Юкинага: другие произведения.

"Повесть о Доме Тайра"

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
Оценка: 5.15*10  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Японский эпос 12-13 века. Автор - монах Юкинага. Перевод: Ирины Львовой Перевод стихов Александра Долина Отсканнировал книгу, но так и не смог пристроить её на какую-нибудь сетевую библиотеку. Пусть пока здесь полежит


   СВИТОК ПЕРВЫЙ
  
   1 ХРАМ ГИОН1
  
   В отзвуке колоколов,
   оглашавших пределы Гиона, Бренность деяний земных
   обрела непреложность закона. Разом поблекла листва
   на деревьях сяра в час успенья -- Неотвратимо грядет
   увяданье, сменяя цветенье. Так же недолог был век
   закосневших во зле и гордыне -- Снам быстротечных ночей
   уподобились многие ныне. Сколько могучих владык,
   беспощадных, не ведавших страха, Ныне ушло без следа --
   горстка ветром влекомого праха!
  
   Да, истина сия неоднократно подтверждалась во времена ми­нувшие, в чужих пределах; вспомним судьбы Чжао Гао2 из царства Цинь, или Ван Мана3 в Ханьском государстве, или Чжоу И из цар­ства Лян4 или танского Лушаня...5 Никто из них не следовал пра- ведным путем премудрых государей, живших в древности, не пек­ся о народном благе, помышляя лишь об утехах праздных; вни­мал пустым наветам, не заботясь о роковых опасностях -- о сму­тах, грозящих государству; и к скорой гибели привел их сей пагубный путь.
   А в пору не очень давнюю у нас, в родной стране, был Масака-до в годы Сёхё7 был Сумитомо8 в годы Тэнгё, был Ёситика9 в годы Кова, был Нобуёри10 в годы Хэйдзи и множество великое других... Каждый на свой лад гордыней отличался и жестокостью. Но в пору совсем недавнюю всех превзошел князь Киёмори Тайра, Правитель-инок из усадьбы Рокухара11 -- о его деяньях, о его правлении молва идет такая, что поистине не описать словами и даже представить себе трудно.
   Этот князь, потомок рода старинного, был старшим сыном и наследником асона12 Тадамори Тайра, главы Сыскного ведом­ства13, и доводился внуком Масамори, правителю земли Сануки14. А Масамори вел свой род от принца Кадзурахары, пятого по сче­ту родного сына государя Камму, и был потомком принца в девя­том поколении. Имя Тайра впервые получил Такамоти, внук сего принца, при назначении на должность правителя земли Кадзуса. Служба прервала связи Тайра с царствующим домом, и Такамоти стал простым вассалом. Шесть поколений Тайра, от Куники, сына Такамоти, и вплоть до Масамори, исполняли должность правите­лей в различных землях, однако высокой чести являться ко дво­ру никто из них не удостоился.
  
   ТАЙНЫЕ КОЗНИ
  
   Еще в бытность правителем земли Бидзэн, Тадамори, во ис­полнение монаршей воли государя-инока Тобы15, воздвиг храм Токутёдзю -- храм Долголетия -- длиной в тридцать три кэн16 и поместил там тысячу и одно изваяние Будды. Храм сей освятили в тринадцатый день третьей луны 1-го года Тэнсё. В награду госу­дарь-инок обещал Тадамори пожаловать землю, где должность правителя оставалась свободной, и в самом деле даровал ему край Тадзима, где в ту пору должность эта как раз пустовала. Но так велика была радость государя, что сверх того он пожаловал Тада­мори право являться ко двору. Так впервые удостоился Тадамори этого почетного права, хотя было ему в ту пору уже тридцать шесть лет. И все же придворные завидовали его успеху и сговори­лись напасть на него во время праздника Изобилия17, который, как обычно, предстояло отметить во дворце в день Дракона -- двадцать третий день одиннадцатой луны того же года. Тадамори проведал об этом замысле. "Я не ученый царедворец, -- подумал он. -- Мой род -- род храбрых воинов, и было бы обидно подвер­гнуться унижению. Я покрыл бы позором не только себя, но и всех моих родичей! Недаром говорится: "Храни честь и тем по­служишь государю!" -- и с этой мыслью он заранее принял меры предосторожности. Отправляясь во дворец, спрятал он под пара­дной одеждой короткий, но широкий меч; когда же все пригла­шенные собрались, он медленно вытащил меч и, приложив его к щеке, застыл неподвижно; в свете тускло горевших светильников, как лед, сверкало лезвие меча, прижатое к черной его бороде. Все, бывшие при этом, уставились на Тадамори, невольно вздрогнув от страха.
   Вдобавок вассал его Иэсада, внук Садамицу и сын Иэфусы, тоже родом из Тайра, усевшись во дворе, перед покоем, где справ­ляли праздник, тоже держал меч наготове. Иэсада был в бледно-голубом охотничьем платье, но под одежду надел желтовато-зеле­ный панцирь, а на боку у него висел большой длинный меч. Главный дворецкий, да и все другие придворные сочли это не­слыханным нарушением приличия.
   -- Что это за человек в простом охотничьем платье, там, за водостоком, у сигнальной веревки?18 Какая дерзость! Тотчас же гоните его отсюда! -- приказал главный дворецкий.
   Слуги стали гнать Иэсаду, но тот ответил:
   -- Дошло до меня, что нынче вечером хотят напасть на моего господина, которому еще предки мои служили верой и правдой, вот я и пришел, чтобы доглядеть, что тут затевают. А посему уда­литься мне никак невозможно! -- так упорствовал Иэсада и даже с места не двинулся. Грозный вид Тадамори, решимость его вас­сала поразили, ошеломили придворных; никто не осмелился под­нять на них руку.
   Вскоре, по желанию государя-инока, Тадамори исполнил пляску; прочие гости подпевали и били в ладоши, как вдруг, изме­нив слова припева, запели: "Окривели, окосели все сосуды из Исэ..."
   Хотя род Тайра и вел свое начало от самого императора Кам­му -- с благоговением упомянем достославное имя! -- однако долгое время мало кто из них жил в столице, все довольствова-
   лись службой в провинции и давно уже осели на земле Исэ. Вот и содержал сей припев намек на гончарные изделия, коими слави­лась тамошняя земля. Вдобавок Тадамори был косоглаз, оттого и пели они о скособочившихся сосудах...
   Пляски еще не кончились, но оскорбленный Тадамори решил покинуть дворец, даже не попрощавшись. Прежде чем уйти, он на виду у всех отдал меч дворецкому, после чего удалился.
   -- Ну как? Что там было? -- спросил ожидавший его Иэсада. Тадамори очень хотелось поведать обо всем, что произошло
   во дворце, но он знал: если рассказать Иэсаде всю правду, тот спо­собен тут же вломиться в зал с обнаженным мечом, и потому ог­раничился словами: "Все было хорошо".
   Когда празднество закончилось, все придворные и чиновники в один голос доложили государю:
   -- Приходить во дворец с оружием, приводить вассалов -- противно правилам этикета; во времена минувшие такое случа­лось лишь с высочайшего соизволения. А этот Тадамори сам явился на праздничный пир с мечом за поясом да еще привел во внутренний двор Запретных покоев19 воина в простом охотничь­ем платье! И сделал сие под предлогом, что это, мол, потомствен­ный вассал его предков! Неслыханная дерзость! Он виновен вдвойне и за это подлежит наказанию. Надо немедля вычеркнуть его имя из числа лиц, допущенных ко двору, и отнять должность!
   Государь-инок, весьма озадаченный, тотчас же призвал Тада­мори. Тот сказал:
   -- Что до моего вассала, который находился во дворе Запрет­ных покоев, то я тут вовсе ни при чем. Но если мой вассал, све­дав, что против меня умышляют недоброе, сам пришел, дабы уберечь от позора своего господина, не сказав мне о том зара­нее ни слова, -- я бессилен был помешать ему. Если это считает­ся преступлением, я призову его и отдам на ваш суд. Что же ка­сается меча, то я тогда же отдал его на сохранение дворецкому. Прикажите принести этот меч и осмотрите; тогда и решите, ви­новен я или нет! -- так почтительно доложил Тадамори.
   -- Слова твои справедливы! -- молвил государь-инок, прика­зал принести меч, осмотрел его, и все увидали, что в настоящие черные лакированные ножны вложен деревянный меч, оклеен­ный серебряной фольгой.
   -- Чтобы избежать позора, он притворился, будто вооружен настоящим мечом, но, предвидя, что это вызовет порицание, за­ранее изготовил сей меч из дерева -- вот дальновидность и хит-
   роумие, достойные настоящего самурая! А что до вассала, ожидав­шего своего господина во дворе, так это целиком в обычае воен­ных семейств! -- сказал государь.
   Так Тадамори не только не понес наказания, но, напротив, удо­стоился похвалы государя.
  
   МОРСКОЙ СУДАК
  
   Все сыновья Тадамори служили в дворцовой страже20, все удо­стоились права являться ко двору, и никто уже не гнушался об­щаться с ними. В те годы случилось как-то раз Тадамори приехать в столицу из земли Бидзэн, и государь-инок Тоба изволил осведо­миться, какой показалась ему бухта Акаси?21
   Тадамори ответил:
   Так ярко сияет
   над бухтой Акаси луна
   порой предрассветной,
   что о мраке ночном вспоминаешь,
   лишь взглянув на волны прилива!
   Такой ответ очень понравился государю, и стихотворение по­местили в "Собрание Золотых Листьев"22.
   Был еще такой случай.
   При дворе государя служила дама, возлюбленная Тадамори; он часто ее навещал. Однажды, уходя, он забыл в комнате дамы веер с изображением луны. Подруги дамы стали подсмеиваться над ней, говоря:
   -- Откуда он взошел, этот месяц? Непонятно, из какого захо­лустья он появился?
   И возлюбленная Тадамори ответила:
   Сквозь тучи ночные
   он сам проложил себе путь,
   мой месяц желанный.
   Ужели должна я ответить,
   откуда проник он в покои?..
   Так сказала она в ответ, и за это Тадамори полюбил ее еще больше. Она родила ему сына Таданори, впоследствии правителя земли Сацума. Недаром говорится: "Сходные души льнут друг к другу"; Тадамори любил поэзию, и дама эта тоже славилась искус­ством слагать стихи.
   И вот постепенно стал Тадамори главою Сыскного ведомства, а затем, в 3-м году Нимпё, в пятнадцатый день первой луны, скон­чался пятидесяти восьми лет от роду. Князь Киёмори был его старшим сыном и потому унаследовал главенство в семействе Тайра.
   Когда в седьмую луну 1 -го года Хогэн вспыхнул мятеж Ёрина-ги23, Киёмори, в ту пору всего лишь правитель земли Аки, принял сторону государя Го-Сиракавы и проявил немалую доблесть, за что получил в награду должность правителя земли Харима, а в 3-м году тех же лет Хогэн был пожалован придворным званием второго ранга24 и назначен помощником правителя Дадзайфу25. Затем, в конце 1 -го года Хэйдзи, снова вспыхнул мятеж, поднятый Нобуё-ри, и Киёмори опять сражался на стороне государя и покарал из­менников смертью. А так как усердие, проявленное повторно, всегда заслуживает особо щедрой награды, на следующий год Киёмори опять повысили в ранге. Он стал советником -- сайсё26, главою Сыскного ведомства, получил титул тюнагона, а затем и дайнагона и, наконец, был произведен в министры, после чего, минуя должности Правого и Левого министров27, возвысился до самого почетного сана, стал Главным министром28 и получил младшую степень высшего придворного ранга. И хотя Киёмори никогда не служил в дворцовой страже, высочайшим указом было ему даровано право иметь при выездах свиту. А вскоре новый указ позволил ему ездить в карете, запряженной волом, или в повозке, которую тянет челядь, так что теперь он мог уже прямо в карете въезжать в Запретные ворота дворца, точь-в-точь как если бы то был сам регент или канцлер .
   "Главный министр -- наставник императора, пример всему государству, -- гласит закон. -- Он правит страной, наставляет на путь, гармонически сочетает Инь и Ян30 и властвует над ними -- такова эта высокая и важная должность. А посему, если нет дос­тойного человека, пусть эта должность остается свободной". От­того эта должность и называется "местом достойного" или "мес­том свободным", ибо закон запрещает назначать на нее человека, добродетелью не украшенного. Но князь Киёмори сжимал в дес­нице всю Поднебесную средь четырех морей31, стало быть, рас­суждать было не о чем.
   Говорили, будто дом Тайра так процветает по чудесной воле бога Кумано32. Как-то раз, еще в бытность свою правителем земли
   Аки, Киёмори отправился морем из Исэ в Кумано на богомолье, как вдруг огромный морской судак сам прыгнул к нему в ладью.
   -- Это знамение посылает сам бог Кумано, -- сказал монах, сопровождавший Киёмори. -- Немедленно съешьте этого судака!
   -- В древности в лодку чжоуского князя У-вана прыгнула белая рыба...33 -- отвечал Киёмори. -- Да, это счастливое предзнамено­вание!
   И хотя случилось это по дороге на богомолье, когда надлежит с особой строгостью соблюдать все Десять заветов34, поститься и всячески остерегаться малейшей скверны, Киёмори повелел при­готовить этого судака и дал отведать по куску всем своим родичам и вассалам. Кто знает, может быть, и впрямь по этой причине сча­стье с тех пор во всем ему улыбалось, и он возвысился до высшего сана, стал Главным министром. Сыновья и внуки его тоже продви­гались в званиях быстрее, чем дракон взвивается в небеса. Так удо­стоился Киёмори почестей, каких не знавал никто из девяти поко­лений его предков. Поистине несказанная благодать!
  
   КАБУРО
  
   Случилось так, что в 3-м году Нинъан, в одиннадцатый день одиннадцатого месяца, князь Киёмори, пятидесяти лет от роду, внезапно занемог и, дабы не расстаться с жизнью, поспешно при­нял духовный сан. В монашестве взял он имя Дзёкай -- Океан Чистоты. Поступок сей и впрямь, как видно, был угоден богам -- мгновенно исцелился он от тяжкого недута и прожил столько лет, сколько было уготовано ему свыше. Как гнутся под порывами вет­ра деревья и травы, так покорно склонялись перед ним люди; как земля впитывает струи дождя, так все вокруг смиренно повинова­лось его приказам.
   Самые знатные вельможи, самые храбрые витязи не могли соперничать с многочисленными отпрысками семейства новояв­ленного инока Киёмори, владельца усадьбы в Рокухаре. А князь Токитада, шурин Правителя-инока35, так прямо и говорил: "Тот не человек, кто не из нашего рода!" Немудрено, что все старались любым способом породниться с домом Тайра. Во всем, что ни возьми, будь то покрой одежды или обычай по-особому носить шапку, стоило только заикнуться, что так принято в Рокухаре, как все спешили сделать так же
   Но так уж повелось в нашем мире, что какой бы добродетель­ный государь, какой бы мудрый регент или канцлер ни стоял у кормила власти, всегда найдутся никчемные людишки, обойден­ные судьбой неудачники, -- в укромном месте, где никто их не слышит, осуждают и бранят они власти предержащие: однако в те годы, когда процветал весь род Правителя-инока, не было ни еди­ного человека, который решился бы поносить семейство Тайра.
   А все оттого, что Правитель-инок собрал триста отроков че тырнадцати-пятнадцати лет и взял их к себе на службу; подреза­ли им волосы в кружок, сделали прическу кабуро и одели в оди­наковые красные куртки. День и ночь бродили они по улицам, выискивая в городе крамолу. И стоило хоть одному из них услы­шать, что кто-то дурно отзывается о доме Тайра, тотчас созывал он своих дружков, гурьбой врывались они в жилище неосторож­ного, всю утварь, все имущество разоряли и отбирали, а хозяина вязали и тащили в Рокухару. Вот почему как бы плохо ни относи­лись люди к многочисленным отпрыскам дома Тайра, как бы ни судили о них в душе, никто не осмеливался сказать о том вслух.
   При одном лишь слове "кабуро!" и верховая лошадь, и запря­женная волами повозка спешили свернуть в переулок. И в запрет­ные дворцовые ворота входили и выходили кабуро без спроса, никто не смел спросить у них имя: столичные чиновники отводи­ли глаза, притворяясь, будто не видят36.
  
   РАСЦВЕТ И СЛАВА
  
   Вершины славы достиг не только сам князь Киёмори, -- весь род его благоденствовал. Старший сын и наследник, князь Сигэ-мори, -- Средний министр и начальник Левой дворцовой стражи, второй сын Мунэмори -- тюнагон и начальник Правой стражи, третий сын Томомори -- военачальник третьего ранга, внук-на­следник Корэмори -- военачальник четвертого ранга; всего же в роду Тайра высших сановников насчитывалось шестнадцать че­ловек, удостоенных права являться ко двору -- свыше тридцати, а если добавить к ним правителей различных земель, чиновников и других высоких должностных лиц -- набралось бы, пожалуй, больше шестидесяти. Казалось, будто на свете и впрямь нет дос­тойных называться людьми, кроме отпрысков дома Тайра.
   С тех пор как в давние времена, в 5-м году Дзинги, при блажен­ном императоре Сёму, при дворе впервые учредили звания воена­чальников внутренней стражи (а в 4-м году Дайдо назвали эту стражу дворцовой), не бывало, чтобы родные братья одновре­менно возглавляли Левую и Правую стражи. Если и случалось по­добное -- считанные разы за долгие годы, -- так бывало это толь­ко с отпрысками знатного рода правителей-регентов Фудзивара; но чтобы из других семейств братья одновременно носили столь высокое звание -- ни о чем подобном не слыхивали. Ныне же потомкам человека, с которым вельможи в прошлом даже знать­ся гнушались, высочайшим указом даровано было право являть­ся ко двору в одеждах запретных цветов" и сшитых не по уставу: они наряжались в шелка и атлас, в узорчатую парчу; родные бра­тья, совмещая звания военачальника и министра, возглавили Ле­вую и Правую стражи. Пусть приблизился конец света'8, все же это было уж слишком!
   Кроме того, было у Киёмори восемь дочерей. Всех удачно вы­дали замуж. Старшую предназначали в супруги Сигэнори, Тюна-гону с улицы Сакуры, но дело свелось только к помолвке, когда невесте исполнилось восемь лет; после смуты годов Хэйдзи по­молвку расторгли и выдали девушку замуж за Левого министра Канэмасу. От этого брака родилось множество сыновей.
   А Сигэнори прозвали Тюнагоном с улицы Сакуры39 оттого, что он, больше других любя все прекрасное, насадил в городе боль­шой сад и поселился в красивом доме, построенном среди этого сада. Каждую весну люди приходили сюда любоваться цветами и назвали это место улицей Сакуры. Известно, что цветы сакуры осыпаются на седьмой день, но молва гласит, будто Сигэнори так горевал об их недолгом цветении, что вознес молитвы великой богине Аматэрасу40, и с тех пор сакура у него цвела три полных недели. Да, в старину не то что ныне -- государи правили мудро, оттого и боги являли свою благодать людям, а деревья сакуры обладали душой чувствительной, оттого и цвели в три раза доль­ше обычного!
   Вторая дочь Киёмори стала императрицей. У нее родился сын, его вскоре объявили наследником, а после его вступления на пре­стол государыне-матери пожаловали титул Кэнрэймонъин41. Род­ная дочь князя Киёмори, Мать страны -- что может быть почетнее!
   Третья дочь стала супругой регента Мотодзанэ42. Ее назначили в воспитательницы к младенцу-императору Такакуре и дали вы­сокое придворное звание. Звали ее госпожа Сиракава, при дворе она считалась очень влиятельной и важной особой. Следующую дочь выдали за канцлера Мотомити43. Еще одну -- за дайнагона Такафусу, младшую -- за Нобутаку, главу Ведомства построек. И еще была у Киёмори дочь от старшей жрицы светлой богини в Ицукусиме44, что в краю Аки; эта дочь служила государю-иноку Го-Сиракаве и находилась на положении чуть ли не законной супруги младшего ранга45. А еще одну дочь родила ему Токива, прислужница вдовствующей государыни Кудзёин; эта дочь состо­яла в свите Левого министра Канэмасы и носила прозвище Госпо­жа с Галереи.
   Страна наша Япония делится на шестьдесят шесть земель; из них под властью членов семейства Тайра находилось уже свыше тридцати, так что владели они больше чем половиной страны. А сколько было у них, кроме того, личных поместий, сколько по­лей, и заливных, и сухих, так и не счесть! Нарядные люди толпи­лись в залах; казалось, Рокухара, усадьба Тайра, расцвела яркими цветами, кони и кареты гостей рядами стояли у ворот, и было там оживленно и многолюдно, как на городском торжище. Золото из Янчжоу46, драгоценная яшма из Цзинчжоу, атлас из Уцзюня, пар­ча из Шуцзяна -- все сокровища были здесь на подбор, ни в чем не было недостатка. Широкий помост для плясок и песен, вазы для состязания в метании стрел47, водоемы, где рыба превраща­лась в дракона...48 Пожалуй, ни в одном дворце любого из госуда­рей, будь то царствующий владыка или император, уже покинув­ший трон, не сыщешь подобной роскоши!
  
   6 ГИО
  
   Всю Поднебесную средь четырех морей сжимал Правитель-инок в своей деснице; люди бранили его, порицали его поступки, но Правитель-инок, не внимая людской хуле, знай творил дела одно чуднее другого. К примеру, жили в ту пору в столице сестры Гио и Гинё, прославленные певицы и танцовщицы сирабёси, до­чери Тодзи, тоже артистки. К Гио, старшей сестре, Правитель-инок воспылал необычайной страстью; немудрено, что и млад­шую Гинё все почитали и всячески ублажали. Для их матери Тодзи Правитель-инок приказал выстроить дом; каждый месяц достав­ляли туда сто коку риса и сто канъов49 денег Семья жила в богат­стве, веселии и довольстве.
   Искусство сирабёси зародилось у нас давно, еще в царствова­ние императора Тобы, когда две танцовщицы -- Сима-но Сэндзай и Вака-но Маэ -- начали петь и плясать на людях. Сперва они вы­ходили в белом мужском кафтане, в высокой придворной шапке, опоясавшись мечом с разукрашенной серебром рукоятью. Пред­ставление называлось "Мужская пляска". Постепенно, однако, от шапки и меча отказались, остался только белый кафтан. Оттого и назвали эти выступления сирабёси -- пляска в белом.
   Столичные танцовщицы сгорали от зависти и ревности, про­слышав о счастье Гио. "Подумать только, как повезло этой Гио! -- говорили завистницы. -- А ведь она такая же дева веселья, как и мы! Любая была бы рада оказаться на ее месте! Наверное, счастье со­путствует ей оттого, что ее имя начинается словом "Ги" -- "боже­ство"50. Не взять ли и нам такое же счастливое имя?" И находились девушки, менявшие свое имя на Гиити, Гини, Гифуку или Гитоку. "При чем тут имя? -- возражали ревнивицы. Разве имя может при­нести счастье? Счастье зависит от судьбы. Знать, так уж ей на роду написано..." -- и даже не пытались называть себя по-другому.
   Миновало три года, и вот в столице появилась новая замеча­тельная танцовщица, родом из края Кага; звали ее Хотокэ. По слу­хам, лет ей было шестнадцать. Вся столица -- и благородные, и простолюдины -- сходили по ней с ума. "С древних времен и до наших дней немало плясуний было на свете, -- твердили люди, -- но столь совершенного искусства видеть еще не доводилось!"
   И сказала Хотокэ:
   -- Я известна на всю страну, но в усадьбу Правителя-инока меня не звали еще ни разу... Какая обида! Что, если я поеду туда без приглашения? Никто не осудит меня за такой поступок, он в обы­чае дев веселья! -- И в один прекрасный день она отправилась в усадьбу Тайра, на Восьмую Западную дорогу.
   -- Пожаловала госпожа Хотокэ, прославленная в столице! -- доложили Правителю-иноку.
   -- Но ведь скоморохи должны являться только по зову! -- мол­вил Правитель-инок. -- Слыханное ли дело, прийти так бесцере­монно, без приглашения? Кто бы она ни была, хоть богиня, хоть сам Хотокэ51, ей нечего делать в доме, где живет Гио. Пусть тотчас же убирается восвояси!
   Услышав столь грубую отповедь, Хотокэ собралась было ухо­дить, но Гио за нее заступилась.
   -- Девы веселья приходят без приглашения, таков их обычай, -- обратилась она к Правителю-иноку. -- К тому же она еще так молода и неопытна! Право, мне жаль ее -- бедняжка едва отважилась прийти к вам в усадьбу, а вы так жестоко гоните ее прочь! Как ей, должно быть, больно и стыдно! Я не могу не сострадать ей -- ведь в прошлом я и сама подвизалась на этом поприще! Пусть неугод­но вам слушать ее песни или смотреть пляски, но окажите ми­лость -- хотя бы только примите ее, а после можете отпустить! Во всяком случае, верните ее, прошу вас!
   -- Ну, ежели ты так просишь за нее, -- ответил Правитель-инок, -- так и быть, я выйду к ней, прежде чем отправить обрат­но! -- И он приказал воротить Хотокэ.
   Услышав грубый отказ, госпожа Хотокэ уже уселась в карету, собираясь уехать, но, когда ее позвали обратно, вернулась. Прави­тель-инок соизволил к ней выйти.
   -- Я не принял бы тебя, если б не Гио, -- сказал он. -- Уж не знаю почему, но она так за тебя просила, что пришлось согла­ситься. Ну, а коль скоро я согласился, так и быть, послушаем твое пение. Спой же нам какую-нибудь песенку имаё!52
   -- Слушаюсь,-- отвечала Хотокэ и запела:
   Впервые увидев тебя, повелитель, Расправила ветви девица-сосна. Под сенью дворца отведи ей обитель -- Во веки веков не увянет она.
   Взгляни, журавли опускаются стаей На холм Черепаший53 в садовом пруду. Резвятся они, беззаботно играя, -- Знать, счастье написано нам на роду!
   Так, повторив песню снова и снова, спела она три раза кряду. Ее искусство привело в восторг всех присутствующих. Правите­лю-иноку тоже понравилось ее пение.
   -- Ты, я вижу, мастерица петь песни! -- сказал он. -- Наверное, и в плясках искусна. Эй, позвать сюда музыкантов!
   Музыканты явились. Хотокэ велела им бить в барабанчик, и начался танец.
   Всем была хороша Хотокэ -- и лицом, и осанкой, и прекрас­ными длинными волосами; у нее был чудесный голос, а движения гибкие, плавные. Могла ли не понравиться ее пляска?! Она пляса­ла так превосходно, что словами не скажешь! И дрогнуло сердце Правителя-инока, и воспылало новой страстью -- к Хотокэ.
   Но она отвечала ему
   -- Что это значит? Недавно вы хотели прогнать меня как дер­зкую незваную гостью и только благодаря госпоже Гио возврати­ли уже с порога. Что скажет госпожа Гио, если я останусь в вашей усадьбе, что подумает она обо мне? Мне стыдно при мысли об этом! Отпустите меня, позвольте мне удалиться!
   -- Этому не бывать! -- отвечал Правитель-инок. -- Тебя смуща­ет присутствие Гио? Если так, ее-то мы отпустим!
   -- Что вы, как можно! -- воскликнула Хотокэ. -- Она будет страдать, даже если вы оставите при себе нас обеих, а вы хотите вовсе ее прогнать! Я сгораю от стыда, как подумаю, что почувству­ет госпожа Гио, узнав о вашем решении! Лучше я приду как-ни­будь в другой раз, если вы вспомните обо мне. А сегодня, прошу вас, позвольте мне удалиться!
   -- Полно, и не подумаю! -- ответил Правитель-инок. -- Пусть Гио убирается прочь отсюда, да поживее! -- приказал он и дважды, и трижды посылал людей к Гио напомнить о своем приказании.
   Гио давно уже в душе приготовилась к тому, что рано или по­здно Правитель-инок к ней охладеет, но все же не ожидала, что это случится так сразу! Один за другим являлись к ней посланцы, передавая приказ немедленно покинуть усадьбу, и она уже собра­лась уходить, но решила прежде привести в порядок свои покои, стряхнуть Пыль, все вычистить и убрать, дабы не оставить после себя ничего нечистого, что могло бы оскорбить взор.
   ...Разлука всегда печальна, даже для тех, кто лишь короткий миг укрывался вместе под сенью одного дерева54 или вместе утолил жажду, зачерпнув воду из одного потока... Как же горько было Гио покидать дом, с которым она сроднилась, где прожила целых три года! Слезы против воли катились из ее глаз. Однако что пользы медлить? Все равно, рано ли, поздно ли, -- всему приходит ко­нец... "Вот и все!" -- подумала Гио, но перед уходом ей, как видно, захотелось оставить что-нибудь, что напоминало бы о ней, когда ее здесь не станет; и, размешав тушь слезами, она, плача, написа­ла на бумажной раздвижной стенке стихотворение:
   Что вешние травы,
   что травы увядших лугов --
   судьба их едина.
   Не дольше осенних морозов
   продержится летняя зелень...
   Потом она села в карету, вернулась домой и, упав ничком за створками перегородки, залилась слезами, не в силах вымолвить слова.
   -- Что с тобой, что случилось? -- приступали к ней с расспро­сами мать и сестра, но она не отвечала им; только от сопровож­давшей ее служанки узнали они, в чем дело. Ни риса, ни денег, которые до тех пор они ежемесячно получали, им больше не при­сылали -- теперь процветала семья Хотокэ.
   А в столице тем временем и благородные, и низкорожденные толковали между собой: "Гио вернулась домой, Правитель-инок прогнал ее. Надо навестить ее, надо с ней поразвлечься!" Многие писали ей любовные письма, а иные слали к ней посланцев. Но теперь Гио уж вовсе не хотелось ни с кем встречаться и веселить­ся, она не принимала писем и тем паче не выходила к посланцам. Такие заигрывания причиняли еще горшую муку, и целыми дня­ми она только и делала, что заливалась слезами.
   Меж тем год миновал. С наступлением новой весны Прави­тель-инок прислал к Гио человека, велев сказать: "Здравствуй, Гио! Госпожа Хотокэ печалится и скучает. Приходи, спой песни, пока­жи пляски, развесели Хотокэ!" Ни слова не промолвила в ответ Гио. И опять повелел Правитель-инок передать ей: "Отчего не да­ешь ответа? Если не хочешь идти в усадьбу, так прямо и говори. А уж как тогда поступить -- моя забота!"
   Услышав эти слова, Тодзи, мать Гио, закручинилась, охвачен­ная тревогой; она не находила себе места от страха при мысли, что их всех теперь ожидает. Со слезами принялась она упраши­вать ДОЧЬ:
   -- Послушай, Гио, как хочешь, а тебе надлежит ответить! Это лучше, чем навлечь на себя гнев князя!
   -- Если б я согласилась пойти в усадьбу, я так бы и ответила сразу. Но я не хочу туда идти и потому не знаю, что мне сказать! Он грозит, что, мол, знает, как поступить, если я и на сей раз ос­лушаюсь его приказания... Это означает, что меня, наверное, про­гонят прочь из столицы или вовсе жизни лишат, одно из двух, не иначе... Но я не стану горевать, если мне придется покинуть сто­лицу. И даже если отнимут жизнь -- и о жизни не пожалею! Мне, постылой, слишком тяжело снова его увидеть!
   И опять принялась уговаривать ее старая Тодзи:
   -- Нельзя перечить воле Правителя-инока, раз живешь в на­шем мире. Союз женщины и мужчины предопределен еще в пре­жних рождениях; он бывает и прочным, и мимолетным, испокон веков так ведется... Иные клянутся навеки быть вместе, а глядишь -- уже и расстались; другие думают: "Эта связь ненадолго!" -- а не­разлучны до самой смерти... В нашем мире ничто так не зыбко, изменчиво и непрочно, как союз, соединяющий женщину и муж­чину! А ты была любима целых три года -- столь долгое чувство надо считать редкой удачей! Если ты не явишься по его приказа­нию, дело вряд ли дойдет до казни; пожалуй, он всего-навсего прогонит нас из столицы... Что ж, вы обе молоды, вы сумеете про­жить где угодно, хоть в расщелине скалы, в лесной чаще... Но ведь вашу слабую мать-старуху тоже прогонят заодно с вами. Скитать­ся, жить в непривычном месте -- мне и думать об этом страшно! Дай же мне дожить свой век и закрыть глаза здесь, в столице! Тем исполнишь ты дочерний свой долг, пока я жива, да и после моей смерти! -- так говорила старая Тодзи. И как ни горько то было Гио, но, не смея ослушаться материнского наставления, она от­правилась в усадьбу Правителя-инока -- словами не передать, как мучительно сжималось при этом ее сердце! Чтобы не было так тоскливо, взяла она с собой младшую сестру Гинё и еще двух танцовщиц. Вчетвером они уселись в карету и отправились на Восьмую Западную дорогу.
   Когда они прибыли в Рокухару, их не пустили в покои, где принимали раньше, а провели в помещение, что находилось да­леко от главных покоев, и оставили там дожидаться.
   -- Что это значит? -- сказала Гио.-- Разве я в чем-нибудь про­винилась? Я не только отвергнута -- даже покои мне отводят са­мые низкие... О, как больно! Как быть, что делать?.. -- И слезы не­удержимо закапали из глаз, заструились по складкам рукава, которым Гио закрывала лицо, чтобы скрыть от людей свои душев­ные муки.
   Увидев, как обошлись с Гио, госпожа Хотокэ преисполнилась жалости.
   -- Как же так? -- сказала она. -- Отчего ее не проводят туда, где обычно принимают гостей? Позовите ее сюда! Или позвольте мне выйти к ней, я ее встречу!
   -- Нет, это не годится! -- сказал Правитель-инок.
   И Хотокэ, не властная ослушаться его воли, так и не вышла.
   -- Здравствуй, Гио! -- спустя некоторое время сказал Правитель-инок, ничуть не догадываясь о том, что творится у той на душе. -- В последние дни Хотокэ что-то грустит. Спой же ей песню!
   И Гио решила, что, раз уж она пришла, нужно исполнять при­казание. Сдержав слезы, она запела:
  
   Хотокэ, сам Будда, почивший в нирване,
   Был некогда смертным в обличье земном
   И мы по скончании буддами станем,
   Бессмертными буддами в мире ином.
  
   Заложена в каждом благого частица,
   Великого Будды священная суть,
   Но участь живущих -- разлукой томиться.
   Что пользы стремиться былое вернуть?
  
   Так пропела она сквозь слезы два раза кряду, и все, кто был в покоях, -- знатные отпрыски рода Тайра, придворные, вассалы и самураи -- все были до слез растроганы ее пением. Правитель-инок тоже остался весьма доволен.
   -- Прекрасная песня! -- сказал он. -- Хотелось бы поглядеть и на твою пляску, да сегодня мне недосуг. Отныне приходи к нам почаще, без приглашения, пой песни, пляши и развлекай Хотокэ!
   Ни слова не промолвила в ответ Гио и удалилась, сдерживая рыдания.
   -- О горе, я решилась поехать туда, дабы не ослушаться мате­ринского приказания, но я не в силах еще раз пережить подоб­ную муку! А ведь пока я живу в столице, мне придется снова прой­ти через это горькое испытание! Лучше утопиться, вот теперь мое единственное желание! -- сказала она, и тогда ее сестра Гинё вос­кликнула:
   -- Если старшая сестрица утопится, я умру с нею вместе! Услышав эти слова, мать их Тодзи, вне себя от горя, опять при­нялась со слезами уговаривать Гио:
   -- Поистине ты права, у тебя и впрямь есть причина горевать и роптать. Могла ли я думать, что все это так обернется! Теперь я горько жалею, что советовала тебе поехать в усадьбу! Но ты слы­шишь, младшая сестра говорит, что тоже утопится, если ты ли­шишь себя жизни... Если не будет на свете обеих моих дочерей, зачем тогда жить немощной старой матери? Я тоже хочу умереть вместе с вами! Стало быть, ты обрекаешь на смерть родную мать, а это самый тяжелый грех -- ведь час мой еще не пробил!.. Помни, здешний мир -- лишь временный наш приют; не так уж страшен земной позор! Куда страшнее уготовить себе вечный мрак в бес­предельной грядущей жизни, -- сердце сжимается при мысли об этом! Какие бы горести ни выпали на нашу долю в сей жизни, это не должно нас заботить; но блуждать по скорбной стезе страда­ния в том, вечном, мире -- вот чего нам должно страшиться!
   -- Твоя правда, я совершила бы смертный грех, покончив с со­бою! -- осушив слезы, отвечала матери Гио. -- А раз так, отбросим мысли о смерти! Но если я останусь в столице, мне опять придется изведать горькую муку. Давайте же удалимся прочь из столицы! -- И на двадцать первом году от роду Гио постриглась в монахини и по­селилась в хижине, сплетенной из сучьев, в глухом горном селе­нии, далеко в местности Сага, вознося там молитвы Будде. Ее сестра Гинё тоже сказала:
   -- Ведь я поклялась умереть вместе с сестрицей, если она по­кончит с собою. Теперь же, когда она удалилась от мира, я и по­давно с ней не расстанусь.
   Девятнадцати лет от роду облеклась она в черную ризу схим­ницы и, уйдя от мира вместе с сестрою, молилась о будущей жиз­ни. Печально и прекрасно то было!
   Тогда промолвила мать их Тодзи.-
   -- Если мир так устроен, что юные девушки уходят в монахи­ни, зачем же их престарелой и слабой матери беречь свои седи­ны? -- И сорока пяти лет от роду она приняла постриг, обрила голову и вместе с обеими дочерьми всеми силами предалась Буд­де, молясь о грядущей жизни.
  
   Вот миновала весна,да и лето уже на исходе,
   Ветер прохладный подул, об осенней напомнив погоде.
   Время Ткачихе-звезде с Волопасом воссоединиться55.
   Время желанья писать на летучем листке шелковицы.
   Волны Небесной реки для такого листка не преграда
   Станет веслом рулевым, и другого Ткачихе не надо...
   К западу солнце спешит и за Черной горою садится.
   Путь его скорбно следят в одеяниях ветхих черницы.
   "Там, где гряду облаков озаряет закат, догорая,
   Нас ожидает она, благостыня заветного рая.
   Радости Чистой земли мы познаем в рождении новом,
   Чужды соблазнам мирским и греховным телесным оковам....
   Но от деяний своих не уйти -- и порою вечерней
   Слезы монахини льют о погрязших в пороке и скверне.
   С наступлением ночи, заперев бамбуковую калитку, мать и до­чери возносили молитву Будде при свете тусклой лампады, как вдруг кто-то тихо постучал в дверь.
   Монахини испугались.
   -- О горе, не иначе как злой дух Мара56 хочет помешать нашим смиренным молитвам! Кто навестит нас глубокой ночью в этой хижине, сплетенной из веток, в глухом горном селении, куда и днем-то никогда никто не заходит? Эту тоненькую дверцу легко сломать, даже если мы ее не откроем... Ничего другого не остает­ся, как отворить дверь и впустить пришельца. Пусть он не поща­дит нас, пусть лишит жизни -- что ж, умрем, непрерывно взывая к будде Амиде, на которого мы возлагаем все упования, крепко веря в его священный обет!57 Если же, услышав наши молитвы, явился за нами святой посланник, он возьмет нас с собой в Чис­тую землю... Скрепимся же духом и усерднее возгласим святые молитвы! -- Так, ободряя друг друга, они отворили дверь, и что же? -- то был не демон, в дверях стояла Хотокэ!
   -- Кого я вижу? Предо мной госпожа Хотокэ! Сон это или явь? -- воскликнула Гио.
   И Хотокэ, утерев слезы, ответила:
   -- Если я расскажу вам все без утайки, боюсь, вы не поверите мне, подумаете, будто я лгу, будто все это я только сейчас приду­мала: но и молчать я не в силах, ибо не хочу, чтобы вы считали, будто мне неведомы долг и чувство! Поведаю же обо всем по по­рядку... Все началось с моего непрошеного прихода в усадьбу князя, когда меня чуть было не прогнали и возвратили лишь по­тому, что вы замолвили за меня словечко. А я, вместо благодар­ности, осталась в усадьбе, -- увы, беззащитная женщина, я оста­лась там против собственной воли! О, как я страдала! Потом, когда вас снова призвали и вы пели нам песни, стыд и раскаяние с новой силой жгли мою душу, а уж радости или веселья я не ве­дала и подавно. "Когда-нибудь и меня ждет такая же участь!" -- думала я. Мне вспоминалась надпись, оставленная вами на бу­мажной перегородке, слова, что вы начертали: "...не дольше осенних морозов продержится летняя зелень!" "Истинно так!" --
   думала я. Но с тех пор вы куда-то исчезли, и я не знала, где вас искать. Когда же мне рассказали, что, приняв постриг, вы посе­лились все вместе в глухом, далеком селении, меня охватила бес­предельная зависть! Я непрерывно молила Правителя-инока от­пустить меня, но он по-прежнему был глух к моим просьбам. И тут глубокие раздумья нахлынули на меня. Я думала: весь блеск, вся слава в этом суетном мире -- лишь краткий миг, мимолетное сновидение! К чему все радости, к чему успех и богатство?.. В кои-то веки мне выпало счастье родиться на свет человеком, приобщиться к учению Будды, -- а ведь это редкостная удача! Погрузившись в пучину смерти, нелегко, ох нелегко будет сно­ва сподобиться такого же счастья, как бы долго ни продолжа­лось круговращение жизни и смерти, сколько бы раз ни дове­лось умирать и снова рождаться! Молодость быстротечна, на нее нельзя полагаться! В нашем мире все непрочно, все зыбко, -- мы не знаем, кто раньше сойдет в могилу, юноша или старец... Здесь все мимолетно -- не успеешь перевести дыхание, а уж вот он -- наступает твой смертный час... Век наш короче жизни мо­тылька-однодневки, быстротечнее блеска молнии в небе! Горе тому, кто, опьяненный недолгой радостью жизни, не помышля­ет о том, что ждет его после смерти!.. Вот с какой мыслью нын­че утром я тайно покинула княжескую усадьбу и пришла к вам уже в новом обличье! -- С этими словами Хотокэ сбросила с го­ловы покрывало, и Гио увидела, что Хотокэ уже постриглась. -- Я пришла к вам, приняв постриг! Простите же мне мое прежнее прегрешение! Если сжалитесь надо мной, станем вместе молить­ся и вместе возродимся к новой жизни в едином венчике лотоса!59 Но если все-таки не лежит ко мне ваше сердце, я тотчас же уйду отсюда, побреду куда глаза глядят, вдаль, упаду где-нибудь у под­ножья сосны, на циновку из мха, на древесные корни и стану взы­вать к Будде, сколько достанет сил, пока не сбудется заветное мое желание -- пока не наступит смерть! -- так в слезах изливала она свое сердце, полное скорби.
   -- Поистине мне и во сне не снилось, что на ум вам могли прийти подобные мысли! -- сдержав слезы, ответила ей Гио. -- Страдание -- удел всех живых существ, обитающих в этом мире: мне надлежало смириться, понять, что таков уж мой горький жре­бий, а я то и дело роптала, гневалась и во всех своих бедах вини­ла одну лишь вас! А ведь гнев -- тяжкий грех, гнев в душе не по­зволит сподобиться возрождения к вечной жизни в обители рая... Так невольно причиняла я вред самой себе и в этой, и в будущей жизни. Но теперь, когда вы пришли сюда в монашеском одеянии, сам собой отпускается грех, в который я впала, и, стало быть, я могу теперь всей душой уповать на возрождение в раю. О великая радость! Когда с матерью и сестрой мы удалились от мира, люди считали наш поступок редкостным, небывалым, да мне и самой так казалось. Но ведь я приняла постриг оттого, что роптала на злую судьбу, гневалась на весь мир -- что же удивительного, что в моем горестном положении я предпочла принять схиму! По срав­нению с вашим решением мой поступок просто ничтожен -- вам-то никто не причинял ни обиды, ни огорчения! Чтобы жен­щина, которой едва минуло семнадцать, настолько прониклась отвращением к греховному и так глубоко, всем сердцем пожела­ла возродиться в вечной жизни в Чистой обители рая -- вот на­стоящее диво, вот подлинно благородная, истинно верующая душа! Ваш пример будет мне великим уроком, послужит благо­стным умудреньем! -- И они поселились все вместе в одной хи­жине, утром и вечером украшали алтарь Будды цветами, возжига­ли курения и с умиротворенной душой, не волнуемой более земными страстями, молились о рае; и со временем осуществи­лось заветное желание всех четверых, и они возродились к веч­ной жизни в Чистой обители рая, -- одни раньше, другие позже... В поминальном списке храма Долгого Поучения, Тёкодо, воз­двигнутого государем Го-Сиракавой, всех четверых записали вме­сте: "Блаженные Гио, Гинё, Хотокэ и Тодзи". Поистине печальна и прекрасна их повесть!
  
   7 ДВАЖДЫ ИМПЕРАТРИЦА
  
   В прежние годы и вплоть до недавних времен воины Тайра и Минамото вместе служили трону, вместе усмиряли ослушников, нарушавших закон и не почитавших власть государя. Оттого по­кой и порядок царили в мире. Но в смуту Хогэн пал в бою Тамэёси60, а в смуту Хэндзи -- ёситомо61. После их гибели всех от­прысков рода Минамото убили либо сослали в ссылку; отныне процветали одни лишь Тайра, все прочие и головы-то поднять не смели. Казалось, теперь навсегда наступит спокойствие в государ­стве. Однако после кончины государя-монаха Тобы по-прежнему то и дело вспыхивали вооруженные распри, а казни, ссылки, ли­шение сана, отнятие должности, что ни день, творились как самое обычное дело, и не было покоя в стране, и народ трепетал от страха. В особенности же с наступлением годов Эйряку и Охо усилились раздоры между двором прежнего императора Го-Сира-кавы и царствующим владыкой императором Нидзё -- из-за этих раздоров все царедворцы, и высших, и низших рангов, дрожали от страха, пребывая в постоянной тревоге, как будто стояли у края пучины, как будто ступали по тонкому льду... Прежний го­сударь и нынешний император отец и сын -- казалось бы, какая вражда может их разделять? А между тем то и дело творились дела одно чуднее другого -- а все оттого, что приблизился конец све­та и помыслы людские обратились только к дурному... Что бы ни сказал государь-отец, император во всем ему перечил; тогда-то и случилось событие, поразившее всех, кто видел все это или слы­шал о нем, и вызвавшее всеобщее осуждение.
   У почившего императора Коноэ осталась супруга, вдовствую­щая императрица65, дочь Правого министра Кинъёси. После кон­чины государя покинула она двор, поселилась в усадьбе Коноэ-Кавара и, как подобает вдове, жила уединенно и скромно. В годы Эйряку исполнилось ей, верно, двадцать два или двадцать три года -- возраст, когда расцвет уже почти миновал. Однако она слыла первой красавицей в государстве, и вот император Нидзё, помышлявший только о любовных утехах, для коих его новояв­ленный Гао Лиши64 разыскивал красавиц по всей стране, послал ей любовное письмо. Но вдова и не подумала отвечать. Тогда го­сударь, уже не скрывая своих намерений, послал в дом Правого министра высочайший указ, повелевавший вдовствующей импе­ратрице вступить во дворец как его законной супруге. Поступок неслыханный, из ряда вон выходящий! Сановники собрались на совет, и каждый высказал свое мнение.
   -- Если обратиться к сходным примерам в чуждых пределах, то в Тайском государстве императрица У Цзэ-тянь65, после кончи­ны супруга, императора Тайцзуна66, снова вышла замуж за своего пасынка, императора Гаоцзуна67. Но то случилось в чужой стране, и потому дело особое... В нашем же государстве со времен импе­ратора Дзимму68 сменилось на троне свыше семидесяти владык, однако ни разу не бывало, чтобы женщина дважды становилась императрицей! -- так единогласно рассудило собрание.
   Прежний государь Го-Сиракава тоже усовещивал сына, говоря, что недоброе дело он задумал, но император ответил:
   -- У Сына Неба нет отца и нет матери!69 В прежней жизни я со­блюдал Десять заветов и в награду за это стал повелителем десяти тысяч колесниц70. Отчего же столь пустячному делу не свер­шиться по моей воле?! -- И вскоре высочайшим указом назначил день свадьбы. Тут уж и государь-отец был бессилен что-либо из­менить.
   С той поры как вдовствующая императрица узнала об этом, она только и делала, что заливалась слезами. "Если бы в ту осень, во 2-м году Кюдзю, когда скончался мой супруг-император, я вме­сте с ним растаяла бы росинкою в поле или, приняв постриг, уда­лилась от мира, мне не пришлось бы переживать сейчас подоб­ное горе!" -- сокрушалась она. Министр, ее отец, стараясь утешить дочь, говорил:
   -- Только безумец перечит власти! Высочайший указ уже из­дан, значит, рассуждать поздно. Надо поскорее отправиться во дворец. Кто знает, может быть, счастье нам улыбнется, ты родишь сына, станешь Матерью страны, и меня, недостойного, будут по­читать как государева деда. Это будет лучшее исполнение дочер­него долга и великая подмога мне, старику! -- так говорил он, она же в ответ не проронила ни слова.
   В эти дни, рассеянно водя кистью по бумаге, сложила она сти­хотворение:
   Не тонут в протоке слова, как плавучий бамбук, -- теченьем уносит молву о завидном уделе, об этой повинности тяжкой...
   Неизвестно, как прослышали люди об этих стихах, но их пе­редавали из уст в уста и все жалели бедную женщину.
   Вскоре наступил день отъезда во дворец. Министр-отец и дру­гие придворные провожали невесту согласно церемониалу, с осо­бой пышностью разукрасив карету, но она не спешила ехать, ибо свадьба эта была ей вовсе не по душе. Только когда стемнело и наступила глубокая ночь, позволила она усадить себя в карету.
   Так вступила она в императорские чертоги, поселилась во дворце Прекрасных Пейзажей и преданно служила государю, со­ветуя ему посвятить все помыслы управлению страной.
   В тех покоях, во дворце Сисиндэн71, Небесном Чертоге, есть раздвижные перегородки, на которых нарисованы мудрецы и свя­тые72. На одних, как живые, изображены И Инь, Ди Улунь, Юн Ши-нань, Тайгун Ван, Жань Лисяныпэн, Ли Цзы и Сыма; на других -- длиннорукие и длинноногие страшилища-люди и китайские кони на полном скаку, а в зале Демонов73-- полководец Ли, как живой.
  
   Прекрасные картины! Недаром сам Оно-но Тофу74, правитель зем­ли Овари, семь раз переписывал на них надпись! И еще есть там, говорят, во дворце Прохлады и Чистоты, раздвижная перегородка, на которой в давние годы Канаока из Косэ75 написал предрассвет­ную луну над далекой горной вершиной. Как-то раз покойный император Коноэ, еще в детские годы, расшалившись, запачкал эту картину, и пятно это так и сохранилось с тех пор. При виде сей памятной отметы императрица, наверно, с грустью вспомнила прошлое, потому что сложила стихотворение:
   Не чаяла я,
   что в жизни, столь краткой и бренной,
   мне будет дано,
   вернувшись сюда, любоваться
   все той же луною в тумане...
   С тоской вспоминала она о счастливой поре, когда душа в душу жила во дворце с покойным государем Коноэ.
  
  
   СПОР ИЗ-ЗА СКРИЖАЛИ
   Но вот весной 1-го года Эйман разнесся слух, что император Нидзё болен, а с наступлением лета недуг его стал еще тяжелее. У императора был малолетний сын Рокудзё, рожденный ему доче­рью Канэмори из Ики, помощника Главного казначея. Пошли толки, что наследником объявят этого двухгодовалого ребенка. И в самом деле, в том же году, в двадцать пятый день шестой луны, вышел высочайший указ о передаче трона малолетнему принцу. В тот же вечер состоялась церемония отречения больного импе­ратора Нидзё. Смятение и тревога охватили страну. Ученые люди, сведущие в делах минувших, говорили: -- Если обратиться к сходным примерам в прошлом, когда на троне в нашей стране восседали императоры-дети, увидим, что после государя Монтоку царствовал девятилетний государь Сэй-ва. Его дед по материнской линии, благородный Ёсифуса, помо­гал юному государю, подобно Чжоу-гуну76, взявшему в руки власть, чтобы временно управлять страной вместо малолетнего Чжоуского Чэн-вана77. С той поры и началось регентство в нашем государстве!.. Император Тоба вступил на престол пятилетним, император Коноэ -- трех лет от роду, но люди уже тогда тверди-ли, что новые государи слишком уж незрелы годами! Ныне же им­ператору Рокудзё исполнилось всего лишь два года. Такого еще никогда не бывало! О безрассудство!
   Тем временем, в двадцать седьмой день седьмой луны того же 1-го года Эйман, прежний император Нидзё скончался. Ему было всего двадцать три года -- цветок, увядший, не дождав­шийся расцвета!.. Все обитательницы женских покоев, те, кто живет за парчовыми завесами и драгоценными ширмами, пре­давались глубокой скорби. В ту же ночь покойного государя похоронили у горы Фунаока, на равнине Рэндайно, к северо-востоку от храма Корюдзи.
   Во время погребения между чернецами монастырей Энрякуд-зи78 и Кофукудзи79 вышел спор из-за того, кому раньше ставить священные скрижали -- поминальные доски, и обе стороны на­несли друг другу изрядное оскорбление. Издавна повелось, что после захоронения праха покойного государя участники погре­бального церемониала, монахи из Нары, Южной столицы, и Хэй-ана, столицы Северной, ставят по четырем сторонам гробницы скрижали своего храма. По обычаю, первыми ставят скрижаль монахи Великого Восточного храма Тодайдзи80 в Наре, воздвиг­нутого повелением императора Сёму, и все остальные признают за ними это неоспоримое право. Затем наступает черед монасты­ря Кофукудзи, основанного предками вельмож Фудзивара. За ними следуют монахи Энрякудэи, главного храма на Святой горе Хиэй, и, наконец, заканчивает обряд обитель Трех Источников, Миидэра81, основанная по воле императора Тэмму блаженными вероучителями Кёдаем и Тисёдайси.
   Но на сей раз -- неизвестно, отчего и зачем? -- монахи Святой горы нарушили обычай минувших лет и водрузили скрижаль вто­рыми, раньше чернецов Кофукудзи. Пока святые отцы из Нары су­дили и рядили, как ответить на эту дерзость, два рядовых чернеца монастыря Кофукудзи, Каннонбо и Сэйсибо, известные забияки, внезапно выскочили вперед -- Каннонбо в коротком черном пан­цире, с алебардой на длинном белом древке, Сэйсибо -- в желто­вато-зеленом панцире, с мечом в черных лакированных ножнах, -- повалили скрижаль Святой горы на землю и изрубили ее в мел­кие щепки. При этом оба во весь голос горланили песню:
   Эй, пой, гуляй кто хочет!
   Водопад бурлит, грохочет.
   Жарко солнце припекает,
   А воды82 не убывает.
   Хлещи, водопад,
   Шуму-грому всякий рад! --
   после чего оба смешались с толпой собратьев, монахов Южной столицы, Нары, и скрылись.
  
   СОЖЖЕНИЕ ХРАМА КИЁМИДЗУ83
  
   Если бы монахи Святой горы ответили таким же бесчинством, то, верно, завязалась бы изрядная потасовка, но оттого ли, что задумали они нечто совсем иное, никто из них не промолвил ни слова. И то сказать, ведь совершалось погребение покойного го­сударя, казалось бы, даже бесчувственные деревья и травы долж­ны поникнуть от горя; а между тем и благородные, и низкорож-денные, испуганные этим непристойным событием, все как один разбежались кто куда, не помня себя от страха.
   Спустя два дня, в час Коня84, вдруг прошел слух, что монахи Святой горы несметной толпой спускаются вниз, в столицу. Саму­раи и чиновники Сыскного ведомства прискакали к западному подножью горы, чтобы преградить им путь, но монахи без труда смяли их ряды и ворвались в город. И тут неизвестно кто сболт­нул, будто прежний император Го-Сиракава нарочно приказал монахам спуститься с горы в столицу, дабы с их помощью рас­правиться с домом Тайра. По этой причине отряды самураев всту­пили во дворец и взяли под охрану все помещения дворцовой стражи у ворот на всех четырех сторонах ограды. Все родичи Тайра без промедления собрались в Рокухаре. Сам прежний госу­дарь Го-Сиракава поспешно прибыл туда же.
   Князь Киёмори -- в ту пору он был всего лишь дайнагоном -- был чрезвычайно испуган этими слухами. Напрасно успокаивал его сын, князь Сигэмори, повторяя: "Не может того быть!" Все в Рокухаре ходило ходуном, шумело и волновалось.
   Меж тем монахи горы и думать не думали нападать на дом Тайра. Вовсе не приближаясь к Рокухаре, они обрушились на совершенно непричастный к минувшей ссоре монастырь Киёмидзу и все там сожгли дотла, не пощадив ни одного строения -- ни главного хра­ма, ни монашеских келий, ибо храм Киёмидзу подчинялся монасты­рю Кофукудзи в Наре. То была месть за позор, пережитый монаха­ми горы во время похорон покойного императора Нидзё.
   Наутро у ворот сожженного храма кто-то воткнул доску с над­писью: "Вера в Каннон85 превращает геенну огненную в прохлад­ный пруд!" -- твердили вы. -- Что, помогла вам ваша молитва?!" А день спустя появилась ответная надпись: "Благость Каннон непо­стижима и вечна, неисповедимы ее пути!"
   Когда монахи вернулись обратно к себе на гору, прежний го­сударь Го-Сиракава тоже отбыл из Рокухары в свой дворец Оби­тель Веры, Ходзюдзи86. Провожал его одни князь Сигэмори, -- отец, князь Киёмори, остался из предосторожности дома. Когда Сигэмори возвратился обратно, отец сказал ему:
   -- Недаром государь пожаловал самолично к нам сюда, в Року-хару! Не зря возникли все эти слухи! Он давным-давно задумал извести весь наш род, да и все его приближенные советуют ему то же! Надо быть начеку!
   -- Прошу вас, ни единым словом, ни намеком не выказывайте подобных подозрений! -- ответил князь Сигэмори. -- Это только привлечет внимание и причинит нам один лишь вред. А что до этих слухов, то, если вы будете во всем повиноваться монаршей воле и милосердно относиться к людям, боги и будды защитят вас, и никакой беды с вами не приключится! -- И, сказав так, он удалился в свою усадьбу Комацу.
   -- Сигэмори, как всегда, слишком уж благодушен! -- только и вымолвил в ответ князь Киёмори.
   А государь, вернувшись к себе, обратился к многочисленным своим приближенным:
   -- Поистине у меня и в мыслях не было ничего такого, о чем толкует молва! И кто их только распустил, эти слухи!
   В этот час находился тут инок Сайко, одни из самых влия­тельных сановников при дворе государя. Он сказал:
   -- Недаром говорится: "Небо лишено дара речи. Свою волю оно вещает устами смертных". Семейство Тайра ведет себя не по праву своевольно и дерзко: возможно, в этих слухах явлена воля Неба!
   "Безрассудные речи! -- услышав его слова, зашептались меж­ду собой царедворцы. -- У стен есть уши! О страх и ужас!"
  
   10 НАСЛЕДНИК ПРЕСТОЛА
  
   По случаю траура по покойному императору Нидзё во дворце не совершалось ни церемонии Очищения88, ни церемонии Перво­го Подношения риса89. В том же году, в двадцать четвертый день последней луны, высочайшим указом было даровано звание прин­ца крови малолетнему Такакуре, сыну прежнего государя Го-Сира-кавы, рожденному от его супруги, государыни Кэнсюнмонъин90. С наступлением Нового года название годов изменили, начались годы Нинъан. В том же году, в восьмой день десятой луны, шести­летний принц Такакура был провозглашен наследником престола. Он доводился дядей царствующему государю Рокудзё, которому от роду было всего три года, так что наследник оказался старше им­ператора. Впрочем, нечто подобное бывало и в минувшие време­на, во 2-м году Канва, когда император Итидзё вступил на престол семилетним, а наследником провозгласили будущего императора Сандзё, которому исполнилось в ту пору одиннадцать лет...
   Двухлетним начал царствовать государь Рокудзё, и было ему всего лишь пять лет, когда он уже покинул престол -- отрекся в пользу нового императора Такакуры. Еще и обряда совершенно­летия не успел совершить, а уже стал именоваться прежним госу­дарем! Такого, наверно, никогда еще не бывало ни в нашей стра­не, ни в Китае!
   Церемония вступления на престол нового императора Такаку­ры совершилась в третьей луне 2-го года Нинъан. С воцарением этого государя дом Тайра, казалось, будет благоденствовать еще больше. Августейшая мать, госпожа Кэнсюнмонъин принадлежа­ла к семейству Тайра и, сверх того, доводилась младшей сестрой супруге князя Киёмори, госпоже Ниидоно. Дайнагон Токитада Тайра был ее старшим братом и, значит, родным дядей государя. Казалось, ни во дворце, ни за его пределами не было вассала, бо­лее могущественного, чем Токитада. Продвижение в званиях, но­вые назначения -- все вершилось по воле этого человека. Точь-в-точь как вознесся некогда Ян Гочжун91, брат Ян-гуйфэй, любимой наложницы императора Сюаньцзуна, так и сей Токитада стал пер­вым человеком на свете. Молва его восхваляла, процветанию его не было предела. Сам князь Киёмори держал с ним совет по всем делам государства, большим и малым, за что люди украдкой про­звали Токитаду регентом Тайра.
  
   11 ПОЕЗД ВЕЛЬМОЖИ
  
   В шестнадцатый день седьмой луны 1-го года Као, прежний государь Го-Сиракава постригся в монахи, но и приняв духовный сан, он по-прежнему ведал всеми делами в государстве, так что двор его ничем не отличался от резиденции царствующего мо­нарха. Всех своих приближенных, начиная от вельмож и кончая погонщиками волов и самураями дворцовой охраны, он обласкал и щедро осыпал милостями. Но так уж устроены люди, что всегда и всего им мало. Близкие друзья не раз шептались между собою: "Вот если бы правитель такой-то земли умер, освободилась бы его должность!" Или: "Если не станет имярек, его место будет сво­бодно!"
   Сам Го-Сиракава не раз говорил своим приближенным:
   -- С давних времен верные государевы слуги истребляли вра­гов-смутьянов, но никто не чинил такого самоуправства, как Тай­ра! Садамори92 и Хидэсато93 одолели крамольника Масакадо, Ёри-ёси94, расправился с Садатоо и Мунэтоо95, Ёсииэ уничтожил Такэхиру и Иэхиру97, и что же? В награду им пожаловали всего лишь звание правителей различных земель, чем они были впол­не довольны! Киёмори же ведет себя неслыханно дерзко и свое­вольно, всех остальных ни во что не ставит. А все оттого, что бли­зится конец света и власть императоров утратила свою силу!
   Так говорил государь-инок, но удобного повода поставить Тайра на место все не случалось, и ему никак не удавалось их про­учить. Что же до семейства Тайра, то они вовсе не питали злобы или вражды ко двору государя Го-Сиракавы, так что до поры до времени все обходилось тихо. Началась же смута в государстве вот по какой причине:
   В шестнадцатый день десятой луны, во 2-м году Као, выпал снег; прекрасен был вид осенних увядших полей, покрытых пят­нами снега. И вот Сукэмори, второй сын князя Сигэмори (в ту пору ему было тринадцать лет, и он имел звание всего лишь пра­вителя земля Этидзэн), отправился на охоту в окрестности рав­нин Мурасакино, Рэйдайно и конского ристалища Укон. С ним была свита -- человек тридцать молодых самураев; взяв с собой множество соколов, они целый день гоняли перепелов и жаво­ронков. Когда же сумерки окутали землю, пустились они в обрат­ный путь, в Рокухару.
   А в это время знатный придворный, первый советник царству­ющего монарха, регент Мотофуса выехал из своей усадьбы, что стояла на перекрестке двух дорог, Накамикадо и Хигаси-тоин, и направился во дворец государя. Желая прибыть к воротам Благо­ухания, ехал он сперва по дороге Хигаси-тоин, потом карета свернула к западу, на дорогу Оимикадо; здесь, в местности Иноку-ма, свита вельможи лицом к лицу столкнулась с всадниками юно­го Сукэмори.
   -- Кто вы такие? Что за дерзость! Это поезд его светлости ре­гента, прочь с коней! -- закричали слуги, но, увы, среди тех, к кому они обращались, не нашлось никого, кто уважал бы правила эти­кета, ни один самурай не сошел с коня, не проявил почтение к закону. Они вовсе не желали свернуть с дороги, вознамерившись проложить себе путь прямо через поезд вельможи.
   Меж тем стало уже совсем темно; не подозревая, что перед ними внук Правителя-инока, -- а может быть, и догадавшись, но притворяясь, что это им неизвестно, -- слуги его светлости силой стащили юношей с коней, и том числе самого Сукэмори, всех по­колотили и осмеяли. Бедняга Сукэмори, едва живой, чуть ли не ползком добрался до Рокухары. Когда же он описал все происше­ствие деду своему, Правителю-иноку, тот разгневался не на шутку.
   -- Пусть он хоть трижды регент, но должен почитать родного моего внука! Допустить, чтобы ребенка избили -- ни с чем не со­образное поведение! Нельзя оставить без внимания такой посту­пок, а то люди, чего доброго, и вовсе потеряют к нам уважение! Нет, я не успокоюсь до тех пор, пока этот вельможа хорошенько не уразумеет, на кого он осмелился поднять руку. Обида должна быть отомщена! -- так говорил он, но князь Сигэмори рассудил по-другому.
   -- Никакой обиды я тут не вижу. Если бы неуважение к моему сыну проявил Еримаса, Мицумото или кто-нибудь другой из ро­дичей Минамото, это и впрямь было бы оскорблением нашей родовой чести. Мой сын, отрок, не сошел с коня при встрече с каретой уважаемого вельможи -- вот это и есть безобразный по­ступок! -- И, призвав самураев, сопровождавших Сукэмори, он сказал им: -- Впредь ведите себя осмотрительнее! А за вашу гру­бость при встрече с поездом регента мне придется принести из­винения! -- С этими словами князь Сигэмори вернулся в свою усадьбу Комацу.
   Спустя несколько дней, втайне от князя Сигэмори, Правитель-инок призвал шестьдесят самураев во главе с Цунэтоо из Намбы и Канэясу из Сэноо, людей необузданных, грубых, родом из захо­лустья, не ведавших страха и в целом свете боявшихся лишь од­ного -- ослушаться приказаний своего господина,-- и сказал им: -- В двадцать первый день этой луны во дворце назначено об­суждение предстоящей церемонии совершеннолетия государя, так что его светлость непременно туда поедет. Повстречайте его где-нибудь по дороге, отрежьте пучки волос форейторам и всей свите и отомстите за позор Сукэмори!
   Меж тем регент Мотофуса, ни о чем не подозревая, повелел на сей раз устроить выезд даже более пышный, чем обычно, -- ведь он ехал на совет, чтобы обсудить церемонию совершеннолетия госу­даря, предстоящую в новом году; а также церемонию восшествия на престол и новогодние празднества, когда производят очеред­ные назначения на должность. На этот раз регент решил въехать во дворец через ворота Приветствия Мудрости, и потому поезд направился по дороге Накамикадо на запад. Неподалеку от Иноку-мы его уже поджидали триста самураев из Рокухары, все верхом и в полном боевом снаряжении. Со всех сторон окружили они поезд его сиятельства; грянул боевой клич, и тут же кинулись они стас­кивать с коней форейторов и прочих свитских. Напрасно те пыта­лись бежать, -- самураи гонялись за ними, а поймав, валили на зем­лю, пинали ногами и всем отрезали волосы, собранные в пучок. Среди свитских находился благородный Такэмото из Правой дворцовой стражи, -- ему тоже срезали волосы. В особенности же гонялись они за благородным Таканори; поймав его и срезав воло­сы, крикнули: "Эй ты, скотина, это не тебе мы срезали волосы! Счи­тай, что это волосы твоего господина!" Карету регента во многих местах проткнули кончиками боевых луков, сорвали и бросили наземь бамбуковые завесы, обрезали постромки и хомут у вола, словом, бесчинствовали, как только умели и, наконец, ликуя, с по­бедным кличем умчались обратно, в Рокухару.
   "Молодцы! Славно!" -- похвалил их Правитель-инок.
   В свите регента был некий Кунихиса-мару, один из скорохо­дов при карете, родом из селения Тоба, низкорожденный, но доб­рый сердцем юноша. Обливаясь слезами, кое-как поправил он по­стромки и помог его сиятельству вернуться в свою усадьбу. Утирая слезы рукавом парадной одежды, возвратился регент до­мой, -- словами не описать, какое жалкое зрелище являл теперь собой его поезд!
   Никогда еще не бывало, чтобы с отпрыском славного дома Фудзивары, вельможей в самом высоком ранге, обошлись подобным образом, не говоря уж о великих предках его -- Каматари, Фубито, Ёсифусе или Мотоцунэ. С этого и начались все злодеяния Тайра.
   Узнав о случившемся, огорчился князь Сигэмори! Всех саму­раев, участников нападения, он строго наказал и прогнал со службы.
   -- Пусть даже на то был приказ Правителя-инока, но как же вы от меня его скрыли? А виноват во всем Сукэмори! Недаром гово­рится: "Сандаловое дерево благоухает с первых же двух листоч­ков!" Тебе уже полных тринадцать лет, пора бы знать правила по­ведения и поступать благоразумно! Дерзость твоя наносит лишь вред славе Правителя-инока. Поступок твой доказывает, что тебе неведомо почтение к старшим! Ты и есть главный виновник! -- И, сказав так, князь Сигэмори временно удалил сына в Исэ. Все -- и господа, и вассалы -- уважали князя за мудрость и хвалили за справедливость.
  
   12. ОЛЕНЬЯ ДОЛИНА
  
   Из-за этого происшествия обсуждение предстоящей церемо­нии совершеннолетия императора Такакуры98 в тот день отложи­ли. Совет собрался заново во дворце государя-инока двадцать пятого дня той же луны.
   В четырнадцатый день двенадцатой луны регенту Мотофусе пожаловали звание Главного министра -- не мог же он бесконеч­но оставаться Левым министром! В семнадцатый день, он, как обычно, отблагодарил за новое звание, устроив пир и торжествен­ную церемонию. И все же спокойствие в мире не наступило.
   Меж тем год подошел к концу. Наступил 3-й год Као. В пятый день первой луны отпраздновали совершеннолетие государя, в тринадцатый день император Такакура пожаловал во дворец сво­их августейших родителей. Государь-инок Го-Сиракава с супругой Кэнсюнмонъин ждали его и вышли ему навстречу. Каким же пре­красным показался им сын, когда они впервые увидели его в пара­дном головном уборе взрослого человека! Дочь Правителя-инока стала его супругой в ранге него -- младшей императрицы. Лет ей было пятнадцать, для вящего почета считалась она приемной до­черью государя-инока Го-Сиракавы.
   Как раз в это время министр Моронага" вознамерился отка­заться от звания главного военачальника Левой стражи. слух, что это звание пожалуют вельможе Дзиттэю100. Тюнагон Ка-нэмаса101 также хотел получить это звание. А кроме того, страст­но мечтал именоваться военачальником Левой стражи дайнагон Наритика102, третий сын покойного тюнагона Касэя. Этот Нари-тика был любимцем государя Го-Сиракавы. Уповая на поддержку своего августейшего покровителя, он отправил сотню монахов в храм бога Хатимана103 и приказал им в течение семи дней читать перед алтарем от начала и до конца всю Великую сутру Высшей Мудрости104. И вот в самый разгар молений с горы Мужей, Отоко-яма, слетели три голубя, затеяли драку на ветвях большого поме­ранцевого дерева, растущего перед храмом, и вскоре заклевали друг друга насмерть. Голуби -- первые слуги великого бодхисат-вы Хатимана. Никогда еще не случалось столь странного проис­шествия, и потому преподобный Кёсэй, служивший в то время келарем в храме, доложил о драке голубей во дворец государя Го-Сиракавы. Придворные жрецы обратились к оракулу, и оракул предсказал: "Близится смута". И еще возвестил он: "Самому госу­дарю-иноку ничего не грозит, но вассалам его надо остерегаться". Дайнагон Наритика, не убоявшись такого предостережения, семь ночей кряду, по обету, ходил пешком из своей усадьбы в Вер­хний храм Камо105, -- днем его могли бы заметить люди. В седьмую, последнюю ночь обета он, возвратившись домой усталый, прилег отдохнуть и задремал. Во сне привиделось ему, будто пришел он в храм молиться, отворил двери, ведущие во внутреннее святилище, и вдруг звучный, красивый голос торжественно возгласил:
  
   Вешних вишен цветы!
   На ветер с реки Камогава
   не таите обид --
   ибо вашему увяданью
   уж ничто помешать не в силах...
   Но и этому предсказанию не внял дайнагон Наритика. Он по­слал в Верхний храм Камо знакомого чародея, приказал ему уст­роить алтарь в дупле огромной криптомерии, растущей позади храма, и сто дней кряду произносить заклятия, взывая к демону тьмы Дакини106; внезапно в это огромное дерево ударила молния, вспыхнул пожар, храм чуть не загорелся, сбежавшимся жрецам едва удалось погасить огонь. Тут хотели они прогнать чародея, творящего греховные заклинания, но тот и с места не двинулся, говоря: "Я обязан пробыть тут сто дней. Сегодня пошел лишь семьдесят пятый, и потому я отсюда не тронусь". Доложили об
   этом во дворец. "Действуйте согласно закону, -- приказал государь-инок, -- гоните его взашей!" Тогда жрецы, вооружившись дубинка­ми, стали колотить чародея по голове и прогнали его прочь. Всем известно, что боги не терпят, когда люди нарушают порядок, уста­новленный Небом; дайнагон молился о звании военачальника, ко­его по положению своему не был достоин, оттого и случились все эти чудеса.
   В те времена продвижение в званиях, назначение на долж­ность совершались не по воле императора или государя-инока Го-Сиракавы, не по решению правителя-регента. Все творилось единственно по усмотрению дома Тайра, а посему ни Дзиттэй, ни Канэмаса так и не получили желанного звания. Оно досталось военачальнику Правой стражи князю Сигэмори Комацу107, стар­шему сыну и наследнику дома Тайра, -- теперь он возвысился до звания военачальника Левой стражи, а его прежнее звание пере­шло к следующему за ним брату князю Мунэмори, одним скачком обогнавшему многих и многих вельмож, старше его по рангу. Что сказать о столь дерзком самоуправстве?! В особенности обидно было Дзиттэю -- ведь он имел высокое звание дайнагона, проис­ходил из благороднейшего знатного дома Токудайдзи108, таланта­ми и умом превзошел многих, был старшим сыном и наследни­ком в своем семействе, а его обогнал в звании сын дома Тайра, и при этом даже не самый старший! "Не иначе как он уйдет в мона­хи!" -- шептались между собой люди, но Дзиттэй сказал: "Нет, по­гляжу еще немного, как пойдут дела в этом мире!" -- и, сложив с себя придворный ранг дайнагона, удалился в свою усадьбу.
   А дайнагон Наритика -- страшно вымолвить! -- думал: "Я стер­пел бы, если б звание военачальника Правой стражи досталось благородному Дзиттэю или Канэмасе. Но оказаться ниже второ­го сына из дома Тайра -- это уж слишком! Такой произвол нельзя сносить бесконечно. Будь что будет, а я добьюсь своей цели лю­бой ценой! Пусть даже весь их род придется для этого изничто­жить!"
   Отец его, Иэнари, был всего-навсего тюнагоном. А Наритика, Даром что младший сын, носил звание второго ранга, титул дай­нагона, получил в дар обширные земли, старший сын его и даже вассалы были осыпаны щедротами трона. Чего же ему не хвата­ло, что замыслил он подобное дело? Не иначе как демон его по­путал, другого объяснения не сыщешь! В смуту Хэйдзи его уже приговорили однажды к смерти, когда он примкнул к мятежно­му Нобуёри, но князь Сигэмори всячески за него заступался, и в
   ту пору голова дайнагона уцелела. И вот ныне, забыв о прошлом благодеянии, он в укромном месте, втайне от посторонних, го­товил оружие, подговаривал воинов-самураев и только этим и занимался.
   У подножья Восточной горы, Хигасияма, было место, именуе­мое Оленья долина. Оно примыкало к владениям монастыря Ми-идэра. Здесь, в горной глуши, находилось имение Сюнкана -- по­чти неприступная крепость. Часто собирались здесь единомышленники и на все лады обсуждали, оттачивали все под­робности заговора против семейства Тайра. Однажды сюда пожа­ловал даже сам государь-инок Го-Сиракава. Вместе с ним препо­добный Дзёкэн, сын покойного сёнагона Синдзэя109. В этот вечер, под шум пирушки, государь посвятил его в заговор.
   -- Государь, я поражен, -- в смятении воскликнул Дзёкэн. -- Здесь не я один -- многие слышали ваши речи. А раз так, тайна очень скоро выйдет за пределы этого дома, и великая смута нач­нется в государстве!
   Услышав эти слова, дайнагон Наритика изменился в лице, вскочил с места, но в это время широким рукавом кафтана заце­пил стоявшую перед ним бутылочку с сакэ, и она упала на пол.
   -- Что там такое? -- спросил государь-инок, и дайнагон, уса­живаясь на место, ответил:
   -- Тайра пали!
   Го-Сиракава рассмеялся и молвил:
   -- Господа, так давайте же веселиться! Тут вышел вперед монах Ясуёри и сказал:
   -- Ох, слишком уж много здесь таких "тайра", немудрено, что
   я захмелел!
   А Сюнкан спросил:
   -- Как же нам с ними поступить? И тогда инок Сайко ответил:
   -- Да лучше всего -- голову снять! -- И с этими словами, отло­мив бутылочную головку, удалился.
   Преподобный Дзёкэн чуть не лишился дара речи при виде столь дерзостного поступка. С какой стороны ни посмотри, страшное задумали дело! Кто же были эти друзья-сообщники? Инок Рэндзё, в миру Наримаса, Сюнкан, управитель храмов Хос-сёдзи, Мотоканэ, правитель земли Ямасиро, придворные Масацу-на, Ясуёри, Нобуфуса. Сукэюки, Юкицуна из рода Минамото, бо­ковой ветви, что в Сэтцу; к ним присоединились многие самураи из дворцовой стражи государя Го-Сиракавы.
  
   13 БИТВА В УГАВЕ
  
   Сей Сюнкан, управитель монастырских земель Хоссёдзи, хра­мов Торжества Веры, был внуком дайнагона Гасюна из рода Мина­мото и сыном преподобного Канги из столичного храма Кидэра. Дед его, дайнагон, хотя и не принадлежал к числу самураев, нрав имел столь свирепый, что даже не разрешал людям проходить и проезжать мимо своей усадьбы; постоянно стоял он у главных во­рот и, скрежеща зубами, так и кипел от злобы. Кто знает, может быть, оттого, что Сюнкан был внуком такого человека, он тоже, даром что носил духовное звание, нрав имел крутой, несговорчи­вый. Это и толкнуло его на безрассудный, опрометчивый шаг. Меж тем дайнагон Наритика, призвав Юкицуну, сказал ему: -- Мы рассчитываем, что вы, как опытный воин, возглавите наше войско. При благополучном исходе дела вы получите поме­стья и земли сколько душе угодно. А для начала возьмите это хотя бы на колчаны для луков! -- И преподнес ему пятьдесят танъов110 дорогой белой ткани.
   В пятый день третьей луны 3-го года Ангэн благородный Мо-ронага был назначен Главным министром, а князь Сигэмори Ко-мацу -- министром по делам государства, обогнав и звании дай­нагона Садафусу111. Военачальник Левой дворцовой стражи и одновременно министр -- можно ли желать большего! По этому случаю был устроен великий пир. Почетным гостем был, говорят, Левый министр Цунэмунэ112. Должность Левого министра была наследственной в семье Моронаги, но, памятуя о злосчастной судьбе отца -- Левого министра Ёринаги (молва нарекла его Злобным), Моронага не хотел носить это звание и добровольно от него отказался.
   В старину государи, уступившие трон сыновьям или внукам, не держали дворцовой стражи. Впервые ее учредили при бывшем императоре Сиракаве; с тех пор и вплоть до нынешних времен многие перебывали на этой службе. С юных лет служили там Та-мэёси и Морисигэ, в ловкости и проворстве не имевшие равных. При императоре Тобе отец и сын Суэнори и Суэёри опять-таки вместе несли там службу, передавали прошения на имя бывшего государя. Но все эти люди знали свое место и вели себя, как подобает в их положении. Однако в дворцовой страже государя-инока Го-Сиракавы служили заносчивые, наглые люди, вельмож и придворных не ставили ни во что, предписанные этикетом пра­вила поведения не соблюдали. Многие из них, имевшие ранги самые низкие, теперь продвинулись к самым высоким, а вслед за тем удостоились права бывать во дворце. Столь стремительное продвижение стало ныне самым обычным делом, оно-то и поро­дило в людях непомерные вожделения, оттого и затеяли они без­рассудный, преступный сговор.
   Были среди них двое, Моромицу и Нарикагэ, в прошлом вас­салы покойного сёнагона Синдзэя113. Моромицу был когда-то низшим чиновником у правителя земли Ава, а Нарикагэ, хоть и вырос в столице, происходил из подлого звания. В свое время оба служили рядовыми стражниками в знатных домах, далеко от сто-лици, но, будучи от природы смышлеными, даром что простолю­дины, в конце концов попали на службу во дворец государя Го-Сиракавы: Моромицу -- в Правую, а Нарикагэ -- в Левую стражу, одновременно удостоившись звания лучников.
   Когда в смутное время Хэйдзи погиб их господин Синдзэй, оба приняли постриг; однако и после принятия духовного звания они по-прежнему оставались на службе, ведая дворцовыми кладо­выми. Моромицу стал именоваться в монашестве Сайко, иноком Левой стражи, Нарикагэ -- Сайке, иноком Правой стражи.
   Сайко был сын Моротака. Этот тоже благодаря покровитель­ству государя был в большой силе, стал чиновником Сыскного ведомства пятого ранга, а затем, в конце 1-го года Ангэн, при раз­даче должностей по случаю церемонии Изгнания Зла114, стал пра­вителем земли Кага. Не успел Моротака получить эту должность, как стал чинить беззакония, нарушать установленные порядки, отнимать и присваивать поместья, принадлежавшие буддийским и синтоистским храмам и знатным семействам, -- словом, творил дела поистине безобразные. Пусть приблизился конец света, пусть столетия отделяют нас от счастливых времен мудрого Шао-гуна115все же правителю надлежало бы справедливо управлять вверенным ему краем! Моротака же, не помышляя о том, свое­вольничал и бесчинствовал.
   Летом 2-го года Ангэн правитель Моротака назначил своим наместником младшего брата Мороцунэ. И вот что случилось вскоре после того, как сей наместник прибыл на землю Кага. Не­подалеку от усадьбы наместника, в уединенной горной местно­сти, стоял храм Угава. Как-то раз наместник, проезжая мимо этого храма, увидел, что монахи нагрели воду и совершают омове­ние, купаясь в бочке; он въехал во двор, всех разогнал и сам за­лез в бадью для купания, а потом приказал своим подчиненным спешиться и вымыть коней водой, приготовленной для монахов. Монахи, понятное дело, разгневались. "С древних времен ни один правитель не смел и ногой ступить за ограду святого хра­ма! -- заявили они. -- Соблюдайте обычай прошлого и немед­ленно покиньте пределы монастыря!" Но наместник Мороцунэ дерзко ответил: "Прежние наместники все были дурни, вот вы и своевольничали. Меня вам не удастся морочить. Я заставлю вас повиноваться закону!"
   Не успел он договорить, как монахи напали на его подчинен­ных, пытаясь выгнать их за ограду, те же со своей стороны рва­лись во двор храма. Любимому коню Мороцунэ перебили тут ноги. Обе стороны обнажили мечи, стали рубить и стрелять друг в друга, и началась сеча. Наместник, как видно, поняв, что мона­хов легко и просто не одолеешь, с наступлением ночи убрался прочь. А наутро скликнул всех чинов земельной управы и во гла­ве тысячи всадников нагрянул в Угаву, где сжег дотла все строе­ния, не пощадив ни единой кельи.
   Сей монастырь Угава подчинялся главному храму на Белой горе, Хакусан116. Кто же отправился в главный храм с жалобой на бесчинство наместника Мороцунэ? То были престарелые монахи Тисяку, Какумё, Ходайбо, Сети, Какуон, Тоса и многие другие.
   Услышав такое, поднялись как один все монахи трех храмов и восьми обителей монастыря Хакусан и в сумерки девятого дня седьмом луны того же года силой в две с лишним тысячи человек подступили к усадьбе наместника Мороцунэ. "Солнце уже зашло. Отложим битву до утра!" -- решили они и затаились в засаде.
   Дышал прохладой осенний ветер, росой покрылись листва и травы; и молния пронзала тучи, и в блеске молний сверкали стальные украшения шлемов...
   Меж тем наместник, учуяв, верно, что ему несдобровать, той же ночью обратился в бегство и отбыл в столицу. Когда на рассве­те монахи приблизились к усадьбе и дружно грянул их боевой клич, из усадьбы не донеслось в ответ ни звука. Послали лазутчи­ка на разведку. "Все убежали!" -- доложил он. Делать нечего, при­шлось монахам ни с чем воротиться домой. на
   Святую гору. В двенадцатый день восьмой луны, в час Коня, в тот самый миг, когда ковчег прибыл к восточному подножью Святой горы, с севера раздался оглушительный удар грома; громовые раскаты с грохотом покатились в направлении столицы. Внезап­но повалил снег, и все крутом -- и горы, и строения, и вечнозеле­ные кроны деревьев, -- все скрылось под белоснежным покровом.
  
   14 СВЯЩЕННЫЙ ОБЕТ
  
   Ковчег поместили в храме Мародо118. Между божествами хра­мов на Белой горе, Хакусан119, и Мародо связь глубока и тесна, как крепки узы, соединяющие родителей и детей120. Чем бы ни окончи­лось прошение, которое собрались подать монахи, поражением или успехом, оба великих бога несомненно возликовали при нео­жиданной встрече, и радость эта была превыше счастья рыбака Таро Урасимы, когда, вернувшись из подводного царства Царя-дракона, он повстречал своих правнуков в седьмом колене121, пре­выше радости сына, покинутого отцом еще до рождения122, когда спустя много лет он впервые улицезрел Шакья-Муни на священ­ном Орлином пике123. Собрались все три тысячи монахов Святой горы Хиэй, рядами, плечом к плечу, стояли жрецы всех семи син­тоистских храмов. Словами не описать, как торжественно звучали громогласно распеваемые молитвы, непрерывное чтение сутры!
   Вскоре монахи Святой горы подали государю Го-Сиракаве прошение: Моротаку, правителя земли Кага требовали они со­слать в дальнюю ссылку, а наместника Мороцунэ -- заточить в темницу. Но государь-инок колебался, решения не принимал.
   -- Не к добру это, не следует медлить! -- встревоженно шепта­лись умудренные опытом царедворцы. -- С древних времен чело­битные монахов Святой горы ставили превыше всех прочих жа­лоб. Уж на что безупречными вассалами были министр-казначей Тамэфуса124или наместник правителя Дадзайфу Суэнака, а при­шлось обоим изведать горечь ссылки, ибо этого потребовали монахи. Ныне тем более надлежит уважить их просьбу -- ведь речь идет о Моротаке, человеке вовсе ничтожном! Тут и рассуж­дать нечего!
   Но ни одни не высказал этого открыто и громко, ибо недаром сказано: "Высшие избегают советовать государю, боясь лишиться щедрых окладов; низшие молчат, опасаясь понести наказание..."ш
   "Три вещи мне неподвластны -- воды реки Камо, игральные кости и монахи горы Хиэй", -- во время оно говорил сам госу­дарь-инок Сиракава, признаваясь в своем бессилии обуздать во­инственных чернецов. А в царствование императора Тобы, когда монахи Святой горы пожелали, чтобы храм Источник Мира, Хэй-сэндзи, в краю Этидзэн, отдали в их владение, государь, глубоко чтивший учение Святой горы, вынужден был исполнить эту сво­евольную просьбу, с горечью отметив в своем указе, что ради со­хранения мира иной раз приходится попирать справедливость и называть черное белым...
   Как-то раз Масафуса Оэ126 спросил у государя-инока Сирака-вы: "Государь, как бы вы поступили, если бы монахи горы Хиэй спустились в столицу и, дабы подкрепить свои просьбы, принес­ли с собой священные ковчеги?"
   -- Мне пришлось бы удовлетворить любое их прошение! -- ответил государь-инок.
  
   БУНТ МОНАХОВ
  
   Уже несколько раз подавали монахи Святой горы челобитную государю-иноку Го-Сиракаво: Моротаку, правителя земли Кага, требовали они отправить в ссылку, а Мороцунэ, его наместника, заточить в темницу, однако ответа на свою жалобу так и не полу­чили. Тогда монахи отменили праздник в честь бога Хиёси127, пышно разукрасили паланкины со священными ковчегами трех храмов -- Дзюдзэндзи, Мародо и Хатиодзи128, подняли их на пле­чи, и утром в час Дракона129тринадцатого дня четвертой луны 3-го года Ангэн устремились к императорскому дворцу. В окрестностях Сагаримацу, Кирэдзуцуми, Тадасу, Умэтады, Янагихары, у реки Камо к ним присоединилось множество рядовых чернецов, по­слушников, служки из синтоистских храмов, так что шли они те­перь уже несметной толпой. Ковчеги двинулись по Первой доро­ге. Священные сокровища сверкали на солнце, поражая все взоры: казалось, будто солнце и луна спустились на землю.
   Тут был отдан приказ -- воинам Тайра и Минамото стать бое­вым заслоном у дворца со всех четырех сторон, дабы преградить путь монахам. Князь Сигэмори Тайра во главе трех тысяч всадни­ков защищал восточную сторону -- ворота Ясного Солнца, При­ветствия Мудрости и ворота Благоухания. Его младшие братья Мунэмори, Томомори и Сигэхира вместе с дядьями Ёримори, Норимори, Цунэмори держали оборону с юга и запада. От дома Минамото призван был Ёримаса, служивший в дворцовой страже, вместе с родичами Хабуку и его сыном Садзуку, отпрысками бо­ковой ветви Минамото из местности Ватанабэ. Во главе малочис­ленного отряда всего в триста с небольшим всадников встали они с северной стороны, у Швейной палаты130. Войска здесь было мало, а место обширно, так что воины растянулись цепочкой да­леко друг друга-, порвать столь скудную оборону, казалось, не ос­тавит труда.
   Увидев, что силы Ёримасы невелики, монахи вознамерились внести ковчеги через северные ворота. Но Ёримаса был челове­ком мудрым. Он спешился, снял с головы шлем и почтительно склонился перед ковчегами; так же поступили все его воины. За­тем Ёримаса отправил к монахам посланца -- одного из воинов Ватанабэ по имени Тонау.
   В тот день Тонау надел поверх светло-зеленого боевого кафта­на желтый панцирь с узором из мелких цветочков сакуры; на ру­кояти и гарде его меча блестела насечка из красной меди, стрелы в колчане были увенчаны белыми орлиными перьями, а под мыш­кой он держал красный лакированный лук. Сняв шлем, Тонау пре­клонил колени перед ковчегом.
   -- Послание к святым отцам от благородного Ёримасы! -- провозгласил Тонау и передал:
   "Нынешняя жалоба Святой горы обоснована и бесспорна. Че­ловек посторонний, я и то сожалею, что решение по вашей жало­бе задержалось. Ваше желание войти во дворец с ковчегом мне тоже понятно. Но вы видите -- войска у меня мало. Если мы от­кроем ворота и пропустим вас, чтобы вы прошли во дворец без помехи, это не послужит вашей славе в грядущем, ибо назавтра даже малые дети в столице поднимут вас на смех, называя труса­ми. Если вы внесете ковчег -- значит, станете ослушниками, нару­шите августейшую волю; если мы преградим вам путь -- боги Свя­той горы, которых мы издавна почитаем, отвернутся от нас и путь воина будет нам заказан навеки... Любой выбор представляется мне прискорбным! А с восточной стороны ворота обороняет князь Сигэмори, у него могучее войско. По моему разумению, подобает вам пробиваться через те ворота!"
   Так передал Тонау: и, услышав его слова, монахи на мгновенье
   заколебались.
   Многие из числа молодых монахов закричали:
   - Что за нелепые доводы! Вносите ковчеги через эти ворога, и дело с концом!
   Но тут выступил вперед Гоун, старый монах, первый умник и самый ученый из всех монахов Святой горы.
   -- Сказано справедливо! -- произнес он. -- Раз мы взяли с со­бой ковчеги, дабы подкрепить нашу просьбу, значит, славу в веках можно заслужить, только пробившись с боем, одолев могучее войско! Ёримаса -- прямой потомок Цунэмото131, основателя рода Минамото, он прославленный воин, ни разу не ведавший поражения. Но не только воинской доблестью он известен -- он и стихотворец прекрасный! Однажды, когда император Коноэ еще сидел на троне, во дворце происходило поэтическое состя­зание, и государь задал тему: "Дерево в дальних горах". Все зат­руднялись сразу сложить стихи, а Ёримаса без малейшей замин­ки, тотчас произнес знаменитую танка:
   Распознает ли взор деревья, чьи ветви сокрыли горный склон вдалеке? Только вишня порою весенней всех соседей затмит цветами...
   Государь был восхищен. Так неужели мы опозорим сейчас че­ловека столь утонченной души? Несите ковчеги в другое место! -- так рассудил Гоун, и сотни монахов -- и в передних рядах, и в дальних -- все согласились: "Правильно! Верно!"
   Затем монахи, неся впереди ковчеги, попытались пробиться во дворец с восточной стороны, через ворота Приветствия Муд­рости. А там дело тотчас, обернулось бесчинством и святотат­ством, ибо самураи стали стрелять по толпе из луков. Десятки стрел вонзились в ковчег храма Дзюдзэндзи. Убито было много послушников, служек, много монахов ранено. Казалось, стоны и вопли доносятся до небесной обители бога Брахмы, а в земной глубине в страхе содрогнулись боги-хранители преисподней. Разбитые наголову монахи побросали ковчеги у ворот и ни с чем возвратились к себе на гору.
  
   СВИТОК ВТОРОЙ
  
   1 ССЫЛКА НАСТОЯТЕЛЯ
  
   В пятый день пятой луны 1-го года Дзисё преподобного Мэй-уна, главу вероучения Тэндай, отлучили от участия в молитвен­ных собраниях во дворце, и один из придворных чинов, куран-до1, вручил ему высочайшее повеление возвратить двору статую Шестирукой Каннон-Нёирин2, издавна хранимую настоятелем. А днем позже чиновники Сыскного ведомства взяли под стражу главных зачинщиков из числа монахов, пытавшихся пронести во дворец ковчеги. Виной же всему были злые наветы Сайко, отца и сына, нашептавших государю-иноку, будто волнения в монасты­ре возникли оттого, что личное имение настоятеля перешло во владение правителя Моротака; потому-де настоятель и подстре­кал монахов к подаче жалобы... Государь-инок разгневался еще пуще. Прошел слух, что настоятеля ожидает особо тяжкая кара. Ему приказали вернуть печать и ключ от сокровищницы -- он прогневил государя и, стало быть, не мог оставаться первосвя­щенником Тэндай.
   В одиннадцатый день той же луны назначили нового настоя­теля -- принца крови, седьмого сына покойного императора Тобы, преподобного Какукая', ученика блаженного Гёгэна4. Со следующего дня Мэйун уже не считался более настоятелем. Двое
   чиновников Сыскного ведомства, присланные сторожить насто­ятеля, забили колодец крышкой, залили водой огонь в очаге -- бывший настоятель не смел более пользоваться ни водой, ни ог­нем5. И снова поползли слухи, что монахи, возмущенные столь жестоким обращением с настоятелем, опять нагрянут в столицу, и опять стало неспокойно в столице...
   В восемнадцатый день той же луны Главный министр и три­надцать высших сановников собрались на совет, дабы опреде­лить наказание Мэйуну. Тюнагон Нагаката6 (в то время он был всего лишь сёнагоном, младшим советником, и занимал в собра­нии самое нижнее место) сказал:
   -- Закон велит заменять настоятелям смертную казнь ссылкой в отдаленную местность7. Но бывший настоятель Мэйун в совер­шенстве постиг оба вероучения -- Тэндай и Сингон;8 это безуп­речный, благочестивый пастырь, он строжайше соблюдает все заповеди Будды, к тому же он -- наставник императора, обучаю­щий его текстам Лотосовой сутры, а в свое время наставлял госу­даря-инока на чистый путь бодхисатв согласно учению Махаяны. Суровое наказание такому святому человеку навряд ли будет угод­но Будде! Сдается мне, что не следует лишать его духовного сана и от ссылки нужно избавить! -- так смело заявил Нагаката, и все сидевшие в ряд вельможи в один голос подтвердили: "Мы соглас­ны с таким суждением!" Но гнев государя-инока был столь велик, что в конце концов все же решено было отправить Мэйуна в даль­нюю ссылку. Сам Правитель-инок Киёмори прибыл во дворец ходатайствовать за Мэйуна, но государь-инок, под предлогом не­здоровья, его вовсе не принял, и Киёмори возвратился домой в превеликой досаде. А с бывшим настоятелем поступили по при­меру минувших лет, когда каре подвергались священнослужите­ли: отняли грамоту о принятии духовного сана, объявили снова мирянином и дали мирское имя -- Мацуэ Фудзии.
   Мэйун, сын дайнагона Акимити Кога, был потомком в шестом колене принца Томохиры, седьмого сына императора Мураками. Это был человек добродетели поистине беспримерной, первей­ший, самый высокопоставленный иерарх в государстве. Он счи­тался также главой храма Небесных Владык, Тэннодзи9, и всех шести храмов Торжества Победы Веры, Рокусёдзи. Однако Ясути-ка Абэ, глава Ведомства астрологии и гаданий10, сказал однажды с неодобрением: "Непонятно, почему столь мудрый вероучитель взял себе имя Мэйун. В первой части сего имени сияют луна и солнце", но вторая-то означает тучи..." Главой секты Тэндай стал в двадцатый день второй луны 1-го года Нинъан. Тогда же, в пятнадцатый день третьей луны, после торжественной службы, открыли сокровищницу в храме и среди разных драгоценных предметов увидели небольшой четырехугольный ларец, оберну­тый белой тканью. Настоятель, человек всегда во всем безупреч­ный, открыл ларец; там оказался исписанный иероглифами сви­ток желтой бумаги. То был перечень будущих настоятелей, некогда составленный самим великим учителем Дэнгё-дайси. По обычаю, каждый вновь назначенный настоятель разворачивал свиток, читал написанное ровно до той строки, где значилось его имя, и, не заглянув дальше, снова сворачивал свиток и клал обрат­но в ларец. Так же поступил, конечно, и Мэйун. И все-таки даже столь досточтимый праведник не избежал своей кармы, предна­чертанной в прошлых рождениях! Поистине трепет объемлет душу при мысли о неотвратимости кармы!
   В ту же луну, в двадцать первый день, определили и место ссылки -- край Идзу. Как ни старались смягчить наказание, лжи­вые наветы отца и сына Сайко сделали свое дело. Приказано было в тот же день изгнать настоятеля из столицы; чиновники, назначенные для выполнения приказа, явились в обитель Мэйу­на в Сиракаву и объявили ему решение. Обливаясь слезами, на­стоятель вышел из кельи и проследовал в молитвенный дом Ис-сайкё. А монахи Святой горы решили-. "Отец и сын Сайко -- вот кто наш главный недруг!" -- и, написав на бумаге их имена, за­сунули эту бумагу под левую ногу статуи воителя Компиры, од­ного из двенадцати хранителей Будды, стоящих в Главном хра­ме. "О двенадцать божественных стражей и вы, послушные им демоны тьмы! Без промедления лишите жизни Сайко, отца и сына!" -- громогласно восклицали монахи и слали на головы Сайко с сыном ужасные проклятия; вчуже и то страшно было слышать эти слова!
   В двадцать третий день той же луны преподобного Мэйуна отправили в ссылку. Чиновники, погрязшие в грехах, грубо по­гнали в путь священнослужителя столь высокого ранга, человека поистине святой жизни. "Вперед! Живей!" -- кричали они, лягая его ногами, как лошади. Так покинул Мэйун столицу. "Сегодня я вижу ее в последний раз по дороге в восточные земли, что лежат за заставой Аусака!" -- думал он; нетрудно понять, как горько
   было у него на душе!
   Из бухты Утида, что в селении Оцу, виднелись ярко озаренные солнцем карнизы пагоды Мондзю12 на Святой горе Хиэй: не в силах еще раз взглянуть туда, настоятель закрыл лицо рукавом и за­лился слезами.
   Немало почтенных старых монахов, священнослужителей высших рангов, скорбели о судьбе настоятеля, но больше всех горевал монах Тёкэн; он скорбел о разлуке столь искренне, что проводил настоятеля далеко, до самой Курицу. Но всему прихо­дит конец... В Курицу он распростился с Мэйуном и вернулся об­ратно. Настоятель, растроганный преданностью Тёкэна, изустно поведал ему сокровеннейший закон Триединства13, который хра­нил в душе долгие годы. Сей закон, изложенный самим Шакья-Муни, передавался из уст в уста от индийского монаха Мэмё-бику14, ревностного проповедника буддийского вероучения, к бодхисатве Рюдзю, обитавшему на юге этой страны. Так посте­пенно дошел сей закон и до Мэйуна. Но сегодня Мэйун был так взволнован и тронут, что поведал его Тёкэну. Да, пусть мала стра­на наша, подобная рассыпанным зернам проса, пусть захирела ныне святая вера и недалек уже конец света, все же добродетель Тёкэна помогла ему приобщиться святой доктрины; утирая слезы рукавом монашеской рясы, возвратился Тёкэн в столицу. Воисти­ну обладал он душой благородной!
   Тем временем на Святой горе взволнованные монахи стали держать совет.
   -- С тех самых пор, как учредили сан настоятеля нашей веры, со времени преподобного учителя Гисина15, сменилось пятьдесят пять поколений, но ни разу не случалось, чтобы настоятеля обре­кали на ссылку. Вспомните -- в годы Энряку когда император Кам-му основал здесь столицу, великий учитель Дэнгё-дайси, подняв­шись на эту гору, положил начало учению, озаряющему все четыре стороны света. С тех самых пор ни одна женщина не ступала сюда ногой, ибо на женщине тяготят Пять Запретов16; лишь три тысячи монахов обитают на этой святой вершине. Достославный Орли­ный пик в Индии, где пребывал Шакья-Муни, великий Будда, нахо­дился к северо-востоку от царского замка; у нас, в Японии, Святая гора Хиэй тоже высится на северо-востоке столицы, у врат Демо­нов преграждая им путь в столицу. Наша гора -- святыня, охраня­ющая страну! На протяжении долгих веков мудрые государи и под-лино благоразумные их вассалы только к нам сюда и стремились, только здесь и приносили обеты. Пусть недалек уже конец света, но мыслимо ли перенести подобное оскорбление Святой горе, превосходящее все пределы терпения! -- так в один голос возопи­ли монахи и устремились вниз, к восточному подножью горы
  
   ПРАВЕДНЫЙ И СИН17
  
   -- Братья, пойдем в Авадзу и освободим настоятеля! Но его окружает стража, ей приказано препроводить его к месту ссылки, а посему уладить дело миром нам никак не удастся! Будем же упо­вать на великую силу бога-покровителя нашей Святой горы! Если ему и вправду угоден наш замысел освободить настоятеля, да явит он нам святое знамение! -- так от всей души горячо молились старые, прославленные святой жизнью монахи.
   Был тут юноша восемнадцати лет, служка преподобного Дзёэ-на, священника из храма Мудодзи. Вдруг на него напала дрожь, все тело покрылось испариной, судороги свели руки и ноги, и он стал биться, как одержимый.
   -- Слушайте, великий бог храма Дзюдзэндзи вещает моими устами! -- возгласил он: "Как бы ни захирела ныне святая вера, мыслимое ли дело обречь на ссылку пастыря моей Священной горы? Я буду вечно скорбеть об этом, сколько бы раз ни перерож­дался в грядущем! Зачем мне по-прежнему обитать у подножья этой горы, если свершится подобное преступление?" -- с этими словами юноша закрыл лицо руками и горько заплакал.
   Монахи изумились.
   -- Да будет нам подан знак, если его устами и впрямь вещает божественный оракул Дзюдзэндзи! Раздай эти четки прежним владельцам, да так, чтоб при этом не ошибиться! -- И, сказав так, несколько сот монахов бросили свои четки на широкий помост, огибающий храм Дзюдзэндзи. Бесноватый бегом обежал помост, собрал все четки и без единой ошибки раздал прежним владель­цам. Убедившись в божественном чуде сего знамения, монахи мо­литвенно сложили ладони и прослезились от умиления.
   -- Так идемте же и отобьем настоятеля! -- воскликнули они и тучей ринулись вниз, не теряя более ни мгновения. Одни устре­мились вдоль побережья Сига-Карасаки, другие спустили лодки на воды озера Бива у селения Ямада. Увидев монахов, стражники, доселе грозные и жестокие, бросились врассыпную, все как одни обратившись в бегство.
   Монахи ворвались в Поземельный храм, Кокубундзи18. Пора­женный их появлением, настоятель подошел к краю помоста:
   -- Вспомните изречение: "Осужденному государем ни луна, ни солнце не светят!" Высочайший указ, повелевающий изгнать меня из столицы, уже издан, и я ни минуты не смею медлить! Возвра­щайтесь, скорее возвращайтесь обратно! -- сказал он и продол­жал: -- С тех самых пор, как в поисках святой тишины я оставил се­мью министра и поселился в смиренной келье, в глубине сумрачных ущелий вершины Хиэй, я досконально изучил законы обоих вероучений Тэндай и Сингон. Об одном лишь заботился я -- о процветании нашего храма, неустанно молился о ниспослании покоя и мира в стране и любил вас всем сердцем. Тому свидетели боги наших храмов, коих мы почитаем! Оглядываясь на свое про­шлое, я ни в чем не вижу ошибки. Вот и теперь, когда осужден я на ссылку за вину, к коей я непричастен, я не ропщу, не гневаюсь ни на кого в этом мире -- ни на людей, ни на богов, ни на будд. Я скор­блю лишь о том, что мне нечем отблагодарить вас за доброе серд­це, приведшее вас сюда, в эту даль! -- И, вымолвив это, настоятель столь обильно увлажнил слезами благоуханный рукав своей рясы, что монахи тоже невольно все прослезились.
   -- Садитесь, скорее садитесь! -- сказали они, приглашая его сесть в паланкин.
   -- Еще недавно я был старшим среди трех тысяч иноков; ныне я жалкий изгнанник... Как же я могу допустить, чтобы меня несли в паланкине почтенные ученые мужи, мудрые монахи! Если бы и довелось мне вновь подняться на нашу гору, я пошел бы пешком, обутый, как и все, в простые соломенные сандалии! -- говорил настоятель и все медлил сесть в паланкин.
   Был тут некий Юкэй, монах из кельи Кадзёбо, обитавший при Западной пагоде, известный силач ростом в добрых семь сяку19. На нем был черный панцирь необычной длины, украшенный ме­таллическими пластинами. Сняв с головы шлем и передав его од­ному из служек, он раздвинул толпу, при каждом шаге ударяя об землю вместо посоха алебардой, возглашая: "Дорогу! Дайте доро­гу!" Быстрым шагом приблизился он к помосту, где стоял Мэйун, и некоторое время молча взирал на него в упор сверкающими очами.
   -- Вот из-за такого кроткого нрава с вами и приключилась беда! -- сказал он.-- Садитесь же в паланкин, время не терпит!
   Устрашенный его словами, настоятель сел в паланкин. От ве­ликой радости, что удалось наконец заполучить обратно своего пастыря, паланкин понесли не низкорожденные служки, а ученые монахи, известные безупречно праведной жизнью. Ликуя, подни­мались они на гору; другие носильщики время от времени сменя­лись, но Юкэй бессменно держал передний шест паланкина и взбирался по крутому восточному склону так легко, как будто шагал по равнине, а шест паланкина и древко своей алебарды сжимал с такой силой, что, казалось, готов их расплющить!
   Опустив паланкин перед залом для Поучений, монахи стали держать совет.
   -- Итак, мы побывали в Авадзу и отбили нашего владыку! Но государь-инок приговорил его к ссылке. Как же нам восстановить его в должности настоятеля?
   Тут опять выступил вперед Юкэй.
   -- Наша гора Хиэй -- первая святыня Японии, сердцевина свя­того учения, охраняющего страну. Могуч наш бог-покровитель, и закон Будды не менее велик, чем закон государей. Мнение даже самого низкого из монахов горы непререкаемо для мирян! Ныне же осмелились осудить святого, добродетельного владыку всей нашей горы, пастыря, вознесенного над тремя тысячами монахов! Ныне собираются наказывать неповинного -- как же не гневаться нам, монахам горы, и народу в столице? Как же не прийти в ярость монастырям Кофукудзи и Миидэра? Разве не прискорбно утратить величайшего учителя обоих вероучений Тэндай и Сингон, разве не обездолены будут наши ученые мужи, лишившись наставника в науках? Пусть мне грозит темница, пусть снесут мне голову с плеч, -- это лишь прославит меня, и добрая память сохранится обо мне в мире! А посему я предлагаю себя первым в заложники! -- так говорил он, и слезы катились из его глаз. Все монахи с ним согла­сились. С тех пор Юкэя назвали Гневным Монахом, а его послуш­нику Экэю дали прозвище Гневный Монашек.
   Потом все проводили Мэйуна в келью Мекобо, в одну из долин на южном склоне горы. И все же многие сомневались -- удастся ли даже такому праведному монаху, живому Будде во плоти, избе­жать горькой участи? Ибо никому, даже самому святому человеку, не дано уберечься от внезапной напасти.
   В древности в великом Танском государстве жил праведник И Син, духовный наставник императора Сюаньцзуна; молва оклеве­тала его, обвинив в любовной связи с Ян-гуйфэй, возлюбленной императора. Ибо и в древности, и в наши времена, в великой ли стране, в малой, люди нередко склонны распускать слухи, лишен­ные всякого основания.
   По этому подозрению И Сина сослали в страну Кухара20. Три дороги ведут туда: дорога Круглого Пруда -- для императоров, дорога Мрачной Земли -- для простолюдинов, дорога Темных Ущелий -- для самых опасных преступников. А праведник И Син считался совершившим особо тяжкое прегрешение, и потому пришлось ему идти третьей дорогой. Семь дней и семь ночей не светят путнику на той дороге ни солнце, ни луна. Вечный мрак царит там, кругом ни души, идешь, не ведая, куда ступит нога в следующий миг... Вокруг лесная чаща, безмолвные горы, лишь из­редка прокричит в ущелье одинокая птица... Не просыхала от слез черная ряса монаха. Но Небо сжалилось над без вины виноватым и, приняв облик девяти светил21, охраняло праведника. Тогда И Син откусил себе палец на правой руке и кровью нарисовал на левом рукаве рясы девять светил. Это и есть мандала22 Девяти Све­тил -- главная святыня вероучения Сингон, глубоко почитаемая в обеих странах, в Японии и в Китае.
  
