Найвири: другие произведения.

Тихие воды глубоки

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
 Ваша оценка:

    []

  В иссиня-белом, в пронзительно-безвоздушном, в россыпи серебра лежал. Распластанный по камню, оглушённый, пустой. Надо мной летали, искажались, множились, распадались и вновь соединялись фантомные тела бурановой твари. Так и знал, что не зверь она и не птица. Так и знал, что притворяется материальным объектом, а на деле бесплотна, непричастна, легка.
  В иссиня-белое, в пронзительно-безвоздушное стеной падал дождь. Вода. Драгоценная влага. Жадно облизывал губы, пытался глотать, пытался развернуть прижатые к булыжнику ладони. Не закрывал глаза. Под веками скопились сажа и песок - пусть бы их вымыло. Пусть бы сам я стал вдруг чистым-чистым, новым-новым. Пусть бы вспомнил то, о чём не знал.
  В иссиня-белые, в пронзительно-безвоздушные зарницы одевалось пространство. Полыхало, ледяное, искры разбрасывало. "Для чего явился?" - бессловесно спрашивало. И я честно говорил: "Чтобы понять". Бурановы твари, полувидения, предвестники самумов, молчали в ответ.
  Грозы над пустынями - тоже глюк. Какие, к чёрту, грозы? Пустыня знает лишь ядовитые осадки, лишь ярость и кислоту месяца, называемого "Заливайкой". А вы приносите с собой чистый конденсат. Истребляют вас, когда со скал спускаетесь; в ряды вечно голодных хищников записывают. А вы просто любопытничаете. Как я сегодня. Забрался в Агарру, залез туда, куда люди нормальные не лезут. Но какой из меня охотник и какой убийца, не смешите... Улыбнулся. Странно, что позволили, - остальные мышцы сковало намертво.
  В гранях и в сколах, в калейдоскопах, в гуще времён блуждал. И ждал, когда прокатится по мне волна электрического разряда. Наслаждался грозой, слушал, вдыхал, впитывал. И ничуть не жалел о походе. И ничуть не жалел оставить здесь измотанное тело, мешок с костями и потрохами. Ну его, в самом-то деле. Устал.
  Спускаясь вниз потоком упругого ливня, напивался им досыта, заполнял внутренние сосуды по самые горловины, перебирал чужие воспоминания о лучшем мире. О том, где шумели моря и озёра, реки и ручьи, родники и фонтаны.
  Мягко упал лопатками в песок. В сухой, горький, привычный, ненавистный. Сверху, точнёхонько на солнечное сплетение, приземлилась маль - нечто вроде слюдяного ромба с застывшим внутри сапфировым узором. Получается, бурановы твари не просто оставили в живых - ещё и одарили. За какие только заслуги? Конечно, ни одну из них пальцем бы не тронул; остатки честолюбия, злости, жадности - всё подчистую выгорело. Шаром покати - во мне давным-давно эхо бродит. Ау да ау. Но повод ли это, чтобы жалеть? Я ведь всё равно человек. А, ладно. Теперь хочешь не хочешь, а жить дальше придётся.
  Приподнялся на локте, кое-как сел, ошалело помотал головой из стороны в сторону. Голову изрядно проветривало - шапку, видать, духи забрали в качестве трофея. Углы и террасы нагорья висели надо мной, отбрасывая чёткие, яркие, трапецевидные тени. И как только осмелился туда сунуться? Ну обалдеть, какой всё-таки дурак. Высоко над скалами клубился туман. С трудом оторвал от него взгляд, заставил себя включиться в реальность. Реальность скептически фыркнула, швырнула в морду пепел. Принюхался - на юге что-то горело. Не о нас, не про нас; в Скиту расскажут. Вздохнул. Руки-ноги остались целыми, хотя гудели после подъёма зверски. Рюкзак где-то здесь, под булыжниками заныкан, сейчас только доковыляю... А одежда сухая, конечно. Грозы над пустыней - угу, будем считать элементом ландшафтного юмора. Приложился к фляжке, основательно, от души. Нельзя столько пить на жаре, но я вроде как под стрессом. На прощанье махнул Агарре и её обитателям, поплёлся прочь. Беспощадное солнце висело в зените. И обжигало веки. Веки вечные теперь шляться нам вдоль барханов, пожиная бесплодие. Грешники ибо. Потомки грешников. Да будет так.
