я хочу увидеть голой тебя.
   Я отвожу взгляд от камеры и со смехом качаю головой. Тоже немного позирую.
   - Сколько тебе лет? Тринадцать?
   - Да, наверное, мне снова тринадцать. Я не могу перестать думать о тебе. Хочу твои губы, твои ноги, твою пизду. Ты снишься мне каждую ночь с тех пор, как мы встретились, и я просыпаюсь с таким стояком, что потолок можно пробить. Недавно настолько реально снилось, как я тебя качал; я проснулся и не мог понять, почему тебя нет рядом.
   Мои руки и бедра покрываются гусиной кожей. Хорошо, что камера этого не передает и я могу продолжать язвить и делать вид, что меня не проймешь дешевыми откровениями в стиле Хэнка Чинаски.
   - В твоем возрасте это нормально. Если сохранишь утренний стояк до восьмидесяти, сможешь хвастаться. Ладно, я отключаюсь. Спокойной ночи, Милош.
   Он протестует. Я расстегиваю бюстгальтер, скидываю бретельки и, придерживая чашечки на груди, отключаю скайп. Как будто мне самой тринадцать лет, и я корчу из себя соблазнительницу из фильма категории B. Я встаю, чтобы достать из чемодана пижаму, и замечаю своё отражение в зеркале. У него невыносимо глупый и довольный вид.
  
   ***
  
   Душанка встречает меня в аэропорту. Когда я вижу ее тонкую фигурку в полосатой блузке и узких джинсах, я понимаю, как страшно мне не хватало моей девочки. Мы падаем друг другу в объятья, отрываемся и замираем, продолжая держаться за руки.
   - Не верится, что снова тебя вижу, - говорит она. - Мне кажется, ты какая-то другая.
   - Просто загорела. В Мадриде жуткая жара. Но местные ходят в сапогах и куртках.
   - Ну, правильно, если купили, надо носить, - смеется Душанка. - Такси ждет. Расскажешь по дороге, что нового.
   - О Мартине ничего не слышно?
   - Нет. Он съехал в день свадьбы... в день, когда должна была быть свадьба. И с тех пор не появлялся.
   - Ясно, - мрачно говорю я. - Это к лучшему.
   - Не грызи себя. Прошлого не вернешь.
   - И это тоже к лучшему.
   Таксист закидывает мой чемодан в багажник. Мы с Душанкой устраиваемся на заднем сиденье.
   - Как у вас со Стомпером?
   Она пожимает плечами.
   - Никак. Мы просто выпили кофе.
   - Ты его не трахнула?
   - Боже, нет!
   - Ну и зря. Он хорош.
   - Франка, это не прием у гинеколога, это секс. Любовников не передают подругам по рекомендации.
   - А следовало бы. Это не дело - подпускать абы кого к самому дорогому.
   - Тогда извини, мне некого тебе посоветовать. Всю неделю я провела в пошлейшем воздержании.
   - Не беда. - На моем лице появляется та самая глупая и довольная улыбка, которая выдает меня с головой.
   Душанка оживляется, накрывает мою руку своей.
   - Рассказывай. Я хочу знать всё в мельчайших подробностях.
   - Да нечего рассказывать, - скромничаю я.
   - Не забывай, я тебя знаю, как облупленную. Кто он?
   - Музыкант.
   - Да ну! Известный?
   - Еще какой. Имя такое, эээ, черт, как же его, Билли или Вилли? Вилли Вало?
   - "Вилле", балда! Я с тобой серьезно. Кто он?
   - Если я скажу "Goll mac Morna", что тебе это даст?
   - Что он шотландец. Голл МакМорна из клана МакМорна.
   - Это название группы, дурочка. А его зовут Милош.
   - Не так оригинально как "Голл", но тоже неплохо. Другого конца света не будет,
   другого конца света не будет, - декламирует Душанка.
   - У Чеслава Милоша "Милош" - фамилия.
   - Да без разницы. И как же вы познакомились?
   - В самолете, когда летели до Праги.
   - Так он чех?
   - Нет. Из местных. Живет где-то у нас на Освободителей.
   - Супер. Не надо далеко ездить.
   - По-хорошему, вообще не надо к нему ездить. Я и так выжила Мартина из района, скоро здесь не останется ни одного мужчины.
   Душанка становится серьезной.
   - Ты же не повторишь с ним то же, что с Мартином?
   - Я не знаю. Когда мы с Мартином были вместе, я не планировала унижать его перед всеми родственниками и друзьями, однако так и вышло. Я не хочу Милошу ничего дурного, но... - Развожу руками, вкладывая в этот жест все варианты продолжения фразы: "... но боюсь снова наломать дров", "... но ты же знаешь, я полное говно" и даже "... но так или иначе всё кончится хуёво".
   Она берет мою ладонь, смотрит прямо в глаза.
   - Если тебе понадобится совет... или помощь... что угодно, я всегда готова. Ты знаешь.
   Я улыбаюсь, сжимаю ее пальцы с тонкими колечками белого золота.
   - Да, душа моя. Знаю.
  
   ***
  
   Мы с Душанкой скидываем туфли и залезаем на мою кровать. Я показываю фотографии на планшете: розарий в Ретиро, фонтаны, красивые таблички с названиями улиц, тенистые алеи и садовые лабиринты - обычный девичий туристический набор.
   - Ты с вертолета, что ли, снимала? - спрашивает Душанка, показывая на карточку с отелем "Медиодиа".
   - Из лифта. Видишь, с краю фотографии соседняя кабина?
   Прямо под моим пальцем, указывающим на край фотографии, всплывает сообщение.
   MILOS LENGYEL: Мадрид похож на фильмы Альмодовара?
   Душанка говорит:
   - Хороший подкат. Мне свалить?
   - Оставайся. Будешь мне подсказывать.
   FRANKA KOVAC: Я узнала только виадук Байлен.
   MILOS LENGYEL: Покажи мне вид из окна.
   - Ты не сказала ему, что сегодня прилетаешь домой? - спрашивает Душанка.
   - Нет.
   Я до сих пор не уверена, что Милошу нужно это знать. Его трудно держать на расстоянии, но и дать ему подойти к себе достаточно близко я не могу. Я встаю с кровати и сажусь на подоконник. Душанка с кровати наблюдает за моими манипуляциями.
   FRANKA KOVAC: Готов?
   MILOS LENGYEL: Всегда.
   Я включаю камеру и направляю ее на улицу Освободителей. Она не слишком отличается от любой другой улицы в богемном районе любого другого города: секонды, азиатские рестораны, длинноволосые девицы в огромных очках, подростки в конверсах со стаканами из Старбакса, плотный поток сверкающих на солнце машин и гремящие трамваи - всё как в Берлине или Мадриде, или Будапеште. Милош говорит:
   - Не знал, что Альмодовар снимал Мадрид на нашей улице. Давно прилетела?
   - Сегодня утром.
   - Я сейчас приеду.
   Я в панике смотрю на Душанку. Она быстро-быстро кивает и поднимает вверх два больших пальца: круто, пусть приезжает.
   - Даже адрес можешь не говорить, - продолжает Милош. - Я знаю этот дом.
   - И как ты меня найдешь? Тут пять подъездов и девять этажей.
   - По запаху земляники.
   Душанка складывает пальцами сердечко и делает умиленную гримаску. Произносит одними губами: "Так мило!".
   - На кого ты смотришь? - спрашивает Милош. - Ты не одна?
   - Нет. У меня тут целая футбольная команда.
   - Да наплевать. Я всё равно приеду.
   - Герой, - говорю я. - Это всего лишь моя соседка.
   Я перехожу на кровать, сажусь рядом с Душанкой, чтобы она попала в кадр. Она машет рукой и улыбается, показывая белоснежные зубки.
   - Привет, Милош. Ты играешь так же хорошо, как выглядишь?
   - Эй, я вообще-то здесь, - говорю я.
   - Пусть Франка тебе скажет, - отвечает Милош одновременно со мной.
   - Он играет лучше, чем выглядит. И прекрати скалиться.
   - Милош, она ревнует!
   - Пфф, я не ревную! - Я возвращаюсь на подоконник, подальше от покатывающейся со смеху Душанки.
   Милош говорит:
   - Скажи мне номер квартиры.
   - Найди меня по запаху, если сможешь.
   - Сто тридцать первая, - кричит Душанка.
   Он стягивает футболку, словно не знает, что камера включена и я смотрю на него. Звезда реалити-шоу, блядь.
   - Буду через пятнадцать минут. - И отключает скайп.
   - Пиздец, - резюмирую я.
   - И что ты сидишь? У тебя пятнадцать минут.
   - То есть?
   - Ты же не будешь встречать Милоша... в этом... - Душанка морщит нос и очерчивает в воздухе мой силуэт в платье-рубашке с широким кожаным ремнем. - Наденешь "Гуччи"?
   - Не богохульствуй. Оно для красной дорожки. - Каюсь, однажды я спустила премию в четыре зарплаты на шелковое платье от "Гуччи". Ни разу его не надевала.
   - Тогда возьми моё, от "Кауфманфранко". - За Душанкой тоже был такой грех. Грех стоил две с половиной тысячи евро и был отделан черным стеклярусом, металлическими кольцами, нейлоновой сеткой и еще бог знает чем.
   - Вот Милош охуеет. И влезть в твой XS у меня нет шансов.
   - Всё равно нужно что-нибудь другое.
   Мы разоряем шкафы, прикладываем ко мне платья, откидываем их и так увлекаемся, что звонок в дверь застает нас среди моря разбросанной одежды, на мне только нижнее белье и незастегнутая юбка.
   - Пиздец, - говорит Душанка.
   В спешке можно натворить множество комичных вещей: напялить футболку с дурацкой надписью, надеть джинсы наизнанку или задом наперед, впрыгнуть в чужие туфли на несколько размеров меньше. Я старательно проверяю себя в зеркале: тонкий джемпер (вырез спереди), длинная юбка (молния сзади), белье не просвечивает и не вылезает из-под одежды. Душанка подтверждает, что всё в порядке.
   Снова раздается короткий звонок.
   - Надо открыть, - говорю я, приглаживая растрепанные волосы. 
   Милош стоит на пороге, его лицо заслоняют два огромных букета роз.
   - Розы для прекрасных дев, - говорит он.
   Я прячусь за спину Душанки, бросаю взгляд в зеркало. Это по-прежнему я, несомненно, но что-то неуловимо изменилось.
   - Какая прелесть, - пищит Душанка и забирает оба букета, держит их нежно, как младенцев. - Я поставлю их в воду.
   Я думаю о том, что если бы у нее были дети, они были бы похожи на эти дивные цветы с бархатными лепестками.
   - Проходи... - Я веду Милоша на кухню, потому что в спальне по-прежнему возвышается гора одежды. Душанка возится с цветами, мы слышим, как она пускает воду в ванной, щелкает ножницами, подрезая стебли. Не считая этих звуков, в квартире очень тихо. Я смотрю на Милоша и боюсь прикоснуться к нему, словно передо мной фантом из Соляриса, который никак не может быть здесь, однако вот он, передо мной. Желание настолько сильно, что если дать ему волю, оно разнесет нас на куски. Он проводит кончиками пальцев от моего плеча до локтя, теснит меня к столу, пока я не упираюсь задом в край столешницы. Мы не говорим ни слова, внутри нас отключили звук, оставили только тяжелое, надсадное дыхание. Милош сажает меня на стол, раздвигает бедром мои колени. Я закрываю глаза и подаюсь вперед. Он продолжает ласкать мои плечи, шею, ключицы в вырезе джемпера, отводит с лица волосы, всё так медленно и нежно. Из транса нас выводит звук захлопнувшейся входной двери.
   - Мы остались одни, - говорю я шепотом.
   - Прекрасно, - отвечает он, также шепотом, и закидывает мои руки себе на шею. - Держись крепче.
   Я смыкаю пальцы в замок, Милош подхватывает меня за бедра и тащит в спальню. Одежды на полу больше нет, но если бы и была, мы всё равно не заметили бы. Я лежу на кровати и вижу Милоша, стоящего на коленях между моих ног; в нижнем ракурсе он кажется огромным, его плечи упираются в потолок, я у его подножья, жду, когда он обрушится на меня всем весом и погребет моё тело под обломками своего. Он смотрит на меня, откровенно разглядывает от макушки до кончиков пальцев на ногах, так, что я покрываюсь гусиной кожей, а между ног у меня разливается Дунай.
   - Достаточно хороша для тебя? - спрашиваю я.
   Он опускается на меня, говорит, уткнувшись мне в волосы:
   - Слишком хороша, - и одним движением заталкивает член на всю длину. Я разламываюсь на куски, как пораженная молнией статуя; впиваюсь ногтями в спину Милоша, и он заделывает мне до самого саднящего криком каменного горла.
  