   КАЗНЬ САЙКО
  
   Услышав, что монахи Святой горы силой отбили прежнего на­стоятеля, государь-инок разгневался еще пуще. А Сайко все нашеп­тывал: "Монахи горы не в первый раз осмеливаются подавать дер­зостные прошения, но ныне их ослушание превзошло все, что бывало в прошлом! Проучите же их хорошенько!" Так говорил он, ничуть не предполагая, что его самого в скором времени ждет по­гибель, и нисколько не заботясь о святости горы Хиэй и великого божества, ее покровителя. Его речи еще сильнее распалили гнев Го-Сиракавы. Недаром говорится: "Наветы вассала рождают усобицу в государстве!" И в самом деле, это истинно так! И еще сказано:
  
   Зеленела листва, распускались цветы орхидеи23
   Вихрь осенний дохнул, ни цветов, ни листвы не жалея;
   Расцветает страна, светом мудрости царской согрета,
   Но сиянье лучей омрачают вассалов наветы...
  
   Тогда государь-инок созвал приближенных во главе с дайнаго-ном Наритикой и стал держать совет, как поступить. Пошли слу­хи, что он вознамерился послать против монахов воинские отря­ды. И еще говорили, будто некоторые монахи, проведавшие об этом, тайно склоняются на сторону государя, толкуя между собой: "Мы родились и выросли на земле государя, мы все его поддан­ные, можно ли противиться монаршей воле?" Услышав о таком двоедушии, настоятель Мэйун, укрывшийся в келье Мёкобо, зат­репетав от страха, воскликнул: "Увы, что же теперь будет со мной?" Но повторного приказания отправить настоятеля в ссыл­ку из дворца покамест не поступало.
   Эти волнения в монастыре заставили дайнагона Наритику на время отложить свои сокровенные замыслы. Межь тем, хотя тай­ные совещания и приготовления по-прежнему продолжались, Юкицуна, на которого Наритика возлагал столь большие надеж­ды, поразмыслив, решил, что напрасно он пристал к заговорщи­кам, ибо войско их недостаточно сильно, чтобы сокрушить могу­щество дома Тайра.
   Из ткани, подаренной дайнагоном Наритикой на колчаны для луков, он велел скроить плащи и накидки, раздал их своим васса­лам и домочадцам, а сам погрузился в глубокое раздумье.
   "Нет, если присмотреться получше, как процветает дом Тайра, ясно видишь, что в скором времени их не одолеешь... Напрасно я ввязался в эту безрассудную затею. Коли заговор откроется, меня первого ждет погибель! Пока другие не донесли, надо перемет­нуться на сторону Тайра и спасти свою голову!" -- решил он.
   И вот в двадцать девятый день пятой луны того же года Юки­цуна с наступлением сумерек украдкой пробрался в усадьбу Тай­ра на Восьмой Западной дороге столицы и попросил стражу пе­редать Правителю-иноку: "Явился Юкицуна, ибо есть нечто, о чем он хочет ему поведать!"
   -- Бывало, и глаз не кажет, а тут вдруг пожаловал!.. Поди и спроси, в чем дело. -- Приказал Правитель-инок вассалу своему Морикуни.
   Но Юкицуна ответил, что его вести -- не.для посторонних ушей, и тогда князь Киёмори сам соизволил выйти к нему на га­лерею, ведущую к главным воротам.
   -- Ночь на дворе... Что означает столь поздний ваш приход? Что случилось? -- спросил он.
   -- Днем слишком много любопытных, оттого я и пришел под покровом ночи, -- ответствовал Юкицуна. -- В последнее время во дворце государя-инока готовят оружие, собирают воинов-са­мураев... Что вы думаете об этом?
   -- Слыхал я, будто он собрался идти войной на монахов горы, -- небрежно промолвил князь Киёмори. Юкицуна, не вста­вая с колен, пододвинулся ближе и, понизив голос, сказал:
   -- Нет, не для этого собирают там войско!.. Боюсь, что все это направлено только против вашего глубокопочитаемого семейства!..
   -- И государю о том известно?
   -- Именно так! Оттого-то и собирает воинов дайнагон Нарити­ка, что получил на то высочайшее указание. Вот и на днях они опять собирались... Сюнкан предложил то-то, Ясуёри говорил так-то, Сай-ко отвечал то-то... -- И он выболтал все разговоры заговорщиков, присочинив и прибавив многое против правды, и, сказав в заключе­ние: "На этом позвольте мне удалиться!" -- покинул усадьбу Тайра.
   Князь Киёмори был потрясен и испуган; громовым голосом принялся он сзывать воинов-самураев. А Юкицуна вдруг испугал­ся, как бы из-за своего необдуманного поступка не попасть и са­мому в соучастники: он высоко подвернул хакама и, хотя никто за ним не гнался, поспешно выбежал за ворота, словно поджигатель, пустивший огонь в широкое поле.
   Правитель-инок призвал в первую очередь Садаёси и сказал:
   -- Столица кишмя кишит злоумышленниками! Дому Тайра грозит опасность! Спешно оповести моих родичей и собери всех воинов!
   И Садаёси, вскочив на коня, объехал и созвал их. Тотчас же прискакали сыновья князя -- военачальник Правой стражи Мунэ-мори, военачальник третьего ранга Томомори, офицер Левой стражи Сигэхира и другие члены семейства Тайра, все в боевых доспехах и шлемах, с луком и стрелами за плечами. Примчалось несметное множество самураев, тучами толпились они на подво­рье; за ночь в усадьбе на Восьмой Западной дороге собралось, наверное, не меньше семи тысяч всадников.
   Был канун первого дня шестой луны. Еще не рассвело, когда Правитель-инок призвал начальника Сыскного ведомства Сукэ-нари из рода Абэ и приказал:
   -- Скачи немедля во дворец государя-инока Го-Сиракавы, при­зови Нобунари и пусть передаст: "При дворе государя нашлись люди, задумавшие погубить наш род Тайра и ввергнуть государ­ство в новую смуту. Всех заговорщиков намерены мы схватить, допросить и поступить с ними по закону. А государь да не будет причастен к этому делу!"
   Сукэнари тотчас поскакал во дворец, вызвал управителя Нобу­нари и передал слово в слово, что велел Правитель-инок. Поблед­нел Нобунари. Представ перед государем, он доложил ему о слу­чившемся. "Боги! -- в страхе подумал тот. -- Значит, тайна стала известна
   -- Но как же так?.. Как же так?..-- только и сумел невнятно вы­молвить он.
   Сукэнари поспешно поскакал назад, доложил обо всем Прави­телю-иноку, и тогда тот сказал:
   -- Значит, Юкицуна говорил правду! А промолчи он, может быть, меня и в живых бы уж не было! -- И, призвав Тадаёси, пра­вителя земли Тикуго, и Кагэиэ, правителя земли Хида, распоря­дился схватить всех заговорщиков. Тотчас же во все стороны пом­чались отряды в двести, в триста всадников и всех виновных схватили.
   Затем Правитель-инок послал юношу-скорохода в усадьбу дайнагона Наритики, повелев передать: "Нужно кое в чем полу­чить ваш совет. Соблаговолите непременно пожаловать!" Дайна-гон, не заподозрив ловушки, решил, что князь Киёмори желает, верно, посоветоваться, как отговорить государя Го-Сиракаву от намерения послать войско против монахов... "Только навряд ли это удастся!" -- размышлял он, а сам тем временем облачился в мягкие изысканные одежды, уселся в роскошную карету, взял с собой свиту из нескольких самураев, даже пажам и погонщикам волов приказал одеться понаряднее. Увы, только потом он понял, что покидал тогда дом свой навеки!..
   Уже за несколько кварталов до усадьбы Тайра, только прибли­зившись к Восьмой дороге, увидел дайнагон множество воинов в боевых доспехах. "С чего бы это?" -- подумал он, и тревога не­вольно закралась в душу. Выйдя из кареты, он прошел в ворота и увидел, что весь двор тоже до отказа заполнен воинством. У вхо­да в главную галерею его уже поджидали несколько самураев сви­репого вида; они схватили дайнагона с двух сторон за руки и по­тащили. "Вязать?" -- спросили они. "Не надо!" -- ответил из-за бамбуковой шторы Правитель-инок. Тогда они втащили дайнаго­на на галерею, втолкнули в тесную каморку и заперли. Дайнагону казалось, будто он спит и видит какой-то страшный сон, в кото­ром непонятно, что и почему происходит. Люди его, оттиснутые самураями, разбежались кто куда: побросав и волов, и карету, все они скрылись, охваченные смертельным страхом.
   Тем временем притащили и других заговорщиков -- препо­добного Рэндзё, Сюикана, управителя храмов Хоссёдзи, Мотока-нэ, правителя земли Ямасиро, придворных Масацуну, Ясуёри, Но-буфусу, Сукэюки...
   А инок Сайко, едва услышав дурные вести, вскочил на коня и, нахлестывая его, поскакал во весь опор во дворец. Но самураи Тайра догнали его и, преградив путь, закричали: "Срочный вызов из Рокухары! Велено немедленно поворачивать!"
   -- Я спешу во дворец с докладом государю Го-Сиракаве. Закон­чу дело и тотчас прибуду -- ответил Сайко.
   -- А, подлый монах! Какие еще доклады! Полно морочить го­лову! -- закричали самураи, стащили Сайко с коня, в одно мгно­вение связали и притащили в усадьбу Тайра. Связали его с особой жестокостью, ибо Сайко с первого дня был одним из главных за­чинщиков заговора. Его приволокли во внутренний двор и, не развязывая, бросили наземь.
   Князь Киёмори, стоя на широком помосте, некоторое время молча взирал на Сайко, потом сказал:
   -- Поделом тебе, негодяю, раз ты поднял руку на меня, Киёмо­ри! Эй, подтащите его поближе! -- Самураи подтащили Сайко к самому краю помоста, и тогда Киёмори ногой, обутой в сапог, изо всех сил ударил Сайко прямо в лицо.-- Ты и твой сын -- оба вы холопье отродье -- получили на службе у государя Го-Сиракавы чины и звания не по заслугам, оба, что сын, что отец, зазнались сверх всякой меры, нашептывали государю, чтобы он сослал ни в чем не повинного настоятеля горы Хиэй, затеяли смуту в госу­дарстве, да мало этого -- стали покушаться на весь мой род и с этой целью вступили в сговор. Признавайся во всем!
   Но недаром Сайко отличался твердостью духа, -- он не дрог­нул, не выказал ни малейшего страха. Он выпрямился, насколько позволяли ему веревки, и громко рассмеялся в лицо Правителю-иноку:
   -- Возможно! Но не я, а ты зазнался сверх меры! Может быть, другие тебе поверят, но передо мной не стоит держать такие речи! Да, я участвовал в заговоре. Я служу при дворе государя Го-Сиракавы, как же мне не участвовать в деле, которое начал дайна­гон Наритика, главный его управитель, по его высочайшему ука­занию? Но твои речи противны слуху! Это тебя, сына начальника сыска, до четырнадцати лет ко двору и близко не подпускали; это ты прислуживал покойному вельможе Касэю24, -- не тебя ли драз­нили уличные мальчишки Верзилой Тайра, когда в гэта на высо­ких подставках25 ты пешком приходил и уходил с княжеского подворья?! И вот ты вознесся до звания Главного министра -- так лучше про себя скажи, что занял чужое место! А нам, рожденным в Домах воинов-самураев, не в диковину исполнять должность правителей земель или министров! На этом всегда земля стояла и стоять будет!
   Так говорил Сайко, бесстрашно высказывая все, что было на сердце.
   Князь Киёмори в гневе не сразу нашелся с ответом, но затем приказал, обращаясь к вассалам:
   -- Глядите у меня, не вздумайте убить его сразу, легкой смерти он не получит. Проучите его хорошенько!
   Повинуясь приказу, Тосисигэ Мацура начал допрос и пытку, дробя руки и ноги Сайко. И Сайко рассказал все, как было, ибо он и без того не намерен был запираться, к тому же пытка была жес­токой. На пяти листах белой бумаги записали признания Сайко. Затем последовал приказ: "Разодрать ему рот!" И ему разодрали рот, после чего казнили, отрубив голову на берегу речки Камо, у Пятой дороги, к западу от широкого проезда Красной Птицы, Су-сяку26. Сын его и наследник Моротака отбывал ссылку в Итоде, в краю Овари; но теперь тамошнему жителю Корэтоки, начальнику уезда Огума, приказали зарубить его, что тот и исполнил. Младший сын Мороцуна находился в заключении в темнице, -- его вытащи­ли оттуда и зарубили на берегу реки у Шестой дороги. Младшему брату Морохире и троим вассалам также снесли голову с плеч.
   Этот Сайко и его сыновья выбились из людишек совсем нич­тожных, затеяли заговор, коего им никак не подобало бы зате­вать, обрекли на изгнание ни в чем не повинного настоятеля ве­роучения Тэндай: оттого-то, видно, и свершилась их карма, унаследованная из прошлой жизни, -- скоро покарал их светлый великий бог, покровитель Святой горы Хиэй; вот и постигла их злая участь!
  
   МАЛОЕ УВЕЩАНИЕ
  
   Запертый в тесной, душной каморке, дайнагон Наритика пре­давался тревожным мыслям: "О горе, ясно, что заговор наш от­крыт! Кто же нас предал? Наверное, кто-нибудь из самураев двор­цовой стражи..." Вдруг откуда-то послышались громкие шаги. Дайнагон вздрогнул: "Боги, это самураи идут, чтобы убить меня!" Двери позади дайнагона с грохотом раздвинулись, и пред ним предстал сам Правитель-инок, в коротком монашеском одеянии из некрашеного сурового шелка, в просторных белых хакама27 с небрежно заткнутым за пояс коротким мечом, рукоять коего была обтянута акульей кожей. Некоторое время он молча и гнев­но смотрел на дайнагона, потом промолвил:
   -- Помните ли вы, что заслужили смерть еще в годы Хэйдзи, но мой сын, князь Сигэмори, заступился за вас, предлагая свою жизнь взамен вашей? Только потому в тот раз ваша голова уцеле­ла! За какие же, спрашивается, обиды замыслили вы погубить наш дом Тайра? Благодарность за добро -- вот что отличает человека от бездушной скотины! Скотина, та не ведает благодарности! Но не закатилась еще звезда нашего рода -- я сумел встретить вас по заслугам! Послушаем теперь, что вы сами расскажете обо всех ваших гнусных кознях!
   -- Ничего дурного не было и нет и в помине! -- отвечал дай­нагон. -- Я вижу, меня оклеветали! Прикажите проверить все дос­конально и вы сами убедитесь в этом!
   Но Правитель-инок, не дав ему договорить, крикнул: "Эй, кто там! Люди!" И на зов вошел Садаёси.
   -- Подай сюда признание мерзавца Сайко! -- приказал князь, и Садаёси исполнил повеление. Правитель-инок взял у него бума­гу, несколько раз перечел ее вслух и воскликнул: "Низкий человек! Что ты теперь скажешь в свое оправдание?!" С этими словами он швырнул бумагу прямо в лицо дайнагону и вышел, с грохотом задвинув за собой перегородки. Но гнев, как видно, все еще буше­вал в его сердце, и он снова позвал: "Цунэтоо! Канэясу!" И на зов явились два самурая.
   -- Тащите этого человека во двор! -- приказал им князь Киёмо­ри. Однако они не спешили исполнить приказ, колебались, опа­саясь: "Что скажет на это князь Сигэмори?"
   Тогда Правитель-инок, весь вспыхнув, закричал:
   -- Ладно же! Вы подчиняетесь Сигэмори, а мои слова не стави­те ни во что! Ну так пеняйте на себя!
   И тогда, испугавшись, оба поднялись с колен и вытащили дай­нагона во двор.
   -- Повалите его лицом к земле, и пусть подаст голос! -- с до­вольным видом приказал Правитель-инок.
   Нагнувшись к дайнагону, оба самурая шепнули ему с двух сторон:
   -- Кричите, как будто вам больно. -- И дайнагон несколько раз жалобно вскрикнул.
   -- Когда демоны Ахо и Расэцу28 мучают грешников в преис­подней, заставляют глядеться в зеркало, где отражаются все про­шлые дурные поступки, или ставят на весы измеряющие все зем­ные их прегрешения, и в зависимости от тяжести содеянного всячески терзают виновных, -- даже эти адские муки, пожалуй, не горше тех, что испытывал дайнагон в эти мгновения!
   ...Было время, когда Сяо и Фань томились в темнице, когда Ханя и Пэна зажарили, как рубленое мясо в соусе, когда уделом Чао Цо стала казнь, а Чжоу и Вэй пострадали от злых обвинений. А ведь и Сяо, и Фань, и Хань, и Пэн 9 были верными вассалами им­ператора Гао-цзу но, оклеветанные низкими людьми, изведали горечь поражения и погибли. Не сходная ли участь постигла ныне дайнагона Наритику?
   Не только о себе он тревожился. Какая судьба ждет теперь его старшего сына Нарицунэ, что станет с младшими детьми? Шестая луна -- жаркое время года, но, связанный, он даже не мог сбро­сить парадное одеяние и задыхался от зноя; казалось, грудь вот-вот разорвется, пот и слезы текли ручьями. "Может быть, князь Сигэмори все-таки меня не оставит!" -- шептал он, но не знал способа, как передать Сигэмори свою мольбу.
   Меж тем князь Сигэмори тоже пожаловал наконец в Рокуха-ру в одной карете с сыном30 и наследником своим Корэмори, торжественней и спокойнее, чем обычно, в сопровождении все­го лишь нескольких чиновников и двоих-троих слуг, без едино­го вооруженного самурая. Все, начиная с Правителя-инока, с невольным удивлением смотрели на невозмутимое лицо князя. Когда он вышел из кареты, к нему быстрым шагом подошел Са-даёси и спросил:
   -- Отчего же вы не взяли с собой хотя бы одного вооруженно­го воина, ведь происходят такие важные события?
   Сигэмори ответил:
   -- Важными называют события, связанные с судьбами госу­дарства. А подобное дело, сугубо личного свойства, стоит ли счи­тать важным?
   И, услышав эти слова, вооруженные до зубов воины невольно смутились.
   "Куда же запрятали дайнагона?" -- думал князь Сигэмори, об­ходя одно за другим помещения. Вдруг он увидел -- поверх раз­движных дверей, ведущих в одну из комнат, вкруговую, словно паучьи лапы, прибиты доски "Не здесь ли?" Он оторвал доски и раздвинул двери; дайнагон находился там.
   Задыхаясь от слез, с поникшей головой сидел он и не вдруг заметил вошедшего.
   -- Что с вами? Что случилось? -- спросил князь Сигэмори. Только тогда дайнагон увидел его, и жалко было глядеть, как про­сияло его лицо; наверное, так обрадовался бы грешник, неожи­данно встретив в аду милосердного бодхисатву Дзидзо!3|
   -- Не знаю, почему и за что я очутился здесь! Вы всегда были ко мне так милостивы, -- я и теперь уповаю на вашу помощь! В годы Хэйдзи я был уже однажды на волосок от смерти, но благо­даря вашему заступничеству голова моя уцелела. С тех пор я дос­тиг высокого звания дайнагона второго ранга, благополучно до­жил до сего дня -- уже пошел мне пятый десяток... Но сколько бы лет я ни прожил, сколько бы раз ни суждено мне было вновь ро­диться к новой жизни в грядущем, никогда не смогу в полной мере отблагодарить вас за ваши благодеяния! Ныне я снова молю вас о милосердии! Пощадите, сохраните мне жизнь, и я уйду от мира, затворюсь в обители Коя32 или Кокава33 и буду помышлять лишь о спасении души! -- так говорил дайнагон.
   -- Мужайтесь, не может быть и речи, чтобы вас казнили! Уж если дойдет до этого, я скорее отдам свою жизнь взамен вашей! -- ответил князь Сигэмори и с этим удалился.
   Представ пред отцом своим, Правителем-иноком, обратился он к нему с увещанием:
   -- Подумайте хорошенько, прежде чем казнить дайнагона! Сколько предков его служили императорам, вот и он наконец, первый в своем семействе, достиг высокого звания дайнагона второго ранга. Ныне он любимейший вассал государя. Мыслимое ли дело вот так, в одночасье, зарубить его, предать смерти? Дос­таточно будет выслать его за пределы столицы! Вспомните: в ста­рину Митидзанэ Сутавара34, оклеветанный министром Токихи-рой35, был сослан как преступник на остров Кюсю: Такааки Минамото36, оклеветанный Мандзю Тадой37, поверял свою скорбь облакам, плывущим над далекой землей Санъёдо38; оба были ни в чем не повинны, однако обречены на изгнание... Так ошиблись мудрые государи, правившие в годы Энги и Анва39. Даже в древно­сти случалась такая несправедливость; что же говорить о нынеш­них временах? Сейчас тем более возможны ошибки! Ведь он уже взят под стражу, чего же вам опасаться? Недаром говорится: "Не тревожьтесь, если недостаточно наказание; недостаточное усер­дие -- вот что должно внушать тревогу!"40 Не стану напоминать вам, что я, Сигэмори, женат на младшей сестре этого дайнагона, а Корэмори, мой сын, женат на его дочери. Не подумайте, что я веду эти речи из-за родственных чувств... Нет, я говорю это во имя моей страны, во имя государя, во имя нашего дома! Ведь с тех пор, как в древние времена, еще при императоре Сага, казнили Нака-нари Фудзивару41, и вплоть до недавних годов Хогэн смертная казнь в нашей стране ни разу не совершалась. Двадцать пять государей сменилось на троне за эти века, но ни разу никого не ка­рали смертью! Но в последнее время, когда покойный сёнагон Синдзэй получил столь большую власть при дворе, он первый стал карать смертью. И еще приказал Синдзэй выкопать из моги­лы тело Ёринаги Фудзивары, дабы самолично убедиться, он ли там похоронен. Я и тогда уже считал неправедными такие поступ­ки! Недаром мудрецы древности учат: "Если карать людей смер­тью, заговорщики в стране не переведутся!" И что же? Пословица подтвердилась: миновали всего два года, наступили годы Хэйдзи, и снова в мире возникла смута! И раскопали тогда могилу, в кото­рой укрылся Синдзэй42, отрубили ему голову и носили ее по ули­цам на всеобщее поругание! То, что совершил Синдзэй в годы Хо-гэн, вскоре против него же и обернулось! При мысли об этом страх невольно сжимает сердце! Уж так ли виноват дайнагон по сравнению с Синдзэем? Взвесьте же все хорошенько и действуй­те осторожно! Вы достигли вершины славы, большего, пожалуй, и желать невозможно, но ведь хотелось бы, чтобы процветали также и дети, и внуки наши! Им воздастся и за добро и за зло, со­деянное дедами и отцами. Недаром говорится: "В дом, где творят добро, снизойдет благодать; в дом, где творится зло, обязательно войдет горе!" С какой стороны ни взглянуть, рубить голову дайна-гону никак невозможно!
   Так говорил князь Сигэмори, и Правитель-и-нок, как видно, рассудив, что сын прав, отказался от мысли в ту же ночь казнить дайнагона.
   Затем князь Сигэмори вышел к главным воротам и, обратив­шись к самураям, сказал:
   -- Смотрите не вздумайте погубить дайнагона, даже если Пра­витель-инок прикажет! В пылу гнева он бывает опрометчив, но потом сам же непременно пожалеет об этом. Если сотворите не­праведное дело, пеняйте на себя!
   Так сказал Сигэмори, и самураи задрожали от страха. И еще он добавил:
   -- Нынче утром Канэясу и Цунэтоо жестоко обошлись с дай-нагоном. Как объяснить такой их поступок? Знали ведь, что от меня это не скроешь, как же не убоялись? Таковы они все, мужла­ны!.. -- И, оставив трепещущих Канэясу и Цунэтоо, князь Сигэмо­ри возвратился в свою усадьбу Комацу.
   Меж тем слуги дайнагона прибежали обратно в его усадьбу, что находилась на пересечении дорог Накамикадо и Карасумару.
   Узнав о случившемся, супруга дайнагона и все женщины в доме запричитали и заплакали в голос.
   -- Сюда уже посланы самураи! Мы слыхали, что и молодого господина, и младших детей -- всех схватят... Скорее, скорее спа­сайтесь, бегите куда глаза глядят! -- кричали слуги, и супруга дай­нагона ответила:
   -- Дело не в том, грозит мне опасность или нет; зачем жить, когда случилось такое горе? Умереть вместе с мужем этой же но­чью, как исчезает роса с рассветом, -- вот единственное мое же­лание... Но больно и горько думать, что сегодня утром я в после­дний раз видела мужа и не знала об этом! -- С этими словами она упала на землю и зарыдала.
   Но вот разнеслась весть, что самураи уже неподалеку. Немыс­лимо было обрекать себя и детей на новый позор и горе, и пото­му госпожа села в карсту вместе с детьми -- восьмилетним сыном и десятилетней дочерью -- и велела ехать сама не зная куда. Но надо было принять решение, и они пустились по дороге Омия на север и приехали к храму Лес Облаков, Унрин, в окрестностях Северной горы Китаяма. Высадив мать с детьми вблизи монашес­ких келий, провожатые, опасаясь за свою жизнь, поспешно про­стились и уехали.
   Нетрудно вообразить, что творилось на сердце у бедной жен­щины, когда осталась она одна с малыми детьми, всеми покину­тая, в горестном одиночестве! Вечерело, и, глядя, как постепенно заходит солнце, она думала о том, что этот день -- последний для дайнагона, и ей казалось, что и ее жизнь тоже вот-вот оборвется... В прежней ее усадьбе осталось множество слуг и служанок, но не нашлось никого, кто толком убрал бы вещи или хотя бы закрыл ворота. Множество лошадей стояло в конюшнях, но не было нико­го, кто задал бы им корм. Еще вчера у ворот ее дома теснились эки­пажи, в покоях толпились гости, забавлялись и веселились, пляса­ли и развлекались. В целом свете ничто ее не страшило, люди при ней и слова-то громко сказать не смели... Одна ночь -- и все изме­нилось, и воочию раскрылась ей истина: "Все, что цветет, неизбеж­но увянет!" Вот когда в полной мере уразумела она слова, начер­танные кистью правителя земли Овари Асацуной из рода Оэ: "Радость минует, ей горе приходит вослед..."
  
   НАРИЦУНЭ ВЗЯТ НА ПОРУКИ
  
   Нарицунэ, старший сын дайнагона Наритики, в эту ночь дежу­рил во дворце государя-инока Го-Сиракавы; он еще не закончил службы, когда прибежали люди дайнагона, вызвали Нарицунэ и рассказали ему все, что случилось. "Странно, почему же тесть мой, сайсё, ничего не сообщил мне?" -- сказал Нарицунэ, но не успел он произнести эти слова, как явился гонец с посланием, возгласивший: "От господина сайсё!"
   Этот сайсё был не кто иной, как князь Норимори Тайра, млад­ший брат Правителя-инока; его усадьба находилась возле Глав­ных ворот в Рокухаре, отчего и прозвали его Сайсё у Ворот. На­рицунэ был женат на его дочери.
   "Правитель-инок приказал немедленно доставить тебя на Восьмую Западную дорогу, в его палаты. С чего бы это?" -- гласи­ло послание тестя. Нарицунэ понял, что означает этот приказ, вызвал придворных дам и сказал им:
   -- Вчера вечером я заметил, что в городе неспокойно, поду­мал, что это из-за монахов, -- уж не решились ли они опять на­грянуть в столицу... Нет, оказалось другое. Отца моего дайнагона сегодня ночью ждет казнь, а значит, и меня, Нарицунэ, наравне с ним сочтут виновным. Хотелось бы еще раз пройти во дворец и проститься с государем, но не смею, ибо на мне уже тяготит пре­ступление!
   Дамы сообщили государю эти известия. Тот был потрясен. "Вот оно что! -- подумал он, сразу вспомнив слова посланца, пе­реданные ему утром по поручению Правителя-инока,-- Значит, все тайные замыслы их открылись!"
   -- И все же пусть войдет! -- приказал он, и Нарицунэ вошел.
   Государь-инок молчал, на глазах у него блестели слезы. Нари­цунэ тоже хранил молчание, изо всех сил стараясь сдержать ры­дания. Однако не мог же он молчать вечно, и вскоре, закрыв лицо рукавом, Нарицунэ удалился в слезах. Долго-долго смотрел ему вслед государь. "Горько жить в эпоху упадка! -- сказал он. -- Вот и конец, наверное, я больше никогда его не увижу!" И пролились августейшие слезы...
   Горевали и все придворные, цеплялись за рукава Нарицунэ, удерживая его за край одежды; не было ни одного человека, кто остался бы равнодушным.
   Приехав в дом тестя, Нарицунэ увидел, что супруга его, кото­рая была на сносях и к тому же нездорова, с сегодняшнего утра, когда случилось это несчастье, пребывала в таком расстройстве, что казалось, жизнь вовсе ее покинет. С той минуты, как Нарицу­нэ выехал из дворца, слезы все время неудержимо текли у него из глаз, теперь же, увидев горе супруги, он совсем упал духом.
   У Нарицунэ была кормилица по имени Рокудзё.
   -- Я впервые пришла к вам в дом, когда нужно было вскормить вас грудью, -- плача, сказала она. -- Чуть только вы появились на свет, я сразу взяла вас на руки. Годы шли, я радовалась, глядя, как вы растете, и нисколько не горевала, что сама я старею... Как ми­молетный сон промелькнуло то время. Но если посчитать, про­шел уже двадцать один год, и ни разу я не отлучалась от вас! Даже когда вы уезжали на службу или на праздник ко двору государя-инока и, случалось, поздно возвращались домой, я никогда не знала покоя! Что же теперь-то будет?
   -- Не убивайся так! Надейся на тестя моего, сайсё. Что бы там ни было, а жизнь мне он вымолит! -- утешал ее Нарицунэ, но кор­милица, не стыдясь людей, плакала и ломала руки.
   А меж тем из усадьбы Тайра непрерывно слали гонцов, требуя скорейшего прибытия Нарицунэ.
   -- Делать нечего, поедем! -- сказал сайсё. -- Посмотрим, мо­жет, и обойдется!
   И они отправились вместе, в одной карете.
   Долгие годы, со времен Хогэн и Хэйдзи и вплоть до нынешних дней, отпрыски рода Тайра знали лишь веселье и радость и не ведали ни страданий, ни скорби. Только этому сайсё, по милости неразумного зятя, теперь впервые пришлось изведать горе!
   Приблизившись к Восьмой дороге, они вышли из кареты и сра­зу же попросили доложить о себе. Но Правитель-инок распорядил­ся не допускать Нарицунэ в усадьбу и отвести в один из самурайс­ких домов неподалеку. Сайсё один прошел в ворота, а Нарицунэ тотчас же был окружен самураями и взят под стражу. Нетрудно представить себе, какая тревога охватила душу Нарицунэ, когда его разлучили с сайсё, на которого он только и надеялся!
   Сайсё остановился у главных ворот, однако Правитель-инок даже к нему не вышел. Тогда сайсё передал через самурая Гэндаю Суэсаду
   -- Я горько раскаиваюсь, что породнился с человеком, недо­стойным подобной чести, но сделанного уже не воротишь! Дочь моя, которую я выдал за него замуж, сейчас в тягости и хворает. С сегодняшнего утра, когда случилось это несчастье, стало ей и вов­се худо, -- кажется, она вот-вот распростится с жизнью... Прошу вас, на время доверьте мне этого Нарицунэ: я, Норимори, возьму его на поруки, и для этого нет, как я полагаю, особых препят­ствий! Я сам догляжу за ним и ручаюсь, не допущу никакой про­машки! -- так сказал сайсё, и Суэсада отправился к Правителю-иноку передать его слова.
   -- Норимори, как всегда, ничего толком не понимает! -- вос­кликнул Правитель-инок и даже не удостоил брата ответом. Лишь позднее он велел передать:
   -- Дайнагон Наритика задумал погубить весь наш род Тайра и ввергнуть государство в новую смуту. А Нарицунэ -- старший сын и наследник этого дайнагона. Чужой ли, родной ли -- просьбы тут неуместны! Если б заговор их удался, они бы тебя не пощадили!
   Суэсада, возвратившись к сайсё, передал эти слова, и тогда сайсё в отчаянии сказал снова:
   -- Со времен Хогэн и Хэйдзи я во многих сражениях грудью заслонял князя и не раз готов был пожертвовать жизнью ради его спасения. Я и впредь намерен защищать его так же, как раньше. Пусть я стар, зато есть у меня много молодых сыновей, -- они бу­дут ему надежной опорой! Я прошу доверить мне Нарицунэ на короткое время; если князь не согласен, значит, он считает меня вероломным и двоедушным. Для чего же мне жить в миру, если я недостоин доверия? Распрощусь же навеки с князем, приму схи­му, уйду от мира, затворюсь где-нибудь в глухом горном селении и предамся молитвам о спасении души в мире ином! Нет ничего бессмысленнее нашей суетной жизни! Пока живешь в этом мире, душой постоянно владеют желания, но желания не сбываются -- и тогда рождается гнев и ропот... Так не лучше ли, отвернувшись от этой юдоли скорби, вступить на путь истины? -- так говорил сайсё.
   Суэсада отправился к Правителю-иноку и сказал:
   -- Господин сайсё хочет уйти в монахи! Успокойте же его как-нибудь!
   Удивился Правитель-инок, услышав слова Суэсады.
   -- Из-за такой безделицы постричься в монахи, уйти от мира! Ни с чем не сообразные мысли! Ну, коли так, передай: "Хорошо, на время поручаю тебе Нарицунэ!"
   Суэсада вернулся к сайсё, передал ему слова Правителя-инока, и тогда тот воскликнул:
   -- Нет, не следует человеку иметь детей! Если б не дочь, разве пришлось бы мне пережить подобные душевные муки! -- И с эти­ми словами он удалился.
   Увидев наконец сайсё, Нарицунэ в нетерпении спросил:
   -- Что же там было?
   -- Правитель-инок в ужасном гневе, -- отвечал сайсё, -- и не пожелал допустить меня пред свои очи. Твердил, что пощадить тебя никак невозможно. Но когда я сказал, что уйду в монахи, ве­лел передать: "Хорошо, пусть Нарицунэ на время остается в тво­ей усадьбе!" Боюсь, однако, что это еще не конец!..
   -- Только вам я обязан тем, что еще не распростился с жизнью! А об отце моем, дайнагоне, вы не просили?
   -- Об этом не могло быть и речи! -- ответил сайсё. И Нарицунэ со слезами на глазах промолвил:
   -- Поистине я обязан вам жизнью, пусть даже краткой; но ведь оттого-то и жаль мне было расстаться с жизнью, что хотелось еще раз повидать отца! Зачем жить, если отца ожидает казнь? Ка­кова бы ни была его участь, нельзя ли попросить, чтобы мне по­зволили разделить ее с дайнагоном.
   Так сказал Нарицунэ, и жалостью исполнилось сердце сайсё, и
   он ответил:
   -- Видишь ли, о тебе я просил, как только мог... Что же касает­ся господина дайнагона, -- не знаю, какая судьба его ожидает... Но мне сказали, что нынче утром князь Сигэмори всячески усовещи­вал Правителя-инока, и потому похоже, что сейчас или во всяком случае в ближайшее время смерть ему не грозит!
   Услышав эти слова, Нарицунэ, обливаясь слезами радости, молитвенно сложил руки.
   Кто, кроме сына,'способен так вот радоваться, забыв опас­ность, нависшую над собственной головой? Узы, соединяющие родителей и детей, -- вот истинно глубокий союз! "Нет, челове­ку обязательно нужно иметь детей!" -- подумал на сей раз сайсё, и как отличались эти мысли от недавних его размышлений! За­тем они вернулись домой так же, как утром, в одной карете. А там женщины встретили Нарицунэ так, будто он воскрес из мер­твых, -- все собрались вокруг него и от счастья заливались сле­зами.
  
   УВЕЩАНИЕ
  
   Многих схватили по приказу Правителя-инока, но, как видно, этого ему все еще было мало: сердце его по-прежнему пылало гневом. Он облачился в боевой кафтан из красной парчи, поверх надел плотно облегающий черный панцирь с серебряными пла­стинами на груди, в руки взял короткую алебарду, рукоять коей была увита серебряными жгутами.
   Много лет назад, еще в бытность свою правителем земли Аки, приехал как-то раз Киёмори на богомолье в храм Ицукусима, и там привиделся ему дивный сон: будто богиня вручила ему корот­кую алебарду. Но то был не сон, а явь, -- проснувшись, он увидел, что рядом и впрямь лежит алебарда. С тех пор он никогда с ней не расставался и даже ночью ставил у изголовья.
   Грозен был Киёмори. Выйдя к главным воротам своей усадьбы, кликнул он вассала своего Садаёси; и Садаёси, в оранжевом бое­вом кафтане и алом панцире, тотчас предстал пред своим госпо­дином.
   Немного помолчав, Киёмори промолвил:
   -- Суди сам, Садаёси: в смуту Хогэн больше половины моих сородичей под началом дяди моего Тадамасы перешли на сторо­ну прежнего государя Сутоку. Покойный отец мой Тадамори всю жизнь служил его сыну принцу Сигэхито, начиная с младенчес­ких лет принца. Нелегко мне было в ту пору пойти против всех моих близких! Но, верный заветам покойного императора Тобы, я прежде всех встал на сторону государя Го-Сиракавы. Такова пер­вая моя служба!
   Далее, в двенадцатую луну 1-го года Хэйдзи, снова вспыхнул мятеж; Нобуёри и Ёситомо окружили дворец прежнего государя, вторглись во дворец царствующего владыки, снова ввергли стра­ну в черный мрак смуты. Я, Дзёкай, рискуя жизнью, истребил су­постатов. Снова и снова подвергал я опасности свою жизнь, дабы послужить государю Го-Сиракаве, пока не одолел бунтовщиков Цунэмунэ и Корэкату44. Что бы ни говорили люди о доме Тайра, императорский дом в долгу перед нашим семейством на семь поколений вперед! Так не обидно ли, что ныне государь-инок внял наветам никчемного смутьяна Наритики и низкорожденно-го негодяя Сайко, одобрил их замысел покончить с семейством Тайра? Чует сердце, что, если снова сыщется какой-нибудь клеветник, государь-инок способен издать указ, направленный против Тайра. А стоит лишь один раз объявить нас государевыми врага­ми, и поздно будет сокрушаться и плакать! Вот я и мыслю: до тех пор пока в стране снова не утвердится мир и порядок, нужно зак­лючить государя Го-Сиракаву в загородный дворец Тоба, или, если не в Тобу, пусть пожалует к нам сюда, в Рокухару. Что ска­жешь на это? Но кое-кто из самураев, служащих в государевой страже, пожалуй, вздумает оказать нам сопротивление, не уступит без боя... Передай же приказ моим вассалам -- пусть готовятся к битве! Отныне я больше не слуга государю! Оседлай моего коня! Принеси мой боевой панцирь!
   Морикуни, конюший, поскакал в усадьбу Комацу и сообщил о случившемся князю Сигэмори. Даже не выслушав до конца, князь Сигэмори прервал его речь вопросом:
   -- Стало быть, дайнагон Наритика уже обезглавлен?
   -- Нет, он жив,-- отвечал Морикуни. -- Но Правитель-инок облачился в боевой панцирь и созвал всех своих самураев, что­бы вести их на дворец государя Го-Сиракавы. Он хочет заточить его в загородную усадьбу Тоба. Однако сдается мне, что в глуби­не души Правитель-инок намерен сослать государя на остров Кюсю.
   "Да мыслимо ли такое?!" -- подумал князь Сигэмори, но, вспомнив гнев отца нынешним утром, понял, что такое безумие, увы, вполне возможно. Усевшись в карету, он поспешил на Восьмую Западную дорогу.
   У ворот он вышел из кареты и прошел в усадьбу. Там он увидел Правителя-инока в боевом снаряжении, окруженного множе­ством царедворцев и витязей Тайра. Все в разноцветных панци­рях поверх ярких кафтанов, сидели они двумя рядами на галерее У главных ворот. Правители земель, стражники и чиновники зе­мельных управ заполнили галереи, теснились во дворе, крепко сжимая древки боевых стягов, готовые выступить по первому же сигналу; шнуры их шлемов были крепко завязаны, кони оседла­ны, подпруги затянуты.
   А Сигэмори вошел, облаченный всего лишь в просторный кафтан носи и сасинуки45 из ткани, украшенной крупным узором, в высокой лакированной шляпе; мягко шуршали шелковые ткани его одежды. Сигэмори выглядел столь отлично от прочих, что всех поверг в изумление; Правитель-инок потупил взор и поду­мал: "Сигэмори, как обычно, не принимает всерьез ничего, что происходит на свете. Следовало бы отчитать его хорошенько!"
   Но Киёмори не решился открыто порицать сына, ибо знал: Сигэмори, даром что родной сын, никогда не нарушает Пяти Зап­ретов46, превыше всего ставит милосердие, свято чтит Пять По-стоянств47 и неизменно соблюдает все ритуалы48. Киёмори ти­хонько притворил раздвижную перегородку и набросил поверх панциря монашеское одеяние из сурового белого шелка -- уж не потому ли, что, облаченный в боевые доспехи, устыдился он об­ратиться с речью к одетому в шелка сыну? Но серебряные пласти­ны панциря блестели сквозь складки рясы, и он то и дело плотнее запахивал ворот, чтобы сверкание их не было заметно.
   Сигэмори опустился на свое место, выше князя Мунэмори, младшего брата. Правитель-инок молчал, молчал и князь Сигэмо­ри. Наконец Киёмори промолвил:
   -- Заговор Наритики -- пустяк, о нем и говорить-то не стоит! Но задуман сей заговор с согласия самого государя-инока Го-Си-ракавы. А потому, пока в мире снова не утвердится порядок, я на­мерен поселить государя в загородной усадьбе Тоба, или, если не там, пусть пожалует ко мне, в Рокухару. Что думаешь ты об этом?
   Еще не успел Киёмори закончить, как слезы закапали из глаз Сигэмори.
   -- Что с тобой? -- изумленно спросил Киёмори.
   -- Слушая вас, я явственно понял, что приходит конец счаст­ливой вашей судьбе! -- утерев слезы, отвечал ему Сигэмори. -- Когда человек замышляет нечто дурное, он сам готовит себе по­гибель. Ваше появление здесь в полном боевом снаряжении наво­дит меня на мысль, что рассудок ваш помутился! Пусть далеко отсюда до Индии, пусть мала наша страна и острова ее подобны рассыпанным зернам проса, но с тех пор, как повелителем Япо­нии стал потомок богини Солнца, а бразды правления взял в свои руки род Фудзивара, ведущий начало от бога Ама-но Коянэ49, ни­когда еще не бывало, чтобы правитель, стоящий во главе государ­ства, облачался в боевые одежды, надевал шлем и латы! Вам в осо­бенности сие не подобает -- ведь вы носите духовное звание! А вы, невзирая на это, готовы, разом изменив облик, сбросить рясу, священное одеяние, символ прозрения бесчисленных будд всех трех миров!50 Вы готовы надеть доспехи, взять в руки боевой лук и стрелы! Вы не только совершаете тяжкий грех, без стыда нару­шая Пять основных заветов Будды, но и предаете забвению Пять Постоянств, которым учит Конфуций, -- человеколюбие, долг, ритуалы, мудрость и верность. Как сын, я трепещу, обращаясь к вам с такими словами, но нельзя мне утаить то, о чем болит душа!
   Четыре милости дарованы человеку, живущему в этом мире, -- милость Земли и Неба, милости государя, благодеяние отца и ма­тери, благодеяние всего живого. Но милость государя превыше всего на свете! Ибо недаром сказано: "Нет земли под небесами, неподвластной государю!"51 Навеки прославился мудрый правед­ник древности, омывший уши в водах реки Иншуй52, и два других мудреца53, добровольно удалившихся на гору Шоуян, чтобы пи­таться там побегами папоротника, -- они понимали глубокий смысл ритуала, знали, что воле государя нельзя перечить! Тем бо­лее надлежит понимать это вам, первому в роду Тайра правителю государства!
   Вот и я, говорящий ныне эти слова, человек неразумный, не умудренный ученостью и талантом, тоже удостоен звания мини­стра. Но разве только в этом благоденствие Тайра? Семейство наше правит сейчас больше чем половиной всех земель государ­ства, все поместья, сёэн54, находятся в нашей власти. Разве это не великое благодеяние двора? И если, забыв о великой монаршей милости, вы отправите государя в изгнание, вы поступите про­тивно закону и оскорбите волю богини Солнца и бога Хатимана!
   Боги охраняют Японию. Боги не потерпят нарушения гармо­нии и порядка. А помыслы государя и на сей раз, может быть, справедливы! Да, вы правы, наш род на протяжении нескольких поколений сокрушал государевых врагов, укрощал волны, буше­вавшие на всех четырех морях, -- то была наша великая служба государю! Но не следует похваляться заслугами, ибо гордыня принижает других людей. В семнадцати положениях Основно­го закона, начертанных принцем Сётоку55, сказано: "У каждого есть душа, и в каждой душе -- свои стремления. Что верно для одного, неверно в глазах другого. Кто дерзнет рассудить, что хорошо, а что плохо? В каждом суждении содержится мудрость и безрассудство, подобно кругу, не имеющему конца. А посему, когда человеком владеет гнев, да убоится он прежде всего соб­ственного греха!"
   Счастье еще сопутствует вам -- заговор удалось раскрыть. Больше того, коль скоро вы взяли под стражу дайнагона Нарити-ку, первого советчика государя, чего же нам опасаться, даже если бы государь вдруг надумал какой-нибудь необдуманный посту­пок? Накажите всех заговорщиков, как они того заслужили, и пре­дайте забвению все это дело. Доложите обо всем государю, слу­жите ему с еще большим усердием, проявляйте к народу еще большее милосердие, и боги защитят вас, и воля Будды пребудет с вами! Если же боги и будды прольют на вас свою благодать, я уверен, государь-инок тоже сменит свой гнев на милость. Сопос­тавляя в мыслях государя, моего владыку и господина, и вас, мое­го отца, я чувствую, что не в силах решить, кому я должен сохра­нять верность, а от кого отвернуться! Но, выбирая между правдой и кривдой, можно ли выбрать кривду?
  
   СИГНАЛЬНЫЕ ОГНИ
  
   -- Вот и ныне правда на стороне государя, и потому долг велит мне оборонять его дворец Обитель Веры, Ходзюдзи, даже если это будет мне не под силу. С тех пор как я получил первый придвор­ный ранг и вплоть до настоящего времени, когда я стал военачаль­ником и министром, я всем обязан государю! Милость его дороже горы драгоценных камней, а глубиной подобна пурпурной краске не единожды, а многократно нанесенной на ткань. Вот почему долг велит мне пойти ко дворцу государя и стоять там насмерть. Есть у меня, -- хоть и немного их, -- самураи, давшие клятву не ща­дить ради меня своей жизни; если вместе с ними я встану на защи­ту дворца, поистине быть страшной междоусобице!
   О, горестный выбор! Сохранить верность государю -- значит, отвернуться от отца, чьи благодеяния превыше горы Сумэру56. О, скорбный выбор! Избегну греха сыновней непочтительности -- значит, стану ослушником, нарушившим долг верности государю! Душа моя в смятении, я не в силах отличить правду от кривды! И потому я прошу вас: срубите голову Сигэмори! Вот уж тогда я не смогу оборонять дворец государя, не должен буду встать на его
   защиту!
   Сяо Хэ57 благодаря великим заслугам, с коими не могли рав­няться заслуги его соратников, стал первым советником, получил позволение входить во дворец, опоясавшись мечом, не снимая обуви; но когда он стал перечить монаршей воле58, император Гао-цзу подверг его тяжкому наказанию. Вспоминая примеры прошлого, видишь: вы, отец, во всем достигли предела, будь то богатство, будь то почет и слава, милости трона или высокие дол­жности в государстве... Теперь же неизбежно наступит закат сча­стливой вашей судьбы! Ибо недаром сказано: "В богатом доме стремятся еще больше приумножить богатство, но у дерева, что дважды в год плодоносит, корни неизбежно загнивают!"59
   Душа моя охвачена страхом: неужели суждено мне жить, и жить еще долго, чтобы увидеть, как в мире снова наступит смута? О, как несчастна моя судьба, видно, за грехи мои в прошлой жиз­ни суждено мне было родиться в сей горестный век упадка! Про­шу вас, поскорей прикажите кому-нибудь из самураев вывести меня во двор и снять мне голову с плеч -- это нетрудно испол­нить! И вы все тоже слушайте меня хорошенько! -- И, сказав это, князь Сигэмори заплакал так горько, что все приближенные, и знавшие, и не знавшие, о чем он скорбит, невольно прослезились с ним вместе.
   Правитель-инок тоже, видимо, несколько поостыл, когда Си­гэмори, его опора, обратился к нему с такими речами.
   -- Нет, нет, -- сказал он, -- я и в мыслях не держал напасть на дворец государя. Государь прислушался к клевете негодяев, вот я и думал, как бы это не привело к ошибке!
   -- Что бы ни случилось, особа государя священна! -- сказал Сигэмори и, быстро поднявшись с места, подошел к воротам, ве­дущим во внутренний двор.
   -- Слышали, о чем сейчас говорил Сигэмори? -- обратился он к самураям.-- С самого утра я всячески пытался успокоить Прави­теля-инока, но он так разгневан, что не слушает уговоров, и пото­му я возвращаюсь в свою усадьбу. Вы же, если хотите, идите с ним на дворец государя, только убедитесь сперва, что скатилась с плеч моя голова! А сейчас следуйте за мной! -- И, сказав так, он возвра­тился в свою усадьбу Комацу.
   Призвав Морикуни, князь Сигэмори приказал:
   -- Государству грозит опасность. Объяви всем, кто предан мне, как себе самому, -- пусть возьмут оружие и поспешат ко мне!
   И Морикуни передал приказание.
   "Не такой человек князь Сигэмори, чтобы ни с того ни с сего отдать такое распоряжение! Наверное, случилось что-нибудь из ряда вон выходящее!" -- решили его вассалы в селениях ёдо, Хацу-каси, Удзи, Оканоя, Хино, Кандзюдзи, Дайго, Огурусу Умэдзу Кацу-ра, Охара, Сидзухара и Сэрю. И все примчались, торопясь обогнать друг друга. Многие так спешили, что, облачившись в панцирь, по­забыли надеть на голову шлем, взяли колчан со стрелами, но забы­ли захватить лук, вдели в стремя одну ногу, другая же так и осталась на весу, или прискакали, вовсе оставив стремена.
   Услышав, что в усадьбе Комацу творится что-то необычное, несколько тысяч самураев, собравшихся на Восьмой Западной Дороге, заволновались, зашумели и, ни слова не сказав Правителю-иноку, один за другим поскакали в усадьбу Комацу. Вскоре в Рокухаре не осталось ни единого человека, хоть сколько-нибудь причастного к воинству.
   Правитель-инок в великом испуге кликнул Садаёси.
   -- Зачем это князь Сигэмори сзывает воинов? Уж не вознаме­рился ли он, как давеча говорил, пойти на меня войной?
   -- Неисповедимы сердца человеческие, -- уронив слезу, отве­чал Садаёси.-- Но мыслимо ли заподозрить князя в таком намере­нии? Я уверен, он сожалеет о словах, сказанных здесь сегодня!
   И тогда Правитель-инок, может быть, пожалев о размолвке с сыном, отказался от мысли заточить государя в свою усадьбу, снял панцирь, надел поверх белой шелковой рясы монашеское опле­чье60 и начал читать молитвы, Но не от сердца шли те молитвы!
   А в усадьбе Комацу Морикуни, повинуясь приказу, составил перечень всех прибывших по зову воинов. Их оказалось свыше десяти тысяч. Просмотрев списки, князь Сигэмори вышел во двор и, обратившись к самураям, промолвил:
   -- Вы прибыли сюда, храня верность нашему давнему союзу, и это прекрасно! Вот какой сходный случай был однажды в чуждых пределах: у чжоуского государя Ю-вана61 была горячо любимая супруга по имени Бао Сы, первая красавица в государстве. Одно лишь было не по сердцу Ю-вану: Бао Сы никогда не смеялась, ничто не вызывало ее улыбки. А в той иноземной стране был обы­чай: если где-нибудь возникал мятеж, зажигали костры и били в большие барабаны, сзывая воинов. Костры эти назывались "фэн хо" -- сигнальные огни. Однажды начался вооруженный бунт, и загорелись сигнальные огни. "Как много огней! Как красиво!" -- воскликнула Бао Сы, увидев эти огни, и впервые улыбнулась. А в одной ее улыбке таилось беспредельное очарование...62 Ю-ван так обрадовался, что приказал жечь сигнальные костры день и ночь, хотя никаких причин к тому не было. Всякий раз, когда загора­лись огни, собирались полководцы и военачальники, но, убедив­шись, что все спокойно, разъезжались обратно по домам. Так по­вторялось много раз кряду, и в конце концов никто уже не откликался на эти огни. А потом случилось, что из соседней стра­ны проникли мятежники и осадили столицу Ю-вана. Зажгли кос­тры, но воины не собрались, ибо привыкли, что огни жгут на по­теху Бао Сы. Мятежники завладели столицей, и Ю-ван в конце концов был убит. А его супруга -- страшное дело! -- обернулась лисицей и скрылась... Запомните же: отныне, если я призову вас,
   вы должны прибыть сюда так же быстро, как сегодня! Я созвал вас, потому что услышал, будто государству угрожает опасность. Но потом разузнал подробней, и оказалось, что сообщение было ложным. Возвращайтесь же по домам! -- И с этими словами Си­гэмори отпустил собравшихся воинов.
   Но если правду сказать, Сигэмори не слышал ни о какой опас­ности; созвал же он вассалов отца для того, чтобы проверить, встанут ли самураи на его сторону, и таким путем смягчить серд­це отца, в глубине души никогда не помышляя затеять с отцом распрю.
   Так поступил он, в точности следуя поучению Конфуция: "Даже если государь совершает поступки, недостойные государя, подданный не должен забывать свой долг подданного. Даже если отец совершает неподобающие отцу поступки, сын не должен забывать свой долг сына. Храни верность государю и почтитель­ность к отцу!"
   Услышал об этих событиях государь-инок Го-Сиракава и сказал:
   -- Уже не в первый раз являет нам Сигэмори величие духа! Поистине стыд жжет меня, ибо он отплатил мне добром за зло!
   Народ тоже восхищался князем, говоря:
   -- Ныне он достиг высоких званий военачальника и мини­стра, потому что в предыдущих рождениях добродетель его была совершенной! Силой и красотой, мудростью и ученостью превзо­шел он всех прочих!
   Недаром говорится: "Если вассал не боится советовать госуда­рю, страна пребудет в мире! Если сын не боится дать советы отцу, в доме пребудет добродетель!"
   И в самом деле, с древних времен и вплоть до нашей печаль­ной поры упадка не бывало второго столь мудрого добродетель­ного министра, как князь Сигэмори!
  
   ДАЙНАГОН ПРИГОВОРЕН К ССЫЛКЕ
  
   На второй день той же шестой луны дайнагона Наритику про­вели в парадный покой и подали завтрак. Но у дайнагона бьшо так тяжело на сердце, что он даже не прикоснулся к палочкам для еды. Затем подъехала карета, ему велели садиться, и дайнагон, против собственной воли, повиновался. Со всех сторон карету окружили вооруженные самураи, из приближенных же дайнагона не было ни одного человека. "Я хотел бы еще раз увидеться с князем Сигэ-мори!" -- просил он, но и в этой просьбе ему отказали.
   -- Пусть суров приговор, и я осужден на заточение в дальнем краю, но где это видано -- не позволить никому из моих родных или хотя бы слугам сопровождать меня! -- так горевал дайнагон, сидя в карете; даже стражники-самураи и те преисполнились к нему сострадания.
   Карета покатилась по Восьмой дороге на запад, потом свер­нула к югу, на дорогу Красной Птицы, Сусяку и дайнагон увидел дворец, -- увы, больше ничто не связывало его с дворцом! Люди, сроднившиеся за долгие годы службы, все, вплоть до пажей и по­гонщиков волов, плакали, горюя о дайнагоне; не было ни одно­го человека, чьи рукава не увлажнились бы пролитыми слезами. А супруга и малые дети? Тоска с новой силой сжимала душу дай-нагона при мысли, что испытывают они в эти мгновения.
   Вот миновали уже загородную усадьбу-дворец Тоба, -- не было случая, чтобы дайнагон не сопровождал государя Го-Сиракаву, когда тот совершал сюда свой выезд... Неподалеку, в долине меж­ду горами, находилось и собственное поместье дайнагона Суха-ма. Но и мимо него он тоже проехал теперь как посторонний.
   Выехав из Южных ворот Тоба, самураи заторопились: "Готово ли судно?"
   -- Куда же вы везете меня? -- спросил дайнагон. Если все рав­но суждена мне смерть, так уж лучше убейте где-нибудь здесь, поблизости от столицы!
   Дайнагона неминуемо ждала казнь, и если его пощадили и за­менили казнь ссылкой, то лишь благодаря заступничеству князя Сигэмори. В давние годы, когда дайнагон был еще всего лишь тю-нагоном, назначили его правителем земли Мино. И вот зимой 1-го года Као случилось, что к его наместнику Масатомо пришел монах из местного храма Хирано (а храм тот находился в ведении и под покровительством Святой горы Хиэй). Монах предлагал купить ткани, какие изготовляли в монастыре. Наместник же был пьян, и под пьяную руку облил ткань тушью. Монах рассердился, стал бра­ниться. Наместник крикнул: "Молчать!" -- и обошелся с ним очень грубо. Тогда несколько сот монахов нагрянули в усадьбу чиновни­ка. Тот, как водится, дал отпор; при этом человек десять, а то и боль­ше монахов было убито. Тут уж разгневались монахи Святой горы. На третий день одиннадцатой луны того же года подали они чело­битную государю Го-Сиракаве, требуя правителя тюнагона Нари-тику отправить в ссылку, а его наместника предать смерти. Так слу-
   чилось, что Наритику приговорили к ссылке в край Биттю и уже было отправили туда под стражей, но доехал он всего лишь до Седьмой Западной дороги в столице, когда государь Го-Сиракава по своему единоличному усмотрению отменил приговор и возвра­тил Наритику обратно. Говорили, будто монахи горы в отместку прокляли Наритику самым страшным проклятием... Тем не менее в следующем году он получил новое высокое звание, обойдя при этом вельмож Сукэкату и Канэмасу. Сукэката был заслуженным ста­рым придворным, Канэмаса -- одним из самых знатных вельмож того времени. Оба были к тому же старшими сыновьями и глава­ми родовитых своих семейств, и то, что их обошли при очередном присвоении рангов, было весьма прискорбно! Тюнагона же Нари­тику повысили в звании за то, что он построил дворец на Второй дороге, в столице, и преподнес его в дар государю Го-Сиракаве. А еще через год ему вышло новое повышение, он стал дайнагоном. "И это несмотря на проклятие Святой горы!" -- дивились люди, на­блюдая его стремительный взлет.
   Однако на сей раз судьба жестоко обошлась с дайнагоном, -- кто знает, может быть, именно из-за проклятия монахов... Божья ли кара, людское ли проклятие, -- рано или поздно непременно настигнут они человека, и никто не знает, в какой час свершится возмездие!
   На третий день той же луны в бухту Даймоцу63 из столицы прибыл гонец. Дайнагон затрепетал, услышав об этом. "Наверное, он привез приказ зарубить меня здесь!" -- подумал он, однако приказ был иной: отправить его в изгнание на остров Кодзима, в край Бидзэн. И еще привез гонец дайнагону личное письмо от князя Сигэмори. Письмо гласило:
   "Я всячески старался, чтобы место ссылки назначили поближе к столице, и, как мог, пытался усовестить Правителя-инока, но, увы, к великому моему прискорбию, ничего не добился. Теперь вы убедились, сколь я неловок и ни на что не пригоден! Но все-таки удалось хотя бы жизнь вашу вымолить!.."
   И еще велел князь Сигэмори гонцу передать его наказ старше­му самураю Цунэтоо из Намбы: "Всячески ухаживай за дайнаго­ном, пекись о нем неустанно и не вздумай пренебречь сим при­казанием твоего господина!" К этому присовокуплены были подробные советы, как поступать в тех или иных обстоятель­ствах, с которыми путники могут встретиться по дороге.
   "Куда же меня везут? -- думал дайнагон, разлученный и с госу-Дарем-иноком, столь к нему благосклонным, и с супругой своей, и с детьми, а расставаться с ними, даже на короткое время, всегда
   было для него мукой. -- Нет, видно, не суждено мне вернуться снова в столицу, не видать больше жены и детей! В былые годы меня уже однажды приговорили к ссылке по жалобе монахов горы, но тогда государь сжалился надо мной, и меня вернули на­зад с Седьмой дороги. Но на сей раз меня ссылают вопреки его воле... Как же это возможно?!" Так горевал он и плакал, припадая к земле, взывая к небу, но, увы, все напрасно!
   С рассветом спустили на воду лодку и поплыли, но и в пути дай-нагон все время обливался слезами; казалось, смерть ему гораздо милее жизни, и все-таки он не умер, жизнь, недолговечная, как ро­синка, не покинула дайнагона. Постепенно все дальше станови­лась столица, все ярче синели белопенные волны -- след лодки, уп­лывшей вдаль64, как сказано о том в песнях... Дни шли за днями, столица все отдалялась, а край, прежде казавшийся бесконечно далеким, становился ближе и ближе. Наконец лодка причалила к острову Кодзима, что в краю Бидзэн, и дайнагона привели в жал­кую хижину под плетенной из сучьев кровлей. Жилище это было таким убогим, что дайнагону оставалось лишь изумляться. А ост­ров был, как все острова, -- позади горы, впереди море. Ветер, шу­мевший в прибрежных соснах, волны, с грохотом набегавшие на берег, -- все, что касалось слуха и взора, усиливало и без того не­избывное горе дайнагона.
   СОСНА АКОЯ65
   Наказан был не один дайнагон, многих постигла тяжкая кара. Преподобного Рэндзё сослали на остров Садо, Мотоясу, правите­ля земли Ямасиро, -- в край Хооки, Нобуфусу -- в край Ава, Сукэ-юки -- в край Мимасака...
   В эти дни Правитель-инок пребывал в своей вотчине Фукуха-ре66. В двадцатый день той же шестой луны отправил он Мотодзу-ми, одного из вассалов, к брату своему сайсё с посланием: "Без промедления доставь сюда зятя твоего Нарицунэ, ибо в том воз­никла необходимость".
   -- Скорее бы хоть как-то решилось дело, я смирился бы и об­рел наконец душевный покой! -- воскликнул сайсё. -- Нет сил снова переживать эту муку!
   И он приказал Нарицунэ отправиться в Фукухару. Тот покор­но стал собираться, горюя и плача.
   Женщины в слезах приступали к сайсё с мольбами:
   -- Не говорите нам, что это невозможно, попытайтесь еще раз замолвить слово за Нарицунэ!
   -- Все, что я мог, я уже однажды сказал, -- отвечал сайсё, -- сверх того мне нечего больше добавить... Разве лишь то, что теперь я твердо решил удалиться от мира. Обещаю вам только -- если сам буду жив, навещу Нарицунэ, как бы далеко его ни сослали!
   У Нарицунэ был маленький сын, ему скоро должно было испол­ниться три года. В молодости люди редко чувствуют особенно пылкую любовь к детям; так и Нарицунэ до сих пор не проявлял заметной привязанности к ребенку. Но в минуту тяжкой разлуки он, как видно, остро ощутил отцовское горе, ибо сказал: "Я хочу еще раз его увидеть!" Кормилица принесла ребенка. Нарицунэ по­садил мальчика на колени и со слезами на глазах, погладив его по головке, промолвил: "А я-то мечтал: вот исполнится тебе семь лет и после обряда совершеннолетия отдам тебя на службу во дворец... Да что пользы теперь толковать об этом! Если суждено тебе выра­сти и уцелеть, ступай в монастырь и молись за упокой моей души!"
   И ребенок послушно кивнул головкой, хотя младенческим умом своим не мог, конечно, понять слова Нарицунэ. При виде этого и сам Нарицунэ, и мать дитяти, и кормилица, и все, кто на­ходился при этом, -- и слабые, и сильные духом, -- все невольно оросили рукава одежды слезами.
   Меж тем посланец, прибывший из Фукухары, торопил: "Ско­рее! Скорее! Нужно засветло прибыть в Тобу!" И тогда сказал На-рицунэ:
   -- Я не собираюсь оттягивать свой отъезд, но, может быть, можно мне хоть еще одну ночь провести в столице?..
   Однако посол торопился, так что в тот же вечер Нарицунэ покинул дом и прибыл в Тобу. Тесть его сайсё, совсем упав духом, на сей раз с ним не поехал.
   На двадцать второй день той же луны прибыли они в Фукуха-РУ, и Правитель-инок повелел сослать Нарицунэ в край Биттю, поручив сопровождать его в ссылку вассалу своему Канэясу Сэ-ноо. Тот, опасаясь, как бы до ушей сайсё не дошли неблагоприят­ные слухи, в пути всячески ухаживал за Нарицунэ, стараясь как-нибудь смягчить его горе. Но Нарицунэ был безутешен. Днем и ночью непрерывно твердил он имя Будды и молился о смягчении Участи своего отца.
   Дайнагона сослали на остров Кодзима, однако самурай Цунэ-о, который отвечал за него, решил самолично, что место это не годится для ссылки -- слишком близко имелась большая гавань, куда заходили корабли. Он увез дайнагона с острова и поселил в горах, в уединенном храме Арики, в уезде Нивасэ, неподалеку от границы, разделяющей земли Биттю и Бидзэн. Менее десяти те67 отделяли владения Канэясу Сэноо в краю Биттю от храма Арики в Бидзэн. Оттого-то Нарицунэ, живший в поместье Канэясу, с ду­шевным волнением встречал даже порыв ветерка, веявшего со стороны Арики.
   Однажды он решился спросить Канэясу:
   -- Сколько дней пути отсюда до Арики, где находится мой
   отец?
   Тот, рассудив, как видно, что говорить правду не следует, ответил:
   -- Ближним путем будет дней двенадцать-тринадцать! Слезы потекли по щекам Нарицунэ, и он промолвил:
   -- В древности Япония делилась на тридцать три края, потом стало их шестьдесят шесть... Земли Бинго, Биттю и Бидзэн состав­ляли когда-то единый край. Так было и на востоке -- прославлен­ные земли Дэва и Митиноку были некогда одним краем и называ­лись общим именем Митиноку. Лишь недавно выделили двенадцать уездов и создали новый край Дэва. Когда вельможу Са-нэкату68 сослали в восточные земли, захотелось ему взглянуть на воспетую в стихах достопримечательность тамошних мест -- со­сну Акоя. Все уголки исходил он в поисках этой сосны, но напрас­но. Решив, что поиски его тщетны, он пустился в обратный путь, и тут повстречался ему глубокий старик. "Послушайте! -- оклик­нул его Санэката. -- По виду вы человек весьма почтенного воз­раста. Не знаете ли вы, где находится знаменитая сосна Акоя, до­стопримечательность здешних мест?" Но старик отвечал: "Здесь нет такой сосны! Наверное, она находится в краю Дэва!.." "Значит, и вы не знаете! -- поразился Санэката. -- Поистине недалек конец света, если прославленные места уже позабыты!" И с этими сло­вами он собрался было идти дальше своей дорогой, как вдруг ста­рец остановил его за рукав: "Господин, вы изволите говорить о сосне Акоя, которой славится здешний край? Той самой, о кото­рой поется в песне:
   Ужели луна
   и вовсе не выйдет на небо
   ночною порой,
   сокрыта раскидистой кроной
   огромной сосны в Митиноку?..
   Эту песню сложили в стародавние времена, когда вся здешняя земля называлась единым именем Митиноку. Но потом отделили двенадцать уездов, и сосна очутилась уже не в Митиноку, а в Дэве!" "Вот оно что!" -- сказал Санэката. Он отправился в соседний край Дэва и там увидел сосну Акоя... Оказалось, она была совсем ря­дом!.. Посол, везущий к государеву двору красную рыбу к новогод­нему празднику с далекого острова Кюсю, покрывает весь путь за пятнадцать дней. Ты же говоришь о двенадцати днях пути -- да за такой срок можно добраться отсюда до Кюсю!.. Как бы далеко ни было отсюда до Арики, расстояние между Биттю и Бидзэн никак может быть больше двух или трех дней пути. Просто-напросто ты не хочешь, чтоб я знал, где находится мой отец дайнагон, оттого и выдаешь близкое за далекое!
   И, сказав так, Нарицунэ никогда больше не заговаривал об отце, как бы сильно ни тосковал.
  
   10 СМЕРТЬ ДАЙНАГОНА
  
   Меж тем Сюнкана, Ясуёри, а вместе с ними и Нарицунэ сосла­ли на остров Демонов, что лежит в море Сацума. Остров сей рас­положен далеко от столицы, морской путь к нему опасен и тру­ден. Без особой нужды туда и корабли-то не посылают. Людей на острове мало. Цвет кожи у них черный, точно у буйволов, тело обросло шерстью, и речи их непонятны. Мужчины не носят шап­ки, женщины не убирают волос в прическу. Неведома им одежда, оттого и на людей они не похожи. Главный их промысел -- убий­ство всяческих живых тварей, ибо на острове нет растений, год­ных для пропитания. Они не возделывают поля, оттого и нет у них риса, в садах не сажают деревья тута, оттого и нет у них шел­ка и других тканей. Посреди острова высятся горы, вечно пылает там неугасимое пламя. В изобилии находят там вещество, имену­емое серой, оттого и зовется этот остров еще и другим названи­ем -- Иодзима, Сернистый остров69. Среди горных вершин непре­рывно грохочут раскаты грома, в низины потоками низвергаются ливни. Кажется, ни единого дня, ни краткого мига невозможно здесь прожить человеку!
   Тем временем дайнагон, прибыв наконец к месту ссылки, ду­мал, что, как бы то ни было, теперь он немного отдохнет здесь Душою, но, узнав, что сына его Нарицунэ сослали на остров Демонов, понял, что отныне надеяться ему больше не на что и счеты с жизнью закончены. И вот, когда представился случай, написал он князю Сигэмори, что решил постричься в монахи. Тот доложил об этом государю Го-Сиракаве, и разрешение было дано. Вскоре свершился обряд пострижения. Вместо пышных нарядов былых времен облачился дайнагон в убогую черную рясу -- одежду лю­дей, порвавших все связи с сей юдолью страдания...
   Меж тем супруга дайнагона, таясь от людей, ютилась в храме Лес Облаков, Унрин, близ Северной горы Китаямы. Жить в чужом, незнакомом месте всегда-то печально; тем более сейчас, когда ей приходилось скрываться, каждый день казался ей веком. Много слуг и служанок было у нее прежде, но, боясь людских глаз, те­перь никто не приходил ее навестить. Среди них исключением был самурай Нобутоси. Он постоянно наведывался к госпоже, ибо имел на редкость доброе сердце. И вот, призвав сего Нобуто­си, сказала она однажды:
   -- Молва твердила, будто муж мой сослан на остров Кодзима, в край Бидзэн. Но недавно я услыхала, что теперь живет он, ка­жется, в Арики. О, как хотелось бы мне хоть один-единственный раз написать ему и дождаться его ответа!
   Утерев слезы, отвечал Нобутоси:
   -- С детских лет я был взыскан милостью моего господина и никогда от него не отлучался. Когда предстоял ему отъезд в Бид­зэн, я жаждал разделить с ним изгнание, но Тайра не дали на то разрешения. В ушах моих до сих пор слышится его голос; слова, которыми он, бывало, выговаривал мне, поучая, навсегда запали мне в душу... Что бы меня ни ждало -- я доставлю ваше письмо моему господину!
   Супруга дайнагона обрадовалась, тотчас же написала посла­ние и отдала Нобутоси. Дети тоже написали каждый по письму. Нобутоси взял их послания и пустился в далекий путь, в край Бид­зэн, к храму Арики.
   Приехав, он прежде всего дал знать о себе самураю Цунэтоо Намбе, которому поручено было сторожить дайнагона. Цунэтоо, тронутый его преданностью, сразу же разрешил свидание. И вот, в то время как дайнагон, погруженный в глубокую скорбь, всеми помыслами летел к столице, ему сказали: "Здесь Нобутоси!"
   "Что это, уж не сон ли?" -- мелькнуло в голове дайнагона, и, не дослушав, он вскочил, повторяя:
   -- Сюда! Сюда!
   Нобутоси вошел. Убогим было жилище, -- первое, что обычно бросается в глаза людям, -- но Нобутоси даже не заметил эту убогость, ибо у него потемнело в глазах при виде дайнагона, обла­ченного в черную рясу, и он едва не лишился чувств.
   Подробно передав все, что приказала госпожа, достал он пись­ма и подал. Дайнагон развернул послание жены, но слезы меша­ли разглядеть начертанные кистью слова.
   "Малые дети тоскуют и плачут. Сил нет видеть их горе; я тоже, кажется, не вынесу этой муки..."
   Прочитал дайнагон эти строчки, и сердце снова сжалось от боли, и подумал он, что вся его тоска и страдания -- ничто в срав­нении с горестями, выпавшими на долю его жены и детей.
   Прошло несколько дней. "Позвольте не покидать вас до после­днего вашего вздоха!" -- умолял Нобутоси, но самурай Цунэтоо, которому вверен был дайнагон, упорно твердил: "Нельзя!" Делать нечего, пришлось и дайнагону приказать: "Возвращайся!"
   -- Меня, наверное, вскоре убьют, -- сказал он. -- Если услы­шишь, что меня уже нет на свете, помолись за упокой моей души поусерднее!
   Затем дайнагон написал письмо супруге и отдал Нобутоси. Тот взял письмо, распрощался и со словами: "Я еще навещу вас!" -- поднялся, чтобы уйти, но дайнагон задержал его.
   -- Навряд ли я дождусь тебя снова. Побудь же еще немного! Еще недолго! Слишком уж тяжело мне будет после твоего .отъез­да! -- Так несколько раз возвращал он Нобутоси обратно.
   Но прощание не может длиться вечно, -- утирая слезы, Нобу­тоси покинул дайнагона и возвратился в столицу. Он вручил гос­поже письмо дайнагона. Она развернула бумагу и поняла, что дайнагон уже постригся в монахи, -- в письмо он вложил прядь волос, снятых при пострижении.
   -- Не радостно, а горько мне видеть такой подарок! -- вос­кликнула она, не в силах бросить взгляд на послание, и, упав нич­ком, зарыдала. Дети вторили ей громким плачем.
   А дайнагона, как он предчувствовал, и в самом деле вскоре убили. Случилось это в том же году, в шестнадцатый день восьмой луны. О гибели его ходили разные слухи. Говорили, будто поднес­ли ему отравленное сакэ, но яд не подействовал, и тогда его стол­кнули с высокого крутого обрыва, а внизу были воткнуты колья с раздвоенными концами. Поистине подлое и страшное дело! Тако­го, кажется, и в старину не бывало! Услышав, что дайнагона уже нет в живых, его супруга сказала:
   -- До сих пор я жила на свете, потому что надеялась когда-ни­будь снова на него поглядеть и себя показать, но теперь мне не­зачем более оставаться в миру! -- И она удалилась в храм Прозрения, Бодайин, стала монахиней, возносила молитвы Будде, как предписывает устав, и молилась за упокой души дайнагона.
   Госпожа эта, дочь Ацукаты, правителя земли Ямасиро, была писаной красавицей и любимой наложницей государя-инока Го-Сиракавы. А так как дайнагон Наритика тоже был самым предан­ным и любимым его вассалом, Го-Сиракава пожаловал ее ему в жены.
   Младшие дети дайнагона собирали цветы, черпали священ­ную воду и, украшая могилу70, тоже молились за упокой души отца.
   Время шло, миновали дела и страсти людские...71 Все быстро­течно в изменчивом нашем мире, где сами небожители не избег­нут Пяти увяданий72.
  
   11 ДАЙНАГОН ДЗИТТЭЙ73
  
   Меж тем дайнагон Дзиттэй заперся в своих покоях, удалив­шись от света, ибо звание военачальника, о котором он так меч­тал, досталось князю Мунэмори, второму сыну Правителя-инока. Когда же он объявил, что намерен уйти в монахи, вся его много­численная челядь и самураи, состоявшие у него на службе, совсем приуныли от горя. Был среди них некто по имени Сигэканэ, че­ловек сообразительный, хорошо смысливший в любом деле.
   Как-то раз, лунной ночью, когда дайнагон Дзиттэй, приказав поднять решетчатые ставни на южной стороне дома, в одиноче­стве распевал стихи, вдохновленный лунным сиянием, Сигэканэ пришел к нему, намереваясь его утешить.
   -- Кто там? -- окликнул Дзиттэй.
   -- Это я, Сигэканэ! -- гласил ответ.
   -- Зачем ты?
   -- Месяц светит сегодня особенно ярко, душа омыта красотой лунного света, вот я и пришел... -- отвечал Сигэканэ.
   -- И хорошо сделал, -- отвечал дайнагон, -- сам не знаю, по­чему мне сегодня особенно грустно...
   Сигэканэ принялся толковать о том о сем, стараясь развлечь
   Дзиттэя.
   -- Как посмотришь, что творится ныне на свете, -- немного погодя сказал Дзиттэй, -- видишь, что Тайра процветают все больше. Старший и второй сыновья Правителя-инока стали вое-
  
   начальниками Левой и Правой стражи. А ведь есть еще третий сын Томомори и внук Корэмори... Если оба, в свой черед, получат звания, людям из других семейств никогда ничего не дождаться! Поэтому я решил -- уйду в монахи!
   -- Если вы уйдете в монахи, -- со слезами отвечал ему Сигэ­канэ, -- всех ваших челядинцев, высоких и низких званий, ожидает участь бесприютных скитальцев. Я придумал, как вам поступить, отлично придумал! Вот, к примеру, семейство Тайра весьма почитает храм Ицукусима, что в краю Аки. За чем дело стало? Поезжайте туда и вознесите молитвы! В этом храме мно­го прекрасных танцовщиц найси74. Они удивятся вашему посе­щению и окажут вам гостеприимство. Найси спросят, ради ка­кой молитвы вы приехали в этот храм, и тогда расскажите им все как есть, без утайки -- дескать, молитесь вы о получении звания. Когда же вы соберетесь в обратный путь, им, конечно, будет жаль расставаться с вами. Тогда возьмите с собой не­сколько главных найси в столицу. Здесь они наверняка побыва­ют в усадьбе Тайра на Восьмой Западной дороге. Правитель-инок обязательно спросит, зачем это Дзиттэй ездил молиться в Ицукусиму, и они обо всем расскажут. У Правителя-инока чув­ствительная душа. Я уверен, он отнесется к вам благосклонно, ибо ему будет приятно, что вы ездили на поклон к богине, ко­торую он почитает!
   -- Вот до чего бы я сам никогда не додумался! -- воскликнул Дзиттэй. -- Прекрасная мысль! Немедленно поеду туда! -- И он тотчас же начал поститься, совершать очищения и без промедле­ния отправился в Ицукусиму.
   Там и в самом деле оказалось множество красавиц найси. Семь суток провел там Дзиттэй, и все это время найси прислуживали ему, плясали и пели, всячески развлекая и днем и ночью. Целых три раза устраивали они в его честь представления -- священные танцы бугаку75, играли на лютне и цитре, пели священные песно­пения кагура76. Дзиттэй пришел в такое восхищение от их искус­ства, что и сам, в свою очередь, исполнил песни имаё, фудзоку, сайбара и роэй77. Так утешал он дух богини.
   -- Господа из семейства Тайра часто посещают сей храм, -- сказали найси, -- но другие придворные, такие, как вы, бывают здесь редко. У вас, несомненно, были особые причины для бого­молья. Ради каких молитв пожаловали вы сюда?
   -- Меня обошел соперник, -- отвечал Дзиттэй.-- Звание воена­чальника получил другой человек. Об этом звании я и молюсь.
   Когда же, закончив семидневный обет моления, Дзиттэй со­брался возвратиться в столицу, свыше десятка юных, самых извес­тных найси, жалея о разлуке, приготовили лодки, чтобы проводить Дзиттэя на расстояние одного дня пути. Наконец обменялись про­щальными приветствиями. "Мне все еще жаль расставаться с вами. Побудьте со мной еще один день!.. Еще два денька!.." -- уговаривал девушек Дзиттэй и в конце концов увлек их с собой в столицу. Здесь он поселил их в своей усадьбе, оказал радушный прием и щедро одарил их на прощание. "Раз уж мы приехали в такую даль, как не навестить Правителя-инока, нашего покровителя!" -- сказа­ли найси и отправились в Рокухару, на Восьмую Западную дорогу.
   Правитель-инок поспешил выйти навстречу.
   -- Что случилось, любезные найси? Что привело вас сюда? -- спросил он.
   -- В Ицукусиму приезжал его светлость Дзиттэй и молился там семь дней кряду, -- ответили найси. -- Мы решили проводить его в лодках по морю на расстояние одного дня пути, но он так жа­лел о разлуке, что упрашивал нас сопровождать его все дальше и дальше, пока наконец не привез нас в столицу!
   -- Но о чем же молился Дзиттэй, что ездил в такую даль? -- спросил Киёмори.
   -- О получении звания военачальника, -- ответили найси. Правитель-инок одобрительно кивнул и промолвил:
   -- А, бедняга! В столице так много могущественных храмов, известных чудодейственной силой, а он отправился в долгий путь к богине, которую я почитаю превыше всех прочих богов, -- такой поступок заслуживает величайшего одобрения! Ну, если уже он так сильно желает получить это звание, придется заново подумать об этом!
   И вскоре Правитель-инок устроил так, что его старший сын, князь Сигэмори, министр и военачальник Левой стражи, отказал­ся от военного звания и оно было даровано Дзиттэю. Так случи­лось, что Правитель-инок поставил Дзиттэя выше своего родно­го второго сына, князя Мунэмори, ведь тот был военачальником Правой стражи...78
   Превосходно и счастливо поступил Дзиттэй! Дайнагону Нари-тике тоже надлежало бы действовать так же мудро, вместо того чтобы замышлять безнадежный, бесплодный заговор, понапрас­ну сгубивший его самого, его детей и вассалов. Он сам навлек на себя погибель, и это поистине прискорбно!
  
   14 МОЛЕНИЕ ЯСУЁРИ
  
   Меж тем изгнанники на острове Демонов все еще чудом оста­вались в живых, хоть жизнь их была подобна росинке, дрожащей на кончике листа. И не жаль было бы им расстаться с жизнью, но из поместья Касэ, в краю Хидзэн, принадлежавшего тестю Нари-цунэ, постоянно слали тому еду и одежду, и благодаря этому дер­жались и Сюнкан, и Ясуёри.
   Когда Ясуёри приговорили к ссылке, он еще по пути принял постриг в Мурадзуми, что в краю Суо, и стал именоваться мона­хом Сёсё. Он давно уже помышлял о том, чтобы уйти от мира, и теперь сложил песню:
   Вот как мне довелось проститься с жизнью мирскою! Горько каюсь теперь: отчего не покинул прежде сей юдоли скорбей и печалей?..
   Ясуёри и Нарицунэ издавна питали глубокую веру в бога Кума-но; и вот задумали они как-нибудь устроить на этом острове мо­лельню, дабы обитали там три священных духа Кумано79, и мо­литься о возвращении в столицу. Сюнкан же от природы был первейшим во всей стране нечестивцем, в богов не верил и не разделял желания своих товарищей. Но у Ясуёри и Нарицунэ мысли были общие, и стали они бродить по острову в поисках уголка, похожего на местность Кумано,
   Наконец отыскали они возвышенность, поросшую богатым дремучим лесом. Словно нарядной парчой, разукрашены были Деревья багряной листвою. Взору их предстали высокие горы; тучи висели на вершинах причудливых очертаний, а склоны, ка­залось, были одеты тончайшим сине-зеленым шелком80. Неска­занно прекрасны были и лес, и горы... К югу расстилалось без­брежное море; волны катились вдаль, теряясь в туманной дымке81. К северу громоздились крутые скалы; бурля, ниспадал оттуда во­допад длиною в сто сяку... Грозный рев водопада и шелест ветра в соснах придавали этому месту таинственность, величавость, и веяло здесь божественным духом, точь-в-точь как на святой вер­шине Нати, в Кумано, где обитает бог Летучего Водопада82. Не колеблясь, решили они назвать это место Вершиной Нати.
   "Та гора пусть считается Хонгу, Главным храмом, эта возвы­шенность да именуется Сингу, Новым храмом..." -- каждой верши­не дали они название разных храмов Кумано. Ясуёри стал духов­ником, а Нарицунэ -- паствой. Каждый день они дружно ходили туда молиться о возвращении в столицу, как будто шли на покло­нение в Кумано.
   -- О великий бог Конго-додзи83, бог-хранитель Кумано, молим тебя, яви свою милость, возврати нас в родимый край, сподобь снова увидеть наших жен и детей!..
   Время шло, платье их износилось, и вместо чистых белых одежд, подобающих паломникам, приходящим в Кумано, они сшили себе одеяния из конопляных волокон; обряд омовения свершали, черпая болотную воду, будто это чистый поток Ивата84, а поднявшись в гору, говорили: "Это врата Прозрения!"85 Не было у них бумаги, чтобы написать и поднести божеству гохэй86, свя­щенные обеты, и потому всякий раз, приходя к священному мес­ту, Ясуёри подносил цветы и читал молитву.
  
   МОЛЕНИЕ ЯСУЁРИ
  
   "Сегодня, избрав счастливое утро, в год Петуха87 -- 1-й год Дзисё, когда прошло уже более двенадцати лун и трехсот пятиде­сяти дней, я, недостойный, взываю к вам, о великие, первейшие, могущественные духи Японии, боги Кумано, и к тебе, грозный и гневный бодхисатва Летучего Водопада, карающий ослушников, нарушивших великий закон Будды! Мы оба, полные веры, ревно­стные почитатели трех храмов Кумано, Нарицунэ Фудзивара и я, новообращенный монах Сёсё, слив воедино душу и тело, очистив тело, уста и помыслы, смиренно, от всего сердца, обращаем к вам наши молитвы! О великий бодхисатва Амида-Нёрай! Ты учитель, спасающий все живое в этом мире страданий; ты, единый в трех ипостасях89, указываешь грешникам путь ко брегу Прозрения! И к тебе обращаемся мы, о бог Хаятама90, великий целитель Якуси, из­бавляющий смертных от всех недугов, владыка райской земли, лазурью сияющий на востоке! И к тебе, бог Мусубу91, явивший себя в облике бодхисатвы Каннон Тысячерукой, что обращает на путь истины все живое, проповедуя учение Будды на горе Фудара-ку в полуденной стороне! О бодхисатва Каннон, одиннадцатили-кое божество, ты владыка этой юдоли скорби, ты спасаешь все живые создания, ты вселяешь мужество в робких, внемлешь всем молениям смертных!
  
   Каждый, кто молится о покое и мире в этой жизни, будь то сам император или простой народ, каждый, кто жаждет блажен­ства после кончины, непременно сподобится твоей благодати, если станет провозглашать имя Будды по утрам, совершив омо­вение, смыв скверну с тела и отбросив томящие душу земные страсти, и по вечерам, обратившись лицом к священным верши­нам Кумано. Эти скалистые высокие горы -- символ доброты и величия Будды, эти бездонные крутые ущелья глубоки, как стремление Будды спасти все живое, всех смертных! С верой в Будду, пробираясь сквозь тучи, поднимались мы на эти верши­ны, опускались в ущелья, невзирая на хладные росы, и творили молитву. Если бы не упование на божественную благодать вели­кого бодхисатвы, разве в силах были бы мы свершить путь, столь опасный и трудный? Если бы не верили в чудесную силу свято­го бога, разве сумели бы прийти на молитву в столь глухое, от­даленное место? А посему, о великие боги, и ты, бог Летучего Во­допада, обратите к нам милосердный и ясный взор свой, чистый, как лотос, преклоните слух свой, чуткий, как у молодо­го оленя, узрите чистоту наших помыслов, в коих нет двоеду­шия, и внемлите нашему гласу, полному великой любви к вам!
   Ради спасения верующих и неверующих покинули вы, о бог Хаятама и бог Мусубу, райские чертоги, сверкающие сокровища­ми вселенной, умерили сияние, излучаемое посланцами Будды, и поселились вместе с нами, в нашем грешном мире, в его грязи и скверне. Вот почему без конца стекаются к вам вереницы при­носящих дары и священные обеты, и несть числа почитающим вас молящим: "Милосердие божие да изменит предначертание кармы! Да обретет просящий жизнь вечную!" Приходящие в храм в монашеском рубище приносят к вашему алтарю цветы своего прозрения, и так велико число богомольцев, что проги­бается пол в священных чертогах! У почитающих святость хра­мов Кумано сердца исполнены веры, чисты, как воды, наполня­ющие райский пруд Спасения всех грешных. Если мы Удостоимся благодати и вы, о великие боги, услышите нашу мо­литву, исполнится все, о чем мы вас просим! Обращая взор ввысь, коленопреклоненно молю -- о боги всех двенадцати свя­тилищ Кумано, расправьте крылья спасения, воспарите высоко в небесах над миром суеты и греха и положите конец мукам из­гнания! Да исполнится заветная мечта наша -- возвращение в столицу! Бьем челом вам снова и снова!" Так молился Ясуёри.
  
   15 СТУПА92 В ВОЛНАХ
  
   Нарицунэ и Ясуёри каждый день ходили в созданный ими храм Кумано, а случалось, проводили и ночи в молитвах. Как-то раз всю ночь напролет они распевали песнопения имаё. На рас­свете Ясуёри задремал и вдруг увидел во сне, будто из морской дали выплыла ладья под белым парусом и вскоре причалила к берегу; из ладьи вышли женщины в алых хакама и, ударяя в руч­ной барабан, запели хором:
  
   Избавления порукой будет в море зол и бед
   Принятый Тысячерукой93 добродетельный обет.
   Мощь ее превыше мощи множества богов и будд.
   Повелит -- в опавшей роще ветви цвет и плод дадут!94
  
   Они повторили эту песню несколько раз и исчезли, точно растаяли в воздухе. Пробудившись, Ясуёри немало дивился это­му сну.
   -- Думается мне, то явился в преображенном виде Великий дра­кон, бог -- повелитель морей и водоемов. Среди трех святилищ Кумано Западный храм посвящен бодхисатве Каннон. А бог-дра­кон -- не кто иной, как один из двадцати восьми ее божественных стражей. Значит, есть надежда, что молитва наша услышана!
   В другой раз, проведя ночь в молитве, они задремали, и обоим приснился одинаковый сон, будто ветер, подувший с моря, при­нес два древесных листка и опустил их прямо на рукава их одежд. Ни о чем не догадываясь, взглянули они на эти листочки: то были листья дерева наги , что растет на святой вершине, в Кумано. Червяк прогрыз в листьях дырочки, так что ясно складывались слова:
   Если будете впредь возносить с неослабным усердьем славословья богам, что же праведным помешает
   снова улицезреть столицу?
   Чтобы хоть как-нибудь заглушить безмерную тоску по род­ным краям, Ясуёри решил вырезать из дерева тысячу ступ. На каж­дой ступе он начертал священную санскритскую букву "А"96, год, месяц, день, свое мирское и духовное имя и две песни97:
  
   О ветер, владыка над тьмою течений морских!
   Ты матушке милой открой -- в море Сацума дальнем на острове я обитаю...
   Задумайтесь, люди!
   Ведь стоит хотя бы на день кров отчий покинуть -- полнится сердце в разлуке тоской по родимому краю...
  
   Эти ступы Ясуёри относил к морю. Всякий раз, когда белопен­ные волны набегали, разбиваясь о берег, и отступали обратно, он бросал по одной ступе в воду, приговаривая:
   -- О великие боги Брахма и Индра!98 И вы, стражи четырех направлений! Вы, могучие боги земли и пресветлые боги, охра­няющие столицу! Особливо же к вам обращаюсь, великие боги Кумано, и к тебе, светлая богиня Ицукусимы! Молю вас, пусть хоть одна из этих ступ достигнет столицы!
   Так бросал и бросал он ступы, по мере того как они были го­товы. Шли дни, и число ступ росло, приближаясь к тысяче, как и было задумано.
   То ли тоскующая душа Ясуёри уподобилась ветерку, несущему вести, то ли помогла чудесная сила богов и будд, но только одну из тысячи этих ступ прибило волнами к побережью земли Аки, в Ицу-кусиму, туда, где у самой воды стоит храм великого бога морей.
   Как раз в это время туда пришел паломник-монах, близкий Друг Ясуёри. "Если представится случай, поеду на остров Демонов, узнаю, что с ним!.." -- С такою думой отправился сей монах в па­ломничество по святым местам к западу от столицы и прежде все­го пришел помолиться в храм Ицукусима. Здесь повстречался ему человек, по виду -- мирянин, служка при храме. Монах разгово­рился с ним и, рассуждая о том о сем, спросил:
   - Слыхал я, что будды и бодхисатвы, умерив свое сияние, спускаются к нам, на грешную землю, и творят дивные чудеса... Но -скажите, как случилось, что здешний бог стал повелителем всех Существ, одетых в чешую и живущих в океанских просторах?
   И человек тот ответил:
   -- Здешний бог -- это бодхисатва, принявший облик третьей дочери царя -- повелителя соленых морей, дракона Сагара100; ради спасения всех живых существ пребывает она здесь, снизой­дя к нам из мира Истины!101 -- И он рассказал о многих поистине дивных и благостных деяниях этого божества, с первых дней по­явления в этих краях и вплоть до недавних времен.
   Стройными рядами вознеслись коньки крыш всех восьми строений, образующих храм, как будто созданный чудодействен­ной силой; к тому же стоит храм прямо в море, и луна озаряет его в часы прилива и отлива. Прихлынет море -- огромные храмовые ворота Тории, Птичий Насест, и ограды102, покрытые алой крас­кой, сверкают в лунном сиянии, как драгоценные камни; отхлы­нет море -- белый песок блестит в лунных лучах, словно иней, выпавший летней ночью...
   Монах, преисполнившись благоговения, стал читать священную сутру; меж тем день постепенно померк, взошла луна, наступил час прилива. Вдруг, среди водорослей, колеблемых волнами, заметил он какой-то предмет, очертаниями похожий на ступу. Ни о чем не до­гадываясь, он ее поднял, поднес близко к глазам, стал разглядывать и вдруг прочитал: "...Ты матушке милой открой -- в море Сацума дальнем, на острове я обитаю..." Резьба была глубокой, поэтому вол­ны ее не смыли, и знаки виднелись отчетливо и ясно.
   "О чудо!" -- подумал монах, положил ступу в ящичек, висящий у паломников за спиной, возвратился в столицу и поспешил туда, где, таясь от людей, жила благородная монахиня -- мать Ясуёри и его супруга с детьми. Он показал им ступу. "О, как могло случить­ся, что волны не унесли эту ступу в Китай и приплыла она сюда, чтобы снова терзать нам душу!" -- восклицали они, еще острее ощутив свое горе.
   Слух об этом дошел и до государя Го-Сиракавы. "О жалость! Значит, несчастные еще живы!" -- промолвил он, взглянув на сту­пу, и пролились августейшие слезы... Вскоре показали ступу и кня­зю Сигэмори, а тот показал ее своему отцу, Правителю-иноку.
   Какиномото Хитомаро104 пел о лодке, что исчезает за остро­вом, Ямабэ-но Акахито105 сложил песню о журавлях, улетающих в прибрежные заросли камыша; бог Сумиёси воспел ветхие кровли храма106, бог Мива в песне рассказал о вратах из древа криптоме­рии...107 С тех пор как в древности бог Сусаноо сложил первую песню танка108, многие боги поверяли стихам все богатство сво­их чувств и душевных стремлений. Песня движет людскими сердцами, приводя их в волнение...109 Сам Правитель-инок при виде ступы обронил, говорят, несколько сочувственных слов, -- ведь и у него, как-никак, в груди было сердце, а не камень, не деревяшка!110
  
   16. СУ У111
  
   Сам Правитель-инок преисполнился жалости к Ясуёри, про­читав стихи, вырезанные на деревянной ступе, и все жители сто­лицы, благородные и низкорожденные, старцы и юноши, тверди­ли наизусть эти строки. И впрямь, разве не великое чудо, что одна из тысячи этих ступ -- а ведь были они, наверное, совсем крохот­ного размера! -- достигла столицы, доплыла из мест, таких отда­ленных! Не иначе как тоска Ясуёри оказалась столь чудотворной!
   Давным-давно, когда ханьский государь У-ди пошел войной на варваров сюнну, во главе войска сперва поставили полководца Ли Лина, дав ему под начало триста тысяч всадников. Но силы были неравными, варвары были сильнее, и ханьское войско все полег­ло. Мало того, сам полководец Ли Лин живым попал в плен к предводителю варваров.
   Тогда вновь отрядили против варваров войско в пятьсот тысяч всадников во главе с полководцем Су У. Но и этих воинов оказа­лось недостаточно, варвары вновь одержали победу и захватили более шести тысяч пленных. Они отобрали шестьсот тридцать самых выдающихся воинов, в том числе и Су У, каждому отруби­ли ногу, а затем прогнали их прочь. Некоторые умерли сразу, Другие -- спустя недолгое время. В живых остался один Су У.
   Одноногий калека, он скитался в полях, подбирая плоды деревь­ев, весной собирал съедобные корни болотных трав, осенью -- опавшие колосья в полях и тем кое-как поддерживал жизнь, хруп-кую, как росинка. Дикие гуси, во множестве гнездившиеся на равни­нах, привыкли к нему и перестали его бояться. "А ведь они каждый год улетают на мою родину!" -- с тоской думал Су У; и вот, написав в письме обо всем, что было у него на сердце, он привязал это посла­ние к крылу дикого гуся. "Береги же мое письмо и доставь его импе­ратору!" -- сказал он и с этими словами отпустил птицу в небо.
   Дикие гуси, надежные посланцы, каждую осень непременно Улетают с севера в столицу Ханьского государства. Как-то раз император Чжао-ди"2 гулял в дворцовом парке Шанлинь'Ч Лег­кие облака слегка туманили вечернее небо. Безотчетная грусть охватила душу императора. Вдруг в небе показалась цепочка ди­ких гусей. Один из них внезапно спустился вниз, оторвал клювом привязанное к крылу письмо и уронил послание на землю. При­дворный чиновник поднял бумагу и подал императору. Тот раз­вернул письмо и прочел:
   "Три первых года я скрывался в горах, в пещере, а ныне блуж­даю по бескрайним и бесплодным равнинам. Я стал одноногим калекой. Но даже если тело мое истлеет в этих диких краях, дух мой будет вечно служить моему государю!"
   С тех пор и повелось называть письма весточкой гуся или по­сланием гуся...
   -- Несчастный! -- воскликнул император. -- Узнаю прослав­ленный почерк Су У! Значит, он все еще жив там, в стране варва­ров! -- И на сей раз он выслал против варваров миллионное вой­ско во главе с полководцем Ли Гуаном114. Наконец-то ханьское войско взяло верх, и варвары были разбиты. Услышав о победе своих, Су У, ковыляя, выполз из степи и назвался: "Я тот, кто не­когда был Су У!" Девятнадцать долгих лет провел он в плену, по­терял ногу, но теперь вернулся на родину в паланкине.
   Когда шестнадцатилетний Су У выступал в поход против вар­варов, император пожаловал ему знамя. Удивительным образом Су У сумел спрятать это знамя и хранить при себе в течение всех этих долгих лет. Теперь он достал его и представил пред очи им­ператора. Все -- и государь, и вассалы -- преисполнились глубо­кого восхищения. И так как заслуга Су У перед государством была поистине беспримерной, император пожаловал ему много поме­стий и сверх того должность правителя всех вновь покоренных земель.
   А Ли Лин оставался в стране варваров, ему так и не суждено было вернуться на родину. Он очень тосковал и помышлял толь­ко о возвращении, но царь варваров не отпускал его. А ханьский император не знал об этом и думал, что Ли изменник.
  
   СВИТОК ТРЕТИЙ
  
   1 ПОМИЛОВАНИЕ
  
   В первый день нового 2-го года Дзисё в Обители Веры, во дворце государя Го-Сиракавы, как обычно, был праздник -- при­дворные приносили поздравления. На четвертый день поздра­вить отца прибыл сам император. Все шло раз и навсегда заведен­ным порядком. Но с тех пор, как минувшим летом погиб дайнагон Наритика и многие другие верные слуги Го-Сиракавы, гнев неотступно терзал его душу, управление страной стало в тя­гость. Мрачен был государь. В свой черед Правитель-инок с того самого дня, как Юкицуна донес ему о заговоре придворных, тоже с подозрением относился к государю Го-Сиракаве и хотя делал вид, будто ничего не случилось, в глубине души считал, что госу-Даря надо остерегаться, и все время горько усмехался.
   На седьмые сутки первой луны в небе, на востоке, появилась комета, волоча за собой длинный хвост, похожий на знамя; в во­семнадцатый день засветилась она особенно ярким блеском.
   Меж тем дочь Правителя-инока, государыня Кэнрэймонъин, супруга императора Такакуры -- в то время она имела ранг тюгу1 -- захворала. И при дворе, и в народе -- все печалились о ее недуге. Во всех буддийских храмах читали священные сутры во здравие государыни. Всем храмам, где чтили японских богов, из Ведомства культа разослали гохэй -- священные талисманы. Врачи предла­гали все лекарства, какие только существуют на свете, гадальщи­ки, владеющие тайной законов Инь-Ян, прилагали все старания, изощряясь в своем искусстве. Священнослужители провозглаша­ли молитвы, общеизвестные и самые сокровенные. Вскоре, одна­ко, разнеслась весть, что недуг этот болезнью считать нельзя -- государыня ждет ребенка. Императору исполнилось восемнад­цать лет, государыне -- двадцать два, но до сих пор не было у них ни сына, ни дочери. "Если родится наследник-мальчик, вот будет счастье!" -- заранее ликовали отпрыски дома Тайра, словно этот мальчик уже родился; прочие тоже твердили: "Тайра процветают все больше. Счастье и на сей раз им не изменит -- несомненно, родится мальчик!"
   Когда весть о том, что государыня в тягости, подтвердилась, спешно приказали священникам самых высоких рангов, извест­ным силой своих молитв, служить молебны, взывать к звездам, ко всем буддам и бодхисатвам о рождении наследника-принца. В пер­вый день шестой луны совершили обряд надевания пояса2. Во дво­рец прибыл настоятель храма Добра и Мира, Ниннадзи3, принц крови, преподобный Сюкаку; он читал сутру Фазана4, отводящую всякую беду и болезни. Прибыл также глава вероучения Тэндай, принц крови, преподобный Какукай, чтобы плод во чреве импе­ратрицы, -- если паче чаяния понесла она девочку, -- силою мо­литвы непременно превратился бы в младенца мужеска пола.
   Но по мере того, как луна сменялась луною, здоровье госуда­рыни ухудшалось. Так страдала, наверное, на ложе болезни в Чжа-оянских чертогах5 госпожа Ли из Ханьского царства, та, о кото­рой сказано: "...кинет взгляд, улыбнется, и сразу пленит обаянием родившихся чар"...6 Так грустила, верно, сама Ян-гуйфэй из Танс-кого царства, -- груши свежая ветка в весеннем цвету7, что поник­ла от капель дождя... Но государыня Кэнрэймонъин казалась еще печальнее и слабее. Лотос, сломленный ветром, цветок шафрана, поникший от росы долу... В такое время злые страшные силы тьмы норовят вселиться в тело и в душу болящей8. Но священнос­лужители призывали светлого бога Фудо, силою чар усмиряли злых духов, и те, повинуясь молитвам, вещали устами отрока-яс­новидца9, называя свои имена и звания.
   То были духи живых и мертвых -- дух покойного государя Са-нуки10, сосланного в смутные годы Хогэн в землю Сануки и похо­роненного у кручи Сираминэ; скорбный дух Левого министра Ёринаги11, погибшего в ту же смуту; дух убитого дайнагона Наритики; злобный дух монаха Сайко; живые духи изгнанников, то­мившихся на острове Демонов...
   Тогда повелел Правитель-инок успокоить духов, живых и мер­твых; и тотчас же покойному государю Сануки посмертно при­своили высокий титул императора Сутоку. Покойного Левого министра Ёринагу повысили в звании, посмертно пожаловав ранг Главного министра и звание вельможи первого ранга. Отвез­ти сей указ поручили младшему придворному летописцу Корэмо-то. Могила Ёринаги находилась в краю Ямато, в уезде Сооноками, на кладбище, неподалеку от селения Каваками, на равнине Хання-но. В годы Хогэн могилу раскопали и выбросили останки. С тех пор непогребенные кости так и валялись у дороги. Годы шли, и лишь густые травы шелестели над заброшенной могилой...12 Как же возликовал, должно быть, дух усопшего, когда прибыл импера­торский посланец и прочитал указ, дарующий ему новое звание!
   Да, недаром страшатся люди гнева усопших! Оттого-то в ста­рые времена провозгласили посмертно императором Сюдо ссыль­ного наследника-принца Савару13, а принцессе Игами14, умершей в заточении, посмертно вернули титул императрицы, и все это с единственной целью -- умиротворить гнев усопших. Некогда госу­дарь Рэйдзэй помешался в рассудке, а государь Касан сам отрекся от трона, и все это натворил мстительный дух Мотокаты15, главы Ведомства земель и налогов. А дух покойного Кандзана, священни­ка, служившего при дворе, лишил зрения императора Сандзё...
   Услышав об умиротворении покойных, сайсё, тесть Нарицунэ, сказал князю Сигэмори, племяннику своему:
   -- Каких только молитв не возносят, чтобы государыня выздо­ровела и благополучно разрешилась от бремени... А только сдает­ся мне, -- нет лучшего средства снискать благоволение богов, чем объявить внеочередное помилование. Что ни говори, нет и не будет дела богоугоднее, чем возвращение в столицу ссыльных с острова Демонов!
   Представ пред отцом своим, Правителем-иноком, князь Сигэ­мори сказал:
   -- Князь Норимори молит о зяте своем Нарицунэ -- больно глядеть, как он горюет! Слышал я, -- и молва толкует о том же, -- что порчу на государыню наслал скорбный дух покойного дайна­гона Наритики. Если решили утешить и успокоить дух покойно­го дайнагона, верните же в столицу его старшего сына, еще живо­го! Утолите чужие печали, -- и сбудутся ваши собственные стремления, прислушайтесь к чужим мольбам, -- и ваши собственные молитвы обретут силу: государыня родит сына, и род наш будет процветать все больше и больше!
   И откликнулся Правитель-инок необычно мягко и тихо:
   -- А как же тогда поступить с Сюнканом и Ясуёри?..
   -- Их тоже верните обратно! Великий грех оставить на том острове хотя бы одного человека! -- сказал князь Сигэмори, но Правитель-инок не согласился.
   -- Ясуёри можно простить, а Сюнкана я сам некогда вывел в люди, столько для него сделал! И вот благодарность -- не где-ни­будь, а у себя в Оленьей долине устроил настоящую крепость, со­бирал заговорщиков! Нет, о Сюнкане и слышать не желаю!
   Возвратившись в свою усадьбу, князь Сигэмори сказал дяде:
   -- Успокойтесь, считайте, что Нарицунэ уже прощен! Услышав эти слова, князь Норимори так возрадовался, что,
   сложив руки, готов был чуть ли не молиться на Сигэмори.
   -- Когда Нарицунэ уезжал в дальнюю ссылку, -- сказал он, -- мне все казалось, что в душе он меня упрекает -- отчего я не до-I бился, чтобы его оставили у меня, не вымолил для него прощение. Несчастный! Бывало, посмотрит на меня, а сам чуть не плачет... Как вспомню, так сердце замирает от жалости!
   И ответил ему князь Сигэмори:
   -- Поистине я понимаю вас!.. Ведь дети нам дороже всего на свете! Не тревожьтесь, я еще и еще раз напомню отцу о Нарицу­нэ! -- И с этими словами он удалился во внутренние покои.
   Так решено было возвратить двух ссыльных с острова Демо­нов. Правитель-инок велел снарядить посольство и выдать грамо­ту о помиловании. Посланник уже готов был отправиться в даль­ний путь. Князь Норимори на радостях вместе с ним послал и своего человека. "Не медлить, торопиться и днем и ночью!" -- гла­сил приказ. Но морские пути не подвластны человеческой воле; прошло немало времени в борьбе с волнами и ветром. В конце седьмой луны покинул столицу посланец, но лишь на двадцатый день девятой луны добрался наконец до острова Демонов.
  