  Зовут меня, вообще-то, Гариб. Не очень удобное имя. Но судьба, чего ж. Откуда взялся? Да от какого-то бедуина, заглянувшего к мамаше на огонёк. Странно: судя по всему, мамаша его действительно любила, пускай и коротенько. А потому назвала сына на чужой манер. В поселении "Гариб" сократили до "Гари" - в проблемах никто не нуждался, а родительница, она всегда была с приветом. Бедуины пришли и ушли. Их привела пустыня, их поглотила пустыня. Где-то сейчас бродят кочевники, среди которых отираются мои родственнички? Жив ли отец? От него унаследовал глаза; сразу наводят людей на размышления, нервируют: дегтярно-чёрные штольни. Впрочем, одна женщина утверждала, будто видит на моей чумазой харе фрагменты ночного неба. Спи спокойно, женщина. Не помню цвета твоих глаз. То ли нефриты лучились в их радужке, то ли янтари. Теперь без разницы. Надо будет хоть ветку харгаля тебе принести. Если погост ещё не замело окончательно.
  От неведомого бати получил также способность чувствовать Пустоши. Все вот кричат: там смерть - и ничего больше. Но это полная лажа. В Пустошах есть своя поэзия. Пустоши грандиозны. Их хочется исследовать. Людей - нет. Люди, к слову, меня особо и не жалуют. Мало того, что одиночка, так ещё и псих: лезу чёрт-те куда - и выползаю невредимым. Но терпят - удивляют их диковинки. Так и существуем: я им - диковинки да маршруты, они мне - ночлег да скрежет зубовный. Встречаются, конечно, личности, с коими парой слов можно перекинуться, но в обществе матраца, пожалуй, комфортнее. Он если и воняет, то хотя бы не вслух. И нож под ребро не воткнёт, пока дрыхнешь.
  
***
  В Скиту было мало народа - середина недели, рано для толкучки. Крупная, с друзой, маль зашла крайне удачно. Брови хозяина взлетели, на лысом черепе аж испарина выступила.
  - Ты, Инок, откуда нынче припёрся?
  - От верблюда, - отчаянно зевнул я.
  - Знатная цацка, бродяга! Сколько хочешь?
  Естественно, хотел я немало. Но мои расценки не самые кусачие в Пустошах. Далеко не самые. Один ведь, прибиться не к кому, наглеть особо нельзя.
  В состоянии, когда ноги приятно подкашивались, а стены бункера слагали причудливые лабиринты, поволок тушку до комнаты. Тушка сопротивлялась. Делала вид, будто сил у неё предостаточно, будто в сон её не клонит, будто разврата и приключений ей подавай. Размахивала руками, теряла равновесие, цеплялась за полы чьих-то курток - получала заслуженных зуботычин. На лестнице тушка решила задержаться возле некой мутной бабы. Но я был в доску пьян; треклятые бурановы твари вынули из сердца остатки желаний и заполнили хрупким льдом. А во льду - червоточины, а в червоточинах - у-у, лучше не думать даже... В общем, потащился вниз без сопровождения. Кое-как, навалившись всем телом, толкнул засов. Убедился, что в безопасности. Рухнул вместе с полупустым рюкзаком на пол.