   ***
  
   Я прохожусь губами по царапинам, одна слегка кровоточит. Я так тщательно вымывала кровь из-под ногтей, что кожа на пальцах сморщилась и огрубела; тёрла их щеткой, будто пыталась скрыть улики изнасилования или убийства. Хотя это ведь жертва должна царапать насильника?
   - Наверное, скрипачки так не царапаются, - говорю я. - Ты когда-нибудь трахал скрипачек?
   Милош лениво кивает.
   - Я много кого трахал.
   - Не на один симфонический оркестр наберется, я полагаю.
   - На пару камерных, не больше. Точно не считал.
   - Всё равно много.
   - Я рано начал. Но сейчас это всё неважно.
   Я соглашаюсь: неважно. Мы обнулили счетчики, и всё, что было раньше, исчезло.
   Продолжение сотрет все данные. Нажмите ОК, если хотите продолжить, и Отмена, если хотите остановить выполнение операции.
   Я нажимаю ОК, и больше нет ни прошлого, ни будущего, только здесь и сейчас. В этот момент мы невинны, как новорожденные. Мир схлопывается до комнаты, до постели, в которой мы лежим; до наших тел - и за их пределами совершенная пустота.
   - Сколько у нас времени? - спрашивает Милош.
   - Немного. Может, час.
   - Поедем ко мне.
   - Завтра на работу. Тебе, конечно, нет, но мне-то - да.
   - Тогда займемся делом. - Он откидывается на спину, кладет под голову подушку. - Иди ко мне на язык.
   Я встаю над ним на колени, раздвигаю губы пальцами - как перевернутый знак виктории. Милош зарывается лицом в мой пах и начинает работать языком. Он лижет на совесть, с воодушевлением, словно участвует в отборочном туре шоу "У меня есть талант". Возлагаю ладони на макушку Милоша, пробегаю пальцами по темным стриженым волосам, он всасывается глубже в мою пизду, и это так безумно, так восхитительно, что я начинаю дрожать, словно сквозь всё тело идёт трамвай, и мне приходится схватиться обеими руками за спинку кровати, чтобы не рухнуть. Я кричу в стену:
   - Да, блядь, сделай меня!
   Он, не переставая лизать, засовывает внутрь два пальца, и я начинаю двигаться на них вверх-вниз, в рваном ритме то быстрее, то медленнее, пока наконец не спускаю. Гимном победы звучит "My pussy tastes like Pepsi cola" от соседей сверху, и я падаю на кровать. Оргазм замыкает меня в самой себе, это пиковая точка одиночества, где нет места внешнему миру. Только приглушенный голос Ланы пробивается сквозь его оболочки.
   Харви в небесах с алмазами,
   И это сводит меня с ума.
   Всё, чего он хочет,
   Это веселиться со своей милой крошкой.
   Пожалуй, Харви, кем бы он ни был, прав. Нахер цели, нахер планы, нахер брачные договоры, нахер детей, нахер недвижимость, нахер холодильник в кредит на полгода, к чему нам это дерьмо? Всё, что нужно человеку для счастья, это веселиться с милой крошкой и сводить ее с ума.
   Мой космический корабль возвращается из усыпанных алмазами небес в плотные слои атмосферы. Я открываю глаза и вижу нисколько не изменившуюся за время моего отсутствия комнату. Милош раскатывает по члену презерватив. Я поворачиваюсь на спину и вытягиваюсь наизготовку, согнув ноги в коленях.
   - Хочешь еще? - спрашивает Милош, нависая надо мной.
   - Хочу.
   - Ты всегда такая голодная?
   - Как правило.
   Он проскальзывает внутрь меня, начинает двигаться. Я говорю:
   - Расскажи мне, кто ты.
   Кажется, я готова это узнать.
  
   ***
  
   ?Десятого мая Милошу исполнилось двадцать девять лет.
   Его отец - профессор социологии, мать - поэтесса. Она родилась в день смерти Сильвии Платт и была знакома с Алленом Гинзбергом.
   Милош никогда не писал стихов, только музыку. Первую мелодию сочинил в пятнадцать лет.
   Он играет на скрипке уже двадцать три года.
   Нет, кольца не мешают играть.
   Нет, они ничего не значат.
   Чтобы выплеснуть злость, он играет "I'm shipping up to Boston".
   Любимый фильм - "Заводной апельсин".
   Лишился невинности в тринадцать лет с девушкой, с которой познакомился в музыкальном лагере. Ей было шестнадцать. После окончания смены они больше никогда не виделись.
   Его самые долгие отношения продлились четыре года. Он подарил ей кольцо, а потом на мальчишнике отымел ее двоюродную сестру в туалете рок-клуба. Невеста разорвала помолвку. Он рассказывает об этом немного смущенно, прибавляя: "Я был сопляком".
   В женщинах превыше всего ценит "стиль, душу и умение ползать на четвереньках" (кто может соответствовать? точно не я).
   Теперь всё это мне известно. Могу ли я сказать, что знаю его?
  