   ОТЧАЯНИЕ '
  
   Посланником назначили Мотоясу Тандзаэмона. Сойдя с ко­рабля на сушу, он возгласил: "Где тут ссыльные из столицы -- царедворец Нарицунэ и монах Ясуёри?" Так вопрошал он громким голосом несколько раз. Но Ясуёри и Нарицунэ, как обычно, ушли молиться в свой храм Кумано, и не было их на месте. Оста­вался один лишь Сюнкан. Услышав голос посла, пришел он в смя­тение. Я неотступно думаю о столице, наверное, поэтому мне просто чудится чей-то голос... Уж не демон ли Хадзюн16 смущает мне душу? Нет, не может быть, чтобы то была правда!.." -- так бе­зотчетно твердил он, а сам тем временем в великом смятении, падая, спотыкаясь, бегом подбежал к послу и назвал свое имя: "Я и есть тот самый Сюнкан, сосланный из столицы!" Тогда посол достал из сумки, висевшей у пажа вокруг шеи, грамоту Правите­ля-инока и подал Сюнкану. Тот развернул, взглянул; там стояло:
   "Тяжкую вину, за которую вы наказаны ссылкой, отныне мы вам прощаем. По случаю молебствий во здравие императрицы и дабы благополучно разрешилась она от бремени, объявлено вне­очередное помилование. А посему сосланных на остров Демонов Нарицунэ и Ясуёри надлежит возвратить в столицу". Вот и все, что написано было в грамоте, имени же Сюнкана упомянуто не было "Может быть, на обороте?.." Со всех сторон осмотрел бума­гу, но своего имени не нашел. Снова и снова читал грамоту с пер­вых строк до последних, потом еще раз от конца к началу, но все напрасно: упомянуты были двое, о третьем же не говорилось ни слова...
   Меж тем вернулись Нарицунэ и Ясуёри. Взял грамоту Нарицу­нэ, прочитал, за ним прочел Ясуёри, но все напрасно -- упомяну­ты были двое, о третьем же не говорилось ни слова. Только в страшных снах такое может присниться... И Сюнкан невольно ду­мал: "Уж не сплю ли я? Быть может, мне это снится?.." Увы, то была явь, а не сон! Но слишком невероятной казалась такая явь, и сно­ва чудилось: "Нет, это сон!.." Мало того, обоим его товарищам привезли из столицы много писем, Сюнкану же не прислали ни единой весточки, никто не справлялся, как и что с ним... "Стало быть, никого из моих родных и близких уже не осталось в столи­це!" -- думал он, и при мысли об этом нестерпимой болью сжи­мало сердце.
   "Но ведь мы, все трое, наказаны за одну и ту же провинность, все трое сосланы в одно время и в одно место. Отчего же двоих проща­ют, а третьего -- нет? Может быть, Тайра просто забыли обо мне или, может быть, писец ошибся при переписке? Как же так?" -- горевал он и плакал, припадая к земле, взывая к Небу, но, увы, напрасно.
   -- Горькая участь сия постигла меня по вине отца вашего, по­койного дайнагона Наритики, -- говорил Сюнкан, то хватаясь за рукав Нарицунэ, то ломая в отчаянии руки. -- Стало быть, вы не можете отнестись ко мне безразлично, словно к постороннему человеку. Если уж нет мне прощения и нельзя вам взять меня с собою в столицу, то позвольте хотя бы вместе с вами сесть в эту лодку, доставьте меня хотя бы до острова Кюсю! Пока вы оба жили здесь, само собой получалось, что и до меня долетали хоть какие-то вести из родимого края, словно ласточки по весне, слов­но дикие гуси осенней порой... А теперь как же я их услышу?
   -- Поистине мне понятно, каково у вас на душе... -- отвечал Нарицунэ. -- Вся радость нашего возвращения отравлена вашим горем. Будь моя воля, я взял бы вас в лодку, но посол ни за что не дает своего согласия. Вдобавок, если пройдет слух, что мы поки­нули остров все трое, это может, напротив, повредить вам в даль-1 нейшем. Лучше сначала я возвращусь в столицу, посоветуюсь там с людьми, разузнаю, в каком настроении Правитель-инок, и при­шлю за вами посольство. А до тех пор крепитесь, наберитесь тер­пения и живите, как жили мы здесь до сих пор. Что ни говори, жизнь дороже всего на свете! Пусть на сей раз помилование вас не коснулось, но в конце концов вы обязательно дождетесь про­щения, не сомневайтесь! -- так утешал он Сюнкана, но тот в отча­янии ломал руки и, не стыдясь свидетелей, плакал.
   "Готовьте судно!" -- раздался приказ, и началась предотъезд­ная суматоха. Сюнкан то входил в лодку, то снова выходил из нее на берег. По всему видно было, что он жаждет уехать вместе со всеми. Но, увы, чем можно было помочь? Нарицунэ подарил ему на память свое покрывало, Ясуёри оставил несколько свитков свя­щенной Лотосовой сутры.
   Вот наконец отвязали веревки, столкнули ладью на воду, но Сюн­кан все не отпускал свисавший с кормы канат, вцепившись в него руками. Уже вода доходила ему до пояса, потом до шеи, а он все та­щился за судном. Когда же вода стала покрывать его с головой и ноги уже не касались дна, он обеими руками уцепился за лодку.
   -- Вот как поступаете со мною вы оба! Стало быть, все-таки бросаете меня здесь! Не думал я, что вы оба столь бессердечны! Значит, многолетняя дружба ваша на поверку -- всего лишь при­творство! Возьмите же меня, несмотря на запрет, возьмите, молю вас! Отвезите хотя бы на Кюсю! -- так просил он, не умолкая, но посланник сказал: "Никак невозможно!" -- оторвал его руки от борта лодки и приказал отчалить.
   Сюнкан вышел на сушу, ибо ничего другого не оставалось, упал на землю у самой кромки воды, там, где волны разбивались о берег, и в отчаянии стал колотить оземь ногами, как малый ре­бенок, в исступлении зовущий мать или няньку. Он вопил, надры­вая голос: "Эй, возьмите же меня с собой, слышите! Заберите и меня, говорю вам!" Но лодка уплывала все дальше, и, как поется в песнях, позади шумели лишь белопенные волны...
   Лодка была еще близко, но слезы туманили взор, мешая видеть. Сюнкан бегом взбежал на пригорок и оттуда махал руками, обра­тившись к открытому морю. Поистине сама Саё-химэ из Мацуры17, махавшая шелковым шарфом вслед ладье, отплывавшей в Мима-ну18, сокрушалась не больше, чем горевал Сюнкан в эти минуты...
   Вскоре лодка скрылась из виду, сумерки окутали землю, а Сюн­кан, не возвращаясь под жалкий кров свой, всю ночь так и проле­жал на морском берегу, не чувствуя даже, что волны лижут ему босые ноги и ночная роса насквозь пропитала одежду... И если в тот час он не бросился в море, не утопился, то лишь потому, что в душе все-таки уповал на доброту Нарицунэ и верил: а вдруг тот и в самом деле поможет ему вернуться -- увы, несбыточна надеж­да! Вот когда в полной мере познал он горе близнецов Сори и Со-кури, покинутых мачехой на скалистой вершине, на острове, за­терянном в море, а случилось то в Индии, в древние времена19.
  
   АВГУСТЕЙШИЕ РОДЫ
  
   Меж тем двое ссыльных покинули остров Демонов и прибыли в Касэ, поместье в краю Хидзэн, принадлежавшее сайсё, тестю Нарицунэ. Сайсё прислал туда человека, велев передать: "Зимой бушуют волны и ветер, -- дорога морем опасна; отдохни хоро­шенько в тех краях и возвращайся в столицу с наступлением вес­ны". Так случилось, что Нарицунэ и Ясуёри остались в Касэ до конца года.
   Меж тем в одиннадцатую луну, двенадцатой ночью, в час Тиг-Ра> пронесся слух, что у государыни начались схватки. В Рокуха-РУ сбежались люди; вся столица пришла в волнение. В ожидании августейших родов государыня пребывала в Рокухаре, в отцовс­ких владениях20, в Усадьбе у Пруда21; сам государь-инок Го-Сира-Кава соизволил прибыть туда же. Все придворные и вельможи во главе с канцлером и Главным министром, все, кто считался в этом мире сколько-нибудь влиятельной и знатной особой, кто мечтал 0 Повышении в ранге и о продвижении в чинах, все, занимавшие маломальскую должность на государевой службе, все были здесь, никто не упустил случай!
   В минувшие годы тоже бывало, что в предвидении родов им­ператрицы или принцессы объявляли внеочередное помилова­ние. Так, простили всех осужденных в одиннадцатый день девя­той луны во 2-м году Дайдзи, накануне родов государыни Тайкэнмонъин22. Следуя этому примеру, на сей раз тоже отпусти­ли на волю множество осужденных за тяжкие преступления. Толь­ко Сюнкан не был прощен, и это прискорбно!
   Императрица дала обет -- если роды пройдут благополучно, по­ехать на богомолье в храмы Яхата, Хирано, Охарано. Слова обета почтительно зачитал пред ликом богов преподобный Сэнгэн. Жрецами более двадцати синтоистских храмов, начиная с главной обители великой богини Аматэрасу в Исэ, приказали возносить мо-литвы; более чем в шестнадцати буддийских монастырях, начиная с Тодайдзи и Кофукудзи, приказано было читать сутры, дабы боги и будды ниспослали государыне благополучные роды. Передать это повеление поручили старшим чинам, служившим при дворе импе­ратрицы. Люди, опоясанные мечом, в разноцветных одеждах, несли всевозможные дары храмам -- мечи, ритуальные облачения; непре­рывной вереницей шли они от Восточного павильона через Юж­ный сад и выходили из Главных ворот на западной стороне дворцо­вой ограды. Великолепное зрелище!
   Князь Сигэмори, неизменно сохранявший спокойствие, прибыл в Рокухару намного позже других, в сопровождении длинной вере­ницы карет, вместе со старшим сыном и наследником Корэмори и другими своими сыновьями. Князь привез дары, -- слуги несли их на подносах, похожих на плоские крышки от ларцов, -- сорок раз­ных одежд, семь мечей, украшенных серебром, и двенадцать коней, которых вели под уздцы -- в подражание событиям годов Канко, когда во время родин у императрицы Сётомонъин отец ее, канцлер Митинага, преподнес в дар коней. Князь Сигэмори имел все основа­ния поступить так же, ибо, доводясь государыне старшим братом, считался, кроме того, ее приемным отцом. Дайнагон Куницуна тоже преподнес двух коней, но люди говорили: "От сердца ли этот дар? Или у дайнагона так много добра, что и девать некуда? Кроме того, более семидесяти божьих коней23 пожертвовали во многие храмы, начиная со святилища богини Аматэрасу в Исэ и вплоть до храма Ицукусима, что в краю Аки. Из императорского дворца тоже посла­ли в храмы несколько десятков коней из дворцовых конюшен, ра­зукрашенных гохэй -- священными талисманами.
   Настоятель храма Добра и Мира, Ниннадзи, принц крови, пре­подобный Сюкаку читал сутру Фазана; глава секты Тэндай, принц крови, преподобный Какукай возносил молитвы Семи Буддам во главе с Якуси. Настоятель монастыря Трех Источников, Миидэра, принц крови, преподобный Энкэй молился защитнику веры, богу Конго-додзи. Кроме того, возносили молитвы Пяти Буддам, от­вращающим напасти, бодхисатве Каннон во всех ее шести ипос­тасях24, ритуальные молитвы светлому богу Фудо, служили молеб­ны бодхисатве Мондзю, оберегающему от зла, и бодхисатве Фугэн25, продлевающему жизнь смертных. Дым очистительных костров26 застилал все покои, от звона колокольчиков содрога­лись облака в небе, от голосов, распевавших молитвы, в благого­вейном ужасе поднимались волосы дыбом; казалось, никакой злой дух, никакая нечистая сила не посмеет сюда проникнуть! В довершение всего, некоему монаху, обитавшему в слободке ваяте­лей, поручили изготовить статую целителя Якуси и еще пяти бод-хисатв одного роста с императрицей.
   Но, несмотря на столь ревностные молитвы, государыня толь­ко мучилась схватками и никак не могла разродиться. Правитель-инок и супруга его Ниидоно, прижимая руки к груди, пребывали в великой тревоге. "Отчего это? Почему?" -- повторяли они и на все вопросы, с которыми обращались к ним люди, отвечали: "По­ступайте как знаете, только бы все обошлось благополучно!"
   -- На поле боя я бы ни за что так не струсил! -- говорил впос­ледствии Правитель-инок.
   Все это время монахи-заклинатели самых высоких рангов -- Бокаку, Сёун и Сюнгё, Годзэн и Дзицудзэн, неустанно перебирая четки, усердно молились перед изображениями будд и бодхисатв, покровителей своих храмов; так рьяно взывали они к своим бо­гам, что, казалось, уж теперь-то на роженицу непременно сни­зойдет благодать. Но самой действенной оказалась молитва государя-инока Го-Сиракавы: как раз в эти дни он постился, совершая обряд очищения перед тем, как отправиться на богомолье в храм Новый Кумано27. И вот теперь, усевшись возле парчовой завесы, за которой лежала императрица, он начал громко читать сутру-да-рани28 Тысячерукой Каннон. В то же мгновенье внезапно все из­менилось; отрок-ясновидец, бесновавшийся так неистово, что пришлось наложить на него веревки, вдруг перестал биться и за­мер. Государь-инок говорил:
   -- Никакой злобный дух, кто б он ни был, да не смеет приблизиться к государыне, ибо здесь на страже я, старый монах!
   Все злобные духи, ныне о себе объявившие, принадлежат людям, некогда осыпанным милостями двора; пусть нет у них сердца и совести, чтобы воздать добром за наши благодеяния, но поме­шать благополучному рождению младенца они бессильны! Да сгинут, да расточатся все злые силы! Когда женщине трудно раз­решиться от бремени и непереносимы ее мучения, вознесите мо­литву, и рассеются чары демонов и злых духов, и дитя родится легко и спокойно! Так от всего сердца молился государь-инок, усердно перебирая хрустальные четки, и роды сразу завершились благополучно; больше того -- новорожденный младенец оказал­ся мужеска пола!
   Князь Сигэхира быстрым шагом вышел из покоев императри­цы во двор.
   -- Августейшие роды свершились благополучно, родился принц! -- громко возгласил он, и тогда государь-инок и все вель­можи, придворные и сановники, начиная с его светлости канцле­ра, все жрецы и монахи со своими многочисленными помощни­ками, глава Ведомства астрологии и гаданий, глава придворной Лекарской палаты разом закричали от радости, да так, что возглас их громом прокатился далеко за ворота и не умолкал долгое вре­мя. А правитель-инок от чрезмерной радости заплакал в голос. Слезами радости зовутся такие слезы!
   Князь Сигэмори приблизился к государыне и положил к изго­ловью новорожденного принца девяносто девять золотых монет.
   -- Небо да будет тебе отцом, Земля -- матерью! -- сказал он. -- Живи долго, как мудрец Дунфан Шо29, а в сердце к тебе да снизой­дет великая богиня Аматэрасу!
   Затем он взял лук из тутового дерева, вложил стрелу с нако­нечником из чернобыльника и пустил стрелы на все стороны света30.
  
   ВЕЛЬМОЖИ В СБОРЕ
  
   Кормилицей заранее назначили супругу князя Мунэмори, дру­гого брата государыни, но в минувшую седьмую луну она сконча­лась родами, и потому воспитание младенца поручили супруге князя Токитады, родного дяди императрицы. Впоследствии ее назвали Соцуноскэ -- Главная Госпожа.
   Спустя некоторое время государь-отец приказал подать каре­ту и возвратился к себе, во дворец Обитель Веры, Ходзюдзи. Правитель-инок на радостях преподнес ему тысячу рё31 золотого пес­ка и две тысячи рё хлопчатой ваты. Но люди потихоньку шепта­лись между собой: "Не следовало бы так делать!"
   Много странного случилось при рождении этого принца. Во-первых, необычно было, что заклинания произносил сам госу­дарь-инок Го-Сиракава. Во-вторых, издавна повелось, что при рождении младенца в императорском доме с дворцовой крыши, с самого верхнего конька, сбрасывают на землю глиняную миску для риса, при рождении принца -- по южному, а при рождении принцессы -- по северному скату. Но на этот раз миску по ошиб­ке сбросили по северному скату32. Поднялся шум, переполох, раз­дались крики: "Ой-ой, ошибка!" -- миску подняли и сбросили снова, на сей раз уже так, как надо, однако люди говорили, что не к добру такая оплошность. Удивительным показалось смятение Правителя-инока, а вот поведением князя Сигэмори все восхища­лись. Всеобщее сожаление вызвало отсутствие князя Мунэмори -- разлученный смертью с горячо любимой супругой, он заперся в своих покоях, разом сложив с себя оба звания -- дайнагона и во­еначальника дворцовой стражи. А ведь как прекрасно было бы, если бы ко двору явились одновременно оба старших брата им­ператрицы!
   Когда августейшие роды закончились, призвали семерых жре­цов Инь-Ян, дабы сотворили они тысячекратное заклинание Ве­ликого Очищения33. Среди них был старец по имени Токихару, человек бедный, не имевший ни слуг, ни свиты, занимавший скромную должность в Ведомстве двора, где был надзирателем за уборкой. А меж тем народу собралось очень много, люди тесни­лись на подворье, как молодая поросль бамбука, как густо про­росшие злаки риса, как стебли конопли, как тростник на болоте. "Пропустите должностное лицо". У меня дело!" -- расталкивал Токихару толпу, с трудом продвигаясь вперед, но в это время кто-то наступил ему на ногу, и у него свалился башмак с правой ноги. Когда же он на мгновение остановился, чтобы поправить обувь, в давке с него даже сшибли парадную шапку. Почтенный старец в Церемониальной одежде в столь торжественных обстоятель­ствах предстал перед царедворцами без головного убора, с не­покрытой головой! Увидев его, молодые придворные, не в силах сдержаться, невольно покатились со смеха.
   А. ведь известно, что жрецы Инь-Ян строго соблюдают все ри­туалы, даже походка у них особая, и вдруг такое странное проис­шествие! В то время ему не придали значения, но потом не раз
   вспоминали. И в самом деле, было над чем призадуматься, неволь­но сопоставляя в уме цепь дурных предзнаменований!
  
   ВОЗДВИЖЕНИЕ ПАГОДЫ
  
   Теперь, когда подтвердилась сила молитв, объявили награды храмам, в которых совершалось богослужение. Настоятелю хра­ма Добра и Мира, Ниннадзи, в Омуро, преподобному Сюкаку, принцу крови, было обещано заново отстроить Восточный храм, Тодзи, и сверх того даровано право отправлять три службы -- се­мидневное молебствие34 об охране страны и об урожае, молебен богу Дайгэнсую35 о спокойствии в государстве и обряд Окропле­ния главы36. Кроме того, ученику его, преподобному Какусэю, был дарован очередной духовный сан. Глава вероучения Тэндай, пре­подобный Какукай, просил пожаловать ему второй придворный ранг, дающий право въезжать и выезжать из дворца, не выходя из кареты. Однако преподобный Сюкаку, глава вероучения Сингон, воспротивился этому, и в конце концов решено было ограничит пожалованием ученику Какукая, преподобному Энре, очередного духовного звания. Были и другие награды, да так много, что все и не перечесть.
   Несколько дней спустя государыня вернулась из Рокухары во дворец. С тех самых пор, как дочь стала императрицей, Прави­тель-инок и его супруга только и мечтали: "Ах, если бы у нее ро­дился сын! Он станет императором, и нас будут почитать, как деда и бабку государя с материнской стороны!" И вот, решив молить об этом богиню, обитающую в храме Ицукусима, что в краю Аки, которой они издавна поклонялись, стали они каждый месяц ез­дить туда на богомолье, -- и в скором времени государыня понес­ла, и младенец, как они того и просили, родился мужеска пола.
   Если же спросить, отчего Тайра стали почитать богиню в Ицу-кусиме, то ответ гласит:
   В царствование императора Тобы, когда князь Киёмори был еще всего лишь правителем земли Аки, решил он своим иждиве­нием заново отстроить Великую пагоду в монастыре на священ­ной вершине Коя: под присмотром его помощника Ёрикаты ра­боты длились шесть лет. Когда постройка была закончена, Киёмори сам поднялся на святую вершину Коя и молился перед Великой пагодой. Затем он прошел во Внутренний храм, где покоится прах великого учителя Кобо, и тут, явившись неизвестно откуда, внезапно вышел к нему престарелый священник; брови его, казалось, осыпал иней, волны морщин избороздили чело. Опираясь на посох с раздвоенной рукоятью из оленьего рога, обратился он к Киёмори:
   -- С древних времен и поныне на этой горе исповедуют вероу­чение Сингон, и слава его не меркнет. Во всей нашей стране нет второй такой священной вершины! Великая пагода наконец от­строена заново. В Ицукусиме, что в краю Аки, и в Кэи, в краю Этид-зэн, тоже имеются храмы, где явил себя дух великого бодхисатвы Дайнити, но в Кэи храм процветает, а в Ицукусиме так захирел, что, можно сказать, и вовсе не существует. Внемли же моим словам, восстанови этот храм! Отстрой его заново, и никто не сравнится с тобой в стремительном продвижении в чинах и званиях! -- С эти­ми словами старик удалился, а оттуда, где он стоял мгновение на­зад, повеяло дивным благоуханием. Киёмори послал вслед за ним человека, тот долго следил за старцем, но примерно через три те старик внезапно исчез, как будто растаял в воздухе.
   "Нет, то не простой смертный! То был сам великий учитель Кобо!" -- с благоговением подумал князь Киёмори, и, дабы оста­вить память о себе в бренном мире, решил украсить Главный храм монастыря Коя мандалой. Западную мандалу поручили ри­совать Дзёмё, художнику из монахов. "Восточную мандалу нари­сую я сам!" -- распорядился Киёмори и написал ее собственно­ручно. При этом -- отчего и зачем, кто знает? -- драгоценный венчик вокруг головы будды Амиды, восседающего в чаше крас­ного лотоса, он написал кровью, взятой из собственной головы. Возвратившись в столицу, он поведал государю Го-Сиракаве о чудесном явлении старца, и государь чрезвычайно умилился, внимая его рассказу. И снова продлили Киёмори срок управле­ния краем Аки, и он смог заново отстроить также и храм в Ицу­кусиме. Он перестроил большие ворота Птичий Насест, Тории, заново воздвиг все храмовые строения и обнес их галереей дли­ной в сто восемьдесят кэн. Когда работы были закончены, Киё­мори приехал на моление в Ицукусиму и молился там всю ночь напролет; когда же он задремал, во сне предстал перед ним юно­ша-небожитель и возгласил: "Я -- посланец великой богини Ицукусимы. Возьми это оружие! С его помощью ты утвердишь в стране мир, будешь охранять ее пределы и защищать импера­торский дом!" С этими словами он подал Киёмори короткую, ук­рашенную серебром алебарду. Когда же Киёмори проснулся, то увидел, что у его изголовья и в самом деле стоит прислоненная к стене алебарда.
   И было тогда предсказание -- оракул великой богини возвес­тил: "Помни мое повеление, переданное устами старца на горе Коя! Знай же, если будешь творить дела неправедные, не будет счастья твоим потомкам!"
   Поистине святое знамение!
  
   6 РАЙГО
  
   В царствование императора Сиракавы супругой его стала Ясу-ко, дочь канцлера Мородзанэ; звали ее государыня Кэнси -- Дочь Мудреца, и государь души в ней не чаял. Желая, чтобы наследник престола был рожден именно этой его супругой, он призвал из обители Миидэра, Трех Источников, монаха Райго, о котором молва твердила, что молитвы его обладают чудесной силой, и повелел:
   -- Помолись, чтобы государыня родила сына, и если молитва твоя исполнится, проси в награду что хочешь!
   -- Это нетрудное поручение, -- ответил монах, возвратился в обитель Миидэра и сто дней кряду молил ревностно и усердно. И в самом деле, не прошло и ста дней, как государыня понесла, и в положенный срок, на шестнадцатый день одиннадцатой луны 1-го года Дзёхо, благополучно родила сына. Государь обрадовался нео­бычайно, призвал Райго и спросил:
   -- Ну, каково же твое желание?
   -- Пусть в монастыре Миидэра воздвигнут алтарь новообра­щенных, вступающих в лоно святого учения Будды! -- ответил тот.
   -- Весьма неожиданное желание! -- воскликнул государь.-- А я-то думал, ты попросишь пожаловать тебе высокий духовный сан или что-нибудь в этом роде... Я просил о рождении принца, дабы передать ему трон единственно для того, чтобы в стране воцарился покой и мир. Если же ныне я исполню твою просьбу, обидятся монахи Святой горы и в мире снова возникнет смута. Между вашими монастырями начнется распря, и вероучение Тэн-дай придет в упадок! -- И государь отказал монаху.
   Разгневанный Райго возвратился в обитель Миидэра и решил уморить себя голодом. Пораженный эти известием, государь призвал Масафусу Оэ -- в то времена правителя земли Мимисака -- и сказал:
   -- Я слыхал, что Райго -- твой духовный наставник, стало быть, вас связывают тесные узы. Ступай к нему и постарайся как-нибудь его успокоить!
   Повинуясь высочайшему приказанию, правитель земли Мими­сака отправился в келью Райго и передал все, что повелел госу­дарь. Райго, запершись в самой заброшенной, прокопченной ку­рениями часовне монастыря, отвечал ему, не выходя из часовни, и голос его был страшен:
   -- Негоже государю бросать слова на ветер! Недаром сказано: "Слово государя подобно поту -- однажды пролившись, вспять течь не может!"37 Раз он не хочет выполнить столь малую просьбу, я заберу принца обратно. Ведь не кто иной, как я, этого принца вымолил; теперь же с ним отправлюсь к демонам преисподней! -- И, возгласив эти слова, он так и не вышел к посланцу.
   Правитель земли Мимисака вернулся во дворец и доложил все, как было. Райго вскоре умер голодной смертью. Государь кручи­нился, пребывая в тревоге и страхе. Спустя недолгое время принц заболел, и, несмотря на всевозможные молебны, ясно было, что молитвы не помогают. Многие видели во сне, что у изголовья принца стоит седовласый старец-монах, опираясь на посох, уве­шанный железными кольцами; другим наяву чудился этот при­зрак. Словами не описать, как страшно то было!
   Меж тем в шестой день восьмой луны 1-го года Дзёряку принц скончался четырех лет от роду. Звали его принц Ацуфуми. Госу­дарь горевал безмерно. Он призвал со Святой горы преподобно­го Ресина, известного силой своих молитв, в те годы -- настояте­ля храма Энъюбо, и спросил как теперь быть?
   -- Просьбы о рождении наследника, -- отвечал Рёсин, -- все­гда исполнялись силой молитв, вознесенных не где-нибудь, а только у нас, на Святой горе Хиэй. Вот и у императора Рэйдзэя некогда родился наследный принц, потому что о том молился преподобный Дзиэ, а просил его возносить те молитвы родной Дед, Правый министр Мороскэ, отец государыни... Это нетрудно исполнить!
   С этими словами он возвратился на гору Хиэй, сто дней кряду усердно молился великому богу, покровителю Святой горы, и не прошло и ста дней, как государыня вновь понесла, и на девятый День седьмой луны 2-го года Сёряку благополучно родила сына. Это и был будущий государь Хорикава.
   Вот как ужасно было проклятие разгневанных духов даже в ста­родавние времена! И ныне так же -- казалось бы, уж на что благопо­лучно и счастливо завершились роды у государыни, уж на что вели­кодушное помилование объявили в ту пору, однако Сюнкан, один из всех, так и не получил прощения, и это весьма прискорбно!
   В том же году, в восьмой день двенадцатой луны, новорожден­ного принца провозгласили наследником престола. Воспитате­лем назначили князя Сигэмори, а старшим в свите -- князя Ёри-мори, владельца Усадьбы у Пруда.
  
   ВОЗВРАЩЕНИЕ НАРИЦУНЭ В СТОЛИЦУ
  
   Наступил новый, 3-й год Дзисё. В конце первой луны Нарицу-нэ, торопясь поскорее прибыть в столицу, покину Касэ, имение своего тестя в краю Хидзэн. Но сильный холод еще держался, море все еще бушевало; пробираясь вдоль побережья от бухты к бухте, от островка к островку, лишь к середине второй луны дос­тиг он острова Кодзима. Здесь отыскал Нарицунэ хижину, где жил ссыльный его отец, и увидел на бамбуковых столбах, на старых бумажных перегородках след кисти, оставленный дайнагоном.
   -- Письмена -- вот лучшая память о человеке! Если б не эти строчки, кто поведал бы нам обо всем, что здесь было? -- Вдвоем с Ясуёри читали они надписи, сделанные рукой дайнагона, и пла­кали; плакали и снова читали...
   "В двадцатый день седьмой луны 3-го года эры Ангэн принял постриг..." "В двадцать шестой день той же луны прибыл Нобуто-си..." -- увидели они среди других и эту надпись. Так узнали они, что Нобутоси навестил дайнагона. Рядом на стенке виднелась другая надпись: "Три великих божества -- бодхисатвы Амида, Кан-нон, Сэйси~ -- встретят истинно верующего на пороге райских чертогов! Верую без сомнения и колебания в воскресение к но­вой жизни в обители вечного блаженства!"
   "Значит, несмотря на все муки, отец все-таки уповал на вечную жизнь в раю!" -- подумал Нарицунэ, прочитав эту надпись, и эта мысль облегчила его печаль.
   Посетили они и могилу дайнагона, посреди небольшой со­сновой рощи увидели не то чтобы настоящее надгробие, а просто небольшой холмик. Подойдя к нему и молитвенно сложив руки,
   Нарицунэ со слезами на глазах сказал так, словно говорил с жи­вым человеком:
   -- Отец смутные вести о вашей кончине дошли до меня еще в то время, когда я находился на острове, в ссылке. Но я не мог сразу же поспешить к вам, ибо был не волен в своих поступках. Конеч­но, я радуюсь, что, несмотря на два года ссылки, сохранил жизнь, недолговечную, как росинка, но на что мне жизнь, если вас нет на свете? Ныне я возвращаюсь в столицу, но что толку, если вас там не будет? До сих пор меня подгоняла надежда на встречу с вами, те­перь же больше некуда торопиться! -- так горевал он и плакал.
   Будь дайнагон жив, наверное, он сказал бы в ответ: "Здрав­ствуй, сын! Ну, как ты, здоров ли?" Но, увы, безжалостна смерть! Человек уходит туда, где нет ни света, ни мрака! Никто не отклик­нется из покрытой мхами могилы, только ветер неумолчно шеле­стит в соснах...
   Эту ночь они провели возле могилы вдвоем с Ясуёри, ходили вокруг, читая молитвы; а когда рассвело, заново насыпали холм, обнесли оградой, рядом соорудили хижину и в течение семи дней и семи ночей молились и переписывали священную сутру. Когда же исполнился положенный срок молитв, они выдолбили большую ступу и написали на ней "Благородный дух почившего здесь да покинет сей бренный мир, где на смену жизни неизбеж­но приходит смерть! Да обретет он вечное просветление!" -- обо­значили луну, день, а внизу поставили подпись: "Преданный сын Нарицунэ". При виде сего даже темные землепашцы и дровосеки, обитавшие в этом глухом горном селении, все как один пролили умиленные слезы, говоря: "Нет сокровища дороже родного сына!" Да, сколько бы лун, сколько бы лет ни прошло, никогда не угас­нет память об отце-благодетеле, лелеявшем сына с детства. Как ви­дение, как сон вспоминается теперь всякая ласка... И слезы по умер­шему отцу все продолжали литься, и не было сил сдержать их. Будды и бодхисатвы всех трех миров, всех десяти направлений39 с состраданием взирали на доброе сердце Нарицунэ, а уж как возра­довался, верно, дух его отца дайнагона в потустороннем мире!
   -- Хотел бы я остаться здесь и молиться, дабы обрели силу мои молитвы, но там, в столице, тоже, наверное, ждут меня! Я еще вер­нусь сюда! -- И, попрощавшись с отцом, Нарицунэ в слезах поки­нул могилу. А глубоко под землей, под покровом травы и листьев Дух умершего тоже, наверное, скорбел о разлуке с сыном.
   Шел шестнадцатый день третьей луны, и солнце уже клони­лось к закату, когда Нарицунэ прибыл в Тобу. Здесь находилась усадьба Сухама, имение покойного дайнагона. Годы прошли с тех пор, как обитатели внезапно покинули усадьбу. Ограда еще дер­жалась, но черепичные навесы упали; ворота еще стояли, но створки исчезли. Войдя во двор, увидали Нарицунэ и Ясуёри, что давно не ступала здесь нога человека, все вокруг заросло густым мхом. Над Осенней горкой, устроенной посреди пруда, морща водную гладь, веял весенний ветер, и тихо плавали взад-вперед бесприютные уточки-неразлучницы4 и белые чайки. "Покойный отец так любил этот вид!" -- подумал Нарицунэ, и из глаз его сно­ва хлынули слезы. Дом сохранился, узорные решетки прогнили, ставни и раздвижные двери бесследно исчезли.
   -- Здесь он сидел, бывало...
   -- В эти двери, бывало, входил...
   -- Это дерево посадил своими руками...
   Так говорил Нарицунэ, и в каждом слове его звучали любовь и неутешная скорбь.
   Стояла середина третьей луны, еще не отцвела сакура; персик и слива, словно встречая приход весны, обильно покрылись цветами разнообразных оттенков. Прежнего хозяина давно уже нет на све­те, но цветы цветут, как всегда, помня о наступлении весны...
   Персик и слива
   безмолвно вокруг цветут.
   Пышно цветенье --
   к исходу близка весна.
   Белая дымка --
   следы замела она,
   И не узнать,
   кто жил некогда тут...42
   Когда бы цветам,
   что раскрылись в родимом селенье,
   дар речи людской, --
   как много я мог бы проведать
   у них о годах ушедших!..4> --
  
   вспомнил Нарицунэ старинные китайские и японские стихи, и монах Ясуёри, тоже взволнованный до глубины души, невольно смахнул слезу. Они решили повременить с отъездом до вечера, но остались далеко за полночь, -- так жаль было покидать это место. Чем больше сгущалась ночная тьма, тем ярче озарял все кругом лунный свет, проникая сквозь щели обветшавшей кровли терра­сы, как всегда в разрушенном, опустевшем жилище. И вот уже зас­ветилась в лучах утренней зари гора Цзилуншань44, а они все еще медлили уходить... Но всему приходит конец. "Ведь нас ждут в сто­лице, навстречу высланы кареты, оставлять их томиться ожида­нием тоже жестоко!" -- подумал Нарицунэ; и, с грустью покинув усадьбу Сухама, направились они в столицу, и радуясь, и печалясь.
   Монаха Ясуёри тоже встречала карета, но он не сел в нее, а до­ехал в одной карете с Нарицунэ до Седьмой дороги; там их пути расходились, и долгим было прощание -- так не хотелось им рас­ставаться.
   Разлука всегда печальна, кто бы ни расставался -- люди, всего полдня гулявшие вместе под цветущею сакурой, или друзья, вдво­ем скоротавшие ночь, любуясь луною, или случайные спутники, вместе укрывшиеся под сенью одного дерева в ожидании, пока прошумит легкий весенний дождик. Что же говорить о Нарицунэ и Ясуёри! Они вместе страдали, влача тяжкую жизнь изгнанников на острове Демонов, вместе изведали тяготы трудного плавания по волнам: одна участь судила им обоим одинаковый приговор. Их связали прочные узы, уходящие в далекое прошлое; нерастор­жимую силу этих уз ощутили они теперь в полной мере!
   Нарицунэ прибыл в усадьбу тестя, князя Норимори Тайра. Мать Нарицунэ жила в селении Васиноо, близ горы Хигасияма, но в ожидании сына еще накануне прибыла вусадьбу князя. Уви­дев входящего во двор Нарицунэ, она только и смогла, что вос­кликнуть: "Я дожила! Слава богам!"45-- и, закрыв лицо покрыва­лом, упала ничком, обливаясь слезами.
   Служанки и самураи, все, кто был в усадьбе, окружили Нарицунэ, плача от радости. А уж радость его супруги и кормилицы Рокудзё и вовсе нетрудно представить! Волосы Рокудзё, некогда черные, от неизбывного горя совсем поседели, а супруга, некогда прекрасная, как цветок, за эти годы так исхудала и осунулась, что почти невоз­можно было ее узнать. Младенец, с которым Нарицунэ расстался, когда тому было три года, так вырос, что в пору было уже завязывать ему волосы в узел. А рядом с ним стоял трехлетний мальчик. "Кто это?" -- спросил Нарицунэ, и кормилица Рокудзё, только и вымол­вив: "Это... это..." -- прижала рукав к лицу, заливаясь слезами.
   И вспомнил Нарицунэ, как, уезжая в ссылку, оставил жену в тягости, едва живую... "Стало быть, все обошлось, ребенок благо­получно вырос!" -- подумал он, и печаль охватила его при воспо­минании о той тяжелой поре.
   Нарицунэ стал по-прежнему служить при дворе государя-ино­ка и вскоре получил новое высокое звание.
   У монаха Ясуёри близ Восточной горы Хигасияма было поме­стье Сориндзи; там он и поселился, и заветные свои думы прежде всего поверил песне:
   Мохом сплошь заросли под нависшими стрехами щели в старом доме моем -- много ярче в мечтах казался лунный свет, озаряющий ложе...
   Так вел он уединенную жизнь в своей усадьбе, вспоминая го­рести прошлого; передают, что он написал сочинение под назва­нием "Собрание сокровищ"46.
  
   АРИО
  
   Итак, двое из троих ссыльных, томившихся на острове Демо­нов, вернулись в столицу, только Сюнкан остался один сторожить постылый остров, -- прискорбная, горестная судьба!
   У него был юноша-паж, которого он жалел и воспитывал с дет­ства. Звали его Арио. Услышав, что ссыльные с острова Демонов сегодня прибывают в столицу, отправился Арио встречать их да­леко, в селение Тоба; смотрел во все глаза, но своего господина так и не увидал. "Отчего это?" -- спросил он, и ему отвечали: "Слишком велико его преступление, потому и не вышло ему про­щения!" Трудно описать, что почувствовал Арио, услышав эти сло­ва. С той поры он все время бродил в окрестностях Рокухары, разузнавал и расспрашивал, но так и не смог узнать, когда же по­милуют его господина. Тогда пошел он туда, где, таясь от людей, жила дочь Сюнкана, и сказал: "Господин, батюшка ваш, и на сей раз оставлен без милости, в столицу не возвратился. Я решил во что бы то ни стало поехать на остров Демонов, чтобы своими гла­зами увидеть, что с ним. Напишите послание, я отвезу его вашему отцу!" И юная госпожа, плача, написала письмо.
   Арио распрощался и, ни слова не сказав отцу с матерью (ибо опасался он, что не дадут они позволения), поспешно пустился в путь. Корабли, отплывающие в Китай, уходят не ранее четвертой или пятой луны, но Арио не стал дожидаться, уже в конце третьей луны покинул столицу и, проделав долгий, трудный путь морем, добрался наконец до побережья Сацумы, что на острове Кюсю. В гавани, откуда отплывали корабли на остров Демонов, люди отнес­лись к нему недоверчиво, заподозрили в чем-то дурном, да самого же и обобрали до нитки. Но он нисколько о том не сокрушался, тревожился лишь, как бы не пропало письмо юной госпожи, и по­тому спрятал его в пучке волос, собранных на макушке.
   Наконец на купеческом судне переправился он на остров Де­монов. Глядит и видит: все здесь еще ужаснее, чем в тех слухах, кои смутно доходили до него в столице. Полей нет, ни заливных, ни сухих; нет ни деревень, ни селений. Изредка встречаются люди, но речи их непонятны. "Может быть, кто-нибудь из этих странных существ все же знает местопребывание моего господи­на?.." -- подумал он и окликнул одного из них:
   -- Эй, постой-ка!
   -- Чего тебе? -- отвечал тот.
   Не знаешь ли, что сталось с преподобным управителем храма Торжества Веры, Хоссёдзи, сосланным сюда из столицы? -- спро­сил Арио.
   Кто знает, может быть, тот и ответил бы Арио, понимай он та­кие слова, как "управитель" и "храм Хоссёдзи", но так как не имел о них ни малейшего представления, то лишь покачал головой и промолвил: "Не знаю!" Но другой человек, случившийся здесь, понял, о чем спрашивал Арио, и ответил:
   -- Верно, верно!.. Здесь жили такие люди -- их было трое, но двоим разрешили вернуться. А третьего они не взяли с собой, он все бродил по острову, а куда теперь подевался -- не знаем!
   Тогда решил Арио искать своего господина в горах. Он взби­рался на отвесные скалы, опускался в долины; белые облака клу­бились за ним по пятам, мешая разглядеть тропу под ногами; гор­ные испарения прерывали сон на ночлеге. Но ни следа, ни хотя бы тени Сюнкана не было видно.
   Не найдя господина в горах, стал Арио искать его на морском берегу, но некого было расспросить о Сюнкане, кроме чаек, усе­явших прибрежный песок следами птичьи лапок, да куликов, ще­бетавших на белых песчаных отмелях в море...
   Однажды утром на каменистом берегу появилось, шатаясь и с трудом передвигая ноги, какое-то существо, похожее на отощав­шего кузнечика-богомола. Когда-то, видно, голова у него была обрита, потому что волосы беспорядочно отросли и стояли тор­чком, вперемешку с сухими водорослями, так что казалось, будто
   на голове у него шапка, сшитая из колючек. Весь он был кожа да кости, покрытые обрывками какой-то непонятно из чего сшитой одежды, а в руках он сжимал пучок съедобных водорослей арамэ и выпрошенную у рыбаков рыбу. Шел он еле-еле волоча ноги. Много нищих встречал Арио в столице, но такого жалкого видеть еще ни разу не приходилось. "В священных сутрах сказано, что демоны Асюра47 обитают у моря... -- подумал Арио. -- А Будда учит, что Три Сферы Зла и Четыре Пути Греха находятся вблизи глухих гор. Уж не забрался ли я в одну из этих сфер -- в царство гаки, Голодных Демонов..." 49
   Меж тем человек тот и Арио постепенно приближались друг к другу. "Кто знает, вдруг этому созданию известно что-нибудь о моем господине..." -- подумал Арио и окликнул его:
   -- Эй, послушай!
   -- Чего тебе? -- отвечал тот, и Арио продолжал:
   -- Не знаешь ли, где искать сосланного на этот остров управи­теля храма Хоссёдзи?
   Арио забыл, как выглядит господин, но мог ли Сюнкан не уз­нать своего пажа?!
   -- Я и есть этот Сюнкан... -- вымолвил он и, не договорив, вы­ронил свою ношу и свалился на землю. Так узнал Арио, что ста­лось с его господином.
   Сюнкан тут же лишился чувств; приподняв его и положив к себе на колени, Арио, обливаясь слезами, говорил:
   -- Это я, Арио, господин мой! Неужели напрасно прибыл я сюда, несмотря на все трудности морского пути? Неужели лишь затем я приехал, чтобы сразу испытать новое горе? -- так повто­рял он, плача, и через некоторое время Сюнкан очнулся. Опер­шись на Арио, поднялся он на ноги и промолвил:
   -- Поистине прекрасен душевный порыв, приведший тебя в эту даль! И днем и ночью тоскую я о столице; во сне и наяву ме­рещатся мне милые сердцу жена и дети!.. А с тех пор как я так ис­худал и ослаб, я уже плохо отличаю сон от яви. Вот и сейчас: не сон ли твое появление? Ах, если это сон, как мучительно будет для меня пробуждение!
   -- Нет, это не сон, это правда! -- отвечал Арио. -- А вот то, что вы, в таком состоянии, еще живы, -- это и вправду чудо!
   -- Ты прав! -- сказал Сюнкан. -- Подумай, что пережил я с тех пор, как год назад Нарицунэ и Ясуёри бросили меня здесь одно­го, какое отчаяние меня тогда охватило! Я хотел утопиться, но ве­роломный Нарицунэ, всячески меня утешая, говорил: "Жди вес-
   тей из столицы!" И я, неразумный, поверив его обещаниям, все надеялся -- что, если и в самом деле?.. -- и старался выжить в на­дежде на его помощь. Но ведь на острове этом нет совсем ниче­го, что годилось бы в пищу! Пока я был в силах, я поднимался в горы, добывал серу и менял ее на еду у купцов, приезжающих с Кюсю. Но с каждым днем я слабел, и сейчас ходить в горы мне уже не под силу. В ясную, как сегодня, погоду я прихожу на берег и преклоняю колени перед теми, кто тянет сети, кто забрасывает удочки в море, и они дают мне из милости рыбу; а вечерами, пос­ле отлива, собираю ракушки или водоросли арамэ -- вот и вся моя пища. Так сохранил я жизнь, недолговечную, как росинки, что блестят на мхах, одевших прибрежные камни. Иначе я не вы­жил бы в этом ужасном краю! Мне не терпится тут же, на месте расспросить тебя обо всем, но лучше пойдем ко мне в дом!
   И, услышав эти слова, Арио с удивлением подумал: "Он в таком жалком виде, а говорит, что имеет дом!"
   Он пошел за Сюнканом и увидел под сенью нескольких сосен хижину -- столбами служили бамбуковые стволы, выброшенные на берег волнами, стропила и балки заменял связанный пучками камыш, и все кругом -- и пол, и навес -- было густо усыпано хво­ей. Навряд ли такое жилище защищало от непогоды!
   Некогда главный управитель всех земель храма Торжества Веры, Хоссёдзи, распоряжался он более чем восемью десятками принадлежавших храму поместий, обитал в пышных покоях за высокими воротами с навесом, в окружении сотен слуг и васса­лов. Странно, удивительно было видеть теперь этого человека в столь жалком, горестном положении!
   Разная кара ожидает людей за грехи, совершенные в жизни: возмездие в настоящем, возмездие в будущем и возмездие в отда­ленном грядущем. Сюнкан повинен в том, что постоянно тратил Для личных нужд богатства, принадлежавшие великому храму Торжества Веры. Тем самым впал он в грех, который сам Будда назвал бессовестным присвоением лепты, приносимой верую­щими во славу храма. Вот за этот-то грех и постигло его жесто­кое наказание, словно все три возмездия разом обрушились на него уже при нынешней жизни!
   СМЕРТЬ СЮНКАНА
   Наконец Сюнкан уверился, что и впрямь видит Арио наяву, и
   ПрОМОЛВИЛ:
   -- В минувшем году, когда прислали посольство за Нарицунэ и Ясуёри, я не получил никаких вестей от жены и детишек. Вот и теперь ты тоже не привез мне от них ни строчки... Неужели ниче­го не велели они передать мне?
   Задыхаясь от слез, Арио опустил голову и некоторой время не мог вымолвить ни слова. Наконец он собрался с духом и, сдержав слезы, ответил:
   -- Когда вы находились еще под стражей на Восьмой дороге, в усадьбе Тайра, в дом ваш нагрянули стражники, связали всех, кто был в доме, учинили допрос, а потом замучили до смерти. Госпожа, супруга ваша, спасая детей, пряталась с ними в глуби­не гор Курама. Только я бывал у нее, прислуживая, как мог. Все они предавались глубокой скорби, но больше всех тосковал об отце маленький господин наш; всякий раз, как я приходил, про­сил он меня о невозможном: "Послушай, Арио, поедем с тобой на этот остров Демонов, ведь так он называется, правда?" Совсем недавно, в минувшую вторую луну, он захворал и умер. Госпожа наша, оплакивая это несчастье и тревожась о вас, погрузилась в безутешную скорбь, день ото дня слабела и вскоре, на второй день третьей луны, в том же году, скончалась. Сейчас одна лишь юная госпожа живет у своей тетушки, в Наре. От нее письмо я вам привез!
   Развернул письмо Сюнкан, прочитал -- все опрсано, как рас­сказывал Арио. В конце же письма говорилось:
   "Из троих сосланных на остров двоих уже вернули обратно. Отчего же только батюшка до сих пор в столицу не возвратился? Ах, нет доли, печальнее женской, все равно, женщина высокого или низкого звания! Если бы я была мужчиной, ничто не остано­вило бы меня, я поехала бы туда, где мой батюшка! Поскорее, по­скорее вместе с Арио возвращайтесь в столицу!"
   -- Взгляни сюда, Арио, прочитай, что пишет наивный ребенок! Сердцу больно, -- она пишет, чтобы вместе с тобой я поскорее возвращался в столицу! О, если бы мог я поступать по своей воле, разве я томился бы здесь долгих три года! Нынче девочке испол­нится, если не ошибаюсь, двенадцать лет, но она так наивна, что не знаю, сумеет ли выйти замуж или служить во дворце, сумеет ли бедняжка прожить на свете?
   И залился слезами Сюнкан, ибо
   Хоть не мраком ночным отцовское сердце объято, но, как путник во тьме, изнывает оно и томится в превеликой тревоге о детях50.
  
   -- С тех пор как я здесь, нет у меня календаря, и потому я не ведаю счета ни дням, ни лунам. Вижу, как осыпаются листья, как увядают цветы, и лишь по этим признакам различаю, что при­шла осень. Запоют цикады, наступит пора уборки злаков -- зна­чит, настало лето. Выпадет снег -- стало быть, зима на дворе... Прибывает и убывает месяц -- значит, тридцать дней миновало... Загибая пальцы, считал я: в этом году дитяти моему уже испол­нилось шесть лет. А его, оказывается, и в живых-то уж нет! Когда меня увозили в усадьбу Тайра, он все тянулся ко мне, плакал: "И я с тобою!" -- но я его успокоил, сказав: "Я скоро вернусь!" Ка­жется, будто только вчера все это было... О, если б знать, что то была разлука навеки! Отчего я не побыл с ним подольше? Связь отца с сыном, брачные узы супругов -- все предопределено еще в прошлых наших рождениях. Отчего же родные мои не подали мне никакого знака, во сне, наяву ли, что их уже нет на свете? Я страдал и унижался, стараясь сохранить жизнь лишь затем, что­бы еще раз их всех увидеть! Теперь осталась у меня только дочь, о ней одной болит сердце. Но ее судьба -- судьба всех людей в нашем мире: оплакивая горькую свою долю, она как-нибудь да проживет на свете. Ну, а мне жить, -- и жить еще долго, -- понап­расну причиняя тебе заботы, кажется греховным и недостой­ным! -- И, сказав так, Сюнкан перестал принимать пищу, устре­мил все помыслы к Будде и молился, чтобы тот сподобил его отбросить бесплодные, суетные мечтания и возродиться к но­вой жизни в Чистой райской земле. На двадцать третий день после прибытия Арио на остров Сюнкан, так и не покинув ни разу хижины, расстался с жизнью. Было ему, как передают, трид­цать семь лет от роду.
   Обхватив руками его бездыханное тело, Арио плакал и горе­вал, припадая к земле, взывая к небу, но все напрасно. А выплакав свое горе, подумал: "Мне надлежало бы тут же сойти в могилу вме­сте с моим господином, но осталась еще на свете юная госпожа и к тому же надобно молиться за упокой души господина. Оста­нусь же пока в живых, дабы о том молиться!" И, не потревожив тела Сюнкана, он обрушил на него хижину, набросал сверху су­хой камыш и сосновые ветви и предал останки огню. Когда же по­гребение в огне закончилось, он собрал в суму белые кости, по­весил суму вокруг шеи и снова на купеческом корабле отбыл на Кюсю.
   Потом он отправился к юной госпоже и обо всем подробно поведал ей.
   -- Прочитав ваше письмо, господин опечалился еще больше. У него не было ни бумаги, ни туши, вот почему я не смог привез­ти вам ответного послания. Все, что наболело на сердце у госпо­дина, так и исчезло навеки, невысказанное, с ним вместе. Увы, больше мне никогда не увидеть облик вашего батюшки, не услы­шать его голос, сколько бы раз ни суждено мне было переродить­ся в грядущем! -- так говорил он, и юная госпожа упала ничком и рыдала в голос.
   Тотчас же, всего двенадцати лет от роду, постриглась она в монахини, посвятила себя служению Будде в храме Хокэдзи, в Наре, и молилась за упокой души отца и матери. Арио же, повесив на шею суму с прахом Сюнкана, поднялся на священную гору Коя, похоронил останки Сюнкана в Главном храме, а потом тоже при­нял постриг в Лотосовой долине51 и, совершая паломничество по святым местам во всех семи краях и землях Японии52, молился за упокой души своего господина.
   Страшно думать, что ждет дом Тайра, причинивший такие страдания людям!
  
   СМЕРЧ
  
   В пятую луну того же года, в двадцатый день, примерно в час Коня, налетел на столицу свирепый смерч и разрушил много строений. Ветер поднялся у пересечения дороги Накамикадо с дорогой Кёгоку и понесся в юго-западном направлении. Смерч опрокидывал ворота с тяжелыми навесами и без навесов, перено­сил их вдаль, за четыре, за пять, а то и за десять те. Балки, перекла­дины, столбы вперемешку кружились в воздухе. Кипарисовая дранка и доски кровли носились в небе, как листья под порыва­ми зимней бури. Адский вихрь, дующий в преисподней, казалось,
   воет не громче, чем гул и грохот, сотрясавшие в тот день воздух! Ураган повредил не только строения -- погибло много людей. Волов же и лошадей пропало без счета.
   "Бедствие сие обрушилось неспроста, нужно вопросить бо­гов!" -- повелел государь-инок, и жрецы храмов, посвященных богам Земли и Неба, а также ведуны Инь-Ян, постигшие тайны звезд и законы календаря, совершили гадание, и оракул возвестил и тем и другим одно и то же:
   "В течение ближайших ста дней высшим сановникам государ­ства надлежит соблюдать пост и молиться. Стране угрожает опас­ность: захиреет святое учение Будды, придет в упадок власть го­сударей, и наступит нескончаемая кровопролитная смута".
  
   БЕСЕДА О ВРАЧЕВАНИИ
  
   Узнав о таком предсказании, князь Сигэмори поехал на бого­молье в Кумано, -- наверное, тревога завладела его душой при виде того, что творится на свете. Перед главным храмом Кумано молился он всю ночь напролет.
   -- Отец мой, Правитель-инок, ожесточился сердцем, действу­ет безрассудно, то и дело повергая в скорбь самого государя; я, Сигэмори, как старший сын, постоянно увещеваю его, но, увы, не наделен я ни даром убеждения, ни красноречием, и словам моим он не внемлет... Уж теперь, при жизни, его поступки угрожают процветанию нашего рода; тем большая опасность подстерегает всех нас после его кончины, -- ибо если увянет ствол, разве смо­гут процветать ветви и листья? Смогут ли потомки достойно про­славить предка, да и по себе оставить в мире добрую память? Видя все это, я, Сигэмори, дерзновенно принял решение: не подобает истинно преданному вассалу и подлинно почтительному сыну понапрасну носить звание одного из трех важнейших сановни­ков государства, не подобает оставаться в суетном мире, где нын­че взлет, а завтра падение! Нет, во сто крат достойнее сложить с себя высокое звание, забыть тщеславие, удалиться от мира и по­мышлять лишь о спасении в грядущей жизни! Но смертный чело­век слаб душою, блуждает в сомнениях, колеблется, не зная, на что решиться, -- вот почему до сих пор я медлил с выполнением сих заветных моих стремлений! Земной поклон тебе, о грозный Конго-додзи, молю тебя, смягчи жестокое сердце Правителя-
   инока, дабы не угасла слава наших потомков, дабы смогли они по-прежнему служить государю! Даруй нам мир и покой в стране! Если же роду Тайра суждено процветание лишь на то краткое вре­мя, пока жив отец мой, Правитель-инок, тогда, молю тебя, лучше сразу пресеки жизнь Сигэмори и поддержи в страданиях, ожида­ющих каждого смертного в круговращениях жизни и смерти! Та­кова смиренная просьба, с коей, о великий бог, я к тебе обраща­юсь, уповая единственно на твою великую милость! -- так горячо молился князь Сигэмори, вложив в молитву весь жар своей души. Вдруг какое-то сияние, похожее на пламя светильника внезапно отделилось от тела князя и в то же мгновение исчезло, как будто разом погасло. Это видели многие, но, испугавшись, ничего не сказали.
   На обратном пути, когда поезд князя переправлялся через реку Ивата, его старший сын и наследник, молодой Корэмори, и другие сыновья князя стали беспечно резвиться у вод реки, ибо стояло лето и день выдался жаркий. Белоснежную одежду палом­ников надели они поверх лиловых кафтанов; когда же белая ткань намокла, сквозь нее проступила окраска кафтанов, и стала ткань темной, точь-в-точь как если бы облачились они в траур­ные одежды. Увидев это, Садаёси, правитель земли Тикуго, молвил с упреком:
   -- Нехорошо! Ваша одежда как будто сулит несчастье! Тотчас же переоденьтесь!
   Но князь Сигэмори возразил:
   -- Боги услыхали мою молитву! Не надо менять одежду! -- И отправил с берегов реки Ивата нарочного в Кумано с посланием, в котором сообщал храму, что душе его ниспослана радость. Все сочли странным это послание, никто не понял, что оно означает. Однако не диво ли, что вскоре сыновьям князя и впрямь при­шлось облачиться в траурные одежды?
   Спустя недолгое время после возвращения домой князь зане­мог. "Стало быть, бог услышал мою молитву!" -- решил он, отказал­ся от лечения и не стал служить молебны об исцелении. Как раз в эту пору в Японию прибыл из Сунского государства врач, знамени­тый своим искусством. Правитель-инок, пребывавший в своей вот­чине Фукухара, послал к сыну вассала своего Моритоси, правите­ля земли Эттю, велев сказать: "Дошло до меня, что ты болен, и недуг твой день ото дня становится тяжелее. Недавно в наши края при­был искусный врач из Сунского царства. Радуюсь, что так кстати он появился! Призови же его, и пусть он тебя излечит!"
   Приподнявшись с помощью слуг, князь Сигэмори велел по­звать МорИТОСИ И МОЛВИЛ:
   -- Прежде всего передай Правителю-иноку, что я почтительно выслушал его совет. Однако послушай и мое мнение! Уж на что прославился мудростью император Дайго, правивший в годы Энги, однако же он поступил опрометчиво, допустив в столицу гадальщика-чужеземца -- до скончания веков это будет считать­ся его ошибкой, позором нашего государства! Что же говорить о таком заурядном человеке, как я, Сигэмори?! Если я призову к себе врача-чужеземца, это будет равнозначно оскорблению на­шей страны Японии! Ханьский государь Гао-цзу мечом длиною в три сяку утвердил порядок и восстановил спокойствие в государ­стве, но, во время похода на хуайнаньского князя Цинь Бу, был ранен в бою шальной стрелой53. Императрица Люй призвала хо­рошего лекаря, дабы он осмотрел рану. "Я берусь вылечить эту рану, но возьму за это пятьдесят цзиней54 золота", -- сказал врач. Гао-цзу ответил: "Я сражался во многих битвах и не раз бывал ра­нен, но пока Небо меня хранило, те раны никогда не болели. Те­перь же судьба моя, видно, уж решена. Жизнь человека во власти Неба! Пусть врачевал бы меня сам Вянь Цяо55, что пользы? Одна­ко негоже, если подумают, будто мне жаль денег!" И он дал врачу пятьдесят цзиней золота, но лечиться так и не стал.
   Мудрость древних навеки запечатлелась в сердце, и я сейчас восхищаюсь ею! Я, недостойный, стал одним из Девяти избран­ных56, взошел на возвышение Троих57, ибо судьба человека вер­шится по воле Неба. Зачем же, не разумея сей высшей воли, по­напрасну утомлять душу, хлопоча о лечении? Если недуг мой предопределен кармой как возмездие за прегрешения, свершен­ные в минувших рождениях, то, сколько ни лечись, все напрасно! Если же суждено мне иное, я исцелюсь и без лечения. Недаром оказалось бессильным все искусство знаменитого врача Джива-ки58, и Будда скончался у достославной реки Бацудай;59 он хотел доказать, что болезнь, предназначенную судьбой, излечить невоз­можно! Разве он скончался бы, если б врачевание могло исцелять недуги? Я привел пример, когда больным был сам Будда, а вра­чом -- знаменитый Дживака; что же говорить обо мне: ведь мое тело -- не тело Будды. Да и лекарь этот тоже навряд ли сравнится с Дживакой! Пусть он выучил наизусть все Четырехкнижие лекар­ского искусства60 и применяет все сто способов врачевания, -- все равно не в его власти исцелить тело, полное скверны, подвла­стное закону жизни и смерти, закону бренности всего сущего!
   Пусть он изучил досконально все Пятикнижие врачевания61, пусть умеет излечивать всевозможные недуги, все равно он бес­силен исцелить немощь, предопределенную кармой в наказание за грехи, свершенные в минувших рождениях! Раз лечение не мо­жет увенчаться успехом, стало быть, и звать этого врача напрас­но. Но если бы ему все же удалось излечить меня, это было бы равносильно признанию, что в нашей стране не существует на­уки врачевания! В особенности же не подобает мне, одной из опор Треножника62, принимать врача, прибывшего к нам из чуж­дых пределов забавы ради; это позор для нашей страны, забвение долга министра! Пусть тело мое умрет, но можно ли вместе с те­лом утратить душу, радеющую о достоинстве государства? Пере­дай же отцу моему все, о чем я тебе поведал!
   Моритоси возвратился в Фукухару и со слезами передал то, что услышал.
   -- Даже в древности не бывало министра, так дорожившего честью своей страны! -- воскликнул Правитель-инок. -- И уж тем более не бывать такой добродетели в грядущие времена! Наша маленькая Япония -- слишком тесное вместилище для столь ве­ликого духа! -- И, сказав так, князь Киёмори, в слезах, поспешил вернуться в столицу.
   Той же седьмой луной, на двадцать восьмой день, князь Сигэ-мори принял духовный сан; имя в монашестве взял Дзёран -- Чи­стый Лотос. А вскоре, в первый день восьмой луны, наступил его смертный час, душа исполнилась просветления, и он тихо скон­чался. Всего сорок три года минуло князю -- возраст расцвета! -- и потому кончина его весьма прискорбна!
   "Покойный князь всегда старался смягчить жестокость и сво­еволие Правителя-инока, только благодаря ему страна пребыва­ла в покое. Что же будет теперь? Какие начнутся смуты?" -- горе­вали и тревожились все обитатели столицы, и благородные, и низкорожденные. А приближенные князя Мунэмори, второго сына Правителя-инока, радовались, говоря: "Теперь вся власть в государстве перейдет нашему князю!"
   Отцовское сердце болит, теряя даже неразумного сына, князь Сигэмори был главной опорой всего рода Тайра, праведником явившимся в наше грешное время, и потому, с какой стороны ни возьми, горе его родителей, скорбь жены и детей, печаль всего дома Тайра были поистине беспредельны. Народ скорбел о том, что умер образцовый вассал, а люди Тайра горевали, опасаясь, что кончина князя ослабит могущество их семейства. И то ска­зать, в этом князе телесная красота сочеталась с душой истинно
   преданного вассала, с умом и разнообразными дарованиями, и слова его никогда не расходились с добродетельными делами.
  
   ТРАУРНЫЙ МЕЧ
  
   Князь Сигэмори был от рождения человеком необыкновен­ным. Уж не обладал ли он даром предвидения? Ибо седьмой но­чью минувшей четвертой луны ему приснился поистине дивный сон. Снилось князю, будто идет он куда-то далеко-далеко, вдоль берега неведомой бухты, и вдруг видит на дороге высокий Пти­чий Насест, Тории, храмовые ворота. "Что это за ворота?" -- спра­шивает князь и слышит в ответ: "Это ворота, ведущие в храм ве­ликого бога Касуга!" 6' Князь видит толпу людей, и вдруг кто-то подает ему отрубленную голову монаха. "Чья это голова?" -- спра­шивает князь, и ему отвечают: "Это голова Правителя-инока, гла­вы дома Тайра. Великий бог, покровитель здешнего храма, пове­лел отсечь ему голову за чрезмерные злодеяния!"
   На этом князь Сигэмори проснулся. "Со времен смут Хогэн и Хэйдзи наш род Тайра усмирял многих ослушников государя и был за то осыпан милостями сверх меры; мы породнились с са­мим властителем Поднебесной по его материнской линии, более шестидесяти членов нашей семьи удостоились высших званий и должностей. Вот уже двадцать лет, как процветает наше семей­ство, пребывая в несказанной радости и довольстве, однако ныне злодеяния Правителя-инока превзошли все пределы, и судьба на­шего рода уже решена, нас ждет погибель!" Так, глотая слезы, раз­мышлял князь о грядущих бедах, нависших над его домом, как вдруг кто-то постучал в ставню.
   -- Кто там? Поди узнай! -- приказал князь.
   -- Явился Канэясу Сэноо! -- гласил ответ.
   -- В чем дело? Что случилось? -- спросил князь Сигэмори у Канэясу.
   -- Только что со мной приключилось нечто странное и чудес­ное! -- отвечал тот. -- Я не мог дождаться рассвета, хочу тотчас же Доложить вам об этом. Пусть посторонние удалятся!
   Князь велел всем уйти и остался наедине с Канэясу. И тот рас­сказал ему от начала и до конца сон, который только что видел. Оказалось, все в этом сне точь-в-точь совпадало с тем, что при­виделось князю. "Стало быть, на Канэясу тоже снизошла благодать!" с волнением подумал князь.
   На следующее утро, когда его сын и наследник Корэмори уже собрался во дворец на службу, князь призвал его и сказал:
   -- Не пристало мне, отцу, хвалить сына, но все же скажу: из всех моих детей ты самый достойный! Будущее тревожит меня. Эй, Сада-ёси! Подай сакэ молодому князю! -- И Садаёси явился, чтобы испол­нить роль кравчего. -- Первую чарку надо бы поднести молодому князю, да ведь знаю, он ни за что не станет пить прежде отца! Поэто­му пригублю первым! -- И, трижды отхлебнув сакэ, князь передал чарку сыну. Корэмори тоже отпил из чарки три раза. -- А теперь, Садаёси, -- приказал князь Сигэмори, -- подай сюда меч! -- И Сада­ёси, повинуясь приказу, принес меч в парчовом футляре.
   "Это фамильный меч, из поколения в поколение переходящий в нашем семействе, и зовется он Вороненок -- обрадовался Корэ­мори, глядя на меч веселым взором, как вдруг видит -- перед ним совсем другой меч, без насечки, без украшений, в черных лакиро­ванных ножнах, из тех, какие носят на похоронах высших санов­ников государства. Разом переменившись в лице, со страхом и от­вращением глядел молодой Корэмори на этот зловещий меч. И князь Сигэмори, роняя слезы, промолвил:
   -- Нет, Корэмори, не думай, будто Садаёси ошибся! Это и в са­мом деле траурный меч, который носят во время похорон мини­стра. Я хранил его на случай, если бы мне довелось пережить кон­чину Правителя-инока. Тогда, опоясавшись этим мечом, я, Сигэмори, проводил бы его в последний путь. Но теперь отдаю этот меч тебе, на случай если суждено мне умереть раньше Пра­вителя-инока!
   Услышав такие речи, Корэмори опустил голову, не найдя слов для ответа и молча глотая слезы; в тот день он даже не поехал на службу и целый день пролежал у себя в опочивальне, накрывшись с головой покрывалом. Вскоре после этого князь Сигэмори по­ехал на богомолье в Кумано, на обратном пути заболел и спустя недолгое время скончался. Поистине цепь этих событий неволь­но наводит на размышления!
  
   13 ФОНАРИ
  
   Князь Сигэмори всегда и везде стремился насаждать добро, очиститься от греха. Заботясь о судьбе, ожидающей его после смерти, он воздвиг у подножия Восточной горы Хигисияма храм в память Сорока восьми священных обетов будды Амиды64. Был тот храм длиной ровно в сорок восемь кэн, и в каждом пролете висело по фонарю. Прекрасен был храм: трон Амиды в виде золо­ченого лотоса сверкал прямо перед глазами, бронзовые зеркала, украшенные фигурами фениксов, сияли, многократно повторяя изображение, -- казалось, будто воочию видишь Чистую землю рая, вот она, рядом!
   И так уж повелось в этом храме, что в четырнадцатый и пят­надцатый день каждой луны собирали сюда красавиц в расцвете лет из рода Тайра и других знатных семейств, по шесть девиц на каждый кэн храма, как бы назначая "временными жрицами" две­сти восемьдесят восемь этих красавиц. Два дня подряд не умолка­ли ревностные молитвы, возносимые из глубины чистых, неза­мутненных грехом сердец; казалось, словно наяву вершится здесь священная клятва Амиды, и сияние Будды озаряет князя, воздвиг­нувшего сей храм.
   В пятнадцатый день, по окончании молебнов, совершалось торжественное богослужение. Сам князь участвовал в шествии, с молитвой обходившем священные изваяния, пагоды и весь храм, и, обратившись лицом на запад, провозглашал: "Славься, о вели­кий учитель, обитающий в Чистой райской земле! Молю тебя,-- спаси все создания, живущие в нашем греховном мире!"
   Во славу рая творил он добро и молился о возрождении к веч­ной жизни в Чистой райской земле. У всех, видевших это, сердца обращались к добру: у всех, слышавших это, выступали на глазах слезы глубокого умиления. Оттого, среди других прозвищ, носил этот князь также еще одно -- Князь Фонарей.
  
   14 ЗОЛОТОЙ ДАР
  
   И еще подумал князь Сигэмори: сколько бы добра ни насаж­дать в нашей стране, трудно надеяться, что не угаснет род Сигэ­мори, что потомки будут вечно молиться за упокой его души в ином мире; стало быть, надлежит совершать какие-нибудь доб-рые деяния в чуждых пределах, чтобы и там молились за князя после его кончины. И вот, весной в годы Ангэн, призвал он с ост­рова Кюсю кормчего по имени Мёдэн и встретился с ним с глазу на глаз, удалив посторонних. Достав три тысячи пятьсот рё чис­того золота, князь сказал:
   -- Ты славишься исключительной честностью, поэтому дарю тебе пятьсот золотых из этих денег. Остальные три тысячи отве­зи в Сунское государство65. Поезжай на гору Юйваншань66 и от­дай тысячу золотых монахам, а две тысячи поднеси императору с просьбой даровать монастырю пахотные земли, и пусть мона­хи молятся за упокой моей души!
   Мёдэн взял золото и после долгого трудного пути по туман­ным морским просторам прибыл в великое Сунское государство. Затем он поехал в монастырь Эюйвансы на горе Юйваншань, по­сетил келью настоятеля, чаньского монаха Дэгуана. Узнав о пору­чении князя, настоятель обрадовался, умиленный до слез. Тысячу золотых он роздал монахам, а остальные две тысячи преподнес императору, подробно изложив просьбу князя Сигэмори. Импе­ратор, тоже растроганный до глубины души, даровал монастырю пятьсот те67 пахотной земли. Вот почему на горе Юйваншань и поднесь не умолкают молитвы за упокой души японского вельмо­жи, князя Сигэмори Тайра, дабы возродилась его душа в Чистой райской земле.
  
   15 БЕСЕДА С ПРЕПОДОБНЫМ ДЗЁКЭНОМ
  
   Как видно, тоска завладела душой Правителя-инока после кон­чины князя Сигэмори, ибо он ускакал в свою вотчину Фукухара и затворился там, ни с кем не общаясь. В одиннадцатую луну, в седь­мой день, вечером, около часа Пса, внезапно сильно содрогнулась земля и дрожала, и сотрясалась довольно долго. Ясутика Абэ, глава Ведомства астрологии и гаданий, бегом прибежал во дворец.
   -- Гадание указывает, -- сказал он, -- что нынешнее землетря­сение -- предвестник событий важных и грозных. Сутра Конки-кё68, одна из трех главных скрижалей нашей науки, учит: "Не пройдет и года, не пройдет и одной луны, не успеет миновать день, как случится беда!" Поскорее доложите об этом государю-иноку, дело не терпит отлагательства! -- И, сказав так, он запла­кал, роняя слезы. Придворный, передающий вести, затрепетал от страха; омрачился и государь. Но молодые царедворцы стали по­тешаться над предсказателем, говоря:
   -- Спятил он, что ли? Чего он плачет? Что там может случиться! Меж тем сей Ясутика, потомок в пятом колене Сэймэя Абэ, был
   чрезвычайно сведущ в астрологии, досконально знал все основы этой науки и провидел будущее ясно, как на ладони. Ни разу не
   ошибся он в своих предсказаниях, оттого и прозвали его жрец-ясновидец. Однажды случилось, что его ударило громом, но он остался целым и невредимым, огонь опалил только рукав одежды. Поистине такого человека, как Ясутика, не было даже в древнос­ти, а уж в грядущие времена не бывать и подавно!
   Меж тем в четырнадцатый день той же луны пронесся слух, что Правитель-инок, пребывавший в последнее время в своей вотчине Фукухара, как видно, что-то надумав, внезапно прибыл в столицу во главе нескольких тысяч всадников-самураев; грозной тучей тянулись они вслед за своим владыкой, и вся столица -- и благородные, и низкорожденные -- затрепетала от страха. Про­шел слух -- неизвестно, кто первый его пустил, -- что Правитель-инок едет, чтобы свести счеты с императорским домом. Его свет­лость канцлер, тоже, как видно, украдкой проведав об этих слухах, поспешно прибыл во дворец императора Такакуры.
   -- На сей раз Правитель-инок жалует в столицу с единствен­ной целью погубить меня, Мотофусу -- сказал он. -- О боги, ка­кая же злая судьба уготована мне отныне?
   Император был чрезвычайно взволнован.
   -- Какова бы ни была ваша судьба, -- ответствовал он, -- я раз­делю ее с вами! -- И при этих словах -- страшно вымолвить! -- слезы блеснули на глазах государя.
   В самом деле, ведь все управление страной должно вершиться по воле императора и его канцлера; что же творилось ныне на свете? Поистине трудно подчас уразуметь промысел божий, волю великой богини Аматэрасу, великого бога Касуги!
   Меж тем слух о том, что Правитель-инок гневается на госуда­ря-инока Го-Сиракаву и его приближенных, становился все упор­нее. И вот в пятнадцатый день той же луны государь-инок, до­нельзя встревоженный, отправил в Рокухару своего посланца, преподобного Дзёкэна, сына покойного сёнагона Синдзэя, велев ему передать: "В последние годы при нашем дворе нет покоя и благодати, сердца людские пребывают в тревоге, подданные в стране лишены радостей мирной жизни; тем не менее, зная вашу нерушимую верность и твердость духа, мы до сих пор во всем на вас полагались. Однако ныне все изменилось; было бы еще пол­беды, если бы вы просто-напросто не прилагали усилий к упро­чению спокойствия в государстве; но как понять действия, прямо противные этой цели, поступки, чреватые смутой? Больше того, ныне молва твердит, будто вы за что-то прогневались даже на им­ператорский дом! Как понимать сие?"
   Преподобный Дзёкэн отправился с этим поручением в усадь­бу Тайра на Восьмую Западную дорогу. С самого утра и до поздне­го вечера ожидал он свидания с Правителем-иноком, но так и не дождался. "Что ж, придется вернуться..." -- подумал он, решив, что все равно, очевидно, ждет понапрасну. Передав смысл высочай­шего поручения самураю Суэсаде, приближенному Правителя-инока, он распрощался и уже направился было восвояси, как вдруг вышел Правитель-инок и приказал: "Верните святого отца обратно!" Подозвав преподобного Дзёкэна, он сказал:
   -- Вот что, святой отец, послушайте и рассудите сами, так ли уж я не прав? После кончины князя Сигэмори пребывал я в вели­ком горе, с горечью размышляя о судьбах нашего рода. Судите сами: начиная с годов Хогэн нет конца смутам, сам император лишен покоя, пребывает в тревоге. На протяжении всех этих лет я давал лишь самые общие советы и указания; не кто иной, как князь Сигэмори, неустанно трудился, не щадя сил, дабы то и дело устранять неудовольствие государя. Больше того, он неизменно улаживал все дела, будь то события чрезвычайные или повседнев­ные, выполнял все управление страной. С какой стороны ни возьми, трудно было бы отыскать более доблестного, заслужен­ного вассала!
   Вот почему невольно приходит на память, как скорбел в древ­ности танский император Тайцзун, когда умер его вассал Вэй Чжэн69; он так горевал, что собственноручно написал эпитафию70 и поместил ее на гробнице Вэй Чжэна: "Некогда иньский госу­дарь У-дин во сне обрел доблестного вассала71, а ныне я наяву ут­ратил драгоценнейшего помощника!" Вот как велика была его скорбь! Нечто сходное бывало и в нашей стране. Не так давно по­койный государь Тоба горько оплакивал безвременную кончину министра Акиёри, отменил все празднества с пением и музыкой, отложил выезд на богомолье в Яхату. Все государи всегда скорбе­ли, теряя верных вассалов. Недаром говорится, что связь госуда­ря с вассалом теснее, сердечнее и ближе, чем между отцом и сы­ном! Для вассала государь дороже отца, а государю вассал милее родного сына! А как поступает государь-инок Го-Сиракава? Еще и сорока девяти дней не прошло после кончины князя, а он уже совершил выезд в Яхату, устроил празднества с музыкой... Ни ма­лейших признаков печали! Хорошо, допустим, он не сострадает моему горю, но разве можно забыть, как верно, как преданно слу­жил ему покойный князь Сигэмори? Опять же, допустим, он за­был верную службу князя, -- но как же вовсе не сочувствовать
   моей скорби? Если же мы оба, и я, и мой сын, неугодны государе­ву сердцу, значит, честь моя поругана и погибла! Это во-первых.
   Теперь второе: край Этидзэн был дарован покойному князю с обещанием, что землю эту не отнимут ни у его внуков, ни у прав­нуков, и отмены этому указу не будет. Однако не успел князь скончаться, как землю эту тотчас отбирают -- за какую же это, позвольте спросить, провинность? Далее: когда освободилось зва­ние тюнагона, прошение о даровании этого сана подал вельможа Мотомити, и я всячески поддерживал его просьбу. Но все напрас­но, государь-инок так и не согласился, звание даровали Мороиэ, сыну канцлера Мотофусы, -- по какой же это причине? Хорошо, допустим даже, что просьба моя была неразумной, но ведь мож­но было бы, кажется, хоть раз уважить мое усердие! Тем более что зять мой, Мотомити, -- старший сын и наследник знатного рода, занимает высокую должность и уж по одному этому, да и по спра­ведливости, бесспорно заслужил это звание. Тем не менее госу­дарь поступил совсем иначе, что мне весьма прискорбно! Это в-третьих.
   Дальше: дайнагон Наритика и другие заговорщики собира­лись в Оленьей долине вовсе не только по своему личному разу­мению -- заговор их возник целиком и полностью с ведома его величества государя. Повторю еще раз -- у государя-инока нет и не может быть никаких оснований отвергать наш род Тайра ни ныне, ни присно, вплоть до самых отдаленных потомков... Так нет же, уже теперь, когда я перевалил на седьмой десяток, он, того и гляди, готов извести весь наш род в тот недолгий срок, который отпущен мне еще жить на свете! Как же мне надеяться, что после моей смерти дети и внуки мои смогут по-прежнему служить при дворе? Терять детей в старости -- все равно что сохнущему дере­ву терять ветви... как погляжу окрест, вижу, что в нашем мире, где век мой уже недолог, вовсе не стоит болеть душой, убиваться, тру­диться -- все совершенно напрасно! Вот я и решил -- пусть все идет как угодно, больше я ни до чего не касаюсь! -- так говорил ®н, то гневаясь, то печалясь, а преподобный Дзёкэн, слушая его речи, то жалел его, то замирал от страха, да так, что пот его про­шибал.
   Любой человек на его месте не нашелся бы что ответить. Вдобавок он думал: "Ведь я тоже один из самых приближенных люДеи государя... Я и вправду видел, как собирались заговорщики в
   леньей долине, слышал их речи... Вот сейчас он скажет: "Ты же из их числа!" -- и меня схватят..." -- и при этой мысли чувствовал себя так, словно теребил за усы дракона или наступал на хвост тигру. Но преподобный Дзёкэн тоже отличался храбростью и бесстрашием и потому, внешне сохраняя спокойствие, с невоз­мутимым видом ответил:
   -- Поистине велики, беспредельны ваши многочисленные заслуги и служба трону! И для обиды вашей в какой-то мере, воз­можно, есть основания! Но ведь и званий, и жалованья -- всего у вас вдоволь, в полном избытке! Значит, государь-инок достаточ­но признает великие ваши заслуги! Когда же вы говорите, будто государь одобрил заговор, затеянный его царедворцами... По­звольте возразить вам -- это клевета, измышление зловредных людишек, стремящихся посеять рознь между вами и государем... Мирянам свойственно совершать одну и ту же ошибку72 -- верить тому, что слышат уши, и сомневаться в том, что видят глаза. При­давать значение пустым наветам клеветников и отворачиваться от государя, в то время как двор осыпает вас милостями, о каких не смеют даже мечтать другие, -- великий грех и в этой, и в буду­щей вашей жизни! Взгляните на Небо -- синева его беспредельна, трудно уразуметь его волю; так же глубоки и непостижимы по­мыслы государя! Не пристало вассалу перечить воле монарха -- это нарушение долга вассала. Поразмыслите же хорошенько об этом! В заключение скажу -- все, что я здесь услышал, я в точнос­ти передам государю! -- И с этими словами он удалился.
   "О чудеса! -- подумали присутствовавшие при их разговоре,-- Молодец! Не дрогнул, хотя Правитель-инок был в таком гневе! Достойно ответил и с достоинством удалился!" -- И все хвалили преподобного Дзёкэна.
  
   16 ССЫЛКА МИНИСТРОВ
  
   Вернувшись во дворец, преподобный Дзёкэн поведал обо всем государю-иноку Го-Сиракаве: ни слова не промолвил в ответ го­сударь, ибо все сказанное Правителем-иноком была сущая прав­да. А в шестнадцатый день той же луны Правитель-инок свершил наконец то, что давно уже замышлял, -- разом лишил должности многих знатнейших вельмож, начиная с его светлости канцлера, Главного министра, и прочих, всего сорок три человека, и прика­зал им безотлучно находиться в своих усадьбах. Его светлость канцлера приговорили к ссылке на остров Кюсю, понизив в должности до скромного чина правителя Дадзайфу. "Будь что будет... Мне уже все равно!" -- решил канцлер и по пути в ссылку принял постриг в местечке Фурукава неподалеку от Тобы. Ему было трид­цать пять лет. "Человек поистине безупречный, благородный и мудрый... И такая злая судьба!" -- говорили люди, чрезвычайно его жалея. Исстари повелось, что если по пути в ссылку осужденный примет духовный сан, его уже нельзя отправить в первоначально назначенное место; поэтому его светлость сослали в местность Ибасаму, что в краю Бидзэн, хотя раньше собирались поселить в краю Хюга.
   В минувшие времена тоже случалось, что министров обрека­ли на ссылку -- то были Левый министр Акаэ из рода Сога73, Правый министр Тоёнари74, Левый министр Уона75, Правый ми­нистр Сугавара, Левый министр Такааки, Средний министр Исю Фудзивара76 -- шестерых министров постигло изгнание. Но от­править в ссылку регента или канцлера -- такое случилось те­перь впервые!
   А канцлером и Главным министром назначили Мотомити, сына покойного Мотодзанэ, ведь он доводился зятем Правителю-иноку.
   Когда во времена блаженного императора Энъю, в первый день одиннадцатой луны 3-го года Тэнроку, скончался канцлер Корэтада и новым канцлером назначили его младшего брата Ка-нэмити, -- люди и то диву давались при виде столь быстрого воз­вышения; нынешнее же назначение Мотомити превосходило даже тот случай. Не будучи даже дайнагоном, прямо из офицеров дворцовой стражи перескочить к должности канцлера и мини­стра -- о таком до сих пор еще не слыхали! В Ведомстве чинов и званий, где письменно скреплялось новое назначение, все, начи­ная с главного церемониймейстера и кончая рядовыми писцами, только руками разводили от удивления, ошеломленные этим не­бывалым событием.
   Главного министра Моронагу, лишив звания, сослали в край Адзума. В смуту Хогэн его вместе с тремя братьями уже однажды приговорили к ссылке -- они считались виновными, как сыновья Ьринаги. Старший брат Киэнага и двое младших -- Таканага и монах Хантё -- так и умерли в ссылке, не дождавшись возвраще­ния в столицу. А Моронага, после девяти лет, проведенных в из­гнании, в местности Хата, что в краю Тоса, был прощен в восьмую туну 2-го года Тёкан; ему вернули прежнее звание, пожаловали юву высокую должность, в первую луну 1 -го года Нинъан возвысили до звания дайнагона. В то время как раз не имелось сво­бодного звания дайнагона, но ему все-таки присвоили этот титул; то был первый случай, когда звание дайнагона стали носить не пятеро, а шестеро человек.
   Ныне снова опальный, Моронагу был искуснейшим музыкан­том, обладал выдающимся дарованием; неудивительно, что его восхождение к высоким званиям и должностям шло гладко, без каких-либо затруднений. Так в конце концов возвысился он до должности Главного министра. Отчего же, за какие грехи, совер­шенные в прошлых рождениях, подвергся он теперь наказанию и снова был приговорен к ссылке? В минувшую смуту Хогэн его сослали к Южному морю, в дальний край Тоса; ныне, в годы Дзи-сё, снова пришлось ему отправиться в дальние земли, на сей раз в край Овари, за Восточной заставой!
   Конечно, для человека утонченного, умеющего ценить пре­красное, даже радостно любоваться луной в изгнании77, поэтому в глубине души министр не предавался чрезмерной скорби. Вспоминая о древних временах, когда великий Бо Лэтянь78, на­ставник наследника Танского престола, блуждал по берегам пото­ка в Сюньяне, Моронага любовался лунным сиянием над необоз­римым морским простором у побережья Наруми, перебирал струны лютни под шелест ветра, что веял с моря, и, распевая сти­хи, проводил дни, далекие от грешных мирских печалей.
   Однажды пришел он на поклонение в храм, посвященный богу Ацуте79, один из трех главных храмов здешнего края. В тот вечер, на радость и в утешение богу, он играл на лютне, распевал гимны, но, увы, вокруг не было никого, кто ценил бы изящное, ибо здешний край населен был темным народом. Хотя сельские старцы, деревенские женщины, рыбаки, землепашцы и другой простой люд, поникнув главой, внимали его пению, они не спо­собны были судить ни о чистоте звука, ни о прелести размера и ритма. И все же недаром передают, будто в древности, когда ки­таец Ху Ба играл на цитре80, рыбы выпрыгивали из воды, а когда Юй-гун пел, пыль, покрывшая потолочные балки, шевелилась сама собой81. Неизъяснимое волнение охватывает человеческие сердца, когда прекрасное искусство достигает высшего совер­шенства! Так и на сей раз, казалось, от восторга шевелятся воло­сы на голове у слушателей, внимавших дивному пению Морона-ги, и странный таинственный трепет охватил всех.
   Когда сумерки еще больше сгустились, он заиграл мелодию "Ароматный ветерок", и кругом внезапно разлилось благоухание, как будто воздух был напоен цветочным нектаром. Когда же он перешел к мелодии "Текущий источник", прозрачные, ясные зву­ки, казалось, соперничали с сиянием луны.
   Под конец, когда он запел гимн "Молю тебя, прости мне грех..."82 и заиграл на лютне одну из самых сокровенных мело­дий, бог, покровитель храма, был так растроган, что храм содрог­нулся. И Моронага, невольно прослезившись, с благоговением подумал: без злодеяний Тайра, без этой несправедливой ссылки разве сподобился бы я узреть сие благостное знамение?
  
   17 ЮКИТАКА
  
   У прежнего канцлера Мотофусы служил самурай по имени Тоонари. Тайра к нему тоже относились враждебно. Прошел слух, что стража из Рокухары собирается нагрянуть к нему в усадьбу и схватить. Тогда Тоонари вместе с сыном Иэнари решил бежать куда глаза глядят. И вот, поднявшись на гору Инари, отец с сыном сошли с коней и стали говорить между собой: "Хотелось нам от­правиться на восток, в край Идзу и найти там приют у ссыльного Ёритомо. То была заветная наша мечта, но, увы, Ёритомо тоже сейчас в опале и не волен в своих поступках. Во всей Японии не сыщешь земли, неподвластной Тайра! Но стыдно и горько при­нять позор в местах, где мы родились и жили! Возвратимся же обратно в усадьбу, а когда из Рокухары пришлют за нами стражу, распорем себе живот и умрем! Вот лучшее, что нам теперь оста­лось!" -- И, сказав так, они возвратились в свою усадьбу, на улицу Каварадзака.
   Как и ожидалось, вскоре из Рокухары прискакали к их дому триста всадников-самураев во главе с Гэндаю Суэсадой и Морисуэ из Сэтцу, все в боевом снаряжении, в латах и шлемах, и грянул боевой клич.
   Тоонари вышел на галерею и крикнул:
   -- Глядите же хорошенько, витязи, и передайте в Рокухару все, что увидите! -- С этими словами отец и сын подожгли дом и, разом распоров себе животы, вместе приняли смерть в огне пожара.
   Как же случилось, что в эти дни столь многих людей, благородных и худородных, господ и вассалов, убили или отправили в ссылку?
   Говорят, что все началось из-за спора о звании тюнагона меж­ду Мотомити, зятем Правителя-инока, и Мороиэ, сыном прежне­го канцлера Мотофусы. Но какой бы каре ни подвергся сам канц­лер, мыслимое ли дело, чтобы из-за него одного пострадало свыше сорока человек? Всего лишь год назад вернули сан импе­ратора умершему в ссылке государю Сануки, опальному Нобуёри посмертно пожаловали новое высокое звание, а спокойствие в мире так и не наступило.
   Люди шептались, что демон вселился в душу Правителя-ино­ка, неукротимый гнев пылает у него в сердце, и вся столица -- и благородные, и низкорожденные -- ждала, трепеща от страха: какие же новые беды сулит завтрашний день?
   В ту пору жил в столице некий Юкитака, старший сын покой­ного тюнагона Акитоки. При государе Нидзё служил он в одном из дворцовых ведомств, и жизнь ему улыбалась. Но вот уже более десяти лет, как у него отняли должность, так что ныне влачил он поистине жалкое существование, ни утром, ни вечером не ел до­сыта и не имел даже лишней одежды, дабы переменить ее с при­ходом весны. И вдруг Правитель-инок прислал к нему посланца, велев передать: "Извольте явиться для разговора!"
   -- Но ведь минуло уже десять лет с тех пор, как я удалился от света! -- заметавшись в страхе, воскликнул перепуганный Юкита­ка. Жена и дети его тоже горевали и причитали: "Что-то нас ожи­дает?" Однако из усадьбы Тайра непрерывно слали гонцов с на­поминанием. Делать нечего, одолжив у людей карету, Юкитака отправился в Рокухару.
   Вопреки ожиданию, Правитель-инок сразу вышел к нему, не заставив ждать ни минуты.
   -- С твоим отцом, -- сказал он, -- я всегда советовался по всем делам, серьезным и малым, оттого и к твоей судьбе не могу отне­стись безучастно! Меня весьма огорчало, что тебе пришлось дол­гие годы терпеть нужду и лишения, но я был бессилен помочь тебе, ибо власть находилась в руках государя Го-Сиракавы, вер­шившего все дела. Ну, а ныне снова ступай на службу! Я замолвлю словечко, чтобы тебе дали должность! Теперь же возвращайся до­мой! -- И, сказав так, он удалился.
   Юкитака вернулся домой, а там женщины так обрадовались его возвращению, будто он воскрес из мертвых. Все домочадцы окружили его, заливаясь слезами радости.
   Вскоре Правитель-инок прислал к нему Гэндаю Суэсаду со множеством грамот, в которых назначал Юкитаку управителем
   различных поместий. А на первое время, -- поскольку, мол, Юки­така терпит, наверное, большую нужду, -- он прислал ему в дар сто рё золота и сто хики шелка да изрядное количество риса; для выезда же на службу -- слуг, карету, погонщиков и вола. От радос­ти Юкитака едва не рехнулся. "Что это, сон? Уж не сплю ли я?" -- дивился он. В ту же луну, семнадцатого числа, ему был пожалован пятый придворный ранг, и он снова занял прежнюю должность. Нынче ему пошел уже пятьдесят первый год, но он как будто сно­ва помолодел. "Да только недолго продлится этот расцвет!" -- так оно казалось со стороны.
  
   18 ССЫЛКА ГОСУДАРЯ ГО-СИРАКАВЫ
  
   В двадцатый день той же луны резиденцию государя-инока дворец Обитель Веры, Ходзюдзи, со всех сторон окружили воору­женные самураи. Разнесся слух: "Сейчас подожгут дворец и всех сожгут заживо -- так же, как поступил Нобуёри в смуту Хэйдзи!" Придворные дамы и девочки-прислужницы в смертельном стра­хе разбежались кто куда, даже не покрыв головы. Государь-инок тоже был чрезвычайно испуган. Князь Мунэмори прислал во дво­рец карету. "Скорее, скорее! Садитесь!" -- торопил он.
   -- Что это значит? -- спросил государь-отец.-- Я не ведаю за собой никакой вины! Уж не собирается ли Правитель-инок со­слать меня куда-нибудь в дальний край или на затерянный в море остров, как дайнагона Наритику или Сюнкана? Император еще молод годами, только поэтому я изредка давал ему советы по де­лам государства. Но если даже такая малость вам неугодна, отны­не такого не повторится!
   -- Нет, дело вовсе не в этом,-- отвечал князь Мунэмори.-- Отец мой, Правитель-инок, распорядился, чтобы вы изволили пожаловать в загородную усадьбу Тоба и пребывали там, пока в мире не наступит спокойствие!
   -- В таком случае, вы, князь, тоже поезжайте со мной туда! -- сказал государь, но князь Мунэмори, боясь отцовского гнева, с ним не поехал.
   "Увы, как мало он походит на своего покойного старшего бра­та! В прошлом году, когда надо мною тоже нависла угроза, покой­ный князь Сигэмори был готов пожертвовать жизнью и сумел отвратить грозу; благодаря ему я благополучно дожил до сегодняшнего дня. Ныне же творится подобное беззаконие! А все отто­го, что нет никого, кто усовестил бы Правителя-инока! Кто знает, что сулит мне грядущее?" -- с такими мыслями, государь-инок в слезах сел в карету. Ни один вельможа, ни один придворный не сопровождал его. Поехал только самый низший слуга, простолю­дин из дворцовой стражи, известный силач Канэюки, да позади государя уселась в карету престарелая монахиня, его бывшая кор­милица, госпожа Кии. Карета покатилась на запад, по Седьмой дороге, потом свернула к югу, на дорогу Сусяку. Даже самые низ-корожденные простолюдины, мужчины и женщины, плакали, го­воря: "О жалость, государя-инока увозят в ссылку!" -- и не было ни единого человека, кто бы не прослезился. "Вот и землетрясе­ние, случившееся вечером минувшего седьмого числа, предвеща­ло это несчастье! Недаром содрогалась земля до самых глубоких недр, недаром волновались в испуге потревоженные боги -- хра­нители преисподней!" -- твердили люди...
   Прибыв в Тобу Го-Сиракава призвал Нобунари, стольничего, который неизвестно как сумел пробраться сюда, чтобы прислу­живать государю, и сказал ему:
   -- Сдается мне, что нынче ночью меня убьют. Хотелось бы со­вершить омовение. Как это сделать?
   Нобунари и без того с самого утра был сам не свой, пребывая в полной растерянности; однако, услышав эти слова, глубоко взволнованный, подвязал рукава шнурками тасуки83, разломал сплетенную из сучьев ограду, расколол несколько столбиков, под­пиравших помост, начерпал, натаскал воду и приготовил некое подобие омовения.
   А преподобный Дзёкэн отправился в усадьбу Правителя-ино­ка на Восьмую Западную дорогу и сказал:
   -- Дошло до меня, что вчера вечером государя-отца заточили во дворец Тоба и возле его величества нет никого из приближен­ных. Это слишком жестоко! Позвольте хотя бы мне находиться при нем, что в том плохого? Я поеду к нему!
   -- Что ж, отправляйтесь, да поскорее! -- ответил князь Киёмо-ри. -- Я знаю, такой человек, как вы, не допустит опрометчивых действий! -- И дал свое позволение.
   Преподобный Дзёкэн прибыл в усадьбу Тоба. У ограды он по­кинул карету. Войдя в ворота, он услыхал голос государя -- тот как раз в это время читал священную сутру, и голос его звучал как-то необычно проникновенно. Преподобный Дзёкэн приблизил­ся быстрым шагом и увидел, что на свиток сутры одна за другой капали слезы. При виде этого сердце Дзёкэна сжалось от чрез­мерного горя; он заплакал и, утирая слезы рукавом своей рясы, подошел к государю. При государе находилась одна лишь старая монахиня Кии.
   -- Ваше преподобие, -- сказала она, -- ведь государь, как по­завтракал вчера утром у себя во дворце, так с тех пор ни вчера, ни сегодня ничего в рот не брал и всю эту долгую ночь не сомкнул глаз. Так и жизни лишиться недолго!
   -- Вот уже двадцать лет, как Тайра благоденствуют, процвета­ют, -- сдержав слезы, сказал преподобный Дзёкэн, -- но всему приходит конец, ныне злодеяния их превысили все пределы! Уже близка их погибель! Великая богиня Аматэрасу и великий бог Хатиман не покинут вас! А паче всего -- если только по-прежне­му будут почитать Лотосовую сутру в семи храмах славного бога Хиёси, -- скажется могучая сила святой скрижали! Боги обяза­тельно защитят государя! Власть в стране снова перейдет в ваши руки, а лиходеи исчезнут, подобно пене морской! -- так и еще на все лады говорил он, убеждая государя, и сумел несколько уте­шить и ободрить его.
   Велико было горе императора Такакуры, когда сослали его канцлера, убили многих его вассалов; теперь же, услышав, что государь, отец его, заточен в загородную усадьбу Тоба, он так огорчился, что вовсе отказался от пищи и, сказываясь больным, безвыходно затворился в опочивальне. Все, начиная с императ­рицы и кончая придворными дамами, не знали, как к нему под­ступиться.
   С того дня, как государя-отца заточили в усадьбу Тоба, импера­тор каждую ночь служил у себя, во дворце Чистоты и Прохлады, особый молебен великой богине Аматэрасу, и молился он только о своем отце-государе.
   Покойный император Нидзё был мудрый правитель, однако же говорил, что у императора нет ни отца, ни матери, и посто­янно отменял все распоряжения государя-отца Го-Сиракавы. Кто знает, может быть, оттого у него и не осталось прямых потом­ков, оттого и государь Рокудзё, воспринявший трон от импера­тора Нидзё, скончался тринадцати лет от роду, в четырнадцатый День седьмой луны 2-го года Ангэн. Прискорбные, удивительные события!
  
   19 ОПАЛЬНЫЙ ДВОРЕЦ
  
   Почитание родителей -- первейшая из всех добродетелей . Мудрый властитель правит страной силой сыновнего послуша­ния! Недаром Яо почитал мать, дряхлую старуху, а Шунь лелеял отца, своенравного старика. Да будет благословенно сердце им­ператора Такакуры, чтившего пример праведных правителей древности!
   В те дни из императорского дворца в опальную усадьбу Тоба тайно пришло послание. Государь Такакура писал: "В нынешние печальные времена зачем мне оставаться на троне? Не лучше ли последовать примеру императора Уды , жившего в старые годы Кампэй, или императора Касана, отрекшегося от трона, -- оста­вить дом, бежать от мира и простым странником-богомольцем скитаться по горам и лесам!"
   "Нет, оставь подобные мысли! -- отвечал сыну государь-инок. -- Пока ты на троне, для меня еще есть надежда. Если же ты уйдешь от мира, на что стану я уповать? Я хочу, чтобы ты дождался, увидел, какова будет участь твоего старика отца..."
   Получив это письмо, император прижал его к лицу и залился слезами.
   Государь -- корабль, вассалы -- вода; вода держит корабль, но она же опрокидывает его87. Вассалы охраняют государя, но они же и свергают его. В смутные годы Хэйдзи и Хогэн Правитель-инок защищал государя; ныне, в годы Ангэн и Дзисё, вовсе пере­стал с ним считаться. Все точь-в-точь как написано в древних исторических книгах .
   Главный министр Корэмити, министр Киннори, дайнагон Ми-цуёри, тюнагон Акитоки -- никого из них уже давно нет на све­те... Из прежних умудренных опытом царедворцев в живых оста­лись только Сэйрай и Синхан89. Но они тоже решили, что в нынешние печальные времена бессмысленно служить при дворе, добиваться успеха, стремиться к высоким званиям тюнагона и дайнагона, и, несмотря на цветущий возраст, постриглись в мона­хи удалились от мира. Синхан поселился среди полей, на убелен­ной инеем равнине Оохара, Сэйрай скрылся в туманах на свя­щенной вершине Коя. Оба, по слухам, всецело предались ревностным молитвам о спасении души в грядущих рождениях, не помышляя ни о чем прочем.
   В древности тоже бывали люди, предпочитавшие скрываться в заоблачных высях горы Шаншань90 или утешать сердце, любу­ясь лунным сиянием, отраженным в водах реки Иншуй91; то были люди возвышенного ума и чистой души, оттого они и бежали прочь от суетного, грешного мира...
   -- О горе! -- воскликнул Сэйрай, услышав о заточении госуда­ря-отца. -- Хорошо, что я еще раньше покинул свет! Даже здесь скорбит душа при этой вести, а останься я, как прежде, в миру, как больно было бы видеть эти горестные события своими глазами! Уже смуты Хогэн и Хэйдзи внушали мне отвращение, теперь же, когда приблизился конец света, творятся дела и вовсе ужасные! А какие новые беды ждут нас всех впереди! О, если б, раздвинув тучи, подняться еще выше в самое сердце гор, скрыться в самой дальней горной глуши!..
   И в самом деле, похоже, что для людей с сердцем и совестью в нашем мире уже нет места!
   Меж тем новый настоятель вероучения Тэндай, принц крови, преподобный Какукай настойчиво просил снять с него этот сан, и потому в двадцать третий день той же луны прежний настоя­тель, преподобный Мэйун, возвратился на свою исконную долж­ность. Правитель-инок творил, что хотел, поступал самовластно. Его дочь стала императрицей, зять -- канцлером. И вот, решив, как видно, что теперь все устроилось так, как надо, и можно на­конец отдохнуть, он отбыл из столицы в свою вотчину Фукухару, распорядившись:
   -- Управление страной да вершится отныне целиком по воле и усмотрению императора!
   Князь Мунэмори поспешил во дворец и доложил об этом им­ператору Такакуре. Но тот ответил: "Я согласился бы, если б власть в стране передал мне прежний государь, мой отец. А так -- сам решай все дела, советуясь с канцлером!" -- И не дал своего согласия.
   А государь-инок тем временем по-прежнему пребывал в отда­ленной усадьбе Тоба. Миновала уже половина зимы, лишь гром­кий посвист зимней бури в горах доносился в усадьбу, да ясным светом сияла луна в заледеневшем саду. Снег плотной пеленой заносил сад, но никто не оставлял следов на белом покрове; пруд <овало льдом, исчезли птицы, прежде стаями летавшие над во-Дои... Звон колокола, доносившийся из храма Оодэра92, напоми­нал колокольный звон храма Иай-сы93, а покрытая снегом Запад­ая гора Нисияма походила на очертания горы Сянлуфэн.
   Морозной ночью издалека чуть слышно долетал к изголовью ве­явший холодом стук валька94, да на рассвете, за воротами, разда­вался в отдалении скрип повозок, ломавших хрустевшие под ко­лесами льдинки. По дороге спешили путники, ступали вьючные лошади, -- это зрелище жизни, по-прежнему совершавшейся в бренном мире, навевало печаль на государя. Вооруженные до зу­бов воины днем и ночью сторожили ворота. "Какая карма судила мне стать их пленником, а им -- превратиться в моих стражей?" -- думал государь, и тоска грызла душу. Все, что касалось слуха и взо­ра, вызывало лишь сердечную муку. Государь-инок вспоминал прежние, столь частые увеселительные прогулки, выезд на бого­молье, счастливые, веселые празднества, и не было сил сдержать слезы тоски о прошлом.
   Год ушел, год пришел, и наступил 4-й год Дзисё.
  