  Масло в лампе чадило. Помещение не проветривали, по-видимому, недели две-три, а то и больше. Казалось, оно стухло, как тухнут на солнцепёке продукты. Снаружи гремела полночь: с темнотой Скит наводняли мои - тьфу, провалиться им в бездну! - "коллеги". Задавшись целью остановить внутренний диалог, извлёк на свет новую склянку с сивухой. От одного её вида воротило. Ну вот почему никто из обитателей Пустошей не хочет марать об меня руки? Змеи не кусают, шанта-койоты не нападают, чудовища обходят по дуге - хотя существуют ведь, паразиты, собственными глазами видел. Стражи Мёртвых Полисов пропускают - гуляю едва ли не как по музеям. Самое страшное: их, стражей, я тоже видел. После засыпать не мог и заикался месяца четыре... Болезни прилипают, конечно. Да только папашины гены бдят: ползаю как гадюка, роюсь в недрах дюн, копаю не хуже бронтохвоста, жру всякую дрянь (колючки, корни, а то и похуже чего) - сам удивляюсь. И оживаю. И завываю от обиды. Ведь с тем и шастаю по некрополям - хочу раствориться в них, исчезнуть. Именно раствориться, стать частью мироздания. Не этого, уродливого, агонизирующего, а того, прошлого. Невиданного и, наверняка, удивительного.
  В дверь стучат. Чего ещё за выходки? Запрокидываю голову, исследую серый от копоти, низкий потолок. Шли бы вы все, не открою. Даже не спрошу, кто там и что ему от меня понадобилось.
  - Здорово, Инок, - скрежещет знакомый голос.
  Вскидываюсь. Бросаю взгляд на дверь - приоткрыта. Сквозит. Поднимаюсь и недовольно захлопываю. Ругаюсь вполголоса. Впустил в комнату Филина. Отлично.
  Поводя длинным, загнутым носом из стороны в сторону, будто пытаясь уловить аромат безумия, старикан осматривает "убранство" каморки, успевая споро двигать пальцами; самокрутка появляется в считанные секунды. И курит, как всегда, травищу, от которой даже меня колбасит. Выбеленные временем волосы собраны на затылке, в выбеленной временем щетине - крошки сухарей. И сам он как сухарь: кадык, подбородок и скулы выпирают, на руках подозрительные шишки. Сеть морщин по медной коже. Россыпь алых пятен по лицу и шее. Сидит, скрестив ноги, у стены. Таращится.
  - Красивая маль была, - сетует. - Для того, думаешь, одарили, чтобы швырялся, м? Слеза гор, а ты продал.
  - Жить как-то надо.
  Филин глухо смеётся.
  - Чего зубья кажешь? - огрызаюсь, свинчивая крышку с бутылки.
   - Дотла, смотрю, выгорел, внучек, - улыбка на лице Филина медленно гаснет. - А помнишь, сам ведь придумывал чудесные места? И пусть ни одного не нашли, было весело, правда?
  - Не помню. И тебя тоже не помню.
  Старик склоняет голову набок.
  - И озёрный мираж не помнишь?
  Пью. И ещё пью. Стараюсь на него не смотреть. К братве у костра податься, может? Тогда точно не проснусь поутру.
  - Волшебный город Чайтиле, что выступает из вод и балансирует на грани предрассветной тишины. Из янтаря его башни, из нефрита его купола, хрусталём вымощены улицы...
  - Хватит, - обрываю. - Почему вообще рассказал тогда. Ифритовы козни.
  - Просто в юности человек немного целее, чем в... А сколько лет с тех пор прошло, внучек, м?
  - Одиннадцать.
  - Получается, сегодня День рождения? - Филин тяжело вздыхает. - Ну вот, а я без подарка.
  - С подарками непруха, - признаюсь. - Зачем, думаешь, подался в Агарру? Прикинь, если бурановы твари не отвернулись бы, сочли заступившим на их территорию, варваром сочли... Не сочли. Итог? Я снова среди людей. Нелюдь среди людей. Печальная ирония, не находишь, старина?
  - А в курсе, что наткнуться на маль в солнечную погоду - оно к удаче? - Фил отрешённо выпускает дым. - В бытность мою примета ещё работала.
  - Сейчас её благополучно забыли, примету твою. Мали на открытых местах совсем не осталось. Растащили. Поэтому и цена взлетела.
  - И чего делают с таким количеством?