   ***
  
   На кладбище очень тихо. Вокруг ни души, слышно только пение птиц. Луц сидит на краешке бетонной ограды, вытянув длинные ноги в светлых слаксах. Я брызгаю на бумажный платок воды из бутылки и стираю с надгробия пыль. Луц говорит, словно в продолжение разговора, хотя никаких разговоров мы не начинали.
   - Значит, музыкант.
   Я могу притвориться, что не понимаю, о чем он, но не вижу смысла оттягивать объяснение, которое уж точно не будет приятным.
   - Музыкант.
   - Отлично, - цедит он сквозь зубы. - Просто охуительно.
   Я отрываюсь от своего занятия и поворачиваюсь к Луцу.
   - С чего, собственно, такая враждебность? Не любишь музыку?
   - Не притворяйся дурой. Хотя если тебя угораздило влюбиться в музыканта, ты, и правда, законченная идиотка.
   - Кто говорит о любви? Мы просто трахаемся. Знаешь, некоторые трахаются с постоянными партнерами - профилактика СПИДа, хламидий и прочих ЗППП.
   - Ах вот в чем дело. В хламидиях. Я думал, в чем-то другом, но ты открыла мне глаза. Если так, то всё в порядке. Хламидии - дело серьезное. Только тебя угораздило подхватить мерзкую штуку, хламидии по сравнению с ней - цветочки.
   - Слушай, здесь не место...
   - Это ты послушай. Именно здесь заканчивают своё существование иллюзии, которыми тешат себя глупцы. Поэтому именно здесь я должен отговорить тебя пускать свою жизнь по пизде.
   Я комкаю платок, влажная бумага расползается на куски.
   - Я сама разберусь, что мне делать со своей жизнью.
   Луц поднимается на ноги, подходит ко мне вплотную, чуть не касаясь кончиком носа моей щеки.
   - Я скажу тебе только одно слово. Одно имя. Может быть, ты сама его назовешь?
   Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох.
   - Не нужно. Я сделала ошибку. Ты помог мне, я оценила это и ценю сейчас. Но этот раз все иначе.
   - В этот раз все ещё хуже. Музыкант... Чёрт, ты серьёзно? Кто ты, Биби Бьюэлл?
   - Какая разница, кто я? Какая разница, кто он? Почему мы не можем быть вместе?
   Он отступает на шаг, смотрит на меня, как художник, пишущий портрет с натуры; чуть прищуривает глаз.
   - Потому, милая Франциска, что "вместе" - это условная категория, которую только идиоты понимают буквально. Взгляни на эту землю. Все "вместе" уходят сюда. - Он приседает и хлопает ладонью по пыльной почве.
   Я тру кулаками лицо. Почему я должна оправдываться? Почему бы не послать Луца с его концепциями к черту? Объяснение может быть только одно: я боюсь, что он может оказаться прав.
   - Он на два года старше меня. В "Клуб 27" его уже не примут. У нас есть пара лет впереди.
   Он прижимает ладони к щекам, надавливает пальцами на сомкнутые веки, почти повторяя мой предыдущий жест.
   - Блядь... Скажи мне... что за ебучее сопливое говно ты пытаешься мне толкнуть? Что это за хуйня? Он так влез в твои кишки, что ты внезапно превратилась в Беллу Свон?
   Я пытаюсь улыбнуться.
   - Фу, Луц, ну какие кишки? Мы ничем таким не занимаемся, не говори мерзостей.
   Он с подозрением заглядывает мне в лицо.
   - Ты что, любишь его? Правда, любишь? Посмотри мне в глаза и скажи: я люблю Милоша. Скажи это, и я отстану.
   Что может быть проще? Три слова. Первое совсем короткое. Последнее я произношу сто раз на дню в составе таких фраз как "Милош, ты с ума сошёл?" или "Милош, передай мне хлеб", или "Милош, ты скоро?". Проблема во втором слове, которое соединяет меня и Милоша, как дефис, соединяющий дату рождения и смерти. Я капитулирую. Я говорю:
   - Нет.
   Луц берет меня за руки, сжимает их почти до боли.
   - Я все устрою, - говорит он. - Хочешь, найду тебе мальчика помоложе? Дерзкого такого, породистого. Тебе понравится.
   Я хмыкаю.
   - Может быть, себя предложишь? Диего вот предлагал. И я встала перед ним на колени, чтобы сделать всё, что он захочет. Знаешь, почему? Потому что мне срать. Никакой ебучей любви. Я могу трахнуться с тобой, это не проблема. Просто назови время и место. Какое бельё мне надеть? Может быть, ты захочешь надеть моё бельё? На что у тебя стоит? Чулки? Каблуки? Костюм медсестры? Я могу плюнуть тебе в рот или сесть на лицо, или ты можешь снять меня на улице у бара. Сделаем все, как пожелаешь. Идёт?
   На его скулах загораются красные пятна. Не верю своим глазам: Луц способен краснеть. Он выпускает мои руки.
   - Ты знаешь, что я не могу.
   - Почему, Луц? - Я перехожу в наступление, напираю на него, тесню к ограде. - Может быть, ты пидор? Если ты пидор, можешь признаться мне в этом. Быть пидором - это почти нормально, я человек широких взглядов, я пойму. Ты пидор, Луц?
   Он отталкивает меня.
   - Да что с тобой такое?
   - Это с тобой что? Почему в твоей вселенной все обязательно должны быть одиноки и несчастны?
   - А что происходит в твоей вселенной? Чего ты хочешь? Ездить с его группой, гладить ему рубашки, канифолить смычок? - В его устах это звучит как самая отвратительная и непристойная вещь в мире.
   - Если хочешь знать, он канифолит свой смычок сам. И рубашки гладит тоже!
   Мы уже орем во весь голос, не стесняясь мертвецов. Будь здесь живые, они бы давно вызвали охрану. Я ненавижу его за то, что он заставил меня устроить эту сцену на могиле отца.
   Впрочем, я и без этого никогда не была дочерью, которой можно гордиться.
   Когда его не стало, я пообещала себе никогда больше не быть счастливой.
   я уже никогда не буду сожалеть о потерянной любви и радоваться обретя ее вновь
   я больше никогда не буду искренним потому что не знаю что это значит
   вот так сбываются мечты
   теперь я всегда буду смотреть на жизнь сквозь мутную призму этого опыта[16]
   Он бы этого не хотел, и мне жаль, что я делала и продолжаю делать вещи, которых он не хотел для меня. Но какой это имеет смысл, если его больше здесь нет? Кого волнуют желания покинувших этот мир, если от них не зависят деньги, недвижимость и акции?
   После встречи с Милошем я не так тверда в принятом мной обете. Может быть, я даже готова забыть, что тот, кого любишь, только и ждёт, пока ты отвернешься, чтобы наподдать тебе под зад, да побольнее, - предать, уйти, умереть. Луц напоминает мне о моей слабости, о моей пошатнувшейся вере, и за это я ненавижу его ещё больше. Я шиплю сквозь зубы:
   - Уебывай, просто уебывай, я не хочу тебя видеть, не хочу тебя знать, исчезни и больше не попадайся мне на глаза, ясно?
   Он молчит секунду, лезет в карман, достаёт блокнот и ручку. Я тоже молчу, смотрю в сторону - мне совсем не хочется подглядывать. Луц заканчивает писать, вырывает листок и протягивает мне. На нем аккуратно выведены цифры телефонного номера.
   - Чтобы ты могла позвонить Стомперу напрямую, когда снова влипнешь в дерьмо, - говорит Луц. - Ко мне больше не обращайся.
   Я бью его в лицо нелепым бабским ударом: целюсь в нос, но попадаю смазанно по щеке. Он, ухмыляясь, касается ушибленного места, поворачивается на каблуках и уходит, так и не сказав ни слова. Я смотрю ему вслед, пока он не исчезает за поворотом. Мой демон-хранитель, мой сладкий, как пирожное, мальчик. Я сажусь на край ограды, утыкаюсь лицом в свои колени и долго-долго сижу без движения в тишине, которую нарушает только пение птиц.
  
   ***
  
   "Лексус" вылетает из-за поворота; вихляясь, пересекает улицу и с визгом тормозит рядом с нами. От неожиданности я отпрядываю в сторону, Милош прижимает меня к себе.
   - Что за ебнутый? - говорит он.
   Кажется, я могу ответить на этот вопрос. "Лексус" хорошо мне знаком, как и его ёбнутый водитель. Последний раз я видела его у ЗАГСа на Сокольской - возможно, позже он кинулся в погоню, я так и не спросила у Луца, пытался ли кто-нибудь догнать нас со Стомпером. И вот, теперь "лексус" здесь, дверь со стороны пассажира распахивается, и я вижу Мартина, перегнувшегося через сидение. Он тоже меня видит. Видит Милоша, видит, как я прижимаюсь к его боку.
   - Вот и невеста, - говорит Мартин. Он в говно: язык заплетается, я чувствую запах спиртного, хотя между нами не меньше двух метров.
   - Кто твоя новая жертва? - спрашивает Мартин, пытаясь переползти на пассажирское сиденье.
   Милош смотрит на меня.
   - Ты его знаешь?
   Киваю. Я до смерти хотела бы сказать, что впервые вижу это пьяное чмо, но врать глупо.
   Я спрашиваю Мартина:
   - Почему ты в таком состоянии?
   Он цепляется за дверцу, силясь выбраться из машины.
   - В каком "в таком"? Я в порядке, - говорит он. - У меня всё заебись. Я счастлив, слышишь, сука? Я! Счастлив!
   Мартин срывается на крик, и Милош выпускает меня и с угрожающим видом делает шаг к "лексусу".
   - Следи за языком.
   Я беру его за руку.
   - Не нужно.
   Мартин заливается бессмысленным пьяным смехом.
   - Рыцарь пресвятой бляди Франциски! Она уже наставила тебе рога, красавчик?
   - Заткнись! - ору я.
   - А то что? Сломаешь мне жизнь? - Мартин хлопает себя по лбу, словно внезапно о чем-то вспомнил. - Ах да, ты ведь это уже сделала... Он, - кивает на Милоша, - знает?
   Милош оборачивается ко мне. Вид у него растерянный. Я хотела бы сказать ему, что всё это ничего не значащая ерунда, что я впервые вижу этого сумасшедшего и ума не приложу, что он имеет в виду.
   - О чем он? Что, блядь, происходит? Ты его знаешь?
   Мартин подбадривает меня.
   - Давай, Франка, скажи ему. Ты меня знаешь? Скажи, что нет. Будет весело. Какой-то хер пристал к молодой красивой паре, толкает им непонятную хуйню. Можешь даже позвонить в полицию.
   - Ты пьяный, - только и говорю я.
   - И тебя это удивляет, сука? 
   Милош рявкает на него:
   - Захлопни пасть!
   Мартин поднимает указательный палец, раскачивает им из стороны в сторону.
   - Ццц, не надо шуметь. Франка, что за быдло ты себе нашла? 
   - Тебя это не касается.
   - Уверена?
   Я хотела бы уметь превращаться в пар. Раз - и осталось только облачко, которое через секунду развеет ветер. Мартин спрашивает Милоша:
   - Это ведь ты увез ее со свадьбы?
   Тот смотрит на меня с непониманием.
   - Какой еще свадьбы?
   Мартин прикрывает рот ладонью в шутовском испуге.
   - Упс. Значит, не он? Сколько у тебя мужчин, Франка?
   - Нисколько, - говорю я. - Иди проспись.
   Ему удается вылезти из машины, но не встать на ноги. Он тяжело оседает на асфальт, привалившись к открытой дверце.
   - Ты сука, Франка, - бубнит он. - Ты сломала мне жизнь. Опозорила меня перед семьей. Тебя убить за это мало, и я убил бы, если бы... если бы...
   Спокойствие начинает покидать меня. Вот он, ад: жарко, стыдно и все смотрят.
   - Если бы был мужчиной, да? - выкрикиваю я в его расплывшееся в плаксивой гримасе лицо. К горлу поднимается липкий горький комок, и я не могу ни выблевать, ни отхаркнуть его. 
   Мартин откидывает голову назад, бьется затылком о дверцу.
   - Ты сука, - повторяет он. - Тебя ебет весь город, все мужики, которые сейчас пялятся на нас, все они ебали тебя. Я чуть не женился на бляди, в которую спускал весь город, вся эта блядская страна, весь мир побывал в твоей дырке, а я хотел сделать тебя своей женой, чтобы из твоей пизды вылезали дети, похожие на всех, кто ебал тебя, сотни уродливых ублюдков от всех мужиков в мире...
   Он бормочет себе под нос, прохожие останавливаются и вытягивают шеи, чтобы разобрать слова. Я слышу всё. Милош тоже. Не знаю, чего я сейчас хотела бы больше: убить себя, убить Мартина или убить всех, кто таращится на нас, упиваясь пикантным скандальчиком. Я оказалась в кошмарном сне, где обнаруживаешь себя голой посреди улицы. Все смотрят, показывают пальцами: взгляните-ка на эту ненормальную! Только сейчас это не сон. У меня стучит в висках, словно два крошечных человечка повисли на моих волосах и долбят молотками в череп.
   Мартин продолжает свою литанию.
   - Не белое платье, а смола и перья - наряд в самый раз для такой потаскухи, как ты...
   Я зажимаю уши и кричу:
   - Заткнись, блядь, просто заткнись!
   Я пинаю его в живот, в голову, чувствую, как подошвы моих конверсов пружинят от человеческой плоти. Он прикрывает лицо от ударов и издевательски смеется.
   - Бей сильнее, Невеста, бей!
   Милош оттаскивает меня, я продолжаю биться в его руках, где-то далеко звучит визгливый смех, и я хочу забить его обратно в вонючую глотку, которая его исторгает. Как ты вообще выбрался из преисподней моего прошлого? Мартин кричит:
   - У нее биполярное расстройство, слышишь? Слышите вы все, бля? Не подходите к ней, она заразит вас биполярным расстройством!
   Стук в висках становится невыносимым, и у меня подгибаются колени, я сползаю на землю, к ногам Милоша.
   - Послушай сюда, - говорит он, наклоняясь к Мартину. - Если бы ты не был бухой, я бы тебя изуродовал так, что даже шлюха, которая когда-то высрала тебя из своей раздолбанной пизды, не узнала бы. А теперь залезь обратно в свою ебаную тачку и сваливай отсюда к хуям. Ясно?
   Мартин качает пальцем у самого носа Милоша.
   - Ццц, дружок, полегче. Эта блядь общественного пользования и, пока она мне не отсосет, я...
   Милош всё-таки бьет его - быстрым, почти неуловимым движением. Голова Мартина отскакивает от дверцы, как каучуковый мячик, и мы так и не узнаем, что случилось бы после того, как я отсосала ему.
   - Ты его вырубил, - говорю я.
   Милош озабоченно разглядывает свою руку, сжимает и разжимает пальцы, ощупывает каждую косточку.
   - Все нормально?
   Он кивает.
   - Надо посадить его в машину. Придержи дверцу.
   Я распахиваю заднюю дверь "лексуса", держу ее, пока Милош заталкивает бесчувственное похрапывающее тело на сиденье.
   - Откуда ты его знаешь? - спрашивает он.
   - Это неважно. Поднимемся к нам. Душанка должна быть дома - она позаботится о Мартине.
   - Ты не рассказывала ни о каком Мартине.
   - А должна была?
   Он пожимает плечами.
   - Я предпочел бы, чтобы ты рассказала.
   Почему-то эта мягкая, осторожная фраза раздражает меня. Я сухо говорю:
   - Надо забрать у него ключи и телефон.
  