   СВИТОК ЧЕТВЕРТЫЙ
  
   1 БОГОМОЛЬЕ В ИЦУКУСИМЕ
  
   Наступил новый, 4-й год Дзисё, но никто не приехал с по­здравлением в усадьбу Тоба, ибо Правитель-инок запретил наве­щать опального государя. Узнав об этом, тот и сам боялся прини­мать посетителей, и за все три дня новогодних праздников в усадьбе побывали только два гостя -- Сигэнори, Тюнагон с улицы Сакуры, сын покойного Синдзэя, и его младший брат Наганори, военачальник Восточной столичной стражи. Только им двоим разрешили навестить государя.
   Во дворце между тем, в двадцатый день первой луны, торже­ственно отпраздновали первое Облачение в хакама наследного принца и первое Подношение рыбы1. Обо всех этих праздне­ствах до государя-инока доходили лишь смутные слухи, словно о чем-то далеком, потустороннем.
   А в двадцать первый день второй луны императора Такакуру внезапно заставили отречься от трона, хотя он ни в малой мере Не страдал каким-либо недугом; трон перешел к наследному принцу То был произвол Правителя-инока. Все Тайра ликовали, Узренные, что наступило время их высшей славы!
   Три императорские регалии -- священный меч, зерцало и яшму -- перенесли во дворец нового государя Антоку. Все царедворцы собрались в зале Церемоний, дабы, по стародавним обы­чаям, свершить подобающие ритуалы. Священный меч несла при­дворная дама Бэн; у западного входа во дворец Прохлады и Чис­тоты меч принял Ясумити, военачальник дворцовой стражи. Затем появилась придворная дама Биттю с ларцом, в котором хранилась священная яшма: яшму принял Такафуса, офицер двор­цовой стражи. Все понимали, как грустно, должно быть, на серд­це у Биттю, ибо сегодня наступил конец ее службе при дворе -- испокон веков повелось, что человек, прикоснувшийся к ларцу со священной яшмой или зерцалом, должен навеки оставить двор.
   Ларец с зерцалом поручили нести придворной даме Сёнагон, но в последнее мгновенье она вдруг заупрямилась, услышав, как люди толкуют между собой: "Да, больше ей не придется служить при дворе нового императора, ведь она коснулась рукой священ­ного ларца!" Дама Сёнагон была уже в почтенных годах, и поэто­му ее порицали: "Ведь молодость все равно не вернешь, а она все еще цепляется за свою придворную должность!" В конце концов вместо Сёнагон нести ларец с зерцалом добровольно вызвалась Бэн -- девица в самом расцвете лет -- ей едва минуло шестнад­цать! Истинно добрая сердцем девушка!
   Так, все священные регалии доставили во временную резиден­цию нового императора на Пятой дороге. А во дворце Отдохно­вения, Канъин, обители прежнего государя, казалось, даже све­тильники потускнели. Умолк голос стража, переходившего от покоя к покою, возвещая наступление очередного часа4. Не слы­шалось больше переклички воинов дворцовой охраны. Люди, долгие годы служившие прежнему государю, печалились и грус­тили. В самый разгар праздничных церемоний сердце у них сжи­малось от боли, и на глаза навертывались слезы.
   Левый министр вышел в зал Церемоний и объявил о передаче трона новому императору5. При этой вести люди с сердцем и с совестью не могли сдержать слезы. Ведь даже тот государь, кото­рый, по своей воле оставив трон, удаляется в Приют Отшельника на гору Хакоя6, не может не испытывать грусти; а императора Та-какуру силой принудили отречься от трона. Нет слов, чтобы опи­сать его печаль!
   Новому государю Антоку исполнилось нынче три года. Люди шептались, что слишком уж рано отец уступает ему престол... Но князь Токитада, чья супруга, госпожа Соцуноскэ, была кормили­цей нового государя, сказал: "Кто смеет осуждать столь раннее вступление на трон? В Китае чжоуский император Чэн-ван начал
   царствовать трех лет от роду, а цзиньский государь Му-ди -- двух­летним. Да и в нашей стране император Коноэ вступил на пре­стол трех лет, а императору Рокудзё исполнилось всего лишь два года. Они были еще столь юны, что не могли носить церемони­ального платья и были в пеленках. При свершении государствен­ных дел император сидел на спине у регента или его держала на руках мать. А Сяо Шан, один из государей Поздней Ханьской ди­настии7, начал царствовать всего ста дней от роду! И в Японии, и в Китае в прошлом найдется немало примеров столь же раннего вступления на трон, как ныне!"
   Но сведущие люди с осуждением шептались: "Увы! Уж лучше бы он молчал. Разве достойны подражания такие примеры?"
   С восшествием на престол наследного принца Правитель-инок с супругой госпожой Ниидоно стали дедом и бабкой госу­даря. Высочайшим указом даровали им титул дзюн-санго8. Это звание принесло с собой щедрое содержание и право иметь сви­ту из благородных господ и дам.
   Самураи Киёмори разоделись в пышное платье, по шелку были вышиты цветы и пейзажи. Его усадьба не уступала в роско­ши дворцу какого-нибудь императора или принца. Киёмори при­нял постриг, казалось бы, удалился от мирских дел, но и после этого роскошь и блеск дома Тайра ничуть не убавились. Что же касается титула дзюн-санго, то в прошлом тоже был случай, ког­да лицу духовного звания пожаловали такой титул -- это был принявший постриг канцлер Канэиэ9.
   В начале третьей луны прошел слух, что прежний государь Такакура собирается на богомолье в Ицукусиму, в край Аки. Люди дивились, отчего это он собрался в такую даль, вместо того что­бы совершить паломничество в храмы Яхата, Камо или Касуга, куда обычно ездили государи после отречения от трона. Но на­шелся некто, сказавший: "Император Сиракава, оставив трон, ез­дил в Кумано, Го-Сиракава -- в Хиёси... Ясно, что ныне прежний государь решил поехать в Ицукусиму по велению сердца! Несом­ненно, он дал в душе великий обет... Ведь храмы Ицукусимы нахо­дятся под особым покровительством дома Тайра: внешне богомо­лье будет выглядеть так, будто прежний государь находится в полном согласии с домом Тайра, но в глубине души он намерен молить богиню Ицукусимы смягчить жестокий нрав Правителя-инока, заточившего его отца в загородную усадьбу Тоба!"
   Однако монахи Святой горы разгневались на прежнего го­сударя.
   -- Уж если он решил не ездить в храмы Камо, Ива-Симидзу или Касуга10, -- говорили они, -- пусть пожалует к нам, на Святую гору! С каких это пор государи стали ездить на богомолье в край Аки? В прошлом не бывало таких примеров! Коли на то пошло, мы опять нагрянем в столицу со священным ковчегом и силой принудим его отказаться от этого богомолья! -- так роптали мо­нахи. По этой причине отъезд пришлось временно отложить. Но в конце концов Правитель-инок задобрил монахов ласковыми словами, и волнение их улеглось.
   В семнадцатый день той же третьей луны прежний государь Такакура прибыл в усадьбу Киёмори на Восьмую Западную доро­гу, чтобы оттуда отправиться на богомолье в Ицукусиму. В тот же вечер он призвал князя Мунэмори и сказал ему
   -- Завтра, по дороге в Ицукусиму, мне хотелось бы остановить­ся в усадьбе Тоба и повидаться с государем-отцом, но, наверное, сперва следует испросить на то позволение Правителя-инока?
   -- О нет, вы вольны поступать, как пожелаете! -- уронив слезу, отвечал Мунэмори.
   -- Тогда, Мунэмори, -- сказал прежний государь, -- сегодня же вечером извести о моем прибытии в усадьбу Тоба!
   Мунэмори поспешил в Тобу и сообщил государю-иноку о предстоящем приезде сына. Го-Сиракава так мечтал о свидании с сыном, что невольно воскликнул: "Уж не сон ли мне снится?"
   На следующий, девятнадцатый день той же луны дайнагон Та-касуэ затемно явился к прежнему государю Такакуре сказать, что пора отправляться в путь. Так началось наконец давно задуман­ное богомолье прежнего императора Такакуры.
   Сквозь туманную предрассветную дымку смутно светила луна: все молчало -- поля, и луга, и селения, все объяла глубокая тиши­на. Только клики диких гусей, высоко в небесах вереницей летев­ших на север, отзывались печалью в душе, навевая унылые думы. Еще не рассеялся сумрак, когда прежний государь Такакура при­был в усадьбу Тоба.
   У ворот он покинул карету и вошел во двор, но там было пус­тынно. Неясно темнели густые купы деревьев в призрачном сум­раке утра. И жилище, и сад -- все вокруг дышало такой печалью, что у прежнего государя заныло сердце. Весна была уже на ис­ходе. По-летнему яркая зелень одела деревья, цветы на ветвях поблекли. Где-то в чаще еще пел соловей, но песнь его звучала уныло.
   Год назад, когда в шестой день Нового года Такакура навестил государя-инока в Обители Веры, Ходзюдзи, целый хор музыкан­тов приветствовал его появление. Стояли рядами царедворцы, у караульного помещения выстроились воины императорской стражи. Приближенные государя-инока вышли навстречу Такаку­ре, распахнули ворота, украшенные драгоценной завесой. Двор­цовые слуги устелили циновками двор. Ныне же не соблюдалось никаких церемоний, не было ни малейшего торжества... Все по­ходило на какой-то тягостный сон -- так невольно подумалось Такакуре.
   Тюнагон Сигэнори известил государя-инока о прибытии сына, и тот вышел навстречу, на помост главного павильона, к ступенькам.
   Ровно двадцать лет исполнилось нынче прежнему государю. Озаренный неясным светом предрассветной луны, он сиял кра­сотою! Он был так похож на свою мать, покойную государыню Кэнсюнмонъин11, что государю-иноку невольно вспомнилась обожаемая супруга, и он не мог сдержать слезы.
   Сиденья для двух прежних государей составили тесно рядом, дабы никто не услышал их речи. Только старая монахиня, госпо­жа Кии, прислужница государя-инока, присутствовала при встре­че. Долго длилась беседа отца и сына. Солнце поднялось уже вы­соко, когда Такакура наконец распрощался, чтобы сесть на корабль у причала Кусацу и отправиться в дальний путь. Душа его разрывалась на части при виде отца, обреченного на унылую жизнь в убогом, обветшалом жилище, а тот, в свою очередь, с тре­вогой думал о сыне, которому предстояло плавание по волнам, где утлый челн станет ему приютом...
   Поистине: могла ли светлая богиня Ицукусимы не внять моле­нию прежнего государя Такакуры? Ведь ради нее он отказался от посещения храмов Исэ, Яхата и Камо и пустился в путь, столь да­лекий! Да, не могло быть сомнений -- богиня услышит его мольбу!
  
   ВОЗВРАЩЕНИЕ
  
   На двадцать шестой день третьей луны прежний государь Та­какура прибыл в Ицукусиму. Для его временной резиденции убра­ли дом главной жрицы, фаворитки Правителя-инока. Государь намеревался пробыть в Ицукусиме полных два дня; к алтарю богини он преподнес собственноручно переписанный свиток сут­ры и сам прочитал ее в храме. Исполнялись также священные пляски бугаку. Службу отправлял преподобный Кокэн из обители Трех Источников, Миидэра. Взойдя на возвышение, он зазвонил в молитвенный колокольчик и громко провозгласил: "О богиня, обрати благосклонный взор к чистым помыслам государя, ибо ради того, чтобы предстать пред тобой, оставил он свой дворец в столице и пустился в далекий путь, преодолев бессчетные морс­кие течения!"
   И государь, и вассалы умилились до слез, внимая молитве Ко-кэна. Такакура обошел все храмы Ицукусимы, начиная с главного храма Омия и кончая храмами, посвященными Пяти божествам. Когда же, обогнув холм, он посетил храм Водопада, расположен­ный в пяти те от главного храма, преподобный Кокэн сложил стихи и начертал их на одном из столбов в молитвенном зале:
  
   Из облачных далей
   прозрачные нити струит
   каскад белопенный --
   сколь радостно с храмом преславным
   связать себя нитью обета!
  
   Жрецу Сигэхире Сайки государь пожаловал пятый придвор­ный ранг, Арицуне Сугаваре, правителю земли Аки, -- четвертый, и обоим даровал право являться к его двору. Главный жрец всех храмов Ицукусимы также получил новое высокое звание. Как вид­но, молитвы жрецов оказались угодны богине, и она снизошла к их желаниям. Наверное, сердце Правителя-инока тоже смягчи­лось...
   В двадцать девятый день разукрашенный корабль государя, заранее готовый к отплытию, пустился в обратный путь, в столи­цу. Но ветер дул с такой силой, что гребцам пришлось повернуть обратно, возвратиться в бухту Ари и бросить там якорь. "На про­щание сложите стихотворение в честь богини!" -- приказал Така­кура, и, повинуясь его приказу, Такафуса, военачальник дворцо­вой стражи, сложил:
   Сожаленья полны, бухту Ари мы покидаем. С белопенной волной шлет, как видно, сама богиня государю благие вести.
   К полуночи ветер стих, волны улеглись, корабль отчалил от берега и в тот же день прибыл в край Бинго, в местность Сикина. Здешний правитель Тамэнари Фудзивара выстроил там дворец для государя Го-Сиракавы, когда тот приезжал сюда в годы Охо. Правитель-инок приказал привести в порядок этот старый дво­рец для государя Такакуры, но тот не пожелал сходить на берег. "Сегодня первый день четвертой луны, праздник Смены одеж­ды!" -- тосковали о столичных забавах придворные из свиты Та-какуры; стали слагать стихи, затеяли всевозможные игры. С палу­бы корабля Такакура заметил на берегу темно-лиловые гроздья глицинии, обвившей сосну, и, подозвав дайнагона Такасуэ, прика­зал: "Пошлите кого-нибудь сорвать эти цветы!" Как раз в это вре­мя мимо проезжал в лодке Ясусада, чиновник Летописной пала­ты, -- его и послали за цветами. Он сорвал цветущую кисть глицинии и принес ее вместе с веткой сосны. Государь остался очень доволен, похвалил догадливость и вкус Ясусады и повелел сложить стихи об этих цветах. Дайнагон Такасуэ произнес:
  
   Без предела, без срока
   да продлится твой век, государь!
   Пусть года набегают --
   словно волны цветущих глициний,
   что увили сосну вековую...
  
   Вскоре все собрались вокруг государя, забавляясь разными играми. Такакура рассмешил всех, поддразнивая одного из при­дворных:
   -- Кажется, та жрица в белых одеждах воспылала страстью к
   нашему Куницуне!
   Куницуна стал всячески отпираться, как вдруг появилась слу­жанка с посланием. "Для господина дайнагона Куницуны!" -- ска­зала она, подавая письмо.
   -- Вот видите! -- воскликнули остальные, покатившись со сме­ха. -- Любопытно! Любопытно!
   Куницуна принял письмо, там стояло:
  
   О горькая участь!
   Промокли от слез рукава одежд белотканых.
   И хотела бы в танце кружиться, но ни шагу ступить не в силах...
   - Как изящно! Вам непременно следует ответить стихами! -- промолвил Такакура и тотчас протянул Куницуне прибор для туши. Ответ Куницуны гласил:
  
   Узнай же, в разлуке
   я тоже тоскою томим.
   Волна ли накатит --
   все мне видится образ милый,
   И рукав слезой орошаю...
  
   Вскоре путники прибыли в край Бидзэн, в гавань Кодзима. На пятый день пути веял ласковый ветерок, ясен был небосвод и море спокойно. Корабли государя и свиты быстро неслись по волнам сквозь легкую дымку и облака, клубившиеся над морем, и в тот же день, в час Петуха11, прибыли в край Харима, в бухту Яма-да. Оттуда Такакура проследовал в паланкине в Фукухару, вотчи­ну Тайра. На следующий, шестой день его свита в нетерпении по­спешила в столицу, государь же остался в Фукухаре и удостоил посещением многие тамошние места. Он даже соизволил осмот­реть усадьбу князя Ёримори в горах и его новые, впервые распа­ханные рисовые поля. На седьмой день, покидая Фукухару, Така­кура приказал дайнагону Такасуэ составить указ о наградах семейству Тайра: приемному сыну Правителя-инока Киёкуни, правителю земли Тамба, пожаловали пятый придворный ранг, а Сукэмори, внуку Правителя-инока, -- четвертый.
   В тот же день Такакура прибыл в Тэраи и на следующий, восьмой день въехал в столицу. Царедворцы встречали его в Ку-сацу, в местности Тоба. На обратном пути государь не стал заез­жать в опальный дворец к отцу, а проследовал прямо в покои Пра­вителя-инока, на Восьмую Западную дорогу в столице.
   В двадцать второй день той же четвертой луны состоялась це­ремония восшествия на престол нового императора Антону. Обычно такие торжества совершались в помещении Государ­ственного совета, однако в прошлом году здание сгорело и еще не было отстроено заново, потому и решили было перенести це­ремонию в зал Министров. Но, услыхав о таком решении, канц­лер Канэдзанэ14 сказал:
   -- Зал Министров -- все равно что обычный покой в доме ря­дового вассала! Если уж нельзя совершить церемонию в зале Го­сударственного совета, пусть она состоится во дворце Сисиндэн, Небесном Чертоге!
   На том и порешили -- и церемония восшествия на престол совершилась во дворце Небесный Чертог, Сисиндэн. Но многие порицали это решение: "Все верно, император Рэйдзэй тоже вступил на трон во дворце Сисиндэн, в первый день одиннадца­той луны годов Кохо. Но так случилось лишь потому, что импера­тор был нездоров и не мог пожаловать в покои Государственного совета. Неразумно следовать такому примеру! Почему бы канцле­ру Канэдзанэ не взять за образец императора Го-Сандзё, ведь це­ремония его восшествия на престол в годы Энкю совершалась в зале Министров?"
   Но поскольку решение принял канцлер Канэдзанэ, самый уче­ный человек из всех царедворцев, рассуждать было поздно. На церемонии присутствовали все отпрыски дома Тайра; не было только сыновей покойного князя Сигэмори -- они все еще носи­ли траур по отцу, скончавшемуся в прошлом году, и не показыва­лись на люди.
  
   ВОИНЫ МИНАМОТО
  
   Курандо Саданага на десяти листах лучшей рисовой бумаги подробно описал, как торжественно и прекрасно отметили вос­шествие на престол нового государя, и подал сей доклад госпоже Ниидоно, супруге Правителя-инока. Прочитав доклад, она проси­яла. Событие и впрямь было счастливым и радостным, но, увы, спокойствие в мире не наступило.
   В ту пору жил в столице принц Мотихито, второй по старшин­ству сын государя Го-Сиракавы, рожденный дочерью дайнагона Суэнари, правителя земли Кага. Дворец принца стоял на Третьей Дороге, в квартале Такакура, отчего и называли принца иногда принц Такакура. Миновало уже немало лет с тех пор, как в шест­надцатый день двенадцатой луны 1-го года Эйман он скромно отметил свое совершеннолетие. В ту пору было ему пятнадцать Дет. Принц, выдающийся каллиграф, обладавший многими даро­ваниями, несомненно, был бы достоин занять престол, но из-за ревности Кэнсюнмонъин, покойной супруги государя Го-Сирака­вы, волей-неволей пришлось ему жить уединенно, вдали от света. Весной он утешался душой, слагая стихи под сенью цветущей са­куры и собственноручно записывая их мощными мазками своей поэтической кисти; осенью, пируя при лунном свете, наигрывал нежные мелодии на флейте. Так унылой чередой влачились его дни, когда наконец в 4-м году Дзисё принцу исполнилось трид­цать лет.
   В эту пору в квартале Коноэ-Кавара жил Ёримаса Минамото, царедворец третьего ранга, принявший духовный сан. Однажды ночью он тайно явился во дворец принца и повел страшные речи:
   -- Вы -- сорок восьмой потомок великой богини Солнца. Со­гласно порядку наследования престола, вам предстояло бы стать семьдесят восьмым государем, считая от императора Дзимму. Вас должны были назначить наследником, возвести на трон, а вы до тридцати лет остаетесь всего лишь принцем! Неужели неведомо вам, сколь горестна подобная участь? Гляжу я, что творится ныне на свете, и вижу -- внешне люди повинуются Тайра, но в душе их все ненавидят. Поднимите же восстание, истребите Тайра и утешьте государя-инока, заточенного в загородную усадьбу Тоба без малейшей надежды на скорое избавление! Вступлением на трон вы лучше всего докажете сыновнее почтение к отцу, пре­жнему государю. Так решайтесь же, обратитесь к подданным с манифестом, и множество вассалов и сторонников Минамото тотчас с радостью поспешит к вам на помощь!
   -- Во-первых, -- продолжал Ёримаса, -- в столице проживают сыновья Мицунобу, прежнего правителя земли Дэва. Это Мицумо-то, правитель земли Ига, Мицунага, воин дворцовой стражи, Ми-цусигэ, чиновник Летописной палаты, и юный Мицуёси. А в Кума-но скрывается Ёсимори, младший сын покойного Тамэёси. В краю Цу живет Юкицуна, но он человек ненадежный, ибо сперва присоединился к заговору дайнагона Наритики, а потом изменил и предал своих товарищей... Но у него есть младшие братья -- То-модзанэ, Такаёри и Ёримото... А в краю Митиноку живет Ёсицунэ, младший сын покойного ёситомо...-- И он перечислил еще мно­гих и многих витязей Минамото.
   -- Все они, -- продолжал Ёримаса, -- прямые потомки Цунэ-мото, основателя рода Минамото, все могучие витязи, некогда со­крушавшие супостатов. В былые времена они занимали высокое положение, ничем не уступая семейству Тайра. Ныне, однако, Тай­ра возвысились над Минамото, как облака над грязью! Никакой холоп так не унижен перед своим господином, как витязи Мина­мото унижены перед Тайра. Наши люди, владеющие землями, вы­нуждены подчиняться наместникам, назначенным Тайра. В соб­ственных своих поместьях приходится им повиноваться надсмотрщикам, присланным из столицы, и трудиться не на благо страны, а единственно ради выгоды Тайра. В непрерывных тя­готах проходит их время, свободно вздохнуть -- и то невозмож­но! Скорбью полны их души! Если вы решитесь и напишете мани­фест, единомышленники поспешат к вам, не слезая с коней ни днем ни ночью; не пройдет и нескольких дней, как Тайра погиб­нут. Я сам, несмотря на преклонные годы, присоединюсь к вам и приведу с собой сыновей!
   Удивленный словами Ёримасы, принц призадумался и не сра­зу ответил согласием. В ту пору жил в столице некий сёнагон Ко-рэнага, внук дайнагона Корэмити и сын Суэмити, прежнего пра­вителя земли Бинго. С одного взгляда на человека умел он безошибочно провидеть его судьбу, за что и получил прозвище Сёнагон-Предсказатель. Как-то раз, встретив принца, этот Корэ-нага сказал ему
   -- На вашем челе я читаю, что вам предстоит воссесть на пре­столе! Не устраняйтесь же от участия в мирских делах!
   И вот теперь, услыхав речи Ёримасы, принц вспомнил про­рочество Корэнаги. "Значит, так тому и быть. Это воля самой бо­гини Солнца!" -- подумал он и, уверившись в этих мыслях, креп­ко-накрепко утвердился в своем решении. Он вызвал Ёсимори Минамото из Кумано, назначил своим писцом, дал ему новое имя -- Юкииэ и послал, как своего вестника, отвезти манифест в восточные земли.
   В двадцать восьмой день четвертой луны того же года Юкииэ покинул столицу. Сперва он отправился в край Оми, а оттуда -- в Овари и Мино, повсюду объявляя манифест принца родичам Минамото, жившим на этих землях. В десятый день пятой луны прибыл он в дом Ходзё, на землю Идзу, и передал манифест ссыльному изгнаннику Ёритомо. Затем повез манифест своему старшему брату Ёсинори, в Укисиму, в краю Хитати. Ёсинака из Кисо доводился Юкииэ племянником; и вот пустился он в путь по горной дороге, ведущей в Кисо, чтобы племяннику тоже сооб­щить о воззвании принца.
   Меж тем Тандзо, верховный надзиратель Кумано, сохранял нерушимую верность Тайра. Неизвестно, как и откуда, но он све-Дал о действиях Ёсимори. "Ёсимори из Нового храма, Сингу раз­возит воззвание принца родичам Минамото в Овари и Мино, -- подумал он. -- Ясно, что они замыслили мятеж против Тайра; мо­нахи Кумано тоже, без сомнения, примут сторону Минамото... Но я, Тандзо, многим обязан Тайра -- их милость ко мне превыше гор и небес! Могу ли я теперь предать их? Нет, прежде надобно выпустить хоть одну стрелу по смутьянам, разгромить мятежных мо­нахов, а уж затем обо всем подробно донести Тайра!" -- И, собрав тысячу вооруженных до зубов воинов, он двинулся в гавань Ново­го храма, Сингу.
   Но в Сингу кроме монахов, ему дали отпор самураи из Уи, Суд-зуки, Мидзуя и Камэ-Ноко. А в Нати, где храм Водопада, укрепи­лись монахи под водительством главного управителя. Всего сто­ронников Минамото набралось здесь две тысячи человек.
   Грянул боевой клич, и полетели первые стрелы. Противники не уступали друг другу в искусстве владения луком; долгих три дня не умолкая свистели, звенели стрелы. В этой битве Тандзо потерял многих своих вассалов и сам был ранен. Едва унеся ноги, он спасся бегством отступив через горы назад, в Главный храм, Хонгу.
  
   ХОРЬКИ
  
   Меж тем тревога все сильнее томила душу государя-инока Го-Сиракаву: "Неужели меня сошлют куда-нибудь в дальний край или на отдаленный остров, затерянный в океане?" -- думал он. Мино­вало уже два года со времени его заточения в усадьбу Тоба.
   В двенадцатый день пятой луны того же года, примерно в час Коня, внезапно откуда ни возьмись появился целый выводок хорьков; с громким писком носились они по залам. Го-Сиракава, не на шутку испуганный, обратился к гаданию. Призвав Накаканэ, правителя земли Оми, он приказал: "Отнеси мое гадание Ясутике, пусть он тщательно его изучит, а затем доставь мне его ответ!"
   Накаканэ поспешил к Ясутике Абэ, главе Ведомства астроло­гии и гаданий, но не застал его дома. "Наш господин отбыл в Си-ракаву!" -- сказали слуги. Накаканэ отправился на розыски Ясути-ки, с трудом нашел его и вручил послание государя. Ясутика тотчас написал ответ.
   Вернувшись в Тобу, Накаканэ хотел было пройти в усадьбу че­рез главные ворота, но стражники-самураи преградили ему доро­гу. Однако Накаканэ хорошо знал каждый уголок в усадьбе. Он перелез через глинобитную стену, забрался под помост и, просу­нув бумагу сквозь щель в досках пола, вручил государю ответ Ясу-тики. Государь взглянул -- там стояло: "В ближайшие три дня вам предстоит радость, а затем -- горе".
   -- Радость желанна! -- сказал Го-Сиракава. -- А горе... В моем бедственном положении возможно ли еще большее горе?
   Меж тем князь Мунэмори всячески заступался перед отцом за государя, и Правитель-инок в конце концов сменил гнев на ми­лость: в ту же луну, на тринадцатый день, Го-Сиракаву освободи­ли из заточения, и он, покинув усадьбу Тоба, переселился во дво­рец покойной государыни Бифукумонъин15, на Восьмую дорогу, в квартале Карасумару Ясутика предсказал, что в ближайшие три дня государю предстоит радость, и слова его точно сбылись. Как раз в это время Тандзо, надзиратель Кумано, прислал в столицу гонца-скорохода с известием о заговоре принца Мотихито. Князь Мунэмори в великом смятении сообщил эту новость Пра­вителю-иноку, пребывавшему в своей вотчине Фукухара. Даже не выслушав до конца, Правитель-инок тотчас примчался в столицу.
   -- Сейчас не время размышлять, кто прав, кто виноват. Схвати­те принца Мотихито и сошлите в Хату, в край Тоса! -- приказал он.
   Главным управителем императорского дворца был тогда дай-нагон Санэфуса, а старшим курандо -- Мицумаса. Повинуясь их указанию, два офицера дворцовой стражи, Мицунага и Канэцуна, помчались во дворец принца. Канэцуна был младшим сыном Ёримасы; тем не менее ему доверили схватить принца -- случи­лось так потому, что Тайра еще не знали, что душой и главным вдохновителем заговора был его отец -- Ёримаса.
  
   НОБУЦУРА
  
   Принц Мотихито в безмятежном расположении духа любо­вался луной, мелькавшей в просветах туч, как вдруг услышал: "По­сланец от благородного Ёримасы!" -- и, задыхаясь от спешки, по­явился гонец с письмом. Мунэнобу, молочный брат принца, принял письмо и подал своему господину. Тот развернул посла­ние, прочел -- там стояло: "Заговор ваш раскрыт, и за вами уже выслана стража, дабы сослать вас в Хату, в край Тоса. Немедленно покиньте дворец и укройтесь в обители Трех Источников, Миидэ-ра. Я тоже скоро туда прибуду".
   -- О ужас! Что делать? -- в растерянности и испуге воскликнул принц.
   Был тут самурай Нобуцура, вассал, служивший во дворце принца.
   -- Ничего другого не остается, как бежать, переодевшись в женское платье! -- сказал он.
   -- Хорошо! -- согласился принц, развязал волосы, чтобы они свободно падали вдоль лица, надел женское платье и широкополую шляпу с длинной вуалью. Мунэнобу держал над ним большой зон­тик, а отрок Цурумару, связав разные вещи в узел, нес этот узел на голове. Так, притворившись, будто молодой самурай со слугой со­провождают даму, они выскользнули из дворца и устремились в се­верном направлении. По дороге попалась им глубокая рытвина; принц легко через нее перепрыгнул. При виде этого прохожие в изумлении остановились, говоря: "Поглядите, как эта женщина ска­чет через канаву! Что за непристойное поведение!" Услышав такие слова, беглецы поспешили как можно скорее миновать это место.
   Меж тем Нобуцура остался сторожить покинутый дворец принца. Там еще оставались немногочисленные дамы из свиты; Нобуцура спрятал их в укромном месте, а потом решил обойти покои, чтобы убрать следы беспорядка, как вдруг увидел, что в опочивальне принца, у изголовья постели, лежит флейта "Веточ­ка", которую принц берег как самую большую свою драгоцен­ность -- и надо же было забыть ее в столь неподходящее время! "Вот беда! Ведь это флейта, которой так дорожит принц! -- поду­мал Нобуцура. -- Наверное, он так горюет о своем сокровище, что готов, чего доброго, вернуться обратно!" И, схватив флейту, Нобу­цура бросился вдогонку принцу Пробежав добрых пять те, он наконец догнал беглецов и вручил флейту принцу. Тот был глубо­ко тронут.
   -- Если я умру, положите эту флейту со мною в гроб! -- сказал он и, обращаясь к Нобуцуре, добавил: -- Ступай с нами, назад во дворец не возвращайся!
   Но Нобуцура ответил:
   -- С минуты на минуту прибудет высланная за вами стража, -- негоже, если во дворце не окажется ни единой живой души. Ведь всему свету известно, что Нобуцура здесь служит, и, если меня не найдут, люди скажут, что я тоже спасся бегством сегодня ночью. А для того, кто неразлучен с луком и стрелами, зазорно утратить честь, пусть даже на короткое время! Лучше я привечу непрошеных гостей, как они того заслужили, разгромлю их в пух и прах и тогда уж не мешкая присоединюсь к вам! -- И он бегом вернулся обратно.
   В тот день на нем был бледно-голубой кафтан, под кафтаном светло-зеленый панцирь, а у пояса висел большой церемониальный меч. И вот, открыв главные ворота внешней ограды, выхо­дившие на Третью дорогу, и ворота, обращенные К дороге Такаку-ра, стал он поджидать недругов.
   В полночь во дворец нагрянули триста с лишним всадников во главе с чинами Сыскного ведомства, офицерами-стражниками Канэцуной и Мицунагой.
   Канэцуна -- возможно, не без тайного умысла -- осадил коня поодаль от внешней ограды. А Мицунага, как был, верхом, въехал в ворота, осадил коня во дворе и громким голосом возгласил:
   -- Мы явились за вами по приказу главы Ведомства сыска, ибо вы изобличены в заговоре! Выходите без промедления!
   При этих словах Нобуцура вышел на широкий помост.
   -- Принца нет во дворце, -- сказал он. -- Он уехал на богомо­лье. Что вам надо? Объясните, в чем дело?
   -- Что такое? Где ему быть, как не здесь? Я не допущу пустых отговорок! Эй, стража! Ступайте и обыщите дворец! -- приказал Мицунага.
   -- Вот речи скудоумного стражника! -- сказал в ответ Нобуцу­ра.-- Уже то одно, что ты въехал во двор, не спешившись, -- бес­примерная наглость! А ты вдобавок еще велишь своим подруч­ным: "Ступайте и обыщите дворец!" Возмутительное, дерзкое приказание! Здесь перед вами я, Нобуцура! Смотрите, не просчи­тайтесь, если отважитесь сунуться ближе!
   Был тут среди младших стражников могучий силач по имени Канэтакэ, он одним прыжком вскочил на помост, норовя схва­тить Нобуцуру. Увидев это, другие стражники, числом более деся­ти, последовали за ним. Нобуцура развязал шнурки кафтана, сбросил одежду с плеч, и, хотя меч у него был всего лишь церемо­ниальный, он заранее хорошенько наточил лезвие и теперь по­шел рубить направо и налево. Его враги сражались настоящими боевыми мечами и длинными алебардами, но под ударами цере­мониального меча Нобуцуры скатились с помоста назад во двор, как листья под порывами бури.
   В этот миг полная луна проглянула из-за туч, ярко озарив все кругом. Стражники не знали расположения дворца, зато Нобуцу­ра отлично знал все закоулки. Он то нападал на своих противни­ков в узком проходе и там рубил беспощадно, то загонял их в ко­нец галереи и снова рубил.
   -- Как ты смеешь обращать меч против посланца, прибывше­го по высокому указанию? -- крикнули ему, но он отвечал:
   -- Знать не знаю никаких указаний!
   Когда же меч у него погнулся, он отскочил в сторону, выпря­мил лезвие, наступив на него ногой, и тут же, на месте, уложил более десятка достойных, сильных противников. Когда же кон­чик его меча обломился на добрых три суна16, он стал шарить рукой у бедра, стараясь нащупать висевший у пояса кинжал, что­бы вспороть себе живот, но в пылу схватки ножны отвязались, и кинжал потерялся. Делать нечего -- широко раскинув руки, он хотел было выскочить через задние ворота, но в этот миг на­встречу ему ринулся стражник с длинной алебардой наперевес. Нобуцура, подпрыгнув, бросился на него, стараясь оседлать але­барду, но оплошал, и алебарда насквозь пронзила ему бедро. И хоть сердце у него было храброе, но, окруженный многочислен­ными врагами, он попал в плен живым.
   Затем стражники обыскали дворец, но так и не нашли прин­ца. Схватив одного Нобуцуру, они привезли его в Рокухару. Князь Мунэмори, выйдя на широкий помост, приказал притащить Но­буцуру во двор, а Правитель-инок наблюдал за пленником из-за бамбуковой шторы.
   -- Ты сказал: "Знать не знаю никаких указаний!" -- напал на стражу, больше того -- ранил и убил многих, -- сказал князь Мунэ­мори. -- Допросите же его хорошенько, пусть все подробно рас­скажет! А потом стащите на берег реки и снесите голову с плеч!
   Нобуцура, не выказывая ни малейших признаков страха, отве­чал, громко рассмеявшись:
   -- В последнее время вокруг дворца то и дело слонялись по ночам какие-то подозрительные людишки, но я их не опасался и не считал нужным особо остерегаться. Вдруг во дворец вломи­лись вооруженные люди. "Кто такие?" -- спросил я, а они отве­чают: "Посланец с приказанием!" -- и дальше в таком же роде... А я давно уж наслышан, что разбойники, воры и разные лиходеи всегда говорят: "Прибыл знатный вельможа!" или: "Посланец привез высокое указание!" Вот я и ответил: "Знать не знаю ника­ких указаний!" -- и пустил в ход свой меч. Да будь меня добрый панцирь и настоящий меч из хорошей стали, ни один из этих стражников не ушел бы от меня целым! Что же до местопребы­вания принца, то где он сейчас -- мне неизвестно. А если б даже и знал, -- воин, достойный самурайского звания, все равно не сказал бы. А уж коли решился молчать, так неужели под пыткой скажет?! -- так отвечал Нобуцура и с этой минуты не проронил больше ни единого слова.
   -- Вот настоящий, подлинно храбрый воин! -- сказали стояв­шие тут во множестве самураи, вассалы Тайра. -- Поистине было бы жаль зарубить столь достойного человека!
   А кто-то добавил:
   -- Он и в прошлые времена, когда служил при дворцовых складах, один сразился с грабителями, которых никак не могла одолеть дворцовая стража, четверых из шести зарубил насмерть, а двоих взял живьем. В награду его повысили тогда в звании... Вот о таких-то людях и говорится: "Один равен тысяче!" -- так друж­но жалели Нобуцуру вассалы Тайра, и Правитель-инок -- уж кто его знает отчего? -- пощадил Нобуцуру и приказал сослать его в Хино, в край Хооки.
   Спустя много лет, когда властителем страны стал род Минамо-то, Нобуцура отправился в восточные земли, там, через Кагэтоки Кадзихару, он доложил князю Ёритомо об этом событии. "Замеча­тельный подвиг!" -- сказал князь и пожаловал Нобуцуре долж­ность правителя земли Ното.
  
   6 КИОУ
  
   Меж тем принц продвигался в северном направлении, по до­роге Такакура, потом свернул на восток, на дорогу Коноэ, пере­правился через речку Камо и углубился в заросли на склонах вер­шины Ней. В давние времена тоже был сходный случай: императору Тэмму, в бытность его наследным принцем, угрожа­ли мятежники, и он бежал от них в горы ёсино, переодевшись в женское платье. Вот и ныне принц Мотихито поступил точно так же. Всю ночь напролет блуждая по незнакомым тропинкам, он поранил ноги, ибо не привык ходить пешком по каменистым до­рогам, и кровь алым цветом запятнала песок. Пока он пробирал­ся сквозь густые летние травы, обильно унизанные росой, одеж­да его промокла до нитки, а скорбь, точно влага, казалось, насквозь пропитала душу. Так, на рассвете, добрался он до обите­ли Трех Источников, Миидэра.
   -- Спасая бренную жизнь, пришел я, уповая только на вашу помощь! -- сказал принц, обращаясь к монахам. Слова эти и по­трясли, и обрадовали монахов. Они убрали храм Колеса Закона, Хориндзи, и, проводив туда принца, подали ему приготовленный на скорую руку завтрак. На следующее утро, с восходом солнца, пронесся слух, что принц Мотихито поднял мятеж и скрылся неизвестно куда; но­вость вызвала смятение в столице. Услышал об этом и государь-инок. "Меня освободили из заточения, -- сказал он. -- То была ра­дость. А теперь вот оно, горе, которое предсказал Ясутика!"
   Как же случилось, что Ёримаса, столь долго мирившийся со своим печальным уделом, ныне внезапно решился поднять мя­теж? Всему виной неправедные поступки князя Мунэмори, второ­го сына Правителя-инока, Киёмори. Ибо как бы высоко ни воз­несла судьба человека, какой бы властью ни наделила, во всем надобна осмотрительность -- нельзя совершать неподобающие поступки, бросать на ветер опрометчивые слова!
   Причина же сия такова: у Накацуны, сына и наследника Ёрима-сы, имелся прекрасный конь по кличке Деревце, великолепный скакун, буланый, с черной гривой; не было равных ему в быстроте и благородстве нрава. Прослышал об этом князь Мунэмори и по­слал к Накацуне человека, велев сказать: "Хотелось бы взглянуть на прославленного коня!" "Это правда, я владелец прекрасного скаку­на! -- отвечал Накацуна. -- Но в последнее время я слишком часто ездил верхом, и конь притомился. А посему я отправил его в дерев­ню на отдых".
   -- Коли так, делать нечего! -- сказал Мунэмори и больше не заговаривал о коне. Но то один, то другой вассал Тайра твердили наперебой: "Только позавчера я видел этого коня!" -- или: "Да и вчера он был на месте! -- или: "Только нынче утром Накацуна ез­дил верхом на этом коне у себя на подворье!"
   -- Вот оно что! -- воскликнул Мунэмори, услышав речи васса­лов. -- Значит, Накацуна солгал мне! Негодяй! Тотчас же доставь­те сюда коня!
   Он приказал вассалам отправиться к Накацуне и написал по­слание с требованием прислать коня. За один день он посылал к Накацуне не меньше семи или восьми раз. Когда Ёримаса услы­шал об этих письмах, он призвал сына и сказал:
   -- Да будь твой конь хотя бы из цельного слитка золота, все равно, разве можно отвергать подобную просьбу? Тотчас же ото­шли коня в Рокухару!
   Накацуна не смел ослушаться отцовского приказания; при­шлось ему отослать коня к Мунэмори. Вдобавок он послал князю стихотворение:
  
   Чтоб увидеть коня,
   к нам пожаловать было бы проще...
   Неужели теперь
   суждено мне расстаться с буланым,
   с неизменной моею тенью?!
  
   Князь Мунэмори на стихи не ответил, зато воскликнул:
   -- Да, славный конь! Но хоть конь и прекрасен, его хозяин меня прогневил -- уж слишком он жадничал, даже показать не желал. Поставьте же коню тавро с именем его господина!
   Люди Мунэмори изготовили клеймо с именем Накацуны, выж­гли это клеймо на крупе коня и отвели его в княжескую конюш­ню. С тех пор, стоило кому-нибудь из гостей в Рокухаре сказать: "Хотелось бы взглянуть на прославленного коня!" -- как Мунэмо­ри приказывал: "Оседлайте этого чертова Накацуну! Ведите его сюда! Садитесь верхом на эту скотину Накацуну! Хлещите его! Дайте ему кнута!"
   Гневом запылал Накацуна, услышав о таком оскорблении. "Му­нэмори, подло использовав свою власть, отнял коня, который был мне дороже жизни! -- сказал он. -- Я никогда не прощу ему такую несправедливость! Мало того -- теперь он бесчестит меня, делая посмешищем в глазах всей страны!"
   Узнав об этом, Ёримаса сказал сыну
   -- Тайра презирают нас, не ставят нас ни во что, оттого и глу­мятся! Стоит ли дорожить жизнью в мире, где царит такая не­справедливость? Нужно выждать удобный случай и отомстить!
   Так решил Ёримаса; но впоследствии говорили, что он задумал мятеж не ради одной лишь мести, а для блага всего государства, оттого он и вовлек в заговор принца Мотихито.
   Во время этих событий вспоминался людям покойный князь Сигэмори, прежний Главный министр. Однажды, приехав ко дво­ру, он решил заодно навестить сестру свою, государыню Кэнрэй-монъин. В покоях императрицы откуда ни возьмись внезапно выползла змея длиной не менее восьми сяку и запуталась в склад­ках его кафтана. Князь понял, что, если дамы заметят змею, они закричат от страха, государыня испугается насмерть. Крепко схватив змею левой рукой за хвост, а правой -- за голову, он ти­хонько опустил ее в рукав своего кафтана. Потом спокойно встал и кликнул: "Есть здесь кто-нибудь из летописцев шестого ранга?"
   На зов откликнулся Накацуна, служивший в дворцовой страже; в ту пору он имел звание всего лишь младшего летописца. Князь Си-гэмори передал ему змею. Накацуна принял змею, прошел через книгохранилище во двор, подозвал одного из младших чинов и со словами: "Вот, держи!" -- хотел передать ему змею, но тот в страхе покачал головой и убежал прочь. Тогда Накацуна кликнул одного из своих вассалов -- то был Киоу, самурай из местности Ватанабэ, -- и отдал ему змею. Киоу принял ее, не дрогнув, и уничтожил.
   На следующий день князь Сигэмори приказал оседлать пре­красного скакуна и отправил его Накацуне с посланием: "Препод­ношу вам сего коня в награду за вчерашнее ваше образцовое по­ведение. Пользуйтесь им, когда, закончив службу во дворце, вы под покровом ночи спешите к вашей красавице".
   Накацуна, в свою очередь, послал князю ответ, гласивший: "Я безмерно счастлив, получив ваш драгоценный подарок, и восхи­щен мудрым поступком вашей светлости вчера вечером. Ваши движения напомнили мне танец Гэндзёраку"17.
   Отчего же князь Сигэмори был так великодушен, так мудр, а князь Мунэмори так мало походил на старшего брата? Даже в ма­лой степени не достиг он величия брата! Больше того, он похитил чужого коня, столь дорогого сердцу владельца, и поступком сим вызвал в стране смятение. Поистине это горестно и прискорбно!
   В шестнадцатый день пятой луны, едва лишь пала ночная тьма, Ёримаса с сыновьями -- старшим Накацуной и младшим Канэцу-ной, а с ними -- чиновник Летописной палаты Накаиэ со старшим сыном и наследником Накамицу и более трехсот их вассалов пре­дали огню свои жилища и поскакали в монастырь Миидэра.
   Киоу, воин дворцовой стражи, был вассалом Ёримасы. Он не успел присоединиться к своему господину. Князь Мунэмори при­звал Киоу.
   -- Отчего ты не последовал за господином твоим Ёримасой и остался в столице? -- спросил Мунэмори.
   -- Я всегда был полон решимости, -- почтительно отвечал Киоу, -- отдать жизнь за моего господина и первым прийти к нему на помощь, если бы ему грозила опасность. Но сегодня но­чью, не знаю почему, мой господин не призвал меня.
   Тогда сказал ему Мунэмори:
   -- Выбирай, следовать ли тебе за Ёримасой, изменником и ос­лушником государя, или перейти на сторону Тайра? В прошлом ты служил и нашему дому. Взвесь же хорошенько, где ждет тебя в будущем процветание. Говори без утайки.
   -- Тяжело мне расторгнуть давнюю связь с господином, кото­рому еще предки мои служили, -- в слезах отвечал Киоу, -- но могу ли я принять сторону человека, ставшего врагом трона? От­ныне я буду служить вам!
   -- Если так, хорошо! Увидишь, я не менее щедр и великодушен, чем прежний твой господин! -- сказал Мунэмори и с этими сло­вами удалился в свои покои.
   -- Здесь ли Киоу?
   -- Здесь!
   -- Здесь ли Киоу?
   -- Здесь! -- так весь день напролет, утром и вечером, спраши­вал Мунэмори своих вассалов, а Киоу целый день усердно нес службу наравне с самураями Тайра. Когда же завечерело и князь Мунэмори вышел из своих покоев, Киоу обратился к нему с по­чтительной ПрОСЬбоЙ:
   -- Слыхал я, что Ёримаса укрылся в обители Миидэра. Несом­ненно, вы пошлете туда войско, чтобы разгромить его. Силы Ёри­масы невелики, но к нему придут на помощь монахи Миидэры или воины Ватанабэ. Хотелось бы мне встретить и уложить дос­тойных противников! Был у меня пригодный для битвы конь, да его увел один из моих прежних товарищей. Не соблаговолит ли ваша милость одолжить мне коня?
   -- Разумеется! -- отвечал Мунэмори и дал ему одного из луч­ших своих коней, мышастого скакуна по кличке Сребреник под дорогим седлом.
   Киоу возвратился домой. "Поскорее наступила бы ночь! -- ду­мал он. -- Я поскачу на этом коне в обитель Миидэра и сложу го­лову в битве, защищая моего господина!" Болью сжималось его сердце, когда с наступлением ночи он укрыл жену и детей в тай­ном убежище, а сам поскакал в монастырь Миидэра. На нем был яркий узорный кафтан, украшенный по швам маленькими кис­точками из шелковых нитей, поверх кафтана -- алый панцирь, наследие отца и дедов. Шлем, украшенный серебряными бляшка­ми, был туго завязан шнурами под подбородком. На боку висел большой грозный меч, за спиной -- колчан и в нем двадцать че­тыре стрелы с черной полосой по белому оперению. Памятуя обычай воина императорской стражи, он даже в спешке не забыл вложить в колчан две особые стрелы, украшенные соколиными перьями. Сжимая в руке лук, крытый лаком, оплетенный пальмо­вым волокном, вскочил он на дареного скакуна. Один из его вас­салов следовал за ним на подменном коне, другой держал щит господина. Киоу предал огню свой дом и пустился вскачь к оби­тели Миидэра.
   Когда в Рокухаре заметили пламя, поднимавшееся из усадьбы Киоу, там поднялся великий переполох. Мунэмори опрометью выбежал из покоев.
   -- Здесь ли Киоу? -- спросил он.
   Но на сей раз ответ гласил: "Его нет!"
   -- О! -- воскликнул Мунэмори. -- Мы поддались на обман, он ловко провел меня. Догоните его и схватите!
   Но воины колебались, страшась преследовать Киоу, ибо он славился искусством стрельбы из лука.
   "У него двадцать четыре стрелы в колчане, значит, двадцать четыре наших воина будут наверняка убиты... Не стоит чересчур торопиться!" -- решили они и вскоре прекратили погоню.
   Тем временем в обители Миидэра воины Ватанабэ вели речь о Киоу:
   -- Надо было взять Киоу с собой! Он остался в Рокухаре. Какие жестокие пытки терпит он в этот миг!
   Но Ёримаса знал душу Киоу.
   -- Не такой человек Киоу, чтобы сдаться без боя! Он мне пре­дан всем сердцем! Вот увидите, ручаюсь, он скоро будет здесь!
   Не успел он вымолвить эти слова, как пред ними предстал Киоу.
   -- Ну что, кто был прав? -- воскликнул Ёримаса.-- Вот он! Киоу опустился перед ним на колени.
   -- Взамен коня господина Накацуны я привел из Рокухары Сребреника. Примите коня! -- сказал он, и передал Накацуне ло­шадь. Обрадовался Накацуна; тотчас приказал отрезать Сребре­нику хвост и гриву и выжечь клеймо на крупе. На следующий день, с наступлением темноты, коня тайно отвели в Рокухару и после полуночи загнали в ворота. Лошадь прибежала в конюшню, где начала грызться с другими конями. Удивленные конюхи заме­тили лошадь. "Сребреник вернулся!" -- закричали они. Мунэмори поспешил взглянуть на коня и увидел клеймо: "Некогда Сребре­ник, а ныне -- монах Мунэмори Тайра"18.
   -- Проклятие, негодяй обманул меня! Приказываю захватить его в плен живым, как только мы ударим на Миидэру! Я пилой отпилю ему голову!
   В ярости Мунэмори топал ногами как одержимый, да только все понапрасну -- ни хвост, ни грива Сребреника обратно не приросли, и клеймо не исчезло.
  
   7 ВОЗЗВАНИЕ К СВЯТОЙ ГОРЕ
  
   Меж тем в обители Миидэра ударили в колокол, затрубили в боевые раковины; монахи стали держать совет.
   -- Воистину сбывается изречение: "...и захиреет учение Будды, и ослабеет власть государей!" Слова эти сказаны о наших гибель­ных временах! Когда еще представится случай пресечь злодеяния Правителя-инока, если не ныне? Сами великие боги Хатиман и Санара вразумили принца искать убежище в нашем храме: то зна­мение свыше, дабы мы его защищали! Боги Неба и Земли придут к нам на помощь, бодхисатвы и будды сподобят нас разгромить лиходеев! Святая гора Хиэй к северу от столицы -- средоточие ве­роучения Тэндай; к югу, в древнем городе Нара, монастырь Кофу-кудзи -- священный храм, где миряне, пройдя долгий путь раз­мышлений, вступают в лоно учения Будды. Обратимся же с воззванием к этим монастырям, и они нас поддержат, в том нет сомнения! -- Так дружно решили монахи и послали воззвания к Святой горе и в монастырь Кофукудзи. Воззвание к Святой горе гласило:
   "Обитель Миидэра -- храму Энрякудзи на Святой горе Хиэй. Взываем о помощи, ибо нам угрожает гибель. Киёмори Тайра, в монашестве Дзёкай, творя произвол, вознамерился ниспровер­гнуть власть государей, уничтожить учение Будды, чем давно уже причиняет всем нам несказанное горе. Скорбь наша усилилась еще больше, когда в пятнадцатую ночь сей луны принц Мотихи-то, сын государя Го-Сиракавы и второй по праву наследник его престола, спасаясь от гонений, в поисках убежища тайно прибыл в наш монастырь. Тайра требуют выдать принца, ссылаясь на указ, якобы выданный государем Го-Сиракавой, но мы не можем пови­новаться сему указу. Дошло до нас также, что Киёмори готовится выслать войско, дабы нас истребить. Поистине наша обитель Миидэра ныне на волосок от гибели, а это было бы величайшим бедствием и для народа, и для всего нашего государства.
   Братья, наши монастыри относятся к разным школам, но мы так же, как вы, исповедуем единое вероучение Тэндай. Мы подоб­ны двум крылам птицы, двум колесам повозки. Если погибнет одно крыло, велика будет скорбь другого! Придите же к нам на помощь, спасите нашу обитель от разрушения, и мы навеки оста­вим былые распри и отныне будем жить с вами в мире, как в стародавние времена! Таково единодушное решение всей нашей братии.
   Дано в восемнадцатый день пятой луны 4-го года Дзисё.
   Монахи обители Миидэра".
  
   ВОЗЗВАНИЕ К ОБИТЕЛИ КОФУКУДЗИ
  
   -- Какая дерзость! -- сказали монахи Святой горы, прочитав послание обители Миидэра. -- Миидэра -- всего лишь ответвле­ние нашего храма, а они пишут, будто мы подобны двум крылам птицы или двум колесам повозки! По меньшей мере странные и оскорбительные слова! -- И они вовсе не ответили на воззвание.
   А вскоре Правитель-инок приказал Мэйуну, главе вероучения Тэндай, всячески задобрить монахов Святой горы, и Мэйун по­спешил на Святую гору, говорил с монахами, и те написали прин­цу Мотихито, что еще не решили, как им поступать дальше. При­вез Мэйун монахам также и дары от Правителя-инока -- двадцать тысяч коку риса из края Оми и более трех тысяч хики19 шелка из северных земель. Дары раздали монахам, обитателям всех вер­шин и долин Святой горы. Монахи возликовали. Но дары прибы­ли так нежданно, что иные монахи получили много, другим же ничего не досталось. И тут кто-то -- имя его так и осталось неиз­вестным -- СЛОЖИЛ СТИХИ:
   О монахи горы, не слишком ли тонки одежды, что прислал вам Дзёкай? Ведь полученными шелками все равно не сокрыть позора!
   А вот еще одна песня -- возможно, ее сложил монах, остав­шийся с пустыми руками:
   Ни куска я не взял
   из шелков, даренных Дзёкаем, --
   так зачем же винят
   и меня в зловредной корысти,
   что шелка вовеки не скроют!
   А в монастырь Кофукудзи, в Нару, монахи обители Миидэра писали:
   "Храм Трех Источников, Миидэра, -- храму Кофукудзи, в Наре. Взываем о помощи, ибо нам угрожает гибель. Прекрасно уче­ние Будды, ибо охраняет власть императоров; вечно величие тро­на, ибо покоится на учении Будды! Однако вассал императора, прежний Главный министр Киёмори, в монашестве Дзёкай, само­управно вершит дела в государстве, вносит смуту в управление страною, не отличает правды от кривды, причиняет страдания и горе людям. В пятнадцатую ночь сей луны принц Мотихито, вто­рой сын государя Го-Сиракавы, спасаясь от нежданной беды, вне­запно прибыл в нашу обитель. Тайра требуют выдать принца, ссылаясь на указ, якобы выданный государем-иноком, но наша братия решительно отвергает это требование. За это Киёмори вознамерился выслать против нас воинов-самураев. Поистине и учение Будды, и власть государей ныне на волосок от гибели!
   В давно прошедшие времена, когда танский император У-цзун20 повелел своим воинам изничтожить учение Будды, монахи обители Цинляншань21 с оружием в руках встали на защиту свя­того учения. Так получил отпор даже сам танский император. Насколько же справедливее оказать ныне сопротивление дому Тайра, гнусным заговорщикам и смутьянам! Напомним, что Тай­ра обрекли на дальнюю ссылку ни в чем не повинного канцлера Мотофусу, старшего в роду Фудзивары, вашего покровителя. Ког­да же вы смоете сей позор, если не ныне? Братья, молим вас, вста­нем вместе на защиту вероучения Будды, положим конец злодея­ниям Киёмори! Это и будет высшим проявлением единства наших стремлений, осуществлением наших самых заветных чая­ний! Таково дружное решение всей нашей братии. С тем и шлем вам это воззвание.
   Дано в восемнадцатый день пятой луны.
   Монахи обители Миидэра".
   Прочитав это письмо, монахи Кофукудзи прислали в храм Миидэра ответ. Он гласил:
   "Монастырь Кофукудзи -- обители Миидэра.
   Мы получили ваше послание с сообщением о том, что Дзёкай вознамерился уничтожить вашу обитель. Хотя наши монастыри исповедуют разные догмы веры -- учение Тэндай, Драгоценный Источник, и учение Хоссо, Драгоценный Цветок, -- золотые сло­ва священных сутр толкуют о едином вероучении Будды. Точно так же, будь то на Святой горе Хиэй к северу от столицы или к югу от нее, у нас, в Южной столице Наре, все мы в равной мере суть послушники Будды. А посему надлежит нам объединиться, дабы вместе сокрушить Киёмори, сего новоявленного злого демона Девадатту!22
   Ибо Киёмори -- это плевела рода Тайра, грязь, марающая со­словие самураев! Дед его, Масамори, прислуживал в доме куран-до пятого ранга, был низшим чиновником в земельных управах. Когда Главный казначей Тамэфуса был правителем земли Кага, Масамори служил у него в местной Сыскной управе; когда Акисуэ, глава Ведомства построек, был правителем земли Харима, Маса­мори состоял при его конюшнях. Оттого-то все жители в дерев­нях и в столице, старцы и юноши, сокрушались об ошибке импе­ратора Тобы, когда тот даровал его сыну Тадамори почетный ранг царедворца. Горевали и мудрецы, постигшие законы буддийской веры и конфуцианской науки, ибо то было знамение грядущих бед для нашего государства! Высоко, к синим тучам, воспарил Та­дамори, но люди по-прежнему презирали рожденного под соло­менной кровлей! Юноши, дорожившие честью, не желали слу­жить его семейству.
   Когда же, в двенадцатую луну 1-го года Хэйдзи, его сын Киёмо­ри один-единственный раз отличился на поле брани, император Го-Сиракава осыпал его наградами и сразу возвысил. С тех пор Киёмори вознесся до должности Главного министра, стал прави­телем государства, получил право иметь почетную свиту. Сыновья его стали министрами, военачальниками дворцовой стражи, дочь -- супругой государя, императрицей! Многочисленные бра­тья и даже дети его наложниц причислены к знати, все внуки и племянники назначены правителями земель! Больше того, он подчинил себе всю страну, раздает должности и чины по своему единоличному усмотрению и помыкает государственными чи­новниками, как своими рабами. Стоит лишь немного ослушаться его воли, как непокорного бросают в темницу, каким бы знатным он ни был, а если кто-нибудь скажет хоть словечко наперекор, его тотчас хватает стража, будь то даже самый знатный придворный. Ныне сам государь Го-Сиракава расточает лесть Киёмори, дабы уберечься от смерти или позора, а благородные господа, потом­ки древних родов, униженно преклоняют пред ним колена, даже когда у них отнимают наследственные имения! Даже когда Киё­мори грабит земли, принадлежащие государю, никто не смеет вымолвить хотя бы слово протеста, ибо все трепещут перед могу­ществом Тайра! Дерзость Киёмори дошла до таких пределов, что в одиннадцатую луну минувшего года он насильно переселил го­сударя-инока Го-Сиракаву из его собственного дворца в загородную усадьбу Тоба и обрек на ссылку канцлера Мотофусу. Ни в наше время, ни в старину нет и не было столь дерзкого превыше­ния власти!
   Нам следовало давно уже выступить и наказать злодея за пре­ступления, но мы молчали, сомневаясь, будет ли на то воля богов? К тому же Тайра утверждали, будто действуют по высочайшему повелению... И вот, сдержав праведный гнев свой, понапрасну проводили мы дни и луны, а тем временем Тайра совершили но­вое злодеяние -- напали на принца Мотихито, второго сына го­сударя Го-Сиракавы. Но боги явили милость, ниспослали принцу священную колесницу, направили его стопы в ваш досточтимый храм, укрыли за вратами святилища бога Сусаноо! Это ли не бла­гое знамение того, что несть и не будет конца могуществу импе­раторской власти! Кто из живущих на земле не прослезился от радости, узнав, что вы, рискуя собственной жизнью, защищаете принца! Мы обитаем вдали от вас, но и к нам уже дошли вести, что Киёмори в злобе своей замыслил поход на вашу обитель, и потому мы уже готовимся к битве. Мы намеревались известить все подведомственные нам монастыри и храмы, собрать в восем­надцатый день, к часу Дракона, надежную воинскую силу и тогда уже поставить вас об этом в известность. Как раз в это время си­ней птицей прилетело ваше послание , вмиг развеявшее давно снедавшую нас кручину!
   Монахи обители Цинляншань сумели прогнать воинов танс-кого владыки У-цзуна; тем более нам, монахам северных и юж­ных монастырей страны Ямато24, под силу разгромить супостата! Укрепите же оборону вашей обители слева и справа, оберегайте принца и ждите известий о нашем прибытии. Обстоятельства благоприятствуют нам, отбросьте все сомнения и колебания!
   Дано в двадцать первый день пятой луны 4-го года Дзисё.
   Монахи монастыря Кофукудзи".
  
   ДОЛГИЙ СОВЕТ
  
   И снова собрались монахи обители Миидэра, и снова стали Держать совет.
   -- Монахи Святой горы предали нас, а братья из обители КоФУкудзи еще не подоспели. Нужно сегодня же ночью ударить на Рокухару, ибо промедление смерти подобно! Разделим надвое
   наши силы -- отряд старших монахов пусть зайдет с тыла, со сто­роны горы Ней, и вышлет вперед четыреста -- пятьсот пехотин­цев. Те подожгут жилища в квартале Сиракава. В столице начнет­ся переполох, самураи Рокухары в тревоге выбегут из усадьбы. Мы заманим их в Ивасаки, Сакурамото, там завяжется битва, а тем временем наши главные силы, наши лучшие бойцы под водитель­ством Накацуны, правителя Идзу разом ударят на Рокухару и пу­стят огонь с подветренной стороны. Огонь выкурит Правителя-инока. Тут мы с ним и покончим! -- так решили монахи.
   Был среди них некий Синкай, монах, обитавший в храме Ити-кёбо. В прошлом Тайра не раз поручали ему возносить молитвы за процветание их дома. Окруженный учениками, выступил он вперед и молвил:
   -- Может быть, меня примут за сторонника Тайра, но все же выскажу свое мнение! А уж вы рассудите сами, могу ли я пойти наперекор решению всей братии, могу ли не дорожить честью нашего храма?.. В былые времена Тайра и Минамото состязались в верности государю. Ныне, однако, звезда Минамото угасла; вот уже больше двадцати лет, как Тайра взяли власть в свои руки, по всей стране покорно гнутся пред ними деревья и травы. Неприс­тупна твердыня Рокухары, ее не одолеть малой силой! Нужно об­думать иной, лучший план действий: сперва надобно собрать многочисленное, сильное войско и лишь тогда ударить на Року­хару! -- так многоречиво, пространно разглагольствовал он, ста­раясь оттянуть время.
   Тут вышел вперед престарелый Кэйсю из храма Дзёэнбо. Под рясой на нем был панцирь, у пояса висел большой грозный меч, а голову покрывал клобук. Ударяя оземь вместо посоха алебардой на длинном древке, он прошел к месту, где держали совет мона­хи, и сказал:
   -- Хватит спорить и колебаться! В былые времена император Тэмму, основатель нашего храма, в ту пору еще наследник, бежал в горы ёсино, спасаясь от мятежного принца Отомо; всего лишь семнадцать всадников охраняли его, когда он пересекал уезд Уда в краю Ямато. И все же он благополучно достиг земель Ига и Исэ, получил подкрепление в краю Овари и Мино, разгромил войско принца Отомо и в конце концов воссел на престоле! Недаром сказано: "Птица в беде влетает за пазуху; человеколюбие велит пожалеть ее!"25 Не знаю, что решит ваш совет, но я, Кэйсю, мои ученики и послушники этой же ночью ударим на Рокухару и бу­дем биться, не щадя жизни!
   Тут выступил вперед монах Гэнкаку из храма Эйманъин и вос­кликнул:
   -- Спор затянулся! На дворе ночь; час уж поздний! Поспешим же! Вперед!
   10 МОНАХИ В СБОРЕ
  
   Итак, тысячному отряду старших монахов, -- среди них были Кэйсю, Нитиин, Дзэнти с учениками Гихо и Дзэнъё, -- предстоя­ло под водительством Ёримасы обрушиться с тыла на Рокухару; с факелами в руках они двинулись по направлению к вершине Ней.
   А главные силы возглавлял Накацуна, правитель земли Идзу, старший сын Ёримасы. Он вел грозных, могучих воинов -- свое­го младшего брата Канэцуну чиновника Летописной палаты На-каиэ и его старшего сына Накамицу. Были тут и монахи-воины -- Гэнкаку из храма Энманъин, Ара Досо из храма Дзёкиин, и мно­гие другие, все могучие воины, из тех, кто один равен тысяче! С мечом в руках не страшны им были ни боги, ни демоны. Вскочив на коней, пятьсот всадников покинули монастырь Миидэра.
   После прибытия принца монахи возвели укрепления -- выры­ли ров, установили щиты-заслоны и частоколы, а на пересечении дорог, ведущих из столицы в Удзи и в Оцу вбили в землю заост­ренные рогатины-колья. Теперь пришлось снова навести мост через ров и выкопать колья. Тем временем начало рассветать, и не успело войско достигнуть заставы Встреч, Аусака26, как послыша­лось петушиное пение.
   -- Петух поет! -- сказал Накацуна. -- Будет совсем светло, прежде чем мы доберемся до Рокухары. Как быть?
   Тут снова выступил вперед монах Гэнкаку и молвил:
   -- В древние времена циньский государь Чжаосян-ван заклю­чил в темницу Мэнчан-цзюня27, но супруга государя помогла Мэнчану, и ему удалось бежать. Вместе с тремя тысячами своих приспешников он добрался до заставы Ханьгу28. А порядок в той чужеземной стране был таков, что ворота на заставах открывали не прежде, чем пропоет петух. Среди людей Мэнчан-цзюня был некий Тянь Цзя. Он так искусно подражал петушиному пению, что его прозвали Цзи Мин -- Глас Петуха. Он взбежал на приго-рок и громко закукарекал; в ответ один за другим отозвались все окрестные петухи. Ворота открыли, и Мэнчан-цзюнь со своими людьми благополучно миновал заставу. Кто знает, может быть, и на сей раз петушиное пение -- всего лишь уловка, нарочно под­строенная врагом! А потому -- вперед!
   Пока они рассуждали, постепенно стало светать.
   -- В ночном бою мы, возможно, одержали бы верх, -- сказал Накацуна. -- В дневном же сражении нам врага не осилить. Верни­те обратно второй отряд! -- Так отозвали назад воинов с вершины Ней, и главные силы тоже повернули обратно от Мацудзаки.
   -- Вся эта проволочка вышла из-за долгой болтовни Синкая! -- роптали молодые монахи. -- Зарубить негодяя! -- И они яростно обрушились на Синкая. Его ученики и послушники бросились к нему на выручку. В схватке погибло несколько десятков монахов. Сам Синкай, едва живой, чуть ли не ползком добрался до Рокуха-ры. Слезы текли из глаз старика, когда он поведал там о случив­шемся. Но воины Тайра -- а их собралось в Рокухаре уже больше десятка тысяч -- не выказали особой тревоги и спокойно внима­ли его рассказу.
   На рассвете двадцать третьего дня той же луны принц покинул монастырь Миидэра и отправился в Нару. "Монахи Святой горы предали нас, а помощь из обители Кофукудзи еще не подоспела; чем больше медлить здесь, тем опаснее!" -- решил он.
   У принца были с собой две флейты -- "Веточка" и "Согнутая цикада". Эта последняя была сделана из цельного куска бамбука, похожего на тельце цикады. В минувшие годы покойный госу­дарь Тоба как-то раз послал в дар сунскому императору тысячу рё золотого песка, и тот отблагодарил его, прислав, в свою очередь, кусок бамбука с коленцами точь-в-точь как на тельце живой ци­кады. "Со столь редкостным бамбуком нужно обращаться с вели­ким тщанием!" -- сказал государь Тоба, приказал настоятелю оби­тели Миидэра поместить сей бамбук на алтарь и молиться перед ним семь дней кряду, после чего из бамбука изготовили флейту. Как-то раз в монастырь Миидэра приехал на богомолье тюнагон Санэхира и играл на этой флейте. Но, забыв, что это необычная флейта, он нечаянно опустил ее книзу, так что флейта оказалась ниже его колен; она тут же согнулась, -- наверное, в отместку за столь непочтительное обращение. Оттого и назвали ее "Согнутая цикада". Принц Мотихито славился искусством игры на флейте, за что и получил "Согнутую цикаду" в вечное владение. Наверное, он предчувствовал, что конец его близок, потому что на сей раз оставил флейту в монастыре, посвятив ее изваянию бодхисатвы Мироку2 в главном святилище Миидэра. Несчастный, может быть, в душе он молился о том, чтобы снова увидеть ее в час вто­рого пришествия бодхисатвы, когда Мироку вновь снизойдет с Небес на нашу грешную землю!
   Всех старых монахов принц отпустил, велев им оставаться в монастыре. Его сопровождали только молодые монахи-воины и отряд самураев во главе с Ёримасой, всего около тысячи человек. Тогда, опираясь на посох с рукоятью, украшенной изображением голубя, выступил вперед престарелый Кэйсю. Слезы струились по лицу старика, когда, обращаясь к принцу, он молвил:
   -- Я последовал бы за вами повсюду, но мне уже за восемьде­сят, и я сокрушен годами. Вместо меня с вами пойдет мой по­слушник Сюнсю. Отец его, Тосимити Яманоути, уроженец земли Сагами, служил покойному ёситомо и в минувшую смуту Хэйдзи пал в бою на берегу реки Камо, у Шестой дороги, в столице. Мы были с ним дружны, и я заменил отца его осиротевшему сыну. Я знаю Сюнсю как самого себя! Пусть он следует за вами повсюду!
   Принц был растроган. "Какая связь в прошлых рождениях по­буждает его так заботиться обо мне?" -- подумал он, не в силах сдержать непрошеную слезу.
   11 БИТВА НА МОСТУ
  
   Всю предыдущую ночь принц не смыкал глаз, и теперь, по до­роге в Удзи, от усталости едва не падал с коня. Переехав мост, пе­рекинутый через реку, люди принца сорвали доски настила и проводили принца в храм Равенства, Бёдоин* чтобы он отдох­нул хоть краткое время.
   Меж тем в Рокухаре услыхали, что принц покинул монастырь Миидэра. "Принц спасается бегством! -- воскликнули самураи. -- Он бежит в Нару! Скорее поскачем ему вдогонку!"
   Двадцать восемь тысяч всадников во главе с сыновьями Пра­вителя-инока Томомори и Сигэхирой, правителем земли Сацума Таданори и Главным конюшим Юкимори преодолели вершину Кохата и во весь опор поскакали к мосту через Удзи. Узнав, что противник укрылся на другом берегу реки в храме Бёдоин, они громовым голосом трижды прокричали боевой клич. Люди прин-Ца откликнулись таким же троекратным боевым кличем.
   -- Они разрушили мост! Они сорвали настил с моста! -- кри­чали воины Тайра, скакавшие в головном отряде. Но главные силы по-прежнему неудержимо рвались вперед. Под их напором не меньше двух сотен всадников головного отряда свалились в реку и утонули. Наконец противники выстроились по обе сторо­ны моста, и засвистели первые стрелы.
   Среди самураев принца особо могучей силой отличались во­ины Сюнтё Оя, Готиан Тадзима и братья Гэнта -- Хауку, Садзуку и Цудзуку; их стрелы пробивали насквозь и щит, и панцирь!
   В тот день Ёримаса облачился в парчовый боевой кафтан, по­верх надел узорчатый панцирь, скрепленный белым и синим шнуром31. Наверно, в глубине души он предчувствовал, что сегод­ня его последняя битва, потому что нарочно не надел шлема. Его старший сын Накацуна, в красном с золотом парчовом кафтане, в черном панцире, тоже не носил шлема -- так сподручней было стрелять из лука, а лук у Накацуны был особенно мощный.
   Но вот вперед выбежал Готиан Тадзима, потрясая алебардой на длинном древке, с изогнутым, словно серп, лезвием. "Стреляйте все разом, дружно!" -- закричали воины Тайра, увидев, что Тадзима, совсем один, вскочил на перекладину моста. Несколько самых мет­ких стрелков сгрудились плечом к плечу, вложили стрелы в луки и разом спустили тетиву, стреляли снова и снова. Но Тадзима даже не дрогнул. Когда стрелы летели высоко, он нагибался, когда низко -- он подпрыгивал кверху, а стрелы, летевшие, казалось, прямо в грудь, отражал алебардой. И друзья, и враги дивились его провор­ству. С того дня прозвали его Отражающим Стрелы.
   Был среди воинов принца монах Дзёмё Мэйсю, из долины Цуцуи. Панцирь на нем был черный, под панцирем -- кафтан темно-синего цвета, шлем с пятью пластинами, закрывавшими шею, туго завязан шнурами под подбородком, у пояса висел меч в черных лаковых ножнах, за спиной -- колчан, и в нем ровно двадцать четыре стрелы с черным оперением, а в руке он сжимал свою любимую алебарду с изогнутым лезвием на длинном древ­ке. Выбежав вперед, он воскликнул громовым голосом:
   -- Раньше вы слух обо мне слыхали, ныне воочию поглядите! Я воин, известный силой, цвет воинства обители Миидэра! Зовут меня -- Дзёмё Мэйсю из Цуцуи, я воитель-монах, из тех, кто один равен тысяче! Кто из вас считает себя могучим и храбрым? Выхо­ди и сразимся! -- С этими словами он в мгновение ока послал подряд двадцать три стрелы из своего лука, сразив наповал две­надцать и ранив одиннадцать воинов Тайра. Затем он отбросил лук, отшвырнул прочь колчан, хотя там еще оставалась одна стре­ла, скинул с ног башмаки из медвежьего меха и, босиком прыгнув на балку моста, бегом побежал вперед. Никто другой не осмелил­ся бы ступить ногой на узкую перекладину, но Дзёмё бежал так смело, будто то была не тонкая балка, а широкий проезд Первой или Второй дороги в столице! Он скосил алебардой пятерых и хотел уже поразить шестого, но тут рукоять алебарды расщепи­лась надвое. Тогда он отбросил прочь алебарду и обнажил меч. Окруженный врагами, он разил без промаха, то рубил мечом вкруговую, то крест-накрест, то приемом "паучьи лапы", то "стре­козиным полетом", то "мельничным колесом", и, наконец, как будто рисуя в воздухе замысловатые петли "ава" . В одно мгнове­ние уложил он восьмерых человек, но, стремясь поразить девято­го, нанес слишком сильный удар по шлему врага; меч надломил­ся, выскочил из рукояти и упал в реку. Единственным оружием остался теперь у него короткий кинжал. Дзёмё бился яростно, как безумный.
   Был тут отважный, могучий монах по имени Итирай, служка преподобного Кэйсю. Он сражался позади Дземе, но балка была узка, и ему никак не удавалось обогнать Дзёмё. Тогда, ухватившись рукой за защитную пластину на его шлеме и бросив: "Не обижай­ся на меня, Дзёмё!" -- он перепрыгнул через него вперед и бился свирепо, пока не пал.
   А Дзёмё удалось отступить обратно, к храму Равенства. Там он сел на траву у ворот, сбросил доспехи и сосчитал зазубрины, ос­тавшиеся от ударов воинов Тайра. Всего он насчитал их шестьде­сят три, но панцирь был пробит насквозь только в пяти местах, и раны были неглубоки. Он прижег раны пучками моксы, потом обмотал голову куском ткани, набросил белую рясу и, опираясь вместо посоха на сломанный лук, направил стопы в Нару распе­вая: "Славься, о будда Амида!"
   По примеру Дзёмё монахи Миидэры и воины Ватанабэ напе­ребой рвались вперед по перекладинам моста. Иные возвраща­лись с оружием, отнятым у врага, другие, раненные, сами конча­ли с собой, бросившись в реку. Битва на мосту бушевала, как пламя!
   Тадакиё, правитель земли Кадзуса, приблизился к князю Томо-мори.
   -- Битва на мосту жестока, -- сказал он. -- Нужно переправить­ся на тот берег, но из-за весенних дождей вода в реке поднялась. Много людей и коней погибнет, если мы прикажем преодолеть Реку вплавь. Не лучше ли отыскать переправу вверх по течению, где-нибудь у Ёдо или в Имоараи, или, может быть, избрать путь на Кавати?
   Тут выступил вперед Тадацуна Асикага, уроженец земли Си-моцкэ.
   -- Ёдо, Имоараи, Кавати!..-- воскликнул он,-- Ведите туда вои­нов Индии или Китая, только не нас! Ведь противник здесь, перед нами! Если мы не разобьем их тотчас же, принц успеет укрыться в монастыре Кофукудзи, получит там подкрепление, и наша зада­ча станет вдвое труднее! -- Между землями Мусаси и Кодзукэ про­текает речка Тонэ; много дней стреляли друг в друга воины Аси­каги и Титибу, разделенные водами этой речки. Наконец главные силы Асикаги приблизились к переправе Наги, а тыловые отряды подошли к переправе в Сути. Враги уничтожили все лодки, год­ные для переправы через реку. Но Асикага не колебался. Он вос­кликнул:
   -- Навеки погибнет наша самурайская честь, если мы не пре­одолеем реку здесь, в этом месте! А утонем в волнах -- значит, таков наш жребий! Вперед! -- И все воины, цепляясь за лошадей, успешно переправились на другой берег.
   -- Мы -- уроженцы земель востока; противник здесь, перед нами, вот он, напротив, на том берегу! К чему бояться глубин и мелей? Эта речка не быстрее и не глубже, чем Тонэ! За мной!
   И с этими словами Тадацуна, не слезая с коня, первым бросил­ся в воду, а за ним -- остальные его вассалы. Около трехсот всад­ников последовало за своим господином, на скаку кинувшись в реку. Обращаясь к ним, Тадацуна воскликнул:
   -- Могучих коней поверните против течения, а слабосиль­ных -- головой по течению! Пока кони ступают по дну ногами, отпустите поводья, пусть идут своей волей! А потеряют дно -- бросьте совсем поводья, пусть кони плывут свободно. Если сне­сет вас течением -- нащупайте дно кончиком лука! Возьмитесь за руки и переправляйтесь цепочкой! Опустит голову конь -- подтяните уздечку, но не сильно, а то опрокинетесь навзничь! Твердо сидите в седле и крепче упирайтесь ногою в стремя, а где вода глубока -- передвиньтесь на круп! С конем будьте ласковы, с течением -- тверды! И пока вы в реке, не стреляйте! Даже если противник начнет осыпать вас стрелами, не отвечайте! Нагните голову ниже, опустите защитные пластины у шлема, но слишком не нагибайтесь, чтобы стрела не поразила вас в темя! И не ста­райтесь двигаться прямо, не то вас снесет течением! Плывите вместе с водою! -- так ободрял и наставлял своих воинов Тадацуна. Словно волны прилива, пронеслись триста всадников че­рез реку, и ни один всадник, ни один конь не погиб.
  
   12 ГИБЕЛЬ ПРИНЦА
  
   В тот день Тадацуна облачился в кафтан из узорчатой желтой парчи и в красный панцирь. Изогнутые оленьи рога украшали шлем, крепко-накрепко завязанный шнурами под подбородком. У пояса висел меч с позолоченной рукоятью, за спиной -- колчан, полный стрел, окаймленных соколиными перьями с черной по­лосой посредине. В левой руке Тадацуна сжимал лук, туго опле­тенный пальмовым волокном, конь под ним был серый в яблоках, по черному лаку седла золотом выписаны фамильные гербы -- сова на дубовой ветке. С силой стиснув коня ногами, он привстал на стременах, выпрямился во весь рост и громко провозгласил:
   -- Дальние да услышат, ближние да увидят! Мое имя -- Матата-ро Тадацуна, и лет мне семнадцать! Я сын Тосицуны Асикаги, по­томок в десятом колене Тодая Хидэсато Тавары, в давние времена со славой сразившего изменника и государева ослушника Маса-кадо! Нет у меня ни звания, ни титула, и потому страшусь я про­гневить Небо, натянув тетиву и посылая стрелу против принца, отпрыска императорского семейства! Но да будет нам судьей сам бог Хатиман, покровитель лука и стрел! Да будет судьба благо­склонна к дому Тайра! Здесь я перед вами, готовый к поединку с любым из воинов Ёримасы! Кто из вас считает себя отважным? Выходи и сразимся!
   Бросив этот вызов, Тадацуна с боем стал прокладывать себе путь к воротам храма Бёдоин. Видя его удаль, князь Томомори приказал: "Вперед, через реку! Вперед, через реку!" -- и двадцать восемь тысяч всадников разом кинулись в воду. Несчетное мно­жество людей и коней запрудили быстрые перекаты Удзи, так что вверху по течению вода в реке поднялась. И все же так велик был напор воды, что многих снесло непреодолимым потоком. Пешие воины держались за седла всадников; иным удалось достичь про­тивоположного берега, не замочив ноги выше колен. Однако не меньше шестисот пехотинцев из земель Ига и Исэ сбило течени­ем, когда вода разметала коней, за которых они держались, и по­чти все они утонули -- никто не мог бы сказать, как и почему то случилось!
   В разноцветных панцирях -- красных, алых, светло-зеленых -- они то погружались, то всплывали, то вновь исчезали под водой, увлекаемые течением, словно красные кленовые листья, когда дыхание осенней бури над горою Каннаби лист срывает с дере­вьев и несет к речке Тацута...33 Вода прибила их к запруде, пере­городившей реку; дальше пути им не было. Трое из этих несчаст­ных, все в алых панцирях, безнадежно запутались в вершах для рыбы.
  
   Воины Исэ
   алые панцири носят -г
   пусть же теперь,
   как золотые рыбки,
   бьются в рыбачьих вершах! --
  
   глядя на них, сложил стихи Накацуна.
   То были Гохэй Курода, Дзюро Хино и Ясити Отобэ, все родом из Исэ. Рассказывают, что Хино, закаленный, бывалый воин, вон­зил конец своего лука в расщелину скалы, выбрался на большой камень-валун, а затем вытащил из воды обоих своих товарищей и так спас их от смерти.
   Наконец воины Тайра достигли берега и теперь с боем про­кладывали себе путь в ворота храма Бёдоин. Ёримаса уговорил принца воспользоваться сумятицей боя и бежать по дороге, веду­щей в Нару. Сам же он, его сыновья и вассалы остались, чтобы за­держать преследователей.
   Несмотря на преклонный возраст, Ёримаса бился отважно, но стрела вонзилась ему в колено, и рана была глубокой. Тогда он спокойно решил сам лишить себя жизни, но в это время в воро­тах храма на него напали сразу несколько вражеских воинов. Увидев, что отец в опасности, его младший сын Канэцуна бросил­ся на помощь, дабы отец успел удалиться. Он скакал налево, на­право, отчаянно сражаясь, чтобы дать отцу возможность уйти. В тот день на Канэцуне был темно-синий парчовый кафтан и пан­цирь, скрепленный толстым шнуром крученого китайского шел­ка; конь под ним был саврасый, а седло украшено позолотой. Но в разгар битвы стрела, пущенная Таро Кадзусой, самураем двор­цовой стражи, ударила его прямо в лоб. Пошатнулся Канэцуна; и в этот миг Дзиромару, паж Кадзусы, молодой, сильный воин, уда­рив хлыстом коня, подскакал к Канэцуне. Поравнявшись, они схватились и оба рухнули наземь'4. Канэцуна был тяжко ранен, но недаром славился силой -- он сдавил юного Дзиромару, прижал к земле, снял ему голову и уже хотел было снова вскочить на ноги, но тут на него обрушилось больше десятка вражеских воинов, и Канэцуна пал мертвый.
   Его старший брат Накацуна тоже был весь изранен; отступив к беседке над прудом, он сам лишил себя жизни. Тосабуро Киёти-ка отрезал голову Накацуне и спрятал под настилом беседки. На-каиэ, чиновник Летописной палаты, и его сын Накамицу тоже бились отчаянно и сразили многих воинов Тайра, пока наконец сами не пали. Отец Накаиэ, Тосиката, был Главным телохраните­лем при наследнике трона. После его смерти Ёримаса взял На­каиэ на воспитание и взрастил с великой любовью. И вот теперь, храня верность приемному отцу, Накаиэ отплатил ему за много­летнюю заботу собственной жизнью. Поистине горестная судьба!
   Ёримаса подозвал Тонау, одного из воинов Ватанабэ.
   -- Снеси мне голову! -- приказал он.
   Но Тонау не решался отсечь голову господину, пока тот жив.
   -- Я не в силах сделать это, господин мой! -- ответил он, горь­ко плача. -- Я исполню ваш приказ, но только после того, как вы сами лишите себя жизни!
   -- Понимаю! -- отвечал Ёримаса. Он повернулся лицом к зака­ту, молитвенно сложил ладони и десять раз кряду громко провоз­гласил: "Славься, о будда Амида!" Потом он произнес прощальные стихи -- и было то и прекрасно, и скорбно!
   Пусть древом упавшим в земле буду я истлевать, не зная цветенья, -- всего тяжелее из жизни уйти и плодов не оставить...
   Таковы были его последние слова перед смертью. Затем он приставил кончик меча к животу, нагнулся вперед так резко, что меч, насквозь пронзив его тело, вышел сзади, и Ёримаса испустил дух35.
   Не каждый способен слагать стихи в такую минуту! Но Ёрима­са любил поэзию с юных лет и даже в смертный час не забыл сво­его искусства. Тонау отрезал голову господина и, плача, привязал к ней камень. Таясь от врагов, он пробрался к реке и погрузил го­лову Ёримасы глубоко в воду.
   Самураи Тайра не жалели усилий, стараясь во что бы то ни стало схватить Киоу, взять его в плен живым. Понимая это, Киоу бился отчаянно, тяжко раненный, он сам покончил с собой, вспо­ров живот. А монах Гэнкаку из храма Энманъин, как видно, уве­ренный, что принц уже отъехал на безопасное расстояние, мечом и алебардой проложил себе путь к реке сквозь гущу врагов, прыг­нул в воду и, не выпуская из рук оружия, выплыл у противополож­ного берега. Там он взобрался на высокое место и крикнул громо­вым ГОЛОСОМ:
   -- Сюда, витязи Тайра! Или не хватает силенок? -- И с этими словами пустился в обратный путь, к обители Миидэра.
   Меж тем Кагэиэ, бывалый, опытный воин, догадался, что в су­мятице боя принц бежал по дороге, ведущей в Нару; он не стал сражаться, а, нахлестывая коня, горяча его стременами , помчал­ся вдогонку принцу; следом за ним устремилось более пятисот его воинов. Вскоре, как и ожидал Кагэиэ, его отряд догнал прин­ца, скакавшего под охраной тридцати всадников. Противники сошлись у ворот храма Комё'дзэи. Воины Кагэиэ обрушили на беглецов целый дождь стрел, целясь в принца. Одна из стрел -- чья именно, так и осталось неизвестным, -- вонзилась принцу в левый бок, он свалился с коня, и ему отрубили голову.
   Увидев, что принц убит, воины его свиты -- Они Садо, Ара Доса, Ара Дайфу, Ига Кими, Сюнко и еще шестеро могучих монахов-во­инов из храма Золотого Сияния, Конкоин, -- поняли, что теперь им незачем жить на свете. С громким воплем ринулись они на во­инов Кагэиэ и сражались, пока все не приняли смерть в бою.
   Мунэнобу, молочный брат принца, тоже был среди воинов его свиты. Увидев, что врагов много, и зная, что конь под ним слабо­сильный, он еще раньше нырнул в пруд на равнине Ниино, при­таился под плавучими водорослями и, дрожа от страха, лежал в воде. Враги промчались мимо, но, спустя недолгое время, не­сколько сот всадников с шумом, с победными криками проскака­ли обратно. Мунэнобу осторожно глянул сквозь водоросли и уви­дел, что они везут на носилках обезглавленное тело в белой одежде. "Кто бы это мог быть?" -- подумал он, но, приглядевшись, понял, что то был принц, ибо за поясом убитого все еще торчала флейта "Веточка", которую принц просил положить с ним в гроб в случае его смерти. Мунэнобу охватило безудержное желание выскочить из укрытия и припасть к телу принца, но страх оказал­ся сильнее. Когда враги скрылись вдали, он выбрался из воды, выжал мокрую одежду и, горько плача, возвратился в столицу; од­нако там всеобщее презрение стало его уделом.
   А в это время более семи тысяч монахов монастыря Кофукуд-зи, вооруженные до зубов, выступили на помощь принцу. Пере­довой отряд их уже достиг Кодзу, а главные силы все еще толпи­лись у Южных ворот монастыря. Узнав, что принц убит у храма Комёдзэн, монахи пали духом. Отряды остановились, плача и сокрушаясь.
   Да, горестна судьба принца, погибшего, не дождавшись под­моги; а помощь была так близко, всего в пятидесяти те!
  
   13 ПОСТРИЖЕНИЕ МАЛЮТКИ-ПРИНЦА
  
   Наступил вечер, и воины Тайра возвратились в Рокухару, высо­ко подняв на кончиках мечей и алебард сотни отрезанных голов своих недругов. Далеко окрест раздавались их смех и бранные крики. Словами не передать, как страшно то было! Голову Ёрима-сы не нашли, ибо Тонау отрезал ее и погрузил глубоко в воды реки Удзи; но головы обоих его сыновей удалось отыскать в раз­ных местах. Голову принца опознать было нелегко, ибо мало кому из Рокухары доводилось бывать у него во дворце. Тогда послали за Саданари, главным придворным лекарем. В минувшие годы он не раз лечил принца, и Тайра надеялись, что он сумеет удостове­рить, кому принадлежала отрезанная голова. Но Саданари, со­славшись на нездоровье, уклонился от участия в таком деле. В конце концов в Рокухару вызвали даму, давнишнюю возлюблен­ную принца. Принц горячо любил ее, у нее были от него дети. Уж кто-кто, а она бы его узнала... Едва взглянув, она закрыла лицо ру­кавом и залилась слезами. Так убедились, что отрезанная голова действительно принадлежала принцу.
   У принца Мотихито было много детей от разных женщин, в том числе сын семи лет и пятилетняя дочь от некоей госпожи Самми-но Цубонэ, дочери Моринори, правителя земли Иё. Она служила при дворе принцессы Хатидзё37 и жила во дворце прин­цессы вместе с детьми. Правитель-инок послал к принцессе кня­зя Еримори, своего брата, велев сказать: "У принца Мотихито много детей. О дочерях речи нет, а сына извольте тотчас отпра­вить ко мне!"
   -- На рассвете, едва дошла до нас весть о гибели принца, -- от­вечала принцесса, -- кормилица мальчика, как видно, помутившись в рассудке, скрылась неизвестно куда и утащила с собой ребенка. Истинная правда, здесь его больше нет!
   Князю Ёримори не оставалось ничего другого, как передать Правителю-иноку слова принцессы.
   -- Где ему быть, как не у нее во дворце! -- сказал Киёмори. -- В таком случае возьми самураев и отыщи мальчишку!
   Князь Ёримори был женат на госпоже Сайсё, кормилице, вос­питавшей принцессу. Он часто наведывался к ней во дворец, наве­щая свою супругу, и принцесса с детских лет к нему привязалась38. Но с той минуты, как он явился, требуя выдать малютку-принца, она охладела к нему, словно к чужому, и ожесточилась против него сердцем.
   -- Раз уж так вышло, -- сказал маленький принц, которого все это время прятали во дворце, -- вам навряд ли удастся скрыть меня. Лучше уж выдайте меня этим людям!
   -- В такие годы, -- молвила принцесса, -- дети обычно еще не понимают, что творится на свете. Больно слышать его слова! Бед­няжка тревожится, что из-за него мне грозит беда! Я лелеяла его с младенческих лет, но, увы, напрасны мои заботы! -- И она зап­лакала, не в силах сдержать слезы.
   Когда князь Ёримори вторично потребовал выдать принца, принцесса, бессильная помешать ему, в конце концов передала ему мальчика. Мать ребенка, Самми-но Цубонэ, онемела от горя, ибо думала, что расстается с сыном навеки. Словно в каком-то страшном сне, она одела его и, заливаясь слезами, расчесала, при­гладила ему волосы. Принцесса, дамы ее свиты, служанки -- все проливали горькие слезы. Князь Ёримори принял малютку-прин­ца, усадил в карету и отвез в Рокухару.
   Увидев принца, князь Мунэмори предстал пред отцом своим, Правителем-иноком, и сказал:
   -- Не знаю отчего, но только мне почему-то нестерпимо жаль этого малыша. Прошу вас, пощадите его вопреки всем порядкам и отдайте на мое попечение!
   -- В таком случае пусть он тотчас же примет постриг! -- рас­порядился Правитель-инок.
   Князь Мунэмори сообщил о решении отца принцессе; та, ра­зумеется, с радостью согласилась: "Только поскорее, прошу вас!" Так маленький принц стал монахом, и его отдали в ученики на­стоятелю храма Добра и Мира, Ниннадзи. Впоследствии он стал настоятелем Восточного храма Тодзи в столице. Покойный епис­коп Досон -- это и есть тот самый маленький принц.
  
   14 ПРОРИЦАТЕЛЬ ТОДЗЁ
  
   Другой сын принца Мотихито жил в городе Нара. Его опекун Сигэхидэ, правитель земли Сануки, тоже поспешил постричь ре­бенка в монахи, после чего бежал вместе с ним в северные края. Годы спустя, когда Ёсинака из Кисо с войском вошел в столицу, он привез с собой этого принца, намереваясь возвести его на пре­стол. Отпраздновали его совершеннолетие, и принц снова пре­вратился в мирянина. С тех пор его называли принц Кисо. И еще прозвали принцем-расстригой. В последующие годы он жил в Ноёри, в предместье Сага, и потому иногда называли его также принцем Ноёри.
   В стародавние времена жил на свете прорицатель Тодзё, умев­ший по лицу человека провидеть его судьбу. Вельможам Удзи и Нидзё39 он предсказал: "Каждый из вас займет должность канцле­ра при трех государях и доживет до восьмидесяти лет!" И слова его сбылись. Министру Корэтике этот Тодзё опять-таки сказал правду40: "На вашем челе я вижу опалу!" А принц Сётоку предска­зал императору Сюсуну: "Вы умрете насильственной смертью!" -- и в самом деле, император пал от руки министра Мумако41. Вели­кие мужи древности умели провидеть будущее, хоть и не счита­лись кудесниками. Ныне же Сёнагон-Предсказатель Корэнага со­вершил пагубную ошибку!
   В старые времена принцы Кэммэй и Гухэй42 были отпрысками мудрых, добродетельных государей, но тем не менее ни тот ни другой не унаследовали отцовского трона. Однако разве из-за этого учинили они мятеж? Был еще принц Сукэхито, третий сын императора Го-Сандзё, весьма отличавшийся в науках. Отец заве­щал передать ему трон после императора Сиракавы. Но импера­тор Сиракава почему-то не выполнил этого указания; в виде уте­шения он пожаловал сыну принца фамильное имя Минамото, сразу даровал третий придворный ранг, хотя тот не имел еще ни четвертого, ни даже пятого ранга, и назначил офицером при­дворной стражи. Так случилось, что основатель рода Минамото, простой вассал, сразу получил третий ранг. Это был первый слу­чай столь внезапного возвышения, если не считать дайнагона Садаму, сына императора Саги -- известного впоследствии как Левый министр Арихито.
   Священнослужители, возносившие молитвы о победе над сму­тьяном принцем Мотихито, все получили награды. Киёмунэ, ма­лолетнему сыну князя Мунэмори, пожаловали третий придвор­ный ранг. В этом году ему исполнилось только двенадцать лет. Даже сам князь-отец его в таком возрасте не имел столь высоко­го звания! Ни разу еще не доводилось слыхать, чтобы кто-нибудь, кроме сыновей канцлера, разом попал в вельможи! Указ гласил, что звание это дано в награду за одоление смутьянов -- Минамо-то, Мотихито и Ёримасы. Мотихито Минамото -- так именовали теперь покойного принца. Мало того, что Тайра убили отпрыска императорского дома, родного сына августейшего владыки, -- те­перь они посмертно унизили его до положения рядового васса­ла. О, гнусный поступок!
  
   15 ПТИЦА-ЧУДИЩЕ НУЭ4'
  
   Ёримаса, потомок в пятом колене славного Райко44, правителя земли Сэтцу, и внук Ёрицуны, правителя земли Микава, был сы­ном Накамасы, хранителя Оружейной палаты. В смуту Хогэн он сражался на стороне государя Го-Сиракавы, проявил немалую доблесть, однако не получил никакой награды; в смуту Хэйдзи, покинув своих сородичей, снова встал на сторону государя, но и тут не удостоился никакого вознаграждения. Долгие годы прослу­жил он в дворцовой страже, но права бывать во дворце так и не получил. Только в преклонном возрасте, когда уже приблизилась старость, он обрел наконец это почетное право. Случилось это благодаря стихотворению танка, в котором он излил свою душу:
  
   Как страж одинокий
   с далекой заставы в горах
   любуется светом
   листвой затененной луны, --
   сиятельный образ ловлю...
  
   Ёримаса долго не продвигался в звании. Он имел младший четвертый ранг, но мечтал получить следующий, третий, и сло­жил об этом стихотворение:
  
   Средь сильных и знатных,
   как в чаще могучих дерев,
   я век коротаю, --
   живу, пробавляясь немногим,
   не чая достигнуть вершины...
  
   В награду за это стихотворение ему пожаловали следующий, третий ранг. Вскоре затем он принял постриг. Нынче ему испол­нилось семьдесят пять лет.
   А прославился Ёримаса вот каким подвигом. В минувшие годы Нимпё, в царствование государя Коноэ, императора каждую ночь мучили таинственные припадки, он терял сознание от страха. Созвали священнослужителей самых высоких рангов, умевших творить заклятья, читали молитвы, самые сокровенные и святые, но все напрасно -- каждую ночь, в час Быка , у государя начинал­ся припадок. В этот час над рощей за Третьей Восточной дорогой клубами вздымалась черная туча, нависала над дворцом и причи­няла государю страдания.
   Царедворцы стали держать совет. В былое время, в годы Канд-зи, при императоре Хорикаве, тоже случилось нечто подобное -- каждую ночь императора мучили припадки. В ту пору встал на страже на широком помосте во дворце Небесный Чертог, Сисин-дэн, самурай Ёсииэ Минамото. Когда приблизилось время муче­ний государя, он трижды со звоном спустил тетиву боевого лука и громким голосом возгласил:
   -- Я, Ёсииэ Минамото, в прошлом правитель земли Муцу, стою здесь на страже! -- И так устрашающе звучал его голос, что у всех, слышавших его слова, волосы встали дыбом, а припадки госуда­ря с той поры прекратились.
   И вот решено было по примеру былых времен поручить охра­ну государя кому-нибудь из воинов-самураев из семейств Тайра или Минамото. Выбор пал на Ёримасу, в ту пору хранителя Ору­жейной палаты.
   -- С древних времен императорский дом держит на службе воинов-самураев, дабы истребляли они бунтовщиков и расправ­лялись с ослушниками, -- сказал Ёримаса. -- Ныне, однако, мне приказано одолеть оборотня, невидимого глазу. О подобном я еще ни разу не слышал!
   Тем не менее, повинуясь высочайшему повелению, Ёримаса явился во дворец, взяв с собой одного-единственного, самого надежного потомственного своего вассала Инохаяту, уроженца земли Тоотоми, в колчане у коего были стрелы, украшенные ор­лиными перьями. Сам же Ёримаса, в одноцветном охотничьем кафтане, взял лук, оплетенный пальмовым волокном, две стрелы с особо острым раздвоенным наконечником, украшенные перь­ями фазана, и встал на страже на широком помосте дворца Си-синдэн. А взял он всего две стрелы вот по какой причине: когда выбирали, кому поручить расправу с чудищем, первым назвал имя Ёримасы царедворец Масаёри, вот Ёримаса и решил, что если он промахнется и с первого же выстрела не поразит чуди­ще, то второй стрелой пробьет голову этому Масаёри.
   Как и ожидал Ёримаса, едва лишь приблизилось время муче­ний государя, над рощей, за Третьей Восточной дорогой, заклуби­лись черные тучи и нависли над дворцовой крышей. Ёримаса поднял взгляд к небу и увидел в тучах очертания чудища. "Если промахнусь -- не жить мне на свете!" -- решил в душе Ёримаса. Медлить было нельзя; он вложил в лук стрелу, мысленно произнес молитву "Славься, бог Хатиман!" и что было сил натянул и спус­тил тетиву. С громким свистом вылетела стрела и поразила цель. "Попал!" -- радостно вскричал Ёримаса. Инохаята бросился во двор, схватил чудище в тот самый миг, когда оно падало вниз, и пригвоздил к земле, девять раз кряду пронзив мечом. Тут сбежа­лись придворные высоких и низких рангов с факелами в руках и разглядели чудище -- голова обезьяны, тело барсука, змеиный хвост, тигриные лапы... А голос напоминал клики Нуэ, ночной птицы-оборотня. Словами не передать, как страшно было то чу­дище!
  
   На радостях государь пожаловал Ёримасе меч. Назывался тот меч Царь Лев. Награду вручил Левый министр Ёринага. Он спус­тился с дворцовой лестницы, чтобы отдать меч Ёримасе: в этот миг в небе над головой пролетела кукушка46 и несколько раз громко пропела, ибо случилось все это как раз в середине четвер­той луны.
  
   Песня кукушки
   до самых небес вознесла
   имя героя, --
   сказал Левый министр.
  
   Ёримаса опустился на одно колено и, расстелив по земле ши­рокий рукав одежды, закончил:
  
   ...скрылся в тучах месяц-лук,
   но стрела нашла свой путь!
  
   Затем он принял меч и удалился.
   -- Он первый не только в воинской доблести, но и в искусст­ве стихосложения! -- хвалили его и государь, и вассалы. А чудище положили в долбленый челн и спустили по воде в море.
   В годы Охо, в царствование императора Нидзё, снова повади­лась летать над дворцом птица-чудище Нуэ, и снова ее крики то и дело тревожили государя. По примеру минувших лет, снова по­слали за Ёримасой. Стояла пятая луна, сумерки уже пали на зем­лю, моросил теплый дождик. Нуэ крикнула только раз и больше не подавала голос. Ночной мрак окутал дворец, не видно было ни зги, куда целиться -- неизвестно... Тогда Ёримаса взял большую гу­дящую стрелу -- "репу" и пустил ее наугад, целясь в дворцовую крышу, откуда раньше слышался голос Нуэ. Испугавшись завыва­ния стрелы, Нуэ громко заверещала и с криком взлетела в воздух. Ёримаса проворно вложил вторую, меньшую стрелу, изо всех сил натянул и спустил тетиву. Со свистом прорезав воздух, стрела точно попала в цель, и Нуэ свалилась на землю вместе с пронзив­шей ее стрелой. Во дворце поднялся шум, крики, все славили Ёри-масу. На сей раз ему пожаловали парадное одеяние. Награду вру­чил Правый министр Кинъёси.
   -- В древности китаец Ян Ю подстрелил гуся в заоблачных высях, -- сказал он. -- А ныне наш Ёримаса сразил Нуэ, скрытую пеленой дождя!
  
   Славы сиянье
   в ночь пятой луны озарит
   нашу округу, --
  
   продолжал Кинъёси.
  
   Хоть казалось, давным-давно закатилась моя звезда! --
  
   закончил Ёримаса и удалился, перекинув дарственную одежду через плечо.
   В награду за этот подвиг ему даровали землю Идзу, а правите­лем он назначил туда своего старшего сына и наследника Нака-Цуну. Кроме того, Ёримасе пожаловали третий придворный ранг, Дали в собственность поместья Гоканосё в краю Тамба и Томияга-ву в краю Вакаса. Он мог бы спокойно доживать век, но вместо этого, увы, безрассудно затеял смуту, понапрасну загубил и прин-Ца, и самого себя, и своих потомков.
  
   16 СОЖЖЕНИЕ ОБИТЕЛИ МИИДЭРА
  
   Еще недавно монахи Святой горы чинили смуты, подавая дер­зостные прошения, однако на сей раз они промолчали и, затаив­шись, хранили полную тишину; монахи же обители Миидэра, на­против, укрыли, приютили принца, а монахи обители Кофукудзи, в древней столице Нара, уже спешили к нему на помощь и, зна­чит, пошли против законной власти. А посему вышло решение проучить монахов Миидэры и Кофукудзи -- учинить над ними расправу. В ту же пятую луну, в двадцать седьмой день, отрядили войско, свыше десяти тысяч всадников во главе с князем Сигэхи-рой, четвертым сыном Правителя-инока. В помощники ему на­значили Таданори, правителя земли Сацума. Меж тем не дремали и в Миидэре -- вырыли рвы, воздвигли заграждения, вбили раз­двоенные колья и приготовились к обороне.
   В час Зайца48 засвистели первые стрелы -- сигналы к бою; за­вязалась битва. Сражение длилось весь день. Полегло не меньше трехсот монахов и служек, защищавших обитель.
   Сражение продолжалось и ночью; в непроглядной тьме кара­тели ворвались в монастырь и пустили огонь. Сгорели дотла все шестьсот тридцать семь строений обители Миидэра -- храм Оза­рения, храм Вечной Радости, храм Воплощения Истины, Лавро­вых Кущ, молельня бога Фугэна, кумирни Вечного Сокровища и Синего Дракона, ступа-усыпальница, келья преподобного Кёдая и главная святыня обители -- изваяние бодхисатвы Мироку; сгорел Большой зал Поучений размером восемь на восемь кэн, погибли в огне колокольня, книгохранилище, все священные сутры, ча­совня Принятия Обета, кумирня богини Кисимо49, покровитель­ницы буддизма, сокровищница Нового Кумано... О скорбный миг! В одно мгновенье обратились в пепел жилища в соседнем селе­нии Оцу -- сгорели тысяча восемьсот пятьдесят три дома тамош­них обитателей. Погибло свыше семи тысяч свитков сутры, при­везенных из Танского царства блаженным Тисе, и более двух тысяч священных изваяний Будды. Казалось, от такой беды навеч­но смолкли звуки Пяти небесных мелодий , услаждающих слух небожителей в заоблачных высях, а муки бога-дракона, снедаемо­го пламенем преисподней, стали еще ужасней!
   В далеком прошлом обитель Миидэра была семейным храмом Ётамаро Отомо, правителя земли Оми. Он отдал Миидэру в дар
   императору Тэмму, и с той поры монастырь считался храмом царствующего дома. Император Тэмму ревностно почитал глав­ную святыню монастыря -- изваяние бодхисатвы Мироку, а бла­женный Кёдай, о котором молва твердила, будто он и есть живое воплощение этого бодхисатвы, поклонялся этой статуе на протя­жении ста шестидесяти лет! Затем он передал ее святейшему Ти-сёдайси и завещал хранить до тех грядущих времен, когда насту­пит заветный час рассвета и бодхисатва Мироку, покинув сияющий алмазами чертог в небе Тусита, вновь возродится на земле, дабы обратить людей к вере, проповедуя закон Будды под сенью цветущего Драконова древа . Так не ужасно ли, что ныне погиб в огне сей монастырь, обитель бодхисатвы Мироку!..
   Святейший Тисе превратил храм Миидэра в священную оби­тель, где свершался обряд Окропления главы при вступлении в лоно вероучения Истинного слова -- Смигок, где обучали Трем заповедям вероучения52 -- оттого-то и дали монастырю название Миидэра -- храм Трех Источников. Здесь поутру учитель Тисе, поднявшись раньше всех прочих, собственноручно черпал свя­тую воду для свершения обрядов Сингон. Вот сколь святой была сия прославленная обитель, а ныне сгорела, исчезла с лица зем­ли! Навсегда погибли учения Сингон и Тэндай, ни следа не оста­лось от храмов и пагод; исчезли покои, где учили Трем заповедям вероучения Сингон, навечно затих звон молитвенных колоколь­чиков. Увяли прекрасные цветы, подносимые Будде в дни долго­го Летнего Созерцания", не стало слышно плеска святой воды! Мудрые, добродетельные монахи отлучены от науки, их ученики и послушники лишены света мудрости святого учения!
   Главу монастыря, принца крови Энкэя, лишили должности настоятеля храма Небесных Владык, Тэннодзи. Тринадцать дру­гих духовных лиц высокого ранга отлучили от сана и предали в руки чиновников Сыскного ведомства. Свыше тринадцати мона­хов-воинов, среди них Дзёмё Мэйсю, отправили в ссылку. "Нет, неспроста эта смута, неспроста столь жестокие распри! То пред­вестие гибели дома Тайра!" -- говорили в народе.
  