  - В города везут.
  - А в городах чего делают?
  - М-м, как их, чётки. Вроде. Святоши заливают, лечебные, мол. Раз пятьсот пропустишь низку - месяц жизни обеспечен, понял?..
  - Караванщику отнёс бы. Они хоть платят прилично.
  - Угу, как же. Караванщики нынче обнаглели в корень: только со Скитами дела ведут, братва им побоку.
  - Смышлёный вырос.
  - Учителя были хорошие.
  - Ого, да Инок в ударе! - Дым идёт волнами; старик снова смеётся. - Шуткует.
  - Зачем явился-то?
  - Соврал про подарок. На самом деле - вот, - бросает на пол конверт. - Не бумага, естественно, - предупреждает с иронией. - Папирус. Кривовато нарисовал; не сердись, ладно? Ещё и солью разъело по бокам. Но разберёшься.
  - Карта? - разворачивая конверт, мгновенно трезвею.
  - Именно. Видел я твой озёрный мираж, мальчик, - Филин озвучивает это совсем тихо, будто на исходе сил.
  Отрываюсь от изучения маршрута. Хочу задать тысячу вопросов. Но Филина уже след простыл.
  Давно простыл, кстати. Одиннадцать раз условная зима сменила условное лето с тех пор, как старика добила личина. Беспощадная штука, если не разглядеть вовремя. А мы не разглядели. Один балбес, другой склерозник.
  Заставляю себя лечь. Трясёт как лихорадочного. И снится мне Чайтиле. Тоже беспощадная штука. Потому что Иноком придумана. А не кем-то постронним.
  
***
  В Пустошах встречаются колодцы. Почти все сухие, однако некоторые призывно, маслянисто поблёскивают остатками жидкости со дна. На вид она илистая, на вкус ржавая. И кого-чего в ней только не водится, травись не хочу. Но у колодцев стабильно скапливаются тени; здесь можно передохнуть.
  Привалившись к каменной кладке, горячей, в царапинах, исследовал местность. Клубки перекати-поле не двигались, безветрие убаюкивало. Воздух подрагивал и плавился, особенно у горизонта. Голова трещала по швам, сушняк зверствовал. Воды оставалось - ровно фляжка. Понимал прекрасно: даже моему полубедуинскому организму в таких условиях придётся ой как туго; если верить карте, до озера ещё двое суток пути.
  Карта. Расправил на коленях, провёл пальцами. Изготовлена из волокон вельвичии. Местами выгоревшая, местами размытая. Чернила красные, сам такие использую. У кочевников покупаю. А вот "почерк" не мой, сто процентов. Чего я, собственное изделие не узнаю?.. Эх, неужели угостился чем-то в Скиту до состояния, в котором скопировал стиль старикана? Совсем плохи тогда дела мои. Место, отмеченное крестом, вовсе, к слову, не секретное. Сколько раз проходил его, не сосчитать. Но нет там никакого озера. И не было никогда. Ибо озёр в пустыне мало; они солёные, расположены группами, разделены перешейками. Координаты не совпадают. Перед Заливайкой отчаянные ребята на озёрах рыбачат. Если глубоководные зверушки позволяют унести и ноги, и улов, бахвалятся потом добрую половину года. Не зверушки, конечно, - ребята бахвалятся. Если нет - ребят быстро забывают. Жизнь пустынника гроша ломаного не стоит.
  Перекусил, побрёл дальше.
  Холмы обратились сгустками смолы, рухнул зловещий час, и пески запели на все лады.
  В Скитах бают, будто призраки то голосят. Музыка Пустоши истощает, мол, усыпляет. Но только не меня. Я от неё блаженствую. Различаю барабаны, сагаты, дутар. Шаг, другой, третий - и начинаю пританцовывать. Закрываю глаза - дорога стелется под ноги (хотя о какой, собственно, дороге речь). Разок, было дело, приглашали на бедуинскую свадьбу. Кочевники плясали как полоумные; вот я там оторвался, конечно. "Наш ты, оставайся", - смеялись они. Понимал только интонацию, слов не понимал. И теперь песчаные ленты обвивали руки и плечи, увлекали за собой. Родные, ласковые. "Будь барханом", - шептали пески. "Буду, - обещал. - Непременно буду".