   ***
  
   Глаза Душанки округляются и становятся такими огромными, что заслоняют половину лица.
   - Мартин? Здесь?
   - Позвони его матери. Ты знаешь, я не могу.
   - Позвоню. Где он?
   Я подвожу ее к окну, показываю "лексус", беспечно греющий на солнце полированые бока. Кажется, так недавно я была счастлива, когда он катил меня по просторам нашего города. А сейчас мое единственное желание - никогда больше его не видеть. Ну и может, блевануть из окна ему на крышу. Я еще зла на Мартина за всё, что он мне наговорил. Хотя это было заслуженно и, наверное, даже недостаточно.
   Душанка впрыгивает в мокасины, кидает в сумку телефон и ключи Мартина.
   - Спасибо, душа моя, - говорю я. - Буду должна.
   - Будешь, - отвечает Душанка и скрывается за дверью.
   Я прилипаю к окну, расплющиваю кончик носа о стекло. Милош стоит за моей спиной, смотрит, как Душанка выходит из подъезда и трусцой бежит к машине.
   - У тебя хорошие друзья, - говорит Милош. - Всегда готовы прийти на помощь.
   Я поворачиваюсь к нему.
   - О чем ты?
   - Ни о чем.
   - Нет, продолжай. Что ты имеешь в виду?
   - Блин, да ничего. Ты перенервничала. Выпьешь чего-нибудь?
   Милош обнимает меня сзади, утыкается лицом в волосы. Я думаю: "Сейчас он спросит, сейчас...". Он делает вид, что ничего не произошло, что всё в порядке, но я знаю: рано или поздно мне придется объясниться. Может быть, через несколько дней он спросит словно невзначай: "А что у тебя было с этим Мартином?" - и я начну мучительно подбирать слова, чтобы описать весь ужас, всю гниль и мерзость, в которую я втянула себя и других. Ожидание невыносимо, лучше скорее с ним покончить. Я говорю:
   - Спрашивай, что хочешь знать.
   Он шепчет:
   - Поговорим об этом потом. Это всё неважно.
   - Ты ведь так не думаешь, - говорю я. - Невысказанные вопросы... похожи на рак. Наверное, это самое страшное - когда от врага внутри никак не избавиться.
   Я рассказываю ему всё о нас с Мартином, в самых мелких и отвратительных подробностях, рассказываю о Стомпере, о выброшенном свадебном платье, похожем на мертвого ангела; даже об официанте Христосе и невнятном сообщении, отправленном не тому адресату. Мне кажется, что мои зрачки вращаются в глазницах, как картинки в слотах игрального автомата; раз, два - все пустые, вы проиграли.
   Я не хочу когда-нибудь презирать тебя, как презираю всех, кто раньше меня имел. Не хочу пачкать тебя болотной тиной и сожалением о несбывшихся надеждах и обманутой вере. Поэтому сейчас мы должны проиграть. Пусть время перекроит то, что было между нами; мы всегда будем смотреть на жизнь сквозь мутную призму этого опыта. Небеса с алмазами в воспоминаниях маслянисто блестят и затмевают реальность.
   Милош спрашивает меня:
   - О чем ты?
   Он спрашивает:
   - Что ты имеешь в виду?
   Он говорит:
   - Успокойся и объясни всё еще раз.
   Он искренне хочет понять. Когда знаешь, что тебя слушают, говорить гораздо сложнее.
   Я говорю:
   - Мы не можем быть вместе.
   Я говорю:
   - Пора заканчивать это, пока не началось по-настоящему.
   Милош делает шаг ко мне, я отступаю.
   - Но ведь мы уже начали. По-настоящему. Разве ты этого не чувствуешь?
   Я чувствую. Но тебя это не касается. Я разобью всё, чтобы потом вымести осколки и остаться в своей темной бетонной оболочке без острых и хрупких предметов. И ничто меня больше не ранит. Как говорят русские? Брось, не то уронишь. И я бросаю.
   - Нет, Милош. Я ничего не чувствую.
   Он улыбается, качает головой. Поднимает моё лицо за подбородок. Мне хочется оглянуться в поисках камеры, на которую работает этот человек.
   - Врёшь. Скажи, что мы просто трахались.
   Я отталкиваю его.
   - А тебе мало? Вам всем мало только трахнуть, вы хотите получить всё: и тело, и душу - даже если вам нахуй это не надо, вас пожирает желание иметь, полностью распоряжаться, а потом выбросить, когда надоест.
   - С кем ты сводишь счеты? Конечно, тебе проще уязвить меня, ведь я рядом, я открыт перед тобой. - Милош разводит руки в стороны. - Если хочешь, мечи стрелы в святого Себастьяна, я не буду сопротивляться.
   Он хорош даже сейчас, когда своей игрой превращает всё в мелодраму, где я и зритель, и актриса второго плана, оттеняющая блистательного бенефицианта. Это бесит меня еще больше.
   - CUT! - ору я ему в лицо. - Cut! Снято! Оскар за лучшую мужскую роль твой!
   Наконец Милош теряет самообладание и орёт в ответ:
   - Это тебе не кино! Люди - не движущиеся картинки, которые ты можешь вырезать и переставлять с места на место! Что, блядь, с тобой не так? Чего ты хочешь?
   Мой голос срывается на визг, в соседней квартире кто-то колотит в стену, но я кричу еще громче:
   - Ничего! Ни-че-го, блядь! Почему вы не оставите меня в покое? Что вам всем от меня нужно?
   Милош пытается схватить меня за плечи, я снова отталкиваю его. Мы кружимся по комнате, тяжело дыша, как пара неумелых танцоров. Он останавливается напротив меня, говорит устало:
   - Да ты чувствуешь хоть что-нибудь, идиотка? Ты вообще на это способна?
   Я фыркаю.
   - Чууувства... Нет, Милош. Я ничего не чувствую.
   Он пытается заглянуть мне в глаза.
   - Даже ко мне?
   Осколки сверкают как алмазы. На меня снисходит прекрасная, почти божественная легкость. Краски становятся яркими, очертания предметов - четкими до нереальности. Мы будто оказались в нарисованном мире, и нестрашно, если чья-то огромная рука сомнет его вместе с нами и выбросит в корзину, - на его месте возникнет новый. Разве это не то, чего я хочу? Исчезать и начинать всё заново раз за разом?
   Я говорю:
   - А чем ты отличаешься от всех остальных?
   Милош замолкает и замирает на полужесте, словно натыкается на стеклянную стену. Его лицо такое четкое перед моими глазами. Сейчас он настоящий, его броня пробита, и это сделала я. - Кто малиновку убил? - Я, - ответил Воробей.
   - Ты права, - говорит Милош. - Ничем. Я... я сам себе что-то придумал. Прости меня. Я идиот.
   Я хотела бы обнять его. Просто уткнуться носом в его плечо и долго стоять так, словно ничего не произошло, словно впереди нас ждет восхитительное будущее, которое никогда не кончится. Я хотела бы сказать, что жалею о своих словах. Но вместо этого говорю:
   - Все мы живем иллюзиями.
   - Мне лучше уйти.
   - Да. Так будет лучше.
   Мы не смотрим друг на друга, неловко прощаемся, извиняемся непонятно за что; кажется, даже обещаем держать связь.
   Дверь захлопывается.
   И больше не остается ничего.
  