  
   свиток пятый
  
   ПЕРЕНОС СТОЛИЦЫ
  
   В третий день шестой луны 4-го года Дзисё разнеслась весть, что император вчера уже отбыл в Фукухару и вся столица пришла в волнение. Слухи о переносе столицы ходили уже давно, но ник­то не ожидал, что это случится так внезапно, так скоро, не сегод­ня-завтра... "Да как же это возможно?" -- шумела знать, волновался простой народ. В самом деле, отъезд государя сперва назначили было на третий день, но потом даже этот срок сократили, -- ока­залось, государь отбыл еще вчера! Императорский паланкин пода­ли ни свет ни заря, в час Зайца. Государю исполнилось ныне всего три года; по-детски наивный, он беспечно уселся в паланкин. Обычно императора всегда сопровождала государыня-мать, она ехала с ним в одном паланкине. На этот раз, однако, было иначе -- с государем уселась почтенная кормилица, госпожа Соцуноскэ, супруга князя Токитады. Государыня-мать с супругом, прежним императором Такакурой, государь-инок Го-Сиракава отбыли вмес­те с императором. За ними, торопясь обогнать друг друга, последо­вали регент, Главный министр, все придворные и вельможи. В тот же день императорский поезд прибыл в Фукухару. Временным дворцом стала усадьба князя Ёримори Тайра. В четвертый день той же луны князю пожаловали в награду второй придворный ранг. Так случилось, что он оказался по званию выше сына вельможи Куд-зё1. "Впервые младший сын простолюдина обогнал в звании от­прыска знатнейшего дома, где должность канцлера или регента из поколения в поколение переходит от отца к сыну!" -- шепта­лись люди.
   Совсем недавно Правитель-инок, наконец-то смягчившись сердцем, повелел освободить государя Го-Сиракаву из заточения в усадьбе Тоба и позволил ему въехать в новую столицу, но после мятежа принца Мотихито снова пришел в великую ярость и, ког­да государь-инок прибыл в Фукухару, приказал поселить его в помещение, со всех четырех сторон окруженное высоким дере­вянным забором, имевшим один-единственный вход. Внутри этой ограды сколотили дощатую хижину размером всего в три кэна; туда-то и поселили государя Го-Сиракаву. Сторожить его приставили охранника Танэнао Хараду. Доступ к государю был весьма затруднен, так что местные ребятишки недаром прозвали эту хижину Тюремным дворцом. Вчуже и то скорбно и страшно об этом слышать!
   -- Но ведь я и не помышлял впредь заниматься государственны­ми делами! -- воскликнул государь-инок. -- Отныне мне хотелось только утешаться душой, посещая святые монастыри и храмы!
   А люди говорили: "Злодеяния Тайра, кажется, достигли преде­ла! Начиная с минувших лет Ангэн, сколько царедворцев, сколь­ко вельмож Правитель-инок либо сослал, либо казнил! Его свет­лость канцлера отправил в дальнюю ссылку, канцлером поставил своего зятя, заточил государя Го-Сиракаву в усадьбу Тоба, принца Мотихито, второго его сына, убил... И вот, в довершение всего, последнее преступление -- перенос столицы и столь жестокое обращение с государем-иноком!"
   Прекрасна, благословенна была старая столица! Боги со всех четырех сторон света охраняли ее покой. Черепичные кровли свя­тых храмов и монастырей, известных чудодейственной силой, тес­нились в горах и долах, жители и окрестные землепашцы благо­денствовали, семь главных, удобных для проезда дорог соединяли столицу с Пятью Ближними землями2 и всей остальной страной. Теперь же все перекрестки изрыли, перекопали, так что каретам стало невозможно проехать. Если изредка кто и ехал, то лишь в малой повозке, пробирался окольным путем, объезжая дороги. По мере того как шли дни, разрушались людские жилища, еще недав­но выстроившиеся рядами. Дома ломали, доски связывали в плоты и сплавляли по водам рек Камо и Кацуры, имущество и домашний скарб грузили в лодки и везли в Фукухару. О горе! -- прямо на гла­зах цветущая столица превращалась в глухое заброшенное селе­ние. Кто-то -- имя его так и осталось неизвестным -- сложил сти­хи и начертал их на столбах покинутого дворца:
  
   Ужели приходит бесславный и жалкий конец селенью Отаги3
   четырежды смену столетий встречавшему невозмутимо?..
   Оставлен, заброшен цветущей столицы предел.
   Обитель тревоги -- наш новый приют,
   Фукухара, где ветры зловещие веют!
  
   Решено было начать постройку новой столицы в девятый день той же шестой луны. Вельможам Дзиттэю, Тосину и Юкитаке по­ручили разметить равнину к западу от Сосновой рощи, Вада, что­бы проложить по ней девять широких дорог-проездов. Но уда­лось обозначить лишь пять дорог, дальше земли не хватило. Вернувшись, вельможи доложили об этом. Тут стали думать и га­дать -- быть может, лучше избрать равнину Инамино в краю Ха-рима или устроить столицу на равнине Кояно, что в краю Сэтцу? Долго совещались вельможи, но дело никак не спорилось.
   Старая столица уже покинута, в новой -- жизнь еще не устро­ена... Все люди, сколько их есть на свете, пребывают в тревоге, словно утратив под ногами твердую почву. Прежние жители Фу-кухары горюют, потеряв земли, вновь прибывшие терпят вели­кую муку, не имея пристанища... На тягостный сон похоже все, что творится ныне на свете!
   -- В древних китайских книгах сказано, -- молвил тут вельмо­жа Тосин, -- "где проложат три широких дороги и поставят две­надцать ворот, там можно воздвигнуть столицу!"5 Стало быть, уж тем паче может считаться столицей город, где нашлось место для
   целых пяти дорог!
   Наконец решили возвести на скорую руку временный дворец, резиденцию императора Антоку. Срочно пожаловали край Суо
   лайнагону Куницуне, с тем чтобы он возвел дворец своим иждиве­нием -- так распорядился Правитель-инок. Этот дайнагон Куницу-на был необычайно богат, так что построить дворец было ему вполне по силам; но все равно это вовсе не означает, что из-за та­ких построек государство не скудеет и народ не страдает!.. В ны­нешнее неспокойное время переносить столицу, строить дворцы, забросив важные, неотложные нужды, не совершив даже Великой церемонии Первого Подношения риса...6 О, безрассудство!
   Некто сказал: "В блаженные древние времена дворец крыли камышом7 не устраивали даже карнизов, а если государь замечал, что дым от огня в очагах его подданных поднимается к небу слишком тонкою струйкой, подати отменялись!8 А все потому, что радели о народе, пеклись о благополучии государства! Недаром передают, что, когда Лин-ван, правитель царства Чу, построил те­рем Чжанхуа9, народ разбежался куда глаза глядят, а когда циньс-кий государь Ши-хуан воздвиг в Сяньяне дворец Эфан10, в Подне­бесной настала смута! А ведь задолго до Лин-вана, до Ши-хуана правили добродетельные, мудрые государи; при тех крыши двор­цов крыли камышом, не подрезая краев, колонны не покрывали разноцветной резьбой, колесницу и ладью государя не украшали, носили простое, одноцветное платье! Вот почему когда танский император Тайцзун построил дворец Лигун11, он в конце концов так туда и не ездил, огорченный тем, что эта постройка стала слишком тяжким бременем для народа. Поросли травой крыши, плющ опутал ограды12, так и разрушился дворец! Увы, у нас посту­пают совсем иначе!"
  
   ЛУННЫЕ НОЧИ
  
   В девятый день шестой луны совершилась церемония заклад­ки новой столицы. В десятый день восьмой луны торжественно водрузили коньковую балку на кровлю будущего дворца. Въезд государя назначили на тринадцатый день одиннадцатой луны. Старая столица увядала, новая -- расцветала... Но вот миновало полное тревог лето, осень вступила в свои права, и жители Фуку-хары, новой столицы, устремились в места, прославленные кра­сотой лунных ночей. Иные, подражая стародавним временам принца Гэндзи13, спешили к заливу Сума и дальше, к бухте Акаси, переправлялись через пролив Авадзи, чтобы полюбоваться лун­ным сиянием над побережьем Эсимы14; другие всю ночь до рассвета проводили в Сираре, в Фукиагэ или на берегах заливов Вака, Сумиёси, Нанива, Оноэ и Такасаго. Те же, кто остался в старой сто­лице, любовались луной, отраженной в окрестных прудах Фуси-ми и Хиросава...
   Но вельможе Дзиттэю милее всего было сияние луны над ста­рой столицей. В середине восьмой луны он прибыл туда из Фуку-хары. Все вокруг неузнаваемо изменилось; кое-где дома еще оста­вались, но ворота заросли густою травою, в садах обильная роса блестела на кустах и деревьях. Кругом все так заглохло, так оди­чало, что напоминало не то гнездилище птиц, не то равнину, по­крытую высоким, словно лес, чернобыльником, не то унылую пу­стошь, поросшую дикой травой асадзи, а стрекотание цикад, звеневших среди лиловых орхидей и желтых хризантем15, еще больше усугубляло печаль.
   Одна лишь прежняя императрица, супруга двух государей, еще оставалась в своем дворце в Коноэ-Кавара -- единственное напо­минание о прошлом!
   Туда и направил стопы Дзиттэй и приказал курандо, своему про­вожатому, постучать в ворота. Изнутри откликнулся женский голос:
   -- Кто там стучит и кто пришел сюда, где так давно никто не раздвигал кустов, осыпанных росой?
   -- Вельможа Дзиттэй из Фукухары! -- гласил ответ.
   -- Ворота на замке. Войдите через калитку с восточной сторо­ны! -- сказала женщина.
   -- Хорошо! -- согласился Дзиттэй и направился к Восточным воротам.
   Он вошел, когда бывшая императрица, велев приподнять ре­шетки на южной стороне дома, утешалась игрой на лютне, быть может, предаваясь воспоминаниям о прошлом. "Какими судьба­ми? Сон это или явь? Сюда, сюда!" -- позвала она брата, протянув к нему руку, и Дзиттэю внезапно припомнились строки из "Пове­сти о Гэндзи", та сцена, где дочь принца-монаха, тоскуя о том, что осень уходит, всю ночь играла на лютне, а ближе к рассвету, ког­да тучи вдруг разошлись и луна засияла особенно ярко, девушка, все не выпуская из пальцев костяной плектр, которым ударяла по струнам, невольно поманила луну рукой, как будто приглашая ее подольше задержаться на небесах16.
   Во дворце бывшей императрицы служила дама по прозванию Ночь Ожидания. Ее прозвали так потому, что как-то раз на воп­рос: "Что печальнее -- ночь, когда ждешь не дождешься свидания, или утро, когда приходится расставаться?" -- она ответила:
  
   Уж лучше под утро
   услышать петуший призыв,
   предвестье разлуки,
   чем томиться в ночь ожиданья,
   звону колокола внимая...
  
   С той поры и дали этой даме прозвище -- Ночь Ожидания. Дзиттэй попросил сестру позвать ее, и в беседе о делах нынешних и минувших вечер незаметно перешел в ночь. Дзиттэй сложил песню имаё:
   Увы, довелось мне сюда воротиться, Наведаться снова в родные места. В развалинах ныне былая столица -- Травой зарастает, дика и пуста.
   Сиянье луны с небосклона струится На ветхий, безлюдный дворцовый чертог. Лишь ветер бушует над старой столицей, Лишь ветер осенний, студен и жесток!
   Так пропел он три раза, и все женщины, начиная с императри­цы, прослезились, внимая его прекрасным стихам и пению.
   Тем временем рассвело; распростившись, Дзиттэй пустился в обратный путь.
   -- Кажется, эту даму огорчил наш отъезд, -- немного отъехав, сказал он своему спутнику курандо. -- Ступай обратно, передай ей слова привета!
   Тот бегом вернулся во дворец и, промолвив: "Мне ведено пере­дать вам привет!" -- произнес:
   Сказала ты "лучше" -- быть может, но не для меня. Сегодня с зарею так горько в душе отозвался призыв петуха к расставанью!..
   Утерев слезу, женщина ответила стихами:
  
   И колокол мерный
   печалит ночною порой,
   но много печальней
   был петуший клич на рассвете,
   возвестивший нашу разлуку...
  
   Курандо, вернувшись, передал ее ответ Дзиттэю.
   -- Оттого я и послал тебя, что знал -- она грустит о разлуке с нами! -- растроганный и восхищенный, сказал Дзиттэй. А его спутника курандо с тех пор прозвали Печальник Рассвета.
  
   ОБОРОТНИ
  
   С той самой поры, как столицу перенесли в Фукухару, людям Тайра снились дурные сны, неспокойно стало у них на сердце, и много странного случилось в то время. Однажды ночью в опочи­вальню Правителя-инока внезапно просунулась огромная, чуть ли не во весь покой, рожа и в упор воззрилась на князя. Но Пра­витель-инок, ничуть не дрогнув, устремил на нее суровый взор, и привидение исчезло. Или еще: Дворец на Холме17 был построен совсем недавно, вокруг вовсе не было больших деревьев, но как-то раз, ночью, внезапно раздался громкий треск, будто рухнуло огромное дерево, и вслед за тем послышался оглушительный хо­хот, как если бы разом смеялось человек двадцать, а то и трид­цать! Не иначе, то были проделки тэнгу18. Решено было выстав­лять стражу -- днем полсотни, а ночью целую сотню воинов, вооруженных гудящими стрелами. Но когда стрелы летели в сто­рону тэнгу, не слышно было ни звука, а если в сторону, где не было никого, -- снова раздавался оглушительный смех.
   И еще случилось, что однажды утром Правитель-инок, встав с постели, отворил раздвижные двери, выглянул во двор, а там видимо-невидимо черепов, целая куча, с громким стуком ката­ются взад-вперед, верхние -- вниз, нижние -- вверх. Те, что с краю, катятся к середине, те, что в середине, откатываются к кра­ям... "Эй, люди! Сюда!" -- крикнул Правитель-инок, но, как на грех, поблизости никого не оказалось. Внезапно все черепа со­единились в один, такой громадный, что он заполнил собой весь двор, наподобие горы высотой не меньше четырнадцати или пятнадцати дзё, и в этом огромном черепе появилось вдруг несчетное множество живых глаз -- пристально, не мигая, уста­вились они на Правителя-инока. Но Правитель-инок и тут нис­колько не оробел, а лишь грозно взглянул в ответ, и огромная голова бесследно исчезла под его взглядом, как исчезает под лу­чами солнца иней или роса.
   И еще случилось -- в хвосте коня, стоявшего в лучшей конюш­не Правителя-инока, мышь в одну ночь свила гнездо и вывела мышат, хотя множество конюхов, приставленных к этому коню, только и знали, что задавать ему корм и всячески холить. "Это неспроста!" -- поняли люди, поручили жрецам Инь-Ян обратить­ся к гаданию, и вышел ответ: "Надобно соблюдать величайшую осторожность!" Коня этого преподнес в дар Правителю-иноку Кагэтика Оба, житель земли Сагами, сказав, что это лучший ска­кун во всех Восьми землях востока19. Был он вороной масти, с белой отметиной на лбу, из-за чего и дали ему кличку "Полнолу­ние". А Ясутика Абэ, глава Ведомства астрологии и гаданий, ска­зал: "Анналы Японии" повествуют: "В древние времена, в царство­вание императора Тэнти, мышь свила гнездо и вывела мышат в хвосте лошади в царской конюшне, и вскоре дикие племена взбунтовались против императорской власти!"
   И еще -- молодому самураю, служившему у тюнагона Масаёри, привиделся страшный сон. Снилось ему, будто в пышном покое, похожем на зал в Ведомстве культа, собрались на совет какие-то знатные вельможи, все в парадном придворном платье. Ниже всех сидел человек, приверженец Тайра, но остальные прогнали его прочь из собрания. "Кто это?" -- спрашивает молодой самурай у одного почтенного старца, а тот отвечает: "Это бог Ицукусимы!" Был там еще один благородного вида старец, сказавший: "Меч полководца, который в последнее время находился на сохране­нии у Тайра, надлежит теперь передать Ёритомо, изгнаннику в Идзу!" А сидевший с ним рядом старец, тоже весьма внушитель­ный с виду, добавил: "А после Ёритомо -- моему правнуку!"20 Мо­лодой самурай стал тут расспрашивать первого старца: кто эти люди? "Тот, кто сказал, что меч надо передать Ёритомо, -- сам ве­ликий бодхисатва Хатиман, -- пояснил старец. -- А тот, кто ска­зал: "После Ёритомо -- моему правнуку!" -- великий бог Касуга. А я -- великий бог Такэути!" Вот какой сон приснился юноше! Он рассказал о своем сновидении людям; дошли слухи и до Правите­ля-инока. Тот послал к тюнагону Масаёри вассала своего Суэсаду с приказом немедленно доставить к нему этого самурая, но юно­ша успел скрыться. Тюнагон Масаёри поспешил к Правителю-иноку доложить, что приказание его выполнить, увы, никак не­возможно, и Правитель-инок больше об этом не упоминал. Но вот что странно -- короткая алебарда с серебряной рукоятью, та самая, которую князь Киёмори получил от пресветлой богини Ицукусимы еще в бытность свою правителем земли Аки и постоянно держал при себе, даже ночью не расставался, ставя у из­головья, -- эта алебарда вдруг бесследно исчезла. Не потому ли отобрала ее богиня, что род Тайра, долгое время служивший опо­рой трону, теперь осмелился перечить императорской воле? Вчу­же и то страшно об этом думать!
   Толки обо всех этих происшествиях дошли до советника Сэй-рая, ныне пребывавшего на священной вершине Коя.
   -- Близится конец владычеству Тайра! -- сказал советник. -- Понятно, почему бога Ицукусимы изгнали из собрания богов -- ведь он долго покровительствовал семейству Тайра. Божество это -- третья дочь бога-дракона Сякацуры, владыки соленых морей, иными словами, божество приняло женский облик... По­нятны также слова великого бодхисатвы Хатимана, сказавшего, что меч нужно передать Ёритомо. Но почему великий бог Касуга пожелал передать затем меч своему правнуку -- этого я в толк не возьму! Может быть, это предсказание, что, когда погибнет дом Тайра и пресечется род Минамото, властителем страны и сегуном станет отпрыск канцлеров, потомок славного Каматари21.
   А некий монах, слышавший эту речь, добавил:
   -- Боги, умерив свое сияние, могут преображаться, являясь в разных ипостасях... Бывает, что божество принимает облик смер­тного человека или является нам в женском обличье богини... Но пресветлый дух Ицукусимы хоть и принял подобие женщины, тем не менее -- великое божество, способное провидеть про­шлое, настоящее и грядущее. Велика его мощь, и нет ничего не­возможного в том, что на сей раз он явился молодому самураю во сне в образе смертного человека!
   Казалось бы, преподобному Сэйраю, покинувшему суетный мир и вступившему в лоно учения Будды, отныне безразличны все дела греховного мира, и помыслы его направлены только к грядущей жизни в иных мирах. Но так уж устроены люди, что ра­дуются, услышав вести о праведном, справедливом правлении, и страдают душой, когда узнают о деяниях греховных!
  
   4 ГОНЕЦ
  
   На второй день девятой луны того же года Кагэтика Оба, жи­тель земли Сагами, примчался, нахлестывая коня, с известием:
   -- В семнадцатый день восьмой луны опальный Ёритомо, со­сланный в край Идзу, с помощью тестя своего Токимасы Ходзё, ночью напал на усадьбу наместника Канэтики Идзуми и зарубил его, после чего вместе с тремя сотнями своих воинов -- среди них были Дои, Цутия, Окадзаки, -- укрепился на горе Исибаси. Я, Кагэтика, собрал преданных нам вассалов, больше тысячи чело­век, и ударил по мятежникам. Завязалось сражение, Ёритомо бил­ся отчаянно, но в конце концов потерял почти всех своих вои­нов -- их осталось у него меньше десятка: он бежал с ними в Сугияму, во владения Дои, где и укрепился. К нам вскоре прибы­ли на подмогу пятьсот всадников Сигэтады Хатакэямы, а на сто­рону Ёритомо переметнулся Ёсиаки Миура и триста его вассалов. И опять завязалась битва близ бухты Юи, у селения Коцубо... Сперва Хатакэяма потерпел было поражение и отступил в край Мусаси, но в скором времени вновь собрал всех своих родичей и вассалов, больше трех тысяч всадников, и нагрянул в усадьбу Ми-уры на горе Кинугаса. Самого Миуру в том сражении убили, но вассалам его удалось захватить лодки в бухте Курихама и бежать в земли Ава и Кадзуса...
   Меж тем у людей Тайра оживление, вызванное переносом сто­лицы, уже несколько поостыло. Молодые вельможи в запальчиво­сти то и дело твердили: "Хорошо бы началась какая-нибудь сму­та или мятеж! Тогда мы пойдем походом против смутьянов и разгромим их в пух и прах!" Опрометчивое бахвальство!
   Сигэёси Хатакэяма, отец Сигэтады, и его младший братАриси-гэ, а также Томоцуна Уцуномия в эту пору отбывали в столице очередную службу в императорской страже.
   -- Это ложные слухи! -- сказал Хатакэяма, прослышав о вос­стании, поднятом Ёритомо. -- За Ходзё не поручусь, ибо он свя­зан с Ёритомо узами родства, но чтобы другие поддержали из­менника -- быть того не может! Вот увидите, скоро прибудут новые, достоверные вести!
   -- В самом деле! -- соглашались иные. Но многие потихоньку Шептали: "О нет, это начало великой смуты!"
   Правитель-инок разгневался не на шутку.
   -- Ёритомо должны были предать смерти, а приговорили все­го лишь к ссылке. Я смягчил наказание только потому, что покой­ная моя мачеха, госпожа-монахиня Икэ-дзэнни, за него заступи­лась... А теперь неблагодарный обращает лук и стрелы против нашего дома! Боги и будды накажут его за это! Вот увидите, ско­ро Небеса его покарают!
  
   ГОСУДАРЕВЫ ИЗМЕННИКИ
  
   Если же спросить, с чего пошла крамола в нашей стране, от­ветим, что впервые это случилось на 4-м году правления госуда­ря Ямато Иварэхико-но-микото22. Объявился тогда в краю Кисю, в уезде Нагиса, в селении Такао, ослушник по прозванию Земля­ной Паук. Туловище у него было короткое, руки и ноги длинные, а сила необычайная, никто не мог его одолеть. Многих он загу­бил, и потому выслали против него государево войско. Зачита­ли высочайший указ, сплели из волокна лианы крепкую сеть и в конце концов одолели его и убили23. С тех пор и вплоть до на­ших времен свыше двадцати раз супостаты посягали на величие трона, но ни одному из них так и не удалось осуществить свои козни. Мертвые тела их, непогребенные, валялись в поле, под открытыми небесами, головы, выставленные на позор, висели у врат темницы...
   В наше время не стало благоговения пред императорским са­ном; зато в древности, когда читался высочайший указ, увядшие деревья и травы вновь зеленели, покрывались цветами и плодами, а летящие в небе птицы повиновались августейшему слову. Вот какой случай был в годы Энги, в не столь уж отдаленные времена: император Дайго, гуляя в саду Божественного Источника, заметил на берегу пруда цаплю. "Поймай и принеси сюда эту цаплю!" -- приказал государь одному из придворных шестого ранга. "Как же ее поймать?!" -- подумал тот, но, не смея ослушаться приказания, направился к цапле. Птица стояла неподвижно, сложив крылья. "По велению государя!" -- сказал придворный, и цапля расплас­талась в поклоне. Придворный взял ее и принес. "Ты повинова­лась императорскому приказу, это похвально! Жалую тебе, цапля, пятый придворный ранг! -- сказал государь. -- Будь же отныне царем над всеми цаплями!" -- И, велев написать указ на табличке, он повесил эту табличку на шею цапле, после чего отпустил ее на волю. Государю вовсе не нужна была эта птица, он приказал пой­мать ее единственно для того, чтобы все убедились, как могуще­ственно августейшее слово.
  
   ДВОРЕЦ В СЯНЬЯНЕ24
  
   Если же обратить взор к чуждым пределам, то вот что случи­лось там однажды: принц Дань, наследник царства Янь, попал в плен к циньскому императору Ши-хуану и томился в неволе две­надцать лет. В слезах Дань взмолился к императору:
   -- На родине у меня осталась престарелая матушка. Отпусти­те меня, дабы я мог о ней позаботиться!
   Но император Ши-хуан насмешливо рассмеялся в ответ
   -- Я отпущу тебя, когда сыщется рогатая лошадь и ворона с белым оперением на голове! -- сказал он.
   Дань взмолился, припадая к земле, взывая к небу: "О, пусть на голове у коня вырастут рога, пусть побелеют вороньи перья, дабы я смог вернуться домой и снова увидеть матушку!"
   Боги и будды всех миров сострадают истинно преданным сы­новьям; недаром бодхисатва Мёон, побывав на Орлином пике, наказал нечестивцев, не почитавших отца с матерью, а Конфуций и его ученик Янь Хуэй научили людей в Китае сыновнему послу­шанию! И вот во дворец прибежала рогатая лошадь, а на дереве в дворцовом саду свила гнездо ворона с белыми перьями на голо­ве. Император Ши-хуан был поражен при виде такого чуда. А так как он почитал нерушимым царское слово, то помиловал Даня и отпустил на родину.
   Но в душе император досадовал, что пришлось ему отпус­тить принца Даня. Между государствами Цинь и Янь находи­лось еще третье царство, Чу, где протекала большая река; через нее был перекинут мост, именуемый Чуским. Ши-хуан послал туда войско, приказав воинам подпилить мост, чтобы Дань про­валился в реку. Мог ли Дань избежать ловушки? Конечно нет! Он упал в реку, однако не утонул, а, ступая, точно посуху, бла­гополучно переправился на другой берег. Сам удивившись та­кому чуду, он оглянулся и увидел бессчетное множество плавав­ших в воде черепах; по их панцирям, как по дорожке, и прошел Дань. Это чудо тоже сотворили боги и будды, тронутые его сы­новней любовью!
   Принц Дань затаил в душе гнев против императора Ши-хуана и больше не хотел ему подчиняться. Тогда Ши-хуан вознамерил­ся послать войско, чтобы погубить Даня. Перепуганный Дань призвал воина по имени Цзинь Кэ, упросил его встать на сторону царства Янь и сделал своим министром. Цзинь Кэ, в свою оче­редь, призвал на помощь воина по имени Тянь Гуан.
   -- Вы призвали меня, потому что помните, каким сильным я был в молодые годы, -- сказал Тянь Гуан. -- Цилинь25 пробегает в день тысячу ли26, но, состарившись, не может соперничать даже с клячей! Я уже никуда не гожусь. Лучше я пришлю вам настоящего воина! -- И он уже хотел удалиться, когда Цзинь Кэ воскликнул:
   -- Никому ни слова об этом!
   -- Нет ничего постыднее недоверия! -- сказал Тянь Гуан.-- Если враги проведают о ваших замыслах, вы, пожалуй, сочтете, что это я вас предал! -- С этими словами он размозжил себе го­лову о дерево сливы, растущее у ворот, и скончался.
   В ту пору жил на свете воин по имени Фань Юйци. Он был уроженцем Циньского царства, но император Ши-хуан убил его отца, всех братьев и дядьев, и потому Фань Юйци бежал в царство Янь. А Ши-хуан разослал указ во все четыре стороны света: "Кто отрежет голову Фань Юйци и доставит эту голову во дворец, по­лучит пятьсот цзиней золота!"
   Услышав об этом указе, Цзинь Кэ разыскал Фань Юйци и ска­зал ему:
   -- Я слышал, что за вашу голову назначена награда в пятьсот цзиней золота. Отдайте же вашу голову мне! Я отвезу ее Ши-хуа-ну, и, когда он, на радостях, захочет удостовериться, точно ли эта голова -- ваша, я легко сумею вытащить меч и пронзить ему грудь!
   Фань Юйци возликовал, услышав его слова.
   -- Ши-хуан загубил моего отца, дядьев и братьев! -- со вздо­хом промолвил он. -- Боль и гнев день и ночь терзают мне душу! Если вы сумеете убить Ши-хуана, я с радостью предоставлю вам мою голову! -- И он отрезал себе голову собственными руками.
   В ту пору жил на свете еще один воин по имени У Ян. Он тоже был уроженцем Циньского царства. Тринадцати лет от роду он расправился с убийцей своего отца, после чего бежал в царство Янь. Это был на редкость могучий воин; в гневе он был так грозен, что при виде его взрослые мужи трепетали от страха, когда же он улыбался, к нему тянулись даже малые дети. Цзинь Кэ взял его с со­бой в Циньское царство. Однажды, когда они остановились на ночлег в глухом горном краю, услышали они звуки струн и флей­ты, долетавшие из селения неподалеку, и стали гадать, ждет ли их успех или неудача, сопоставляя звуки мелодической гаммы с пятью стихиями . И вышло, что сами они -- огонь, а их враг Ши-хуан -- вода... Вскоре настало утро, и на посветлевшем небе появилась белая радуга. Она пронзила солнце, но, увы, неполностью. "Замысел наш будет трудно осуществить!" -- сказал Цзинь Кэ.
   Но возвращаться назад было уже поздно, и они прибыли в Сяньян, пришли ко дворцу и доложили, что доставили карту царства Янь и голову Фань Юйци. Император поручил сановни­кам принять карту и голову, но Цзинь Кэ сказал: "Нет, ни карту, ни голову я через посторонних не передам! Только самому госу­дарю!" Тогда яньских послов с подобающими церемониями про­вели во дворец.
   Город Сяньян тянулся в окружности на восемнадцать тысяч триста восемьдесят ли. Императорский дворец стоял на насыпи высотой в три ли. Был там зал Долгой Жизни, ворота "Запрет для старости", украшенные изображением солнца из чистого золота и луны из чистого серебра. Двор был усыпан жемчугом, золотым песком и лазуритовой крошкой. Со всех четырех сторон дворец окружали железные стены высотой в сорок дзё29, а сверху он был накрыт железной сетью, дабы ни один злоумышленник, посол смерти, не мог проникнуть внутрь. А чтобы сеть не мешала диким гусям, перелетным вестникам, осенью возвращаться, а с наступле­нием весны вновь свободно улетать в полночные края, в стене имелись железные ворота Диких Гусей -- их открывали, чтобы выпустить птиц.
   Был во дворце колонный зал Эфан, где император вершил го­сударственные дела. С заката на восход зал тянулся на девять те, с полудня на полночь -- на пять, а в высоту вздымался на тридцать шесть дзё. Стяг, укрепленный на кончике воткнутого в землю ко­пья длиною в пять дзё, не достал бы до пола этого зала, ибо пол был приподнят над землей. Черепица на крыше сияла цветным стеклом, пол сверкал златом и серебром.
   Цзинь Кэ нес карту царства Янь, У Ян -- голову Фань Юйци. Когда они поднимались по лестнице, украшенной самоцветами, на У Яна напала дрожь, так ошеломили его роскошь и величие Дворца. Приближенные императора заметили смущение У Яна и заподозрили недоброе.
   -- У Ян замышляет недоброе! -- воскликнул один из царедвор­цев. -- Недаром сказано: "Преступника да не приводят пред госу­даревы очи, государь да не приблизится к супостату, ибо общение со злодеем равнозначно погибели!"
   Цзинь Кэ, замедлив шаги, ответил:
   - У Ян не замышляет измены. Он долго жил в убогой сельской глуши, не привык к роскоши и потому смутился душой!
  
   Придворные успокоились, и Цзинь Кэ с У Яном предстали пред императором. Рассматривая карту царства Янь и голову Фань Юйци, император внезапно заметил лезвие, сверкнувшее ледяным блеском на дне ящичка, где лежала карта; в один миг хотел он обратиться в бегство, но Цзинь Кэ схватил его за рукав и приставил меч к груди. Казалось, императору нет спасения! Де­сятки тысяч воинов сторожили дворец, но, бессильные помочь своему господину, могли лишь скорбеть при мысли, что их влады­ка погибнет от руки злоумышленника. Тогда император сказал:
   -- Подарите мне несколько последних мгновений! Я хочу еще раз услышать, как играет на цитре моя возлюбленная супруга! И Цзинь Кэ на мгновение заколебался...
   У императора Ши-хуана было три тысячи супруг. Одна из них, госпожа Хуаян, славилась искусством игры на цитре. Когда она иг­рала, смягчались сердца суровых воинов, птицы небесные спуска­лись на землю, деревья и травы качались согласно ритму ее мело­дий. А уж теперь, когда ее призвали к супругу в последний раз и она играла, заливаясь слезами, и подавно нельзя было без волнения внимать звукам струн ее цитры. Цзинь Кэ тоже невольно склонил голову, весь уйдя в слух, -- и дрогнуло его мятежное сердце!..
   В это время императрица заиграла новую мелодию. Она пела:
   Ширма стоит высока, Но ее перескочишь. Шелковый дернешь рукав -- И вырвешься, если захочешь!
   Цзинь Кэ не понял истинного смысла этой песни. Но импера­тор все понял. Внезапным рывком он выдернул рукав своей одежды из рук Цзинь Кэ, перескочил через высокую ширму и спрятал­ся за бронзовой колонной. В ярости Цзинь Кэ метнул ему вдогонку свой меч, но в этот миг придворный лекарь швырнул в Цзинь Кэ мешок с лекарственными травами. Мешок повис на лез­вии, но меч все же вонзился в бронзовую колонну толщиною в шесть сяку, пробил ее до половины и намертво застрял в колон­не. Цзинь Кэ не имел другого оружия -- нанести второй удар он не мог. Император, опомнившись, вытащил свой меч и изрубил Цзинь Кэ на куски. У Яна тоже убили. Ши-хуан послал войско в царство Янь; погиб и яньский принц Дань.
   -- Белая радуга не смогла полностью пронзить солнце... Небо осудило замыслы принца Даня; поэтому император Ши-хуан остался цел и невредим, а принц Дань в конце концов погиб. Точь-в-точь такая же участь ожидает мятежника Ёритомо! -- твердили иные люди из лести к семейству Тайра.
  
   7 СТРАСТИ МОНГАКУ30
  
   Было это давно, в двадцатый день третьей луны 1 -го года Эй-ряку, -- юного Ёритомо сослали тогда в край Идзу, в местность Хиругасиму. В ту пору ему исполнилось всего лишь тринадцать лет. Отец его, ёситомо, Главный Левый конюший, сражался с Тай­ра и проиграл битву в двенадцатую луну 1 -го года Хэйдзи. После гибели отца Ёритомо, как сына мятежника, отправили в ссылку. Двадцать раз сменились с тех пор весна и осень. Как же случи­лось, что Ёритомо, столь долго мирившийся со своей печальной судьбой, вдруг решил теперь поднять мятеж против Тайра? Гово­рили, будто подвигнул его на это преподобный Монгаку, настоя­тель храма Такао.
   Монгаку, в прошлом носивший имя Моритоо, самурай из мес­тности Ватанабэ, что в краю Сэтцу, был сыном Мотитоо Эндо, воина Левой дворцовой стражи, и служил при дворе принцессы Сёсаймонъин31. Девятнадцати лет Монгаку постригся в монахи. Но прежде чем отправиться в странствия в поисках просветле­ния, задумал он испытать, способен ли он переносить телесные муки. В один из самых знойных дней шестой луны отправился он в бамбуковую чащу, у подножья ближней горы. Солнце жгло бес­пощадно, не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка, не­движный воздух словно застыл. Чтобы испытать себя, Монгаку улегся на землю и лежал неподвижно. Пчелы, оводы, москиты и множество других ядовитых насекомых роились вокруг него, ку­сая и жаля. Но Монгаку даже не шевельнулся. Так лежал он семь Дней кряду, на восьмой же день встал и спросил: "Достанет ли та­кого терпения, чтобы стать подвижником и аскетом?"
   -- Ни один подвижник не смог бы сравниться с вами! -- гласил ответ.
   -- Тогда и толковать не о чем! -- воскликнул Монгаку. Уверившись в своих силах, пустился он в странствия по святым
   местам. Сперва он направил стопы в Кумано, решив испытать себя У прославленного водопада Нати. Для первого испытания в под­вижнической жизни спустился он к подножью водопада, чтобы искупаться в водоеме. Была самая середина двенадцатой луны. Глу­бокий снег покрыл землю, сосульки льда унизали деревья. Умолк­ли ручьи в долинах, ледяные вихри дули с горных вершин. Светлые нити водопада замерзли, превратившись в гроздья белых сосулек, все кругом оделось белым покровом, но Монгаку ни мгновенья не колебался -- спустился к водоему, вошел в воду и, погрузившись по шею, начал молиться, взывая к светлому богу Фудо на святом язы­ке санскрите. Так оставался он четыре дня кряду; но на пятый день силы его иссякли, сознание помутилось. Струи водопада с оглуши­тельным ревом низвергались с высоты нескольких тысяч дзё; по­ток вытолкнул Монгаку и снес далеко вниз по течению. Тело его швыряло из стороны в сторону, он натыкался на острые, как лезвие меча, изломы утесов, но вдруг рядом с ним очутился неземной юноша. Схватив Монгаку за руки, он вытащил его из воды. Очевид­цы, в благоговейном страхе, разожгли костер, дабы отогреть стра­стотерпца. И видно, еще не пробил смертный час Монгаку, потому что он ожил. Едва к нему вернулось сознание, как он открыл глаза и, свирепо глядя на окружающих, крикнул: "Я поклялся простоять двадцать один день под струями водопада и триста тысяч раз воз­звать к светлому богу Фудо! Сейчас только пятый день. Кто смел притащить меня сюда?"
   При звуке его гневных речей у людей от страха волосы вста­ли дыбом; пораженные, они не нашлись с ответом. Монгаку сно­ва погрузился в воду и продолжал свое бдение. На следующий день явилось восемь юношей-небожителей: они пытались выта­щить Монгаку из воды, но он яростно противился им и отказался тронуться с места. Все же на третий день дыхание его снова прервалось. На сей раз с вершины водопада спустились двое не­земных юношей; освятив воду вокруг Монгаку, они теплыми, бла­гоуханными руками растерли его тело с головы и до пят. Дыхание возвратилось к Монгаку, и он спросил, как будто сквозь сон:
   -- Вы меня пожалели... Кто вы такие?
   -- Нас зовут Конгара и Сэйтака52, мы посланцы светлого бога Фудо и явились сюда по его повелению, -- ответили юноши. -- Он велел нам: "Монгаку дал нерушимый обет, подверг себя жестоко­му испытанию. Ступайте к нему на помощь!"
   -- Скажите, где найти светлого бога Фудо? -- громким голосом вопросил Монгаку.
   -- Он обитает в небе Тусита! -- ответили юноши, взмыли к небу и скрылись в облаках. Монгаку устремил взгляд в небеса и, молитвенно сложив ладони, воскликнул:
   -- Теперь о моем послушании известно самому богу Фудо!
   Сердце его преисполнилось надежды, на душе стало легко, он снова вошел в воду и продолжал испытание. Но теперь, когда сам бог обратил к нему свои взоры, ледяной ветер больше не хо­лодил его тело, и падавшая сверху вода казалась приятной и теп­лой. Так исполнил Монгаку свой обет, проведя двадцать один день в молитве. Но и после этого он продолжал вести жизнь под­вижника. Он обошел всю страну, три раза поднимался на пик Оминэ и дважды -- на Кацураги, побывал на вершинах Коя, Ко-кава, Кимбусэн, Сирояма и Татэяма, поднимался на гору Фудзи, посетил храмы в Хаконэ и Идзу, взбирался на пик Тогакуси в краю Синано и на гору Хагуро в краю Дэва. Когда же он посетил все эти святые места, тоска по родным краям завладела его ду­шой и он возвратился в столицу. Теперь это был святой монах, неустрашимый и твердый, как хорошо закаленный меч. Говори­ли, что молитва его способна заставить птицу, летящую в подне­бесье, внезапно упасть на землю.
  
   СБОР ПОДАЯНИЙ
  
   Потом Монгаку поселился в ущелье горы Такао. На той горе стоял храм Божьей Защиты, Дзингодзи, воздвигнутый в стародав­ние времена, в царствование императрицы Сётоку трудами Киё-маро из рода Вакэ-Ч Много лет никто не исправлял наполовину разрушенное строение. Весной храм заполняли влажные испаре­ния, осенью там клубились туманы. Под напором ветра рухнули двери, створки гнили среди палой листвы. Дождь и росы разру­шили черепицу, алтарь стоял обнаженный под открытыми небе­сами... Не было в том храме ни настоятеля, ни монахов, только лунный свет порой заглядывал туда единственным редким гос­тем... Монгаку дал великий обет -- во что бы то ни стало восста­новить этот храм; и вот, сочинив воззвание, стал он обходить людей всех восьми сторон света, знатных и простолюдинов. Так пришел он однажды ко дворцу государя Го-Сиракавы Обитель Веры. "Взываю о подаянии!" -- возгласил он, но никто не стал его слушать, ибо как раз в это время государь-инок развлекался музы­кой и стихами. Но недаром Монгаку от рождения отличался не-Устрашимым, воинственным нравом. Не зная ни дворцовых по-Рядков, ни правил пристойного поведения, решил он, что государю просто-напросто не доложили о его приходе, силой ворвался во внутренний двор и громовым голосом крикнул:
   -- Государь милостив и велик! Не может быть, чтобы он не со­изволил выслушать меня! -- С этими словами он развернул сви­ток и начал громко читать: -- "Я, инок Монгаку, с почтением взы­ваю к благородным и худородным, к священнослужителям и мирянам -- вносите лепту на воздвижение храма на святой вер­шине Такао, дабы сие благое деяние даровало нам всем мир и покой в этой и в будущей нашей жизни!
   Истина всеобъемлюща, непостижима и неизменна! Все живое по сути своей неотделимо от Будды, все мы -- его частица. Но, увы, с тех пор как истину заслонили облака людских заблужде­ний, померкло чистое, как лотос, светлое, как луна, сияние боже­ственной сути, свойственной человеку, угас свет Трех Благода-тей'4 и Четырех Мандал. Горе нам! Умер Будда, закатилось солнце, и мир человеческий погрузился во мрак, обреченный на вечное круговращение жизни и смерти! Кто ныне свободен от греха и низменных вожделений? Люди предаются лишь пьянству и похо­ти, уподобясь бешеному слону или скачущей обезьяне! В злобе клевещут они друг на друга, поносят святую веру! Истинно гово­рю вам: тем, кто погряз в грехах, не удастся избегнуть посмерт­ных мучений, причиняемых стражами ада, служителями царя преисподней Эммы! '5
   Вот и я, Монгаку, отряхнув прах мира суеты и соблазнов, об­лачился в одежды схимника, но, увы, греховные страсти все еще владеют моей душой. В грехе погрязнув, денно и нощно грешу я, святые слова молитвы терзают нечестивый слух мой, в бездей­ствии проходит мое утро и вечер. Горе нам! Снова ввергнут нас в огненную пещь Трех дорог, снова предстоит нам бесконечно кружить в колесе страдания в новых рождениях! Но ради спасе­ния нашего Шакья-Муни преподал нам святое учение, изложен­ное в тысячах сутр, ведущее к обретению нирваны. Истинная вера поможет каждому сподобиться великого просветления! Ради этого я, Монгаку, скорбя о бренности сей печальной юдо­ли, взываю ныне к благородным и худородным, к священнослу­жителям и мирянам -- восстановим святой храм, святилище Будды, дабы возродились мы все в чистом венчике лотоса, в оби­тели рая!
   Высоко вознеслась над землей вершина Такао, подобная Орли­ному пику. Тишины и покоя полны там долины, одетые густыми мхами, как на горе Шаныпань!36 Пробиваясь между камней, свет-
   лым шелком струится источник, обезьяны, резвясь меж ветвей, ог­лашают криком окрестные скалы. Все вокруг исполнено благода­ти как нарочно создано для молитвы! Не сыщешь лучшего места, где смертный может обратить все помыслы к небу! Людские селе­ния расположены в отдалении, суета и скверна греховного мира не достигают сей священной вершины. Пусть мала ваша лепта, но кто откажется от участия в столь благом начинании?
   Ведь известно, что даже дитя, что, играя, лепит из песка свя­щенную пагоду, тем самым уже может приобщиться к нирване. Еще более надежный и верный путь к спасению откроется для того, кто пожертвует хотя бы самую малость на воздвижение свя­того храма! Восстановим же эту обитель, и сбудутся заветные ча­яния государя -- благодать снизойдет на императорский дом, и царствование его протечет в покое и мире! Весь народ, священ­нослужители и миряне, вдали и вблизи, в столице и в самых отда­ленных краях, восславят мирную жизнь и обретут долголетнее благоденствие, наслаждаясь покоем, как во времена Яо и Шуня! А паче всего души усопших, будь то души князей или смердов, рав­но возродятся без всяких помех к новой жизни, в одной и той же Чистой обители рая! Такова цель, ради которой я отправился в путь, дабы собрать пожертвования на восстановление святого храма!
   ...дня третьей луны 3-го года Дзисё.
   Монгаку".
   Так говорил Монгаку.
  
   ССЫЛКА МОНГАКУ
  
   Как раз в это время Главный министр Мороката играл пред государем Го-Сиракавой на лютне и распевал сладкозвучные пес­нопения. Звенели песни роэй и фудзоку, а дайнагон Сукэката со­провождал пение, постукивая веером в лад поющим. Правый ко--нюший Сукэтоки и царедворец четвертого ранга Морисада перебирали струны цитры и по очереди исполняли песни имаё. Веселье и оживление царили за парчовыми завесами и драгоцен­ными ширмами... Сам государь-инок, подпевая, тоже исполнял стихи-песни. Но при звуках громового голоса Монгаку все сби­лись с ритма, мелодии оборвались. "Кто там? Гоните его взашей!" -- Повелел государь. Молодые придворные, скорые на расправу, наперегонки бросились выполнять приказание и окружили Мон-гаку. "Что ты болтаешь? Ступай прочь!" -- крикнул ему Сукэюки, но Монгаку и не подумал повиноваться. "Монгаку не двинется с места, пока не будет пожаловано поместье в собственность хра­ма Божьей Защиты в Такао!" -- отвечал он. Сукэюки хотел было вытолкать Монгаку в шею, но тот, перехватив поудобнее свой свиток, с размаху ударил его этим свитком по высокой придвор­ной шапке, сбил шапку с головы, а потом, сжав кулаки, ударом в грудь повалил царедворца навзничь. У Сукэюки растрепалась прическа, и он в самом жалком виде бросился наутек. Монгаку вытащил из-за пазухи сверкавший ледяным блеском меч с рукоя­тью, обмотанной конским волосом, и встал наизготове, решив поразить каждого, кто посмеет к нему приблизиться. Так бросал­ся он то в одну сторону, то в другую, со свитком в левой руке и с мечом в правой; казалось, будто в обеих руках у него оружие!
   -- Да что же это? Что это?! -- зашумели, всполошились придвор­ные и вельможи. Вечер, посвященный музыке и стихам, был безна­дежно испорчен. Во дворце поднялся невообразимый переполох.
   В ту пору во дворцовой охране служил самурай Мигимунэ Андо, уроженец земли Синано. "Что случилось?" -- воскликнул он, вбегая с обнаженным мечом. Монгаку с превеликой готовно­стью хотел было броситься на него, однако Андо, как видно, ре­шил, что негоже вступать с монахом в настоящую схватку; повер­нув меч, он с силой ударил плашмя по руке Монгаку. От такого удара тот на мгновение дрогнул. "Готов!" -- крикнул Андо и, бро­сив меч, схватился с Монгаку врукопашную. Он сгреб Монгаку в охапку, но тот все же успел ударить Андо. Несмотря на удар, Андо продолжал давить Монгаку. Оба не уступали друг другу в могучей силе; так, сцепившись, катались они по полу, и то один подминал противника книзу, то другой. Но тут уж все, кто был во дворце, разом навалились на Монгаку, так что он не мог шевельнуться.
   И все же, не помышляя о смирении, Монгаку бранился все сильнее и громче. Его выволокли за ворота и передали в руки стражников Сыскного ведомства. Те наложили на него путы и потащили прочь, а он, встав на ноги и устремив свирепый взор на дворец, громовым голосом крикнул:
   -- Ладно, не хотите жертвовать на восстановление храма, и не надо, но за что столь несправедливое, жестокое обращение? Знай­те же, все три мира вселенной станут для вас геенной огненной! Пусть это дворец самого государя, все равно, ему тоже не избегнуть огненной кары! Пусть в гордыне своей он кичится императорским
   троном, осиянным всеми Десятью добродетелями, все равно, ког­да настанет час сойти в подземное царство, придется ему принять мучения от служителей с конскими и бычьими головами, что сто­ят у врат преисподней, не удастся избегнуть муки! -- так кричал он, увлекаемый стражами, метался и вырывался.
   -- Дерзкий монах! -- прозвучало августейшее слово, и Монга­ку тут же заключили в темницу.
   Вельможа Сукэюки, у которого Монгаку сбил шапку с головы, от стыда некоторое время не являлся на службу, а самурая Андо в награду за то, что одолел он Монгаку, сразу назначили помощни­ком Правого конюшего, минуя должность старшего самурая дворцовой стражи.
   Тем временем по случаю кончины государыни Бифукумонъин объявили помилование, и Монгаку освободили. Ему бы отпра­виться куда-нибудь в дальний храм продолжать свое послушание, а он, позабыв о молитвах, опять принялся бродить по свету со своим свитком, и при этом твердил слова одни страшнее других:
   -- Ох, не сегодня-завтра начнется кровавая смута в нашем гре­ховном мире! Погибнут и господа, и вассалы!
   "Оставить этого монаха в столице -- покоя не будет! -- реши­ли власти. -- В ссылку его, да подальше!"
   И Монгаку сослали в край Идзу.
   В те годы правителем земли Идзу был Накацуна, старший сын Еримасы. По его указанию Монгаку отправили морем, вдоль То-кайдо -- Восточной Приморской дороги. Под надзором несколь­ких младших стражников Сыскного ведомства доставили его сперва в Исэ.
   -- Когда в ссылку отправляют монаха, обычай позволяет кое в чем оказать ему снисхождение, -- сказали стражники. -- Слу­шай, святой отец, велика твоя вина, за что и назначили тебе ссылку, но, может быть, у тебя все же найдутся какие-нибудь зна­комцы? Попроси, пусть снабдят тебя в дорогу едой и какими-нибудь дарами!
   -- Нет у меня знакомцев, к которым я мог бы обратиться с подоб­ной просьбой, -- отвечал Монгаку. -- А впрочем, пожалуй, сыщется кое-кто близ Восточной горы Хигасиямы. Что ж, пошлю туда пись­мецо! -- сказал он, и стражники дали ему обрывок грубой бумаги.
   -- Да разве это бумага?! -- воскликнул Монгаку, швырнув ее прочь. Тогда стражники отыскали и подали Монгаку кусок хорошей, плотной бумаги. Усмехнувшись. Монгаку сказал им: -- Я писать не обучен. Вы и пишите! -- и попросил написать вместо него: -- "Я, Монгаку, собирал подаяние, чтобы восстановить святой храм в Та-као, но, увы, в наше гиблое время, когда страной правит нынешний государь-инок, я не только не смог выполнить сие заветное стрем­ление, но вдобавок еще угодил в темницу и в довершение всех бед осужден на ссылку в край Идзу. Путь туда дальний, а посему я край­не нуждаюсь в рисе и прочих съестных припасах. Все дары прошу вручить подателю настоящего послания", -- такое письмо составил Монгаку, и стражники записали все слово в слово.
   -- Ну, а кому послание? Говори имя!
   -- Пишите: "Монашке Каннон, в храм Киёмидзу".
   -- Да ты что, никак морочить нас вздумал?! -- в сердцах вос­кликнули стражники.
   -- Вовсе нет, -- отвечал Монгаку. -- Я всем сердцем верую в бо­гиню Каннон и уповаю на ее помощь. Кого же еще могу я просить о том, в чем испытываю нужду?
   Прибыв в край Исэ, они сели там на корабль и отплыли из бух­ты Ано. Но в заливе Тэнрю, в краю Тоотоми, внезапно налетел сильный ветер, вздыбились высокие волны и, казалось, вот-вот опрокинут судно. Кормчий и корабельщики напрягали все силы, но ветер и волны бушевали все злее. Иные путники взывали к бо­гине Каннон, другие читали отходную -- Десять славословий Буд­де. Только Монгаку как ни в чем не бывало знай себе спал и гром­ко храпел во сне. Когда же гибель, казалось, была уже неизбежна, он вдруг вскочил, выпрямился во весь рост на носу корабля, впе­рил свирепый взгляд в волны и во весь голос крикнул:
   -- Эй, Царь-Дракон, где ты там, слушай! Как смеешь ты столь невежливо обходиться с судном, несущим праведного монаха? Погоди, вот ужо поразит небесная кара все ваше драконово племя!
   По этой ли, по другой ли причине, но только вскоре волны улеглись, и мореплаватели благополучно прибыли в Идзу.
   Покидая столицу, Монгаку дал обет: "Если мне суждено вер­нуться в столицу и восстановить храм в Такао, значит, жизнь моя сохранится. Если же это мое стремление невыполнимо, пусть смерть настигнет меня в дороге!" -- и, сказав так, он вовсе отка­зался от пищи. Во все время пути из столицы до Идзу, как на грех, не случилось попутного ветра; судно медленно пробиралось от бухты к бухте, от островка к островку, и за все эти долгие трид­цать с лишним дней Монгаку не взял в рот даже зернышка риса, однако нисколечко не пал духом и не нарушал послушания. По­истине много в нем было такого, что не под силу обычному чело-
   веку! В Идзу его отдали под надзор Кунитаке Кондо, и он поселил­ся в глубине гор Нагоя.
  
   10 ВЫСОЧАЙШИЙ УКАЗ ИЗ ФУКУХАРЫ
  
   Монгаку часто навещал изгнанника Ёритомо и всячески уте­шал его, толкуя о делах нынешних и минувших. Однажды он ска­зал ему:
   -- В доме Тайра один лишь покойный князь Сигэмори был духом тверд и умом обширен. Но в прошлом году, в восьмую луну, он скончался -- верный знак, что недалек конец владыче­ству Тайра! Ныне ни в роду Тайра, ни в роду Минамото, кроме вас, не сыщется никого, кто был бы достоин стать сегуном, вое­начальником-полководцем! Не теряйте же времени понапрасну, поднимите мятеж и возьмите под свою руку всю нашу страну Японию!
   -- Мне и в голову не приходили такие мысли, святой отец! -- отвечал Ёритомо. -- Никому не нужная жизнь моя уцелела толь­ко благодаря заступничеству покойной госпожи-монахини Икэ-дзэнни, и потому единственная моя забота -- ежедневно читать святую Лотосовую сутру за упокой ее души. Ни о чем другом я даже не помышляю!
   Тогда Монгаку снова сказал:
   -- Недаром сказано: "Отвергая дары Небес, навлечешь на себя их гнев; не внемля велению времени, навлечешь на себя беду!"1 Может быть, вы думаете, будто я всего лишь испытываю вас таки­ми речами? Глядите же, как глубоко и искренне я вам предан! -- И с этими словами он вытащил из-за пазухи человеческий череп, завернутый в кусок белой ткани.
   -- Что это? -- спросил Ёритомо. -- Это череп вашего отца, по­койного Левого конюшего ёситомо, -- ответил Монгаку. -- Пос­ле смуты Хэйдзи его череп валялся у врат темницы, непогребен­ный, и никто не молился за упокой души вашего родителя. Я, Монгаку, не без тайного умысла, выпросил этот череп у тюрем-Щиков и все эти десять лет носил на груди. Я обходил храм за храмом, обитель за обителью, молился за его душу, -- отныне он на вечные времена избавлен от страданий в потустороннем мире... Теперь вы видите, что Монгаку -- верный слуга не только ваш, но и вашего покойного отца!
   Ёритомо не был уверен, все ли правда в речах Монгаку, но, ус­лышав о черепе отца, невольно прослезился от переполнивших сердце сыновних чувств и стал беседовать с Монгаку более от: кровенно:
   -- Да, но как же начать восстание, не имея прощения от госу­даря Го-Сиракавы?
   -- Это дело нетрудное, -- отвечал Монгаку. -- Я тотчас отправ­люсь в столицу и выпрошу вам прощение!
   -- Может быть... Но ведь вы сами, святой отец, тоже наказаны государем, как же вы говорите, что испросите мне прощение? Тут концы с концами не сходятся!
   -- Верно, если бы я просил за себя, это и впрямь было бы не­возможно. Но кто может мне помешать просить за другого? До Фукухары, новой столицы, не больше трех дней пути; еще день уйдет на то, чтобы испросить у государя-инока указ. Так что на все про все понадобится не больше семи или восьми дней! -- И с этими словами Монгаку поспешно ушел.
   Вернувшись в Нагою, он сказал ученикам, будто намерен тай­но от всех затвориться на семь дней для молитвы в горном святи­лище Идзу, а сам тотчас же пустился в путь. В самом деле, на тре­тий день он прибыл в новую столицу Фукухару и направился в дом вельможи Мицуёси38, с которым в прошлом немного знался.
   -- Опальный Ёритомо в краю Идзу говорит, что, будь он про­щен да имей на то указ государя Го-Сиракавы, он собрал бы сво­их вассалов во всех Восьми землях востока, сокрушил бы дом Тайра и вернул мир и покой стране! -- сказал Монгаку.
   -- Видишь ли... Я сам нынче лишен всех должностей и пре­жних придворных званий... -- отвечал Мицуёси. -- Положение мое весьма затруднительно. Государь-инок тоже находится в зак­лючении, так что боюсь сказать, удастся ли выполнить твою просьбу... Все же попробую разузнать! -- И он тайно доложил обо всем государю Го-Сиракаве. Тот сразу же велел составить высо­чайший указ.
   Преподобный Монгаку спрятал государев указ в мешочек, по­весил тот мешочек на шею и опять-таки на третий день пути вер­нулся в Идзу. Тем временем Ёритомо не находил себе места от беспокойства. Он старался гнать от себя тревожные мысли, но против воли не мог не думать: "Монах говорил безрассудные речи. Боги, какая страшная участь теперь меня ожидает!" Но тут на восьмой день, около полудня, вернулся Монгаку и предстал перед Ёритомо. "Вот указ!" -- сказал он и подал ему бумагу.
   Услышав слова "высочайший указ", Ёритомо, в великом благо­говении, вымыл руки, ополоснул рот, надел новую церемониаль­ную одежду и, троекратно отвесив поклон, развернул свиток.
   "В последние годы дом Тайра не почитает власть императо­ров, самоуправно вершит дела в государстве. Тайра вознамери­лись изничтожить учение Будды, свести на нет власть двора. Но страна наша -- обитель богов. Мирно покоятся здесь гробницы наших божественных предков, благословение богов неизменно и вечно. Вот почему на протяжении нескольких тысяч лет, прошед­ших со дня основания царствующего дома, все злоумышленники, хотевшие сокрушить власть государей и причинить вред стране, всегда терпели поражение. А посему повелеваем вам, уповая на защиту богов и во исполнение нашего императорского указа, ис­требить врагов царствующего дома, сокрушить семейство Тайра. Вы унаследовали воинское искусство от длинной вереницы ва­ших предков; продолжайте же нести службу так же верноподан-но, как служили нам ваши предки, добейтесь победы и возродите былую славу вашего рода! Таково наше вам указание.
   Дано в четырнадцатый день седьмой луны 4-го года Дзисё до­стославному господину Ёритомо.
   Записал Мицуёси".
   Рассказывают, что Ёритомо спрятал указ в парчовый футляр, повесил этот футляр на шею и не расставался с ним даже в битве при Исибаси.
  
   11 РЕКА ФУДЗИ
  
   Меж тем в Фукухаре вельможи собрались на совет и решили: "Пока Минамото не вошли в силу в восточных землях, нужно немедленно отрядить туда войско, дабы их изничтожить!" И вот, в восемнадцатый день девятой луны, тридцать тысяч всадников покинули пределы новой столицы. Военачальником назначили князя Корэмори, помощником -- Таданори, правителя земли Са-Цума. В девятнадцатый день войско достигло старой столицы и Уже назавтра, в двадцатый день, выступило в восточные земли.
   Полководцу князю Корэмори исполнилось нынче двадцать три года. Кисть живописца была бы бессильна передать красоту его облика и великолепие доспехов! Фамильный "Китайский" панцирь из тисненной золотыми бабочками тигровой кожи -- наследие нескольких поколений предков -- несли за ним в лаки­рованном ящике, а в дорогу он облачился в красный парчовый кафтан и поверх него -- в легкий светло-зеленый панцирь. Конь под ним был серый в яблоках, седло украшено позолотой. Его по­мощник Таданори, правитель Сацумы, в темно-синем кафтане и черном панцире, ехал на вороном могучем коне, в лакированном черном седле -- по черному лаку были рассыпаны золотистые блестки. Шлемы и панцири, луки и стрелы, мечи, все доспехи, вплоть до седел и конской сбруи, искрились и сверкали. То было поистине великолепное зрелище!
   Таданори, правитель Сацумы, уже несколько лет навещал одну знатную даму. Однажды, придя к ней, он увидел, что к даме нео­жиданно пришла гостья и ведет нескончаемо долгую беседу. Не­которое время Таданори ждал под навесом кровли и в нетерпе­нии с шумом обмахивался веером, ибо наступила уже поздняя ночь, а гостья и не думала уходить. Вдруг дама нежным, ласковым голоском произнесла начальные строчки стихотворения: "О, бес­покойно и громко стрекочут цикады в полях!.." Таданори тотчас же спрятал веер и удалился. Когда он посетил даму в следующий раз, она спросила:
   -- Отчего вы давеча перестали обмахиваться веером?
   -- Но ведь вы сказали: "О, беспокойно и громко!.." -- вот я и пе­рестал! -- отвечал Таданори.
   Теперь, когда Таданори предстоял дальний поход, эта дама прислала ему в подарок одежду и к ней приложила стихотворе­ние, в котором сожалела о предстоящей разлуке, когда меж ними проляжет дальнее расстояние:
  
   Росистые травы в пути твой наряд окропят на тропах востока,
   -- и слезы росою обильной мои рукава напитают...
  
   Таданори ответил:
  
   К чему понапрасну
   в разлуке столь тяжко скорбеть?
   Иду я к заставе,
   хранящей священную память
   о подвигах лет стародавних.
  
   Наверное, он вспомнил о своем предке, сегуне Садамори Тайра, который отправился на восток, чтобы покарать мятежника Маса-кадо, вот и сложил это стихотворение -- остроумное и изящное!
   В древние времена, когда сегун выступал в поход против вра­гов трона, он прежде всего являлся во дворец, где ему вручали меч полководца, Император собственнолично прибывал во дворец Небесный Чертог, Сисиндэн; внизу, у лестницы, выстраивались воины дворцовой стражи, шеренгами стояли царедворцы всех рангов, все совершалось по уставу, в соответствии с церемонией Средней важности. Главный военачальник-сёгун и его помощник тоже строго соблюдали все правила ритуала; наконец им вруча­ли меч. Однако уже в годы Сёхэй и Тэнгё стало трудно полностью соблюдать старинный обычай, ибо слишком много лет миновало с той поры, как были установлены эти правила. Поэтому, когда Масамори, правитель земли Сануки39, выступил в край Идзумо, дабы покарать Ёситику Минамото, вместо меча ему пожаловали всего-навсего дорожный колокольчик40; он положил его в кожа­ный футляр и взял с собой в поход. Вот и на сей раз поступили так же, по примеру минувших лет.
   В древности полководец, покидавший столицу, дабы покарать ослушников государя, давал в душе три обета: в день, когда ему жаловали оружие, -- забыть навеки дом свой, покидая дом -- за­быть о жене и о детях, а сражаясь на поле брани -- забыть о соб­ственной жизни!41 Поистине нельзя без волнения думать, что ныне князь Корэмори и Таданори, его помощник, тоже дали в Душе такую же клятву!
   Итак, воины Тайра расстались с девятивратной столицей42 и отправились вдаль, за тысячи ри, к морям на востоке. Они ноче­вали в полях, осыпанных росой, забы&ались коротким сном на ложе из мха, одевшего высокие скалы, пересекали горы, пере­правлялись через множество рек, и каждый с тревогой думал: уда­стся ли целым и невредимым возвратиться в столицу? Дни шли за Днями, и вот, в шестнадцатый день десятой луны, подступили они к заставе Киёми, в краю Суруга. Тридцать тысяч всадников высту­пили в поход из столицы, да по пути удалось собрать и повести за собой еще множество воинов, так что стало их теперь уже семь­десят тысяч. Столь велико было войско, что передовые отряды Уже достигли равнины Камбара, подошли к реке Фудзи, а тыловые ещё стояли в Тэгоэ и Уцуя.
  
   Князь Корэмори призвал старшего самурая Тадакиё, правите­ля земли Кадзуса, и сказал ему с жаром:
   -- Нужно преодолеть вершину Асигара, выйти на простор Во­сточной равнины и там сражаться! Так считаю я, Корэмори!
   -- Когда мы выступали из Фукухары, -- отвечал ему Тадакиё, -- Правитель-инок повелел все военные дела доверить мне, Тадакиё! Воины всех Восьми восточных земель перешли на сторону Ёри-томо, теперь их не одна сотня тысяч! А наше войско хоть и на­считывает семьдесят тысяч, состоит из наемников, взятых из разных краев. И люди, и кони изнемогли от усталости. Воинов из Суруги и Идзу тоже еще не видно, хотя давно пора им быть здесь! Нужно раскинуть боевой стан на берегу реки Фудзи и ожидать, пока подойдет подкрепление -- так я считаю! -- И ког­да он сказал так, Корэмори был бессилен ему перечить, и войс­ко остановилось.
   Тем временем Ёритомо преодолел вершину Асигара и подо­шел к речке Кисэ, в краю Суруга. Все родичи Минамото, жители земель Кисэ и Синано, примчались к нему на подмогу и влились в его войско. На равнине Укисима навели порядок, пересчитали отряды, и оказалось -- двести тысяч воинов насчитывает теперь рать Минамото!
   Таро Сатакэ, один из воинов Минамото, житель земли Хита-ти, послал своего пажа в столицу с письмом к жене. Передовой отряд Тайра перехватил посланца; Тадакиё, правитель Кадзусы, отнял письмо, развернул, взглянул, -- оказалось, письмо к жене. "Ну, такое послание можно пропустить!" -- и письмо пажу воз­вратили.
   -- Сколько войска у Ёритомо? -- спросил Тадакиё.
   -- Я в пути уже восемь дней и все это время видел, как непре­рывно двигалось войско. И в полях, и в горах, на реке и на море -- повсюду полным-полно самураев... Я простой слуга, знаю счет от четырех-пяти сотен и, пожалуй, до тысячи... дальше считать не умею! Сколько там войска -- много ли, мало -- не ведаю! Вчера у речки Кисэ я слыхал, будто войска у Минамото двести тысяч!
   -- А, ничто мне так не досадно, как медлительность и беспеч­ность военачальника Корэмори! -- услышав такой ответ, восклик­нул правитель Кадзусы. -- Если бы мы выступили из столицы хоть на день раньше, то сейчас уже перевалили бы через вершину Аси­гара и вышли бы на равнины востока. Нас обязательно поддержа­ли бы воины из рода Хатакэямы и братья Оба... А стоило им при­соединиться к нам, как все Восемь земель востока покорились бы
   нам, как гнутся под ветром деревья и травы! -- так досадовал Та­дакиё, да поздно.
   Князь Корэмори призвал Санэмори Сайтоо, потому что тот хорошо знал здешний край, и спросил:
   -- Скажи, Санэмори, много ли в восточных землях таких мо­гучих стрелков из лука, как ты?
   Громко рассмеялся в ответ Санэмори.
   -- Стало быть, ты считаешь меня, Санэмори, сильным стрел­ком из лука? -- сказал он. -- А ведь мои стрелы длиной всего-на­всего в тринадцать ладоней! Таких стрелков, как я, полным-пол­но на востоке! Хорошими стрелками здесь называют тех, у кого стрела не короче чем в пятнадцать ладоней. Оттого и луки у здеш­них стрелков такие тугие, что согнуть их под силу лишь пятерым или шестерым сильным мужчинам, а их стрелы пробивают на­сквозь даже двойной или тройной панцирь! У тех, кого здесь име­нуют даймё43, даже; у самых малоимущих и худородных, не быва­ет меньше пятисот вассалов. А уж когда едут верхом, с коня не упадут, по какой бы крутизне ни скакали, и коня не загонят! Кто бы ни пал в бою -- отец ли, сын ли, -- скачут все вперед и вперед, прямо по трупам, и продолжают сражаться!
   В западных землях воюют иначе: если погибнет отец, служат заупокойную службу и не идут в наступление, пока не окончится траур. А уж если погибнет сын, -- так сокрушаются и горюют, что вовсе бросают сражаться! Истощится провиант -- весной засева­ют поля, осенью соберут урожай и лишь тогда вспоминают о бит­ве. Летом сетуют: "Жарко!" -- зимой недовольны: "Холодно!" На востоке такого нет и в помине! Воинам Минамото, уроженцам Кай и Синано, хорошо знакома здешняя местность. Возможно, они продвинутся по равнине вдоль подножья горы Фудзи, обо­гнут твое войско и зайдут тебе в тыл... Нет, не думай, будто я хочу запугать тебя такими речами! Вовсе нет! Но недаром говорится -- не числом воюют, а хитроумием! Что же до меня, Санэмори, я не собираюсь беречь свою жизнь в предстоящем сражении и не чаю живым вернуться в столицу! -- И, услышав такие его слова, воины Тайра задрожали от страха.
   Наступил канун двадцать третьего дня десятой луны. Назавтра Тайра и Минамото решили начать сражение у реки Фудзи. Спус­тилась ночь; поглядели Тайра из своего боевого стана в сторону Минамото -- и что же предстало их взору? Испуганные предстоящим сражением, землепашцы и прочие жители земель Суруга и Идзу поспешили покинуть свои жилища; одни убежали в поля или спрятались в горах, другие сели в лодки и отчалили вниз по реке, подальше на взморье. Теперь все они жгли костры, готовя вечер­нюю трапезу. "О ужас! -- увидев эти огни, подумали в страхе вои­ны Тайра. -- Сколько огней в боевом лагере Минамото!44 На горах и в полях, на реке и на море, -- враги так и кишат повсюду! Что делать?!"
   Той же ночью, около полуночи, водяные птицы, в великом множестве гнездившиеся в болотах у подножья вулкана Фудзи, как видно, чем-то потревоженные, внезапно снялись всей стаей. Как посвист бури, как гром небесный, раздался шум бесчислен­ных крыльев, взлетевших в воздух. "Беда! -- закричали воины Тай­ра. -- Это войско Минамото перешло в наступление! Они зашли нам в тыл, как предупреждал о том Санэмори! Если нас окружат, мы пропали! Прочь отсюда, лучше встанем обороной в Суномате или на берегу речки Овари". И, побросав все как было, они с ве­личайшей поспешностью обратились в бегство, торопясь обо­гнать друг друга. Так велик был обуявший их страх, такой начал­ся тут беспорядок, что схвативший лук позабыл взять стрелы, взявший стрелы -- позабыл схватить лук; тот вскочил на чужого коня, его конь достался чужому, а иной, взгромоздившись на нео-твязанного коня, как безумный бессмысленно кружился вкруг коновязи. Многим гулящим женщинам и девам веселья, пригла­шенным из близлежащих селений, в суматохе пробили голову, многих задавили, и они громко охали и стонали.
   Наутро двести тысяч всадников Минамото подступили к бере­гам Фудзи, и так громко прозвучал их троекратный боевой клич, что покачнулась земля и содрогнулось небо!
  
   12 ПРАЗДНИК ПЯТИ МАНОВЕНИЙ45
  
   Из боевого стана Тайра в ответ ни звука! Послали несколько лазутчиков на разведку. "Все убежали!" -- доложили они, вернув­шись. Многие подобрали и принесли с собой -- кто забытый пан­цирь, кто брошенный походный шатер. "Во вражеском стане даже мухи не сыщешь!" -- доложила разведка. Ёритомо сошел с коня, снял шлем, ополоснул рот и руки, отвесил земной поклон в направлении столицы и молвил:
   -- В этой победе нет ни малейшей моей заслуги! Великий бод-хисатва Хатиман -- вот кто ниспослал нам сию победу!
   Тотчас же приступили к раздаче взятой земли: край Суруга достался Тадаёри Итидзё, край Тоотоми -- Ёсисаде Ясуде. Надо было бы преследовать войско Тайра, но в тылах было неспокой­но, и от равнины Укисима отряды Минамото повернули обратно и вернулись в Сагами. А на всех постоялых дворах, вдоль всей Восточной Приморской дороги, гулящие женщины и девы весе­лья смеялись: "Ах, вот срам-то! Ни одной стрелы не послал полко­водец столичного войска и удрал восвояси! На войне позорно бежать, увидев врага, а эти даже не увидали, а всего-навсего услы­хали, и то удрали!" Много было сложено насмешливых песенок и СТИХОВ:
  
   То-то, должно быть,
   перетрухнул Мунэмори,
   как повалилась, рухнула в доме
   подпорка под обветшавшею крышей!
  
   Много проворней,
   чем воды Фудзи-реки
   через пороги, --
   мчались по горным тропинкам
   воины Тайра из Исэ.
  
   Были стихи и о том, как Тадакиё, правитель Кадзусы, во время бегства бросил в реку Фудзи свой панцирь:
  
   Храбро бежал он,
   в речку доспех зашвырнув.
   Вот так вояка!
   Лучше напялил бы рясу
   да о душе помолился...
   Неустрашимый,
   на пегом удрал он коне --
   так был напуган.
   Вот уж кому не пристало
   сбруей богатой кичиться!
  
  
   В восьмой день одиннадцатой луны князь Корэмори возвра­тился в столицу. Правитель-инок был вне себя от гнева. "Воена­чальника Корэмори сослать на остров Демонов, а старшего саму­рая Тадакиё, правителя Кадзусы, -- предать смерти!" -- приказал он. На следующий, девятый день той же луны самураи Тайра, мо­лодые и старые, сошлись на совет и стали судить и рядить -- не­ужели и впрямь казнить Тадакиё? Тут выступил вперед Морикуни, Главный конюший, и сказал:
   -- Никто никогда еще не называл Тадакиё трусом. Помню, ког­да ему было всего восемнадцать лет, в дворцовую кладовую, в Тобе, проникли два разбойника, первейшие головорезы во всех Пяти Ближних землях. Никто не решался приблизиться к ним. А Тадакиё в одиночку перепрыгнул средь бела дня через каменную ограду, ворвался внутрь кладовой, одного разбойника зарубил, а второго взял в плен живьем и прославился этим подвигом на дол­гие времена! Нынешний его промах для него совсем необычен! Все эти события лишний раз напоминают нам, как опасны воен­ные смуты!
   А князю Корэмори в десятый день той же луны пожаловали новое, еще более высокое воинское звание.
   -- Возглавил войско, ничего не добился, не совершил... За что же тогда награда? -- шептались люди.
   Князю Сигэхире, четвертому сыну Правителя-инока, тоже по­жаловали новое высокое звание. В ту же одиннадцатую луну, на тринадцатый день, в Фукухаре закончилось сооружение дворца, и император соизволил поселиться в новых покоях. Подоспела пора церемонии Подношения Первого риса, однако многое пре­пятствовало ее свершению.
   Обычно еще в конце десятой луны император выезжал к реке Камо и совершал ритуальное очищение в ее водах. На северной стороне дворцового сада ставили церемониальный павильон, готовили там облачение для государя, все необходимые сосуды и утварь. Перед зданием Государственного совета, у извилистой га­лереи Драконий хвост46, сооружали купальню, там император со­вершал омовение. Рядом ставили священный павильон, где и про­исходила церемония, здесь устраивали настил для даров, подносимых богам. Затем император давал торжественный пир, звенели струны, звучали песни, исполнялись разные пляски. Це­ремония восшествия на престол всегда совершалась в зале Госу­дарственного совета, а священные танцы и песнопения кагура исполнялись во дворце Летней Прохлады, пировали же во дворце Изобилия и Радости. Так повелось исстари, но, увы, в новой столице Фукухаре не было здания Государственного совета, ста­ло быть, и праздновать восшествие на престол было негде. Не было дворца Летней Прохлады, значит, исполнять священные пляски кагура было негде. Не было дворца Изобилия и Радости, стало быть, и пировать было негде... Того ради вельможи, посове­щавшись, решили ныне ограничиться только церемонией Под­ношения Первого риса и закончить ее праздником Пяти манове­ний. Торжество совершилось, но все же не в Фукухаре, а в старой столице, в зале Ведомства культа.
   Праздник Пяти мановений учредили в память события, слу­чившегося в царствование императора Тэмму. Однажды ночью, когда дул сильный ветер и луна светила особенно ярко, во двор­це Ёсино император вдохновенно играл на цитре; внезапно с неба спустилась фея и исполнила танец, пятикратно взмахнув рукавами своей одежды.
  
   13 ВОЗВРАЩЕНИЕ СТОЛИЦЫ
  
   Нынешний перенос столицы поверг в скорбь и господ, и вас­салов. И вот все монастыри и все храмы во главе со Святой горой и обителью Кофукудзи дружно обратились с прошением, в коем указывали на неправомерность подобных действий. Тут уж сам Правитель-инок, обычно поступавший наперекор всему свету, и тот согласился: "Что ж, в таком случае придется вернуть столицу на прежнее место!" Заволновалась, зашумела вся Фукухара. В ту же двенадцатую луну, на второй день, внезапно объявили о возвра­щении. В новой столице на полночной стороне высились горы, на полуденной -- тянулась к морю низина. Постоянно шумели здесь неспокойные волны, веял пронзительный, пропитанный солью ветер. Из-за этого ветра как-то незаметно пошатнулось здоровье прежнего императора Такакуры, и он поспешно отбыл из Фукухары. Все вельможи и царедворцы, во главе с канцлером и министрами, наперебой устремились прочь отсюда. Витязи Дома Тайра, во главе с Правителем-иноком, тоже умчались в Кио­то, торопясь обогнать друг друга. Да и кто стал бы хоть на лиш­ний миг оставаться в постылой сердцу новой столице! С шестой луны минувшего года в старой столице ломали строения, пере­возили добро и разную утварь, наконец кое-как обосновались на новом месте, а теперь снова в безумной спешке торопились об­ратно! На сей раз уже ничего не ломали, не разбирали, а побро­сали все, как было, и умчались назад, на старое пепелище. Там ни у кого не осталось жилья, и потому пришлось расселиться по ок­раинам, в Яхате, Камо, Саге, Удзумасе, на Западной горе Нисияме, на Восточной -- Хигасияме, временно приютиться в галереях монастырей, в молитвенных залах храмов. Так жили даже знат­ные люди.
   Если же спросить, какова истинная причина нынешнего ре­шения перенести столицу, то все дело в том, что старая столица располагалась слишком близко к монастырям на Святой горе и в городе Наре. Монахи по всякому поводу учиняли смуту и беспо­рядки, бесчинствовали, угрожая то священным ковчегом Хиёси, то божьим древом Касуга47. А Фукухара, отделенная водами и го­рами, отстояла на значительном удалении, и монахам было бы нелегко затевать новые смуты.
   В ту же двенадцатую луну, в двадцать третий день, в край Оми выслали войско, двадцать тысяч всадников под началом князя Томомори и правителя Сацумы Таданори, -- усмирить восстав­ших родичей Минамото. Отряды Минамото, по отдельности бун­товавшие в Ямамото, Касиваги, Нисигори и других уездах, уда­лось разгромить, и вскоре войско Тайра, преодолев перевал, вступило в земли Овари и Мино.
  
   14 СОЖЖЕНИЕ НАРЫ
  
   Еще в те дни, когда принц Мотихито укрывался в обители Миидэра, в столице пришли к решению: "Монахи Нары заодно с мятежником-принцем, больше того -- они намерены оказать ему помощь, а значит, все они суть ослушники государя! Наказания заслуживает не только монастырь Миидэра, надо проучить и мо­нахов Нары!" Прослышав об этом, зашумели, взволновались мо­нахи. Напрасно взывал к ним канцлер: "Если вам есть что сказать в свое оправдание, говорите! Я доложу обо всем государю Го-Си-ракаве, сколько бы раз ни потребовалось!" -- но успокоить мона­хов не удавалось. Тогда канцлер послал к ним для переговоров вельможу Таданари, возглавлявшего Школу поощрения наук48. Но монахи не унимались. "Тащите этого скота из его поганой каре­ты!", "Отрежьте ему пучок!" -- кричали они. Перепуганный насмерть, Таданари поспешно бежал из Нары. После Таданари по­слали к монахам вельможу Тикамасу. Его тоже встретили вопля­ми- "Отрезать ему пучок!" -- и он тоже сломя голову бежал прочь. На сей раз поплатились два его свитских из Школы поощрения наук_им отрезали волосы.
   Но монахам и этого было мало: они изготовили большой де­ревянный шар49 и объявили, что это, мол, голова Правителя-ино­ка. "Бей, пинай его!" -- кричали они. Однако недаром сказано: "Кто не в меру болтлив, сам накличет себе беду. Кто неосторожен в речах, сам готовит себе погибель!"50 Ведь Правитель-инок -- на­помним с благоговением! -- приходился родным дедом ныне царствующему владыке! И если монахи Нары так его поносили, то не иначе как по наущению демонов и злых духов!
   Мог ли обрадоваться Правитель-инок, прослышав о подобных бесчинствах? "Немедленно положить конец дерзкому своеволию монахов Нары!" -- приказал он и назначил Канэясу из Сэноо, уро­женца земли Биттю, главою сыска в краю Ямато. Канэясу отпра­вился в Нару с отрядом в пятьсот всадников. Перед отъездом он наказал своим подчиненным: "Ни шлемов, ни панцирей с собой не берите! Колчаны и луки оставьте дома!" Но монахи, не ведая об этом его приказе, захватили шестьдесят человек из его вспомога­тельного отряда, всем снесли голову и развесили эти головы вок­руг пруда Сарусава.
   Великим гневом запылал тут Правитель-инок. "Коли так, уда­рим же по Южной столице!" -- сказал он и послал в Нару войско числом в сорок тысяч всадников, военачальником назначил кня­зя Сигэхиру, своего четвертого сына, а помощником -- племян­ника Митимори. Монахи приготовились к обороне; и стар и млад, все, сколько их было в Наре, туго затянув шнуры шлемов, выкопа­ли рвы на двух главных дорогах, ведущих к холму Нарадзака и к храму Высшей Мудрости, Ханнядзи, соорудили заслоны, вбили в землю заостренные рогатины-колья я стали поджидать карате­лей. Тайра, разделив свое войско на два отряда, подступили одно­временно к храму Мудрости и к холму Нарадзака. Грянул боевой клич. Монахи все были пешие, воины Тайра -- все верховые; на конях скакали, здесь догоняли, там настигали, мечом разили, из луков стреляли, дождем стрел поливали... Монахов, державших оборону, становилось все меньше, многие уже полегли. Первые стрелы полетели на рассвете, в час Зайца; весь день длилась бит­ва. К ночи пали оба укрепления монахов -- у храма Ханнядзи и у холма Нарадзака.
   Среди монахов, обратившихся в бегство, был могучий храб­рец Сакано Ёкаку. В искусстве ли владения мечом, в стрельбе ли из лука не было ему равных ни в одном из всех семи храмов и пятнадцати монастырей Нары! Поверх светло-зеленого натель­ного панциря облачился он в панцирь, скрепленный черным шнуром, поверх легкого шлема надел другой, тяжелый, с пятью пластинами, закрывавшими шею. В одной руке он сжимал длин­ную алебарду на белом древке с лезвием, заостренном, как лист осоки, в другой -- огромный меч в черных лаковых ножнах. Ведя за собой десять монахов, своих собратьев, ринулся он навстречу врагу из ворот Великого Восточного храма. Только он один сумел продержаться долгое время. Многих всадников он перебил, мно­гим коням порубил ноги. Но воинов Тайра было не в пример больше, они рвались вперед, непрерывно сменяя павших, и всех сподвижников Ёкаку, прикрывавших его сзади и спереди, в конце концов перебили. Ёкаку в одиночку продолжал яростно биться, но, когда в тылу у него не осталось никого из своих, он обратил­ся в бегство и скрылся, устремившись на полдень в Ёсино.
   Спустилась ночь, не стало видно ни зги.
   -- Дайте огня! -- крикнул князь Сигэхира, стоя в воротах хра­ма Ханнядзи, и тогда Дзиро Томоката, один из рядовых воинов Тайра, уроженец земли Харима, надвое разломал свой щит, чтобы сделать факел, и поджег одну из ближних крестьянских хижин51. А дело было в двадцать восьмой день двенадцатой луны, дул силь­ный ветер, и хотя сперва огонь вспыхнул в одном лишь месте, ветер перенес пламя на соседние храмы.
   К этому часу все, кто дорожил честью, были уже убиты -- пали в сражении либо в Нарадзаке, либо в Ханнядзи; все, кто полагал­ся на свои ноги, убежали к реке Тоцугава, в глубину гор Ёсино; а старые, обезножевшие монахи, рядовые послушники, мальчики-служки и женщины в поисках спасения наперегонки кинулись в храм Великого Будды и в монастырь Кофукудзи. Больше тысячи человек взобрались на второй ярус храма и втянули за собой ле­стницы, чтобы враги не смогли подняться следом. Здесь и настиг­ло их свирепое пламя. Казалось, вопли грешников в кругах ада -- Огненном, Раскаленном и Безвозвратном" -- звучат не громче, чем крики этих несчастных!
   Монастырь Кофукудзи, воздвигнутый трудами славного Фуби-то, был семейным храмом дома Фудзивара. О, безутешная скорбь! В" пепел и дым обратилась ныне статуя Будды в Восточном храме монастыря -- то было первое священное изваяние, прибывшее к нам в давние годы, когда в нашу страну впервые проникло учение Будды! Погибло в пламени изваяние бодхисатвы Каннон в Запад­ном храме, чудом, само собой, возникшее из земли; дотла сгоре­ли разукрашенные драгоценными каменьями галереи, со всех сторон окружавшие храм, погибла двухъярусная, окрашенная в киноварь башня и обе пагоды, вознесшие свои девять ярусов в небо!
   В Великом Восточном храме, Тодайдзи, высилось изваяние буд­ды Вайрочана, воздвигнутое повелением императора Тэмму в под­ражание подлинному извечному Будде, пребывающему в обоих мирах -- "Истинного закона" и "Вечного сияния Нирваны". Сам император украшал эту статую вышиной в шестнадцать дзё, отли­тую из меди и золота. Высоко, полускрытая в облаках, высилась бо­жественная Двойная глава", дивным сиянием сверкал божествен­ный Серебристый знак54 меж бровей. И вот исчез без остатка внушавший благоговение священный лик, подобный луне, сияю­щей в небесах, сгорела и вся голова, упала и лежала теперь во пра­хе; тело, расплавившись, уподобилось бесформенной груде!
   Как осенью луна скрывается в облаках, так в тучах Пяти грехов мгновенно сокрылись, рассеялись бессчетные сонмы будд в небе­сах; как гонимые ветром ночные звезды, рассыпались развеянные вихрем Десяти прегрешений55 драгоценные камни ожерелья56, украшавшего священную грудь, -- символы Сорока Одного обета; дым заполнил все поднебесье, языки пламени непрерывно взды­мались ввысь. Ближние, видевшие сей огнь, в ужасе отвращали взор; дальние, услышав о сей беде, содрогнулись от страха! Из священных свитков вероучения Хоссо и Санрон57 не уцелел ни один, -- все погибли! Казалось, ни в Индии, ни в Китае, не бывало худшего поругания святого вероучения!
   Первое изваяние Будды, воздвигнутое великим индийским Царем Удэном58 из червонного золота, было размером всего лишь в рост человека. Статуя Будды, вырезанная из благоуханного сан­далового древа богом Бисюкацумой59, покровителем ремесла и искусств, тоже была обычных размеров. А изваяние в Великом Во­сточном храме было единственным во всем нашем греховном мире, второго такого не сыщешь нигде на свете! Казалось, оно будет выситься вечно! Теперь же во прахе и пыли лежала священ­ная статуя, надолго повергнув в скорбь души людские! Мнилось: в испуге встрепенулись, взроптали Четверо Небесных владык во Падениях Брахмы и Индры, Восемь богов-драконов в морях, стражи ада и демоны в преисподней! А великий бог Касуга, по-
  
   260
   Повесть о доме Тайра
   кровитель вероучения Хоссо, -- что испытал он в эти мгновенья? Недаром потемнела, изменила свой цвет роса на равнине Касуга, а в завыванье ветра на вершине горы Микаса слышались горест­ные стенанья!
   Если же сосчитать, сколько народа приняло смерть в огне, -- то в монастыре Тодайдзи, на втором ярусе Великого Восточного храма, погибло свыше тысячи семисот человек, а в обители Кофу-кудзи -- более восьмисот. Многие погибли и в других храмах -- здесь более пятисот, там -- более трехсот, а всех вместе -- свыше трех с половиной тысяч. Да вдобавок больше тысячи монахов пали в сражении; из них многие полегли у ворот храма Ханняд-зи, другим же отрубили голову и отвезли эти головы в столицу.
   В двадцать девятый день князь Сигэхира, предавший сожже­нию Нару, возвратился в столицу. Радовался один лишь Прави­тель-инок, ни следа не осталось от его гнева. Императрица, госу­дарь-инок Го-Сиракава, прежний государь Такакура, канцлер и все придворные горевали: "Пусть бы наказали непокорных мона­хов, но разве можно губить святые храмы?" Разнеслись было слу­хи, что головы монахов сперва пронесут по улицам, а потом раз­весят у врат темницы, но слишком велика быля скорбь из-за гибели Великого Восточного храма и монастыря Кофукудзи, и этого решили не делать, а побросали головы куда придется, в пру­ды и канавы.
   Некогда император Сёму собственноручно начертал августей­шей кистью: "Пока процветает мой храм, будет процветать и страна: придет в упадок мой храм, -- погибель ждет и страну!" Оттого и казалось, что теперь государство непременно погибнет.
   Злосчастный год миновал и наступил Новый, 5-й год Дзисё.
  
   СВИТОК ШЕСТОЙ
  
   1 КОНЧИНА ПРЕЖНЕГО ИМПЕРАТОРА ТАКАКУРЫ
  
   Не утихала военная смута в восточных землях; погибли мона­стыри и храмы в Южной столице; по сей причине в первый день Нового 5-го года Дзисё в императорском дворце отменили цере­монию Утреннего приветствия, император не выходил к при­дворным. Не слышно было музыки, не исполнялись пляски буга-ку не явились жители селения Кудзу из ёсино, никто из вельмож Фудзивара не прибыл с поздравлениями во дворец, ибо в Наре сгорел храм, посвященный богу-покровителю их семейства. От­менили большое пиршество, которым обычно отмечали второй день Нового года, придворные, мужчины и женщины, ошелом­ленные гибелью, постигшей и закон Будды, и законы царствую­щего дома, затаились, погрузившись в молчание. Мрачно, уныло было во дворце.
   -- В предыдущей жизни я соблюдал все Десять заветов Будды и в награду за это удостоился высокого звания повелителя десяти тысяч колесниц. Четыре поколения императоров -- мои сыновья и внуки -- унаследовали мой императорский трон... Как же случи­лось, что меня полностью отстранили от участия в делах государ­ства и приходится мне бесплодно проводить дни и годы? -- с го-Речью говорил государь-инок Го-Сиракава.
   А на пятый день той же первой луны всех священнослужите­лей Южной столицы Нары лишили духовного сана, запретили участвовать в богослужениях, совершаемых во дворце, отняли должности и приходы. Многие монахи, и молодые, и старые, по­гибли, пронзенные стрелами, порубленные мечами, задохнулись в дыму, сгорели в огне пожара. А немногие уцелевшие рассеялись по горам и лесам, на прежнем месте не осталось ни единого че­ловека. Преподобный Ёэн, увидев, как обращаются в дым свитки священных сутр, потрясенный, воскликнул: "О горе!" -- захворал, слег и вскорости умер.
   Это был пастырь редкостной доброты. Однажды, услышав пе­ние КукуШКИ, ОН СЛОЖИЛ СТИХИ:
  
   Кукушка лесная,
   отрадны напевы твои --
   в урочную пору
   узнаю о весне желанной,
   вдалеке заслышав твой голос!..
  
   С тех пор преподобному Ёэну дали прозвание Радости Вес­тник.
   Тяжко было на душе у прежнего императора Такакуры. В по­запрошлом году отца его, государя-инока Го-Сиракаву, заключи­ли в усадьбу Тоба, в прошлом году убили брата, принца Мотихи-то; вслед за тем перенос столицы поверг в смятение весь мир. Из-за всех этих прискорбных событий государь захворал, про­шел слух, что ему все время недомогалось. Когда же он услыхал о гибели Великого Восточного храма и монастыря Кофукудзи, бо­лезнь и вовсе его сломила, и на четырнадцатый день первой луны, в тот же 5-й год Дзисё, к несказанному горю государя-отца, он в конце концов скончался в Рокухаре, в Усадьбе у Пруда.
   Двенадцать лет царствовал Такакура; на всю страну, вширь и вдаль, простиралось его милосердное правление. Он возродил дух человеколюбия, о котором толкуют "Ши цзин" и "Шу цзин"1, воскресил заповедь "Правя миром, облегчать бремя народа". Но, увы, даже архаты, святые подвижники, владеющие искусством преображения, постигшие Шесть Путей и Три Откровения2 и те не властны избежать смерти! Да, смерть неотвратима в сей пе­чальной юдоли, и все же кончина императора Такакуры была столь невосполнимой утратой, что никакие доводы разума не могли служить утешением!
   В ту же ночь тело покойного государя перенесли в храм Чисто­ты и Покоя, Сэйгандзи, у подножья Восточной горы Хигасиямы, и вместе с дымом погребального костра вознесся он к небу, как ве­сенний туман. Преподобный Кёкэн поспешил спуститься со Свя­той горы, чтобы принять участие в похоронах, но опоздал; увидев, что тело государя уже обратилось в прах, он сложил стихи:
   Твой царственный выезд я прежде не раз созерцал -- сколь горестно ныне услышать, что в путь ты пустился, откуда не будет возврата!
   А некая женщина3, услышав о кончине императора Такакуры, выразила свои чувства в таких стихах:
   Казалось, вовеки
   не меркнуть сиянью небес...
   Сколь горестно ныне
   об этой кончине услышать,
   узнать, что луна закатилась!
  
   Покойному государю исполнился двадцать один год. В сердце своем он соблюдал Десять заветов, в деяниях -- Пять Постоянств, строго придерживался порядков, предписанных ритуалом. Это был мудрый правитель, явившийся в наше гиблое время, и пото­му все люди так оплакивали его кончину, словно разом померкли луна и солнце. Но, увы, так уж устроен мир человеческий -- здесь тщетны мольбы и горестны судьбы!
  
   ОСЕННИЙ БАГРЯНЕЦ
  
   "Покойный государь был сердцем так добр, так всеми любим, что сами блаженные микадо годов Эиги и Тэнряку4 и то навряд ли превосходили его!" -- твердила молва. Обычно все государи, про­славленные мудростью и праведными деяниями, научаются раз­личать зло и добро лишь в зрелые годы; этот же государь с самых юных, младенческих лет отличался удивительно добрым нравом.
   В минувшие годы Сёан, -- в ту пору Такакура только вступил на престол и лет ему было, верно, не более десяти, -- он питал особенное пристрастие к багряным осенним листьям. По его приказанию в северном углу дворцовой ограды насыпали горку и поса­дили клены, листва которых особенно красива осенней порой; он назвал эту горку Холм алых кленов и готов был целыми дня­ми без устали любоваться прекрасным зрелищем. Но как-то раз ночью холодный осенний вихрь сорвал с деревьев красный на­ряд и палая листва беспорядочно усыпала все кругом. Утром дворцовые слуги, желая убрать сад, подмели и выбросили все ли­стья, а остатки ветвей и листвы сгребли в кучу, развели костер близ Швейной палаты и стали греть на этом огне сакэ, ибо дул ветер и утро было холодное. Дворцовый курандо поторопился выйти в сад раньше государя, глядит -- а листьев нет и в помине!
   -- Что случилось? -- спросил он, и слуги пояснили -- так, мол, и так...
   -- Что вы наделали? -- перепугался курандо. -- Государь так любит алые кленовые листья, а вы их жжете! Не знаю, какое нака­зание вам выйдет -- ссылка или темница, да заодно и меня по го­лове не погладят!
   В это самое время государь, поднявшись раньше обычного, покинул опочивальню, поспешил в сад, взглянул на клены, но на ветках уже не осталось ни единого листика.
   -- Отчего это? -- обратился он к курандо; тот не знал, что и ска­зать в ответ, пришлось рассказать все, как было. Государь ласково улыбнулся и промолвил в самом прекрасном расположении духа:
   -- Молодцы! Любопытно, кто научил этих слуг понимать пре­лесть китайских строк:
  
   Костер разложив
   из багряной листвы, Вино согреваю
   в тени дерев...5
  
   Так случилось, что слуги не только не понесли наказания, но, напротив, удостоились высочайшей похвалы.
   А в годы Ангэн, когда по указанию астрологов государь неред­ко выезжал из дворца для счастливой перемены места, он всегда просыпался в тот ранний час, о котором сказано, что "мудрый правитель пробуждается от сна по голосу стража, возвещающего рассвет", и больше уже никогда не ложился. В одну из таких но­чей ему особенно не спалось -- стояли холода, землю покрыл ледяной иней, и государю вспомнилась старая быль о том, как император Дайго, правивший в годы Энги, сострадая народу, зяб­нущему в холодные ночи, отказался от теплой одежды в своей царской опочивальне... И вспоминая об этом, Такакура сокрушал­ся, что сам недостаточно добродетелен.
   Наступила уже глухая полночь, как вдруг откуда-то издали до­несся чей-то крик. Придворные не уловили этот голос, но госу­дарь ясно его расслышал.
   -- Кто там кричит? Подите и узнайте, в чем дело! -- приказал он.
   Придворный, состоявший при государе, передал приказ вои­нам стражи, которые несли охрану в ту ночь. Стражники поспе­шили на розыск: оказалось, у какого-то перекрестка плакала бед­ная девочка; в руках она держала крышку от ящика для одежды.
   -- Что случилось? -- спросили ее, и она отвечала:
   -- Моя хозяйка служит при дворе государя Го-Сиракавы. Не­давно ей наконец удалось заказать себе парадный наряд. Это пла­тье я ей несла, как вдруг появились какие-то люди, отняли у меня наряд госпожи и скрылись. Но без этого платья моя госпожа не может прислуживать при дворе. А оставить службу и вернуться домой ей тоже никак нельзя, ибо у нее нет никого из близких и ей не на кого опереться в жизни! Оттого я и плачу!
   Стражники привели девочку во дворец и доложили обо всем, что случилось.
   -- Бедняжка, кто ее так обидел? -- услышав их рассказ, про­молвил государь. -- В царствование императора Яо люди брали пример с добродетельного владыки, потому и отличались чест­ностью нрава. А нынешний народ видит мое несовершенство, оттого и встречаются в городе злые люди, творящие преступле­ния... Разве это не позор для меня?
   -- Какое же это было платье? -- спросил он, и девочка отвеча­ла -- такого-то цвета. Государь послал спросить, имеется ли у го­сударыни Кэнрэймонъин такое платье, -- и был доставлен наряд, намного более прекрасный, чем похищенная одежда. Государь пожаловал его девочке.
   -- Час еще поздний. Как бы ни случилась с ней опять какая-нибудь беда! -- соизволил сказать он и приказал проводить де­вочку до жилища ее хозяйки, приставив к ней стражника-самурая. Разве это не великая милость? Вот почему весь народ, вплоть до самых низкорожденных мужчин и женщин, молился -- да про­длится благая жизнь государя Такакуры тысячу -- нет, многие ты­сячи лет!
  
   ГОСПОЖА АОЙ
  
   Особенно печальной и трогательной была история некоей девицы, служанки одной из придворных дам государыни. Ко все­общему удивлению, эта девушка стала возлюбленной государя; и то была не минутная прихоть, как нередко случается, нет, он при­зывал ее постоянно, полюбил искренне и глубоко, так что хозяй­ка девушки и та больше не требовала от нее никаких услуг, а, на­против, обращалась с ней почтительно, словно с госпожой. Недаром поется в песне
  
   Если сын родится,
   Радоваться рано.
   Если дочь родится,
   Рано огорчаться.
   Есть предел для сына
   В полученье чина,
   А дочь у трона государя
   Может оказаться!
  
   Да, женщина может стать царицей! Вот и с этой девушкой об­ращались бережно, как с принцессой или с императрицей, почи­тали ее, словно священную Мать страны. "Какая удача, вот счаст­ливица!" -- говорили все, и за глаза шепотом называли госпожой Аой, потому что имя ее было Аой. Однако едва лишь толки эти дошли до государя, как с того же дня он перестал ее призывать -- но потому, что разлюбил, а единственно опасаясь людской хулы. Но, расставшись с Аой, он все время пребывал в задумчивости, грустил и не покидал своей опочивальни.
   Услышал об этом благородный Мотофуса, бывший в ту пору канцлером.
   -- Это весьма прискорбно! -- сказал он. -- Надо его утешить! -- и поспешно отправился во дворец.
   -- Государь, если вы так привязаны к ней, чего опасаться? Тот­час же призовите ее опять! Пусть она незнатного рода, это не имеет значения; я, Мотофуса, немедля удочерю ее! -- сказал он.
   -- Может быть, ты и прав, -- возразил ему государь. -- После отречения от трона такая связь была бы самым обычным делом. Но, пока я на троне, подобным поступком я заслужил бы себе дур­ную славу в грядущих поколениях! -- И он не внял совету канцлера. Тому не оставалось ничего другого, как удалиться, сдержав слезы сострадания. А государь вспомнил старинную песню и на­писал ее на бумаге темно-зеленого цвета:
  
   Напрасно стараюсь любовь от людей утаить7 --
   едва ли не каждый вопросом встречает меня:
   "Откуда такая печаль?"
  
   Благородный Такафуса Рэйдзэй вручил это стихотворение той самой госпоже Аой. Смущенная, она под предлогом болезни вер­нулась в родительский дом, слегла и по прошествии всего лишь нескольких дней скончалась. Вот о таких-то делах и говорится:
  
   Повелителя милость
   продлилась не более дня -- И всего я лишилась,
   окончена жизнь для меня...8
  
   В древности, когда танский император Тайцзун хотел посе­лить дочь Чжэн Жэньцзи9у себя во дворце, Вэй Чжэн предостерег его, сказав: "Эта девушка уже просватана в семейство Лу!" -- и Тай­цзун не велел призывать ее во дворец. Точь-в-точь такое же бла­городное сердце было и у государя Такакуры!
  
   4 КОГО
  
   Глубокая тоска завладела душой государя. Чтобы утешить его. государыня прислала к нему женщину по имени Кого. Эта Кого, Дочь тюнагона Сигэнори с улицы Сакуры, слыла первой красави­цей при дворе и славилась замечательным искусством игры на Цитре. Дайнагон Такафуса Рэйдзэй -- в ту пору он был младшим военачальником -- влюбился в нее без памяти. Сперва он слагал Для нее стихи, непрерывно слал письма, страдал и томился, но она, казалось, вовсе не внимала его мольбам. В конце концов, од­нако, любовь Такафусы все же тронула сердце Кого, и она ему покорилась.
   Но теперь, когда Кого состояла при особе самого государя, пришлось ей против воли расстаться с любимым, и от слез разлу­ки насквозь промокли рукава ее платья. А Такафуса, мечтая хоть издали, хоть одним глазком взглянуть на Кого, постоянно приез­жал во дворец и то стоял словно вкопанный, то ходил взад-вперед возле покоев Кого, но она даже через людей не слала ему приве­та. "Как бы он ни просил, теперь я призвана государем, стало быть, нельзя мне ни говорить с ним, ни читать его писем!" -- ре­шила она в душе. А Такафуса, все еще на что-то надеясь, сложил стихотворение и бросил его за плетеную штору, за которой скры­валась Кого:
  
   Тоскою безмерной
   исполнено сердце мое --
   любимая близко,
   но как подступиться, не знаю.
   Ах, помнишь ли прежнюю близость?..
  
   Кого была бы рада сразу откликнуться, но, видно, подумала, что ответ означал бы измену по отношению к государю: даже не поглядев, не дотронувшись до письма, она приказала девочке-служанке поднять бумагу и выбросить в сад. Горько и больно было на душе у Такафусы, но, опасаясь нескромных взоров, он провор­но схватил письмо, спрятал за ворот одежды и пошел было прочь, но затем вернулся и произнес:
  
   Гнушаешься мною, притронуться не пожелав к записке любовной...
   Ужели навеки былое изгладилось в памяти сердца?
  
   Он понял, что отныне вряд ли им снова придется встретиться в этой жизни; лучше умереть, чем жить, так страдая! -- вот един­ственное, чего он теперь желал.
   Проведал об этом Правитель-инок. "Государыня -- моя дочь. Дайнагон Рзйдзэй -- зять. Выходит, Кого свела с ума обоих моих зятьев, -- рассудил он. -- Ну нет, пока Кого жива, покоя в мире, видно, не будет!" -- и приказал: "Схватить ее и убить!" Кого узна­ла об этом. "О своей жизни я не печалюсь, но мне страшно за го­сударя!" -- сказала она и однажды вечером, тайно покинув дво­рец, скрылась неизвестно куда. Не передать словами отчаяние государя! День он проводил в опочивальне, и слезы лились ре­кой, а ночью выходил на помост Южного павильона во дворце Небесный Чертог и искал утешения, любуясь сияньем луны. Прослышал об этом Правитель-инок. "Государь слишком много думает о Кого! -- сказал он. -- Хорошо же!" -- и запретил даже придворным дамам прислуживать государю, с подозрением ко­сился на царедворцев, приезжавших во дворец, так что все, бо­ясь его гнева, перестали бывать там. Печально и мрачно стало во дворцовых покоях.
   Меж тем наступила середина восьмой луны. Полная луна ярко сияла на безоблачном небосводе, но слезы туманили взор госуда­ря, и казалось ему -- луна подернута дымкой. Стояла уже глубокая ночь, когда он кликнул:
   -- Есть тут кто-нибудь? Люди! -- но никто не отозвался на его зов. Этой ночью в охрану дворца заступил самурай Накакуни, на­ходившийся в почтительном отдалении.
   -- Здесь я, Накакуни! -- назвался он.
   -- Подойди ближе, хочу молвить слово! Удивленный, Накакуни приблизился.
   -- Не знаешь ли ты, куда скрылась Кого?
   -- Могу ли я это знать?! -- отвечал Накакуни. -- Ни сном ни духом не ведаю!
   -- Правда ли, нет ли, но говорят, будто Кого скрывается в бед­ной хижине с одностворчатой дверью, где-то на равнине Сага. Ступай, отыщи ее, хотя имя владельца той хижины неизвестно!
   -- Но как же найти ее, не зная имени хозяина дома?
   -- Да, верно! -- сказал государь, и слезы заструились по его лицу.
   Крепко тут призадумался Накакуни. "В самом деле, ведь Кого -- мастерица играть на цитре. В эту ясную ночь, когда лунный свет так прекрасен, не может быть, чтобы, тоскуя о государе, она не взялась за струны! Бывало, когда она играла во дворце, меня не раз призывали сопровождать ее цитру игрой на флейте; где бы я ее ни услышал, я сразу узнаю звук ее струн. Не так уж много жи­телей в Саге. Объеду все селение, стану повсюду искать ее и не­пременно найду, иначе и быть не может!" -- И, рассудив так, На­какуни ответил:
   -- Хорошо, пусть имя хозяина неизвестно, я все же попробую отыскать Кого. Но даже если мне удастся найти ее, все равно без вашего письма, государь, что бы я ни сказал ей, все будет напрас­но, навряд ли она мне поверит! Напишите и дайте мне письмо к ней, и я отправлюсь!
   -- В самом деле! -- сказал государь; он написал письмо и вру­чил Накакуни, добавив:
   ~ Возьми коня в дворцовой конюшне!
  
   Взял Накакуни коня
   и помчался вперед, погоняя.
   Цокотом звонких копыт
   огласилась дорога ночная.
   В Сагу торопится он
   напрямик через горные склоны,
   Где под осенней луной
   серебрятся ветвистые клены,
   Где, как поется в стихах,
   "трубным кличем тревожа округу",
   По лесу бродит олень,
   потерявший во мраке подругу.
   Вот и в селенье гонец,
   ищет дом с одностворчатой дверцей.
   Шагом пустив скакуна,
   едет молча, с волнением в сердце.
   Слушает, дух затаив,
   перед каждым затворенным домом,
   Не прозвучат ли в ночи
   струны кото напевом знакомым.
  