  Ближе к рассвету блёклое пространство, составленное из кристаллов тишины, разрезал вой шанта-койота. Я насторожился, прислушался. Ранение, боль, горечь. Вой оборвался, а потом сменился рваным поскуливанием. "К чёрту, там охотники, - предупредил рассудок. - Как минимум двое. Придётся сворачивать с маршрута, тратить время, тратить воду. Торговаться. А чем могу заплатить за живого шанта-койота?" Ноги, они у меня автономные, рассудку повинуются плохо. Пока спорил с самим собой, успели переместить тело к дюне, на склоне которой тоскливо покачивались кусты костолома.
  Шанта-койот, матёрый, почти огненный, с подпалинами на шкуре, угодил в капкан. Правую переднюю лапу ему перебило. При появлении чужака зверь оскалился, зарычал. Я огляделся по сторонам. Стараясь совершать как можно меньше движений, полез в рюкзак, достал флакон кар-унакх, выменянный когда-то на целый мешок всякой всячины. Уж не знаю, почему эта штука называется "кар-унакх" и из чего дикари её варят, но после пары капель перестаёшь воспринимать мир как человек, забываешь слова, их значение. Когда открываешь рот, оттуда вылетает не голос - карканье, шипение, стрекот и бог знает что ещё. Часть сознания, к счастью, остаётся. Только она и контролирует процесс. Отходняк, конечно, жёсткий. Потому братва кар-унакх не потребляет. Ну а для двинутых закон не писан. Глотнув напитка, подбираюсь к койоту, издавая какой-то странный лай. Зверь обнюхивает меня, исследует, а я пытаюсь высвободить его лапу из металлической клешни. За этим действом и застают нас охотники. Разражаются серией акустических сигналов. Чувствую удивление, досаду, возмущение. Пытаюсь сосредоточиться. Ничего не получается.
  - Инок? - О, помню, обращение, позывной. - Чего, - вопросительная конструкция, - укурок, - не понимаю, но тоже ко мне, - творишь? - Действие. - Откуда, - опять вопрос, про направление, - нарисовался?
  И тут шанта-койот, освобождённый наконец из тисков, бросается на первого охотника. А я, не теряя времени, - на второго. Третий собирается выстрелить, но проворный зверь валит его наземь, вгрызается в глотку. Обнаруживаю у себя в руке нож. Лезвие в крови. Пячусь, увязаю в зернистой материи. Песок. Песок же, да. Песок скрипит на подошвах и на зубах... Я ведь знал парня. Я ведь знал, как его звали. А теперь прирезал ради какой-то животины. Отползаю в сторону. И напарника его знал, хотя гад он был редкостный. Третьему койот изуродовал лицо - но, наверняка, с этим тоже где-нибудь пересекались. Хищник, стоя над поверженным врагом, смотрит искоса. Потом оставляет его, осторожно подходит, тычется в безвольную ладонь холодным носом. Благодарит. Шанта-койоты - необычные существа, как и все дети Пустошей. Смекалистые. А глаза у них почти как у людей, только глубже. Обнимаю косматую тварюгу, будто родича.
  - Пл... - язык заплетается, чужой. - Пл...охо м...н-не, бр-ра...тец. Не моо-огу б-больш-шше... с-скотин-ной... существо...вать. Н-некуда... п-пода... ца, б-братец... Н-не к кому...
  Зверь молчит, внимательно слушает. И я признаюсь:
  - П-послед... ний это... шш-шанс м-мой... П-по...нима-аешь? Если н-нет Чай...тил-ле, ничего... т-тогда... нет... Ничего.
  Койот, похоже, согласен: слабо виляет хвостом. Потом резко отстраняется и убегает. А я, качаясь как саксаул на ветру, собираю камни, чтобы прикрыть ими тела охотников. Из песка плохие саваны - их разворачивает ветром. И зачем они мне? Камни, люди, койоты...