   ***
  
   Из открытого окна "лексуса" доносится громкий и жизнерадостный храп. Душанка чувствует запах перегара и морщится. В телефоне Мартина множество контактов, и, листая его записную книжку, она кажется себе мародером, обшаривающим карманы бесчувственной жертвы: фотографии, билеты на автобус, иностранные монетки - целая жизнь, а посторонний сочтет ее кучей мусора.
   "Франциска". Он не удалил номер, хотя вряд ли когда-нибудь захочет услышать ее голос по телефону. О чем он думает, когда листает список контактов и натыкается на это имя? Душанке жаль Мартина - он дорого заплатил за свои иллюзии. Но что заставило его приехать сюда после того, как он не давал о себе знать целый месяц?
   Она заходит в журнал вызовов. Последний входящий номер кажется ей знакомым, она закусывает губу, расчесывает запястье как всегда, когда задумается. Мартин не присвоил номеру имя, но его владелец звонил не далее как сегодня утром. Почему-то это беспокоит Душанку, но она не может уловить ускользающую от сознания мысль: слишком много их сейчас роится в голове.
   Под вызовом от незнакомца - контакт мамаши Мартина. Душанка собирается с духом и нажимает на экран. Главное - передать тело в надежные руки, а об остальном можно подумать позже.
   После двух гудков она слышит строгий женский голос.
   - Мартин, я занята.
   Душанка быстро говорит:
   - Мартин немного перепил... Вы не могли бы забрать его? Он на улице Освободителей.
   - Кто это говорит? - таким ледяным тоном, что можно уши отморозить.
   - Это Душана, подруга Франки, - быстро-быстро, вдруг она не вспомнит или не поймет.
   - Он виделся с этой дрянью? - температура голоса в трубке падает до абсолютного нуля. - Он пил с ней?
   - Нет-нет, они не виделись. Он выпил лишнего, приехал сюда по старой памяти, я думаю. Он спит в машине. Вы заберете его?
   Мамаша Мартина фыркает.
   - Разумеется, заберу. Жди меня у машины, я буду через сорок минут, - и кладет трубку.
   За сорок минут можно проехать весь город насквозь, старой ведьме просто нравится доставлять людям неудобства.
   Ждать скучно, но и в квартиру подняться нельзя. Мартин ворочается, бормочет что-то сквозь сон, отмахивается от своих кошмаров. Душанка просовывает руку в окно, кладет ему на лоб прохладную ладонь, и он затихает, расплывается в бессмысленной младенческой улыбке.
   Мысль о неизвестном номере засела в мозгу и ноет, ноет, как больной зуб; не дает забыть о себе. Чтобы избавиться от нее, достаточно нажать на ряд выстроившихся в шеренгу цифр и услышать чей-то далекий голос. Наверное, Душанка придает этому контакту слишком большое значение: скорее всего, под ним скрывается менеджер интернет-магазина или телефонный спамер, или случайная знакомая. Что ответить на их "Алло"? Впрочем, можно оправдаться случайностью: с тач-скринами так легко ошибиться. Палец с овальным розовым ногтем замирает над экраном и наконец придавливает его подушечкой.
   Гудок, гудок, гудок... Душанка уже хочет нажать на отбой, когда на том конце говорят:
   - Привет, старик.
   Этот голос ей знаком, и она не находит, что ответить ему; стоит, вросши в землю, и хватает ртом воздух. Со стороны выглядит, наверное, очень глупо.
   - Алло? - вопросительно говорит трубка.
   - Т...ты?
   - Кто это?
   - Ты? Это ты? - повторяет Душанка. Она должна сказать так много, слова раздувают ее щеки изнутри, и она не может ни проглотить их, ни высказать.
   - Это определенно я, - говорит Луц. - А ты кто такая? Почему звонишь с этого телефона?
   - Ты подонок!
   Он смеется.
   - Не сразу тебя узнал, ангелочек. Богатой будешь. Как я понимаю, Мартин уже добрался до вас?
   Душанка качает головой, словно он стоит перед ней и она не может поверить в глубину его низости.
   - Мразь... Как ты мог?
   - Что "мог"? Выражайся, пожалуйста, яснее. Как я мог позвонить Мартину и сказать, что его невеста утешилась в компании уличного скрипача? Это было просто. Я взял телефон, нашел там номер Мартина, позвонил ему и... и... барабанная дробь... всё рассказал! - Он снова смеется, довольный своей шуткой.
   - Тебе срать на нее, ведь так? Ты вообще любил хоть кого-нибудь?
   - Конечно, любил, душа моя... Любил и потерял. Кстати, тебе не кажется, что это немного несправедливо, что она называет только тебя своей душой? Ведь я, в некотором смысле, тоже ее душа.
   Верхняя губа Душанки поднимается в гримасе отвращения, обнажая зубы.
   - Ты - всё дерьмо, все разочарования, все несбывшиеся мечты, которые только может содержать человеческая душа. Ты уничтожаешь всё прекрасное, до чего можешь дотянуться. Ты и "Моной Лизой" подтерся бы.
   - Подтерся бы, если бы это было необходимо для дела. Хоть "Моной Лизой", хоть всей коллекцией Лувра. Вот такой я подлец. И этот подлец добился своей цели. Скажешь нет?
   - Скажу. Неужели ты думаешь, что Милош такой идиот, чтобы приревновать ее к Мартину?
   - Душа моя... - повторяет Луц. - Кто говорит о Милоше? Он лишь переменная рядом с нашей восхитительной константой.
   Она морщит лоб.
   - О чем ты?
   - Она сама выставит его, чтобы спасти от участи Мартина. Очень благородно и жертвенно, не находишь?
   Почему-то это кажется очень смешным. Душанка хохочет так, что на глазах выступают слёзы; она смахивает их свободной рукой, прижимает ее к животу. От недостатка кислорода начинает кружиться голова, приходится облокотиться на крышу автомобиля.
   - Скажи, Луц... как земля носит такую мерзость, как ты?
   Он обиженно говорит:
   - Если ты звонишь, чтобы оскорблять меня... Лучше поздравь с прекрасной работой.
   - Рано радуешься, малыш.
   - Посмотри на подъезд, душа моя. Кто оттуда выходит?
   Милош не выходит, а вылетает из распахнутых пинком дверей. Душанка хочет окликнуть его, но слишком поздно: он, размашисто двигая плечами, садится в свой BMW и трогается так резко, что из-под колес вылетают клубы пыли.
   Луц говорит:
   - Просто признай, что я победил.
   Душанка не находит слов, чтобы ответить ему. На ум лезут только самые грязные ругательства, но произносить их бессмысленно. Он прав: он победил. Она нажимает "Завершить вызов".
   Неподалеку останавливается такси. Из него выходит мамаша Мартина: в розовом костюме-двойке, на шее - жемчужные бусы, прическа так щедро сбрызнута лаком, что ветер не может сдвинуть с места ни одного волоска. Корчит из себя Джекки Кеннеди, не хватает только белых перчаток и пятен крови на розовом твиде.
   Душанка здоровается с ней, но та не обращает внимания.
   - Дай мне ключи. - Протягивает руку, нетерпеливо покачивает кистью, словно говоря: "Что ты там копаешься?".
   Душанка вкладывает ключи от машины в твердую узкую ладонь с единственным кольцом - обручальным. Женщина открывает заднюю дверь и резко бьет спящего по щеке. Он вскакивает и ударяется головой о потолок.
   - Мама? - Щурится на свет, трет глаза - наверняка, изображение двоится, и он не может понять, который из расплывающихся розовых силуэтов принадлежит его матери.
   - Сядь ровно и пристегнись, - командует она.
   Руки так трясутся, что он не может застегнуть ремень.
   - Дай сюда. - Ведьма бьет его по пальцам, как ребенка, и резко втыкает язычок в пряжку: у ведьм руки никогда не дрожат.
   Душанка отдает ей телефон и уже хочет повернуться и уйти, когда мамаша Мартина говорит:
   - Выбирай друзей внимательнее, Душана.
   Она только фыркает в ответ, не заботясь о вежливости. Жаль, что у Мартина в свое время не было возможности внимательнее отнестись к выбору родительницы.
   На улице ещё светло, но во многих окнах горит свет. Франка одна в темноте. Может быть, включила телевизор и сидит в полукруге голубоватого сияния, исходящего от экрана, - снаружи этого не видно. Прежде, чем открыть дверь, Душанка прислушивается: внутри тихо, пугающе тихо. На площадку просачивается запах сигаретного дыма.
   Франка сидит на полу, вытянув ноги через коридор. В полутьме Душанка чуть не спотыкается об них.
   - Господи, ты меня напугала! Что ты прячешься в темноте, как вампир?
   - Ничего. - Стряхивает длинный столбик пепла в блюдце, но забывает поднести сигарету к губам, она продолжает дымить в пальцах, как ароматическая палочка. - Всё в порядке.
   - Где Милош?
   - Ушёл.
   - Вы поссорились?
   - Душа моя, мы не в детском саду.
   Душанка садится на пол, забирает сигарету и затягивается.
   - Ты хоть понимаешь, что натворила?
   - А что я, по-твоему, должна была сделать? - Голос Франки звучит безжизненно, она смотрит в стену прямо перед собой. Её руки неподвижно лежат на коленях. - Все кончается слезами. Всегда.
   Но вопреки своим словам, она не плачет.
  