   "Может быть, она прячется в храме?!" С этой мыслью он объе­хал все часовни и храмы, начиная с храма, посвященного Шакья-Муни, но нигде не встретил женщины, даже отдаленно похожей на Кого. "Вернуться ни с чем хуже, чем вовсе не возвращаться! -- размышлял Накакуни. -- Поеду же и я отсюда куда глаза глядят..." Но недаром сказано: "Нет земли под небесами, неподвластной го­сударю!.." Стало быть, нет на свете уголка, где бы нашел он себе приют... "Как быть, что делать? -- думал Накакуни. -- Неподалеку отсюда есть храм Колеса Закона, Хориндзи; может быть, она по­шла туда, влекомая лунным светом?" -- и он поскакал к храму.
  
   Близ Черепашьей горы
   старых сосен чернеют макушки.
   Вдруг показалось гонцу,
   будто музыка льется с опушки
   Ветер ли в соснах шумит,
   сотрясает ли буря высоты,
   Или беглянка нашлась --
   где-то рядом играет на кото?
   Хижина в роще видна
   с одностворчатой дверцею шаткой:
   Спрыгнул на землю гонец,
   подобрался к ограде украдкой,
   Замер, укрывшись в тени,
   и прислушался к музыке снова
   Это, конечно, она,
   быть не может кого-то иного.
   Что же играет Кого
   здесь, под кровом чужим и постылым?
   Чем так пленяет мотив? --
   То не песня ли "В думах о милом"?
  
   "Так и есть! О нежное сердце! Значит, в думах о государе она выбрала эту мелодию из многих других!" Волнение охватило душу Накакуни, он вытащил из-за пояса флейту, дунул в нее, а по­том тихонько постучал в дверь, и струны тотчас умолкли.
   -- Отворите! Это я, Накакуни, посланец из дворца! -- громко возгласил Накакуни, но никто ему не ответил. Лишь спустя какое-то время во дворе послышались шаги. Обрадованный, Накакуни ждал, и вот заскрипел засов, ворота чуть приоткрылись, и какая-то юная миловидная женщина, просунув голову в щелку, сказала: "Вы, наверное, ошиблись. Не такой у нас дом, чтобы к нам пожа­ловал посланец из дворца!"
   "Насилу дождался я ответа, и обидно будет, если она снова зап­рет ворота!" -- подумал про себя Накакуни и, с силой распахнув створки, вошел во двор. Поднявшись на помост у закрытых две­рей хижины, он сказал:
   -- Зачем ты скрываешься в этом убогом жилище? Государь пребывает из-за тебя в глубокой тоске, похоже, что сама жизнь его того и гляди угаснет. Не думай, что я обманываю тебя. Я при­вез письмо от него! -- С этими словами он достал и подал пись­мо государя. Женщина, хозяйка хижины, приняла письмо и пе­редала госпоже Кого. Та развернула -- и в самом деле то было письмо государя. Кого тотчас же написала ответ, завязала утлы письма и велела женщине передать его Накакуни вместе с по­дарком -- женской одеждой. Накакуни перекинул одежду через плечо и сказал:
   ~ Будь на моем месте другой посланник, он не стал бы, пожа­луй, еще о чем-то тебя просить, но вспомни, как часто, в про­шлом, когда ты во дворце играла на цитре, меня, Накакуни, при­глашали сопровождать твои струны флейтой. Как же ты позабыла про эту мою службу? Обидно и горько вернуться, так и не услы­хав от тебя ни слова!
   И госпожа Кого, рассудив, наверно, что слова его справедли­вы, соизволила сама обратиться к нему с речами:
   -- Ты, верно, тоже слыхал об ужасных угрозах Правителя-ино­ка. В страхе перед ним бежала я из дворца, все это время ютилась здесь и ни разу не играла на цитре. Но вечно оставаться здесь мне нельзя. Завтра я уеду еще дальше, в горы Оохара, и вот здешняя хозяйка, грустя о предстоящей разлуке, упросила меня сыграть что-нибудь на прощание, уверяя, что настала глубокая ночь и никто меня не услышит... И вспомнилось мне былое, и так жаль стало прошлого, что достала я заветную мою цитру, и по звукам ее ты легко меня отыскал! -- так говорила она, и слезы лились рекой. Прослезился и Накакуни.
   -- Итак, ты собралась завтра уехать в Оохару? -- спустя немно­го сказал он. -- Стало быть, ты решила принять постриг... И во сне об этом не помышляй! Подумай, какое горе постигнет государя, если ты станешь монашкой! -- так на все лады уговаривал он Кого; а потом, крепко-накрепко наказав сопровождавшим его слуге и конюшему не смыкая глаз сторожить хижину, вскочил на коня и возвратился во дворец. А ночь меж тем стала уже светлеть.
   "Государь, наверное, удалялся в опочивальню... Кто бы смог доложить обо мне?" -- размышлял Накакуни. Он привязал коня, повесил полученную в дар одежду на ширмы с изображенном скачущих коней, что стоят в галерее, а сам направился к Южно­му павильону. Оказалось, что государь все еще оставался там. Он читал вслух стихи:
   О дикие гуси, посланцы далекого юга! Вы осенью снова вернетесь в родные края. Но вести заветной от вас не услышит подруга О том, как в разлуке тоскую на севере я.
   Встает на востоке и, ночью по небу кочуя, На западе светит порой предрассветной луна. Сегодня луне о разлуке поведать хочу я, Но вздохам любви безучастно внимает она.
   Накакуни приблизился быстрым шагом и подал письмо -- от­вет госпожи Кого. Государь несказанно обрадовался.
   -- Приведи же ее немедля, сегодня же ночью! -- сказал он.
   И хоть страшился Накакуни гнева Правителя-инока, но разве посмел бы он ослушаться приказания самого государя?! Он раздо­был погонщиков, пажей, прекрасную карету -- все как положено, -- поехал в Сагу, и хотя Кого твердила: "Во дворец не поеду!" -- он всячески ее успокоил, усадил в карету и вернулся вместе с ней во дво­рец. Государь спрятал Кого в укромном месте и призывал ее к себе каждую ночь. Со временем родилась у нее маленькая принцесса -- дочь, ставшая впоследствии госпожой Бомон-но Нёин11.
   Неизвестно, как и откуда, но Правитель-инок узнал о возвра­щении Кого.
   -- Слухи, будто Кого исчезла, -- наглая ложь! -- сказал он. И схватили Кого, насильно постригли и прогнали прочь из дворца.
   Госпожа Кого и сама желала когда-то принять постриг, но те­перь ее силой принудили стать монахиней, хотя от роду ей было всего лишь двадцать три года. Она поселилась в окрестностях Саги, против воли сменив яркий наряд на черное рубище схим­ницы. Вот из-за таких-то поступков Правителя-инока и страдал жестоко государь Такакура, оттого-то он в конце концов и скон­чался -- говорили в народе.
   А на государя-инока несчастья сыпались одно за другим. В минувшие годы Эйман умер его старший сын, прежний импера­тор Нидзё. В седьмую луну 2-го года Ангэн скончался внук -- пре­жний император Рокудзё. Государыня Кэнсюнмонъин, та, с кото­рой, указывая на звезды Ткачиху и Волопаса, обменялись они нерушимой клятвой:
   Так быть вместе, чтоб нам в небесах птиц четой неразлучной летать, так быть вместе, чтоб нам на земле раздвоенною веткою расти!12 --
   уязвленная осенним туманом, исчезла как роса поутру. С тех пор миновали годы, но казалось, он разлучился с ней только вчера, и слезы скорби все еще не иссякли. Тем временем в пятую луну 4-го года Дзисё убили его сына принца Мотихито. Теперь же, когда в Довершение всех бед не стало и последнего сына, прежнего им­ператора Такакуры, -- его опоры и в нынешней и в грядущей жиз­ни, -- горю государя-отца не было предела; и некому было пове­дать об этом горе, и без конца лились слезы.
   Теперь в полной мере постиг он чувства советника Асацуны Оэ, когда тот, схоронив сына Сумиакиру, начертал своей прослав­ленной КИСТЬЮ:
  
   Из бедствий наихудшего страшней13 --
   Для старца пережить своих детей.
   Нет на земле плачевнее конца,
   Чем юноше -- не пережить отца...
  
   Погруженный в глубокую скорбь, государь-инок громко неус­танно читал святую Лотосовую сутру, непрерывно исполнял все обряды вероучения Сингон. Государь-инок облачился в траур, и вслед за ним все придворные тоже сменили яркие одеяния на траурные одежды. Мрак и печаль поселились в его дворце.
  
   КРУГОВАЯ ГРАМОТА
  
   Вот сколь жестокие дела творил Правитель-инок! Но все же сам, наверное, убоялся своих деяний, потому что решил утешить государя-инока и прислал к нему свою дочь, рожденную от стар­шей жрицы храма Ицукусимы. Ей исполнилось восемнадцать лет, и она была дивно хороша. В услужение к ней назначили множе­ство знатных дам; множество знатных вельмож и царедворцев состояли в ее свите, так что поезд ее точь-в-точь походил на сва­дебную процессию законной супруги государя. А меж тем не про­шло еще и двадцати семи дней со дня кончины прежнего импе­ратора Такакуры, и люди украдкой шептались, что не следовало бы затевать свадьбу в такую пору!
   Тем временем разнесся слух, что в краю Синано, в местности Кисо, объявился отпрыск рода Минамото по имени Ёсинака. Отец его, Ёсиката, пал от руки Гэнды-лиходея14 из Камакуры в шестнадцатый день восьмой луны 2-го года Кюдзю. В то время Ёсинаке было всего два года. Мать, обливаясь слезами, с ребенком на руках бежала в Синано, пришла к Тюдзо Канэтоо, владетелю Кисо, и взмолилась:
   -- Прошу вас, воспитайте его, сделайте его человеком!
   Канэтоо принял мальчика и бережно пестовал больше двадца­ти лет. Постепенно Ёсинака подрос и теперь силой превосходил любого богатыря на свете и духом был храбр безмерно. Он стал на редкость могучим воином. "Во всем, что ни возьми, сами герои прежних времен -- Тамура, Тосихито15, Ёго-сёгун16, Тирай17, Хосё18 или даже предки его -- прославленные Райко и Гика19 -- и те не решились бы тягаться с Ёсинакой!" -- твердила молва.
   Однажды явился он к своему приемному отцу Канэтоо и сказал:
   -- Ёритомо уже восстал, покорил все Восемь земель востока и теперь движется Восточным Приморским путем, чтобы разгро­мить Тайра. Я, Ёсинака, тоже хочу подчинить себе земли обеих областей Тосэн и Хокуроку, разбить Тайра, хоть на день опередив Ёритомо, пусть даже люди скажут, что в Японии разом объяви­лись два сегуна!
   Возликовал Канэтоо, услышав такие речи.
   -- Ради этого я и пекся о тебе все эти годы! -- ответил он. -- Теперь я вижу, что ты истинный потомок князя Хатимана! -- И, сказав так, он сразу начал готовить восстание.
   Ёсинака не раз бывал в столице вместе с Канэтоо, видел, как процветают, как высокомерно держатся отпрыски дома Тайра. Тринадцати лет он поехал в Яхату, посетил храм Ивасимидзу, со­вершил там обряд совершеннолетия и дал обет перед изваянием великого бодхисатвы Хатимана:
   -- Предок мой в четвертом колене, благородный ёсииэ, про­возгласил себя сыном этого бодхисатвы и принял имя Таро Хати-ман, -- сказал он. -- Я пойду по его стопам! -- С этими словами он завязал волосы в пучок, как носят взрослые люди, и взял себе имя Дзиро Ёсинака из Кисо.
   "Прежде всего нужно разослать повсюду воззвания!" -- сказал Канэтоо. Для начала он обратился к Кояте Нэнои и к Юкитико Унно, жителям того же края Синано, и оба ответили согласием. А вскоре все воины Синано присоединились к Ёсинаке и склони­лись перед ним, как под ветром гнутся деревья и травы. В уезде Таго, что в краю Кодзукэ все воины, приверженцы покойного Ёсикаты, тоже перешли на сторону Ёсинаки. Всем хотелось уви­деть конец владычества Тайра и осуществить заветные мечты Минамото.
  
   6 ГОНЦЫ
  
   Край, именуемый Кисо, самая южная часть земли Синано, гра­ничит с землею Мино, до столицы оттуда рукой подать. Прослы­шав о возмущении в этом краю, воины Тайра пришли в смятение: "Беда! Мало того что восстали земли востока, так теперь еще и на севере неспокойно!" Но Правитель-инок сказал:
   -- Пустяки! Не стоит тревожиться, пусть даже все самураи Си­нано стали бунтовщиками! Зато в краю Этиго живут братья Сукэнага и Сукэсигэ, потомки Корэсигэ Тайра. У обоих большое войс­ко. Мы пошлем им приказ, и они без труда разобьют смутьянов!
   Но многие с сомнением шептались: "Да ведь как оно еще выйдет!.."
   В первый день второй луны Сукэнагу, жителя Этиго, назначи­ли правителем всего края. По слухам, это сделали нарочно, дабы он истребил крамольника Кисо. В ту же луну, в седьмой день, во всех усадьбах, начиная с дворцов министров, переписывали свя­щенные санскритские заклинания, рисовали изображения свет­лого бога Фудо, служили молебны -- все для дарования победы над смутьянами.
   В ту же луну, в десятый день, пришла весть, что ёсимото, жи­тель земли Кавати, и сын его Ёсиканэ изменили Тайра, перекину­лись на сторону Минамото и не сегодня-завтра собираются бе­жать на восток. Правитель-инок тотчас же выслал погоню -- больше трех тысяч всадников во главе с Гэндаю Суэсадой и Мо-ридзуми из Сэтцу. Ёсимото и Ёсиканэ заперлись в укрепленной усадьбе, с ними было не более сотни воинов. Раздался боевой клич, и полетели первые стрелы. Началась битва. Каратели все время выставляли новых стрелков, осажденные сражались, обо­роняясь изо всех сил, но из защитников крепости многие полег­ли. Сам Ёсимото был убит, его сын Ёсиканэ тяжело ранен и зах­вачен живым. В ту же луну, в одиннадцатый день, голову ёсимото доставили в столицу и напоказ носили по улицам. Хотя в дни тра­ура по покойному императору не положено выставлять на позор головы преступников и смутьянов, однако в минувшие годы был случай, когда после кончины императора Хорикавы по улицам носили голову Ёситики Минамото, прежнего правителя Цусимы; стало быть, теперь последовали этому примеру.
   В ту же луну, в двенадцатый день, прибыл гонец с острова Кюсю с посланием от Киммити, настоятеля храма в Усе; в посла­нии сообщалось, что воины Кюсю во главе с Корэёси Огатой, все, вплоть до самураев из кланов Усуки, Уэцуги и Мацуры, отложи­лись от Тайра и держат сторону Минамото. "Мало того что изме­нили восток и север, так теперь еще новая беда!" -- восклицали охваченные страхом люди Тайра.
   А на шестнадцатый день той же луны снова примчался гонец из края Иё, что на острове Сикоку. Самураи Сикоку, во главе с Мити-киё Кавано, отвернулись от Тайра еще зимой минувшего года. Только Сайдзяку житель земли Бинго, до конца сохранял им вер­ность. Он вторгся в край Иё, напал на изменника Кавано в его
   крепости Таканао, разгромил в пух и прах все его войско, а самого Кавано убил. Сын убитого, Митинобу, в это время отсутствовал -- он гостил у Дзиро Нуты, жителя земли Аки, своего дяди с материн­ской стороны. Услышав о гибели отца, он сказал: "Я не успокоюсь, пока Сайдзяку жив! Не я буду, если с ним не расправлюсь!" -- и стал выжидать удобного случая для мести.
   А Сайдзяку, зарубив Митикиё Кавано и покончив с изменника­ми на Сикоку, в пятнадцатый день первой луны этого года возвра­тился к себе, в край Бинго, в селение Томо, призвал множество дев веселья, стал пировать, пить сакэ и до того упился, что свалился, мертвецки пьяный. В это время Митинобу, подговорив более сот­ни отчаянных молодцов, всей гурьбой внезапно нагрянул к нему в усадьбу. У Сайдзяку было более трехсот воинов, но их застали врас­плох, они растерялись, перепугались и совсем оплошали. Всех, кто пытался сопротивляться, зарубили застрелили, самого же Сайдзя­ку захватили живьем возвратились в край Иё, притащили в усадь­бу Таканао на то место, где погиб отец Митинобу, и там, говорят, отпилили ему голову пилой, по другим же слухам -- распяли.
  
   СМЕРТЬ ПРАВИТЕЛЯ-ИНОКА
  
   Вскоре после этих событий все воины Сикоку присоедини­лись к Митинобу Кавано. Даже Тандзо, наместник Кумано, уж на что был обласкан семейством Тайра, и тот отвернулся от них и, по слухам, перешел на сторону Минамото. Весь восток и весь се­вер отложился от Тайра. На западе и на юге дело кончилось тем же. Одна за другой доходили в столицу тревожные вести о бунтах и восстаниях, угрожая великой смутой, заставляя сердца сжи­маться от страха. "Миру угрожает скорая гибель!" -- горевали и сокрушались не только отпрыски дома Тайра, но и все люди с сердцем и совестью.
   В двадцать третий день той же луны вельможи собрались на совет. Князь Мунэмори доложил:
   -- Мы посылали воинов усмирить восточные земли, но они вернулись ни с чем. Нужно снова отрядить туда войско. Я, Мунэ­мори, сам поведу отряды!
   ~ Прекрасно! -- согласились вельможи, раболепно стараясь ни в чем не перечить Тайра.
  
   Высочайшим указом велено было всем благородным и знат­ным, имевшим воинский чин и владевшим искусством стрельбы из лука, выступить на усмирение севера и востока под водитель­ством князя Мунэмори.
   В двадцать седьмой день той же луны, когда войско уже гото­вилось покинуть столицу, Правитель-инок внезапно заболел, и поход отложили. На следующий день разнесся слух, что болезнь его необычна. "Это неспроста!" -- шептались в Рокухаре и повсю­ду в столице.
   С того дня, как Правитель-инок заболел, он даже капли воды не мог проглотить. Тело охватил такой жар, словно Правитель-инок горел в огне. Так нестерпим был жар, что никто не мог по­дойти к ложу Правителя-инока ближе чем на четыре-пять кэн. Он ничего не говорил, только стонал: "Жарко мне! Жарко!" Видно было, что болезнь сия необычна. Начерпали воды со Святой горы Хиэй, из колодца Тысячерукой Каннон, налили в каменный водо­ем, и Киёмори погрузился в него, дабы остудить жар, но вода за­бурлила, закипела и вскоре вся испарилась. Тогда, чтобы облег­чить его муки, стали поливать его из бамбуковых трубок, но вода шипела, как будто падала на раскаленный камень или железо, и вовсе не достигала тела больного. А те струи, которые все же ка­сались тела, превращались в огонь и пылали; черный дым заволок все покои, пламя, крутясь, вздымалось высоко к небу.
   В древности преподобный Ходзо, настоятель Великого Вос­точного храма, Тодайдзи, отправился проведать свою матушку во владения царя Эммы, властелина подземного мира, где она пре­бывала после своей кончины. Преисполнившись сочувствия к его сыновнему благочестию, царь Эмма приказал одному из служите­лей преисподней проводить монаха в ад Раскаленный; монах во­шел в железные ворота, а там пламя, как хвост кометы, вздыма­лось ввысь на несколько тысяч ри... Точь-в-точь так же выглядели теперь покои князя Киёмори!
   Госпоже Ниидоно, супруге Правителя-инока, приснился сон -- поистине страшное сновидение! Снилось ей, будто в ворота въезжает карета, вся охваченная огнем. Карету окружают служи­тели ада с бычьими и конскими мордами, а на передке кареты виднеется железная доска, и на ней написан один-единствен­ный знак "Без...". "Откуда эта карета?" -- спрашивает Ниидоно во сне, и ей отвечают: "Она прибыла за Правителем-иноком Тайра из ведомства царя Эммы!" "А что это за доска?" -- спрашивает Ниидоно, и ей отвечают: "За грех сожжения священной статуи будды Вайрочаны в Южной столице земного мира Правитель-инок будет ввергнут в ад Безвозвратный -- так решено в судили­ще Эммы. Иероглиф "Без..." уже написан, а слово "возвратный" -- еще нет!" Испугалась Ниидоно, вся покрылась холодным потом, а когда она поведала свой сон людям, у всех от страха волосы встали дыбом.
   В синтоистские и буддийские храмы, известные чудодей­ственной силой, разослали щедрые пожертвования -- золото, се­ребро, всевозможные драгоценности вплоть до копей, седел, пан­цирей, луков со стрелами и мечей, -- чтобы там возносили молитвы во здравие Правителя-инока, но молитвы не помогали. Сыновья и дочери собрались у ложа больного, горюя и плача, но видно было, что моленья их тщетны.
   На второй день високосной второй луны Ниидоно, превозмо­гая нестерпимый жар, исходивший от больного, приблизилась к его изголовью.
   -- Недуг ваш день ото дня становится тяжелее, -- сказала она сквозь слезы. -- Если есть у вас на душе какое-нибудь желание, скажите, пока вы в ясном рассудке!
   Правитель-инок, обычно столь величавый, теперь, с трудом переводя дыхание, через силу ответил:
   -- Со времен годов Хогэн и Хэйдзи я не раз усмирял ослушни­ков государя и за то сверх меры осыпан милостями трона. С бла­гоговением скажу -- я стал дедом самого императора и первым его министром. Мне нечего больше желать на свете! Лишь об од­ном жалею -- что не довелось мне увидеть отрубленную голову Ёритомо, жителя края Идзу! Только это мешает мне умереть со спокойной душою! После моей смерти не воздвигайте храмов и пагод, не служите заупокойную службу! Без промедления отряди­те сильное войско, снесите голову Ёритомо и повесьте над моею могилой! Это будет мне лучшее утешение! -- так сказал он, и по­истине греховное то было желание!
   На четвертый день той же луны устроили дощатый настил, облили водой, и Киёмори катался по этим доскам, чтобы как-ни­будь облегчить невыносимые муки, но и это не смягчило его страдания. Так, корчась в нестерпимых мучениях, он в конце кон­цов умер. От грохота карет, от топота верховых лошадей содро­галось небо и сотрясалась земля -- то знать спешила в Рокухару с соболезнованиями по случаю его смерти. Казалось, случись беда с самим властителем Поднебесной, шум и суматоха были б не больше!
   Нынче Правителю-иноку исполнилось шестьдесят четыре года -- не такой уж старческий возраст, чтобы смерть была неиз­бежной. Но когда вдруг приходит конец назначенному судьбой сроку человеческой жизни, не помогут никакие сокровеннейшие молитвы: тут не властны сами будды и бодхисатвы, и боги всех миров не придут человеку на помощь. Тысячи верных воинов, душой и телом преданных Правителю-иноку, рядами теснились в его усадьбе, готовые отдать свою жизнь взамен его жизни, но, увы, не смогли ни одолеть, ни отогнать, пусть хотя бы на короткое время, посланцев подземного мира, невидимых взору, неуязви­мых для любого оружия. И пришлось ему в одиночестве пустить­ся в последний путь, к горе Смерти, к реке Трех Дорог20, в подзем­ное царство, откуда не бывает возврата. А там, увы, уготовили ему встречу только адские стражи -- его собственные земные грехи, принявшие теперь облик служителей преисподней.
   Медлить было нельзя, и в седьмой день той же луны тело Киё-мори предали огню в Отаги. Кости его собрал в суму и повесил себе на грудь преподобный монах Эндзицу; потом он отправил­ся в край Сэтцу и похоронил останки на острове Сутры.
   Был Киёмори могуч и властен, по всей стране гремело его грозное имя, и все же, в одночасье в дым обратившись, рассеялся он в небесах над столицей. Лишь кости недолгое время еще оста­вались, но вскоре прибрежный песок, играя, засыпал их, и кости, смешавшись с землею, рассыпались прахом.
  
   РУКОТВОРНЫЙ ОСТРОВ
  
   В ночь похорон случилось много необычных событий. Усадь­ба Киёмори на Восьмой Западной дороге столицы, сверкавшая золотом и серебром, изукрашенная дорогими каменьями, внезап­но сгорела. Людские жилища нередко гибнут в огне, пожары слу­чаются постоянно, но все же ужасно то было! Чьих рук это дело? Пронесся слух, что усадьбу подожгли... И еще случилось, что в ту же ночь, к югу от Рокухары, вдруг послышалось громкое пение, как будто горланили разом человек двадцать-тридцать, и при этом плясали, прихлопывая в ладоши. "О радость, о веселье, водо­пад бежит, бурлит!" -- донеслись слова песни, а потом раздался громовой хохот.
   В минувшую первую луну скончался император Такакура и вся Поднебесная погрузилась в печаль. С тех пор не прошло и двух Лун, как скончался Правитель-инок. Казалось бы, весь мир, вплоть до самых низкорожденных мужчин и женщин, должен облечься в траур; поэтому решили, что хохот этот и пение не иначе как злые проделки тэнгу. Самые молодые и отчаянные из самураев Тайра, числом более сотни, отправились туда, где слышались го­лоса, и в конце концов пришли к Обители Веры, Ходзюдзи, -- дворцу государя Го-Сиракавы. Миновало уже больше двух лет с тех пор, как государю пришлось против воли покинуть свое жи­лище, ныне обитал там только хранитель дворца Мотомунэ. Ока­залось, что дружки этого Мотомунэ, человек двадцать-тридцать, собрались у него под покровом ночи и стали распивать сакэ. Вна­чале они вели себя тихо -- мол, негоже шуметь в такое скорбное время, -- но постепенно захмелели и пустились плясать и петь. Самураи набросились на пьяных, всех до единого связали, прита­щили в Рокухару и бросили наземь перед покоями князя Мунэмо-ри. Мунэмори расспросил обо всем подробно, но потом всех простил, сказав: "Таких пьяниц и рубить-то не стоит!"
   В нашем мире издавна повелось, что когда кто-нибудь умира­ет, хотя бы самый низкорожденный простолюдин, родные утром и вечером звонят в колокольчик и в назначенные часы читают сутру Амиды и сутру Лотоса, но после кончины Правителя-инока никаких молитв, никакого богослужения не совершалось; целы­ми днями только и знали, что совещаться о грядущих сражениях и битвах.
   Да, хоть ужасны были последние часы его жизни, все же мно­го в нем было такого, что не смог бы совершить простой смерт­ный. Бывало, когда в сопровождении множества вельмож из дома Тайра и других знатных семейств выезжал он на богомолье в хра­мы Хиёси, его поезд выглядел так роскошно, что сам канцлер или регент и то не могли бы соперничать с Киёмори. Но примеча­тельнее всего был созданный его повелением рукотворный ост­ров Сутры близ Фукухары21. Остров сей и поныне облегчает путь кораблям, плывущим из столицы или в столицу, и поистине это благое дело! Его начали строить в минувшие годы Охо, в начале второй луны, но в восьмую луну того же 1-го года Охо внезапно налетевший тайфун взметнул огромные волны и все разрушил. В конце третьей луны 3-го года Охо велено было начать построй­ку сызнова. Возглавить работы назначили Сигэёси из Авы, ведав­шего землеустройством в тамошних землях. Совет вельмож
   предложил было установить в основании "живую сваю"22, но князь Киёмори сказал, что это греховно. Тогда высекли на камне текст святой сутры и установили тот камень, как сваю. Отсюда и пошло название -- остров Сутры.
  
   ГОСПОЖА ГИОН
  
   А еще сказал некто, будто князь Киёмори не сын Тадамори, а в действительности принц крови, родной сын прежнего императо­ра Сиракавы. Вот как это случилось.
   В минувшие годы Эйкю жила на свете некая госпожа Гион, возлюбленная императора Сиракавы. Жилище этой дамы нахо­дилось у подножья Восточной горы Хигасиямы, в окрестностях храма Гион. Государь Сиракава часто туда наведывался. Как-то раз отправился он на тайное свидание в сопровождении всего лишь одного-двух придворных и немногочисленной стражи. Было это в конце пятой луны, под вечер; кругом нависла густая тьма. Вдобавок, как обычно весной, лил дождь, и от этого мрак казался еще непрогляднее, не видно было ни зги. Неподалеку от жилища дамы имелась кумирня. Внезапно возле нее возникло какое-то сверкающее видение. Вокруг головы сиял ореол из се­ребристых лучей-иголок, по сторонам виднелись как будто руки; в одной руке привидение держало нечто наподобие мо­лотка, в другой -- что-то блестящее. "О ужас, это, кажется, насто­ящий демон! -- затрепетали от страха и государь, и вассалы. -- В руке у него пресловутая волшебная колотушка...23 Что делать?!" Тогда государь призвал Тадамори (в то время он был младшим стражником в дворцовой охране) и повелел: "Застрели оборот­ня из лука или заруби мечом! Из всей свиты тебе одному под силу справиться с таким делом!" И Тадамори, повинуясь прика­зу, направил стопы к часовне.
   "Это чудище, кажется, не слишком свирепо, -- решил в душе Тадамори. -- Наверное, это всего-навсего барсук или, может быть, лис...24 Застрелить или зарубить его было бы, пожалуй, чересчур уж грешно!" И, решив взять оборотня живьем, он потихоньку по­дошел ближе, глядит -- свет то вспыхивает, то снова гаснет. Тада­мори бросился вперед и что было сил сгреб оборотня в охапку. "Ай-ай-ай! Что такое?! Кто тут?"" -- завопил тот. Оказалось, то был вовсе не оборотень, а самый обычный человек. Тут подбежали ос­тальные люди из святы, зажгли факелы, глянули -- перед ними монах, шестидесятилетний старик. Этот монах, служитель храма, шел в кумирню зажечь светильник на алтаре. В одной руке он нес кувшин с маслом, в другой держал горшок с горящими углями. Дождь лил как из ведра, и, чтобы не намокнуть, он вместо зонтика накрыл голову капюшоном из связанной в пук соломы. Озаренные горящими углями, соломинки сверкали, как серебряные иголки. Так рассеялись все страхи. "Зарубить или застрелить его -- какой бы это был грех! Тадамори поступил поистине великодушно и муд­ро. Таким и должен быть истинный самурай!" -- сказал государь и в награду пожаловал Тадамори госпожу Гион, хотя, говорят, очень ее любил.
   А госпожа эта была в ту пору в тягости, и государь сказал: "Если родится девочка -- будет мне дочерью, а если мальчик -- пусть Тадамори усыновит его и вырастит самураем!" Родился мальчик. Тадамори хотел было доложить об этом государю, да все не выда­валось удобного случая. Но вот однажды государь отправился в Кумано на богомолье. У холма Итока, что в краю Кии, он прика­зал остановить паланкин для короткого отдыха. В окрестной чаще росло много горного батата. Тадамори собрал клубни бата­та, положил полную пригоршню на рукав своей одежды, предстал перед государем и произнес:
   Сладостный плод25 налился, окреп, и побеги уж поползли...
   Государь тотчас же понял скрытый смысл этих слов и закон­чил стихотворение:
   ...далее верному стражу плод сей растить поручаем!
   С той поры Тадамори пестовал дитятю, точно родного сына. Младенец часто плакал по ночам; слух об этом дошел до госуда-ря, и он соизволил прислать Тадамори стихотворение:
  
   Плачет младенец,
   спать не дает по ночам --
   будь же усерден,
   ибо чаду мы предвещаем
   беспримерное процветанье!
  
  
   Оттого и нарекли мальчика Киёмори -- Чистое Процветание. Двенадцати лет он уже получил первое воинское звание. Восем­надцати лет удостоился четвертого придворного ранга и воен­ного чина. Люди, не знавшие его подлинного происхождения,
   ГОВОРИЛИ:
   -- Столь быстрое продвижение в званиях больше пристало бы сыну вельможи!
   Император Тоба, знавший об истинном происхождении юно­ши, прослышал об этих толках.
   -- Благородством Киёмори никому не уступит! -- сказал он.
   В древние времена тоже был случай, когда император Тэнти пожаловал придворную даму канцлеру Каматари, а дама та была в тягости.
   -- Если родится девочка -- будет мне дочерью, а если маль­чик -- пусть станет сыном вассала! -- сказал император.
   Родился мальчик, впоследствии -- преподобный Дзёэ, основа­тель храма на вершине Тафу. Если даже в древности случалось нечто подобное, так уж в наше гиблое время и подавно удивлять­ся тут нечему. Именно потому что Правитель-инок был сыном императора, а не рядового вассала, сумел он задумать и осуще­ствить такие важные для государства деяния, как перенос столи­цы и другие многотрудные начинания!
  
   10 БИТВА ПРИ СУНОМАТЕ
  
   В ту же луну, двадцать второго дня, государь-инок Го-Сирака-ва возвратился в свой дворец Обитель Веры, Ходзюдзи, постоян­ную резиденцию после отречения от трона. Дворец, постройка коего завершилась в пятнадцатый день четвертой луны 3-го года минувших лет Охо, находился неподалеку от храмов Новый Хиэ и Новый Кумано; все, вплоть до расположения водоемов, искусст­венной горки, кустов и деревьев, было устроено там по вкусу Го-Сиракавы; но в эти последние годы злодеяния Тайра вынудили его против воли покинуть свое жилище. Князь Мунэмори предло­жил было государю возвратиться туда лишь после того, как ис­правят все разрушения, но тот ответил: "Не надо ничего исправ-лять, только бы поскорее вернуться!" -- и проследовал во дворец.
   Прежде всего он бросил взгляд на покои, где обитала когда-то покойная государыня Кэнсюнмонъин. Сосны по берегам пруда, ивы у кромки воды разрослись -- видно было, что с той поры миновали долгие годы. "Вид озер и садов все такой же, как в пре­жние дни, и озерный фужун, как всегда на Тайи, те же ивы в Вэй-янском дворце... Так достанет ли сил видеть это и слезы не лить?"26 -- вспомнил Го-Сиракава. Вот когда в полной мере про­чувствовал он смысл прославленных строчек: "...государевы Южный и Западный двор зарастали осенней травой..."27
   В первый день третьей луны всем священнослужителям Нары вернули прежний духовный сан; высочайшим указом были воз­вращены им все прежние монастыри и угодья. В третий день той же луны началось восстановление Великого Восточного храма. Ведать работами назначили курандо Юкитаку. Этот Юкитака ез­дил в минувшем году на богомолье в храм бога Хатимана, в Яха-ту, и молился там всю ночь напролет. Во время ночного бдения привиделось ему, будто из глубины храма вышел юноша с разде­ленными на прямой ряд, завязанными у висков волосами, как ри­суют на священных изображениях, и возгласил: "Я -- посланец великого бодхисатвы. Ты будешь ведать постройкой Великого Восточного храма Будды. Вот, держи!" -- и с этими словами юно­ша протянул ему жезл. Очнувшись, Юкитака увидел, что то был не сон, а явь. "О чудеса! Зачем бы понадобилось в наше время зано­во строить Великий Восточный храм? С чего бы поручать мне ведать такой постройкой?" -- подивился он, положил жезл за па­зуху и, вернувшись домой, бережно его спрятал. Когда же из-за злодейства Тайра погибли в огне все храмы в Наре, то из всех чиновников Ведомства построек выбор пал именно на Юкитаку, ему-то и поручили ведать восстановительными работами. Чудес­ный и благостный жребий!
   В ту же луну, в десятый день, наместник правителя земли Мино прислал в столицу верхового гонца с известием: "Приспешники Минамото из восточных земель уже подступили с боями к земле Овари, перерезали все дороги, не пропускают ни единого челове­ка". Решено было немедленно выслать против них войско, более тридцати тысяч всадников во главе с князьями Томомори, Киёцу-нэ и Аримори. Еще и двух лун не прошло после кончины Прави­теля-инока, и хоть давно уже неспокойно было в стране, эти но­вые грозные вести заставляли сердца еще сильнее сжиматься от страха! А во главе воинства Минамото, приближавшегося к столи­це, стояли Юкииэ, дядя князя Еритомо, и Гиэн, младший брат кня­зя, воинов у них было не более шести тысяч. Оба боевых стана -- Тайра и Минамото -- встали друг против друга по берегам речки Овари.
   В ту же луну, в шестнадцатый день, около полуночи, шесть тысяч всадников Минамото переправились через реку и с гром­ким кличем вторглись в тридцатитысячный лагерь Тайра. На рассвете семнадцатого дня, в час Тигра, полетели первые стре­лы, завязалась битва, и длилась она, пока полностью не взошло солнце. Но войско Тайра не дрогнуло. "Противник переправил­ся через реку, значит, кони и доспехи у них намокли! Вот при­знак, по коему легко распознать врага! Бейте же их!" -- кричали воины Тайра; они пропустили вражеских воинов в глубь боево­го стана и обрушились на них с криками: "Не пропустите! Не упустите!" И полегло воинство Минамото, лишь немногие уце­лели. Сам Юкииэ едва спасся и отступил от реки к востоку. А Гиэн слишком далеко вклинился во вражий стан и погиб. Войско Тайра вскоре переправилось через реку и продолжало гнать, преследовать воинов Минамото осыпая их стрелами. Минамото оборонялись, там и сям отражая их натиск, но бойцов у них было мало, а у Тайра силы были большие, и Минамото поняли, что им не одолеть Тайра. Недаром сказано: "Не начинай сраже­ния, если в тылу водные рубежи!"28На сей раз Минамото воева­ли поистине безрассудно!
   Тем временем Юкииэ добрался до края Микавы уничтожил переправу через речку Яхаги, выстроил укрепления и стал поджи­дать войско Тайра. Вскоре они нагрянули, но Юкииэ снова не ус­тоял, пришлось ему бежать и оттуда. Если бы Тайра продолжили наступление, к ним несомненно примкнули бы все воины в обе­их землях -- Микава и Тоотоми, но князю Томомори недомога­лось, он повернул назад и возвратился в столицу. Хоть и удалось ему на сей раз разгромить передовой отряд Минамото, но, коль скоро не преследовал он противника до конца, толку от этой по­беды было немного.
   В позапрошлом году дом Тайра лишился князя Сигэмори. В этом году скончался Правитель-инок. Ясно было, что приходит конец их счастью. Теперь уже никто не хотел поддержать их, раз­ве что те, кто долгие годы пользовался их милостью. А на востоке перед Минамото покорно гнулись и деревья, и травы!
  
   11 ХРИПЛЫЙ ГОЛОС
  
   Сукэнагу, жителя земли Этиго, назначили правителем этого края. Преисполненный благодарности за подобную милость, со­брал он тридцать тысяч всадников и в пятнадцатый день шестой луны двинулся с ними на север, за усмирение Кисо. Сражение назначили на завтра, на час Зайца. Сукэнага уже готовился к выс­туплению, когда с ночи внезапно налетел свирепый тайфун, хлы­нул проливной дождь, непрерывными раскатами гремел гром, а с рассветом из-за туч раздался хриплый громовой голос, возгла­сивший:
   -- Вот он, приспешник злодеев Тайра, предавших огню драго­ценную статую будды Вайрочаны в Южной столице земного мира!29 Взять его! -- так трижды донеслось из-за туч. У всех, слы­шавших этот голос, от страха волосы встали дыбом.
   -- После столь грозного предостережения Небес откажитесь от ваших замыслов! Что бы ни было, откажитесь! -- стали гово­рить Сукэнаге его вассалы, но он ответил: "Кто служит луку и стрелам, не станет менять решения из-за такой безделицы!" -- и на следующий, шестнадцатый, день, как и было задумано, в час Зайца покинул свою усадьбу. Но не успел он проехать и десяти те, как в небе вдруг появилась черная туча и нависла над Сукэнагой. И внезапно тело у него онемело, сознание помутилось, и он сва­лился с коня. Положили его на носилки и вернулись в усадьбу, но он лежал неподвижно и в конце концов часов через шесть скон­чался. С этим известием послали гонца в столицу, и снова смяте­ние охватило всех Тайра.
   В четырнадцатый день седьмой луны того же года изменили название лет -- наступили годы Ёва, Сохранения Мира. В этот день Садаёси, правителя земли Тикуго, назначили правителем обеих земель Хиго и Тикудзэн, и он отправился в западные края на усми­рение острова Кюсю. В тот же день объявили внеочередное поми­лование, и всех приговоренных к ссылке в минувшем 3-м году Дзи-сё возвратили в столицу. Его светлость Мотофуса вернулся из края Бидзэн, Главный министр Моронага -- из края Овари, а дайнагон Сукэката -- из Синано.
   Двадцать восьмого дня той же луны Моронага прибыл во дво­рец государя Го-Сиракавы. Много лет назад, в годы Тёкан, ему уже случилось отбывать ссылку в краю Тоса. Вернувшись оттуда, он исполнил на помосте императорского дворца мелодии "Возвра­щение в столицу" и "Благословляю отчую милость!". Ныне же, в годы Ёва, он сыграл в Пещере отшельника мелодию "Осенние ветры". И в прежние времена, и теперь как искусно сумел он выб­рать подходящую к случаю музыку!
   В тот же день во дворец государя Го-Сиракавы прибыл и дай-нагон Сукэката.
   -- Уж не во сне ли я вижу вас? -- обратился к нему Го-Сирака-ва. -- В деревенской глуши вы, наверное, позабыли благозвучие мелодий! Исполните же нам поскорее хоть какую-нибудь песен­ку имаё!
   И дайнагон, постукивая в лад церемониальным жезлом, спел одну из широко известных песен с удивительным искусством, в мгновение ока изменив начальные слова в соответствии с пере­житым. "Говорят, в Синано есть речка Кисодзи!" -- так начинает­ся эта песня. А дайнагон Сукэката вместо этих слов спел: "Да, и впрямь в Синано есть речка Кисодзи!" В самом деле, ведь в ссыл­ке ему довелось увидеть эту речку собственными глазами!
  
   12 БИТВА ПРИ ЁКОТАГАВАРЕ
  
   В седьмой день восьмой луны в зале Государственного совета, по примеру минувших лет, отслужили великое молебствие о нис­послании мира; некогда такой же молебен служили для усмире­ния крамольника Масакадо. А в первый день девятой луны, так же, как во время смуты изменника Сумитомо, послали дары в храм Исэ -- железные шлем и панцирь. Дары повез императорский посол Садатака Оонакатоми, помощник главы Ведомства культа10. Но не успел он выехать из столицы и добраться до постоялого двора в Коге, что в краю Оми, совсем близко от храма Исэ, как захворал и вскоре умер. Благочестивый монах, по высочайшему велению творивший молитву грозному богу Госандзэ31 о ниспос­лании божественной помощи для одоления врагов, внезапно ус­нул во время молитвы и так во сне и скончался. Ни боги, ни буд­ды больше не внимали молениям Тайра -- это было яснее ясного. В храме Ниспослания Спокойствия, Ансёдзи, праведный Дзицу-гэн по указанию властей молился о победе над супостатами, но по окончании службы оказалось, что запись в реестре состояв-
   шихся в храме богослужений гласит: "Совершено молебствие об истреблении дома Тайра..."
   -- Что это значит?! -- спросили Дзицугэна, и монах отвечал:
   -- Мне приказали молиться об истреблении врагов трона. А судя по всему, что ныне творится в мире, истинные враги трона -- не кто иные, как Тайра. Вот я и молил бога об их истреблении! Что же тут странного?
   -- Дерзкий бонза! В ссылку его! Казнить!
   Хотели было покарать Дзицугэна, но среди многочисленных забот, больших и малых, о монахе в конце концов позабыли. Го­ворят, что, когда настала пора владычества Минам ото, властитель Камакура похвалил Дзицугэна: "Молодец! Отважный поступок!" -- и пожаловал ему высокий духовный сан.
   В том же году, в двадцать четвертый день двенадцатой луны, императрице-матери пожаловали титул инго, и она стала имено­ваться государыней Кэнрэймонъин. Впервые императрица-мать получила звание инго, когда сам император находился еще в мла­денческих летах. Меж тем год подошел к концу, и наступил Но­вый, 2-й год Ёва.
   На двадцать первые сутки второй луны Утренняя звезда32 втор­глась в пределы созвездия Хо33. В древней китайской книге "О небесных светилах" сказано: "Если Утренняя звезда вторгнется в пределы созвездия Хо, взбунтуются варвары во всех четырех кон­цах света". И еще сказано: "По приказу императора верховный во­еначальник выступит за пределы страны".
   В двадцать четвертый день пятой луны того же года опять из­менили название лет, наступили годы Дзюэй -- Долгой Жизни. В этот день Сукэсигэ, жителя земли Этиго, назначили правителем этой земли. Напрасно отказывался он от сей чести, ссылаясь на то, что его старший брат Сукэнага, едва получив эту должность, тут же скончался, и потому, дескать, и ему, Сукэсигэ, это назначе­ние тоже, несомненно, сулит несчастье; императорскому прика­зу надо было повиноваться. Чтобы отвратить беду, Сукэсигэ пере­менил имя на Нагасигэ. И вот на второй день девятой луны того же года сей Нагасигэ во главе воинов земли Этиго, а также земель Дэва и Аидзу, общим числом больше сорока тысяч, двинулся в край Синано на усмирение Ёсинаки из Кисо. В девятый день той же луны его войско встало боевым станом у реки в долине ёкото-гавара. Кисо находился в ту пору в крепости Ёда, но, услышав о приближении врага, покинул крепость и помчался навстречу противнику во главе трехтысячного отряда.
   По хитроумному замыслу Мицумори Иноуэ, одного из воинов Минамото, издавна к живших в краю Синано, воины Ёсинаки из­готовили семь красных стягов, разделились на семь отрядов и, высоко подняв эти стяги, двинулись вперед по долинам и по вер­шинам навстречу воинам Нагасигэ.
   -- О радость! -- воскликнул Нагасигэ, завидев алые стяги. -- Гля­дите, значит, в здешних краях тоже есть сторонники Тайра! Наше­го полку прибыло! -- Но пока он так ликовал, воины Ёсинаки по­степенно приблизились, по условному знаку соединились и дружно грянул их громоподобный боевой клич: в то же мгновенье высоко вверх взметнулись заранее заготовленные белые стяги.
   -- Беда, беда! У противника десятки тысяч бойцов! Мы пропа­ли! Что делать?! -- побледнев от страха, закричали воины Этиго, растерялись, перепугались, стали в страхе метаться. Иных загна­ли в реку, других сбросили с крутых скал в пропасть: спаслись немногие, убитых же было без счета. Прославленные воины Таро Яма из Этиго и Дзётанбо из Аидзу, на которых так надеялся Нага­сигэ, пали в бою. Сам Нагасигэ тоже был ранен и едва унес ноги, бежав назад, в Этиго, по берегу речки Тикума.
   А меж тем в столице, в шестнадцатый день той же луны, в доме Тайра, князь Мунэмори, ничуть не тревожась об исходе этих сра­жений, снова принял звание дайнагона, а в третий день десятой луны был назначен Средним министром. Седьмого дня той же десятой луны он отправился во дворец императора -- благода­рить за назначение на эту должность. Его сопровождали двенад­цать вельмож из дома Тайра и шестнадцать знатных царедворцев во главе со старшим курандо.
   На севере и на востоке страны сторонники Минамото восста­ли, как потревоженный пчелиный рой, не сегодня-завтра грозя напасть на столицу, а Тайра как будто и ведать не ведали, что вол­ны и ветер бушуют с каждым днем все сильней. Поэтому все эти пышные торжества казались со стороны пустым тщеславием. Тем временем наступил 2-й год Дзюэй. Новогодние празднества про­шли как обычно. Церемонией руководил Средний министр, князь Мунэмори Тайра. В шестой день первой луны император пожало­вал с новогодним визитом в Обитель Веры, Ходзюдзи, резиден­цию деда, государя-инока Го-Сиракавы. Это было сделано по при­меру минувших лет, когда император Тоба в шестилетнем возрасте тоже навестил деда.
   В двадцать второй день второй луны князю Мунэмори пожало­вали первый придворный ранг. Он тотчас же подал прошение -- пожелал сложить с себя должность министра. Говорили, будто он поступил так из соображений скромности, по случаю неспокойно­го времени.
   Монахи Нары и Святой горы Хиэй, служители храмов Кумано и Кимбусэн34, все, вплоть до жрецов великого святилища Исэ, от­вернулись от Тайра и перекинулись на сторону Минамото. Во все четыре стороны света разослали императорские рескрипты, во все края и земли направили указы государя-инока Го-Сиракавы с по­желанием истребить ослушников Минамото: но ни рескриптам, ни указам уже никто не повиновался, ибо всем было ясно, что прика­зы эти отданы только по наущению Тайра.
  
   СВИТОК СЕДЬМОЙ
  
   1 ОТРОК СИМИДЗУ
  
   В начале третьей луны 2-го года Дзюэй между властителем Камакуры Ёритомо и Ёсинакой из Кисо возникла вражда, и Ёри-томо выслал против Ёсинаки войско, больше десяти тысяч всад­ников. Узнав об этом, Кисо покинул крепость Ёда, где пребывал в ту пору, и стал боевым заслоном у Медвежьего холма, Кумадзака, на границе между землями Синано и Этиго. Туда же, в Синано, прибыл и князь Ёритомо с войском; ставку князя устроили в хра­ме Сияния Добра, Дзэнкодзи. Кисо тотчас отправил к нему молоч­ного брата своего Канэхиру Имаи, велев сказать:
   "За что ополчился ты на Ёсинаку? Тебе уже покорны все Во­семь земель востока, ныне ты готовишься сокрушить Тайра, про­двигаясь к столице по восточным приморским землям Токайдо. Я, Ёсинака, тоже намерен идти в столицу через земли Тосэндо и Хокурокудо', чтобы, ударив по Тайра, как можно скорее истре­бить их. Так зачем бы стал я затевать с тобой ссору на посмеши­ще Тайра? Против тебя я не таю никакого злого умысла. Разве лишь в том вина моя, что дядя наш, курандо Юкииэ, в обиде на тебя, прибыл в мои владения, и я его принял, рассудив, что него­же мне встретить его недружелюбно, и он по сю пору находится в моем войске".
  
   Князь Ёритомо ответил:
   "Ты уверяешь меня в добрых намерениях, но словам я не верю. Верные люди доносят, что ты умышляешь против меня заговор", -- и вскоре пронесся слух, что властитель Камакуры вот-вот двинет против Ёсинаки из Кисо войско во главе с самураями Дои и Кад-зихарой. Тогда, чтобы доказать, что он и впрямь не строит против Ёритомо никаких козней, Кисо отправил к властителю Камакуры в заложники старшего сына и наследника своего, одиннадцати­летнего отрока Ёсисигэ Симидзу со свитой из прославленных самураев Унно, Мотидзуки, Сувой и Фудзисавой.
   -- Теперь я убедился, что Ёсинака и впрямь ничего дурного не замышляет! -- воскликнул князь Ёритомо. -- До сих пор у меня нет взрослого сына2. Пусть же сей отрок станет мне сыном! -- И он по­вернул назад и вместе с отроком Симидзу возвратился в Камакуру.
  
   ПОХОД НА СЕВЕР
  
   Меж тем Тайра, узнав, что Кисо, покорив земли Тосэн и Хоку-року движется на столицу с пятидесятитысячным войском, еще в прошлом году объявили, что весной, как только подрастет трава на корм коням, быть большой битве. Из всех краев -- Санъиндо и Санъёдо, Нанкайдо и Сайкайдо1 -- примчались к ним на подмогу в столицу тучи воинов-самураев. Прискакали воины и из области Тосэн -- из земель Оми, Мино и Хида. Из земель, расположенных к западу от приморских земель Токайдо, прибыли все, но из кра­ев, лежащих восточнее земли Тоотоми, не явилось ни единого человека. В области Хокуроку, из земель севернее Вакасы, ни один самурай тоже не ответил на призыв Тайра.
   Итак, решено было прежде всего истребить Ёсинаку из Кисо, а уж потом расправиться с Ёритомо; и вот, на север, в край Хокуро-ку, выступило воинство Тайра. Военачальниками назначили Корэ-мори, старшего сына покойного князя Сигэмори Комацу, Митимо-ри, правителя Этидзэн, Цунэмасу, правителя Тадзимы, Таданори, правителя Сацумы, Томонори, правителя Микавы, и Киёфусу, пра­вителя Авадзи. Старшими самураями были -- Моритоси, прежний правитель Эттю, Тадацуна, судья из Такахаси, Хидэкуни, судья из Кавати, Арикуни, уроженец Мусаси, и Морицугу из Эттю -- всего в войске было шестеро главных военачальников и больше трехсот -срока знаменитых воинов-самураев, всего же дружины Тайра засчитывали больше ста тысяч воинов. В семнадцатый день четвертой луны 2-го года Дзюэй покинули они столицу и выступили на север. В пути, от самой заставы Встреч, Аусака, без зазрения со­вести грабили они все селения, какие встречались им по дороге, не щадили даже государственного добра, подчистую отнимали зер­но -- подать местной знати императорскому двору. И по мере того как войско продвигалось на север через лежавшие вдоль дороги селения Сига, Карасаки, Микавадзири, Мано, Такасима, Сиоцу и Каидзу народ, не в силах терпеть обиды и разорение, разбегался и прятался в горах и долинах.
  
   БАМБУКОВЫЙ ОСТРОВ, ТИКУБУ
  
   Военачальники Корэмори и Митимори продвинулись уже да­леко вперед, а их помощники Цунэмаса, Таданори, Томонори, Киёфуса и остальные еще стояли в краю Оми -- кто в Сиоцу, кто в Каидзу. Среди них Цунэмаса считался в особенности одарен­ным поэтом и музыкантом. Несмотря на военные тревоги и сму­ты, он вышел на берег озера и ясным взглядом окинул виднев­шийся вдали остров.
   -- Что это за остров? -- спросил он спутника своего Аринори.
   -- Это и есть прославленный Бамбуковый остров, Тикубу! -- отвечал тот.
   -- В самом деле! Отправимся же туда! -- сказал Цунэмаса и, взяв с собой Аринори, Моринори и несколько самураев, в малень­ком челноке отбыл к острову Тикубу.
   Стояла середина четвертой луны; в зеленых вершинах дерев уже замирала песнь вестника весны соловья и громче звенел сладкозвучный голос кукушки. Лиловые гроздья глициний (цеп­лялись за ветви сосен. Так красиво было вокруг, что Цунэмаса со спутниками поспешили покинуть лодку и, выйдя на берег, любо­вались прекрасным видом.
   Не описать словами прелести, представшей взору! Точь-в-точь такой была, наверное, гора Пэнлай4 где в гроте хранится снадобье бессмертия, то самое, на поиски которого властитель циньский Ши-хуан и ханьский император У-ди напрасно слали отроков, и юных дев, и чародеев...5
   "Мы не вернемся, пока не сыщем гору Пэнлай!" -- поклялись посланцы, но тщетны были все поиски, пришлось им так и состариться на корабле, а вокруг них по-прежнему виднелись только безбрежная морская гладь да небеса...б
   "В средине земного мира есть озеро, -- гласит святая сутра. -- А в озере -- хрустальная гора, возникшая при сотворении мира, -- небесных фей обитель..." Поистине то сказано об острове Тикубу!
   Преклонив колони у храма богини Бэндзайтэн7, Цунэмаса промолвил:
   -- О великая богиня, ты явилась здесь в облике бодхисатвы, ты известна под двумя именами -- Бэндзайтэн и Мёонтэн. Да, хоть мы зовем тебя разными именами, ты равно спасаешь все живые существа в этом мире! Каждому, кто хоть раз придет к тебе на по­клон, даруешь ты свершение всех надежд и желаний! Оттого и моя душа исполнена ныне радостных упований! -- И, сказав так, он надолго погрузился в молитву.
   Тем временем сумерки постепенно окутали землю, полная луна восемнадцатой ночи взошла на небо, озеро заблестело в ее лучах, весь храм озарился лунным сиянием, и прекрасная эта кар­тина так взволновала душу, что местный жрец, служитель богини, вынес лютню и подал ее Цунэмасе со словами:
   -- Мы давно уже наслышаны о вашем искусстве!
   Цунэмаса стал перебирать струны; когда же он исполнил ме­лодию "Земля и Небо", вся внутренность храма внезапно озари­лась сиянием. Не в силах сдержать восхищение, богиня оберну­лась белым драконом и прильнула к рукаву музыканта. И Цунэмаса, невольно прослезившись от радости, в великом благо­говении сложил в душе стихотворение:
   Явилась богиня, с небесных высот воссияв, и в знаменье чудном благая читается весть -- услышаны просьбы мои!
   И, радуясь, что, коль скоро был ему подан священный знак, Тайра сумеют одолеть злых врагов, Цунэмаса снова сел в лодку и покинул остров Тикубу.
  
   КРЕПОСТЬ ХИУТИ
  
   Есинака из Кисо, сам постоянно пребывая в краю Синано, воз-Двиг в соседнем краю Этидзэн крепость Хиути; свыше шести тысяч его вассалов держали там оборону. С самого основания Хиу-ти считалась неприступной твердыней. Со всех сторон крепость окружали горные кряжи. Куда ни глянь, всюду высились отвесные скалы. А перед крепостью струились две речки, Нооми и Синдо. У их слияния защитники крепости вбили раздвоенные колья, на­громоздили запруду из могучих деревьев, преградив путь потоку, и вода разлилась, образовав водоем у подножья гор на западе и востоке, как если бы крепость стояла на берегу глубокого озера. Все было здесь точь-в-точь как сказано у поэта8:
  
   Тонут в лазури
   тени Южной горы.
   В чаше озерной
   прозрачна, чиста вода.
   Солнце померкло.
   От алых бликов пестры,
   К берегу волны
   бегут за грядой гряда...
  
   Говорят, будто в Индии есть прославленный пруд Прохлады, где дно усыпано золотым и серебряным песком, а в Ханьском царстве при мудром правителе боевые суда бороздили гладь водоема Кунь­мин... 9 Но не таков был рукотворный водоем в Хиути -- здесь со­орудили плотину и замутили ясные воды лишь для обмана! Оста­новившись у подножья горы на другом берегу, войско Тайра проводило дни, понапрасну теряя время, ибо без кораблей кре­пость Хиути была неприступна.
   Был среди защитников крепости некий Саймэй, управитель храма Источник Мира, Хэйсэндзи, в сердце своем глубоко пре­данный дому Тайра. Написав им послание, он вложил записку в полое древко стрелы и, украдкой обогнув подножье горы, тайно пустил эту стрелу в боевой стан Тайра.
   "Это озеро -- не природный водоем, а просто-напросто вре­менная запруда. С наступлением ночи пошлите рядовых пехо­тинцев разрушить ее, и вода схлынет мгновенно. Тогда и пере­правляйтесь без промедления, место здесь для коней удобное. А я приду на подмогу с тыла.
   К сему руку приложил Саймэй, управитель храма Хэйсэндзи".
   Обрадовался князь Корэмори и тотчас послал пеших воинов разрушить запруду. Саймэй говорил правду -- уж на что полно­водным казалось озеро, но речки-то были горные, и вся вода ушла очень быстро. Не теряя ни единого мига, войско Тайра подступило к твердыне. Защитникам крепости удалось час-другой держать оборону, но врагов было много, а своих --- мало; ясно, что их не­минуемо ждало поражение. Один лишь Саймэй сохранял вер­ность Тайра, другие же воины-самураи, хоть и пришлось им оста­вить крепость, все еще не желали покориться Тайра и бежали в край Кага. Там они укрепились в Сираяме-Кавати. Но Тайра вско­ре нагрянули и туда следом за беглецами и сожгли дотла все их заслоны. Казалось, никто и ничто не устоит перед натиском Тай­ра! Из ближнего селения отправили в столицу гонца с известием о победе, а там князь Мунэмори и все остальные члены семейства Тайра возликовали и снова воспрянули духом!
   В восьмой день пятой луны Тайра собрали все свое воинство в долине Синохара, что в краю Кага. Сто тысяч воинов раздели­ли на две дружины -- одна составляла главные силы, другой предстояло пойти в обход, чтобы ударить на врага с тыла. Вое­начальниками главного войска были князья Корэмори и его двоюродный брат Митимори. Старшим самураем назначили Моритоси, прежнего правителя Эттю. Семьдесят тысяч всадни­ков направились к вершине Тонами, разделявшей земли Кага и Эттю.
   Вспомогательную дружину -- тридцать тысяч всадников -- возглавляли Таданори, правитель Сацумы, и Томомори, правитель Микавы, а старшим самураем был у них Сабуродзаэмон, уроже­нец земли Мусаси. Все они подступили к горе Сиояма, на грани­це между землями Эттю и Ното.
   О ту пору Кисо пребывал в управе земли Этиго. Услышав о приближении Тайра, он поскакал им навстречу, ведя с собой пять­десят тысяч всадников. Свое войско он разделил на семь дружин, ибо верил, что число семь сулит ему удачу в бою.
   Первую дружину -- десять тысяч всадников под началом дяди своего Юкииэ -- он отправил к вершине Сихо.
   Вторую -- семь тысяч всадников во главе с самураями Ниси-ной, Ямадой и Таканаси -- послал к Черному холму Курояма.
   Третьей дружине -- семи тысячам всадников во главе с брать­ями Канэмицу и Канэюки -- велел встать у южных склонов Чер­ного холма.
   Еще десять тысяч воинов скрытно встали у подножья Черно­го холма к югу от вершины Тонами, в Ивовой и Рябиновой рощах.
   Шесть тысяч всадников под началом Канэхиры Имаи, молоч­ного брата Кисо, переправились через Васи-но-сэ. Орлиные Пе-Рекаты, и укрылись в лесу Хиномия.
   Сам же Кисо с десятитысячным войском10, преодолев речные перекаты Оябэ, подошел с севера к отрогам горы Тонами и рас­кинул боевой стан в Ханю.
  
   МОЛЕНИЕ КИСО
  
   И держал тут речь Кисо:
   -- Тайра идут на нас великою ратью! Они перевалят через вер­шину Тонами, чтобы навязать нам бой на равнине, заставить нас помериться с ними силой на широком просторе. В такой битве побеждает тот, у кого больше войска... Если Тайра, воспользовав­шись своим перевесом в силе, окружат нас, мы пропали! А пото­му прежде всего вышлем вперед знаменосцев, и пусть они высо­ко поднимут белые стяги! "О ужас! -- подумают Тайра, увидав наши стяги. -- Передовые дружины Минамото уже выступили навстречу! Наверное, у них несметное войско! Нам несдобровать, если мы опрометчиво выйдем на широкий простор равнины -- ведь противник хорошо знает местность, а мы здесь чужие, все равно что слепые. Враги окружат нас... Лучше останемся в горах. Здесь со всех сторон окружают нас крутые, неприступные скалы, зайти в тыл противник никак не сможет. Спешимся здесь и дадим хотя бы недолго отдохнуть коням!" Приняв такое решение, Тай­ра сойдут с коней и остановятся в горах. Тогда я, Ёсинака, потре­вожу их, будто с намерением начать битву постараюсь весь день отвлекать их мелкими стычками. Когда же ночь окутает землю, я оттесню все бесчисленное воинство Тайра к ущелью Курихара и сброшу в пропасть! -- И, сказав так, он выслал вперед тридцать знаменосцев, державших белые стяги, и приказал им встать на Черном холме Куродзака, на самой вершине.
   Как и предвидел Ёсинака, Тайра заметили эти стяги. -- О ужас! -- испугались воины Тайра. -- Дружины Минамото уже двинулись нам навстречу! Наверное, у них несметное войско! Нам несдобровать, если мы опрометчиво выйдем на широкий простор равнины -- ведь противник хорошо знает местность, а мы здесь чужие, все равно что слепые. Враги окружат нас... Лучше останемся в горах. Здесь со всех сторон нас защищают крутые, голые скалы, зайти в тыл противник никак не сможет! И трава здесь хороша на корм коням, и водоемы удобны... Давайте спешимся и дадим хотя бы недолго отдохнуть коням! -- И, на том порешив, сошли они с коней и остановились в горах, у вершины Тонами, в месте, именуемом Обезьянье Ристалище, Сарунобаба.
   Тем временем в Ханю, в лагере Минамото, глянул окрест Ёси­нака из Кисо и увидел -- на вершине Летней горы, Нацуямы, сквозь зелень листвы мелькает ограда алого цвета, за ней видне­ется храм с позолоченными стропилами, а перед храмом -- свя­щенные ворота Птичий Насест, Тории.
   -- Что это за храм? -- спросил Кисо у местного жителя. -- Ка­кого бога здесь почитают?
   -- Это храм бога Хатимана, -- отвечал тот. -- Вся здешняя ок­руга -- владения великого Хатимана!
   Возликовал Кисо, услышав такой ответ, призвал письмоводи­теля своего, преподобного Какумэя, и сказал ему
   -- Счастливый случай привел меня увидеть храм Хатимана, родственный главному святилищу Хатимана в Яхате, и я уже при­нял решение здесь и сразиться с Тайра! Чует сердце, что мы одоле­ем их в нынешней битве! Для вящего успеха и в назидание буду­щим поколениям хорошо бы записать мою мольбу о ниспослании победы и поднести ее богу!
   -- Истинно праведное желание! -- отвечал Какумэй, сошел с коня и приготовился записывать моление Ёсинаки. В тот день об­лачился он в боевой кафтан темно-синего цвета, поверх него -- в панцирь, скрепленный черным кожаным шнуром, опоясался мечом в черных лаковых ножнах, за спиной повесил колчан с двадцатью четырьмя стрелами, украшенными соколиными пе­рьями. Лакированный лук он держал под мышкой, а шлем пове­сил через плечо на шнурах. Достав из колчана небольшой по­ходный сосуд для туши, опустился он перед Кисо на землю и, коленопреклоненный, записал его молитву, -- прекрасно то было! Казалось, Какумэй равно преуспел в обоих искусствах -- и в науке, и в ратном деле!
   Сей монах Какумэй был в прошлом ученым-конфуцианцем, и звали его Мотихиро. Он имел звание курандо и служил в Школе поощрения наук11, но впоследствии постригся в монахи, стал име­новаться Сайдзёбо Сингё и часто наведывался в монастыри Юж­ной столицы, Нары. В позапрошлом году, когда принц Мотихито Укрывался в обители Миидэра и тамошние монахи обратились за помощью к Святой горе и к монастырям Нары, монахи Нары по-Ручили составить ответное послание этому самому Какумэю. "Ки-емори -- плевела дома Тайра, отброс сословия самураев!" -- говорилось в послании. Неудивительно, что Правитель-инок пришел в великую ярость! "Как смеет этот негодный монашек называть меня, Дзёкая, плевелом дома Тайра, отбросом сословия самураев! Схватить дерзкого чернеца и покарать смертью!" -- повелел он. Узнав об этом, Сингё бежал на север; там он стал письмоводителем у Кисо и принял новое имя -- Какумэй.
  
   МОЛИТВА КИСО
  
   "Слава тебе, о великий Хатиман, бодхисатва! Ты властитель Японии, прародитель многих поколений пресветлых наших вла­дык! Дабы охранялся престол государей, дабы процветала земная поросль -- народ наш, явил ты себя в трех божественных ипоста­сях, в тройном образе бодхисатв!
   С недавних пор объявился здесь некий Тайра, Правитель-инок, завладел землями по всей стране нашей, причинил страда­ния всему народу, восстал против учения Будды, ополчился про­тив императорской власти. Я, Ёсинака, рожденный в семье воинов, где почитают боевой лук и боевых коней, унаследовал, недостойный, от моих предков сие занятие, ибо сказано: "Сын оружейника-лучника, подражая отцу12, сгибает мягкие прутья ивы и сплетает корзинку, а сын лудильщика, видя, как отец размягча­ет металл для починки сосудов, латает меховую одежду..." Но, видя самоуправство Правителя-инока, я не в силах смириться, пренеб­регаю опасностью и не могу поступить иначе! Судьбу свою ныне вручаю Небу, жертвую жизнью ради блага отчизны и поднимаю войско, дабы сразиться за правое дело и истребить вместилище зла и порока!
   Настал час, когда два войска -- Минамото и Тайра -- встали друг против друга, готовясь к битве. И что же? В то самое время, когда я, терзаясь сомнениями, опасался, что недостаточно крепок боевой дух моих воинов и нет в них должного мужества, я внезап­но узрел совсем близко, у самого поля грядущей битвы, священ­ный храм твой, о великий бог Хатиман! Это ли не явственный знак, что боги услыхали мои молитвы! Теперь уже не осталось сомнения, что злодеи непременно погибнут! Слезы радости тума­нят мне очи, хвалой тебе переполнено сердце!
   Благородный Ёсииэ, мой предок, прежний правитель Муну, с особым рвением почитал храм Хатимана в Ивасимидзу и при­нял имя Таро Хатиман -- Старший Сын Хатимана. С той поры весь наш род Минамото превыше других богов почитает вели-
   кого Хатимана. Я, Ёсинака, один из отпрысков этого рода, на протяжении долгих лет тоже ревностно чтил Хатимана. Ныне, дерзнув подняться на великое дело, сознаю, что уподобился я младенцу, который хочет ракушкой вычерпать море, или кузне­чику-богомолу, что, потрясая слабеньким хоботком, бросил вы­зов могучей рати... Но не ради собственной выгоды и не ради славы моего рода отважился я начать эту битву, а единственно ради блага страны и благополучия государя! Вижу теперь, что чистосердечие моих помыслов тронуло богов, обитающих в небе, и душа моя исполнилась радости и уверенности в победе! Боги и будды всех миров! Простираясь ниц, к вам обращаюсь с мольбою -- явите величие ваше и чудесную силу, ниспошлите Ёсинаке победу! Да рассеются, да расточатся враги на все четы­ре стороны света!
   В одиннадцатый день пятой луны 1-го года Дзюэй
   с благоговением говорил Ёсинака".
  
   Такую молитву записал Какумэй. Затем Ёсинака и все тринад­цать ближайших его соратников достали из колчанов по гудящей стреле с раздвоенным наконечником и вместе со свитком, на коем начертаны были слова молитвы, поднесли эти стрелы в дар храму великого бодхисатвы. И тут -- о радость! -- как видно, ве­ликий Хатиман склонил светлый взор свой к мольбе Ёсинаки, ибо внезапно три голубя спустились из-за облаков с неба и закружи­лись над белыми стягами Минамото.
   В древние времена, когда государыня Дзингу пошла войной на корейское царство Силлу13, войска у нее было мало, врагов же -- несметные полчища. Казалось, японских воинов неминуемо ждет погибель. Но императрица взмолилась к Небу, и вдруг откуда ни возьмись слетели три голубя, отразились в ее щите, и вражеское войско было разбито. И еще был случай в давние годы, когда бла­городный Райги, предок Ёсинаки14 и один из основателей дома Минамото, шел походом против мятежников Садатоо и Мунэтоо. Войска у него было мало, силы же бунтовщиков неисчислимы. Тогда Райги поджег степную траву и, обратившись лицом к вра­жьему стану, молвил: "Не рукотворный, а божественный сей огонь!" Мгновенно поднялся сильный ветер, погнал пламя в сто­рону лиходеев, и все их укрепления сгорели, а вскоре и сами сму­тьяны были все до одного перебиты, и Садатоо и Мунэтоо оба погибли.
   Ёсинака из Кисо помнил эти примеры прошлых времен. Он сошел с коня, снял шлем, ополоснул рот и руки и поклонился трем голубям. И на сердце у него стало спокойно, и душа преис­полнилась уверенности в победе.
  
   УЩЕЛЬЕ КУРИКАРА
  
   Итак, встали лицом к лицу оба войска -- Тайра и Минамото, придвинулись друг к другу так близко, что всего три те, не боль­ше, их разделяло. Минамото остановились, и Тайра тоже замерли неподвижно. Но вот из стана Минамото выслали за линию щитов пятнадцать отборных воинов, и те выпустили в сторону Тайра пятнадцать гудящих стрел. Тайра, не догадываясь, что это всего лишь уловка, тоже выставили в ответ пятнадцать всадников и, в свою очередь, послали в стан Минамото пятнадцать гудящих стрел. Тогда Минамото отправили вперед тридцать всадников, и Тайра в ответ выслали тридцать. Минамото выслали пятьдесят, и Тайра выслали столько же. Послали сотню, и в ответ вышла сот­ня. Так горячились и рвались в бой воины, оспаривая друг у друга победу, но Минамото сдерживали свой пыл и не вступали в реша­ющее сражение, стремясь к единственной цели -- оттянуть вре­мя, дождаться наступления ночи и оттеснить дружины Тайра к пропасти Курикара. Тайра же, ничуть не догадываясь об этой уловке, неизменно отвечали на вызов. А солнце меж тем клони­лось к закату, и, увы, великой бедой обернулся вечер для Тайра!
   Ночной сумрак уже сгустился, когда дружины Минамото -- свыше десяти тысяч всадников, -- обойдя врага с юга и с севера, подступили к окрестностям храма бога Фудо у перевала Курика­ра и, разом ударив в колчаны, дружно издали боевой клич. Огля­нулись Тайра и увидали, что позади тучей взметнулись ввысь бе­лые стяги! Напрасно думали они, что крутые скалы надежно защитят их тылы, и теперь пришли в замешательство: "Что это?! Да как же сие возможно?!" А в это время головные отряды Кисо откликнулись на боевой клич однополчан ответным кличем. И все остальные дружины Минамото -- и та, числом более десяти тысяч, что ожидала условного знака, укрывшись в Ивовой и Ряби­новой рощах, и дружина Канэхиры Имаи, числом более шести тысяч, ожидавшая в роще у Хиномия, -- все разом подхватили прозвучавший вдалеке клич. Со всех сторон дружно грянули го­лоса сорока тысяч всадников, -- казалось, от их грозного крика разом рухнут горы, погребая под обломками реки! Как считал Ёсинака, Тайра оказались в ловушке -- ночная тьма постепенно становилась все непрогляднее, а со всех сторон, и сзади, и спере­ди, наступали на них враги.
   -- Остановитесь! Назад! Нельзя бежать, это позорно! -- крича­ли иные из воинов Тайра, и было таких немало, но большинство уже дрогнуло, и никто не сумел бы повернуть вспять бегущих -- торопясь обогнать друг друга, ринулись они вниз, прямо в про­пасть, в ущелье Курикара. В темноте не было видно, что стало с теми, кто первым бросился в пропасть; остальные же решили, что, верно, там, на дне, есть дорога... Вслед за отцом бросается в пропасть сын, младший брат поспешает за старшим, вассалы -- за господином... Все смешалось, люди и кони -- все катилось вниз вперемешку! Уж на что глубоко ущелье Курикара, а и оно оказа­лось тесным, когда семьдесят тысяч всадников Тайра рухнули вниз, прямо в пропасть. Кровью заструились горные речки, горы трупов заполнили все ущелье. Сказывают, что и поныне в том ущелье, на скалах, видны следы стрел, царапины от мечей. Тада-цуна из Кадзусы, Кагэтака из Хиды, Хидэкуни из Кавати -- саму­раи, на которых Тайра уповали как на главную свою силу, -- все погибли, погребенные в этой пропасти. А прославленного сила­ча Канэясу Сэноо, жителя земли Биттю, взял живым в плен Нарид-зуми из Каги. Схватили и Саймэя, тайно сносившегося с Тайра из крепости Хиути. "Зарубить негодяя на месте!" -- приказал Ёсина­ка, и Саймэя тотчас же зарубили.
   Военачальники Тайра, князья Корэмори и Митимори, чудом сохранив жизнь, отступили в край Кагу. Из семидесяти тысяч их всадников уцелело едва ли тысяч двадцать, не больше.
   На следующий, двенадцатый день пятой луны Хидэхира, пра­витель земли Муцу, прислал в дар Ёсинаке двух скакунов -- серо­го в яблоках и гнедого. Кисо сразу же велел поставить коней под золоченые седла и пожертвовал их в храм Хатимана на Белой горе, Хакусан.
   -- Теперь за здешний край я спокоен, -- сказал господин Кисо, -- но меня тревожит судьба дяди моего Юкииэ, что сража­ется в Сихо! Поскачем к нему на помощь! -- И, отобрав из соро­ка тысяч воинов двадцать тысяч самых сильных всадников на самых могучих конях, он поскакал с ними в Сихо.
   К заливу Хими подоспели они как раз во время прилива. Не зная, глубоко ли там или мелко, воины Кисо сперва погнали в воду четырнадцать оседланных коней. Вода дошла им только до седел, и все кони благополучно переправились на другой берег.
   -- Вперед, здесь мелко! -- воскликнули всадники, и все двад­цать тысяч, разом бросившись в воду, благополучно достигли другого берега.
   Как и опасался господин Кисо, Юкииэ, потерпев поражение, отступал, и сейчас его дружина как раз остановилась, чтобы дать отдых коням.
   -- Вперед! -- крикнул Кисо, и свежие силы пришли на смену воинам Юкииэ; двадцать тысяч всадников Кисо с воплями и с криком врезались в ряды тридцатитысячного воинства Тайра, яростно тесня недругов. Некоторое время Тайра удавалось отра­жать натиск, но все же они не устояли -- в конце концов их вы­били и отсюда. В этой битве пал Томонори, правитель Микавы, младший брат Правителя-инока. Погибли многие самураи. А вой­ско Кисо, перевалив через вершину Сихо, остановилось близ Оданаки, у кургана Синно, что в краю Ното.
  
   БИТВА ПРИ СИНОХАРЕ
  
   Тут одарил Кисо все храмы землями и угодьями. Храму на Белой горе, Хакусан, пожаловал угодья Ёкоэ и Миямару, храму Сугоо -- имение Нооми, святилищу бога Хатимана, что в Таде, -- имение Тёя, храму Кэи -- имение Ханбару, а храму Источник Мира, Хэй-сэндзи, поднес в дар земли Ситиго -- Фудзисима.
   Меж тем многие самураи, год назад, в битве при Исибаси, об­ратившие стрелы против властителя Камакуры Ёритомо, бежали в столицу, где присоединились к воинству Тайра. Среди них глав­ными были Кагэхиса Матано, Санэмори Сайтоо, Сукэудзи Итоо, Сигэтика Укису и Сигэнао Масимоо. В ожидании новых походов они каждый день по очереди собирались друг у друга и утешались за чаркой сакэ, набираясь сил для предстоящих сражений. И вот когда впервые собрались они в доме у Санэмори, обратился он к друзьям с такими речами:
   -- Приглядитесь внимательнее, как идут дела в этом мире... Ясно, что сила на стороне Минамото, а дом Тайра, судя по всему, клонится к упадку... Не перейти ли и нам, друзья, на сторону гос­подина Ёсинаки из Кисо?
   -- Верно! -- согласились с ним остальные.
   Назавтра товарищи снова встретились, на сей раз в доме у Сигэтики.
   -- Ну что, друзья, подумали вы о том, о чем я давеча толковал вам? _ снова обратился к ним Санэмори.
   Тут выступил вперед Кагэхиса.
   -- Все мы -- известные воины, недаром имена наши славятся повсюду в восточных землях. Не подобает нам в поисках выгоды перебегать то на одну, то на другую сторону в нынешней битве! Не знаю, как остальные, а я, Кагэхиса, останусь до конца верен Тайра, и будь что будет!
   Рассмеялся одобрительно Санэмори.
   -- Поистине я лишь испытывал вас своими речами! -- сказал он. -- Что же до меня, Санэмори, то я твердо решил сложить го­лову в предстоящем сражении и уже оповестил всех, что больше не придется мне увидеть столицу. Я и князю Мунэмори уже до­ложил об этом своем решении! -- Тут и все остальные с ним со­гласились.
   Увы, как горестно, что по исполнение своего уговора все они как одни в скором времени и вправду пали в бою, в северных землях!
   Меж тем дружины Тайра, дав передышку людям и коням, вста­ли боевым лагерем в краю Кага, в месте, именуемом Синохара. В двадцать первый день пятой луны того же года, в час Дракона, вой­ско Кисо подошло к Синохаре, и грянул боевой клич Минамото.
   В войске Тайра служили братья Хатакэяма, Сигэёси и Арисигэ, призванные в столицу еще в минувшие годы Дзисё для несения очередной службы. С той поры они безвыездно пребывали в сто­лице, но теперь их тоже послали сюда, на север, дабы они, быва­лые, опытные воины, руководили сражением. Братья первыми выступили навстречу Кисо с дружиной из трехсот всадников. Ми­намото выставили против них триста всадников во главе с Кацэ-хирой Имаи. Сперва и те и другие высылали помериться силой в поединках по пять человек, по десять, но вскоре оба войска со­шлись, смешались, и началась сеча! А дело было в полдень, в двад­цать первый день пятой луны, солнце палило нещадно, в недвиж­ном воздухе не колыхалось ни травинки; воины бились яростно, пот струился ручьями, как будто бойцов окатили водой. В дружи­не Канэхиры Имаи погибло множество воинов. У братьев Хатакэ­яма тоже полегло большинство вассалов, в живых осталась малая горстка; не в силах держаться долее, они отступили.
   Вслед за тем из стана Тайра выехало пятьсот всадников во гла­ве с Нагацуной. Навстречу им поскакали триста всадников Кисо под водительством Канэмицу и Канэюки. Некоторое время Нага-цуне удавалось сдерживать натиск, но дружина его состояла из наемников, взятых из разных земель, ни одни не стал сражаться, как должно, и вскоре все они бросились наутек, торопясь обо­гнать друг друга.
   Нагацуна был храбрым воином, но когда все его воинство раз­бежалось, волей-неволей пришлось ему отступить. Один-одине­шенек скакал он прочь с поля битвы как вдруг его заметил Юки-сигэ, родом из края Эттю. "Вот славный противник!" -- подумал Юкисигэ и, нахлестывая коня, горяча его стременами, догнал Нагацуну, поравнялся и крепко-накрепко с ним схватился. Но Нагацуна стиснул Юкисигэ могучей хваткой и прижал к пере­дней луке своего седла.
   -- Кто таков? Назовись! -- сказал он, и тот назвался:
   -- Я житель земли Эттю, восемнадцати лет от роду, зовут меня Сётаро Юкисигэ из селения Нюдзэн!
   -- О горе! Моему сыну, павшему в прошлом году в сражении, тоже было бы сейчас восемнадцать! Долг велит мне снять тебе голову, но, так и быть, я пощажу тебя! -- сказал Нагацуна, отпус­тил Юкисигэ и сам тоже сошел с коня, чтобы немного передо­хнуть, пока не подоспеют свои.
   "Он пощадил меня, но все-таки он -- завидный противник! -- думал между тем Юкисигэ. -- Надо убить его во что бы то ни ста­ло!" А Нагацуна тем временем дружески с ним беседовал. Юкиси­гэ отличался необычайным проворством; он внезапно вытащил меч и дважды ударил Нагацуну, поразив его мечом в голову. Тут как раз подоспели трое вассалов Юкисигэ и помогли господину. Отважен был Нагацуна, да, видно, счастье на сей раз ему измени­ло -- тяжко раненный, окруженный врагами, он в конце концов пал мертвый.
   И снова ринулись в бой воины Тайра -- триста всадников во главе с Арикуни помчались вперед с воплями, с криком. На­встречу им поскакали воины Минамото -- Нисина, Таканаси, Оямада с дружиной в пять сотен всадников. Некоторое время противники бились, не уступая друг другу, но вскоре у Арикуни многих дружинников перебили. Сам Арикуни, глубоко вклинив­шись в гущу вражеских воинов, истратил все свои стрелы; вдо­бавок конь под ним был ранен стрелою. Тогда, спешившись, Арикуни выхватил меч и зарубил насмерть многих, но сам, пронзенный множеством стрел, так и принял смерть стоя. Уви­дев, какая участь постигла военачальника, остальные его воины тотчас обратились в бегство.
  
   САНЭМОРИ
  
   Санэмори Сайтоо, житель земли Мусаси, хоть и видел, что все свои уже покинули поле битвы, один повернул коня и продолжал биться, отражая натиск врага. В тот день он с умыслом облачился в красный парчовый кафтан, поверх него надел панцирь, вверху светлый, книзу -- темно-зеленый, крепко затянул шнуры двурого­го шлема, опоясался мечом с позолоченной рукоятью, вложил в колчан стрелы с черно-белым оперением, взял лук, обвитый паль­мовым волокном и сверху покрытый лаком. Конь под ним был серый в яблоках, седло украшено позолотой.
   Мицумори Тэдзука, один из вассалов Кисо, заметил Санэмори. "Вот достойный противник! -- подумал он. -- Доблестный витязь! Все его войско бежало, а он остался и продолжает сражаться -- прекрасный, славный поступок!"
   -- Кто таков? Назовись! -- обратился он к Санэмори.
   -- А ты, желающий знать мое имя, сам-то кто таков?
   -- Я -- Мицумори Тэдзука, житель края Синано! -- назвался Тэдзука.
   -- Значит, мы достойны сразиться друг с другом! Не думай, будто я тебя презираю, но есть причины, по которым я не могу назвать тебе свое имя! Подходи же, сразимся, Тэдзука! -- И, сказав так, Санэмори уже поравнял было коня с конем Тэдзуки, но в этот миг, изо всех сил нахлестывая коня, подоспел один из ратников Тэдзуки. Стремясь защитить своего господина, он вклинился меж-ДУ всадниками и схватился с Санэмори Сайтоо.
   -- О, вот как?! Ты желаешь сразиться с первым богатырем Япо­нии?! -- воскликнул Санэмори, сгреб ратника в охапку, стащил с коня, прижал к передней луке седла, одним взмахом отсек голову и швырнул ее прочь. Увидев гибель вассала, Тэдзука заехал слева и, приподняв защитную пластину панциря Санэмори, дважды поразил его мечом, когда же тот пошатнулся, схватился с ним, и оба рухнули наземь. Санэмори был храбр душой, но утомился в Долгом сражении и к тому же был стар годами; Тэдзуке удалось подмять его под себя. Тут подоспел еще один из вассалов Тэдзуки, и Тэдзука передал ему отрезанную голову Санэмори. Представ перед господином своим, Ёсинакой из Кисо, он сказал:
   -- Мне, Мицумори, довелось победить в поединке странного, непонятного человека! С виду как будто бы рядовой самурай, но кафтан на нем из красной парчи... Опять же -- походит на знат­ного военачальника, но дружины, которая следовала бы за ним, нет... "Назовись!" -- требовал я, но он так и не назвал мне своего имени!
   -- Да ведь это же Санэмори! -- воскликнул Кисо. -- Я не раз видел его в детстве, бывая в Кадзусе. Уже в те годы голова у него была наполовину седая. А сейчас он, несомненно, должен был стать и вовсе седым! Странно, что у убитого и волосы, и борода черные... Канэмицу дружил с Санэмори, он знает его в лицо. Эй, позвать сюда Канэмицу!
   Как только Канэмицу бросил взгляд на отрезанную голову, он
   ВОСКЛИКНуЛ:
   -- Несчастный! Ведь это же Санэмори Сайтоо!
   -- Но если это и вправду он, ему, верно, сейчас за семьдесят и он должен быть совсем седовласым... Отчего же борода и волосы у этой головы черные?
   -- Я хотел объяснить вам это, -- проливая слезы, отвечал Ка­нэмицу, -- но мне стало так жаль его, что невольно заплакал... Каждый самурай, посвятивший себя бранному делу, должен зара­нее подумать, какие слова оставить на память о себе людям на случай, если смерть внезапно его настигнет... Санэмори часто со мной встречался и всегда говорил в беседах: "Если мне придется воевать на старости лет, я выкрашу волосы и бороду в черный цвет, чтобы выглядеть моложавым. Неразумно соперничать с мо­лодыми и стараться превзойти их в проворстве и силе; но обид­но, если станут презирать тебя за старость и пренебрегать тобою в сражении..."
   "Вот оно что!" -- подумал Ёсинака, услышав эти слова, и при­казал вымыть отрубленную голову в воде; и все увидели, что она стала совсем седой.
   А красный парчовый кафтан Санэмори надел вот по какой причине: придя к князю Мунэмори для последнего прощания, он сказал:
   -- В минувшем году, когда мы пошли походом в восточные земли, мы бежали с Камышовой равнины в краю Суруга, испугав­шись шума крыльев водяной птицы, так и не выпустив ни единой стрелы по вражьему стану... Пусть не я один тогда обратился в бегство, все равно -- это мой позор на старости лет, единствен­ный в жизни поступок, которого я стыжусь. Вот почему на сей раз, выступая в поход на север, я решил лечь костьми на поле сра­жения. В последние годы я, повинуясь приказу, долго жил в краю Мусаси, в Нагаи. Однако родом я из земли Этидзэн, а ведь есть поговорка: "Вернись на родину в парчовом наряде!" Позвольте же мне надеть кафтан из парчи!
   -- Хорошо сказано! -- ответил князь Мунэмори и разрешил ему носить парчовый кафтан.
   В древности Чжу Майчэнь блистал парчовым нарядом15 на горе Гуйцзишань, а в наши дни Санэмори Сайтоо прославился тем же в селениях севера! Но как горестно, что славой покрыто только его имя, звук пустой и бесплотный, сам же он обратился во прах в далеких северных землях!
   Свыше ста тысяч воинов покинули столицу в семнадцатый день минувшей четвертой луны, и мнилось -- никто и ничто не сможет противиться такой мощи: ныне же, в конце пятой луны, возвратилось в столицу едва двадцать с небольшим тысяч. Неда­ром сказано: "Если ловить рыбу, осушив поток, улов будет бога­тым, но на следующий год рыба исчезнет. Если охотиться, выжи­гая леса, добыча будет обильной, но на следующий год дичи не станет..."
   -- Памятуя о будущем, Тайра надлежало оставить про запас хотя бы часть войска... -- говорили, качая головой, люди.
  
   9 ГЭМБО17
  
   В прошлом году, когда скончался Правитель-инок, Кагэиэ и Тадакиё, правители земель Хида и Кадзуса, печалясь о нем, пост­риглись в монахи. Ныне, узнав, что в северных землях погибли их сыновья, они впали в такую скорбь, что в конце концов оба скон­чались с горя. Но и этим дело не кончилось: отцы потеряли сыно­вей, жены -- мужей, и так было повсюду, и в ближних и в дальних землях. В столице же чуть ли не в каждом доме за наглухо запер­тыми воротами читали заупокойные молитвы, громко плакали и рыдали от горя.
   В первый день шестой луны курандо Саданага пригласил чи­новника Ведомства культа Тикатоси ко входу в личные покои го­сударя, дворца Прохлады и Чистоты, и сообщил: как только стих­нет военная смута, император совершит богомолье в храм Исэ.
   В храме Исэ почитают великую богиню Солнца Аматэрасу, там обитает богиня, спустившись с неба на землю. В древние време­на святилище богини находилось в селении Касануи, в краю Яма-то; но в царствование императора Суйнина, в третью луну 25-го года, храм перенесли на землю Исэ, в уезд Ватараи, к верховьям речки Исудзу. Здесь воздвигли новый храм на могучих опорах, и люди начали поклоняться богине Солнца.
   Свыше трех тысяч семисот пятидесяти храмов, больших и ма­лых, насчитывается в нашей стране Японии, в шестидесяти с лиш­ним ее краях, и почитают в этих храмах богов Земли и Неба, демо­нов и властителей вод -- драконов: но самое главное святилище -- храм великой богини в Исэ, нет ему равного! И все же случилось так, что, несмотря на всю его святость, царствующие владыки на протяжении нескольких поколений ни разу там не бывали.
   Первым посетил этот храм император Сёму. В царствование этого государя жил на свете некий Хироцугу 8, сын советника Умакаи, внук Левого министра Фубито. В десятую луну 15-го года Тэмпё сей Хироцугу, собрав в уезде Мацура, в краю Хидзэн, несколько тысяч ослушников-лиходеев, учинил смуту и угрожал спокойствию государства. Адзумаудо из рода Оно во главе госу­дарева войска разбил и истребил крамольника Хироцугу. Тогда-то и состоялось первое августейшее богомолье в храм Исэ. Ска­зывали, что нынешний государь решил последовать этому благому примеру. ,
   У бунтовщика Хироцугу имелся конь, способный в один день проскакать путь от Мацуры до столицы, и вернуться обратно. Рас­сказывают, что, когда вся шайка смутьянов рассеялась и погибла под натиском государева войска, Хироцугу вместе с конем бро­сился в море и утопился. Но мертвый дух его не обрел успокое­ния и натворил множество страшных дел. К примеру, в краю Ти-кудзэн, в уезде Микаса жил монах по имени Гэмбо. В 16-м году Тэмпё, в восемнадцатый день шестой луны служил он молебен в храме богини Каннон. Не успел он, поднявшись на возвышение, зазвонить в молитвенный колокольчик, как небо вдруг потемне­ло, загрохотали раскаты грома. Гром и молния ударили в Гэмбо, голова его оторвалась и скрылась в тучах. Люди говорили, что то была месть Хироцугу, ибо Гэмбо проклял его в молитвах.
   Сей монах Гэмбо ездил в Танское государство в свите мини­стра Маби из рода Киби19 и привез оттуда вероучение Хоссо. Жители Танского царства смеялись над его именем Гэмбо, гово­ря- "Ваше имя созвучно словам "вернувшись, погибнуть..."20 Как бы не приключилась с вами какая-нибудь беда после вашего воз­вращения на родину!"
   В те же годы Тэмпё, ровно через три года и опять же в восем­надцатый день шестой луны, во двор монастыря Кофукудзи с неба свалился череп с надписью "Гэмбо" и послышался оглуши­тельный хохот, будто разом смеялась тысяча человек, не меньше! А все оттого, что в монастыре Кофукудзи исповедуют вероучение Хоссо... Собратья и послушники Гэмбо подобрали череп, похоро­нили и насыпали над могилой курган. Назвали тот курган Моги­лой головы. Он и по сей день высится там. Все это натворил злоб­ный дух Хироцугу. Тогда, дабы умиротворить его, воздвигли в уезде Мацура храм и назвали Зеркальной кумирней Мацуры.
   В царствование императора Саги, когда прежний государь Хэй-дзэй, по злому наущению своей супруги, учинил в мире новую сму­ту, император Сага отправил свою третью дочь, принцессу Ютико в храм Камо, дабы, став крицей, она молилась о ниспослании мира. С тех пор и повелось отдавать в жрицы одну из принцесс царству­ющего дома. А при прежнем государе Судзяку отслужили внеоче­редной молебен в храме Яхата о прекращении военной смуты, учиненной мятежниками Масакадо и Сумитомо. С того времени и вошло в обычай просить богов о ниспослании мира.
   Так и нынче, по благому примеру минувших лет, совершались богослужения в различных храмах.
  
   10 ИМПЕРАТОР ПОКИДАЕТ СТОЛИЦУ
  
   В четырнадцатый день седьмой луны того же года, Садаёси, правитель земли Хиго, усмирив мятеж на острове Кюсю возвра­тился в столицу и привел с собой больше трех тысяч всадников-самураев из кланов Кикути, Мацуры и Харады. Южные земли уда­лось кое-как замирить, но на севере и востоке по-прежнему смуте не видно было конца.
   В ту же луну, в ночь на двадцать второе число, зашумела, при­шла в волнение вся округа Рокухара. Седлали коней, затягивали подпруги, отовсюду тащили всевозможную поклажу и утварь... переполох был такой, словно в Рокухару вот-вот нагрянут враги! С рассветом по столице разнесся слух, объяснивший причину ночной тревоги.
   Среди родичей Минамото, осевших на земле Мино, был некий Сигэсада. В минувшую смуту Хогэн он не погнушался взять в плен и выдать властям родича своего Тамэтомо, когда тот, проиграв сражение, спасался бегством. За это власти наградили Сигэсаду новым высоким званием. Все Минамото считали Сигэсаду преда­телем, он же всячески льстил и угождал Тайра. И вот сей Сигэсада ночью прискакал в Рокухару с сообщением:
   -- Ёсинака из Кисо и с ним пятьдесят тысяч всадников уже подступили с северной стороны к столице. Они кишмя кишат в Сакамото, у восточных склонов Святой горы! А вассал его Тиката-да и письмоводитель Какумэй, торопясь обогнать друг друга, под­нялись на Святую гору, Тяньтайшань21, с дружиной в шесть тысяч воинов. Монахи сговорились с Ёсинакой, все вместе они вот-вот вторгнутся в столицу!
   Великая тревога охватила всех Тайра при этой вести. Дабы отразить врага, решили они разослать во все стороны воинские дружины. Свыше трех тысяч всадников во главе с князьями Томо-мори и Сигэхирой послали защищать подступы к столице со сто­роны Ямасины. Князь Митимори, правитель Этидзэн, и его брат Норицунэ, правитель Ното, с отрядом в две тысячи всадников обороняли мост Удзи. Юкимори, Левый конюший, и Таданори, правитель Сацумы, с дружиной в тысячу всадников встали засло­ном на дороге Ёдо.
   Тут снова пронесся слух, что курандо Юкииэ, дядя Ёсинаки из Кисо, готовится вступить в столицу через мост Удзи. А еще гово­рили, будто Киёсада, сын Ёсиясу из Митиноку, войдет в город че­рез перевал Оэяма. Целые тучи воинов Минамото беспорядочной толпой хлынут в столицу... Тогда Тайра решили, что ничего друго­го не остается, как снова собрать воедино все свои силы и поло­житься на судьбу, а там будь что будет! -- и отозвали обратно в го­род всех своих воинов из Ямасины, Удзи и Ёдо.
  
   В имперской столице,
   на торге тщеславных забот22, Ни часа покоя
   с утра, как петух пропоет...
  
   Такова столица даже в мирные годы, что же говорить о време­нах смуты? Поневоле хотелось бы скрыться куда-нибудь в даль­нюю даль, в глубину гор Ёсино, но ни в Пяти Ближних землях, ни во всех семи областях Японии больше не осталось у Тайра тихо­го уголка, где обрели бы они прибежище. Недаром сказано в свя­щенной Лотосовой сутре: "Нигде не обрящете вы покоя, все три мира обратятся для вас в пещь огненную!" Поистине ни на волос не грешат против правды эти золотые слова!
   В двадцать четвертый день той же луны, когда пала ночная тьма, князь Мунэмори, прежний Средний министр, предстал пе­ред государыней Кэнрэймонъин, пребывавшей в ту пору в одном из дворцов в Рокухаре.
   -- Мы надеялись, -- сказал он, -- как-нибудь уладить распрю, положить конец беспорядкам, что нынче творятся в мире, но, увы, сдается мне, что теперь уже поздно! Некоторые из наших людей твердят, что нужно до конца оставаться в столице, а там будь что будет! Но горько, невыносимо подвергнуть вас опасно­стям и тяготам военной смуты! Вот почему намерены мы поки­нуть столицу вместе с царствующим владыкой и государем-ино­ком Го-Сиракавой и направить августейший поезд в западные края!
   -- Пусть все вершится по вашему усмотрению! -- отвечала императрица, не в силах сдержать слезы, обильно оросившие ру­кава ее одеяния. Князь Мунэмори тоже, казалось, готов был горь­ко заплакать.
   Меж тем в эту самую ночь государь-инок Го-Сиракава прослы­шав, наверное, что Тайра вознамерились принудить его вместе с ними тайно бежать из столицы, украдкой выскользнул из дворца и в сопровождении одного лишь Правого конюшего Сукэтоки, сына дайнагона Сукэкаты, устремился к горе Курама. Ни одна Душа не знала о его бегстве.
   В ту пору служил у Тайра некий самурай по имени Суэясу, че­ловек смышленый, проворный, отчего и государь-инок нередко призывал его для разных услуг. Этой ночью Суэясу как раз стоял на часах во дворце государя-инока, Обители Веры, как вдруг за­метил необычную тревогу в главных покоях, уловил приглушен­ный плач дам-прислужниц... Самурай насторожился -- мол, что случилось? "Государь внезапно исчез! Боги, куда он мог скрыть­ся!" -- донеслись встревоженные голоса до его слуха. "Ну и чудеса!" -- удивился Суэясу, тотчас же поскакал в Рокухару и передал князю Мунэмори это известие. "Быть не может!" -- отвечал князь, однако сразу помчался во дворец, даже не дослушав до конца Су­эясу. Глядь -- и в самом деле, государя как не бывало! Дамы из его свиты -- госпожа Нии и все другие -- в полной растерянности, ни от кого никакого толка! "Как могло такое случиться?!" -- присту­пал с расспросами Мунэмори, но не нашлось человека, который знал бы, куда скрылся государь-инок. Все пребывали в полном не­доумении.
   Меж тем слух о том, что государь Го-Сиракава уже покинул столицу, распространился по городу, породив великое смятение в сердцах. А уж растерянность и замешательство Тайра и вовсе не описать словами! Казалось, если бы в каждый дом уже ворвались враги, и то не поднялось бы такого переполоха! Ведь Тайра уже давно задумали в роковой час захватить и государя-инока, и цар­ствующего владыку и вместе с ними бежать на запад. Теперь же, когда оказалось, что государь-инок их покинул, они уподобились человеку, который, в надежде укрыться от дождя под сенью могу­чих веток, вдруг ощущает, что уже вымок до нитки и от дождя ему нет спасения...
   -- В таком случае поедет только его величество император! -- решили Тайра. В час Зайца подали паланкин. Императору испол­нилось нынче всего шесть лет. По-детски наивный, он беспечно уселся в паланкин. Августейшая мать, государыня Кэнрэймонъин, ехала вместе с сыном. Дайнагон Токитада распорядился взять с собой три императорские регалии, ключи, водяные часы, лютню "Черный слон", цитру "Колокольчик оленя" и другие сокровища; но в суматохе и спешке многое позабыли, в том числе меч, посто­янно хранившийся в покоях императора, во дворце Прохлады и Чистоты.
   В этот час только трое -- дайнагон Токитада, его сын Токид-занэ, правитель земли Сануки, и Главный казначей Нобумото -- облачились, как положено по уставу, в придворные одеяния и церемониальные придворные шапки. А чины дворцовой охра­ны, державшие паланкин, были все в боевых доспехах, с луком и стрелами за плечами. Августейший поезд проследовал по Седь­мой дороге на запад, потом свернул к югу, на дорогу Красной Птицы, Сусяку.
   Занималась заря, наступил двадцать пятый день седьмой луны. Потускнел Млечный Путь, сверкавший на небе; над вершиной Восточной горы Хигасиямы протянулись ленты облаков, побледнел предрассветный месяц, суетливо перекликались петухи. Во сне и то не могло присниться такое бегство! И мнилось: суета и спешка, когда в позапрошлом году переносили столицу, предве­щали то, что ныне творилось!
   Его светлость канцлер Мотомити тоже присоединился к авгу­стейшему поезду, но на Седьмой дороге, в Омие, вдруг заметил, как мимо его кареты, неведомо откуда взявшись, быстро пробе­жал некий отрок с разделенными на пробор, связанными в пуч­ки волосами; на левом рукаве одежды отрока внезапно возникли два иероглифа "Весеннее солнце".
   "Эти иероглифы произносятся "Касуга", -- с облегчением по­думал канцлер. -- Значит, великий бог Касуга, покровитель наше­го рода, защитник вероучения Хоссо, по-прежнему охраняет по­томков великого Каматари!" Тут внезапно послышался голос, -- казалось, то был голос этого отрока:
  
   Не знаешь, что делать, когда увяданье грозит побегам глициний?
   Одна лишь осталась надежда --
   на милость весеннего солнца...
  
   Канцлер подозвал ближе сопровождавшего его слугу Таканао.
   -- Как приглядишься ко всему, что ныне творится в мире, -- сказал он, -- то видишь -- хоть это императорский поезд, но го­сударя Го-Сиракавы все-таки с нами нет... Кто знает, что нас ждет впереди? Как полагаешь?
   Услышав эти слова, Таканао переглянулся с погонщиком, и тот сразу, смекнув что к чему, повернул карету и погнал вола вскачь. Карета понеслась, как на крыльях, по дороге Омия в северном направлении и вскоре подкатила к храму Полного Постижения, Тисокуин, близ Северной горы Китаяма.
  
   11 КОРЭМОРИ ПОКИДАЕТ СТОЛИЦУ
  
  
   Увидав бегство канцлера, один из вассалов Тайра, Морицугу из Эттю, хотел было помчаться вдогонку, дабы заставить его вер­нуться, но ему не позволили это сделать, и Морицугу пришлось нехотя подчиниться.
   Князь Корэмори в душе давно уже готовился к тому, что рано или поздно роду Тайра придется покинуть столицу, но когда этот час наступил, его охватило великое горе. Супругой князя была дочь дайнагона Наритики из усадьбы Накамикадо. Как осыпан­ный росой цветок персика, прекрасен был ее лик, белила и румя­на еще ярче оттеняли блеск глаз, а длинные черные волосы напо­минали волнуемые ветром гибкие ветви ивы -- казалось, в целом свете не сыщешь другой такой красавицы! У князя были дети -- юный господин Рокудай, десяти лет, и восьмилетняя дочь. Все трое плакали и молили князя не оставлять их.
   -- Я не раз говорил тебе, -- сказал князь, обращаясь к супру­ге, -- что мне придется бежать на запад вместе со всем нашим родом Тайра. Я хотел бы никогда не разлучаться с тобой, куда бы ни забросила нас судьба, но враги подстерегают нас в пути, на­вряд ли мы проедем спокойно... Помни, даже если ты услышишь, что я погиб, не смей и думать уйти в монахини, принять пост­риг! Снова выходи замуж, устрой свою жизнь и воспитай наших деток! Не может быть, чтобы не нашлось на свете доброго чело­века, он тебя пожалеет! -- так утешал он супругу, но она, не от­ветив ни слова, закрыла покрывалом лицо и молча упала наземь. Когда же князь Корэмори уже хотел было удалиться, она уцепи­лась за рукав его одеяния и сказала:
   -- В столице нет у меня ни матери, ни отца! За кого мне выхо­дить замуж, если вы нас покинете? Вы сказали: "Выходи замуж!" Горько и обидно слышать эти слова! Вы любили меня, ибо союз наш предопределен еще в прошлых рождениях; кто же, кроме вас, меня пожалеет? Разве мы не клялись друг другу вместе уйти из жизни, как исчезают капли росы на одной и той же равнине, вме­сте сойти на дно морское, в одну и ту же пучину? Неужели все эти клятвы и ласки на ночном ложе любви были ложны? Но будь я хотя бы одна, -- что ж, может быть, я смогла бы смириться... Я ос­талась бы здесь, в столице, считая, что быть покинутой мужем -- такова уж, видно, моя скорбная участь... Но как быть с детьми, кому доверить о них заботу -- вот что вы мне скажите! Вы броса­ете нас -- о, как это обидно и больно! -- так говорила она, упре­кая мужа и сокрушаясь.
   -- Твоя правда, -- отвечал ей князь Корэмори, -- мне было пят­надцать, тебе тринадцать, когда мы впервые полюбили друг дру­га. С тех пор мы готовы были вместе пойти в огонь и в воду и по­клялись не разлучаться до самой смерти! Но сейчас, в тяжкий час испытания, когда я ухожу на войну, немыслимо взять тебя и детей
   с собою, подвергать вас лишениям, обречь на скитания, где по­всюду подстерегает опасность, даже самая мысль об этом для меня нестерпима! Ведь на сей раз я даже крова для вас заранее не приготовил. Как только мы укрепимся где-нибудь в глуши, вдали от столицы, я тотчас же пришлю за вами! -- И, сказав так, он ре­шительно встал и вышел.
   У ворот облачился он в панцирь, приказал подвести коня и уже готовился сесть в седло, когда дети -- мальчик и девочка -- выбежали из дома и приникли к отцу, ухватившись за края его панциря.
   -- Куда же ты едешь, батюшка? И мы с тобой! И мы тоже! -- горевали и плакали дети. И князь Корэмори, ощутив с новой си­лой, сколь всесильны узы любви, коими человек привязан к зем­ной юдоли, совсем пал духом.
   В это время в ворота въехали на конях пятеро его младших братьев -- старший военачальник Сукэмори, офицер Левой стра­жи второго ранга Киёфуса, офицер Левой стражи третьего ранга Аримори, Тадафуса, вельможа Танго, и Моромори, правитель Бит-тю. Осадив во дворе коней, они наперебой принялись укорять Корэмори:
   -- Императорский поезд отъехал уже далеко! Что ж ты мед­лишь?
   Вскочил тогда на коня Корэмори и совсем уже собрался уехать, как вдруг повернул коня вспять, подъехал к краю помоста и рыв­ком приподнял кончиком лука плетеную бамбуковую завесу.
   -- Взгляните сюда, витязи, -- воскликнул он. -- Так велико горе этих малюток, что против воли я задержался! -- И, не дого­ворив, он заплакал; братья, ожидавшие во дворе, тоже все про­слезились.
   У князя Корэмори были вассалы, братья Сайтоо, Го и Року. Стар­шему Го исполнилось девятнадцать, младшему Року -- семнадцать. Ухватившись с обеих сторон за повод княжеского коня, они умо­ляли: "Возьмите нас с собой, мы пойдем за вами повсюду!"
   -- Когда ваш отец Санэмори уходил на войну на север, -- от­вечал им князь Корэмори, -- вы тоже просили его взять вас с со­бой, но он сказал: "Я знаю, что делаю!" -- и велел вам остаться, сам же в конце концов пал в сражении в северных землях... Опытный, мудрый воин, он заранее предвидел участь, ожидающую дом Тай­ра! Ныне я оставляю здесь сына моего Рокудая; нет никого, кроме вас, на кого бы я мог положиться, кто позаботился бы о нем! По­этому оставайтесь вопреки всем доводам сердца, -- тогда и я буду
   спокоен! -- И братья Сайтоо, не в силах возразить князю, сдержав слезы, остались.
   -- Никогда, никогда не могла я подумать, что вы столь жесто­ки! -- воскликнула супруга князя и, упав ниц, зарыдала, в отчая­нии катаясь по полу. Мальчик и девочка, все служанки выбежали из дома и, не стыдясь людей, кричали и плакали в голос. Навсегда остались звучать у князя в ушах эти рыдания; они слышались ему в плеске волн на Западном море, в свисте ветра над безбрежным морским простором!
   Покидая столицу, Тайра разом предали огню, сожгли дотла весь посад Рокухары, Усадьбу у Пруда, усадьбу Комацу, дворец на Восьмой дороге и другие строения -- больше двадцати усадьб и дворцов вельмож и придворных, дома всех вассалов, а в квартале Сиракава -- больше сорока -- пятидесяти тысяч жилищ простых людей. Все, сгорев, обратилось в пепел!
  