  Кар-унакх, циркулируя в крови, выворачивает тело наизнанку. В печень будто иглы раскалённые втыкают, кишки крутит. Слюна тягучая, липкая. Пот ледяной, теряю влагу. Надо бы заварить травы какой - да только руки не слушаются, в локтях и коленях ломота. Соображать не могу, ориентироваться не могу. Цветная, первобытная, изуверская темень накрывает с головой. Кто-то бродит, кто-то укоряет голосом матери, голосом Филина. Её голосом тоже. Затыкаю уши. Сжимаюсь в комок. Уйдите, я не виноват. Я не виноват! Ярко окрашенные тряпки, в которые замотаны с головы до пят бедуины, латунные браслеты их женщин, густые мазки сурьмы на веках. Кривой, морщина на морщине, шаман ударяет в бубен. Дёргается куклой на нитях. Треугольники и лапы, полосы и пятна на циновках. Железки, которые я пересыпаю из своих грязных ладоней в их грязные ладони. Дороги. Реальные и чертежи. Умершее прошлое в рассыпающихся книгах. Не умею читать, жаль. В Чайтиле меня научат. И читать, и мыть руки. В Чайтиле меня разучат. Пить за упокой, пить за удачу. В Чайтиле забуду, каково оно: пилить от Скита до Скита, от одной чуждости до другой, сквозь пустоту, где, кроме самумов, нет ничего святого.
  "Чайтиле - выдумка, милый, - касаясь моих волос пальцами (сплошные язвы), Она беспомощно и жестоко улыбается; рта у Неё нет, улыбка струится из-под век (янтарь под правым, нефрит под левым). - Ты всегда был мечтателем, Гариб. В царство духоты, где сплю бездыханная, влетают изредка отголоски этих мечтаний. И тогда я думаю: вот рассвет, вот небо открылось, вот день наступил. Прорастаю корнями вельвичии, стала частью растения. Буду тянуться к влаге добрую сотню лет, и сознание моё, крупинка за крупинкой, растворится в постоянной жажде. Впрочем, когда-нибудь все, все дотлеем, и останутся лишь скелеты. Ни памяти, ни стихов, ни будущего - лишь скелеты. Очередной слой планетарного эпидермиса. Больше ни фрагмента, Гариб: мы с тобой даже продлиться не успели. Больше ни фрагмента..."
  Оклемался. Вдохнул и выдохнул. Широкая, бессовестно светлая, надо мной простиралась звёздная трасса. Шуршали насекомые, шуршали грызуны. Вдалеке перекрикивались лисицы. Нужно было идти, если не хотел стать чьим-нибудь ужином.
  
***
  Вода закончилась. Набрать её теперь негде. Двигать обратно - дохлый номер. Короче говоря, другого направления нет, только вперёд, по-геройски, ну да. Кивнул собственным соображениям. Угольная ночь перетекла в сизый рассвет. Созвездия выгорели.
  Я стоял на границе голой равнины и покачивался из стороны в сторону в такт бедуинской колыбельной. Грунт, изрезанный вдоль и поперёк трещинами, виделся мне эмалью, а сам пустырь - дном тарелки, на которую эмаль нанесли. Потому и застыл на кромке - боялся загрязнить пылью с ботинок древнюю посудину. Медленно, аккуратно отрывал от карты кусок за куском. Ветер тут же подхватывал их, кружил, уносил в высоту. И гудело, гудело пространство. Постепенно кожа пустыря расходилась, выпуская наружу сок - котлован стремительно заполняла вода. А я, поражённый, комкая остатки папируса, отступал дальше и дальше.