   ***
  
   Однообразные дни тянутся друг за другом, я устала зачеркивать их в календаре. Они настолько похожи; я начинаю подозревать, что меня засунули в день без конца и начала и я смотрю его, как закольцованный видеофильм, отмечая повторяющиеся раз за разом кадры: белый потолок комнаты, грохочущий трамвай, таблицы с цифрами на мониторе, сумерки за окном. Иногда мне звонит Луц, но я сбрасываю вызовы. Чёрных крестов на календаре становится всё больше, они похожи на колючую проволоку, протянутую сквозь моё время. На ней остались яркие клочки ткани, содранная кожа, где-то видны брызги крови. Снаружи светит солнце, на пляже загорают и купаются, играют с детьми или листают бульварные романы весёлые бронзовокожие люди. А в моём персональном, огороженном аду зима. Я выхожу из дома, и ледяной ветер бьёт меня в лицо, ноги проваливаются в снег. Больше всего мне хочется лечь в сугроб и заснуть в нем до весны. Только я знаю, что весна не наступит.
   Я запретила Душанке упоминать имя Милоша, но сама кручу его в голове, повторяю на все лады: "Милош, Милош, Милош". Его имя в списке контактов скайпа, иногда онлайн: возможно, он снова просит кого-то снять платье и говорит, что каждое утро у него эрекция. Слов так мало, разве можно придумывать новые каждый раз, когда мы хотим кого-то трахнуть?
   Я не удалила его на фейсбуке и читаю статусы о будущих концертах (Через четыре дня Будапешт, мы не можем дождаться!), благодарности каждому городу (Хвала, Белград!) и ссылки на Soundcloud (Goll mac Morna - Raj/Instrumental). Трек Raj я ставлю на повтор, и он играет без конца и начала, сплошной поток музыки, которая начинается, когда я прихожу на работу и надеваю наушники, и кончается, когда наступает время идти домой. От звуков скрипки Милоша у меня внутри разливается тепло, я не хочу слышать ничего другого. В ней горечь и сладость, дождь и дым, песни сирен.
   Пусть лишь товарищи, руки и ноги связав тебе крепко,
Стоя привяжут концами тебя к основанию мачты,
Чтоб наслаждаться ты мог, обеим внимая сиренам.
Если ж ты станешь просить и себя развязать им прикажешь,
Пусть они еще больше ремней на тебя намотают.
   Некому привязать меня к мачте, но страх держит крепче ремней. Поэтому я никогда не напишу, не позвоню и не буду искать встречи с Милошем. Я - лишь часть безликой анонимной толпы, приникающей к его музыке. Он не знает обо мне, но я знаю о нем всё.
   Разглядываю фотографии в инстаграме Goll mac Morna.
   Концерт в Будапеште: на мутном, с искаженными цветами, снимке солист размером с мой мизинец касается смычком струн. Я могла бы положить его в нагрудный карман или носить на цепочке, как кулон.
   Милош позирует на фоне Парламента: бейсболка надвинута на глаза - не поймешь, грустно ему или весело, вспоминает он обо мне или нет. Запястье правой руки почему-то забинтовано. За его спиной течёт Дунай - единственное, что теперь нас соединяет.
   Фото после концерта: Милош обнимает фанатку, оба улыбаются. Она красивая. Возможно, он пригласит её к себе в номер, сыграет ей Der Erdbeermund, а потом трахнет, хотя слово "трахать" не для таких девушек - они займутся любовью, очень красиво, а за окном будут звонить колокола святого Иштвана.
   После работы у меня хватает сил только упасть в постель и включить кино. Я смотрю "Необратимость", где прекрасное лицо Моники превращают в фарш, а время раскручивается назад, и она беременная и счастливая рядом с красавцем мужем, и что это, если не рай памяти, куда нельзя вернуться?
   Я гоняю по кругу "Сербский фильм" только потому, что главного героя зовут Милош. Свешиваюсь с кровати, смотрю в стоящий на полу планшет, на перевернутые лица персонажей и говорю одновременно с Вукмиром Вукмиром: Милоше, Милоше, Милоше, не, не, не, не порнографиjа... то не порнографиjа, то jе живот, живот jедне жртве, љубав, уметност, крв, месо и душа.
   Так похоже на нашу историю. Милош, это не порнография, это жизнь, жизнь жертвы. Наша жизнь. Наша любовь, наше искусство, наша кровь, плоть и душа.
   Жертвы, все мы жертвы, вот в чем суть.[17]
   А это уже другое кино.
   Душанка входит в комнату, садится на пол, по-турецки скрестив ноги. Заглядывает в планшет: на экране "Милош" ударом мачете сносит голову женщине, не прекращая долбить её сзади. Кровь брызжет на гравюру над их головами. Душанка кривится, но не отводит взгляда.
   - Не хочешь поговорить? - спрашивает она.
   Я делаю вид, что не понимаю. Говорю, не отрываясь от фильма:
   - О чем?
   - О чем хочешь. Можем пойти в бар или погулять по парку. Не могу видеть, как ты сидишь в темноте и смотришь всякие мерзости.
   Я поднимаю палец в предупреждающем жесте.
   - Я бы попросила! Прояви уважение к этой замечательной картине. Вот так, Милош, это и есть кино!
   - То есть теперь его имя можно упоминать?
   - Только если говоришь о персонаже Срджана Тодоровича.
   - На тебя жалко смотреть. Ты бледная, несчастная и одинокая.
   Я снова падаю на спину, запрокидываю голову, и Душанка в моих глазах переворачивается вверх ногами.
   - Мне нравится быть бледной, несчастной и одинокой.
   - Давай сходим в "Куб". Сто лет там не была.
   "Куб" - это клуб на Немецкой улице. Видимо, владельцу показалось безумно забавным сочетание "клуб "Куб"". В пятницу там выступают Goll mac Morna, и я злюсь на Душанку за то, что она пытается хитрить, пусть даже так наивно.
   - "Куб" - помойка для третьесортных команд.
   Она берет телефон, водит пальцем по экрану.
   - Брось, ты всегда его любила. Я посмотрю, кто играет.
   - Ноги моей там не будет, пусть хоть Джима Мориссона пригласят.
   Душанка не обращает на мои слова внимания, продолжает сосредоточено листать афишу и наконец восклицает с притворным изумлением:
   - О, в пятницу Goll mac Morna!
   Я передразниваю её:
   - О, какая неожиданность! Читай по губам: я-не-пой-ду.
   - Ты мне должна, помнишь?
   - Я думала, у тебя хватит такта не напоминать.
   - Ты ошибалась, милая. Долги нужно возвращать.
   - Так остави нам долги наша, якоже и мы оставляем...
   Душанка смеётся.
   - Я не Господь Бог, я всего лишь бедная посланница и говорю тебе Его устами: в пятницу мы идём в "Куб".
   - Ох, ангел, ты же не отстанешь.
   Она берет меня за руку.
   - Я думаю, ты должна его увидеть.
   Я вижу его на фотографиях и видеороликах каждый день, но скорее умру, чем признаюсь в этом Душанке, - как и в том, что сама хочу пойти на концерт. Слишком большой соблазн: услышать его голос, оказаться рядом с ним, на расстоянии нескольких метров - видеть, но не быть увиденной. Ведь он никогда не смотрит в зал.
  
   ***
  
   В день концерта мной овладевает апатия. Я лежу в постели, раскинув руки, похожая на сбитый обгоревший самолет. Душанка суетится вокруг, упрашивает подняться, но я не смогла бы, даже если бы захотела. Мне невыносима мысль о том, чтобы увидеть Милоша - не двумерную крошечную проекцию, пропущенную сквозь цветовые фильтры, а настоящего, живого Милоша, который скачет вокруг своей оси и кричит: "Jump! Jump! Jump!" - а потом ударяет смычком по струнам, заставляя слушателей плясать и прыгать до изнеможения, словно Дьявол из сказки. Даже когда музыка закончится, и настанет время идти домой, в их головах будет звучать его голос и его скрипка. Со дня последнего концерта, на котором я была, целый лист календаря покрылся черными крестами, а я до сих пор слышу эту музыку внутри.
   Душанка достает из шкафа мое платье от "Гуччи", благоговейно держит его на вытянутых руках.
   - Надень это. Если ты наденешь его и не захочешь выйти, я от тебя отстану. Тогда останемся дома, выключим свет и будем смотреть "Сербский фильм".
   - Ловлю на слове, - говорю я и стекаю на пол.
   - Подними руки, - командует Душанка.
   Я подчиняюсь, и меня накрывает волна шелка, облепляет лицо, потом спускается ниже, спадает до пола. Душанка отступает на шаг, прижимает руки к груди в жесте невыразимого восторга. Я подхожу к зеркалу и завороженно прикасаюсь к стеклу.
   - Боже мой..
   - Ты всё еще хочешь остаться дома?
   Я думаю о женщине, которая смотрит на меня из зеркала. Она не может быть слабой и трусливой. Она стояла бы в толпе, царственно вздернув подбородок, и, уж конечно, не испугалась бы встретиться взглядом с Милошем.
   - Нет. Я пойду.
   У Душанки звонит телефон. Она скрывается на кухне, притворяет дверь, и я слышу только обрывки фраз.
   ... последний шанс...
   ... до полуночи, хотя бы до полуночи...
   ... я обещаю, Ваша Светлость...
   Ваша Светлость? Кому это она? Жаль, я не узнаю: спрашивать неловко да и некогда.
   Меня охватывает паника: времени осталось совсем мало, а мне еще нужно накраситься, надеть туфли и украшения. Кажется, что сделать надо очень многое, мысли кружат в голове, и я бессмысленно кидаюсь то к полке с обувью, то вспоминаю про клатч, то беру помаду и тут же забываю, зачем ее взяла.
   Говорю себе: "Спокойно. Начнем с украшений". Я шарю по ящикам и натыкаюсь на браслет с подвеской-короной. Но ведь я больше не принцесса, а даже если так, я покинула свой замок и иду сквозь поля, беззащитная перед дождем и снегом. Будь я прежней Луцевой "принцесской", натянула бы футболку и джинсы, чтобы слиться со скачущей и орущей толпой подростков. Будь я прежней, то стояла бы у самой сцены, смотрела на Милоша снизу вверх, визжала вместе со всеми и поднимала руки, чтобы похлопать или показать "рожки", - а может быть, и вовсе осталась дома. Несмотря на это, я защелкиваю застежку на запястье. Пусть напоминает мне о том, что я предала всех, кто любил меня. Мартина. Луца. Милоша. Я была плохой невестой, плохим другом, плохой возлюбленной. Рядом осталась только Душанка, и, когда она появляется в дверях комнаты, я говорю:
   - Не хочу, чтобы ты исчезала.
   Но откуда-то знаю, что так и будет, причем очень скоро.
   Она обнимает меня. Я вдыхаю ее запах - она пахла так, как, наверное, пахнут ангелы. Кажется, я слышу всхлипывания, но, когда Душанка поднимает голову, глаза у нее сухие.
  