   12 ИМПЕРАТОРСКИЙ ВЫЕЗД
   Многие из сгоревших покоев удостоились в прошлом авгус­тейшего посещения, сам император бывал здесь.
  
   Камни остались в золе
   там, где Феникса высилась зала24.
   Выбоины от колес --
   там, где прежде карета стояла.
   Сколько прекрасных принцесс,
   царедворцев когда-то съезжалось
   В этот чертог, где звучит
   бури стон, пробуждающий жалость!
   Веет печалью в садах
   при покинутом женском покое.
   Будто слезами, кропит
   их вечернее небо росою.
   Стены в убранстве зеркал
   и на ширмах узоры нефрита
   Стали добычей огня.
   Драгоценная утварь разбита.
   Даже сторожек лесных
   не осталось в угодьях, где птица,
   Рыба, непуганый зверь
   на приволье любили резвиться.
   Множество пышных палат,
   где первейшие жили вельможи
   Вплоть до министров, князей,
   что к монарху пресветлому вхожи,
   -- Все, услаждавшее взор,
   что века богатело и крепло,
   Пламени обречено,
   стало грудами угля и пепла.
   Жерди, солома, камыш --
   все бессчетные смердов жилища,
   Верных вассалов дворы
   были отданы пламени в пищу,
   И трепетали сердца
   перед страшным всевластием рока,
   Что низлагает владык
   и державы карает жестоко.
   Так и в былые года
   погибали великие страны:
   Росные травы взросли
   на руинах твердыни У-вана25.
   Циньской империи мощь,
   безнаказанным злом одержима,
   Пала, и стольный Сяньян
   запылал в черном облаке дыма26.
   Строили Тайра в горах
   на крутых перевалах заставы,
   Чтобы с заставой Ханьгу,
   с Сяошань им соперничать славой27.
   Грозной оградой засек
   ощетинились горные склоны.
   Северных варваров рать28
   прорвалась, разметала заслоны.
   Словно Цзиншуй и Вэйшуй29,
   были реки в горах, но преграды
   Не убоялись в пути
   супостатов восточных отряды.
   Ведал ли кто, что придет
   час для Тайра бежать из столицы,
   Повесть о доме Тайра
   Чтобы в безвестных краях
   по лачугам убогим селиться?
   Им ли, привыкшим блюсти
   при дворе церемоний порядок,
   В западных весях сносить
   дикость нравов и грубость повадок!
   Равные славой имен
   богу водной стихии, Дракону,
   Что, восседая меж туч,
   неподвластен земному закону,
   Стали подобны они
   мелкой вяленой рыбе на низке30.
   Кто из великих досель
   опускался с вершины столь низко?
   По мановению вмиг
   чередуются радость и горе,
   Недолговечный расцвет
   увяданьем сменяется вскоре.
   Тяжко порой провожать
   даже день, вытесняемый ночью,
   Что же о смертных сказать,
   бренность мира узревших воочью!
   В годы правленья Хогэн
   были Тайра -- как вишня весною,
   В годы Дзюэй перейдя,
   стали палой осенней листвою...
  
   Самураи восточных земель, Сигэёси Хатакэяма, Арисигэ Оямада и Томоцуна Уцуномия, с седьмой луны минувшего 4-го года Дзисё находились в плену в столице. Теперь, когда Тайра ре­шили бежать на запад, все эти пленники подлежали казни. Но князь Томомори сказал, обращаясь к старшему брату:
   -- Вы не измените судьбу и не вернете ушедшего счастья, если велите обезглавить даже сотню или тысячу человек! Как, навер­ное, стосковались их жены, дети, все домочадцы! Не лучше ли, вопреки обычаю, отпустить их? Если случится чудо и счастье вер­нется к нам, они не забудут этих благодеяний!
   -- Истинно так! -- ответил князь Мунэмори и отпустил их. Касаясь челом земли и проливая благодарные слезы, все трое
   упорно твердили:
   -- С минувших лет Дзисё и вплоть до настоящего времени только ваше милосердие сохранило нашу бесполезную жизнь!
   Позвольте же следовать за вами повсюду, куда направится импе­раторский поезд!
   Но князь Мунэмори сказал им:
   -- Все ваши помыслы устремлены на восток. Душой вы летите на родину, зачем же вести за собою пустую оболочку, лишенное души тело? Ступайте домой, возвращайтесь без промедления! -- И, утерев слезы, самураи возвратились на восток, в Канто. Ведь, как-никак, целых двадцать лет князь Мунэмори являлся их госпо­дином, что ж удивительного, что слезы разлуки не иссякали!
  
   13 ТАДАНОРИ ПОКИДАЕТ СТОЛИЦУ
  
   Таданори, правитель Сацумы, повернул коня вспять -- никто не видел, когда и как, -- и возвратился в столицу. Семеро всадни­ков -- Таданори, пятеро его самураев-вассалов и отрок-паж -- подъехали к усадьбе вельможи Сюндзэя31 на Пятой дороге, но во­рота оказались закрыты, и никто не вышел навстречу.
   -- Это князь Таданори! -- крикнули его провожатые, и в усадь­бе поднялся переполох: "Беглецы возвратились!"
   Тогда сошел с коня Таданори, правитель Сацумы, и сам гром­ким голосом возгласил:
   -- Не бойтесь, мы не причиним вам вреда! Я вернулся, потому что надобно молвить слово господину Сюндзэю. Не открывайте, но пусть господин подойдет к воротам!
   -- Это похоже на правду, -- услышав речь Таданори, промол­вил Сюндзэй. -- Таданори можно не опасаться... Впустите его в усадьбу! -- И, приказав отворить ворота, он вышел к гостю. В пе­чальный час довелось им вновь увидеть друг друга!
   И сказал тут правитель Сацумы:
   -- Мне выпало счастье долгие годы внимать вашим наставле­ниям в искусстве поэзии. Всеми помыслами, искренне и глубоко, предавался я науке стихосложения. Но в эти последние два-три года, с тех пор как смуты и распри поселились в столице, не умол­кает шум битвы в краях и землях, и все эти войны тесно связаны с судьбой нашего дома Тайра. Вот единственная причина, по ко­торой я не мог посещать вас так же часто, как раньше, а вовсе не потому, что оставил поэзию в небрежении! Ныне император уже покинул столицу, и счастье изменило нашему дому. Но я давно уже слышал, будто вскоре по августейшему повелению предстоит создание нового сборника стихов танка, и с тех пор мечтал лишь о том, чтобы вы оказали мне милость, включили бы в этот сбор­ник хоть одно из сложенных мною стихотворений. Это было бы для меня величайшей 'честью! Но тут снова разгорелись сраже­ния, и слухи о создании сборника заглохли. Я могу лишь сокру­шаться об этом! Но если когда-нибудь в будущем в мире вновь воцарится спокойствие и порядок, и сборник все-таки будет со­здан... Тогда отберите из этого свитка хотя бы одно-единственное стихотворение, какое сочтете достойным -- об этой милости я пришел просить вас! А я порадуюсь этой вести, даже находясь в заросшей травой могиле, и мертвый дух мой будет из потусто­роннего мира вечно охранять вас! -- С этими словами он достал из-за нагрудной пластины панциря свиток и подал Сюндзэю. Больше сотни стихов было в том свитке, отобранных самим Та-данори. Не надеясь вернуться живым из нынешнего похода, он принес сюда этот свиток.
   -- Вы оставляете мне на память поистине драгоценный пода­рок! -- сказал Сюндзэй, развернув свиток. -- Будьте покойны, к этим стихам я отнесусь с величайшим вниманием! Поистине воз­вышенна и прекрасна ваша любовь к поэзии, приведшая вас сюда в такой час! Красота вашего поступка вызывает у меня невольные слезы, слезы волнения!
   Обрадовался правитель Сацумы, услышав эти слова.
   -- Теперь я готов принять смерть на западе, в морских волнах! Я спокоен, пусть даже тело мое истлеет в полях или кости побе­леют в горах! Мне не о чем больше жалеть в этом бренном мире! Прощайте! -- И, снова вскочив на коня, он туже завязал шнуры шлема и пустил коня вскачь на запад.
   Долго стоял неподвижно Сюндзэй и глядел ему вслед, и вне­запно в ушах его громко зазвучал голос, похожий на голос Таданори.
  
   Путь мой далек32,
   и лететь безрадостным думам К тем облакам,
   что висят над кряжем угрюмым. Знаю, назад
   оттуда пути не будет -- В сердце тоску
   сегодня разлука будит...
  
   Тоска сдавила сердце Сюндзэя, и, с трудом сдержав слезы, он возвратился в дом.
   Со временем, когда в мире вновь воцарилось спокойствие и Сюндзэй отбирал стихи для поэтического сборника "Тысяча тан­ка" 33, он с новой грустью вспомнил о Таданори, вспомнил его слова, сказанные в час их последней встречи, достал тот свиток, и, хотя было в том свитке множество прекрасных стихов, отобрал всего лишь одно-единственное стихотворение под заглавием "Цветы родного края", и поместил в сборник, подписав: "Автор неизвестен", ибо опасался неудовольствия государя:
   В запустенье пришла
   столица старинная Сигам,
   "город ряби морской" --
   только горная вишня весною
   вновь предстала в прежнем убранстве...
  
   Сюндзэй не мог поступить иначе, ибо Таданори считался те­перь преступником, врагом трона. Но все же сколь это горестно и прискорбно!
  
   14 ЦУНЭМАСА ПОКИДАЕТ СТОЛИЦУ
  
   Цунэмаса, дворецкий императрицы, сын Цунэмори, главы Ве­домства построек, в детстве был отдан в служки к настоятелю хра­ма Добра и Мира, Ниннадзи. Несмотря на тревогу и спешку, он вспомнил о любимом наставнике и, взяв с собой несколько саму­раев, поскакал к храму. У ворот он сошел с коня.
   -- Счастье изменило нашему дому, нынче мы уже расстались со столицей! -- возгласил он. -- Если я еще жалею о чем-то в нашем бренном мире, то лишь о разлуке с настоятелем сего храма! Вось­ми лет впервые пришел я сюда и вплоть до тринадцати, когда стал совершеннолетним, ни на мгновение не разлучался с настоятелем, разве лишь в дни болезни... Но сегодня я уезжаю, отправляюсь на запад скитаться по бескрайним морским просторам, и горестно мне, что не ведаю, когда снова доведется сюда вернуться! Мне хо­телось бы еще раз повидаться с преподобным владыкой, но, увы, я в неподобающем облачении, ибо надел уже боевые доспехи, держу в руках лук и стрелы и потому охвачен смущением!..
   Настоятелю стало жаль Цунэмасу.
   -- Ничего, пусть войдет, как есть, переодеваться не надо! -- сказал он.
   В тот день Цунэмаса облачился в боевой кафтан из лиловой парчи и в светло-зеленый панцирь, книзу темно-зеленого цвета, опоясался мечом в украшенных позолотой ножнах, взял стрелы с черно-белым оперением, под мышкой держал лук, туго обвитый пальмовым волокном, крытый лаком. Шлем он снял и повесил че­рез плечо на шнурах. В таком наряде преклонил он колени перед покоями настоятеля. Настоятель тотчас же вышел. "Сюда! Сюда!" -- позвал он, высоко приподняв завесу. Тогда Цунэмаса, взойдя на помост, кликнул одного из спутников своих, Аримори, и тот подал ему лютню в красном парчовом футляре. Цунэмаса принял лютню, опустил ее перед настоятелем на пол и промолвил:
   -- Я принес вам лютню "Сэйдзан" -- "Зеленую горку", которую вы пожаловали мне в минувшие годы. Нет слов, чтобы выразить, как мне жаль расставаться с нею, но было бы грешно сокрыть столь прекрасное произведение искусства в пыли и прахе далеко­го захолустья! Если случится чудо, если к нам снова вернется сча­стье и я возвращусь в столицу, я надеюсь опять получить от вас эту лютню! -- так, проливая слезы, говорил Цунэмаса. Преиспол­ненный жалости, настоятель ответил ему стихами:
   Наступает, увы,
   час безвременной нашей разлуки, но пребудет вовек незабвенный образ со мною в этой лютне "Зеленая горка"...
   Цунэмаса попросил у настоятеля тушь и кисть и начертал:
  
   Родниковой водой
   много раз переполнится желоб,
   не дождавшись меня,
   но желанье мое неизменно --
   снова жить в обители милой!
  
   Наконец Цунэмаса распрощался и пошел прочь. Обитатели храма -- монахи, послушники, мальчики-служки, все, вплоть до монахов-воинов, цеплялись за его рукава, горюя о разлуке, и не было ни единого человека, который не пролил бы слез. Но боль­ше всех скорбел некий Гёкэй, сын дайнагона Мицуёри, в про­шлом -- учитель Цунэмасы. Предстоящая разлука печалила его столь сильно, что он проводил Цунэмасу до речки Кацуры. Увы, сколько ни сокрушайся, всему приходит конец... У реки Цунэма­са распростился с учителем, и оба в слезах расстались.
  
   О горная вишня! Печально цветенье твое --
   чуть раньше, чуть позже суждено с цветами расстаться всем деревьям,
   старым и юным... --
  
   сказал ему на прощание старый монах. А Цунэмаса ответил:
  
  
   Давно уж ночами походной одежды рукав стелю
   в изголовье и гадаю, в какие дали заведет дорога скитальца..
  
   Потом Цунэмаса высоко вскинул алый стяг, который по его указанию вез свернутым один из его вассалов. Заметив стяг, дру­гие вассалы устремились к своему господину и вскоре стало их больше сотни. Подгоняя коней бичами через короткое время дог­нали они императорский поезд.
  
   15 ЛЮТНЯ "ЗЕЛЕНАЯ ГОРКА"
  
   Однажды, когда Цунэмасе было семнадцать лет, его послали в храм бога Хатимана, что в Усе, с подношениями от император­ского двора. Тогда и вручили ему лютню "Зеленая горка". По прибытии в Усу он исполнил перед храмом одну из сокровен­ных мелодий. И хотя сопровождавшие его царедворцы впервые услыхали эту мелодию, они все как один пролили слезы волне­ния, растроганные до глубины души. Даже простолюдинам-слу­гам, не понимавшим музыки, и то почудилось, будто в душу к ним снизошла благодать. Так прекрасно было искусство Цунэ­масы!
   В древние времена, в царствование императора Ниммё, вес­ной 3-го года Касё, вельможа Тэйбин, придворный церемоний­мейстер, отбыл в великое Танское государство. Там повстречал он Лэнь Цефу, учителя музыки при дворе танского государя, и перенял от него три сокровенные мелодии. Когда же Тэйбин со­брался в обратный путь, он получил в дар три лютни. Называ­лись они: "Черный слон", "Львенок" и "Зеленая горка". Но бог-дракон, наверное, позавидовал Тэйбину, потому что по дороге в Японию разбушевались волны и ветер, на море поднялась буря. Пришлось Тэйбину бросить на дно морское лютню "Львенок", дабы умилостивить царя-дракона; но две другие лютни он бла­гополучно привез в Японию, где они украсили императорскую сокровищницу.
   В годы Ова, в царствование блаженного императора Мурака-ми, как-то раз, в пятнадцатую ночь, когда полная луна ярко сияла в небе и ветерок веял прохладой, император играл на лютне "Черный слон" во дворце Прохлады и Чистоты. Внезапно какая-то тень предстала пред государем и послышался дивный голос, напевающий песню.
   -- Кто ты и откуда явился? -- спросил император, перестав перебирать струны.
   -- Я -- Лэнь Цефу, учитель музыки из Танского царства, неког­да обучивший Тэйбина трем сокровенным мелодиям, -- отвечал голос. -- Но одну из трех мелодий я утаил и за этот грех ввергнут теперь в обиталище демонов. Ныне я явился сюда, ибо звук этих струн невыразимо прекрасен! Позвольте же мне передать вам эту третью мелодию, дабы я обрел наконец просветление в потусто­роннем мире. -- С этими словами призрак взял лютню "Зеленая горка", стоявшую подле императора, и, настроив струны, обучил его последней из трех сокровенных мелодий. Это и есть мелодия "Земля и Небо".
   С тех самых пор ни государь, ни вассалы, трепеща от благого­вейного страха, не решались коснуться струн этой лютни. Ее от­дали в храм Добра и Мира, Ниннадзи, и, так как ребенком Цунэ-маса служил у настоятеля храма и пользовался его особой любовью, он и получил эту лютню в пользование. Она была изго­товлена из дерева драгоценной породы, а возле деки была нари­сована предрассветная луна, сияющая сквозь верхушки зеленого леса, одевшего гребень Летней горы, Нацуямы. Оттого и назвали лютню "Зеленая горка" -- дивное, редкостное творение искусст­ва, ничуть не уступающее лютне "Черный слон"!
  
   16 ТАЙРА ПОКИДАЮТ СТОЛИЦУ
  
   Дайнагон Ёримори, владетель Усадьбы у Пруда, предал огню свою усадьбу и покинул столицу вместе с другими Тайра, но в Тобе, у Южных ворот, замешкался и, промолвив: "Я кое-что поза­был!" -- сорвал с доспехов алый герб Тайра, бросил его на землю и поскакал обратно в столицу; за ним устремились и все его саму­раи-вассалы, числом более трехсот всадников.
   Морицуги, самурай Тайра, подскакал к князю Мунэмори.
   -- Глядите, глядите! -- сказал он. -- Князь Ёримори решил остаться, значит, с ним останется множество самураев! Какая низость! Позвольте пустить хотя бы одну стрелу вдогонку пре­дателям!
   -- Нет, -- отвечал ему князь Мунэмори. -- Не стоит стрелять в изменников, покидающих нас в час испытания, позабыв о много­летних наших благодеяниях! -- И Морицуги пришлось против воли подчиниться его приказу.
   -- А где же сыновья покойного князя Сигэмори? Здесь ли они? -- спросил Мунэмори.
   -- До сих пор ни один из них не явился! -- гласил ответ. Тогда, проливая слезы, промолвил князь Томомори:
   -- Еще и дня не прошло, как покинули мы столицу, а в сердца людские, увы, уже закралась измена! Что же ждет нас там, куда мы стремимся? Оттого и говорил я, что нужно оставаться в столице, здесь и встретить свою судьбу, а там будь что будет! -- И он с пре­великим гневом и горечью бросил взгляд на старшего брата.
   А князь Ёримори решил остаться, потому что властитель Кама-куры Ёритомо питал к нему добрые чувства и постоянно ласково заверял его в письмах: "Поистине я глубоко вас почитаю! Для меня вы живое воплощение вашей покойной матушки, госпожи монахини Икэ-дзэнни, хозяйки Усадьбы у Пруда. Сам великий бодхисатва Хатиман да будет свидетелем моего к вам чистосердечнейшего расположения! Такие клятвенные послания он то и Дело присылал Ёримори, и всякий раз, отправляя в столицу сво­их вассалов для истребления семейства Тайра, заботливо наказы­вал: "Смотрите, ни одной стрелы не выпускайте против самураев князя Ёримори, хозяина Усадьбы у Пруда!" Молва твердила, что князь Ёримори оттого и возвратился в столицу, что решил -- коль скоро пришел конец благополучию дома Тайра, остается уповать лишь на милость властителя Камакуры Ёритомо...
   В столице он направил стопы в монастырь Добра и Мира, Ниннадзи, где в храме Вечный Оплот, Токива, обитала в ту пору принцесса Хатидзё. Кормилица принцессы, госпожа Сайсё, была супругой князя Ёримори.
   -- Молю вас, заступитесь за меня, если мне будет грозить опас­ность! -- обратился он с мольбою к принцессе, но ответ принцес­сы не развеял его тревоги.
   -- Увы, все, что ныне творится в мире, неподвластно моей воле! - отвечала она.
   И впрямь, пусть сам князь Ёритомо питал к нему добрые чув­ства, но кто поручился бы, что остальные многочисленные вои­ны Минамото тоже отнесутся к нему благосклонно? Между тем с родичами он уже разлучился... Тревожно, смутно было на душе у князя Ёримори, как у человека, который и с морем уже расстался, и к берегу еще не причалил!
   Тем временем шестеро братьев Комацу во главе с Корэмори и с ними тысяча всадников догнали императорский поезд на отме­ли Муцуда, где разветвляется речка ёдо. Князь Мунэмори радост­но их приветствовал.
   -- Отчего вы так запоздали? -- спросил он, и Корэмори ответил:
   -- Уж очень горевали мои малютки, вот я и замешкался, пока старался как-нибудь их утешить!
   -- Почему же ты не взял с собой Рокудая? Не чересчур ли ты суров сердцем? -- спросил князь Мунэмори.
   -- Потому что слишком уж ненадежно все, что ожидает нас впереди! -- ответил князь Корэмори и вновь заплакал, ибо вопро­сы Мунэмори разбередили его душевные раны.
   Сто шестьдесят самураев. Вассалов Тайра -- наместники пра­вителей различных земель, офицеры дворцовой стражи, чины Сыскного ведомства, -- сопровождали своих господ, всего же во­инство Тайра насчитывало немногим более семи тысяч дружин­ников, -- так мало их уцелело, так мало осталось в живых после непрерывных сражений на севере и востоке, за эти последние два-три года!
   У древней заставы Амадзаки ненадолго опустили император­ский паланкин на землю и остановились, чтобы поклониться свя­щенной горе Мужей, Отокояме.
   _ О великий бодхисатва Хатиман, сподобь нас снова возвра­титься в столицу вместе с нашим владыкой -- государем! -- взмо­лился дайнагон Токитада. Горестно звучала эта молитва! Каждый невольно оглядывался назад, и тревожно было на сердце, как в подернутом туманом небе, где тонкими, зловещими струйками поднимался вдали дым пожарищ...
   О суетность мира! Как будто хозяевам вслед к заоблачным высям устремились клубами дыма уничтоженные жилища... --
   сложил тюнагон Норимори. А Цунэмори, глава Ведомства пост­роек, СЛОЖИЛ:
  
   Поглядим же назад,
   с родным пепелищем простимся,
   чтобы двинуться в путь
   по волнам, увитым туманом,
   словно дымом пожаров дальних...
  
   Поистине нетрудно понять, что творилось на сердце у тех, кто, оставив родные края в дыму и огне пожарищ, пустился в бескрай­ний путь, терявшийся в заоблачных далях... О, горькая, злая доля!
   Когда Садаёси, правитель земли Хиго, услышал, что воинство Минамото уже приблизилось к устью ёдо и вот-вот вторгнется в столицу, он устремился туда с дружиной -- а было у него более пятисот всадников, -- чтобы отбросить врага. Но слух оказался ложным, и Садаёси возвратился в столицу. На равнине Удоно по­встречался он с императорским поездом.
   Сошел с коня Садаёси и, взяв лук под мышку, опустился на ко­лени перед князем Мунэмори.
   -- Что это значит? -- спросил он. -- Куда вы бежите? Не взду­майте искать убежище на острове Четырех Земель, Сикоку, -- вас сочтут там беглецами, преступниками, обратят против вас ору­жие, и дурная слава пойдет за вами повсюду, а это прискорбно! Надобно остаться в столице и встретить здесь свою судьбу, а там будь что будет! Так надлежит поступить вам, только так, не иначе!
   -- Садаёси, ты, верно, знаешь, -- отвечал ему Мунэмори, -- что Ёсинака с пятидесятитысячным войском уже подступил вплот­ную к столице с севера. У восточных склонов Святой горы, в Сакамото, видимо-невидимо его воинов! Нынче в полночь госу­дарь-инок покинул столицу и скрылся неизвестно куда. Будь мы одни, куда ни шло -- можно было б остаться, но нельзя же под­вергать опасности государыню-мать и госпожу Ниидоно! Вот почему мы решили взять с собой государя и всех вассалов и бе­жать прочь из столицы!
   -- В таком случае отпустите меня! -- промолвил Садаёси в от­вет на эти слова. -- Я возвращусь в столицу, и будь что будет! -- И, передав пятьсот своих воинов под начало сыновей покойного князя Сигэмори, он взял с собой человек тридцать, не более, и с ними возвратился в столицу.
   Когда пронесся слух, что Садаёси вернулся, чтобы покарать тех из родичей Тайра, которые остались в столице, князь Ёримо-ри не на шутку перепугался.
   -- Не иначе как он вернулся по мою душу! -- воскликнул он. А Садаёси раскинул шатер на пепелище усадьбы Тайра на
   Восьмой Западной дороге и провел там всю ночь в ожидании, но никто из вельмож Тайра не последовал его примеру и назад не вернулся, и глубокая скорбь поселилась в сердце Садаёси. Наутро он раскопал могилу князя Сигэмори -- дабы не топтали ее копы­та коней Минамото! -- и, обратившись к мертвому праху, в слезах промолвил:
   -- О горе, горе! Взгляни, что сталось с твоим семейством! С древних пор известна нам истина, что все живое неизбежно по­гибнет и на смену радости придет горе... И все же мир не видел столь прискорбных событий, как те, которым ныне я стал свиде­тель! Ты, господин, мудрым прозрением предвидел это тяжкое время и заранее вымолил у Будды преждевременную кончину; теперь я вижу, как счастлив удел твой! Мне, Садаёси, тоже надле­жало тогда вместе с тобой сойти в могилу, а я сохранил бесполез­ную жизнь свою и вот дожил до этих горестных дней лишь для того, чтобы увидеть все эти беды! О, как тяжко и больно! Да будет мне дано после смерти встретить тебя в мире потустороннем, да пребудем мы навечно вместе в обители рая! -- так, горько плача, изливал он горе, переполнявшее его душу. Прах князя Сигэмори он отослал на святую вершину Коя, землю из могилы бросил в воды реки Камо, а сам обратился в бегство, держа путь на восток, в сторону, противоположную той, куда ушли его господа.
   В минувшие годы самурай Томоцуна Уцуномия, попав в плен к Тайра, был отдан под надзор Садаёси35, и Садаёси относился к нему заботливо и сердечно. И вот теперь, быть может, уповая на эту прежнюю дружбу, Садаёси поехал к нему, и Томоцуна принял его радушно.
  
   17 ТАЙРА ПОКИДАЮТ ФУКУХАРУ
  
   Князь Мунэмори и все другие вельможи Тайра, кроме князя Корэмори Комацу, взяли с собой жен и детей, но остальные их приближенные такой возможности не имели и пустились в бег­ство, побросав своих близких, не ведая, когда доведется вновь свидеться с ними.
   Разлука всегда печальна, даже когда час новой встречи заранее известен, определенно назначен: какое же великое горе охватило людей нынче, когда расставаться им пришлось, быть может, наве­ки и они в последний раз видели своих близких! Немудрено, что и те, кто уходил, и те, кого покидали, проливали горькие слезы. Но нерушимы прочные узы, связующие вассала и господина! Мыслимо ли забыть о благодеяниях господ, которым служили долгие годы?! Оттого и шли вперед стар и млад, то и дело огляды­ваясь назад, и ноги, казалось, не хотели повиноваться их воле...
  
   Многих, кто вел корабли,
   огибая прибрежные скалы,
   Вверясь теченьям морским, --
   на волнах беспощадно качало.
   Многие сушей ушли.
   пробивались чащобой дремучей,
   Плетью коней горяча,
   по завалам взбирались на кручи,
   Плыли по рекам в челнах,
   на шесты и багры налегая.
   Каждый по нраву избрал
   путь на запад из отчего края...
  
   Но вот прибыли Тайра в свою вотчину Фукухара, и князь Му­нэмори, созвав самых доблестных, прославленных самураев, ста­рых и юных, обратился к ним с речью:
   -- Настал конец счастью, сопутствовавшему нашей семье бла­годаря добродетели многих поколений прославленных наших предков! Род наш постигло возмездие за неправедные деяния. Боги отвернулись от нас, государь-инок нас покинул! Составив столицу, блуждаем мы по дорогам бесприютных скитаний -- та-кова теперь наша участь, и впереди нас ждет неизвестность. Но мы знаем: не случайна связь между теми, кто хоть раз вместе ук­рывался от дождя под сенью дерева или вместе утолил жажду, за­черпнув воду из одного потока, -- даже такая мимолетная встре­ча предопределена глубокой связью в предыдущих рождениях! Насколько же прочнее и глубже связующие нас узы! Все вы -- не случайные люди, служившие нам лишь короткое время; вы -- по­томственные вассалы нашего дома, как и многие поколения ва­ших предков! Многие из вас связаны с нами узами родства, осы­паны щедрыми милостями нашего дома на протяжении нескольких поколений. В минувшие годы, когда процветал наш род Тайра, вы тоже благоденствовали и семьи ваши жили в до­вольстве благодаря нашим щедротам! Ныне пришло время воз­дать нам за эти благодеяния! Помните, здесь с нами император, владыка, украшенный всеми Десятью добродетелями, с нами три священных символа его власти! Отвечайте же, готовы ли вы сле­довать за ним на край света, в неведомые поля и горы?
   Выслушав эти речи, и стар и млад ответили в один голос, про­ливая слезы волнения:
   -- Благодарность за добро свойственна даже несмышленым зве­рям и птицам! Так неужели же мы, родившись людьми, способны позабыть эту заповедь? На протяжении долгих двадцати лет мы ле­леяли наших жен и детей и пеклись о наших вассалах единственно благодаря вашим щедрым благодеяниям. Мы, самураи, всадники, по­святившие себя служению луку и стрелам, почитаем двоедушие в особенности постыдным! Мы пойдем за государем повсюду, -- не только здесь, в Японии, об этом и говорить нечего, -- но и дальше, куда угодно, хоть в Силлу, в Пэкче, в Когуре, в Кидань56, на край све­та, за моря-океаны, а там будь что будет! -- так дружно ответили са­мураи, и вельможи Тайра воспрянули духом.
   Ночь провели они в родном гнезде Фукухара. В небе низко ви­сел тонкий, как натянутый лук, ущербный осенний месяц, неруши­мо было безмолвие ночи, все вокруг погрузилось в тишину. Как обычно в пути, изголовье из трав насквозь отсырело от влаги -- кто скажет, то роса ли была или слезы? Все вокруг навевало печаль. Не ведали Тайра, когда суждено им вновь вернуться сюда, и груст­ным взором глядели на многочисленные строения, воздвигнутые покойным Правителем-иноком, -- вот Дворец на Холме, где вес­ной любовались цветением сакуры, вот Дворец у Залива, где осен­ней порой наслаждались лунным сиянием. Дворец "Под сенью сосны", двухъярусный терем с решетчатыми террасами, дворец "Тро­стниковая кровля", беседка над прудом, павильон у конского рис­талища, и другой павильон, для любования свежевыпавшим сне­гом, многочисленные усадьбы знатных родичей Тайра, и дворец самого государя, воздвигнутый по августейшему приказанию усер­дием покойного дайнагона Куницуны...
  
   Яшма, устлавшая двор,
   изразцовый узор черепицы --
   Все по прошествии лет
   стало меркнуть, ветшать и крошиться,
   Сплошь за три года в саду
   бурым мохом покрылись тропинки,
   Жухлый бурьян заслонил
   приоткрытых ворот половинки.
   Дикий кустарник с быльем
   проросли сквозь дырявую крышу.
   Плющ по отвесной стене
   извивался, взбираясь все выше.
   Ярусы башен иных
   покосились, оделись травою.
   Ветер меж сосен шумел,
   заунывно стеная и воя.
   Занавеси порвались,
   и в пустынные опочивальни
   Только луне по ночам
   заглянуть доводилось печально...
  
   С рассветом Тайра предали огню дворец государя и взошли на корабль вместе с августейшим владыкой. И хоть скорбь была не столь велика, как при расставании со столицей, но и здесь разлу­ка томила душу.
  
   Вьется ли вечером дым
   над костром солеваров у моря,
   В горных ли падях олень
   трубным зовом приветствует зори.
   Бьются ли волны о брег,
   серебрятся ли в лунном сиянье
   Складки парчовых одежд,
   орошенных слезами изгнанья,
   Льются ли с темных дерев,
   оглашают окрестные долы,
   Трели вечерних цикад,
   повторяя напев невеселый, --
   Все, услаждавшее слух
   и для взора отрадное прежде,
   Ныне томило сердца,
   пресекало дорогу надежде.
   Будто бы только вчера
   выступали походом в Суругу
   Верных сто тысяч бойцов,
   ратной доблестью равных друг другу,
   Тех, что, сомкнув стремена
   у восточной заставы Киёми,
   Были готовы врага
   поразить в его собственном доме.
   Где же сегодня она,
   та могучая, грозная сила,
   Если семь тысяч всего
   войска Тайра на запад отплыло?
   Тихо клубы облаков
   распростерлись над гладью морскою.
   Вышних небес синева
   предвечерней подернулась мглою.
   Лег пеленою туман,
   скрылся из виду остров Кодзима.
   Месяц меж волн за кормой
   плыл печально и невозмутимо.
   Прочь от родных берегов,
   покидая пределы залива,
   Вверя теченьям судьбу,
   уходили суда торопливо --
   Шли чередой на закат
   и за гранью небес исчезали,
   Словно приютом для них
   были те неоглядные дали...
   Ночи сменялись и дни.
   За горами оставив столицу,
   В край незнакомый, чужой
   углублялись судов вереницы,
   И приходили на ум
   храбрым витязям древние строки:
   "Чаял ли я забрести
   в этот край незнакомый, далекий..."57
   Реяли всюду в пути
   белых чаек шумливые стаи,
   То припадая к волнам,
   то под самые тучи взмывая.
   Веяло грустью от них,
   как от вестников прежнего мира, --
   "Птицы столицы родной"
   называл их поэт Нарихира...
  
   Так, в двадцать пятый день седьмой луны 2-го года Дзюэй, Тай­ра навсегда расстались со столицей.
  
   СВИТОК ВОСЬМОЙ
   ГОСУДАРЬ-ИНОК НА СВЯТОЙ ГОРЕ
  
   В двадцать четвертый день седьмой луны 2-го года Дзюэй, око­ло полуночи, государь-инок тайно покинул свой дворец Обитель Веры, Ходзюдзи, и проследовал в монастырь, на гору Кураму. Со­провождал его один лишь Сукэтоки, Правый конюший, сын дай-нагона Сукэкаты. Но в монастыре посчитали, что оставаться там для государя опасно, ибо гора Курама расположена слишком близко к столице. Тогда, преодолев крутой, опасный путь через вершины Саса и Якуо, государь направил стопы в обитель Дзякуд-зё, в долину Гэдацу, в Ёкаву '. Но тамошние монахи уговорили его переехать в Восточную башню, в обитель Энъю 2, ибо, считали они, государю больше пристало пребывать в Главном храме. Там и монахи, и самураи стали бдительно охранять его особу.
   Так случилось, что, покинув Приют Отшельника, государь-инок укрылся на горе Тяньтайшань; император оставил Феник-совы чертоги и удалился к морю, на запад; канцлер нашел убе­жище в глубине гор ёсино, принцессы и принцы покинули столицу и спрятались в окрестностях -- одни в храме бога Хати-мана, другие -- в храмах Камо, Сага, Удзумаса, близ Восточной горы, Хигасиямы, или у Западной горы, Нисиямы... Тайра уже бежали, а Минамото еще не вступили в город -- в дом без хозя-
   ина обратилась столица! С основания мира не случалось такого, даже помыслить о чем-либо подобном было невозможно! Хоте­лось бы знать, что написано об этом в сочинении принца Сёто-ку "О днях грядущих"?3
   Как только разнесся слух, что государь-инок пребывает на горе Тяньтайшань, все поспешили туда же -- прежний канцлер Мотофу-са, нынешний -- Мотомити, все министры -- Главный, Левый, Пра­вый и Средний, дайнагоны, тюнагоны и советники-сайсё, царед­ворцы третьего, четвертого и пятого рангов, все, кто считался в мире благородным и знатным, кто мечтал о продвижении в чинах и званиях, кто владел имениями и занимал важные должности, -- все были здесь, никто не упустил случая! Вельможи так переполни­ли обитель Энъю, что и на дворе, и в самой обители, у ворот и за воротами яблоку упасть было негде, так много здесь собралось народа! Давка и толчея, казалось, еще больше приумножат славу Святой горы, послужат вящему ее процветанию!
   А в двадцать восьмой день той же луны государь-инок возвра­тился в столицу. Пятидесятитысячное войско Ёсинаки из Кисо сопровождало его почетным эскортом. Ёситака, один из роди­чей Минамото из края Оми, ехал впереди, высоко подняв белый стяг -- фамильный стяг Минамото. Двадцать с лишним лет не видали в столице белого стяга, сегодня впервые за эти годы он развевался на улицах, и дивно то было! Тем временем курандо Юкииэ тоже вступил в столицу через мост Удзи, а Ёсикиё, сын Ёсиясу из Митиноку вошел в город с дружиной, перевалив через вершину горы Оэяма.
   Во дворце государя-инока тюнагон Цунэфуса и глава Сыск­ного ведомства Санэиэ вышли на помост и пригласили Ёсинаку и Юкииэ приблизиться. В тот день Ёсинака из Кисо облачился в красный парчовый кафтан и поверх него -- в панцирь, скреп­ленный узорным китайским кожаным шнуром, опоясался могу­чим мечом, за спиной у него висел колчан, полный стрел, укра­шенных черно-белым оперением, под мышкой он держал лук, туго оплетенный пальмовым волокном, сверху крытый лаком, а шлем он снял и повесил через плечо на шнурах. Юкииэ был в темно-синем парчовом кафтане, алом панцире, с мечом, укра­шенным позолотой, стрелы у него были с черной полосой по белому оперению, а под мышкой он держал лук, крытый лаком. Он тоже обнажил голову, повесил шлем через плечо на шнурах. Оба преклонили колени перед помостом и, не вставая с колен, выслушали высочайшее повеление -- догнать и истребить весь
   дом Тайра во главе с князем Мунэмори, прежним Средним ми­нистром, и всеми остальными сородичами. Склонившись до земли, Кисо и Юкииэ с благоговением выслушали приказ. По­том они сказали, что у них еще нет пристанища в столице, и Кисо получил Западный приют -- усадьбу Главного кравчего На-ритады на Шестой дороге, а курандо Юкииэ пожаловали Камы­шовую палату -- Южный павильон на подворье Обители Веры. Государь-инок, сокрушаясь, что Тайра, родичи императора по материнской линии, захватили священную особу и теперь импе­ратор вынужден скитаться по волнам в море, послал на запад высочайший указ, повелевающий возвратить в столицу импера­тора и три священных символа его власти. Однако Тайра не по­виновались указу и согласием не отвечали.
   У покойного императора Такакуры, кроме нынешнего импе­ратора Антоку, было еще трое сыновей. Второго принца Тайра забрали с собой на запад, намереваясь со временем провозгла­сить наследником трона, а Третий и Четвертый принцы остались в столице. В пятый день восьмой луны государь-инок Го-Сирака-ва приказал привести к нему этих принцев.
   Сперва он подозвал Третьего принца, -- тому было пять лет.
   -- Подойди сюда, ближе, ближе! -- сказал он. Но принц, увидев государя, закапризничал и уперся. "Не надо, уведите!" -- промол­вил государь-инок и отослал его прочь.
   Затем позвали Четвертого принца, и не успел государь сказать ему: "Подойди!" -- как тот, ничуть не робея, сразу уселся к нему на колени и доверчиво, ласково прильнул к деду.
   -- Разве стал бы он так ластиться ко мне, старому чернецу, будь он мне чужой, не родной? -- прослезившись от умиления, сказал государь-инок. -- Вот мой подлинный внук! Он точь-в-точь походит на покойного государя. И как только я до сих пор ни разу не повидал этого ребенка, живую память, оставленную покойным сыном!
   Государю прислуживала монахиня Нии из храма Чистой Зем­ли -- в то время она еще звалась госпожой Танго.
   -- Значит, вы изволите передать престол этому принцу? -- спросила она.
   -- Разумеется! -- отвечал государь.
   Решено было обратиться к гаданию, и вышел ответ: "Если на престол вступит Четвертый принц4, сто поколений его потомков будут править Японией!"
   Мать принца была дочерью Нобутаки, советника Ведомства построек. Она служила при дворе государыни Кэнрэймонъин, ког­да та еще не была в ранге старшей императрицы. Государь Такаку-ра часто призывал эту даму, и она родила одного за другим трех принцев. У советника Нобутаки было несколько дочерей, и он меч­тал, чтобы одну из них государь взял хотя бы в младшие супруги. Существует поверье: если завести в хозяйстве тысячу белых кур, девушка из этого дома обязательно станет супругой государя. Так ли, иначе ли, но Нобутака и в самом деле собрал и держал у себя в усадьбе тысячу белых кур, и, быть может, поэтому его дочь и впрямь стала матерью принцев. В глубине души Нобутака был очень этому рад, но опасался Тайра и побаивался ревности госуда­рыни, а потому не мог лелеять этих принцев так, как ему бы хоте­лось. Но супруга Правителя-инока, госпожа Ниидоно, сказала:
   -- Бояться тут нечего! Я сама воспитаю их и сделаю наследны­ми принцами! -- И бережно пестовала младенцев, приставив множество нянек.
   Один из этих детей, принц Четвертый, рос в доме родного брата госпожи Ниидоно, преподобного Ноэна, настоятеля храма Торжества Веры, Хоссёдзи, но его преподобие бежал на запад вместе с другими Тайра в такой тревоге и спешке, что оставил в столице и супругу свою, и Четвертого принца. Однако вскоре он спешно прислал из западных земель человека, наказав ему заб­рать супругу и принца и как можно скорее доставить их к нему. Несказанно обрадованная, супруга тотчас же втайне собралась в путь, прихватив с собой принца, и была уже на Седьмой дороге, когда старший брат ее, Норимицу, правитель земли Кии, остано­вил ее, говоря: "Уж не помутилась ли ты в рассудке?! Ведь именно сейчас судьба, быть может, улыбнется этому принцу!" -- и не раз­решил ей уехать. А уже на другой день за принцем прислали ка­рету от государя-инока Го-Сиракавы. Само собой разумеется, что избрание Четвертого принца на царство совершилось по воле богов, но все же нельзя не признать, что сей Норимицу сослужил ему поистине великую службу!
   Тем не менее, вступив на престол, Четвертый принц, казалось, вовсе позабыл о Норимицу, и тот проводил дни и годы, так и не Удостоившись ни малейшей монаршей милости. И вот, излив свою грусть в стихах, он сложил два стихотворения танка и на­рочно обронил эти стихи во дворце государя.
  
   Быть может, опять услышу,
   как отзвук былого, призывный твой глас --
   о кукушка, помнишь, ночами
   в роще Оисо ты распевала...
   Второе стихотворение гласило:
   Под сенью вьюнка
   приютилась лесная синица,
   завидуя той,
   что живет, заботы не зная,
   в разукрашенной прочной клетке...5
  
   Император увидел эти стихи.
   -- Бедняга! Значит, он еще жив! Какой грех, что я совсем поза­был о нем! -- сказал он и, наградив Норимицу, пожаловал ему тре­тий придворный ранг.
  
   НАТОРА
  
   В десятый день восьмой луны того же 2-го Дзюэй дворце госу­даря-инока состоялась раздача званий. Кисо стал Левым коню­шим и получил в дар край Этиго, а курандо Юкииэ -- край Бинго. Сверх того, указом государя Го-Сиракавы приказано было впредь именовать Ёсинаку из Кисо полководцем Восходящее Солнце. Но край Этиго пришелся Кисо не по душе, и тогда ему пожаловали взамен край Иё. А Юкииэ не понравилась земля Бинго, и ему от­дали землю Бидзэн. Кроме них, еще десять родичей Минамото удостоились разных придворных званий.
   А в шестнадцатый день той же луны более десяти членов се­мейства Тайра лишили всех должностей и чинов и вычеркнули их имена из списков придворных. Только для троих сделали ис­ключение -- для дайнагона Токитады, его сына Токидзанэ, вель­можи Танго, и для Главного казначея Нобумото, вельможи Сану-ки, ибо с дайнагоном Токитадой государь-инок состоял в переписке, то и дело посылая ему письма с требованием возвра­тить в столицу императора Антоку и священные императорские регалии.
   В семнадцатый день той же луны Тайра прибыли на остров Девяти Земель Кюсю в Дадзайфу, что в краю Тикудзэн, в уезде
   Микаса. Самурай Таканао Кикути сопровождал их от самой сто­лицы, но теперь, притворившись, будто едет вперед, чтобы от­крыть для проезда Тайра заставу Оцуяму, перебрался в край Хюгу, затворился в своей усадьбе и, сколько Тайра ни призывали его обратно, не подумал явиться к ним, так что из всех воинов остро­ва Кюсю при Тайра остался только Танэнао Окура из Ивато. Саму­раи Кюсю и двух прилегающих островов -- Цусимы и Ики -- обе­щали Тайра сразу же прибыть к ним на подмогу, однако на деле никто из них не сдержал данного слова.
   Тайра совершили паломничество в храм Радости и Спокойствия, Анракудзи 6, все вместе слагали там стихи танка, сплетая их в сти­хотворные цепочки рэнга7, и преподнесли стихи к алтарю бога.
   Князь Сигэхира сложил:
  
   По старой столице
   тоска нас снедает, томит --
   не так ли в изгнанье
   тосковал по родному дому
   ты, божественный Небожитель!..
  
   Услышав эти стихи, все невольно пролили слезы.
   В двенадцатый день той же луны, по манифесту государя-ино­ка, во дворце Отдохновения, Канъин, состоялась церемония вос­шествия на престол Четвертого принца. Должность канцлера ос­талась по-прежнему за вельможей Мотомити. Когда закончилось назначение главного и всех остальных курандо, присутствующие удалились. Кормилица Третьего принца горевала и плакала с до­сады, да поздно. Хотя и сказано, что не светят в небе два солнца, а в стране не бывает двух государей 8, теперь, из-за неправедных Деяний Тайра, появилось два императора -- один в столице, дру­гой -- на окраине, в захолустье.
   Давным-давно, в старые времена, во 2-м году Тэнъан в двад­цать третий день восьмой луны скончался император Монтоку. У него осталось много сыновей-принцев. Все они давно мечтали воссесть на троне и давно уже втайне возносили о том молитвы. Старшего сына звали принц Корэтака, было у него еще и другое имя -- принц Охара. Обширным умом своим он был достоин императорского престола, ибо, как сказал поэт:
  
   Сжимая в деснице
   судьбу четырех морей,
   Провидел он мудро
   опасность смуты князей 9.
  
   Второй принц, Корэхито, был рожден государыней Сомэдоно, дочерью князя Ёсифусы Фудзивары, в ту пору канцлера. Все вель­можи семейства Фудзивара лелеяли этого принца и служили ему опорой, так что он тоже мог считаться достойным воссесть на троне. Первый принц заслуживал престола своей ученостью, зато у второго было много одаренных умом вассалов, способных муд­ро управлять государственными делами. И тот и другой никак не заслуживали отказа в своих стремлениях; царедворцы пребывали в растерянности, не зная, кому отдать предпочтение. Первый принц, Корэтака, поручил молиться за него преподобному Синд-зэю, настоятелю Восточного храма, Тодзи, ученику святого веро­учителя Кобо. За второго принца, Корэхито, молитвы возносил преподобный Эре со Святой горы Хиэй, давнишний духовный наставник его деда, вельможи Ёсифусы. "Оба монаха известны святостью, оба ничуть не уступают друг другу в высоком духов­ном сане... Да, нелегко будет решить дело!" -- шептались люди.
   После кончины микадо вельможи собрались на совет. "Люди осудят нас, если мы назначим нового государя по собственному нашему разумению, -- решили они. -- Скажут, будто мы руковод­ствовались корыстью или судили слишком пристрастно. Надо устроить состязание в верховой езде и борьбе сумо, и пусть все решит исход состязания!"
   Во второй день девятой луны того же года оба принца про­следовали на конское ристалище Укон. Толпами собрались вель­можи и царедворцы в пышных нарядах. Как звезды, сверкали ук­рашенные драгоценными камнями удила рядами стоявших коней -- великолепное, небывалое зрелище! Все придворные замирали в тревоге, от волнения сжимая руки, -- каждый держал сторону того или другого принца. Священнослужители, возно­сившие моленья каждый за своего принца, не уступали друг дру­гу в рвении! Синдзэй установил свой алтарь в Восточном храме, Эре читал молитвы во дворце, в молитвенном зале Сингон. Вне­запно объявили, что Эре умер. На самом же деле Эре сам пустил этот слух в расчете на то, что, услыхав о его смерти, Синдзэй ослабит рвение. Напрасное упование! Синдзэй продолжал мо­литься еще более усердно!
   Начались скачки. Было десять заездов. В первых четырех побе­дили сторонники принца Корэтаки, в остальных шести -- всад­ники принца Корэхито. Затем последовало состязание в борьбе.
   Со стороны принца Корэтаки вышел храбрый Натора, богатырь, обладавший силой шестидесяти человек, стражник Правой двор­цовой стражи. Вызов его принял сторонник принца Корэхито, младший военачальник Ёсио. Казалось, Натора одолеет его одной рукой, ибо Ёсио был очень мал ростом. Однако ёсио заявил, что ему было во сне вещание свыше, и потому он решил бороться.
   Вот сошлись Натора и ёсио, крепко-накрепко сцепились рука­ми и снова разошлись в стороны. Но вскоре Натора обхватил Ёсио, поднял на воздух и отбросил прочь от себя на добрых два дзё. Однако Ёсио не упал, а сразу встал на ноги. Одним махом подскочив к Наторе, он с криком схватил его, пытаясь свалить. В тот же миг Натора с криком обхватил Ёсио, тоже стараясь пова­лить его наземь. Казалось, борцы не уступают друг другу. Но На­тора был велик ростом, всем телом навалился он на ёсио, стара­ясь подмять его под себя. Казалось, Ёсио не избежать поражения. Видя это, госпожа Сомэдоно, мать принца Корэхито, непрерыв­но слала гонцов к преподобному Эре.
   Один за другим, как зубья частого гребня, представали гонцы пред монахом, говоря: "Что делать?! Похоже на то, что наша сто­рона проиграет!" Тогда преподобный Эре, взывавший к божеству Дайитоку ш воскликнув: "Это прискорбно!" -- схватил свой риту­альный остроконечный жезл, одним ударом сам разбил себе го­лову, смешал мозг со щепой драгоценного древа и возжег свя­щенный костер. Столбом поднялись клубы черного дыма, Эре стал перебирать четки, и Ёсио победил!
   Сказывают, что с тех самых пор монахи Святой горы, чуть что, с гордостью говорят: "Наш Эре пробил себе голову -- так ревнос­тно он молился... Благодаря ему на императорский трон вступил младший из братьев! А наш блаженный праведник Сонъи мечом своей мудрости успокоил гневный дух опального Сугавары!"
   Так, один-единственный раз, наследование престола реши­лось силой буддийской веры; во всех же остальных случаях вступ­ление на трон -- и говорить нечего! -- всегда вершится только по воле великой богини Аматэрасу!
   Весть об избрании нового императора дошла до Тайра, пре­бывавших в западных землях. "О горе! Надо было захватить с со­бой Третьего и Четвертого принцев!" -- досадовали они, а дайна-гон Токитада сказал:
   -- Наверное, на трон посадят сына покойного принца Моти-хито, которого Кисо почитает как своего господина... Опекун мальчика, Сигэхида, правитель земли Сануки, сперва отдал его в монахи, но потом вместе с ним бежал к Кисо на север!
   -- Да разве можно сделать императором принца, уже приняв­шего монашеский чин? -- возразил ему кто-то.
   -- Очень даже возможно! -- отвечал Токитада. -- В чуждых пределах тоже бывали примеры, когда человек вновь становился мирянином и вступал на престол. Да и в нашей стране император Тэмму, в бытность свою наследником, принял постриг из страха перед принцем Отомо и укрывался от него в горах Ёсино, но по­том, одолев принца, в конце концов вступил на престол. Госуда­рыня Кокэн, обратившись на путь просветления, сняла мирские одежды и стала именоваться инокиней Хооки, но впоследствии снова стала править страной под именем императрицы Сётоку. И уж тем более может поступить подобным образом сей принц-расстрига, которого Кисо почитает за своего господина, -- тут никакой помехи не будет!
   Во второй день девятой луны того же года государь-инок от­правил в храм Исэ своего посланца с молитвенными дарами -- по слухам, советника Наганори. В прошлом, при государях Сюдзяку, Сиракаве и Тобе, тоже бывало, что оставившие трон императоры посылали своих придворных с дарами в Исэ. Однако так поступа­ли они до вступления в лоно буддийской веры; но чтобы возно­сить моления великой богине в Исэ после пострига -- такого до сих пор никогда еще не случалось!
   КЛУБОК НИТОК
   Меж тем Тайра объявили, что будут строить на острове Цуку-си" дворец, резиденцию императора Антоку, однако где быть столице -- пока еще не решили. Император временно пребывал в усадьбе Танэнао Окуры из Ивато, остальным же вельможам Тайра пристанищем служили поля и равнины. И вспоминались
   ИМ СТИХИ:
  
   Ночь все темнее.
   Лишь над вершиной горы
   Месяц сияет...
  
   И чудилось Тайра, будто они находятся в родимом краю Яма-то в селении Тооти, хотя здесь, на острове Цукуси, стук валька, уж конечно, не долетал до их слуха п. А временная обитель государя, стоявшая среди гор, напоминала им прославленный Бревенча­тый дворец 13 и даже казалась по-своему изысканной и красивой...
   Прежде всего император совершил паломничество в храм Уса14. Резиденцию его устроили в доме гласного жреца Киммити. Придворные и вельможи разместились в притворах храма, чи­новники пятого и шестого рангов в галереях, а воины с острова Сикоку, все в боевых доспехах, с луками и стрелами за плечами, -- прямо во дворе. Казалось, обветшавшие храмовые постройки вновь засверкали яркой алою краской! На седьмой день молеб­ствий, на рассвете, князю Мунэмори было видение. Сами собой растворились двери святилища в Главном храме, и благозвучный, несказанно прекрасный голос возвестил:
   И могучим богам
   ни найти от скорбей избавленья
   в сей юдоли земной --
   так о чем же молишь ты, смертный,
   сердца жар вотще расточая?..
  
   Испугался князь Мунэмори, забилось сердце в груди, и он роб­ко произнес старинную танка:
  
   Вместе с плачем цикад замирает и отзвук надежды в бедном сердце моем,
   изнемогшем от горестей мира. Все мрачнее вечер осенний...15
   Вот уж девятой луны день десятый в изгнании прожит.
   Ветер с осенних полей листья оги под вечер тревожит.
   Путник на ложе из трав не смыкает усталые вежды,
   Слезы текут на рукав златотканой придворной одежды.
   Осени поздней печаль разливается всюду в пространстве
   -- Кто превозможет ее из бредущих дорогами странствий?
   Лунного света красой манит небо тринадцатой ночи,
   Но от нахлынувших слез затуманились воинов очи.
   Дума о славе былой омрачала сердца их и лица,
   Властная сила звала в край родимый, в кварталы столицы,
   Где будто только вчера пировали в дворцовом покое
   И сочиняли стихи, неизменной любуясь луною...
  
   Таданори, правитель Сацума, сложил:
  
   Друг мой далекий!
   Помнишь, в минувшем году
   этой же ночью созерцали вместе с тобой
   в небесах столицы луну...
  
   Цунэмори, глава Ведомства построек, сложил:
  
   Гляжу на луну
   и снова тоскую о милой --
   всю ночь напролет
   мы с нею в минувшую осень
   такой же луной любовались...
  
   А Цунэмаса, дворецкий императрицы, сложил:
  
   Словно каплю росы, оседающей к ночи на травах,
   занесло меня в глушь -- и нежданно в краю
   чужедальнем той же дивной луною любуюсь...
  
   Край Бунго был владением Ёрискэ, вельможи третьего ранга. Наместником он поставил там своего сына, благородного Ёрицу-нэ. И вот теперь этому Ёрицунэ отец прислал из столицы распо­ряжение, гласившее: "Боги отвергли Тайра, государь-инок от них отвернулся. Бежав из столицы, они превратились в бесприютных скитальцев, преступников, преследуемых законом! Непонятно и странно, что самураи острова Кюсю приютили и ласкают таких отщепенцев! Вам, жители земель Кюсю, не пристало держать сто­рону Тайра. Надлежит вам дружно прогнать их прочь!" Получив от отца такое распоряжение, Ёрицунэ поручил привести его в исполнение местному жителю, самураю Корэёси Огате.
   СеЙ Корэёси вел свой род от страшного существа. В старые времена жила-была в краю Бунго, в селении Катаяма, девица. Была она единственной дочерью в семье и еще не имела мужа. И вот, ночь за ночью, стал ее навещать какой-то мужчина, и встре­чи эти были тайной от всех, -- даже от матери. Прошло время, и девушка понесла. Удивившись этому, мать спросила: "Что за чело­век тебя навещает? Кто он?" "Я вижу, как он приходит, -- отвечала ей девушка, -- но куда уходит -- не знаю!" Тогда мать научила ее: "Прикрепи к его одежде какую-нибудь отмету и, когда он уйдет, ступай за ним следом!" Дочь так и поступила. Утром, когда мужчи­на собрался уходить, она, по материнскому наущению, воткнула в ворот его голубого кафтана иголку с ниткой, целым клубком, и, держась за эту нитку, пошла следом туда, куда удалился ее возлюб­ленный. И вот, на самой границе между землями Бунго и Хюгой, у подножья высокой скалы -- утеса Старухи, Убагатакэ, увидела она глубокую пещеру. Девушка остановилась у входа в пещеру, прислушалась и услыхала громкие стоны.
   -- Покажись мне! Ведь я последовала за тобой в такую даль! -- сказала она.
   -- У меня не человеческое обличье! Увидев меня, ты, пожалуй, умрешь от страха! -- отвечал голос. -- Возвращайся домой! Во чреве ты носишь мальчика. Когда он вырастет, опояшется мечом и возьмет лук и стрелы, не будет равных ему в силе воинов ни на острове Кюсю, ни на островах Цусима и Ики!
   -- Каким бы ни был твой облик, -- снова сказала девушка, -- разве могу я забыть любовь, что давно уже нас связала? Позволь же мне на тебя поглядеть и себя показать!
   -- Хорошо! -- отвечал голос, и из пещеры выполз змей, в по­перечнике не меньше пяти или шести сяку, длиной в четырнад­цать или пятнадцать дзё, -- столь огромный, что сама земля под ним содрогалась! Иголка, которую девушка, как ей думалось, вот­кнула в ворот кафтана, торчала у него в горле. Увидев змея, девуш­ка в ужасе едва не лишилась жизни, а сопровождавшие ее слуги попадали от страха на землю, завопили, заголосили и бросились наутек. Девушка вернулась домой и вскоре родила мальчика. Ее 0ТеЦ, дед мальчика, сказал: "Я его воспитаю!" -- и взял ребенка к себе. Мальчику не исполнилось еще и десяти лет, а уже стал он ростом высок, в плечах широк, с крупной головой. Когда ему ис­полнилось семь лет, отпраздновали его совершеннолетие и на­рекли Дайтой в честь деда, которого звали Дайтаю. А прозвали мальчика Дайта-заусенец, потому что и летом, и зимой у него все­гда были заусенцы-трещины на руках и ногах. Змей же тот был не кто иной, как бог Такатио, которому поклоняются в краю Хюга.
   От этого Дайты-заусенца и вел свой род в пятом колене Корэ-ёси Огата. Немудрено, что, будучи потомком столь страшного че­ловека, он лживо выдал приказ правителя земли Бунго за импера­торский манифест и разослал круговую грамоту по всему острову Кюсю и по островам Цусима и Ики, и все самураи этих земель повиновались сему приказу.
  
   БЕГСТВО ИЗ ДАДЗАЙФУ
  
   Итак, Тайра решили учредить столицу на земле Цукуси и уже готовились к постройке дворца, но, услыхав об измене Корэёси, пришли в смятение: "Да как же это? Как быть, что делать?!"
   -- Корэёси -- вассал покойного князя Сигэмори, -- сказал дай-нагон Токитада. -- Пошлем же к нему кого-нибудь из сыновей покойного князя и попробуем с ним поладить!
   "В самом деле!" -- решили Тайра, и князь Сукэмори с дружи­ной в пятьсот всадников отправился в край Бунго, чтобы как-ни­будь уговорить Корэёси, но тот не стал его даже слушать. Больше того, он прогнал прочь Сукэмори с дружиной, промолвив:
   -- По правде сказать, надлежало бы тут же на месте окружить всех вас и взять в плен, да не стоит тратить время на пустяки, ког­да есть дела поважнее... Возвращайтесь же поскорее в Дадзайфу и ступайте оттуда на все четыре стороны! -- И он отправил в Дад­зайфу сына своего, Корэмуру, велев сказать:
   -- Дом Тайра -- наши давние благодетели, долг велит нам явиться к вам, сняв шлем и ослабив тетиву лука, но указом госуда­ря-инока велено изгнать весь ваш род с острова Кюсю. А посему собирайтесь без промедления и уезжайте!
   Дайнагон Токитада вышел к Корэмуре в алых хакама, в длин­ном парадном платье и в высокой придворной шапке.
   -- Наш государь -- сорок девятый потомок божественных предков по прямой линии и восемьдесят первый император сре­ди смертных владык Японии, -- сказал он. -- Великая богиня в Исэ и бог Хатиман охраняют его благополучие! Покойный Прави­тель-инок, усмиривший, смуты Хогэн и Хэйдзи, не раз призывал воинов острова Кюсю в государево войско. Ныне лиходеи из зе­мель севера и востока, по наущению Ёритомо и Ёсинаки, сулят вам: "Если мы победим, мы назначим вас правителями земель, награ­дим землями и имениями!" -- а вы принимаете их слова на веру и повинуетесь приказаниям этого носатого правителя Бунго!
   У Ёрискэ, правителя земли Бунго, был очень длинный нос, от­того Токитада и сказал так.
   Возвратившись к отцу, Корэмура передал ему словака Токита-ды, но тот ответил:
   -- Что было, то прошло, а что есть -- то есть! А посему не меш­кая гони их прочь с острова Кюсю! -- И вскоре пронесся слух, что Корэёси уже собирает войско для изгнания Тайра.
   -- Отныне мы стыдимся числить его среди наших соратни­ков! -- воскликнули вассалы Тайра, самураи Суэсада и Моридзу-ми. -- Надо схватить его и взять в плен! -- И, собрав три тысячи воинов, они поскакали в край Тикуго, в селение Такано. Напав на Корэёси, бились они весь день и всю ночь, но у Корэёси воинов было великое множество, и пришлось Суэсаде и Моридзуми ни с чем отступить обратно.
   Услыхали Тайра, что Корэёси вот-вот нагрянет в Дадзайфу, что в войске у него больше тридцати тысяч всадников, и вновь сломя голову обратились в бегство. Тревога охватила сердца, когда по­кинули они обитель бога Тэммана 16, на которого возлагали все свои упования!
   Не было у них ни карет, ни паланкинов. Фениксов паланкин только по названию мог таковым считаться, -- государь ехал в простых носилках. А нежные дамы, начиная с Матери страны -- государыни, и все вельможи и царедворцы, подвернув края хака­ма и сасинуки, миновали плотину Мидзуки и пешком устреми­лись к заливу Хакодзаки, торопясь обогнать друг друга. На беду, как раз в это время хлынул проливной дождь, ветер вздымал пе­сок. Проходя мимо храмов Сумиёси, Хакодзаки, Касии и Мунака-ты, они преклоняли колени и молились лишь об одном -- чтобы государь снова возвратился в столицу. Наконец, преодолев кру­тые скалы Тарумиямы и Улзурахамы, вышли они к бескрайней песчаной равнине. Непривычные столь долго ходить пешком, ®ни поранили ноги, и алые капли крови запятнали песок. Еще краснее стали кромки алых хакама, а белые окаймились алой по­лоской... Поистине Сюань Цзан, монах из Танского царства'7, преодолевший пески и горы на пути в Индию, терпел не большие муки! Но Сюань Цзан страдал во имя постижения законов Будды, и, стало быть, те страдания пошли на благо и ему, и всем людям; а Тайра терпели муку из-за врагов, дышавших лютою злобой! Увы, еще при жизни довелось им познать мучения, уготованные греш­никам на том свете!
   Танэнао, житель Харады, выступил было на помощь Тайра с дружиной в две тысячи всадников. Хидэто из Ямаги тоже поспе­шил на подмогу с дружиной в несколько тысяч воинов. Но Танэ­нао и Хидэто враждовали между собой. "Если здесь Хидэто, зна­чит, мне тут нечего делать!" -- решил Танэнао и с полпути повернул обратно.
   Когда Тайра проходили через селение Асия, вспомнилось им, как, бывало, по дороге из столицы в вотчину свою Фукухару про­езжали они мимо селения с тем же названием, -- и еще горше ста­ло на сердце при этом воспоминании. Они готовы были бежать на край света -- в Силлу, в Пэкче, в Когуре, хоть в Кидань, но, увы, встречные ветры, буйные волны преграждали дорогу... Наконец, в сопровождении Хидэто, укрылись они в его укрепленной усадь­бе, в Ямаге, но вскоре пронесся слух, что и сюда вот-вот нагрянут враги. Тогда, разместившись в жалких маленьких суденышках-лодках, пустились Тайра в море, плыли всю ночь и добрались на­конец до Ивовой бухты, что в краю Бунго. Здесь собирались они когда-то строить дворец для государя Антоку, но, не получив зем­ли для постройки, так и не сумели ничего сделать... Тут снова про­несся слух, что из Нагато готовится выступить против них отряд Минамото, и снова пришлось им пуститься вплавь по волнам в утлых рыбачьих челнах.
   Киёцунэ, третий сын покойного князя Сигэмори, офицер Ле­вой стражи, от рождения обладал нежной душой и все невзгоды принимал близко к сердцу.
   -- Из столицы прогнали нас Минамото, с острова Кюсю при­шлось бежать из-за Корэёси... Мы уподобились рыбе, попавшей в сети! -- сказал он. -- Где же искать нам теперь спасения? Куда бы мы ни пристали, нигде не обрести нам убежища и не укрыться от бедствий! -- И вот лунной ночью выйдя из-под навеса, устроен­ного на лодке, он долго с просветленной душой утешался пени­ем стихов, играя на флейте, а потом, вполголоса прочитав слова святой сутры, вознес моление Будде и бросился в море. Горевали и плакали женщины и мужчины, но помочь горю уже были бес­сильны.
   Край Нагато был владением князя Томомори. Наместником служил там некий Митискэ из края Кии. Услыхав, что Тайра плы­вут на лодках, он собрал и прислал им сотни больших судов. Пе­ресев на эти корабли, Тайра прибыли на остров Сикоку, в Ясиму. Здесь по указанию Сигэёси из Авы собрали людей Сикоку и при­нялись на скорую руку возводить дворец для государя и помеще­ния для его свиты. Пока же, поскольку невозможно было посе­лить императора в хижине смерда, дворцом для него временно остался корабль.
  
   Тайра вельможная знать,
   сам сиятельный князь Мунэмори
   Долгие ночи и дни
   коротали у берега моря --
   Кто на борту корабля,
   кто в обители простолюдина,
   В утлом рыбачьем дому,
   под навесом у ветхого тына.
   Судно же, где государь
   разместился со свитою полной,
   Не подходя к берегам,
   бороздило без устали волны.
   Было величью под стать
   на носу украшенье резное --
   Феникса гордый изгиб
   и дракон с величавой главою.
   Так, созерцая луну,
   отраженную в водах прилива,
   Тайра копили печаль
   и лелеяли грусть молчаливо,
   Ибо казалась им жизнь
   не прочнее поникшей осоки,
   Что с наступленьем зимы
   преступает последние сроки.
   С отмели клич куликов,
   гомон чаек в рассветном тумане
   Горькую сеют тоску
   и унынье в их бедственном стане.
   Весла ли плещут в ночи,
   раздается ли скрежет уключин, --
   Лагерь огромный не спит,
   непрестанной тревогой измучен.
   В соснах на дальнем мысу
   белых цапель опустится стая --
   Мнится, то вражьих дружин
   реют стяги, как лес вырастая.
   С криком протяжным летят
   в поднебесье гусей вереницы --
   Скрип корабельных снастей
   беглецам обессиленным мнится.
   Страх проникает в сердца,
   гложет души одна лишь забота --
   Чтоб не ударили вдруг,
   не напали врасплох Минамото.
   Злобным открыты ветрам,
   загрубели под солнцем ланиты.
   Тушь и румяна сошли,
   беспощадными брызгами смыты
   Моря зеркальная синь
   непривычные очи слепила,
   И удержаться от слез
   у изгнанников не было силы.
   Вместо парчовых завес
   и постелей, что с царскими схожи,
   В мазанке из тростника
   на циновке убогое ложе.
   Вместо курящихся смол --
   смрадный дым от чадящей соломы
   Вот он, удел беглецов,
   что дорогою кармы ведомы!
   Тяжко стенали они,
   вспоминая о радостных годах.
   Краска с ресниц и бровей
   оплывала в унылых разводах...
  
   ВЕЛИКИЙ СЁГУН, ПОКОРИТЕЛЬ ВАРВАРОВ
  
   Меж тем указ государя-инока Го-Сиракавы князю Ёритомо по­жаловали титул сё'гуна, великого полководца, -- покорителя вар-
   варов, хотя князь никуда из Камакуры не отлучался и в столицу так и не прибыл. Вручить приказ поручено было Ясусаде Накаха-ре, письмоводителю Государственного совета. В четырнадцатый день десятой луны Ясусада прибыл в Камакуру.
   -- В былые годы император покарал меня, -- сказал князь Ёри­томо. -- Ныне же далеко прогремели наши подвиги и военная слава, благодаря чему удостоился я звания полководца -- покори­теля варваров! Не подобает получать столь высокий указ в обыч­ном жилище. Я приму его в новом храме бога Хатимана!
   Храм бога Хатимана находился на Журавлином холме, Цуру-гаоке18. Обширные галереи и двухъярусные ворота были точь-в-точь такие же, как в храме Ивасимидзу на горе Мужей, Отокояме, в столице. Вымощенная камнем дорога длиной почти в десять те вела от ворот к Главному храму.
   Был созван совет, чтобы решить, кто примет указ от посла. Выбор пал на Ёсидзуми Миуру, ибо он был потомком Тамэцугу Миуры, искусного стрелка из лука, прославленного во всех Вось­ми землях востока, а также и потому, что отец его, Ёсиаки Миура, пал в битве, сражаясь за князя Ёритомо, своего господина. И вот, чтобы утешить мертвый дух павшего воина, решено было оказать честь его сыну.
   Посла Ясусаду сопровождали два потомственных вассала и десять воинов-самураев. Указ хранился в парчовом футляре, ви­севшем на груди у пажа. Ёсидзуми Миура тоже вышел навстречу в сопровождении двух вассалов, связанных с ним кровными уза­ми, -- звали их Мунэдзанэ и Ёсикадзу, -- и десяти самураев. Этих самураев прислали ему нарочно на этот случай местные владе­тельные господа. Чтобы достойно принять указ, Ёсидзуми обла­чился в коричневый кафтан и панцирь, скрепленный черным шелковым шнуром, опоясался мечом в черных лаковых ножнах. Двадцать четыре стрелы в его колчане имели белое оперение с черной полосой посредине. Под мышкой он держал боевой лук, оплетенный пальмовым волокном и крытый лаком, а шлем снял и повесил на шнурах через плечо. Склонившись в поклоне, при­нял он указ.
   -- Кто принимает государев указ? -- спросил посол Ясусада. -- Пусть назовет имя свое и звание!
   Миура был вторым сыном, но, чтобы не произносить слово "младший", он назвался Арадзиро Миурой -- Могучим Вторым сыном из рода Миуры. Положив указ в предназначенный для это­го ларец, он отнес его к Ёритомо. Спустя короткое время ларец вернули Ясусаде. Почувствовав, что он стал необычно тяжелым,
   Ясусада приподнял крышку, оказалось, что в ларце лежат сто рё золотого песка. Затем Ясусаде предложили подкрепиться в одном из залов храма. Тикаёси, помощник настоятеля храма, наливал ему сакэ, за трапезой прислуживал придворный пятого ранга. Угощение было обильным, убранство -- изысканным.
   Сверх того, Ясусада получил в дар трех коней. Один был осед­лан, и вел этого коня самурай Сукэцунэ, прежде служивший в страже вдовствующей императрицы. Резиденцию Ясусады устро­или в старом доме под камышовой кровлей, который заранее по­правили и убрали. Там он нашел новые подарки -- два длинных ватных стеганых кимоно и десять с короткими рукавами -- все в лакированном ящике. Рядом горой громоздились ткани -- тыся­ча танъов белой и узорчатой синей...
   На другой день Ясусада посетил князя Ёритомо в его усадьбе. Там он увидел два просторных строения для самураев, каждое длиной не меньше шестнадцати кэн, одно здание за воротами, другое внутри ограды. В первом, скрестив ноги, сидели рядами, плечом к плечу, самураи -- вассалы Ёритомо. В другом на верхних местах восседали родичи Минамото, а пониже -- местная знать. Ясусаде отвели место выше всех господ Минамото. Спустя недо­лгое время его провели во внутренние покои, выложенные ци­новками, окаймленными полосой из парчи с черным узором. Примыкающий к покоям открытый помост был устлан циновка­ми, окаймленными парчой пурпурного цвета. Не успел Ясусада усесться, как драгоценная завеса в верхней части зала приподня­лась и Ясусада увидел сидящего перед ним Ёритомо. Он был в коричневом кафтане и высокой лакированной шапке. Голова ка­залась непомерно большой для короткого туловища. Ликом был он очень красив, и речь звучала изящно.
   -- Тайра бежали из столицы, устрашенные моей силой, -- ска­зал он. -- На их место в столицу вторглись Ёсинака и Юкииэ. Но обоих обуяла гордыня, они слишком много о себе возомнили, по­требовали больше, чем заслужили... Мало того, осмелились приве­редничать, когда им пожаловали земли... Это великая дерзость! Хидэхиру из Осю они назначили правителем земли Муцу, Такаёси Сатакэ -- правителем земли Хитати, и теперь и тот и другой не по­винуются моим приказаниям... Я хотел бы незамедлительно полу­чить от государя-инока августейший указ об их истреблении!
   -- Со своей стороны, -- отвечал Ясусада, -- я был бы счастлив занести свое имя в список ваших вассалов, но, будучи государе­вым посланцем, обязан сперва вернуться в столицу, а уж оттуда немедленно пришлю вам свое прошение в письменном виде. Мой младший брат, чиновник Государственного совета, тоже хочет просить о том же!
   Князь Ёритомо улыбнулся:
   -- В моем нынешнем положении я и не помышляю о такой чести... Но если вы говорите правду, я этого не забуду!
   Ясусада сказал, что хочет сегодня же пуститься в обратный путь, но князь уговорил его погостить еще хотя бы денек и не позволил уехать.
   На другой день Ясусада снова побывал у Ёритомо в усадьбе. Князь подарил ему легкий панцирь зеленовато-желтого цвета, меч, украшенный серебром, лук, крытый лаком, и к нему охот­ничьи стрелы. Вдобавок Ясусада получил тринадцать коней, в том числе трех -- под седлами. Сопровождавших Ясусаду васса­лов и стражников тоже одарили разнообразной одеждой и даже оседланными конями. Понадобилось тридцать лошадей, чтобы навьючить все эти подарки. Когда же Ясусада покинул Камакуру, то на обратном пути в столицу на каждом постоялом дворе вплоть до местечка Кагами, что в краю Оми, был заготовлен для него рис -- ровно по десять коку. И так много было этого риса, что, говорят, путники творили добро, раздавая излишки нищим и странствующим монахам.
  
   КОШАЧЬИ ПОКОИ
  
   Возвратившись в столицу, Ясусада проследовал во дворец го­сударя-инока Го-Сиракавы и подробно доложил обо всем, что довелось ему увидеть в Камакуре. Государь-инок остался как нельзя более доволен его рассказом. Вместе с государем радова­лись все вельможи и царедворцы. Да, князь Ёритомо показал себя и великодушным, и обходительным, зато Ёсинака из Кисо, Левый конюший, ныне охранявший столицу, был вовсе на него не по­хож -- словами не описать грубость его речей и деревенское об­хождение! Оно и неудивительно -- с двухлетнего возраста и вплоть до тридцати лет жил он в глухом селении Кисо, в горном краю Синано, где же ему было научиться подобающему светско­му обхождению?
   Как-то раз по какому-то делу навестил его тюнагон Мицутака Из усадьбы Нэкома, Кошачьи Покои.
   Слуги доложили Кисо:
   -- Пожаловал вельможа из Кошачьих Покоев, желает побесе­довать с господином по какому-то делу!
   Кисо громко расхохотался.
   -- Что такое? Кот пожаловал в гости к человеку?
   -- Нет, это тюнагон Мицутака, вельможа из Кошачьих Покоев. Очевидно, таково его фамильное имя, по названию его усадьбы! -- ответили слуги, и тогда Кисо, сказав: "Пусть войдет!" -- вышел на­встречу гостю. Но и тут, не умея правильно произнести имя гостя, он сказал:
   -- Так, так... Значит, прибыл вельможа Кот! Такой гость -- боль­шая редкость! Эй, подать сюда угощение!
   -- Не надо, благодарю вас, я не голоден! -- сказал тюнагон, ус­лышав подобное приветствие, но Кисо возразил:
   -- Да ведь сейчас время обеда, значит, обойтись без еды никак невозможно! У меня как раз имеются пресные грибы... Эй подать сюда, живо! -- добавил он, ибо воображал, что всякая свежая пища называется пресной.
   Коята Нэнои, вассал Кисо, принес угощение в огромной дере­вянной посудине с крышкой. Чашка была очень глубокой, тем не менее рис был навален горой до самого верха и полит грибным наваром. Подали и закуску трех сортов. Такое же угощение на та­ком же низеньком столике поставили и перед Кисо. Он взял па­лочки и принялся за еду. Но у тюнагона при виде неаппетитной чашки пропало всякое желание даже отведать блюдо.
   -- Это мои чашки для постной пищи! -- пояснил Кисо.
   Тогда тюнагон, подумав, что невежливо будет совсем не при­тронуться к еде, взял палочки и сделал вид, будто ест. Кисо заме­тил это.
   -- А господин Кот, видать, малоежка! -- сказал он.-- Правду говорят, что кошки никогда не съедают все до конца... Да ты ешь, бери вторую чашку!
   При таком обороте дел настроение у тюнагона совсем упало, и он удалился, так и не сказав ни слова о том, ради чего приезжал к Кисо.
   Услышав, что вельможам высоких рангов не подобает являть­ся ко двору в будничном платье, Кисо впервые в жизни облачил­ся в придворное одеяние, но все, от парадной шапки до шаровар сасинуки, сидело на нем поистине неуклюже. Зато ему очень нра­вилось ездить в карете. Но и тут выглядел он не в пример хуже, чем верхом на коне, в панцире, с боевым луком и колчаном, полным стрел, за спиной. Его карета и вол раньше принадлежали князю Мунэмори, ныне пребывавшему в Ясиме. Погонщик тоже был прежний. Оставшись в столице, пришлось ему против воли служить у Кисо, ибо так уж повелось в нашем мире, что силе при­ходится подчиняться... Но в душе у него все кипело, и потому, как только карета выкатилась за ворота, он разок-другой поддал волу хлыста, а тот и без того был известный резвостью скороход... Ясно, что добром это окончиться не могло! Вол пустился вскачь, и Кисо повалился в карете навзничь. Раскинув в обе стороны широкие рукава, наподобие бабочки, распластавшей крылья, он тщетно пытался подняться, да не тут-то было!
   -- Эй, погоняйщик! -- закричал Кисо, не умевший правильно произнести слово "погонщик". А тому послышалось: "Эй, пого­няй-ка!" -- и он еще пуще пустил карету, так что добрых несколь­ко те она неслась, вздымая целые клубы пыли. Канэхира Имаи, молочный брат Кисо, нахлестывая коня бичом, колотя его стре­менами; догнал карету и гневно крикнул:
   -- Как смеешь ты так непочтительно обращаться с каретой господина!
   -- Вол взбесился! -- отозвался погонщик, но, верно, подумав, что хорошего понемножку, добавил: -- Там есть поручни, за них можно держаться!
   -- Замечательное устройство! -- воскликнул Кисо, изо всех сил уцепившись за поручни. -- Это ты, погоняйщик, сам такое придумал или так завел твой прежний хозяин, бывший вельможа?
   Когда же, приехав ко дворцу государя-инока, вола выпрягли, Кисо собрался выходить из кареты сзади. Его приближенный, столичный житель, служивший у Кисо пажом, заметил:
   -- В карету садятся сзади, а выходить надо вперед! Но Кисо возразил:
   -- Ну и что с того, что это карета? Обязательно насквозь ее проходить, что ли? -- И, заупрямившись, вышел сзади.
   Много было и других смешных происшествий, но люди по­малкивали, потому что боялись Кисо.
  
   10 ВЕЛЬМОЖА БАРАБАНЧИК
  
   Меж тем дружины Кисо заполонили всю столицу, врывались без разбора в дома, учиняли грабежи и разбой. Не пощадили даже владений храмов Яхаты и Камо, косили в полях недозревший рис на корм своим коням, взламывали кладовые, подчистую забирали добро, грабили прохожих на улицах, раздевали донага, отнимали одежду. "При Тайра все трепетали перед господами из Рокухары, -- роптали люди. -- Но чтобы раздевать прохожих -- до этого дело не доходило! Теперь Минамото сменили Тайра, да только от та­кой перемены один убыток!"
   Государь-инок направил Левому конюшему Кисо посланца. "Прекратите бесчинства!" -- повелел государь. Посланцем назна­чили Томоясу, сына Томотики, правителя края Ики. Сей Томоясу прославился на весь мир искусной игрой на ручном барабанчи­ке, отчего и прозвали его господином Барабанчиком. Кисо вышел к нему и, не ответив на послание государя-инока, первым делом спросил:
   -- Это по какой же причине дали тебе прозвище господин Ба­рабанчик? Наверно, оттого, что всякий, кому не лень, тебя коло­тит и колошматит?
   Томоясу, не найдясь с ответом, возвратился во дворец и сказал государю:
   -- Ёсинака -- беспутный малый! Еще немного -- и придется объявить его врагом трона! Без промедления издайте августей­ший указ об его истреблении!
   Услышав такой совет, государь тотчас же принял решение. Но вместо того чтобы поручить расправу с Кисо воинам-самураям, которым было бы по плечу выполнить его приказание, он послал свой указ преподобному Мэйуну, главе вероучения Тэндай, на Святую гору Хиэй и настоятелю обители Трех Источников, Мии-дэра, принцу крови, преподобному Энкэю, призвав на помощь монахов-воинов из обоих этих монастырей. Вельможи и царед­ворцы со своей стороны тоже собрали на подмогу государю свое особое ополчение; но то был разный сброд, уличные забияки и драчуны, ни на что не пригодные бродяги и нищие монахи-поби­рушки.
   Как только разнесся слух, что государь-инок гневается на Кисо, самураи во всех Пяти Ближних землях, поначалу изъявив­шие было покорность Кисо, сразу же от него отвернулись и при­няли сторону государя. Даже Сабуро Мураками, родич Минамото, житель края Синано, и тот примкнул к государеву войску.
   -- Вот события, чреватые великой бедой! -- сказал тут Канэхи-ра Имаи. -- Мыслимое ли дело выступить против самого госуда­ря, украшенного всеми Десятью добродетелями? Ведь против
   него и воевать-то никак нельзя! Снимите шлем, ослабьте тетиву лука и ступайте к нему с повинной!
   Но Кисо, запылав ярым гневом, ответил:
   -- С тех пор как я покинул Синано, во всех сражениях, будь то на севере, в Оми и Хиде, у горы Тонами, у Черного холма, Ку-родзака, в Сиосаке и Синохаре, или на западе, в Фукурюдзи-На-ватэ, Саса-но-сэмари, в крепости Итакуре, -- я ни разу не пока­зывал врагу спину! Даже к самому государю, украшенному всеми Десятью добродетелями, не пойду я сдаваться на его милость как побежденный, сняв шлем и ослабив тетиву лука! Из-за чего дело стало? Разве тот, кто охраняет столицу, не имеет права прокор­мить коня, на котором скачет? Ну и что из того, если мои воины скосили кое-где недозревший рис, ведь полей-то этих здесь уйма! Да, у нас не было провианта, и мои молодцы иногда наве­дывались на склады вблизи столицы... Только вряд ли государь-инок изменил свое ко мне расположение по такой ничтожной причине! Вот если бы мои самураи ворвались в имения вельмож или принцев крови, -- ну, тогда дело другое, тогда бы он рассер­дился... Все это наветы и происки зловредного Барабанчика, ко­торый нарочно старается навредить мне! Надо изловить негодяя и заколотить его до смерти! Наступает час моей последней и решительной битвы! Помните, весть об этом сражении дойдет и до Ёритомо! Так бейтесь же отважно, мои воины! -- И, сказав так, он приготовился к битве.
   Все самураи северных земель уже покинули Кисо, так что вой­ска у него осталось мало -- тысяч шесть-семь воинов, не больше. Он разделил их на семь дружин, ибо верил, что число семь всегда сулит ему счастье. Две тысячи всадников под водительством Канэ-мицу Хигути он отправил в окрестности храма Новый Кумано, чтобы ударить по врагу с тыла. Остальным же шести дружинам приказал по условному знаку выйти из улиц и переулков, где они обычно стояли, и соединиться у Седьмой дороги, на берегу реч­ки Камо. Затем, договорившись об условном знаке, он поскакал вперед.
   Битва началась утром, в девятнадцатый день одиннадцатой луны. Сказывают, что оборонять дворец государя собралось боль­ше двадцати тысяч воинов. Все они прикрепили к шлемам сосно­вые веточки -- отличительный знак государева войска. Подсту­пив к Западным воротам дворца, Кисо глянул и увидал Томоясу, вельможу Барабанчика, поставленного во главе обороны, -- в красном парчовом кафтане, без панциря, но в боевом шлеме, украшенном изображениями Четырех Небесных владык, тот взоб­рался на глинобитную стену на западной стороне дворцовой ог­рады. В одной руке он держал копье, в другой -- молитвенный колокольчик и, непрерывно потрясая сим колокольчиком, время от времени даже приплясывал от волнения, так что молодые вель­можи и царедворцы потешались над ним, говоря:
   -- До чего он смешон! В Томоясу вселился тэнгу!
   -- В древности, когда читали государев указ, -- громовым го­лосом закричал Томоясу, обращаясь к воинам Кисо, -- увядшие деревья и травы вновь расцветали, покрываясь цветами и плода­ми, сами злые духи и демоны смиренно повиновались высочай­шему слову! Пусть захирела ныне святая вера, но как достало у вас дерзости обращать лук и стрелы против владыки, украшенного всеми Десятью добродетелями? Стрелы, которые вы пошлете, в вас же вонзятся! Мечи, что вы обнажите, вас же самих изрубят! -- так кричал он, бранясь и понося воинов Кисо, пока Кисо не ска­зал: "Заставьте его умолкнуть!" И по этому его знаку разом грянул боевой клич его дружинников-самураев.
   Этот клич подхватила дружина Канэмицу Хигути, посланная в тыл дворца, к храму Новый Кумано. Начинив огнем луковицы гу­дящих стрел, они стали стрелять по дворцу. А в то утро дул силь­ный ветер, и свирепое пламя разом взметнулось к небу, все кру­гом запылало. Томоясу, главный военачальник, обратился в бегство прежде всех своих подчиненных. А коль скоро сам воена­чальник бежал с поля боя, то и все двадцать тысяч защитников го­сударя стремглав бросились наутек, торопясь обогнать друг дру­га. Так велик был переполох, так силен всеобщий испуг, что схвативший лук позабыл стрелы, а схвативший стрелы позабыл лук! Иные, держа алебарду лезвием вниз, сами поранили себе ноги, другие, зацепившись за что-нибудь тетивой, убегали, так и бросив лук висеть, где придется...
   В конце Седьмой дороги оборону держали воины Минамото из края Сэтцу, изменившие Кисо и перешедшие на сторону государя. Теперь они тоже обратились в бегство, устремившись по Седьмой дороге в западном направлении. Но еще до начала битвы местным жителям поступило из дворца указание поджидать беглецов и уби­вать всех подряд! Теперь они ждали в засаде, загородившись щита­ми-заслонами и вооружившись камнями, которыми укрепляют крышу на случай бури. Когда же самураи Минамото из Сэтцу пус­тились в бегство, эти люди с криком: "Вот они, беглецы!" -- стали подбирать камни и со всей силы швырять в бегущих.
   Напрасно те кричали: "Мы из государева войска! Вы нас при­няли не за тех, вы ошиблись!" Простолюдины в ответ твердили свое: "Полно болтать пустое! Бей их, бей по государеву приказа­нию!" _ и продолжали забрасывать бегущих камнями. Иные, со­скочив с коней, удирали чуть не ползком, а многих забили на­смерть.
   В конце Восьмой дороги оборону держали монахи Святой горы, но те, в ком не угасла совесть, пали в бою, а кому стыд неве­дом, малодушно бежали.
   Вельможа Таканари, глава Водяного приказа, бежал из дворца к северу вдоль реки. Поверх бледно-голубого придворного одея­ния он надел легкий светло-зеленый панцирь, а конь под ним был буланый. Канэхира Имаи догнал его, поразил стрелой прямо в затылок, и Таканари замертво свалился с коня. Он был сыном Ёринари, главного придворного летописца. "Если ты занят наука­ми в Высшей школе, нечего облачаться в доспехи!" -- осуждающе высказался некто, услышав о его смерти... Сабуро Мураками, уро­женец Синано, из тех Минамото, которые, изменив Кисо, пере­шли на сторону государя, тоже погиб. Но это было лишь началом побоища -- пронзенные стрелами, пали Тамакиё, военачальник из края Оми, Нобукиё, правитель земли Этидзэн, Мицунага, пра­витель земли Хооки, и его сын Мицуцуна, Масаката, внук дайна-гона Сукэкаты из Адзэти, сражавшийся в боевом панцире, но в высокой придворной шапке, попал живым в плен к Канэмицу Хигути. Преподобный Мэйун, глава вероучения Тэндай, и принц крови Энкэй, настоятель обители Трех источников, Миидэра, оба прибыли во дворец, чтобы участвовать в обороне, но, когда все вокруг заволокло черным дымом, поспешно направили своих коней к речному берегу. Самураи Кисо осыпали всадников целым дождем стрел. Мэйун и принц-монах свалились с коней на землю, и тут же обоим отсекли головы.
   Среди защитников дворца был и Ёрискэ, правитель Бунго. Когда огонь заполыхал уже совсем близко, он пустился бежать к реке. По пути напали на него челядинцы самураев Кисо и ограби­ли дочиста, отняли всю одежду, оставив Ёрискэ нагишом. А дело было в одиннадцатую луну, ранним утром в двенадцатый день, речной ветер пронизывал насквозь... У Ёрискэ был шурин, монах в малом чине. Сей монашек вышел к речке поглазеть на сражение и вдруг заметил Ёрискэ, совсем нагого. "Вот чудеса!" -- восклик­нул он, подбегая к нему. Одежда монашка состояла из двух белых нижних косодэ, поверх которых была наброшена короткая ряса. Ему бы скинуть одно косодэ и дать Ёрискэ, а он вместо этого от­дал ему короткую рясу. Ёрискэ закутался в нее с головой, даже не потрудившись завязать пояс. Зрелище, особливо со спины, полу­чилось такое, что, как говорится, глаза бы не глядели! Вместе с монашком, оставшимся в длинной нижней одежде, он зашагал вперед, однако нисколько не торопился, то и дело замедлял шаг и, останавливаясь то тут, то там, расспрашивал: "А это что за ули­ца?", "А это чей дом?", "А здесь кто живет?" -- так что люди, видев­шие эту картину, от удивления всплескивали руками и чуть не по­мирали со смеху.
   Государя-инока Го-Сиракаву усадили в паланкин и понесли прочь из дворца. Его сопровождал Мунэнага, в темно-пурпурном придворном платье и высокой парадной шапке. Самураи продол­жали стрелять, поэтому Мунэнага крикнул: "Это паланкин госуда­ря-инока! Побойтесь греха!" -- и тогда все самураи сошли с коней и преклонили колена. "Кто вы такие?" -- спросил Мунэнага. "Юкицуна, житель края Синано!" -- назвался один из самураев. В тот же миг остальные подхватили паланкин государя, препрово­дили его во дворец на Пятой дороге и взяли там под неусыпную стражу.
   А царствующего малолетнего императора Го-Тобу усадили в лодку и отчалили на середину пруда. Самураи все продолжали стрелять, и потому вельможи Норимицу и Нобукиё, сопровождав­шие императора, закричали: "Это августейшее судно! Побойтесь греха!" -- и все самураи тотчас же сошли с коней и пали ниц, а по­том переправили императора во дворец Отдохновения, Канъин. Словами не описать, каким убогим и жалким был на сей раз им­ператорский выезд!
  
   11 БИТВА ВО ДВОРЦЕ ОБИТЕЛЬ ВЕРЫ
  
   На другой день -- то был двадцатый день одиннадцатой луны -- Кисо, Левый конюший, прибыл на берег реки, к Шестой дороге, и приказал развесить в ряд, пересчитать и переписать все головы, отрезанные во вчерашнем сражении. Их оказалось более шестисот тридцати. В том числе выставили на позор голову Мэйуна, главы вероучения Тэндай, и голову принца-монаха Энкэя, настоятеля обители Миидэра. При виде этого зрелища никто не мог сдержать слезы! А воины Кисо, числом более семи тысяч, оборотив коней головами к востоку, издали троекратный боевой клич, столь гро­могласный, что содрогнулась земля и откликнулось эхом небо... И снова затрепетала в страхе столица! Но, к счастью, на сей раз то был клич радости, а не призыв к бою.
   Советник Наганори, сын покойного сёнагона Синдзэя, отпра­вился во дворец на Пятой дороге, где пребывал государь-инок.
   -- Я прибыл к государю с докладом! Отворите ворота! -- ска­зал он, но самураи не разрешили ему войти.
   Тогда, бессильный воспротивиться им, Наганори зашел в пер­вую попавшуюся хижину и там, ко всеобщему, удивлению, обрил голову, облачился в одежду схимника -- черную накидку и хака-ма -- и превратился в монаха!
   -- Уж теперь-то меня можно не опасаться! Пропустите! -- сно­ва попросил он, и на сей раз самураи позволили ему пройти во дворец.
   Представ пред государем Го-Сиракавой, он подробно доложил ему обо всех убитых в нынешней битве.
   -- Мог ли я думать, -- сказал государь-инок, проливая обиль­ные слезы, -- что Мэйуна постигнет столь незаслуженная, ужас­ная участь! Он принял смерть за меня, но мой смертный час тоже близок! -- И, говоря это, он опять не мог сдержать слезы.
   В двадцать первый день Кисо созвал на совет своих вассалов.
   -- Итак,-- сказал он,-- я, Ёсинака, вышел на бой против самого государя и выиграл битву! Вот я и думаю -- кем бы мне теперь стать? Царствующим монархом или, может быть, императором-иноком... Хотелось бы стать царствующим монархом, но не могу же я снова превратиться в ребенка... Мог бы стать императором-иноком, но не хочется быть монахом... Вот я и решил -- буду канцлером!
   Услышав такие речи, Какумэй, письмоводитель Кисо, молвил:
   -- Канцлером может стать только член рода Фудзивара, пото­мок славного Каматари! А вы, господин, происходите из семейства Минамото, и потому стать канцлером вам никак невозможно!
   -- Что ж, тогда ничего не поделаешь! -- сказал Ёсинака, произ­вел себя в Главные конюшие при дворе государя-инока Го-Сира-кавы и взял себе во владение землю Тамба. Как постыдно, что ему невдомек были даже такие простые вещи, как то, что прежний император именуется государем-иноком только после принятия монашеского обета, а царствующий владыка -- государем-дитя­тей лишь до свершения обряда совершеннолетия!
   Кисо взял в жены дочь прежнего канцлера Мотофусы, навязав себя в зятья благородному дому. А в двадцать третий день той же луны он внезапно лишил придворных званий и должностей со­рок девять вельмож, начиная с тюнагона Мотокаты. Во времена владычества Тайра разом отняли звания у сорока трех вельмож, ныне же Кисо одним махом разжаловал сорок девять царедвор­цев, так что его самоуправство даже превзошло злодеяния Тайра!
   Меж тем князь Ёритомо, властитель Камакуры, отрядил в сто­лицу братьев своих Нориёри и Ёсицунэ, приказав положить ко­нец бесчинствам Ёсинаки. По пути в столицу братья услыхали, что Ёсинака сжег дворец государя-инока и снова вверг страну во мрак смуты. Эти новости заставили Нориёри и Ёсицунэ на время отложить выполнение приказа старшего брата. Они сочли нера­зумным торопиться в столицу и решили повременить, задержав­шись в краю Овари, в храме Ацута. Братья готовили послание кня­зю Ёритомо, когда два всадника, Кинтомо и Токинари, стражники из дворца государя Го-Сиракавы, примчались к храму Ацута и рас­сказали обо всем, что случилось в столице.
   -- Лучше сами поезжайте в Камакуру и доложите князю Ёри­томо все, о чем вы нам рассказали, -- ответил им Ёсицунэ. -- По­сланец, везущий столь важные вести, должен быть сам человеком осведомленным, иначе князю будет трудно рассудить, как посту­пить дальше!
   Услыхав такой совет, Кинтомо устремился в Камакуру. Все его слуги разбежались, и в спутники он взял только пятнадцатилетне­го сына своего Киммоти.
   Прибыв в область Канто, он подробно рассказал обо всем кня­зю Ёритомо. Известия потрясли князя, но потом, успокоившись, он сказал:
   -- Прежде всего виновен вельможа Барабанчик. Это из-за его дерзких наветов сгорел дворец государя и погибли благородные первосвященники! Он нарушил закон государей! Если государь оставит этого Барабанчика при себе, он вскорости навлечет но­вую беду на страну! -- И он послал государю-иноку письмо с вы­ражением своего гнева.
   Вельможа Барабанчик, стремясь доказать свою невиновность, день и ночь без передышки скакал в Камакуру, где и попросил свидания с князем. Но князь Ёритомо крикнул своим вассалам:
  
   -- Пусть не смеет являться! Не позволяйте ему входить!
   Не убоявшись столь грозного отказа, вельможа Барабанчик пень за днем приходил к усадьбе князя Ёритомо, моля о встрече. Но все его усилия были тщетны, и он возвратился в столицу, при­стыженный и униженный. Сказывают, что вскоре затем он уда­лился в Инари и уединился вдали от света, дабы уберечь свою жизнь-росинку.
   Меж тем Кисо, Левый конюший, отправил посланца к Тайра, велев сказать: "Возвращайтесь в столицу, вместе ударим на вос­точное войско!"
   Князь Мунэмори возликовал, но дайнагон Токитада и князь Томомори не согласились.
   -- Пусть недалек уже конец света, -- сказали они, -- но не при­стало нам возвращаться в столицу в сговоре с Ёсинакой! Ведь с нами здесь император, украшенный всеми Десятью добродетеля­ми! Это нам надлежит приказывать Ёсинаке: сними шлем, ослабь тетиву лука и сам изволь пожаловать к нам в Ясиму с повинной!
   Такой ответ и был послан в столицу, но Ёсинака на это не со­гласился.
   Канцлер Мотофуса призвал Ёсинаку и сказал ему:
   -- Уж на что беспощаден был покойный Правитель-инок, но вместе с тем свершил множество прекрасных деяний! Оттого и сумел он на протяжении долгих двадцати лет держать всю стра­ну в порядке и в подчинении. Одними злодеяниями нельзя управ­лять государством! Надо простить всех людей, у которых вы ни за что ни про что отняли звание и должность!
   И Кисо, хоть был он диким варваром, все же последовал совету канцлера и всех лишенных сана вельмож простил. По его указа­нию канцлером и министром назначили сына Мотофусы, благо­родного Мороиэ. В ту пору как раз не имелось свободной должно­сти министра, так что пришлось "занять" ее у Среднего министра Дзиттэя, отчего Мороиэ и прозвали Заемным Министром.
   В десятый день двенадцатой луны государь-инок покинул дво­рец на Пятой дороге и проследовал в усадьбу Главного кравчего Наритады. В тринадцатый день той же луны состоялось молеб­ствие по случаю окончания года. Затем последовала церемония раздачи новых званий и должностей -- всецело по усмотрению и прихоти Ёсинаки.
   Так случилось, что Тайра владели островом Сикоку, Кисо пра­вил столицей, а князь Ёритомо -- землями на востоке, подобно тому, как в междуцарствие между Ранней и Поздней Ханьской династией Ван Ман завоевал страну и в течение восемнадцати лет был властителем государства19. Все заставы со всех четырех сто­рон света перекрыли, государственные подати больше не посту­пали в столицу, плоды осеннего урожая не доставлялись, и все жители столицы, и благородные, и низкорожденные, уподоби­лись рыбе, издыхающей в мелководье.
   Так, в треволнениях и смутах, год подошел к концу, и наступил Новый, 3-й год Дзюэй.
  
   СВИТОК ДЕВЯТЫЙ
   1
   конь живоглот
  
   Наступил Новый, 3-й год Дзюэй, но при дворе государя-инока не устраивали никаких праздничных церемоний, ибо двор вре­менно разместился в усадьбе Главного кравчего Наритады на Шестой дороге, в Ниси-но Тонн, в помещениях, вовсе не пригод­ных для резиденции государей. А коль скоро не отмечали празд­ник при дворе государя Го-Сиракавы, в императорском дворце тоже отменили все торжества, даже церемонию Утреннего при­ветствия1; никто из вельмож и придворных не посетил дворец в
   новогоднее утро.
   Тайра проводили минувший год и встретили новый на скали­стых берегах Ясимы, в краю Сануки. Наступил праздник, но они сочли неуместным соблюдать обряды Трех новогодних дней2. Император пребывал с ними, но никаких церемоний не соверша­лось -- ни Подношения риса, ни Поклонения четырем сторонам света3. Из Дадзайфу не доставили ко двору красную рыбу, как то повелось исстари; жители селения Кудзу, в ёсино, не пришли, как обычно, ко дворцу распевать песни под звуки флейты... "Бывало, в прежние годы, даже в неспокойные времена, в столице все было совсем иначе!" -- с горечью думал каждый.
  
   В рощах раскрылась листва,
   ярким солнцем весенним согрета.
   Ветер со взморья дохнул
   отдаленным предвестием лета.
   Только сердца беглецов
   были зимними скованы льдами.
   "Стая иззябших пичуг"4, --
   называли себя они сами.
   И вспоминали они
   В зарослях старых ракит
   берег западный, берег восточный,
   Ив зеленеющих строй
   над прозрачной водою проточной,
   Сливовый цвет на ветвях,
   протянувшихся к северу, к югу...
   Вешний полет лепестков,
   устилающих снегом округу.
   И вспоминали они
   Вишни рассветной порой,
   в полнолунье осенние ночи,
   И сочиненье стихов,
   от которых те ночи короче,
   Игры с мячом набивным
   и забавы на стрельбище с луком,
   Музыку цитр и цевниц,
   несравненным дарящую звуком,
   Смотры цикад и сверчков,
   что стрекочут в бамбуковых клетках,
   Сопоставленье цветов,
   вееров состязания редких...
  
   О бесчисленных забавах и развлечениях вспоминали они, и дни тянулись для них нескончаемой унылой чередой.
   В одиннадцатый день той же первой луны Ёсинака из Кисо доложил государю-иноку, что выступает на запад, дабы покон­чить с Тайра. Но в тринадцатый день, когда, по слухам, он уже го­товился покинуть столицу, внезапно разнеслась весть, что князь Ёритомо отрядил из Камакуры десятитысячное войско, дабы по­карать Ёсинаку за беззакония и бесчинства, и воинство это яко-
   бы уже достигло земель Мино и Исэ. Великий страх обуял Кисо при этой вести; приказав разрушить мосты в Сэте и Удзи, он по­слал своих вассалов оборонять подступы к переправам. На беду, как раз в это время у него не было под рукой достаточно войска, ибо он уже отправил свои дружины на запад сражаться с Тайра. Мост Сэта стоял на главном пути в столицу, и потому Кисо отря­дил туда восемьсот самураев под началом молочного брата свое­го Канэхиры Имаи. К мосту Удзи он отправил пятьсот воинов во главе с самураями Ямадой, Нисино и Таканаси, а к переправе в Имоараи, где водоем Огури сливается с речкой Ёдо, -- триста во­инов под водительством дяди своего Ёсинори. В войске же князя Ёритомо, наступавшем на столицу с востока, основные силы воз­главлял Нориёри, родной брат князя, а вспомогательные дружи­ны вел Куро Ёсицунэ, самый младший из его братьев, и с ними более тридцати знатных и владетельных витязей. Всего же вос­точное воинство Минамото насчитывало, по слухам, шестьдесят тысяч всадников.
   У князя Ёритомо, властелина Камакуры, были в ту пору два славных скакуна, Живоглот и Черныш. Самурай Кагэтоки Кадзи­хара. страстно желал завладеть Живоглотом, но князь отказал ему, молвив: "В решающий час я сам поскачу в бой на этом коне! Чер­ныш тоже прекрасный конь, ничем не уступит он Живоглоту!" -- и пожаловал Кадзихаре коня Черныша.
   Когда же к князю пришел проститься самурай Такацуна Саса-ки, властитель Камакуры -- кто скажет, отчего и зачем? -- подарил ему Живоглота, сказав при этом: "Многие мечтали завладеть этим конем, хорошенько помни об этом!" Сасаки, не поднимаясь с ко­лен, ответил:
   -- На этом коне я, Такацуна, первым переправлюсь через реку Удзи! Если ты услышишь, что меня нет в живых, это будет озна­чать, что кто-то опередил меня! А если скажут, что я все еще жив, знай, -- то верная весть, что я был первым при переправе! -- И, сказав так, он удалился, а все витязи, -- и владетельные, и худо­родные, -- слышавшие его слова, шептались между собой: "Дерз­кие, нескромные речи!"
   Но вот наконец войско выступило в поход. Иные двинулись по равнине Асигара, другие -- через горы Хаконэ, каждый избрал путь по своему усмотрению. В краю Суруга, на равнине Укисима, Кадзихара поднялся на пригорок, остановил коня и некоторое время смотрел, как мимо все шли да шли кони -- все под разными седлами, украшены разноцветной сбруей; не счесть, как мно­го их было, десятки тысяч! Одних вели под уздцы, других слуги держали на поводу с двух сторон. И все же ни одного не нашлось такого, который превзошел бы княжеский дар -- пожалованного ему Черныша! Веселым взором глядел Кадзихара на это шествие, как вдруг показался конь, похожий на Живоглота, -- под седлом, украшенным позолотой, в сбруе, увешанной маленькими шелко­выми кисточками, грызет удила, все в белой пене, и так и пляшет, так и пляшет, -- слуги едва могут его сдержать...
   Как только Кадзихара его заметил, он ринулся вперед. -- Чей это конь? -- спросил он и услышал в ответ: "Это конь господина Сасаки!"
   И подумал тут Кадзихара: "Какая несправедливость! Ведь мы оба одинаково служим князю, а он отдал предпочтение Сасаки! Обидно! А я-то мечтал вместе с войском вступить в столицу и сразиться с кем-нибудь из прославленных витязей Ёсинаки из Кисо -- с Имаи или с Хигути, с Тонэ или с Нэнои, коих молва на­рекла четырьмя богами -- защитниками Кисо... И еще одну мечту я лелеял -- отправиться в западные края и сложить там голову в поединке с кем-нибудь из самых могучих воинов Тайра, из тех, о ком говорится -- один равен тысяче... Но несправедливый посту­пок князя развеял мои мечты! Я сейчас же, не сходя с места, вы­зову Сасаки на поединок, и пусть мы оба погибнем, насквозь пронзив друг друга мечами! Понапрасну примут смерть два слав­ных воина-самурая -- то будет немалый урон для князя!" И, про­шептав эти слова, он стал ждать, чтобы Сасаки подъехал ближе. Когда тот, ничего не подозревая, приблизился, Кадзихара на мгновенье заколебался, не зная, как поступить -- вызвать ли Саса­ки на поединок и, поравняв коней, свалить на землю или молча, без всяких предупреждений, поразить его в грудь копьем? Но все же он решил сперва окликнуть соперника:
   -- Что, господин Сасаки, никак князь пожаловал тебе Живог­лота?
   Припомнил тут Сасаки слова князя, ясно припомнил... "Ведь Кадзихара тоже мечтал об этом коне!" -- подумал он и ответил:
   -- Да, конь -- мой. Видишь ли, в нынешнем великом сраже­нии всем нам предстоит с боями пробиваться в столицу. Враги наверняка разрушат мосты в Удзи и Сэте... Между тем не было у меня могучего коня для переправы через реку. Не скрою: хоте­лось мне стать хозяином Живоглота, но, узнав, что князь отказал в такой просьбе даже самому господину Кадзихаре, я понял, что мне тем паче нечего надеяться получить в дар этого коня. Тогда я решил -- будь что будет, пусть князь потом казнит меня любой, самой лютой казнью, а только я подговорил конюхов и ночью, накануне похода, ухитрился выкрасть коня, как ни сторожили они это сокровище! Ну как? Что скажешь на это?
   При этих словах всю досаду Кадзихары как рукой сняло.
   -- Проклятие! Надо было и мне не зевать и еще раньше его похитить! -- сказал он и от души рассмеялся.
  