  Из ряби волн тянулись тонкие шпили, весёлые флюгеры и флаги. Черепица крыш зеркалила. Башни глянцево блестели, вращались по спирали. Белостенные храмы вздымались к облакам. Их венчали полупрозрачные купола. Сквозь сусальные мембраны свободно летели птицы. Город разворачивался и усложнялся. Я мог наблюдать его одновременно со всех сторон, с высоты, изнутри. И даже гулять мог. По мостовой, сложенной из стекла, шагал-скользил безмятежно. Пока не упёрся в дом (Камень. Четыре ступени крыльца. Над ними - массивная дверь. Перила, щедро увитые ярко-зелёным растением. Поразительно: листья крупные, цветы пышные. Отроду подобных чудес не видывал). Воздух отчётливо пах дождём. От наблюдения алчно сглотнул. У подножия лестницы дремал фонарь. Похоже, чтобы зажечь, не требовалось спичек, - внутри тихо мерцало. Но только протянул к нему руку, как переулок свернулся потревоженной гусеницей, стены зданий обрели толщину и отбросили меня прочь.
  Чайтиле висел над озером, грандиозный, величественный, мираж миражом. В ореоле испарений и колокольного звона. Он говорил: смотри, но не трогай; восхищайся, но не входи. Чайтиле висел над озером, а я умирал от желания стать его частью. Он был там, а я был здесь, на мёртвом берегу.
  А потом... Потом город начал медленно погружаться.
  - Как же так? Не смей! - крикнул, вступая в воду сначала по щиколотки, затем - по колени, по пояс, по плечи. - Это ведь я тебя придумал! Не смей исчезать!
  Схватил утреннего сумрака, нырнул. Практически сразу - топориком ко дну. Плохо плавал, а где бы научился.
  В какой-то момент снова коснулся стопами брусчатки. Оказался в аллее. Деревья по обеим сторонам росли удивительные: кора их горела золотом, листва ритмично колыхалась. Извлёк из кармана отмычку. Когда-то её изготовил для меня друг. Когда-то давно. Когда мы ещё верили в дружбу. Когда он не пахал на скитников, а я не катился в пропасть. Вот и пригодилась вещица, через столько-то лет. "Если ключ не выдали, если в гости не пригласили - плюнь на приличия, заходи сам", - всплыло в сознании изречение взломщика. Ладно, интересных замков тебе, брат. Мне же - лёгкой дороги.
  В иссиня-белом, в пронзительно-безвоздушном, в россыпи серебра шагал. Окутанный тёплым сиянием, полный радостного предвкушения, к дому. К собственному дому. В благословенном, сбывшемся, только моём, только моём Чайтиле.
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Яньшин "Наблюдатели"(Постапокалипсис) Н.Ручей "Керрая. Одна любовь на троих"(Любовное фэнтези) К.Вэй "Меня зовут Ворн"(Боевое фэнтези) Н.Любимка "Пятый факультет"(Боевое фэнтези) Е.Шторм "Чужой отбор, или Охота на Мечту. Книга 2"(Любовное фэнтези) Р.Прокофьев "Игра Кота-7"(ЛитРПГ) К.Юраш "Процент человечности"(Антиутопия) В.Соколов "Фаэтон: Планета аномалий"(Боевик) Е.Флат "Невеста из другого мира"(Любовное фэнтези) А.Демьянов "Долгая дорога домой. Книга Вторая"(Боевая фантастика)
Хиты на ProdaMan.ru Люблю до белого каления. Анабель Ли (Anabelle Leigh)Магия обмана. Ольга БулгаковаЧП или чертова попаданка - ЭПИЛОГ. Сапфир ЯсминаПодари мне чешуйку. Гаврилова АннаТурнир четырех стихий-3. Диана ШафранИ немного волшебства. Валерия ЯблонцеваМои двенадцать увольнений. K A AСердце морского короля (Страж-3). Арнаутова ДанаСлужба контроля магических существ. Севастьянова ЕкатеринаНе та избранная. Каплуненко Наталия
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Лыжина "Драконий пир" И.Котова "Королевская кровь.Расколотый мир" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Пилигримы спирали" В.Красников "Скиф" Н.Шумак, Т.Чернецкая "Шоколадное настроение"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"