   ***
  
   Внутри "Куб" похож на базилику или форт: от основного зала расползаются нефы со столами и мягкими креслами, стены отделаны кирпичом, звук пружинит от сводчатых потолков и заполняет собой всё пространство. В противоположном от сцены углу расположен бар - там-то мы с Душанкой и устраиваемся: сидим на высоких стульях, потягиваем вино и разглядываем собирающуюся толпу. На фоне собравшейся публики мы, в наших шелковых платьях и туфлях на высоком каблуке, выглядим белыми воронами. Если уж платье, то пошитое из черной блестящей занавески, а сверху - корсет. Иначе в это общество не вписаться.
   В зал входят Goll mac Morna. Я поспешно отворачиваюсь, краем глаза вижу, как Душанка машет им, пытаясь привлечь внимание. Шиплю ей:
   - Прекрати!
   - Всё равно они не смотрят... - огорченно отвечает она.
   Группа поднимается на сцену, зал встречает их визгом и аплодисментами. Начинают с Foggy Dew - толпа подхватывает песню с самых первых слов, хлопая в такт. Я смотрю на Милоша, не отрываясь, а он не смотрит никуда, его глаза прикрыты, и для него нет ничего, кроме музыки. Я постукиваю ногтями по стойке, притопываю ногой о планку высокого барного стула. На Милоше обычная его олимпийка Fred Perry и футболка с надписью: I gave them the ultra-violence, the crasting, the dratsing, the old in-out-in-out - мой подарок. Кто теперь утыкается в нее лицом и вдыхает крепкий мужской запах, как когда-то делала я? То, что Милош до сих пор носит эту футболку, вызывает у меня смешанные чувства: неужели я льщу себе надеждой, что он вспоминает обо мне?
   Тем временем Foggy Dew заканчивается, и у сцены визжат, топают ногами, поднимают руки вверх. Милош начинает говорить, и толпа смолкает, прислушиваясь к его словам.
   - Однажды я пошел на праздник Прощения в Спезе... И встретил там юную девушку...
   Душанка толкает меня в бок. Я фыркаю:
   - Слушай дальше.
   - Мы легли с ней в поле, и я подхватил огромный сифилис. - Он смеется. - Знаете, что было дальше?
   Толпа нескладно орет: "Даааа!". Начинается вступление на флейте. Играют Suite sudarmoricaine. Милош переходит на бретонский, бьет тамбурином о бедро в такт музыке. Фанаты подпевают: дре ар пренест э бет касет, ялалала-лелло-ялалала-лелло!
   Я перевожу Душанке слова.
   Меня отправили в больницу,
   Меня положили на большой стол
   И мне отрезали мой большой член
   И выкинули его в окно
   Большой волкодав пробегал мимо
   И съел мой большой член
   И съел мой большой член
   И волкодав умер
   Она говорит:
   - Отличная песня.
   Я улыбаюсь и киваю. Душанка замечает:
   - Ты расцветаешь, когда его видишь.
   Мотаю головой так, что волосы разлетаются и падают мне на лицо.
   - Глупости. Просто песня смешная.
   - Вам нужно поговорить.
   Я смотрю в свой опустевший бокал и говорю:
   - Если ты еще раз об этом скажешь, я уйду.
   Мне уже не хочется улыбаться. Плохая была идея приходить сюда: пожалуй, это мой самый мазохистский поступок. Бежать вверх по идущему вниз эскалатору, тратить сердце зря. Я опускаю голову и зажимаю уши основанием ладоней. Звук голоса Милоша всё равно ввинчивается в мозг, и его не заглушают гудение и визг толпы.
   Группа играет песню за песней, я знаю их все наизусть, но не могу подпевать: в горле стоит комок. Кажется, что ничего не изменилось: тот же сет-лист, Милош по-прежнему небритый, говорит те же подводки, я всё так же смотрю на него из зала сквозь лес поднятых рук и светящихся экранов. Только сегодня после концерта Милош не будет играть в своей квартире только для меня, не стянет футболку, ухватив ткань на спине, и мы не будем лежать в темноте, прижимаясь друг к другу голой кожей. Когда отыграют последнюю песню, я сяду в такси и вернусь домой. По дороге Душанка будет пытаться развеселить меня, но я буду молча смотреть в окно, на смазанные силуэты домов и желтые огни фонарей, а потом мы войдем в молчаливую квартиру, зажжем свет, и я скажу: "Дико устала. Давай спать". Но не засну и долго буду ворочаться в постели, хотя с Душанкиной стороны уже будет слышно глубокое сонное дыхание.
   Милош кричит в микрофон, прижимая его к губам, на шее набухают жилы, глаза прикрыты - есть только его голос и музыка, остальное стёрто, уничтожено. Сердце растет у меня в груди. С каждой следующей песней оно становится чуть больше, давит на кости, расталкивает их изнутри, ему слишком тесно, оно хочет вырваться на свободу. Я говорю Душанке:
   - Мне нужно уйти.
   - Что случилось?
   - Ничего, просто... - Я не хочу волновать ее правдой. - Просто мне лучше поехать домой.
   Разноцветные лучи пляшут на озабоченном лице Душанки. Она берет меня за руку, щупает пульс.
   - Ты бледная.
   - Всё нормально.
   Голова становится тяжелой, я не могу держать ее и падаю лбом в свои ладони.
   Милош на сцене говорит:
   - Где-то в небесах есть место, где после смерти встречаются те, кого разлучила судьба. Это может быть рай.
   Слезы текут сквозь пальцы, капают на барную стойку. Голос Душанки слышен как сквозь вату, зато Raj звучит чисто, кристально ясно, так красиво, как ночной город, вымытый дождем: черный асфальт влажно блестит, свет уличных огней преломляется в каплях воды, воздух чистый и свежий - музыка несет надежду и обещание. Я боюсь, что поток звука сорвет меня с места и понесет над толпой, поэтому цепляюсь носками туфель за планку на барном стуле. Сердце разбухает все сильнее, и сколько ни плачь, легче не станет. Я обещаю себе, что если переживу этот концерт, уничтожу все напоминания о Милоше.
   Музыка смолкает, и группа уходит со сцены. Душанка трясет меня, кричит в ухо:
   - Вызвать врача?
   Я с трудом поднимаюсь, вяло качаю головой, провожу ладонями по влажным щекам.
   - Никого не надо. Всё нормально.
   Крики толпы, вызывающей группу на бис, заглушают ее слова. Огромный зверь с сотнями рук хлопает ими в едином ритме и вопит: Goll! Mac! Morna! Goll! Mac! Morna!
   Душанка жестом показывает на выход, я читаю по губам: "Сейчас вернусь". Когда она уходит, свет гаснет и звучат первые такты Der Erdbeermund. Зал одобрительно гудит, взрывается аплодисментами - и тут же затихает, завороженный музыкой.
   Я схожу с ума по твоему земляничному рту,
   Я кричу до боли в легких
   О твоем белом теле, о женщина
   Сердце лопается у меня в груди, и грудь пронзает острая боль. Если услышу еще хоть один звук - сойду с ума. Я сбрасываю туфли, беру их в одну руку, другой - придерживаю подол платья - и выбегаю из клуба. В спину мне несется мелодия скрипки, я захлопываю дверь, и она обрывается.
   Ночной воздух освежает, касается моего разгоряченного лица. У клуба стоят такси, я сажусь в одно из них и говорю:
   - На пляж.
   Если таксист и удивлен, что ночью черти несут кого-то на пляж, лишних вопросов он не задает.
  
   ***
  
   Душанка возвращается к бару, но никого там не находит. Спрашивает бармена, не видел ли он девушку в длинном платье, он говорит, что она только ушла. Душанка выходит на улицу, но Франки там тоже нет. Из клуба уже тянется струйка людей, приходится раздвигать их локтями, чтобы вернуться в зал.
   Внутри Goll mac Morna позируют фотографам на фоне беснующихся фанатов, кланяются последний раз, кидают в толпу медиаторы и проходят к выходу под конвоем охранников. Душанка пробивается к ним, кричит: "Милош! Милош!" - девицы рядом пытаются оттереть ее в сторону, складывают пальцами сердечки, проводят ладонями по плечам музыкантов. Ее голос тонет в воплях: каждая хочет урвать хотя бы взгляд, хотя бы улыбку - поэтому они надрывают глотки и тянутся к проходящим мужчинам, словно души, запертые в аду и отделенные от райского блаженства. Милош каким-то чудом замечает Душанку, протягивает ей руку, кричит охране: "Она со мной" - и выдергивает девушку из толпы, так резко, что она теряет равновесие и чуть не падает на него. "Шлюха", - громко говорит кто-то из фанаток. Они всё трактуют в духе дешевых любовных романов и мечтают однажды оказаться на месте их героинь. Но всегда везет кому-то другому. Милош обнимает Душанку за плечи, заслоняя ее от когтей разъяренных девиц. Хотя еще минуту назад он носился по сцене и кружился вокруг своей оси, как дервиш, кожа у него влажная и прохладная.
   Машина ждет у входа: там тоже собралась толпа - девочки и мальчики скачут и скандируют: Goll! Mac! Morna! Goll! Mac! Morna! Группа последний раз машет им и погружается в микроавтобус. Душанка садится рядом с Милошем. Повисает неловкое молчание. Остальные музыканты игнорируют Душанку, от этого она чувствует себя не в своей тарелке: крутит кольца на пальцах, смотрит в пол, не решаясь заговорить.
   - Спасибо, что пришла, - говорит Милош.
   Душанка заглядывает ему в глаза, пытаясь угадать его настроение. Козырек бейсболки бросает тень на лицо, поэтому Милош непроницаем.
   - Франка тоже была со мной. Я ее потеряла: вышла позвонить, а когда вернулась, ее уже не было.
   - Как у нее дела? - Он потирает запястье правой руки, и Душанка видит, что внутри сердца на кладдахском кольце что-то есть.
   - Что это?
   Милош морщится.
   - Ничего. Я здорово нажрался, когда решил ее набить. Не рассказывай Франке.
   Она подносит его руку к глазам и видит внутри сердца букву F, выполненную готическим шрифтом.
   - Надо ее свести. Или перебить. Сам не знаю, что на меня нашло.
   Душанка улыбается, обводит татуированное сердце кончиком пальца. Она видит, как Милош протягивает руку мастеру и говорит: "Пусть эта сука узнает, что со мной сделала". Иглы входят в кожу, но Милош настолько пьян, что не чувствует боли, - по крайней мере, физической. "Она не позвонила, не написала, хотя знает, что я принял бы ее любую, пусть будет просто Франкой, какая, блядь, разница, хорошая она или плохая, курва или дева Мария. Что я, блядь, делал не так? Разве нам было плохо вместе? У нее просто крыша поехала, глаза крутятся, как картинки в слот-машине, говорит, чтобы я съебался, и я съебался, дал ей время, чтобы она остыла. Если боится звонить, подослала бы подружку, но чего бояться, если она знает, что я никогда не сердился на нее больше, чем один день? Я бы любил ее, правда, без пизды. А? Почему сам к ней не приеду? Нет, друг, ты хуйню сейчас толкаешь; если я ей не нужен, значит, не нужен, и не о чем тут говорить".
   - Милош, вот скажи мне... все люди такие идиоты, как вы с Франкой?
  
   ***
  
   На пляже пусто и очень тихо. Я стою на влажном песке, обхватив плечи руками: ночная прохлада проникает под платье, заставляет зябко ежиться. Ветер развевает мои волосы, отбрасывает их назад, я подставляю лицо под его удары. Здесь легко дышится, хоть воздух пропитался вонью тины и кипящего масла из палаток с кебабами.
   Река с шорохом наплывает на берег, оставляя мусор: обертки от шоколадок, использованные гондоны, яблочные огрызки. Ничего не меняется. Спустя сто лет, кто-то другой будет стоять здесь и смотреть на воду и расстелившуюся на ней серебряную дорожку. Не будет меня и моих персональных трагедий, а река, песок, луна, ветер - всё останется.
   Я не хочу идти домой. Не хочу включать телефон и, листая список контактов, наткнуться на имя Милоша. Не хочу заходить на фейсбук и видеть фотографии с сегодняшнего концерта. Не хочу лежать в постели без сна и слышать звуки скрипки в своей голове. Хочу стоять здесь, в тишине и пустоте, и вдыхать прохладный воздух полной грудью. Может быть, я останусь здесь на всю ночь, на всю жизнь, покроюсь слоем соли и стану местной достопримечательностью - других вариантов на будущее у меня пока нет. Достаю из клатча сигареты, закуриваю. От холода пальцы у меня ходят ходуном и зубы стучат, но я всё равно упорно стою босиком на песке, рядом лежат туфли, подол платья намок и липнет к ступням - не знаю, спасёт ли его химчистка, но как бы то ни было, вряд ли впереди меня ждёт красная дорожка. Вряд ли меня вообще что-то ждет.
   Дым уносится в ночное небо, огонек сигареты подает сигнал заблудившимся судам. Вот только тех, кто позволит ему себя приманить, ждет гибель на рифах. Я собрала целое кладбище погибших кораблей, Милош должен быть благодарен за то, что не присоединился к ним, что я совершила свой самый мазохистский поступок, и теперь он может плыть, ориентируясь по честным, настоящим маякам.
   Я слышу, как кто-то подходит сзади, но не оборачиваюсь. Кого можно встретить ночью на пляже? Психа, наркомана, маньяка, самоубийцу - пожалуй, на этом всё. Я крепче обхватываю себя руками, сигарета трясется, и ее горящий красным кончик передает SOS азбукой Морзе. Вот так, значит, всё должно закончиться: ночью, у реки, среди запахов гниющих водорослей и горелого канцерогенного масла. Признаться, такой вариант мне в голову никогда не приходил, хотя их было множество.
   Человек за моей спиной останавливается чуть поодаль, нас разделяют какие-то несколько шагов. Я сжимаюсь и закрываю глаза. Тихо, очень тихо, только волны наплывают на берег и откатываются обратно, вперед-назад, вперед-назад...
   Наверное, он убил меня, я не заметила этого и умерла, иначе как я могу слышать то, что слышу? Без музыкального сопровождения голос кажется надрывным, словно оголенным.
   Я схожу с ума по твоему земляничному рту,
   Я кричу до боли в легких
   О твоем белом теле, о женщина
   Дни без тебя - море слёз
   Я отдал лучший летний год
   Теперь предо мной лежит
   Широкая земляничная долина
   Но ведь тогда и Милош должен был умереть? Но когда я поворачиваюсь, он стоит передо мной и выглядит абсолютно живым, за ним по песку стелется длинная тень, подчеркивая его материальную природу. Ветер раскачивает подвесные фонари, и тень дергается, пляшет. Я касаюсь своей ладони еще горящей сигаретой и вскрикиваю: больно - значит, это не сон, не галлюцинация; значит, мы оба живы и замерли друг напротив друга на краю света.
   Милош делает шаг навстречу мне. Я отбрасываю окурок - он пикирует на песок, рассыпается искрами и гаснет - и тоже делаю шаг вперед. Кто-то наверху двигает нас, как шахматные фигурки на доске. Милош так близко, что можно протянуть руку и коснуться его. Остался только один шаг. Еще не поздно кому-то из нас отступить.
   Рукава олимпийки Милоша, как всегда, закатаны до локтей; от холода кожа покрылась мурашками. Я замечаю в центре сердца на кладдахском кольце что-то необычное, но боюсь открывать рот и что-то говорить: вдруг это всё-таки сон, разве во сне нельзя обжечься сигаретой? Милош замечает, что я смотрю на его руку, поворачивает ее запястьем вверх, и я вижу букву F, заключенную в контуры сердца. Значит, оно больше не свободно. Занято мной?
   Мне уже не холодно, кровь бежит по телу так быстро, что стучит в ушах; тело охватывает лихорадочный жар - мне кажется, сам воздух раскалился и дрожит, очертания предметов расплываются перед глазами. Больше нет границ, всё вокруг вырывается из собственных пределов, время замирает в беззвучном взрыве, потому что остался последний шаг, и я еще могу сбежать, но не двигаюсь с места.
   Милош шагает ко мне, и теперь мы стоим вплотную друг к другу. Я босиком, он - в кедах, поэтому он чуть выше меня, чем обычно; мой нос на уровне его ключиц, можно зарыться в них, что я и делаю, закрываю глаза и глубоко вдыхаю запах сигаретного дыма, пропитавшего футболку, а Милош обнимает меня и гладит по волосам, целует в макушку, как маленькую. Я поднимаю голову, смотрю в его лицо и закидываю руки ему на плечи, прижимаюсь плотнее; мы так близко, как только могут быть два человека, женщина и мужчина.
   Ночь замыкается вокруг нас, и нет больше ничего, только мы и наша тесная бесконечная вселенная.
   Это может быть рай.
  
   ***
  
   Мадам подносит чашку к губам, делает глоток и морщится. С тех пор, как в "Централе" новый бариста, здешний кофе стало невозможно пить. Зато виски по-прежнему отличный - стакан Его Светлости стремительно пустеет, надо попросить официантку принести целую бутылку. В кафе почти никого нет, только уборщица у стойки энергично орудует шваброй. За окном разливается розовое небо, через несколько минут город проснется, загудит тысячами голосов, шумом автомобилей, звонками трамваев, но пока он спит и ворочается с боку на бок, досматривая предрассветные сны.
   - Поздравляю, - говорит Мадам. - Я недооценила твою девочку.
   - Твой парень тоже был хорош, - отвечает Его Светлость. Он взял верх, теперь ему легко проявлять благородство.
   Их знакомству больше лет, чем самому времени; эти отношения похожи на что-то среднее между враждой и многолетним супружеством: оба не могут друг без друга, хоть и давно забыли, с чего всё началось. Соперничество больше не доставляет им удовольствия: победы не приносят радости, а поражения - не огорчают. В итоге всё превращается в воспоминания.
   ... помнишь того поэта и его бедную Элоизу?..
   ... немецкий офицер, в тот раз победа далась тебе слишком легко...
   ... двойное самоубийство - неплохо придумано...
   Мадам говорит:
   - Тогда, в Новом Орлеане, ты здорово меня подставил. Думаешь, каково это, когда в тебя тычут горящими факелами?
   Его Светлость возмущенно поднимает большие ладони.
   - Ты зашла слишком далеко. Он был священником!
   Она перегибается через стол, так что Его Светлости открывается прекрасный вид на ее груди. Глубокий вырез платья представляет их как на витрине, не хватает только рекламной растяжки "Скидка 20%, предложение действительно до 1 августа". Мадам обвиняюще выставляет указательный палец в сторону Его Светлости, словно целится в него из пистолета.
   - Проповедником! Он был вонючим проповедником!
   - Но ты ведь не злишься на меня до сих пор? Почти двести лет прошло!
   Она закидывает ногу на ногу, поправляет юбку на бедрах и ухмыляется - кроваво-красная помада делает ее рот похожим на хирургический разрез.
   - Да, прошло много лет. А ты всё такой же сукин сын.
   Его Светлость отвечает ей ухмылкой, и его черты приобретают еще большее сходство с обезьяньими.
   - Смотрю, ты впала в романтическое настроение.
   - Я слишком стара для романтики. - Мадам пожимает обнаженными плечами, и языки пламени на ее коже приходят в движение.
   Он смотрит в ее глаза, густо обведенные черными тенями. На ресницах столько туши, что веки не поднимаются до конца, придавая лицу ленивое, полусонное выражение.
   - Брось, ты совсем не старая. Ты самая невероятная из всех женщин, которых я когда-либо знал. Будь у меня достойный противник, я бы сыграл на тебя.
   - И не думай. Кишка тонка. - Мадам выставляет ладонь в защитном жесте. Кольца покрывают каждый палец, безымянный и вовсе увенчан металлическим когтем. Но Его Светлость видит, что предложение ей польстило.
   - А ведь ты тоже расчувствовался, старый пёс.
   Он делает еще один глоток виски, крутит стакан в руках, любуясь преломлением света в янтарной жидкости.
   - Ни к чему так обижать собак. Не находишь, что пора валить из Восточной Европы? Куда леди желает отправиться на этот раз? В Париж? На берег океана? Только скажи.
   Мадам говорит:
   - Перед нами весь мир.
   В эту же секунду мир за окном расправляет затекшие ото сна конечности и открывает глаза. Начинается новый день.
  
   Москва-Белград-Нови Сад, 2014.
  
   Благодарности:
   всем фееричным мужчинам, без которых этой книги не было бы;
   Томи Мегличу за название, ключевую фразу и дивные песни;
   Ярославу Могутину и Иосифу Бродскому;
   моим друзьям;
   особенно Юле за всё, всё, всё;
   моей семье: папе, маме и Братцу - люблю вас всех.
  

ПРИМЕЧАНИЯ

   [1] Ярослав Могутин "Гимн путешественников"
   [2] (исп.) ёб твою мамашу-шлюху, козел
   [3] Цыганский праздник
   [4] Ботинки фирмы Caterpillar
   [5] (исп.) Добрый вечер, господа. Добро пожаловать в наш город.
   [6] (исп.) как это сказать?..
   [7] (фр.) "Ты забудешь и Франку".
   [8] (исп.) Боже, ты такая сладкая...
   [9] (исп.) hermosa - красивая
   [10] (исп., англ.) Я не собираюсь трахать тебя здесь, детка, не бойся, предпочитаю кровать. Только хочу прикоснуться к твоей прекрасной коже, к твоим красивым ногам, подними юбку, красавица, сделай это для меня, будь милой со мной, хотя бы чуть-чуть...
   [11] (исп.) Хорошо, очень хорошо, лисичка.
   [12] (исп.) Трахать пальцами. ... трахни меня пальцами. ... заставь меня кончить.
   [13] Иосиф Бродский "Письма римскому другу"
   [14] Сара Кейн "Психоз 4.48"
   [15] (исп.) Не понимаю
   [16] Ярослав Могутин "Вот так сбываются мечты: Порно"
   [17] Ворон (Алекс Пройяс, 1994)


Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Межзвездный мезальянс. Право на ошибку" С.Ролдугина "Кофейные истории" Л.Каури "Стрекоза для покойника" А.Сокол "Первый ученик" К.Вран "Поступь инферно" Е.Смолина "Одинокий фонарь" Л.Черникова "Невеста принца и волшебные бабочки" Н.Яблочкова "О боже, какие мужчины! Знакомство" В.Южная "Тебя уволят, детка!" А.Федотовская "Лучшая роль для принцессы" В.Прягин "Волнолом"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"