   СОСТЯЗАНИЕ У ПЕРЕПРАВЫ
  
   Конь, пожалованный самураю Сасаки, был карий, необычайно рослый, могучий: ни людей, ни коней близко не подпускал, сразу кусался, так и норовил съесть живьем, оттого и прозвали его Жи­воглотом. А конь, подаренный Кадзихаре, тоже рослый, могучий, был вороной, без единого светлого волоска, оттого и дали ему кличку Черныш. Оба знатные были кони!
   Меж тем войско, выступившее против Ёсинаки из Кисо, дви­гаясь вперед, в краю Овари разделилось надвое: основные дру­жины -- больше тридцати пяти тысяч витязей -- пошли прями­ком на столицу под водительством Нориёри и вскоре достигли селений Нодзи и Синохары. Вспомогательной же дружине пред­стояло ударить по врагу с тыла, ее вел Куро Ёсицунэ, и с ним -- больше двадцати пяти тысяч отборных воинов. Миновав землю Ига, подступили они вплотную к мосту, перекинутому через реку Удзи. Как и ожидалось, дощатый настил с моста был сорван, на дно речки в беспорядке вбиты заостренные сваи, между сваями растянуты сети, а к сетям привязаны рогатины-колья -- они сво­бодно плавали на воде, во все стороны крутясь на волнах.
   Миновал уже двадцатый день первой луны: снега и льды, ско­пившиеся в верховьях Удзи, на скалистых вершинах и в ущельях гор Хиры и Сиги, растаяли под лучами весеннего солнца. Вода в реке поднялась высоко, неслась с громким ревом, едва не выходя из берегов. Устрашающе бурлили на перекатах белопенные вол­ны, образуя водовороты. Уже брезжил бледный рассвет, но над рекой низко стелился густой туман, так что нельзя было разли­чить ни масти коней, ни разноцветных доспехов.
   Куро Ёсицунэ подъехал к самому берегу и устремил взгляд на бегущие воды.
   - Как же нам теперь быть? -- сказал он, быть может, желая испытать своих воинов. -- Не лучше ли поискать переправу в ёдо или в Имоараи? Или подождем, пока вода спадет?
   Тут выступил вперед Сигэтада Хатакэяма; двадцать один год исполнялся ему о ту пору.
   -- В Камакуре мы достаточно наслышались об этой речке! -- сказал он. -- Повстречайся нам на пути незнакомая река или море, тогда, быть может, и впрямь пришлось бы призадуматься. Но эта речка вытекает из озера в краю Оми, а потому, сколько ни жди, вода навряд ли убудет. Да и доски обратно на мост нам ник­то не настелит! Сумел же Мататаро Асикага одолеть переправу5 в битве, что кипела здесь в недавние годы Дзисё! Что ж, по-твоему, он был демоном или богом? Я, Сигэтада, берусь переправиться на тот берег! -- И не успел он вымолвить эти слова, как пятьсот его воинов во главе с самураями клана Тан тесно сомкнули ряды и поставили коней голова к голове, готовые по первому знаку бро­ситься с воду. В этот миг, вдали, у храма Равенства, Бёдоин, вне­запно показались два всадника, мчавшиеся во весь опор. То были Сасаки и Кадзихара. Со стороны казалось, будто скачут они мир­но и дружно, на самом же деле они соперничали друг с другом, оспаривая первенство при переправе. Кадзихара скакал впереди, обогнав Сасаки примерно на шесть кэн.
   -- Эй, господин Кадзихара! -- крикнул ему Сасаки. -- Удзи -- самая большая река в западных землях! Осторожней, у тебя ос­лабла подпруга, затяни-ка ее потуже!
   Кадзихара, как видно, поверил, что подпруга и впрямь ослаб­ла. Он бросил стремена, закинул повод коню на шею, распустил и заново затянул подпругу. Тем временем Сасаки промчался мимо и на всем скаку бросился в реку. Кадзихара понял, что соперник обманул его, и поспешил вдогонку.
   -- Эй, господин Сасаки, ты жаждешь славы, но берегись -- на дне реки протянуты сети! -- закричал он.
   Сасаки, вытащив меч, стал наотмашь рубить сети, опутываю­щие ноги коня. Да, видно, недаром сидел он на лучшем в мире скакуне Живоглоте! Уж на что широка река Удзи, а конь молние­носно переплыл на другой берег, и путь его был прям, как натяну­тая струна. А коня Кадзихары посреди реки течением отнесло в сторону, и он выбрался на берег гораздо ниже. Выпрямился на стременах во весь рост Сасаки и громким голосом возгласил:
   -- Я, Такацуна Сасаки, четвертый сын Хидэёси Сасаки, потом­ка в девятом колене императора Уды, первым переправился через Удзи! Кто из вас считает себя отважным и сильным? Выходи, и сразимся! -- так, крича во весь голос, он помчался вперед. Вслед за ним переправился и Хатакэяма с пятью сотнями своих воинов. Но вдруг стрела, посланная с противоположного берега самура­ем Дзиро Ямадой, угодила его коню прямо в лоб. Стал слабеть конь. Тогда Хатакэяма соскочил посреди реки в воду и пошел вброд, опираясь вместо шеста на лук. Волны, разбиваясь о камни, перекатывались поверх его шлема, заливая его чуть ли не с голо­вой, но он продолжал идти, и уже достиг было противоположно­го берега, как вдруг кто-то тяжело повис на нем сзади.
   -- Кто это? -- спросил Хатакэяма.
   -- Это я, Сигэтика Огуси,-- прозвучало в ответ.
   -- Что?! Это ты, Огуси?
   -- Я самый, -- гласил ответ. -- Течение такое быстрое, что коня моего снесло... Ничего не поделаешь, пришлось мне уце­питься за вас...
   Хатакэяма хорошо знал Огуси, ибо не кто иной, как он сам, надел на Огуси шапку взрослого при обряде совершеннолетия.
   -- Вот всегда так! Вечно приходится мне выручать всех вас! -- молвил Хатакэяма и, схватив Огуси в охапку, вытолкнул его на берег. А тот, едва коснувшись земли, вскочил на ноги и закричал во весь голос:
   -- Я, Сигэтика Огуси, житель земли Мусаси, первым преодолел реку Удзи в пешем строю! -- И услышав эти его слова, и враги, и союзники дружно покатились со смеху.
   А Хатакэяма пересел на подменного коня и выбрался на берег. Панцирь у него был алого цвета, на парчовом кафтане выткан узор -- рыбки в волнах, а конь -- серый в яблоках, под седлом, украшенным позолотой. Навстречу ему из вражьего стана выехал всадник.
   -- Кто таков? Назовись! -- крикнул Хатакэяма.
   -- Родич господина Кисо. Сигэцуна Нагасэ! -- назвался всадник.
   -- Так стань же первым моим подношением богу войны в се­годняшней битве! -- воскликнул Хатакэяма, поравнял коня с ко­нем противника, схватился с ним, сбросил с седла на землю, од­ним взмахом снес ему голову и передал ее вассалу своему Хонде, велев привязать к седлу.
   Этим поединком началась битва. Воины Кисо бились храбро, бороняя мост Удзи, и некоторое время держались, отражая на­тиск восточных воинов, но тех было не в пример больше, они яро­стно рвались вперед,*и защитникам моста, разбитым наголову, пришлось обратиться в бегство. Пала и другая переправа, у Сэты: здесь восточному войску помогла сообразительность Сигэнари Инагэ, указавшего переправу по мелководыр, близ Танаками.
  
   БИТВА НА РЕЧНОМ БЕРЕГУ
  
   Войско Кисо было разбито. Властелину Камакуры послали с нарочным донесение о битве.
   -- А что Сасаки? -- первым делом спросил князь у посланца.
   -- Он первым преодолел реку Удзи! -- гласил ответ.
   Князь Ёритомо развернул свиток с донесением, взглянул, а там и впрямь значилось: "Первым переправился через Удзи господин Сасаки, вторым -- господин Кадзихара".
   Узнав, что враги уже захватили обе переправы, Сэту и Удзи, Кисо Ёсинака помчался на Шестую дорогу, во дворец государя Го-Сиракавы, чтобы проститься с ним навсегда. А там вельможи и царедворцы, во главе с самим государем, в отчаянии ломали руки и, взывая ко всем богам, твердили: "Все погибло, наступил конец света! Как быть? Что делать?!" Ёсинака уже подъехал к дворцовым воротам, когда внезапно разнеслась весть, что восточное войско уже переправилось через реку и битва кипит теперь на берегу реки. Тогда Ёсинака повернул обратно, ибо на сей раз ему было нечем похвастаться перед государем-иноком.
   На Шестой дороге, в квартале Такакура, жила женщина, с не­давних пор ставшая его возлюбленной. Он приехал к ней в дом, чтобы навеки с ней распроститься, но все медлил ее покинуть. В свите Ёсинаки находился некий Иэмицу из Этиго, недавно посту­пивший к нему на службу.
   -- Как можете вы нежничать и любезничать в такой час? -- обратился он к Ёсинаке, но тот все никак не мог покинуть жили­ще дамы. -- Коли так, я первым отправлюсь в обитель смерти и буду там ожидать вас! -- И с этими словами Иэмицу распорол себе живот и скончался.
   -- Он лишил себя жизни, чтобы пробудить во мне мужество! -- воскликнул Ёсинака, покинул наконец дом и поскакал прочь. При нем была немногочисленная дружина, не больше сотни всадни­ков, во главе с Хиродзуми Навой, жителем земли Кодзукэ. На берегу реки, у Шестой дороги, заметили они десятка три вражеских воинов, скакавших навстречу; впереди ехали двое -- Сиоя и Тэси-
   гахара.
   -- Подождем, пока подойдет наше войско! -- сказал Сиоя.
   -- Нет, поедем вперед! -- ответил Тэсигахара.-- Раз главные силы врага разбиты, значит, остальные тоже все пали духом! -- И он с криком понесся навстречу всадникам Ёсинаки. Закипело сражение. Ёсинака бился отчаянно, напрягая все силы. Воины из восточных земель, в свой черед, храбро рвались вперед; каждый стремился первым одолеть Ёсинаку из Кисо.
   Меж тем Куро Ёсицунэ, заботясь о безопасности государя, до­верил руководство битвой своим вассалам, а сам, взяв с собой нескольких витязей в полном вооружении, поскакал во дворец, на Шестую дорогу. Тем временем во дворце Главный кравчий На-ритада, взобравшись на глинобитную стену, смотрел вдаль, дро­жа всем телом от страха, как вдруг увидел: несколько всадников, высоко подняв белые стяги, несутся вскачь ко дворцу, шлемы сдвинуты набок, защитные пластины панцирей колышутся на ветру, из-под копыт вздымаются клубы черной пыли.
   -- О ужас! Ёсинака вернулся! -- воскликнул Наритада, и тут все вокруг -- и государь, и вассалы -- закричали в испуге:
   -- Боги, теперь уже нет сомнения -- мы все погибли!
   -- Нет, у самураев, которые скачут сюда, совсем другие значки на шлемах, -- снова вскричал Наритада. -- Сдается мне, что это воины восточных земель, впервые вступившие в столицу!
   Не успел он вымолвить эти слова, как Куро Ёсицунэ подъехал к ограде, спрыгнул с коня, постучал в ворота и громким голосом
   возгласил:
   -- Куро Ёсицунэ, младший брат князя Ёритомо, властелина Камакуры, прибыл из восточных земель! Отворите ворота!
   Вне себя от радости, Наритада так поспешно спрыгнул со сте­ны, что изрядно отшиб себе поясницу, но на радостях даже не почувствовал боли и, прихрамывая, поспешил к государю-иноку с этой вестью. Го-Сиракава, тоже воспрянув духом, приказал тот­час же открыть ворота и впустить Ёсицунэ.
   В тот день Ёсицунэ облачился в красный парчовый кафтан и панцирь, пластины коего скреплял шнур лилового цвета, книзу переходивший в темно-лиловый. Двурогий шлем был туго завя­зан под подбородком, у пояса висел меч с золотой насечкой, а под мышкой он держал красный лакированный лук. Полоска белой
   бумаги, привязанная к середине лука, указывала, что он старший в дружине. Государь-инок взглянул на него сквозь зарешеченное окно у Средних ворот.
   -- Славные, надежные воины! -- молвил он. -- Пусть назовутся! И они назвались; первым объявил свое имя Куро Ёсицунэ,
   главный военачальник, за ним -- Ёсисада Ясуда, Сигэтада Хатакэ-яма, Кагэсуэ Кадзихара, Такацуна Сасаки, Сигэскэ Сибуя, шестеро самураев. И хоть панцири у них были разного цвета, но храброс­тью и могучим телосложением никто не уступил бы друг другу, все были равны, как на подбор.
   По указанию государя кравчий Наритада пригласил Ёсицунэ приблизиться к краю помоста и подробно расспросил о ходе сражения. Ёсицунэ, не поднимаясь с колен, почтительно отвечал,-
   -- Князь Ёритомо, крайне опечаленный известием о непокор­ности Ёсинаки, выслал в столицу войско под водительством трид­цати храбрых витязей, во главе с братьями своими Нориёри и Ёсицунэ, а всего в нашем войске больше шестидесяти тысяч всад­ников. Нориёри наступает со стороны переправы Сэты, но еще не вошел в столицу. А я, Ёсицунэ, сломил оборону у моста Удзи и прежде всего поспешил сюда, дабы защитить дворец государя. Ёсинака обращен в бегство, он бежит вдоль реки, устремившись вверх по течению, но наши воины преследуют его, и сейчас он наверняка уже пойман и обезглавлен! -- так скромно доложил Ёсицунэ, как будто речь шла о самых заурядных событиях.
   -- Прекрасно! -- промолвил государь-инок, весьма обрадован­ный этим сообщением. -- Однако разбитые дружины Ёсинаки еще могут нагрянуть сюда и вновь учинить разбой. А посему хо­рошенько охраняйте дворец!
   Почтительно повинуясь приказу, Ёсицунэ поставил охрану у ворот со всех четырех сторон дворцовой ограды, а спустя недо­лгое время подоспели и остальные его вассалы, так что вскоре стало их больше десяти тысяч.
   Меж тем Ёсинака вознамерился было захватить государя-ино­ка и вместе с ним бежать на запад, дабы воссоединиться там с Тай­ра, и уже отобрал для этого двадцать самых могучих своих васса­лов, но, услыхав, что Куро Ёсицунэ опередил его и уже взял дворец под охрану, воскликнул: "Значит, конец всему!" -- и с громким воп­лем врезался в гущу вражеских воинов, коих были десятки тысяч. Много раз казалось, что смерть вот-вот его настигнет, но все же ему удалось пробиться и вырваться из вражьего окружения.
   Тут, проливая горькие слезы, сказал Ёсинака из Кисо: _ О, если б знал я, что все так обернется, я не послал бы Канэ-хиру Имаи держать оборону в Сэте! Еще в детские годы, когда мы играли в лошадки, мы обменялись клятвой: если придется нам принять смерть, то умрем вместе! Больно думать, что теперь нас убьют порознь, далеко друг от друга! Нет, я должен узнать, что сталось с Канэхирой Имаи! -- С этой мыслью гнал он коня вверх по течению вдоль берега реки, как вдруг на отмели между Шестой и Третьей дорогой наскочил на вражескую дружину, и ему при­шлось повернуть обратно, ехать назад, все дальше и дальше, скуд­ными силами отражая нападение врагов -- не счесть, как много их было, целые тучи!
   Наконец, поспешно переправившись через речку Камо, вые­хал Ёсинака к Сосновому холму, Мацудзака, в Авадагути. Год назад, когда выступал он в поход из родного края Синано, пятьдесят тысяч всадников насчитывали, по слухам, его дружины; ныне же, на берегу реки в Синомие, всего шестеро вассалов осталось при господине. И тоска так сильно томила душу Ёсинаки оттого, что уже мерещилась ему иная дорога -- путь в царство смерти, куда предстояло ему вскоре сойти и вовсе без спутников...
  
   ГИБЕЛЬ ЁСИНАКИ ИЗ КИСО
  
   Ёсинака привез с собой из Кисо двух красавиц -- Ямабуки и Томоэ6. Но Ямабуки захворала и теперь осталась в столице. Осо­бенно хороша была Томоэ -- белолица, с длинными волосами, писаная красавица! Была она искусным стрелком из лука, славной воительницей, одна равна тысяче! Верхом ли, в пешем ли строю -- с оружием в руках не страшилась она ни демонов, ни богов, от­важно скакала на самом резвом коне, спускалась в любую про­пасть, а когда начиналась битва, надевала тяжелый боевой пан­цирь, опоясывалась мечом, брала в руки мощный лук и вступала в бой в числе первых, как самый храбрый, доблестный воин! Не раз гремела слава о ее подвигах, никто не мог сравниться с нею в отваге. Вот и на сей раз -- многие обратились в бегство или пали в бою. Томоэ же уцелела.
   Меж тем прошел слух, будто Кисо бежит по дороге в край Там-бУ и якобы уже миновал Нагасаки. Другие говорили, что он устремился на север через перевал Рюгэ. На самом же деле Кисо спе­шил в Сэту, ибо тревожился о судьбе Канэхиры Имаи, своего мо­лочного брата. Канэхира держал оборону в Сэте, но из восьмисот его воинов в живых осталось не больше пяти десятков. Тревожась о своем господине, он свернул знамя и поскакал было обратно в столицу, как вдруг, у залива Оцу, повстречался с Кисо. Они еще издали узнали друг друга и, подгоняя коней, устремились вперед, торопясь приблизить миг встречи.
   Взял господин Кисо за руку Канэхиру и сказал:
   -- В битве на берегу реки, у Шестой дороги в столице, мне над­лежало разделить судьбу моих воинов, но столь велика была моя о тебе тревога, что я пробился сквозь тучи вражеских полчищ и вот сумел добраться сюда!
   -- Поистине спасибо за эти речи! -- отвечал ему Канэхира.-- Мне тоже надлежало бы сложить голову в Сэте, но не хотелось принимать смерть, пока не узнал, что стало с вами!
   -- Да, наша клятва всегда быть вместе по-прежнему нерушима! Под натиском врага мои воины разбежались, рассыпались по лесу и, может быть, блуждают сейчас где-нибудь здесь, поблизос­ти... Подними же знамя, которое ты, спрятав, вынес из боя!
   Канэхира высоко поднял знамя, и воины Кисо, бежавшие из столицы, -- а может быть, и остатки дружин Канэхиры, разбитых у переправы Сэта, -- заметив знамя, поспешили к ним, и стало у них свыше трех сотен всадников.
   Возликовал Ёсинака.
   -- С такой силой не страшно вступить в последнюю битву! Там, вдали, виднеется кучка воинов, кто бы это мог быть?
   -- Кажется, это войско из края Каи, вассалы господина Итидзё.
   -- Много ли их?
   -- Говорят, более шести тысяч.
   -- Тогда это достойный противник! Раз уж все равно погибать, сразимся же с почетным врагом, врежемся в их ряды и погибнем со славой! -- воскликнул Ёсинака и первым ринулся в бой.
   В тот день Ёсинака надел красный парчовый кафтан и поверх него -- панцирь, пластины коего скреплял узорчатый шнур ки­тайского шелка. Двурогий шлем был туго завязан под подбород­ком. В колчане за спиной торчали выше головы длинные стрелы, украшенные орлиными перьями, еще не все истраченные в сегод­няшней битве, а ехал он в золоченом седле, на могучем прослав­ленном скакуне по кличке Серый Дьявол. Встав на стременах во весь рост, он громогласно воскликнул:
   -- Я -- Ёсинака из Кисо! Ты, наверно, давно обо мне наслышан, погляди же теперь воочию! Пред тобой Ёсинака из рода Минамо-то, правитель земли Иё, Левый конюший, полководец Восходящее Солнце! А ты, как слышно, зовешься Дзиро Итидзё из Каи? Так попытайся же одолеть Ёсинаку, покажи свою удаль правителю Камакуры Ёритомо! -- И с этими словами он помчался вперед.
   -- Тот, кто объявил сейчас свое имя, -- главный военачальник! Не пропустите, не упустите, храбрые молодцы! Дружно ударим! -- закричал Дзиро Итидзё и поскакал вперед, а за ним устремилась его многочисленная дружина. Шесть тысяч всадников окружили триста воинов Ёсинаки. Пробиваясь сквозь их ряды, вассалы ёси-наки прокладывали себе путь мечами, рубили вдоль, поперек, крест-накрест, "паучьей лапой", неслись вперед, скакали назад, и когда наконец вырвались на свободу, в живых осталось у Ёсинаки всего лишь пятьдесят всадников. А впереди снова ждала засада -- то был Санэхира Дои с дружиной в две с лишним тысячи всадни­ков. Но и сквозь их ряды сумел Ёсинака проложить себе путь ме­чом. И снова поджидал его враг -- здесь четыреста -- пятьсот че­ловек, там двести -- триста, и снова -- сотня, но и эти преграды преодолели Ёсинака и его воины, и вот осталось их всего пятеро -- господин и четверо вассалов. Томоэ была в числе уцелевших.
   И сказал тут господин Кисо:
   -- Ты -- женщина, беги же прочь отсюда, беги скорей куда гла­за глядят! А я намерен нынче пасть в бою. Но если будет грозить мне плен, я сам покончу с жизнью и не хочу, чтоб люди смеялись надо мной: мол, Ёсинака в последний бой тащил с собою бабу! -- так говорил он, а Томоэ все не решалась покинуть Ёсинаку, но он был непреклонен. "О, если бы мне встретился сейчас какой-ни­будь достойный противник! -- подумала Томоэ. -- Пусть госпо­дин в последний раз увидел бы, как я умею биться!" -- и, с этой мыслью остановив коня, стала она поджидать врагов. В это время внезапно появился прославленный силач Моросигэ Онда, уроже­нец земли Мусаси, и с ним дружина из тридцати вассалов. Томоэ на скаку вклинилась в их ряды, поравняла коня с конем Онды, крепко-накрепко с ним схватилась, стащила с коня, намертво прижала к передней луке своего седла, единым махом срубила голову и швырнула ее на землю7. Потом сбросила боевые доспе­хи и пустила коня на восток. Из других вассалов Ёсинаки Таро Тэдзука пал в бою, а Бэтто Тэдзука скрылся бегством.
   Теперь, когда их осталось всего лишь двое -- господин и васcсал -Ёсинака сказал, обращаясь к Канэхире Имаи:
   -- Не знаю отчего, но доспехи, тяжесть коих я прежде никог­да не замечал, сегодня гнетут мне плечи!
   -- Господин, вид у вас очень бодрый! -- отвечал ему Канэхи-ра. -- И конь у вас еще совсем свежий! Почему же вы говорите, что доспехи вам тяжелы? Вам это только кажется, ибо вы пали духом, лишившись войска... Но ведь с вами я, Канэхира, считай­те же, что я один равен тысяче! У меня и стрел еще осталось до­вольно, семь или восемь.. Я задержу врагов, а вы скачите к со­снам, что виднеются там, вдали, и зовутся Сосновой рощей, Авадзу. Там, среди сосен, вы сможете спокойно кончить счеты с жизнью! -- И он погнал вперед своего коня, а навстречу по­казался отряд противника, пятьдесят сильных, свирепых вои­нов. -- Господин, скачите же в Сосновую рощу! А я, Канэхира, задержу этих недругов! -- опять повторил Канэхира, но Ёсина-ка ответил:
   -- Мне следовало пасть в бою там, в столице, а я бежал сюда, в эту даль, только затем, чтобы умереть с тобой рядом! Зачем же нам погибать от руки врагов порознь? Лучше умрем здесь оба, друг подле друга! -- И он поравнял своего коня с конем Канэхи-ры, намереваясь скакать бок о бок, но Канэхира соскочил на зем­лю и, схватив коня Ёсинаки под уздцы, молвил:
   -- Какой бы славой ни покрыл себя воин в недавнем иль в от­даленном прошлом, вечный позор станет ему уделом, если он умрет недостойной смертью! Господин, вы устали. Ваше войско разбито. Враги оттеснят нас друг от друга, и вы падете от руки ничтожного простого наемника! Разве не обидно, если прослав­ленный Ёсинака из Кисо погибнет от руки какого-то безвестно­го челядинца? Молю вас, поезжайте же туда, в рощу, и не помыш­ляйте ни о чем прочем!
   -- Тогда прощай! -- сказал Ёсинака и поскакал к Сосновой роще, Авадзу.
   А Канэхира, один как перст, врезался в гущу противника, встал во весь рост на стременах и громовым голосом назвал свое имя:
   -- Раньше вы слух обо мне слыхали, теперь воочию погляди­те! Я -- Канэхира Имаи, молочный брат господина Ёсинаки из Кисо, тридцати трех лет от роду! Самому властелину Камакуры, наверное, хорошо ведомо мое имя! Так попробуйте же одолеть Канэхиру, поднесите его голову вашему господину! -- И с этими словами он выпустил на все четыре стороны восемь стрел, кото­рые у него еще оставались. Неизвестно, убил ли он своих врагов или ранил, но только тут же на месте восемь всадников свалились
   с коней на землю. Затем он обнажил меч и рубил на скаку наот­машь, мчался то в одну сторону, то в другую, и никто не смел к нему подступиться. Многих он уложил!
   -- Застрелите его! Убейте! -- кричали враги и, окружив Канэ­хиру, обрушили на него целый дождь стрел, но панцирь у него был добрый, стрелы не пробивали доспехи, ни одна стрела в щелки между пластинами не попала -- Канэхира оставался не­уязвимым.
   Меж тем Ёсинака, один-одинешенек, мчался к соснам Авадзу. А дело было в двадцать первый день первой луны, уже пали ранние сумерки, земля подернулась тонким льдом. Не заметив, что впере­ди раскинулось глубокое заливное поле, он направил туда коня и провалился в жидкую грязь так глубоко, что конь погрузился в воду чуть ли не с головой. Привстав на стременах, Ёсинака пону­кал и хлестал коня, но тот не двигался с места. Тревожась о судь­бе Канэхиры, Ёсинака оглянулся, и в этот самый миг скакавший за ним вдогонку Тамэхиса Исида, самурай из клана Миуры, с силой натянув тетиву, послал стрелу прямо ему в лицо. Тяжко раненный, Ёсинака поник, рухнул вперед, уткнувшись головой в конскую шею. Тут к Ёсинаке подскочили два челядинца Исиды и в конце концов сняли ему голову с плеч.
   Исида надел голову Ёсинаки на кончик меча, вскинул высоко вверх и громовым голосом возгласил:
   -- Я, Тамэхиса Исида, одолел Ёсинаку из Кисо, чья слава давно гремела по всей Японии!
   Тем временем Канэхира все продолжал сражаться, но, услы­шав голос Исиды, воскликнул:
   -- Зачем же мне теперь биться, кого теперь защищать?! Гляди­те же сюда, восточные витязи! Глядите, как принимает смерть первый храбрец Японии! -- И, вложив кончик меча в рот, он прыгнул с коня вниз головой, так что меч пронзил его насквозь, и Канэхира пал мертвый.
   Так закончилась битва у Сосновой рощи, Авадзу.
  
   КАЗНЬ КАНЭМИЦУ
  
   Канэмицу Хигути, старший брат Канэхиры, отправился в край Кавати, в крепость Нагано, чтобы разгромить Юкииэ, но упустил врага -- оказалось, что Юкииэ уже покинул Нагано и укрылся в
   селении Нагуса, в краю Кии. Канэмицу бросился было за ним вдо­гонку, но по пути узнал, что в столице идет война, и поспешил обратно. У реки Ёдо, возле моста Оватари, повстречался ему челя-динец его младшего брата Канэхиры, сказавший: "О горе, госпо­дин, куда же ты скачешь? Наш военачальник Ёсинака убит, а Канэ-хира Имаи сам лишил себя жизни!"
   Заплакал Канэмицу, услышав эти слова, и сказал, обращаясь к своим вассалам:
   -- Слушайте меня, воины! Все, любившие господина нашего Ёсинаку, ступайте отсюда куда глаза глядят! Примите постриг, возьмите чашу для подаяний, умерщвляйте плоть постом и моли­тесь за упокой души нашего господина! А я, Канэмицу, поеду в столицу и приму смерть в бою, дабы снова повстречаться с госпо­дином Кисо в царстве мрака, да заодно и с братом там повидать­ся! -- И когда он сказал так, пятьсот его воинов, один за другим, постепенно покинули Канэмицу, и к тому времени, как проехал он Южные ворота в Тобе, осталось при нем не больше двадцати человек.
   Меж тем самураи из восточных земель -- и знатные, и рядовые воины кланов, -- прослышав, что Канэмицу сегодня возвратится в столицу, и в надежде перехватить его, поскакали к воротам Красной Птицы, Сусяку, к Ёцудзуке и на Седьмую дорогу. Завидев их, Мицухиро, один из вассалов Канэмицу, пустил коня вскачь, вклинился в их ряды и громким голосом закричал:
   -- Есть среди вас вассалы Тадаёри, жители земли Каи? Услышав такой вопрос, воины громко засмеялись.
   -- Почему ты желаешь сразиться непременно с кем-нибудь из вассалов Тадаёри? Выбирай любого из нас! -- сказали они.
   В ответ Мицухиро объявил свое имя.-
   -- Я -- Мицухиро Тино, сын Мицуиэ Тино, жителя селения Сува Каминомия, в краю Синано! Я не ищу противника только среди воинов Тадаёри -- дело вовсе не в этом: просто мой млад­ший брат Ситиро служит в его дружине. В Синано, на родине, ос­талось у меня двое сыновей. Они будут горевать, не зная, какой смертью пал их отец, почетной или бесславной. Вот почему хо­телось бы мне вступить в смертельную схватку на глазах у брата, дабы он рассказал моим сыновьям, что отец их принял смерть с честью! А противника я вовсе не выбираю и готов сразиться с любым и каждым!
   Вперед и назад, влево и вправо скакал Мицухиро и зарубил на­смерть трех вражеских всадников, а когда поравнял коня с четвер-
   тым и схватился с ним, оба упали с коней на землю. Здесь, на зем­ле, они насквозь пронзили друг друга мечами, и оба скончались.
   В прошлом Канэмицу водил дружбу с воинами клана Кодама. Теперь, собравшись вместе, они сказали:
   -- Уж так повелось у нас, воинов, посвятивших себя бранному делу, что мы всегда стремимся заручиться друзьями, ищем това­рищей повсюду на белом свете, дабы, полагаясь на узы дружбы, в роковую минуту уберечься от Схмерти и продлить краткую нашу жизнь... Канэмицу тоже, наверное, уповал на это, когда в минув­шие годы заключил с нами союз... Давайте же вымолим ему жизнь в награду за наши заслуги в недавней битве! -- И они послали Ка­нэмицу письмо, гласившее:
   "В прошлом братья Канэмицу и Канэхира славились верной службой у Ёсинаки, ныне) однако, Ёсинака уже погиб, и, стало быть, теперь ты волен в своих поступках! Сложи оружие, и мы спасем тебе жизнь, ссылаясь на наши заслуги в недавней битве, за кои положена нам награда! Ты сможешь тогда вступить на путь Будды и молиться за упокой души твоего господина!"
   И уж на что храбрым, могучим воином был Канэмицу, да, вид­но, счастье от него отвернулось, и он сдался на милость клана Кодамы. О его пленении доложили Ёсицунэ, и тот, в свою оче­редь, обратился к государю Го-Сиракаве с просьбой помиловать
   Канэмицу.
   Но приближенные государя, вельможи, царедворцы и при­дворные дамы, дружно воспротивились этой просьбе:
   -- Когда воины Ёсинаки ворвались во дворец государя, дики­ми воплями устрашив августейшего властелина, повсюду только и раздавались имена Канэхиры и Канэмицу! Они подожгли дво­рец, превратили его в настоящий огненный ад, загубили много людей... Нет, было бы слишком досадно даровать жизнь такому злодею!
   В двадцать второй день той же луны нового канцлера Мороиэ лишили сана и вернули звание прежнему канцлеру -- Мотомити. Всего лишь шестьдесят дней занимал Мороиэ высокую долж­ность -- точь-в-точь внезапно прерванный сон, да и только! Правда, во время оно тоже случилось однажды, что канцлера Ми-тиканэ лишили должности спустя всего лишь семь дней после того, как он приезжал во дворец благодарить за высокое назначе­ние... А Мороиэ, за недолгие шестьдесят дней своего правления,
   удалось, как-никак, участвовать и в новогодних празднествах, и в церемонии раздачи новых званий и должностей, так что на ста­рости лет ему все-таки было что вспомнить!
   В двадцать четвертый день той же луны головы Ёсинаки и че­тырех его ближайших соратников доставили в столицу и напоказ носили по улицам. Канэмицу был в заключении, но он так на­стойчиво просил позволить ему сопровождать в этом шествии покойного господина, что просьбу уважили и вели его, в синем кафтане, в высокой шапке, позади, за отрубленными головами. Назавтра его казнили. Говорят, что Нориёри и Ёсицунэ всячески заступались за Канэмицу, но государь Го-Сиракава не внял их просьбе, сказав:
   -- Канэмицу, так же как Канэхира, Нэнои и Татэ, один из четы­рех богов-защитников 8 Ёсинаки... Пощадить его -- все равно что выкормить тигра...9
   Оттого его и казнили.
   В давние времена, когда пошла на убыль мощь жестокого Циньского государства и по всей стране, как потревоженный пчелиный рой, восстали князья, Пэй-гун первым вошел в столи­цу и занял Сяньянский дворец. Но, зная, что ему еще предстоит схватка с Сян Юем, он отказался от встреч с красавицами, не жаж­дал золота, серебра и драгоценных каменьев ш, а помышлял лишь об укреплении заставы Ханьгу. Благодаря такой предусмотри­тельности, он сумел разбить одного за другим всех своих недру­гов и подчинить себе всю страну. Ёсинака тоже первым вступил в столицу, и, если бы только повиновался велениям князя Ёритомо, мог бы сохранить и жизнь, и власть, как Пэй-гун!
   Меж тем Тайра еще зимой минувшего года покинули берег Ясимы в краю Сануки, переправились морем в край Сэтцу, в зали­ве Нанива, и снова обосновались в своей старой вотчине Фукуха-ра. Здесь, в местности, именуемой Ити-но-тани, они построили крепость: на западе воздвигли укрепления, защищавшие тыл, а с востока поставили главную оборону у рощи Икута. Сюда, в эту крепость -- в Фукухару, Итаядо, Хёго и Суму, -- Тайра собрали во­инов из всех восьми земель, входящих в область Санъёдо, из всех шести краев, составляющих область Нанкайдо. Сто тысяч воинов насчитывало их войско!
   В Ити-но-тани с севера высились горы, на юге простиралось море. Вход в залив был узким, зато побережье -- просторно, от­весный берег высок и крут, словно ширма. От самых гор и вплоть до дальних отмелей в море Тайра нагромоздили огромные камни; нарубив большие деревья, изготовили из них заостренные колья. А в заливе, на взморье, щитом-заслоном поставили в ряд большие суда. На вышках, вдоль укрепления, разместились воины с остро­вов Сикоку и Кюсю, все в полном вооружении, с луками и меча­ми наготове -- каждый равнялся тысяче; словно грозовые тучи, теснились они на башнях, так много их было! Внизу, под башня­ми, стояло видимо-невидимо оседланных коней. Непрерывно звучал грохот боевых барабанов, раздавались воинственные, громкие клики! Каждый боевой лук походил на полумесяц, упав­ший в руки, а сверкание мечей у бедра напоминало блеск инея осенней порой... На возвышении установили множество алых стягов -- словно языки пламени, трепетали они в небе под дуно­вением весеннего ветра...
  
   ШЕСТЬ СРАЖЕНИЙ
  
   После того как Тайра переправились в Фукухару, многие саму­раи Сикоку им изменили. В числе этих изменников были чинов­ники, служившие в управе земель Сануки и Ава. "До вчерашнего дня мы были слугами Тайра, а сегодня переходим на сторону Минамото, но вряд ли те нам поверят. Докажем же нашу искрен­ность, хоть разок выстрелив в Тайра!" -- решили они. И вот, све-дав, что князь Норимори, по прозванию Тюнагон у Ворот, с сыно­вьями Митимори и Норицунэ пребывают в краю Бидзэн, в гавани Симоцуи, они поплыли туда на более чем десяти боевых ладьях, дабы с ними покончить.
   -- Негодяи! -- воскликнул Норицунэ, правитель Ното, услышав об их измене. -- До вчерашнего дня эти мужланы довольствова­лись тем, что косили траву на корм нашим коням. Быстро же они предали нас! Коли так, ни один не уйдет живым! -- И в небольших челнах он с дружиной поплыл навстречу изменникам.
   -- Не пропустите, не упустите, молодцы! -- крикнул своим во­инам Норицунэ и так яростно обрушился на врагов, что самураи Сикоку, намеревавшиеся лишь для вида выпустить одну-две стре­лы и затем убраться подобру-поздорову, почуяв, что им несдобро­вать, не приняли бой и поспешили назад, признав свое пораже­ние и решив укрыться в столице. По пути прибыли они в гавань Фукура, в Авадзи. Здесь обитали два родича Минамото -- Ёсицугу, младший сын покойного Тамэёси, и Ёсихиса, один из его млад­ших братьев. Самураи Сикоку встали под их начало, построили укрепление и приготовились к бою. И в самом деле, правитель Ното нагрянул сюда без промедления. Целый день длилась битва. Ёсицугу был убит, а Ёсихиса ранен, всех их триста воинов пере­били. Правитель Ното приказал отрезать головы всем убитым и, составив список своих вассалов, отличившихся в битве, возвра­тился в Фукухару с победой.
   Князь Норимори, Тюнагон у Ворот, остался на сей раз в Фуку-харе, а оба его сына снова поплыли на остров Сикоку -- теперь собрались они проучить самурая Митинобу Кавано, ибо тот, не­смотря на призывы Тайра, так и не явился к ним на подмогу. Пер­вым прибыл в край Ава, в крепость Ханадзоно, старший брат Ми-тимори. Младший, Норицунэ, поплыл в Ясиму. Услышав об этом, Митинобу поспешил в край Аки, к Дзиро Нуте, дяде своему по ма­теринской линии, дабы общими силами отразить наступление Тайра. Узнав об этом, Норицунэ тотчас покинул Ясиму и устре­мился следом за Митинобу. Быстро миновав Миносиму, что в краю Бинго, он на следующий день подступил к укрепленной усадьбе Нуты. Дзиро Нута вместе с племянником упорно оборо­нялись. Весь день, всю ночь длилась битва. В конце концов Дзиро Нута, поняв, наверное, что ему не осилить Тайра, добровольно снял шлем и сдался на милость правителя Ното. А Митинобу Ка­вано, его племянник, все еще не желая покориться, продолжал сражаться, так что из пятисот его воинов осталось не больше пяти десятков. Покинув крепость, они обратились в бегство, но воины Тайра во главе с Тамэкадзу, вассалом правителя Ното, окру­жили беглецов, и после схватки осталось их всего семеро -- сам Митинобу и шестеро его воинов. Тогда поскакали они к морю, надеясь спастись на лодках, но тут погнался за ними Ёсинори, сын Тамакадзу, могучий стрелок из лука, и застрелил пятерых всадников. Уцелели лишь двое -- сам Митинобу и один из самых любимых его вассалов. Увидев, что Ёсинори догнал этого васса­ла, схватился с ним, прижал к земле и уже готов снять ему голову, Митинобу повернул коня вспять, зарубил Ёсинори, швырнул его голову в грязь заливного поля и громовым голосом возгласил:
   -- Так воюет Митинобу из Кавано, двадцати одного года от роду! Кто из вас считает себя могучим и храбрым? Пусть попро­бует задержать меня! -- И, взвалив своего вассала на спину, уска­кал прочь, сел в лодку и переправился в край Иё. А правитель
   Ното, хотя и упустил Митинобу, все же возвратился в Фукухару с пленником -- Дзиро Нутой.
   И еще была битва -- житель земли Авадзи, Тадакагэ Ама, тоже изменил Тайра и переметнулся на сторону Минамото. Погрузив на два больших судна провиант для воинов и много оружия, он отплыл в столицу. Услышав об этом, правитель Ното, пребывав­ший в то время в Фукухаре, в небольших челнах погнался за ним вместе со своей дружиной. Бой закипел на взморье близ Нисино-мии. Обороняясь, Тадакагэ сражался отчаянно, но так свиреп был натиск правителя Ното, что Тадакагэ, поняв, что ему несдобро­вать, повернул назад и укрылся в бухте Фукэи, в краю Кии. Там примчался ему на помощь житель земля Кии, самурай Тадаясу Сонобэ, и привел с собой сотню всадников. Но правитель Ното вскоре настиг их в бухте Фукэи. И опять весь день и всю ночь дли­лась битва. В конце концов Тадакагэ и Тадаясу, не в силах проти­востоять правителю Ното, обратились в бегство и оба укрылись в столице, оставив сражаться своих вассалов. А правитель Ното, перебив двести человек и приказав всем им отрезать головы, воз­вратился с победой в Фукухару.
   И еще была битва: сговорились трое -- Митинобу Кавано из края Иё, Корэтака Усуки и Корэёси Огата из края Бунго -- и, пе­реправившись с двухтысячным войском в край Бидзэн, затвори­лись в крепости Имаки. Услышал об этом правитель Ното и оса­дил крепость с трехтысячной дружиной.
   -- У этих негодяев -- большая сила! Пришлите нам подкрепле­ние! -- попросил тут правитель Ното, и на помощь ему из Фуку-хары выслали десятки тысяч воинов. Долго и упорно сражались защитники крепости, проявляя чудеса храбрости, но в конце кон­цов сказали:
   -- У Тайра -- великая сила, а у нас войска мало. Нам не выдер­жать их осады. Надо бежать отсюда, чтобы перевести дух хотя бы на короткое время!
   Усуки и Огата погрузились на корабли и уплыли на остров Кюсю, а Митинобу Кавано переправился в Иё.
   -- Теперь у нас врагов не осталось! -- воскликнул правитель Ното и возвратился в Фукухару с победой.
   Все вельможи и царедворцы Тайра, во главе с князем Мунэмо-ри, собрались вместе и, радуясь, дружно восхваляли многократ­ную доблесть Норицунэ, правителя Ното.
  
   7 ВОЙСКО У ГОРЫ МИКУСА
  
   В двадцать девятый день первой луны Нориёри и Ёсицунэ яви­лись во дворец государя-инока доложить, что выступают на запад, дабы покончить наконец с Тайра.
   -- При нашем дворе, -- соизволил обратиться к ним государь, -- начиная с эры богов, из поколения в поколение передавались три священных сокровища -- яшма, меч и зерцало. Верните же их в це­лости и сохранности обратно, в столицу!
   Почтительно выслушав высочайшее повеление, Нориери и Ёсицунэ удалились.
   А в Фукухаре, в четвертый день второй луны того же года, от­мечали годовщину смерти Правителя-инока и отслужили скром­ную заупокойную службу. В непрерывных сражениях и битвах незаметно промчались дни и луны, и вот уже целый год миновал со дня его смерти, и в положенный срок наступил новый... Но то было печальное обновление! Если бы в мире все шло заведенным порядком, как повелось исстари, какие храмы, какие пагоды воз­двигли бы в память Правителя-инока! Теперь же вся поминальная служба свелась к тому, что собрались вместе его потомки, мужчи­ны и женщины, и не было других приношений, кроме проливае­мых ими слез...
   По случаю поминок состоялась раздача новых званий и дол­жностей. Всем -- и мирянам, и духовенству -- пожаловали новые почетные звания. Говорят, что князю Норимори, Тюнагону у Во­рот, хотели пожаловать второй придворный ранг, но, когда князь Мунэмори, его племянник, сказал ему об этом, Норимори ответил стихотворением:
  
   Ужели я дожил
   до этих прискорбных времен?
   Все годы былые
   мне кажутся призрачным сном,
   и днесь вижу сон наяву... --
  
   и отказался от нового ранга.
   Мородзуми, правитель земли Суо, сын Моронао, Главного при­дворного летописца, получил теперь отцовское звание. Масааки-ра, помощник Главы Оружейного ведомства, получил звание ле­тописца пятого ранга.
   В стародавние времена, когда Масакадо захватил власть в Восьми землях востока и учредил столицу в уезде Сома, в краю Симоса, он провозгласил себя принцем крови из рода Тайра и завел двор с доброй сотней придворных, однако на должность Главного летописца и составителя календарей все-таки никого не назначил... Не в пример Масакадо, Тайра были вправе жаловать новые почетные звания в своей вотчине Фукухара, ибо импера­тор, хоть и вынужденный покинуть столицу, пребывал с ними и три священные императорские регалии тоже хранились здесь, в Фукухаре.
   Когда прошел слух, что Тайра вернулись в Фукухару и вскоре, наверное, проложат себе мечом путь обратно, в столицу, их се­мьи, оставшиеся дома, снова воспрянули духом и преисполни­лись надежды. Преподобный Сэнсин11, покинувший столицу вме­сте с Тайра, издавна дружил с настоятелем храма Кадзии12 и при каждом удобном случае посылал ему вести. Настоятель тоже по­стоянно писал Сэнсину. "Сердце сжимается от боли, как подума­ешь о вашей скитальческой доле, -- писал он. -- У нас, в столице, тоже не стало покоя..." Письмо заканчивалось стихотворением:
   Заветные думы поведаю полной луне, что в позднюю пору на запад по небу плывет и ваш озаряет ночлег.
   Прочитав письмо, Сэнсин прижал бумагу к лицу и долго не мог унять горючие слезы.
   По мере того как проходили дни и луны, князь Корэмори Ко-мацу все сильнее тосковал по супруге и малым детям, которых покинул в столице. Хотя ему нет-нет да и удавалось обменяться весточкой с супругой, посылая письма со странствующими куп­цами, но всякий раз, с болью в сердце убеждаясь, как тяжко живет­ся в столице его любимым, он думал: "Нет, лучше взять их сюда и жить всем вместе, а там будь что будет!" Но тут же думалось ему по-другому: "Я-то уж как-нибудь стерплю все лишения, а каково будет ей, бедняжке?" -- и в этих душевных муках сказывалась вся глубина горячей любви Корэмори к жене и детям.
   Меж тем Минамото намеревались дать бой Тайра в четвертый День второй луны, но, услыхав, что в этот день исполняется годов­щина смерти Правителя-инока, отложили наступление, дабы не мешать поминальной службе. Пятый день тоже пришлось пропу­стить -- направление на запад сулило неудачу. В шестой день и вовсе не следовало предпринимать каких-либо начинаний. Так случилось, что первую перестрелку решено было начать в седь­мой день, в час Зайца, ударив на крепость Тайра в Ити-но-тани одновременно с запада и с востока.
   Но все же четвертый день считался счастливым, и потому Ми-намото, разделив свое воинство на главную и вспомогательную дружины, в тот же день выступили из столицы. Главную дружину вел Нориёри, и с ним шли многие славные витязи, всего больше пятидесяти тысяч всадников; в четвертый день, в час Дракона, выступили они из столицы. Вспомогательную дружину, которой предстояло обойти Тайра с тыла, возглавлял Куро Ёсицунэ и с ним -- многие славные витязи, всего же воинов было у Ёсицунэ больше десяти тысяч: они выступили в поход в тот же день, в тот же час, что и главное войско. Продвигаясь по дороге, ведущей в Тамбу, в один день преодолели они двухдневный путь и подступи­ли с востока к горе Микуса, на границе между землями Харима и Тамба, где и раскинули боевой стан в местности Онохара.
   8 БИТВА У ГОРЫ МИКУСА
   Тайра, в свой черед, раскинули боевой стан к западу от горы Микуса, в трех ри от Онохары. Войско их насчитывало больше трех тысяч всадников; возглавляли войско сыновья покойного князя Сигэмори -- Сукэмори, Аримори и Моромори, старшими самураями были Киёиэ и Мориката.
   В эту ночь, около часа Пса 13, Куро Ёсицунэ призвал Санэхиру Дои и сказал:
   -- Тайра стоят наготове в трех ри отсюда, на западном склоне горы Микуса. Как думаешь, что лучше -- ударить ли нам сегодня же ночью или отложить сражение на завтра?
   Тут выступил вперед юный Тасиро и сказал:
   -- Завтра к Тайра подойдут подкрепления. Сейчас у них все­го три тысячи воинов, у нас же более десяти тысяч! На нашей стороне великое преимущество. Сдается мне, нужно дать им бой ночью!
   -- Хорошо сказано, господин Тасиро! -- воскликнул Дои. -- Надо начинать сражение немедля! -- И, сказав так, он двинул впе­ред свою дружину.-- Темно хоть глаз выколи! -- взроптали тут воины, и Куро Ёси­цунэ СПрОСИЛ:
   -- Где же наши привычные факелы?
   -- И то правда! -- воскликнул Дои и поджег крестьянские хи­жины в долине Онохара, а потом пустил огонь и в горы, и на поля. Загорелись трава и деревья, да так ярко, что войско смогло продвигаться столь же быстро, сколь и во время дневных похо­дов, -- в один миг преодолели воины путь через гору длиной в три ри.
   Этот юноша Тасиро был сыном тюнагона Тамэцуны, прежне­го правителя земли Идзу. Его мать, дочь Мотимицу Канэноскэ, происходила из сословия самураев, но муж-тюнагон так любил ее, что, когда она родила ему сына, отдал мальчика деду с мате­ринской стороны, чтобы тот воспитал его самураем. Однако ис­тинное свое происхождение по отцовской линии Тасиро вел от принца Сукэхито, третьего сына императора Го-Сандзё, иными словами, был потомком этого принца в пятом колене, а значит, не только отличался в ратном деле, но мог гордиться благородным происхождением.
   А Тайра, вовсе не ожидая, что Минамото ударят на них этой ночью, думали: "Наверное, битва начнется завтра. Нет ничего хуже, чем идти в бой полусонным! Надо хорошенько выспаться перед боем и тогда уже воевать!"
   Разумеется, сторожевой дозор не дремал, но остальные воины, опустив голову кто на шлем, кто на колчан или на рукав панциря, погрузились в глубокий сон.
   Около полуночи внезапно грянул громовой клич и на спящих обрушились десять тысяч всадников Минамото. Воины Тайра так испугались, так растерялись, что схвативший лук позабыл стрелы, взявший стрелы позабыл лук, и, чтобы не попасть под копыта вра­жеских коней, все они бросились врассыпную, открыв путь в кре­пость Ити-но-тани. А воины Минамото преследовали, догоняли бегущих, так что войско Тайра потеряло убитыми более пятисот человек, раненых же было без счета...
   Военачальники князья Сукэмори, Аримори и Тадафуса -- уж не от великого ли стыда? -- бежали к бухте Такасаго, в краю Хари-Ма, сели там на корабль и укрылись в крепости Ясима, в краю Са-нуки. А младший из братьев, Моромори, правитель Биттю, вместе с самураями Киёиэ и Морикатой бежали в крепость Ити-но-тани.
  
   СТАРЫЙ КОНЬ
  
   Князь Мунэмори послал Ёсиюки Абэ к вельможам Тайра, велев сказать им: "Куро Ёсицунэ сломил нашу оборону в Микусе и уже вторгся в наши пределы. Под угрозой наш боевой стан в предго­рье. Выходите все на битву, дабы воинство Ёсицунэ отбросить!" Но никто не согласился выступить против Ёсицунэ, все отказа­лись. Тогда Мунэмори отправил посланца к Норицунэ, правителю Ното, велев сказать: "Прости, что всякий раз призываю тебя на помощь, но не выйдешь ли против Ёсицунэ?" И правитель Ното ответил: "Каждый должен считать ратное дело своим главным, первейшим долгом! Разве можно добиться победы, если переби­рать, словно на охоте или на рыбной ловле: "Туда не пойду, там улова не будет!" или: "Это место сулит удачу, туда -- согласен!"... Я, Норицунэ, повинуясь приказу готов сражаться в самом трудном месте! Ручаюсь, мы отразим врага и обратим его в бегство!" Воз­ликовал Мунэмори, услышав такой ответ, и прислал правителю Ното десять тысяч воинов во главе с Моритоси, прежним прави­телем земли Эттю. Норицунэ вместо со старшим братом своим Митимори встали обороной у подножья перевала Хиёдори, защи­щая крепость Тайра в Ити-но-тани со стороны горного кряжа.
   Князь Митимори вызвал в боевой стан свою супругу, чтобы в последний раз свидеться с нею в хижине, служившей времен­ным пристанищем правителю Ното. Узнав об этом, разгневался Норицунэ.
   -- Я послан сюда, потому что здесь трудное, опасное место! Нам и впрямь предстоит нелегкая битва! Того и гляди, мы опомниться не успеем, как сверху, с гор, обрушатся на нас воины Минамото! Даже если схватим лук, да не успеем вложить стрелу, много ли бу­дет проку? А вложим стрелу, да не успеем натянуть тетиву -- что с . того толку? Мыслимое ли дело миловаться с супругой в такое вре­мя? На что же ты будешь годен? -- так упрекал он старшего брата, и Митимори, как видно, рассудив, что он прав, поспешно облачил­ся в доспехи, а жену отослал обратно.
   На закате пятого дня Минамото покинули равнину Кояно и подступили совсем близко к роще Икута. Поглядели Тайра в ту сторону и увидали -- повсюду Минамото встали боевыми засло­нами и зажгли сигнальные костры. По мере того как сгущалась
   ночная тьма, свет костров казался лунным сиянием, как будто луна поднималась из-за горной вершины. Тайра тоже решили, по обычаю, зажечь сторожевые огни и тоже развели костры в роще Икута, по мере того как приближался рассвет, их огни казались звездами, угасающими на светлеющем небе. И невольно вспоми­нались им строчки старинной песни:
  
   ...что это -- звезды
   во мгле предрассветной
   иль светляки над рекой?
  
   Куда ни глянь -- повсюду раскинули стан боевые дружины Минамото; воины кормили коней и, казалось, вовсе не торопи­лись. А Тайра с замиранием сердца ожидали: вот сейчас, вот сейчас враги начнут наступление! -- и тревожно было у них на сердце.
   На рассвете шестого дня Куро Ёсицунэ разделил свое войско надвое: Санэхира Дои и с ним семь тысяч всадников он отправил к западным пределам долины Ити-но-тани, а сам во главе более трех тысяч всадников двинулся в обход, по дороге Тамба, чтобы ударить на Ити-но-тани с тыла, через перевал Хиёдори.
   -- Эти горы славятся крутизной! -- говорили друг другу вои­ны. -- Если все равно умирать, так уж лучше сложить голову в че­стном бою с врагом! А погибнуть, сорвавшись в пропасть, -- не­завидная доля!
   Тут выступил вперед Суэсигэ Хираяма, уроженец земли Мусаси.
   -- Я, Суэсигэ, хорошо знаю эти горы! -- сказал он.
   -- Ты родился и вырос в восточных землях и сегодня увидал эти горы впервые в жизни. Как же ты говоришь, что они тебе хо­рошо известны? Никак невозможно тебе поверить! -- отвечал ему Ёсицунэ.
   -- Господин, тебе не подобают такие речи! -- дерзостно возра­зил ему Хираяма. -- Как любому поэту известно о цветении саку-ры в Хацусэ или в Ёсино, так и воину, искусному в ратном деле, Должна быть известна обстановка в тылу вражеских укреплений!
   Вслед за Хираямой выступил вперед Киёсигэ Бэппу, юноша восемнадцати лет.
   -- Мой отец, монах ёсисигэ, -- сказал он, -- учил меня: "Заблу­дившись в горах, на охоте ли, на войне ли, пусти вперед старую лошадь и ступай за ней следом! Она обязательно выведет тебя на Дорогу!"
   - Хорошо сказано! -- воскликнул Ёсицунэ,-- Недаром суще­ствует предание о том, как старый конь отыскал дорогу на засы­панном снегом поле!14 -- И с этими словами он поставил вперед старого мышастого коня под легким золоченым седлом, надел ему серебристую уздечку, закинул повод за переднюю луку и дви­нулся за конем в неведомую горную глушь.
   Уже наступила вторая луна, белый снег на вершинах местами растаял, кое-где зацветали цветы, птицы уже пели в долинах. Про­бираясь сквозь весеннюю дымку, воины то поднимались к верши­нам, сиявшим ослепительной белизной, то спускались в ущелья, где стеной стояли крутые скалы и громады гор поросли густыми лесами. Здесь снег, одевший сосны, еще не растаял; чуть заметно вилась среди мхов тропинка, и, как сливовый цвет под порывами бури, сыпались с неба снежные хлопья... Нахлестывая коней, по­спешали воины по дороге, петлявшей то на восток, то на запад, а тем временем застала их ночь, и, сойдя с коней, встали они на ночлег в горах. Тут Мусасибо Бэнкэй привел в стан какого-то старца.
   -- Кто таков? -- спросил Ёсицунэ.
   -- Я охотник, живу здесь в горах, -- отвечал тот.
   -- Стало быть, ты хорошо знаешь эти горы. Отвечай без утайки!
   -- Как не знать, знаю конечно!
   -- Мы хотим спуститься отсюда вниз, к укреплениям Тайра в долине Ити-но-тани. Что скажешь на это?
   -- Ох, боюсь, это вам никак не удастся! Здесь ущелья глубоки, а скалы высоки, человеку не осилить такие преграды! А верхами -- тем паче, этого и вообразить невозможно! К тому же Тайра выры­ли вокруг своих укреплений ямы-ловушки, вбили в землю раздво­енные рогатины-колья. Наверное, там уже приготовились к оборо­не! -- отвечал старый охотник.
   А олени по этим кручам проходят?
   -- Да, олени проходят. С наступлением тепла олени из Хари-мы приходят в край Тамба подкормиться на густых травах, а уда­рят холода -- снова уходят в поисках корма туда, где снег лежит неглубоко, убегают обратно из Тамбы в край Харима, на равнину Инами.
   -- Вот и будет славное ристалище нашим коням! Где олени проходят, почему бы не пройти коням? А ты будешь нам прово­жатым! -- сказал Ёсицунэ, но старик пояснил, что по преклонным своим летам в проводники уже не годится.
   -- А нет ли у тебя сыновей?
   -- Есть! -- отвечал старый охотник и прислал к Ёсицунэ сына, юношу восемнадцати лет по имени Кумао. Тотчас завязали ему волосы на макушке, как подобает взрослому мужчине, нарекли Есихисой, по отцу Такэхисе Васио, дали ему коня и двинулись за ним следом. Это и был тот самый Ёсихиса Васио, который годы спустя принял смерть вместе с Ёсицунэ, когда, уже после победы над Тайра, между Ёсицунэ и его старшим братом, властелином Камакуры Ёритомо, возникла распря и Ёсицунэ пал в сражении в северных землях Осю.
  
   10 СПОР О ПЕРВЕНСТВЕ
  
   Накануне шестого дня перед решающей битвой Наодзанэ Кума-гай и Суэсигэ Хираяма до полуночи оставались в дружине Куро Ёсицунэ. Назавтра им предстояло обрушиться на стан Тайра с тыла. Глубокой ночью Кумагай призвал сына своего Наоиэ и сказал:
   -- Когда наше войско ринется вниз с крутизны, все смешается и никто не сможет сказать, кто был первым, а кто последним... Вот я и думаю -- давай поскачем в дружину Дои, что наступает на Ити-но-тани по дороге Харима, и оттуда первыми ударим на крепость Тайра!
   -- Превосходно! -- отвечал Наоиэ.-- Я и сам хотел сказать вам о том же! Так не будем же терять время, едем!
   -- Здесь вместе с нами Суэсигэ Хираяма. Он тоже не из тех, кто любит сражаться в куче... -- сказал Кумагай и послал слугу на раз­ведку, наказав ему: "Ступай погляди, что он?"
   А Хираяма и впрямь собрался в путь еще раньше, чем Кумагай.
   -- Пусть другие поступают, как им угодно, -- бормотал он себе под нос, -- а я никому не уступлю ни на шаг первенства в битве!
   Тем временем челядинец Хираямы задавал коню корм, приго­варивая при этом:
   -- Чертова скотина, жрет и жрет и никак не насытится... -- и в сердцах ударил коня.
   -- Не бей коня, -- сказал слуге Хираяма. -- Ведь и для него эта ночь тоже, может быть, будет последней!
   Челядинец Кумагая поспешно вернулся к господину и доло­жил обо всем, что видел и слышал.
   -- Так я и знал! -- воскликнул Кумагай и без промедления пу­стился в путь. В темно-синем кафтане, в панцире, скрепленном красным кожаным шнуром, с алым защитным капюшоном, ехал он на прославленном гнедом скакуне по кличке Гонда. Его сын Наоиэ облачился в кафтан из ткани, сплошь затканной круглыми гербами с изображением стрелолиста, панцирь его был скреплен пестрым, синим с белым, кожаным шнуром, а ехал он на чалом коне, по кличке Сэйро -- Западный Терем. Вассал, державший фамильный стяг отца и сына Кумагая, надел зеленоватый кафтан и панцирь, на пластинах коего были выбиты желтенькие цветоч­ки сакуры, а конь под ним был каурый. Оставив слева обрыв, куда назавтра предстояло спуститься воинам Ёсицунэ, все трое поска­кали направо, миновали заброшенную дорогу Юинохата, по ко­торой давно уже никто не ходил и не ездил, и выехали туда, где волны бились о побережье Ити-но-тани.
   Стояла глухая полночь; семь тысяч воинов под началом Санэ-хиры Дои в ожидании рассвета остановились в Сиое, неподалеку от Ити-но-тани. Никем не замеченный в темноте, Кумагай про­ехал мимо вдоль берега, у самой кромки воды, к западной сторо­не крепости Тайра. Было еще совсем темно, и в крепости царила глубокая тишина. Кроме трех всадников, кругом не было ни души.
   -- Не думай, будто только мы с тобой стремимся быть первы­ми в битве! -- сказал Кумагай сыну. -- Многие мечтают о том же и где-нибудь поблизости тоже ожидают рассвета. Так давай же не будем медлить, назовем свои имена! -- И, сказав так, он подъехал к самому заграждению и громовым голосом крикнул: -- Наодза-нэ Кумагай и сын его Наоиэ, уроженцы земли Мусаси, первыми вышли на битву в Ити-но-тани!
   -- Пусть кричат... Не отвечайте! -- сказали друг другу воины Тайра. -- Пусть уморят своих коней и понапрасну истратят стре­лы! -- И на вызов Кумагая никто не ответил.
   В это время сзади показался еще одни всадник.
   -- Кто таков? -- спросил Кумагай.
   Суэсигэ Хираяма, -- ответил тот. -- А ты кто таков?
   -- Наодзанэ Кумагай!
   -- Что я слышу! Господин Кумагай? Давно ли ты здесь?
   -- С вечера! -- отвечал Кумагай.
   -- Я тоже не отстал бы от вас, -- сказал Хираяма, -- но Горо Нарита обманул меня, из-за него я так запоздал! Он клялся мне в верности, говоря: "Если придется умирать, умрем вместе!" Я дал согласие. Но по дороге он сказал мне: "Господин Хираяма, ты хо­чешь во что бы то ни стало быть первым в битве, но не надо че­ресчур горячиться! Хорошо быть первым, когда сзади уже подошло свое войско, тогда все увидят твой подвиг и о славе твоей уз­нают! А в одиночку врезаться в гущу врагов и пасть убитым -- много ли в этом толку!" "В самом деле!" -- подумал я и, заметив на пути невысокий холм, направил туда коня и стал поджидать, ког­да подоспеет наша дружина. Тут следом подъехал и Горо Нарита. Я думал, что он тоже остановится рядом и, наверное, захочет по­советоваться со мной о предстоящем сражении, но оказалось со-. всем другое -- бросив на меня равнодушный, холодный взгляд, он вскачь пронесся мимо. "Негодяй! Ты вознамерился обмануть меня и быть первым? Нет, этому но бывать!" -- подумал я, и хоть он, обогнав меня, умчался вперед на пять или на шесть танъов, конь у него был как будто послабей моего; я помчался следом, изо всех сил нахлестывая коня, догнал Нариту и крикнул: "Низкий обман­щик! Кого ты отважился обмануть? Суэсигэ не проведешь!" -- и вот я здесь, перед вами, а он остался далеко позади. Наверное, из­рядно отстал, пожалуй, и след-то мой потерял! -- так поведал им Хираяма.
   Тем временем стало светать. Пятеро всадников во главе с Кума-гаем и Хираямой ожидали начала битвы. Кумагай уже посылал противникам вызов, но теперь решил снова объявить свое имя, чтобы и Хираяма услышал, и, подъехав к заграждениям поближе,
   ГРОМОВЫМ ГОЛОСОМ крикнул:
   -- Давеча я уже называл себя -- мы, уроженцы земли Мусаси, Наодзанэ Кумагай с сыном Наоиэ, -- первыми вышли на битву в Ити-но-тани! Эй, самураи Тайра! Кто из вас считает себя могучим и храбрым? Выходи, и сразимся!
   -- Ладно же, притащим их сюда, этого Кумагая и его сына, что всю ночь орут здесь, выкликая свои имена! -- воскликнули саму­раи Тайра. Кто ж из них принял вызов? Морицугу из края Эттю, Тадамицу из Кадзусы, Акуситибёэ Кагэкиё, Садацунэ Готонай -- больше двадцати отборных витязей Тайра выехали из крепости, отворив проход в заграждении.
   Навстречу им поскакал Хираяма в пестром -- темном с белым -- кафтане, в панцире, скрепленном алым кожаным шнуром, с поло­сатым защитным капюшоном, на прославленном чалом коне по кличке Светлоокий. За ним следовал его знаменосец в панцире, скрепленном черным кожаным шнуром, в слегка сдвинутом на-эок шлеме с длинными защитными пластинами, прикрывавшими шею, а конь под ним был чубарый.
   -- Перед вами Суэсигэ Хираяма, уроженец земли Мусаси, пер­вый в битвах минувших лет Хогэн и Хэйдзи! -- назвал он свое имя и, поравняв своего коня голова к голове с конем своего знаменос­ца, ринулся вперед с воинственным криком. Кумагай стремился вперед, Хираяма скакал за ним следом, Хираяма вырывался впе­ред, Кумагай мчался следом; оба соперника, не уступая друг дру­гу, обгоняли одни другого, состязались в первенстве, напрягая все силы, и оба обрушились на врага с такой яростью, что только ис­кры посыпались! Столь сокрушительный натиск заставил самура­ев Тайра поспешно укрыться в крепости; как видно, решив, что им не устоять, они не приняли боя, а стали изо всех сил поливать врагов дождем стрел из-за ограды.
   Коню Кумагая стрела угодила в брюхо, конь взвился на дыбы, и Кумагай, перекинув ногу через седло, спрыгнул на землю. Меж тем его сын Наоиэ, объявив врагам свое имя и возраст, -- а было ему в ту пору шестнадцать лет, -- бился так храбро, что его конь почти упирался мордой в ограду крепости, но тут стрела ранила Наоиэ в левую руку. Тогда он соскочил с коня и, обнажив меч, стал биться плечом к плечу с отцом в пешем строю.
   -- Что с тобой, Наоиэ? Ты ранен? -Да.
   -- Осторожней, следи, чтоб стрела не поразила тебя в спину! Непрерывно встряхивай панцирь, чтоб пластины сошлись плот­нее! И нагни защитную пластину, берегись, чтоб стрела не попа­ла в темя! -- поучал Кумагай сына. Потом, рывком выдернув стре­лы, застрявшие в панцире, он бросил свирепый взгляд на крепость и громовым голосом крикнул:
   -- Зимой минувшего года, покидая Камакуру, я, Наодзанэ, по­клялся отдать жизнь за князя Ёритомо и теперь готов лечь кость­ми здесь, в Ити-но-тани! Нет ли среди вас Дзиробёэ из Эттю, что прославился в битвах при Мурояме и Мидзусиме? Нет ли среди вас Горобёэ из Кадзусы или, может быть, Акуситибёэ? Не здесь ли находится господни Норицунэ, правитель Ното? Только победа над достойным противником приносит славу! Я не намерен сра­жаться с любым и каждым! Отвечайте же на вызов Наодзанэ, вы­ходите на битву!
   Услышав эти слова, из крепости выехал Дзиробёэ из Эттю, верхом на мышастом коне, в излюбленном своем облачении -- пестром темно-синем кафтане и панцире, скрепленном крас­ным кожаным шнуром. Отец и сын Кумагай приложили кончик меча ко лбу и, тесно прижавшись плечом к плечу, чтобы против­ник не вклинился между ними, не дрогнув, двинулись навстречу врагу, ни на шаг не отступая назад, и Дзиробёэ из Эттю, убоявшись, быть может, что не сумеет их одолеть, повернул коня
   вспять.
   -- Я узнал тебя, Дзиро Эттю! -- закричал Кумагай. -- Разве, по-твоему, я недостоин с тобой сразиться? Подъезжай сюда, померь­ся силами с Наодзанэ!
   -- Нет, нечего понапрасну время терять! -- ответил тот и воз­вратился обратно в крепость.
   -- Позор! Глаза бы не глядели! -- воскликнул Акуситибёэ, уви­дев, что товарищ вернулся, и уже готов был броситься в бой, но Дзиро Эттю схватил его за нарукавник панциря и сказал:
   -- Оставь! Тебе предстоит еще не раз биться за нашего госпо­дина! -- И Акуситибёэ на бой не вышел.
   А Кумагай сел на подменного коня и с громким криком ринул­ся вперед. Хираяма, конь которого отдохнул, пока сражались Ку­магай с сыном, тоже снова бросился в бой. Среди воинов Тайра лишь немногие умели сражаться верхом на конях. Зато на баш­нях их воины дружно обрушили на противника целый дождь стрел. Однако нападавших было всего лишь пятеро, а своих -- великое множество, в свалке и тесноте трудно было целиться точ­но, и стрелы не причиняли вреда.
   -- Садитесь верхом, поравняйте коней, схватитесь с ними! -- гласил приказ, но кони у Тайра устали, кормили их скудно, к тому же они застоялись на кораблях и теперь не двигались с места, точно изваянные из камня. А Кумагай с Хираямой корми­ли коней досыта, да и от природы столь могучи были их кони, что способны были смять, затоптать любого; немудрено, что ни один из воинов Тайра не решался вступить в поединок с таким
   противником.
   У Хираямы застрелили знаменосца, которого он любил боль­ше жизни; верхом на коне Хираяма врезался в гущу врагов и вско­ре вернулся назад с головой стрелка, убившего его друга. Кумагай тоже перебил многих. Кумагай первый вышел на битву, но перед ним ворота не распахнули, и ему не удалось проникнуть за огра­ду. Хираяма прибыл на поле брани позже, чем Кумагай, но для него ворота открыли, и ему удалось проникнуть за заграждение. Вот почему впоследствии Кумагай и Хираяма оспаривали друг у друга честь первенства в этом сражении.
  
   11 ДВА ПОДВИГА КАДЗИХАРЫ
  
   Меж тем подоспел и Горо Нарита, а затем и Санэхира Дои с дружиной -- семью тысячами воинов, все верхами. Высоко вски­нув разноцветные боевые знамена, с воинственным криком уда­рили они на крепость Ити-но-тани.
   В роще Икута, откуда предстояло начать главную битву, стояли наготове пятьдесят тысяч всадников Минамото. Были среди них братья Кавара, из клана Сино, старший Таканао и младший Моро-нао, уроженцы земли Мусаси. Подозвал тут Таканао младшего брата и сказал ему:
   -- Владетельные витязи-даймё, даже не вступая сами в сраже­ние, славятся подвигами своих вассалов. А худородным, таким, как мы, приходится добывать славу только собственными руками! Противник перед нами, а мы стоим в ожидании, не смея послать хоть бы одну стрелу. Это слишком досадно! Ныне я, Таканао, решил ворваться в крепость и хотя бы раз выстрелить в неприятеля -- пусть это послужит началом битвы... Навряд ли я уцелею. Поэтому ты оставайся здесь, чтобы после моей смерти засвидетельствовать мой подвиг!
   Заплакал младший брат Моронао.
   -- Обидны твои речи! -- сказал он. -- Нас всего двое братьев. Как же могу я, младший, допустить, чтобы на моих глазах убили старшего брата? Что скажут обо мне люди? Зачем нам погибать порознь, далеко друг от друга? Лучше сразимся вместе, а там будь что будет! -- И, подозвав челядинцев, братья велели им рассказать женам и детям об их последних минутах, а затем, не садясь на ко­ней, обулись в соломенные сандалии и, опираясь вместо шеста на лук, перелезли через раздвоенные колья и проникли внутрь вра­жеских укреплений. Было еще темно: в неясном свете звезд не различить было даже цвета их панцирей. Старший Кавара громо­вым голосом возгласил:
   -- Мы, братья Кавара, старший Таканао и младший Моронао, уроженцы земли Мусаси, первыми из воинов главной дружины Минамото начинаем сражение у рощи Икута!
   -- Поистине в целом свете нет никого страшнее воинов из восточных земель! -- воскликнули воины Тайра, услышав эти сло­ва. -- Они отважились всего лишь вдвоем проникнуть в стан врага в гущу воинов Тайра, и могут натворить здесь немало бед! Лад­но же, давайте некоторое время позабавимся с ними! -- И ни один воин Тайра не стал стрелять в них. А братья между тем были знатными стрелками из лука и стреляли дружно и метко.
   -- Нет, долго забавляться с ними опасно! Убейте их! -- раздал­ся приказ.
   Были среди воинов Тайра два могучих лучника, прославлен­ные в западных землях, братья Сиро и Горо Манабэ, жители зем­ли Биттю. Сиро находился среди защитников крепости в Ити-но-тани, а Горо -- у рощи Икута. Прицелясь в братьев Кавара, он что было сил натянул тетиву и послал стрелу. Со звоном полетела стрела и пробила насквозь защитную пластину на груди старше­го из братьев Кавара. Пошатнулся Таканао и, чтобы не упасть, оперся вместо шеста на лук. Тут подбежал к нему младший брат Моронао, взвалил старшего брата на спину и хотел было пере­браться через колья назад, к своим, но вторая стрела, посланная Манабэ, угодила прямо в щелку между защитными пластинами панциря Моронао, и он рухнул на землю рядом со старшим бра­том. Тут подбежали челядинцы Манабэ и сняли головы обоим
   братьям Кавара.
   -- Славные, храбрые воины! -- сказал князь Томомори, когда ему показали эти головы. -- О таких-то и говорят: "Один равен тысяче!" Жаль, что не удалось спасти доблестных воинов!
   Меж тем в боевом стане Минамото челядинцы братьев сооб­щили: "Братья Кавара пали смертью храбрых в крепости Тайра!" Эти слова услыхал Кадзихара.
   -- По нерадивости клана Сино погибли братья Кавара! Время приспело! Вперед! -- воскликнул он, и пятьдесят тысяч воинов Минамото, мгновенно подхватив его приказ, разом издали бое­вой клич. Пешим воинам приказано было убрать заграждения-колья, и пятьсот всадников Кадзихары с криком и воплями пом­чались вперед. Кагэтака, младший сын Кадзихары, стремясь быть первым, оказался слишком далеко впереди, и отец послал к нему челядинца, велев сказать:
   -- Помни приказ нашего главного полководца: "Кто стремит­ся быть первым, не получит награды за доблесть, если сразу же вслед за ним не вступит в бой вся дружина!"
   Кагэтака на мгновенье придержал коня и произнес:
  
   В руках самурая
   из дерева Адзуса лук,
   наследие предков, --
   кто сумеет вспять повернуть
   к цели мчащуюся стрелу?!
  
   Так и передай отцу! -- И с громким криком вновь поскакал вперед.
   -- Охраняйте Кагэтаку, молодцы! Скачите следом! Не дайте ему погибнуть! -- закричал Кадзихара и помчался вдогонку вмес­те с сыновьями -- старшим сыном-наследником Кагэсуэ и самым младшим Сабуро. Пятьсот дружинников Кадзихары врезались в самую гущу врага и бились отчаянно, когда же отступили назад, в живых осталось не больше пяти десятков. Глядь, а Кагэсуэ среди них нет!
   -- Где Кагэсуэ, молодцы? Что с ним случилось? -- спросил Кад­зихара.
   -- Он слишком глубоко вклинился в стан врага и, наверное, пал в бою!..-- ответили воины.
   -- Я живу на свете только ради моих детей, -- промолвил Кад­зихара, услышав такой ответ. -- Если Кагэсуэ погиб, зачем мне оставаться в живых? Вернемся! -- И, сказав так, он снова ринулся в бой.
   -- Мое имя -- Кагэтоки Кадзихара, я один равен тысяче! -- гро­мовым голосом крикнул он. -- Я потомок Кагэмасы Гонгоро из Камакуры! Когда в давние времена, во Второй Трехлетней войне15, Ёсииэ Минамото по прозванию Таро Хатиман взял приступом твердыню Канадзаву в краю Дэва, предок мой Кагэмаса в том сра­жении был первым! Стрела, пробив шлем, вонзилась ему в правый глаз, но он, не дрогнув, ответной стрелой поразил насмерть ра­нившего его стрелка и прославился воинской доблестью в гряду­щих веках! Кто из вас считает себя могучим и храбрым? Выходи, и сразимся! Поднесите голову Кагэтоки вашему господину! -- И, сказав так, он с громким криком погнал вперед своего коня.
   -- Слава Кадзихары гремит повсюду в восточных землях, -- сказал князь Томомори.-- Не пропустите, не упустите, убейте его, молодцы! -- И, повинуясь приказу, воины Тайра напали на Кадзи-хару огромной силой, но Кадзихара, не заботясь о своей жизни, один, окруженный тысячами врагов, думал только о том, чтобы отыскать Кагэсуэ, и, размахивая мечом, рубил вдоль, поперек, "па­учьей лапой", крест-накрест, скакал вперед и назад, кружился и возвращался, стараясь отыскать сына. Меж тем у Кагэсуэ застре­лили коня, ослабли завязки шлема, пришлось ему соскочить на землю и сражаться в пешем строю. Прижавшись спиной к скале, он вместе с двумя челядинцами отражал натиск пятерых вражес­ких воинов, бился отчаянно, не на жизнь, а на смерть, не пытаясь уйти и чувствуя, что близок последний час. Кадзихара заметил сына. "Слава богам, он еще жив!" -- подумал он и поспешил со­скочить с коня.
   -- Я здесь! -- закричал он. -- Эй, Кагэсуэ, даже под страхом смерти не показывай врагу спину! -- Тут отец вместе с сыном за­рубили троих и ранили двоих из нападавших на них пятерых врагов. Затем, воскликнув: "Самурай и наступает, и отступает, смотря по обстоятельствам! Эй, идем, Кагэсуэ!" -- Кадзихара об­нял сына и вывел его из вражьего стана.
   Таковы два подвига Кадзихары.
  
   12 СПУСК В ПРОПАСТЬ
  
   И закипела битва! В бой вступили воины Титибу, Асикага, Ми-ура и Камакура, самураи всех семи кланов востока -- Иномата, Кодама, Ноиё, Ёкояма, Ниси, Судзуки, Сино; сошлись, беспорядоч­но смешались дружинники Тайра и Минамото, все новые воины вставали на смену павшим, заменяли убитых, возглашали свои имена, и от криков и воплей содрогались окрестные горы, а то­пот коней, во все стороны скакавших по полю битвы, походил на раскаты грома! Иные, взвалив на спину раненых, отступали назад, Другие, поравнявшись конями, вместе падали наземь и умирали, пронзив друг друга мечами, иные, сдавив противника, снимали ему голову с плеч. Оба воинства отвагой не уступали друг другу; и было видно, что без подмоги главному войску Минамото не уда­стся сломить оборону Тайра.
   Тем временем Куро Есицунэ, зайдя в тыл Тайра, на рассвете седьмого дня поднялся на перевал Хиёдори, нависший над равни­ной Ити-но-тани, и уже готовился к спуску, как вдруг два оленя и лань, как видно, вспугнутые конским топотом и голосами людей, прыгнули с утеса прямо вниз, в укрепленный стан Тайра у подно­жья горного кряжа. Воины Тайра увидали животных.
   -- Странно! -- зашумели они в тревоге.-- Даже привычные к Человеку олени и те убежали далеко в горы, испугавшись шума сражения, а тут олени бегут вниз, прямо в гущу военного стана! Как бы Минамото тоже не обрушились на нас сверху!
   Тут выступил вперед самурай Киёнори из края Иё.
   -- Все, что приходит из вражьего стана, подлежит истребле­нию! -- сказал он и застрелил обоих оленей, а лань прогнал.
   Увидал это Моритоси, прежний правитель Эттю, и молвил с упреком:
   -- Безрассуден поступок твой, господин Киёнори! Зачем по­напрасну губить оленей? Этой стрелой ты мог бы задержать де­сять вражеских воинов! И грех сотворил, и стрелу зря истратил!
   Поглядел Куро Ёсицунэ на лежавшую внизу крепость и сказал:
   -- Сперва на пробу попытаемся спустить коней! -- И погнал вниз несколько оседланных лошадей. Иные, поломав ноги, ска­тились вниз; другие благополучно спустились с крутизны. Два или три коня свалились прямо на крышу хижины Моритоси, прежнего правителя Эттю, и стояли там, содрогаясь всем телом. Увидев это, опять сказал Ёсицунэ: -- Пусть всадники вниматель­но смотрят под ноги коням, и все обойдется благополучно, кони не расшибутся! Садитесь же верхом, и -- вперед! Берите пример с меня!
   Первые тридцать всадников ринулись вниз, за ними все ос­тальные. Так крут был спуск, что стремена ехавших позади каса­лись шлемов тех, кто был впереди! Ноги коней скользили по пес­ку и гальке, покрывавших утесы; в одно мгновенье всадники пролетели почти два те и задержались на небольшом плоском выступе. Отсюда, на глубине четырнадцати-пятнадцати дзё, взо­ру открылись островерхие, одетые мхами отвесные скалы. Назад путь уже был отрезан, но и вперед, казалось, двинуться невозмож­но... "Тут нам конец!" -- думали воины, стоя в немом оцепенении. Тогда выступил вперед Ёсицура Сахара и молвил:
   -- Мы, люди клана Миура, целыми днями скачем и лазаем точь-в-точь по таким же кручам, охотясь хотя бы за одной-единственной птицей! Эти скалы для нас всего лишь конское ристалище, и не более! -- И, не слезая с коня, первым ринулся вниз, а за ним и все остальные. Приглушенным голосом обо­дряя коней, летели они вниз, зажмурив глаза, -- такая страшная была крутизна! Казалось, не смертным людям, а только демо­нам и богам под силу прыгнуть в такую пропасть! И не успели они спуститься, как громом грянул боевой клич! Всего три ты­сячи всадников было у Ёсицунэ, но горное эхо подхватило их голоса, и казалось, будто разом издали клич больше десяти ты­сяч воинов!
   Самурай Мураками высек огонь и поджег все строения в крепо­сти Тайра -- все хижины, шалаши. А день выдался ветреный, и клу­бы черного дыма мгновенно заволокли все вокруг. Перепуганные воины Тайра в поисках спасения бросились к побережью. У бере­га качалось на волнах множество судов Тайра, но так велик был испуг, такая началась тут неразбериха, что в одну ладью набива­лось четыреста, пятьсот человек, все в тяжелых доспехах, -- мудре­но ли, что напрасно было надеяться на спасение! Три больших суд­на затонули прямо на глазах, даже на три те не успев отойти от берега. Тогда стали брать на суда только благородных и знатных, рядовых же дружинников не принимали, отталкивали алебардами и мечами. А те хоть и видели это, хоть и знали, что их все равно не посадят, все-таки хватались за лодки, цеплялись за борт, и многим отрубили тут руки, кому по плечо, а кому по локоть, и кровь их алым цветом окрасила все побережье Ити-но-тани.
   Норицунэ, правитель Ното, во многих битвах еще ни разу не ведал горечи поражения, но на сей раз -- кто знает, отчего так слу­чилось? -- предпочел обратиться в бегство и умчался в западном направлении на своем коне Сером. В краю Харима, в бухте Акаси, сел он на корабль и отплыл в край Сануки, в крепость Ясима.
  
   13 ГИБЕЛЬ МОРИТОСИ
  
   Там, где кипела главная битва, и на морском побережье -- по­всюду воины Минамото, уроженцы земель Мусаси и Сагами, рва­лись вперед, бились свирепо, не щадя своей жизни. Князь Томо-мори Тайра мечом прокладывал себе путь к востоку, когда воины клана Кодамы, теснившие Тайра со стороны горной цепи, при­слали к нему гонца, сказавшего:
   -- Господин, в минувшие годы ты был правителем края Муса­си. Памятуя о старой дружбе, самураи Кодамы велели предосте­речь тебя: "Оглянись, посмотри, что у тебя в тылу!"
   Князь Томомори и его воины оглянулись -- позади все заво­локло черным дымом.
   -- О ужас, наша оборона на западе рухнула! -- воскликнули воины и в тот же миг сломя голову обратились в бегство, торо­пясь обогнать друг друга.
   Моритоси, прежний правитель Эттю, был старшим самураем в Дружине, защищавшей стан Тайра у горного перевала. Решив, то бежать все равно уже поздно, он остановил коня в ожидании противника; тут его и заметил Норицуна Иномата. "Вот достой­ный противник!" -- подумал он и, нахлестывая коня, поскакал к Моритоси. Поравнявшись, они схватились, и оба грузно рухнули наземь. Иномата славился силой во всех Восьми землях востока. Говорили, что он с легкостью ломает оленьи рога у самого осно­вания. Моритоси, в свой черед, был такой богатырь, что способен был в одиночку столкнуть на воду или поднять на берег ладью, сдвинуть с места которую могли бы разве что шестьдесят или семьдесят человек! Он сгреб Иномату в охапку и сдавил его с та­кой силой, что тот не мог шевельнуться. Прижатый к земле, Ино­мата старался дотянуться рукой до меча, но пальцы онемели и ему не удавалось сжать рукоять. Он пытался вымолвить слово, но Моритоси давил его мертвой хваткой, и слова застревали в гор­ле. Иномата уже приготовился к тому, что сейчас ему снимут го­лову, но хоть он и уступал Моритоси в силе, зато духом был тверд, и потому, через силу набрав в грудь воздух, хладнокровно про­молвил:
   -- Разве ты слыхал, чтобы я назвал тебе свое имя? Прежде чем убить врага, положено и самому назваться, и противнику позво­лить объявить свое имя. Только при этом условии победа приносит славу! А отрезать голову неведомо чью -- какая в том доблесть!
   "В самом деле, он прав", -- как видно рассудил Моритоси, ус­лышав эти слова.
   -- Раньше я был членом семейства Тайра, -- ответил он, -- но по своему нерадению ныне стал простым самураем, вассалом. Зовут меня Моритоси, я прежний правитель Эттю. А ты кто таков? Назовись, послушаю!
   И тот назвался:
   -- Мое имя -- Норицуна Иномата... Присмотрись-ка получше, как идут дела в нашем мире... Разве ты не видишь, что превосход­ство на стороне Минамото, а Тайра, по всему видать, клонятся к упадку? Что с того, что ты отрежешь мне голову и поднесешь ее своему господину? Все равно награда тебе выйдет только в том случае, если господин твой будет опять благоденствовать, как в прежние времена! Смени гнев на милость и пощади Норицуну! За это я выпрошу пощаду тебе и твоим вассалам, даже если их набе­рется много десятков!
   Великим гневом загорелся Моритоси, услышав такие речи.
   -- Пусть я человек недостойный, но все же принадлежу к роду Тайра и не собираюсь полагаться на милости Минамото! -- отве-
   чал он. -- Да и Минамото навряд ли ожидают, что я стану просить у них снисхождения! Подлые речи твои противны слуху! -- И ска­зав так, он уже хотел было отсечь голову Иномате, но тот вос­кликнул:
   -- Погоди! Разве пленника убивают?!
   -- Так и быть, оставайся в живых! -- сказал Моритоси и с эти­ми словами поднял Иномату с земли. Оба сели перевести дух на межу, разделявшую поле. Перед ними тянулась сухая, твердая пашня, но позади поля были заливные, покрытые глубокой водой
   и грязью.
   Вскоре вдали показался всадник -- воин в черном панцире на коне игреневой масти. Моритоси, насторожившись, взглянул на всадника, но Иномата промолвил:
   -- Это мой закадычный друг Сиро Хитоми. Он едет узнать, что со мной приключилось. Не бойся, тебе нечего опасаться! -- а сам подумал: "Когда Хитоми подъедет ближе, я схвачусь с Моритоси, и, уж конечно, Хитоми мне подсобит!" -- И он стал ждать, а всад­ник тем временем уже приблизился на расстояние примерно од­ного тана.
   Сперва Моритоси не спускал глаз с обоих своих врагов, но по мере того как всадник, скакавший во весь опор, все приближался, он только на него и смотрел и невольно упустил из вида сидевше­го рядом Иномату. А тот, улучив мгновение, когда Моритоси от­вернулся, внезапно вскочил и с громким криком изо всех сил тол­кнул Моритоси в грудь, прямо в защитную пластину панциря, так что Моритоси кувырком полетел назад, в жидкую грязь заливно­го поля. Не успел он подняться, как Иномата с размаха прыгнул на него сверху, выхватил меч, висевший у пояса Моритоси, трижды ударил его -- глубоко, насквозь! -- и мощным ударом снял-таки голову Моритоси. В это время подъехал Сиро Хитоми. "Как бы он не стал оспаривать у меня этот подвиг!" -- подумал Иномата и, надев голову Моритоси на кончик меча, высоко вскинул меч и громовым голосом возгласил:
   -- Я, Норицуна Иномата, победил Моритоси, самурая Тайра, прежнего правителя земли Эттю, не уступавшего силой ни демо­нам, ни богам! -- И в списке отличившихся, заслуживших награ-ДУ за особую доблесть в битве этого дня, имя Иноматы помести­ли на первом месте.
  
   14 ГИБЕЛЬ ТАДАНОРИ
  
   Таданори, правитель Сацумы, возглавлял оборону Тайра с за­падной стороны. В синем парчовом кафтане и в черном панци­ре, верхом на могучем вороном коне, в седле, украшенном золо­тыми блестками по черному лаку, скакал он прочь с поля битвы под охраной сотни своих вассалов и, ничуть не поддавшись стра­ху, то горячил, то сдерживал поводьями бег своего коня, как вдруг его заметил Тададзуми Окабэ из клана Иноматы. "Вот славный противник!" -- подумал Тададзуми, помчался вдогонку, подгоняя коня хлыстом, колотя стременами, и, приблизившись, крикнул:
   -- Что за человек, кто таков? Назовись!
   -- Свой! -- оглянувшись, отвечал Таданори, но в этот миг Тадад­зуми заметил блеснувшие из-под шлема покрытые чернью зубы. "Среди наших воинов нет ни одного, кто чернил бы зубы. Это вель­можа Тайра!" -- подумал он и, поравнявшись, схватился с правите­лем Сацумы. Увидев это, все воины Таданори врассыпную броси­лись наутек, ни один не пришел на помощь своему господину, ибо все они были наемниками, взятыми из разных земель.
   -- Негодяй! Сказано было -- свой! Неужели тебе этого мало?! -- воскликнул Таданори, молниеносно обнажил меч и знаменитым своим ударом, которому его обучили в Кумано, дважды поразил Тададзуми, когда тот еще сидел на коне, а третий удар нанес, когда Тададзуми уже свалился на землю. Два первых удара пришлись по панцирю, но не пробили насквозь доспехи, а третий проник под пластины, но не глубоко, рана оказалась пустячной, и Тададзуми остался жив. Таданори сдавил противника, прижал к земле и уже хотел было снять ему голову, но в этот миг подоспел другой всад­ник -- паж Тададзуми, выхватил короткий меч и одним взмахом отрубил правителю Сацумы правую руку по самое плечо.
   Понял тут, видно, Таданори, что настал его смертный час, по­тому что, сказав: "Погоди, я прочитаю молитву!" -- оттолкнул Та­дадзуми прочь от себя на расстояние длины лука. Потом, обра­тившись лицом к закату, произнес: "О, лучезарным сиянием озаряющий мир! Прими, не отринь все живое, взывающее тебе!" Не успел он договорить эти слова, как Тададзуми, зайдя сзади, снес ему голову с плеч. "Славного воина я победил!" -- подумал он, но кто убитый -- не знал. Развязав свиток, привязанный к
   колчану, он увидел стихотворение. Оно называлось "Ночлег в пути под сенью цветущей вишни".
   Если в дальнем пути
   мне приютом послужит под вечер
   сень вишневых дерев, --
   о цветы, скитальца примите,
   эту ночь проведу я с вами!
   Стихотворение было подписано: Таданори.
   Так узнал Тададзуми, что убитый -- правитель Сацумы.
   Тогда он высоко поднял меч с надетой на кончик лезвия от­рубленной головой и громким голосом возгласил:
   -- Я, Тададзуми Окабэ, сразил Таданори, правителя Сацумы, чья слава давно гремела среди родичей Тайра!
   "Несчастный! -- сказали и друзья, и враги, услышав эти слова. -- Он равно блистал талантами и в ратном деле, и в стихотворном искусстве! Жаль доблестного витязя!" -- и не было ни единого че­ловека, кто не пролил бы о Таданори слезу.
  
   15 ПЛЕНЕНИЕ СИГЭХИРЫ
  
   Князь Сигэхира был младшим военачальником в битве у рощи Икута, но все его воины погибли или рассеялись, на поле боя ос­тались двое -- князь и его вассал. В тот день Сигэхира облачился в темно-синий кафтан -- по синему фону белой и желтой нитью были вышиты летящие стаи чаек и куликов, -- поверх кафтана надел лиловый панцирь, вверху светлый, книзу -- темно-пурпур­ный, а сидел он на прославленном буланом коне по кличке Ма­лыш. Его молочный брат Моринага в пестром кафтане и алом панцире ехал на прекрасном коне игреневой масти, тоже при­надлежавшем князю. Кадзихара и Такаиэ заметили всадников. "Это знатный военачальник!" -- решили они и помчались вдогон­ку, горяча коней хлыстом, колотя стременами.
   На взморье виднелось множество судов Тайра: казалось, спасе­ние близко, но добраться до них времени уже не осталось -- сза­ди настигали враги. Тогда Сигэхира и его спутник пересекли реч­ки Минато и Карумо, миновали Итаядо и Суму и поскакали на запад. Кони у них были отменные, и Кадзихара понял, что уста
   лым коням нипочем не догнать беглецов. Привстав на стременах, он с силой натянул тетиву и, понадеявшись на удачу, послал стре­лу. Стрела глубоко вонзилась в заднюю ногу княжеского коня. Конь стал слабеть. И тут Моринага, испугавшись, как бы князь не отнял у него коня, ударил своего жеребца хлыстом и вскачь по­несся вперед. "Моринага, постой! -- увидев это, закричал ему Си-гэхира. -- Ведь мы клялись друг другу в верности навсегда и по­всюду! Куда же ты скачешь и бросаешь меня?" Но Моринага, не слушая, сорвал с себя красный герб Тайра и продолжал мчаться во весь опор, подгоняя коня.
   Конь под князем слабел, враги приближались... Тогда, решив покончить с собой, Сигэхира въехал в воду, но, как на грех, в этом месте тянулась отмель, и утонуть было невозможно. Сигэхира соскочил с коня, разрезал верхний пояс у панциря, развязал шну­ры, сбросил доспехи, но в тот самый миг, когда он уже готовился распороть себе живот, Тякаиэ, подгоняя коня хлыстом, колотя стременами, обогнал Кадзихару, первым подскакал к Сигэхире и крикнул: "Не надо, постой!.. Я отвезу тебя, куда скажешь!" Затем, усадив Сигэхиру на своего коня, он привязал его к передней луке седла, а сам пересел на подменного коня и вместе с пленником вернулся к своим.
   У Моринаги конь был отличный, и он без труда ушел от пого­ни. Потом он приютился у некоего Онаки, одного из жрецов в Кумано. Впоследствии, когда сей Онака скончался и его вдова, монахиня, отправилась с челобитной в столицу, Моринага при­был туда с ней вместе. Но многие -- и знать, и простой народ -- помнили, что он приходился князю Сигэхире молочным братом, и, указывая на него пальцем, говорили: "Бессовестный! Князь так любил его, а он даже умереть вместе со своим господином и то не смог и теперь явился сюда с какой-то монашкой! Какой позор!" -- так что Моринага в конце концов все-таки устыдился и, говорят, закрывался со стыда веером.
  
   16 ГИБЕЛЬ АЦУМОРИ
  
   Когда не осталось сомнений, что Тайра проиграли сражение, Наодзана Кумагай рассудил: "Витязи Тайра побегут к берегу, дабы спастись на кораблях. Вот бы сразиться с кем-нибудь из их прославленных полководцев!" С этой мыслью он пустил своего коня к побережью и вдруг увидел: какой-то воин на скаку бросился в воду вместе с конем и уже проплыл несколько танъов, направля­ясь к судну, плававшему поодаль. На всаднике светло-зеленый панцирь, книзу переходящий в темно-зеленый, на кафтане выши­ты журавли, на голове двурогий шлем, у пояса меч с золотой на­сечкой и серый в яблоках конь под седлом, украшенным позоло­той. "Несомненно, это знатный военачальник!" -- подумал тут Кумагай. -- Эй, вернись! Стыдно показывать врагу спину! -- крик­нул он и, развернув веер, стал махать им, призывая беглеца воз­вратиться. И тот принял вызов, повернул коня и вернулся. Едва он поднялся на берег, как противники поравняли коней, схватились и оба рухнули наземь. Кумагай сдавил врага, прижал к земле и уже сдвинул с него шлем, чтобы снять голову, как вдруг видит: перед ним юноша не старше семнадцати лет, лицо слегка набеленное, зубы покрыты чернью, почти ровесник Наоиэ, его собственному родному сыну... Потемнело в глазах у Кумагая, дрогнула рука, уда­рить он не решился.
   -- Кто ты, кто таков? Назовись! Я пощажу тебя! -- сказал он, но юноша на вопрос ответил вопросом:
   -- Сам-то ты кто таков?
   -- Я человек незнатный, зовут меня Наодзанэ Кумагай, я жи­тель земли Мусаси! -- назвал себя Кумагай.
   -- Стало быть, я вправе не объявлять тебе свое имя! А для тебя -- великая честь сразиться со мной! Снимай мне голову, хоть и не ве­даешь, кто я! После спросишь у людей, они скажут!
   "Доблестный витязь! -- подумал Кумагай. -- Убить одним вра­гом больше, -- этим не спасти проигранной битвы, а пощадив одного врага -- победы не умалишь! Как я сокрушался, когда ра­нили Наоиэ, хотя рана была пустячной! Велико же будет горе отца этого юного господина, когда он узнает о смерти сына! О, если бы я мог пощадить его!" -- С этой мыслью он оглянулся и увидел, что к ним приближаются Кадзихара и Дои во главе полу­сотни всадников.
   -- Мне хотелось бы пощадить тебя, -- утерев слезу, сказал Ку­магай, -- но ты видишь -- наших воинов много, целые тучи! Раз Уж все равно тебе погибать, лучше умри от моей руки, а я буду молиться за твою душу!
   -- Не медли же, рази поскорей! -- отвечал юноша.
   От великой жалости сердце Кумагая, казалось, остановилось; не в силах собраться с духом, он не знал, куда направить удар. Но бесконечно медлить было нельзя, -- и, обливаясь слезами, он снял юноше голову.
   -- Увы, нет доли прискорбней, чем удел самурая! Разве при­шлось бы мне испытать столь горькую муку, родись я не в семье самурая? Какое безжалостное убийство я совершил! -- так изли­вал он горе, переполнявшее сердце, и, закрыв лицо рукавом, про­ливал горючие слезы.
   Но что толку без конца плакать. Немного погодя, он снял шлем с отрезанной головы и хотел уже завернуть ее в кусок тка­ни, как вдруг заметил флейту в парчовом футляре, заткнутую за пояс убитого.
   "Несчастный! Это он играл сегодня утром на флейте в крепо­сти Тайра! Велико наше войско, десятки тысяч воинов, но не сы­щешь ни одного, кто взял бы с собой флейту в боевой стан! У знатных вельмож и впрямь нежная, утонченная душа!" -- подумал Кумагай. Потом он показал эту флейту Ёсицунэ, и все, кто был при этом, пролили слезы. И узнал тогда Кумагай, что убитый -- юный Ацумори, семнадцатилетний сын Цунэмори, главы Ведомства по­строек.
   Эту флейту получил Тадамори, дед убитого юноши, искусный игрок на флейте, в дар от императора Тобы. Затем ее унаследовал Цунэмори и отдал в собственность сыну, ибо Ацумори отличался особым талантом к музыке. Называлась та флейта "Веточка". И внезапно в душе Кумагая созрела решимость уйти от мира.
   Спору нет, и музыка и стихи суть пустые звуки, вздорные, су­етные забавы16, но все же случается иногда, что они способны подвигнуть человека на путь служения Будде. Звуки флейты, на которой играл Ацумори в утро той битвы, привели Кумагая к про­зрению. При мысли об этом волнение объемлет душу!
  
   17 ГИБЕЛЬ ТОМОАКИРЫ
   Наримори, младший сын Тюнагона у Ворот Норимори, сра­зился в поединке с Сигэюки Дои, уроженцем земли Хитати, и пал в бою. Цунэмаса, старший сын Цунэмори, главы Ведомства пост­роек, устремился к берегу, чтобы спастись на лодке, но на пути его перехватили вассалы Сигэфусы Кавагоэ, и в сражении с ними он был убит. Его младший брат Цунэтоси, правитель земли Вака-са, вместе с князьями Киёфусой, правителем Авадзи, и Киёсадой, правителем Овари, втроем врезались на конях в гущу вражеских воинов, бились храбро, сразили многих, но вскоре все трое вме­сте приняли смерть и пали мертвые друг подле друга.
   Князь Томомори возглавлял дружины Тайра в роще Икута, но все его воины рассыпались кто куда; при князе остался только старший сын и наследник Томоакира, правитель земли Мусаси, а из самураев -- Ёриката Кэммоцу. Тогда князь Томомори обратился в бегство и, в поисках спасения, поскакал к берегу, чтобы укрыться на корабле. Но тут заметили его всадники, -- судя по всему, дру­жинники клана Кодама, -- и с криками, воплями помчались за ним вдогонку, высоко подняв стяг, украшенный гербом-веером; было их никак не меньше десятка.
   Самурай Кэммоцу славился искусством стрельбы из лука; со свистом вонзилась его стрела прямо в голову скакавшего впере­ди знаменосца, и тот навзничь свалился с коня на землю. Но дру­гой воин, по виду -- старший в отряде, желая сразиться с князем, догнал Томомори и уже поравнял коня с княжеским скакуном. В этот миг Томоакира, правитель земли Мусаси, стремясь заслонить отца, вклинился между ними и схватился с врагом. Оба тяжко рух­нули наземь. Томоакира сдавил недруга, прижал к земле, снял ему голову, но не успел вскочить на ноги, как подоспел вражеский челядинец и ударом меча срубил правителю Мусаси голову с плеч долой...
   Самурай Кэммоцу обрушился на убийцу, снес ему голову, а потом стрелял по врагам из лука, пока не кончились стрелы. Тог­да он обнажил меч и продолжал сражаться, перебив многих, но вскоре сам был тяжко ранен в колено и уже не мог стоять на но­гах. Так, сидя на земле, он и пал смертью храбрых.
   Пока шла эта схватка, князь Томомори, сидевший на отличном скакуне, проплыл вместе с конем больше двадцати те и сумел доб­раться до корабля брата своего Мунэмори. Там уже собралось ве­ликое множество воинов, места для коня не осталось, и Томомо­ри прогнал его прочь.
   -- Ваш конь достанется неприятелю! -- сказал тут Сигэеси из Авы. -- Лучше я пристрелю его! -- И, взяв в руки лук, уже собрался было стрелять.
   -- Пусть достается кому угодно! -- отвечал князь Томомори. -- Нельзя губить создание, которому я обязан жизнью! -- И Сигэеси пришлось нехотя подчиниться.
   А конь, тоскуя о разлуке с хозяином, долго плыл вслед за суд­ном в открытое море, но корабль уплывал все дальше, и конь вернулся назад на опустевший, безлюдный берег. Но и коснувшись ногами дна, он все еще поворачивал голову в сторону уплывавше­го судна, несколько раз огласив воздух тоскливым ржанием, пос­ле чего вышел на берег и стоял как вкопанный, отдыхая. Там и нашел его Сигэфуса Кавагоэ и преподнес государю Го-Сиракаве а тот велел поместить коня в дворцовой конюшне.
   В прошлом этот конь принадлежал государю и считался пер­вейшим сокровищем на его конном дворе. В былые годы Го-Сира-кава пожаловал его князю Мунэмори, когда тот прибыл во дворец изъявить благодарность за назначение Средним министром, а Мунэмори подарил коня брату своему Томомори, и тот так полю­бил коня, что в первый день каждого месяца молился за его здра­вие богу-повелителю Великой горы Тайшань17. Кто знает, может быть, благодаря сей молитве конь все время оставался здоровым и резвым и в конце концов спас жизнь своему господину. Взрас­тили коня в Синано, в селении Иноуэ, отчего и прозвали его Черныш-Иноуэ, но с тех пор, как его поймал и привел Кавагоэ, коня переименовали и дали кличку Черныш-Кавагоэ.
   -- Я пережил сына моего Томоакиру, правителя земли Муса-си! -- сказал князь Томомори, представ пред братом своим Му­нэмори. -- Кэммоцу, вассал мой, тоже погиб. Тоска терзает мне душу! Какой же я отец после этого?! На моих глазах сын, спасая мне жизнь, сразился с врагом, а я... Да разве я отец после этого? Я обратился в бегство, даже не попытавшись спасти сына, гибну­щего в бою, и вот я здесь, целый и невредимый!.. О, если бы кто-нибудь другой совершил подобный поступок, как бы я презирал его! Но лишь теперь я впервые понял, сколь драгоценна жизнь, как она дорога, когда дело идет о собственной жизни! Что ска­жут обо мне люди? Стыд жжет меня при мысли об этом! -- И, зак­рыв лицо рукавом, он горько заплакал.
   -- Правитель Мусаси ради отца пожертвовал жизнью! -- выс­лушав брата, сказал князь Мунэмори. -- Беспримерный, пре­красный подвиг! Это был доблестный, славный воин, храбрый и твердый духом! Ему было шестнадцать лет, так же, как моему Киёмунэ! -- И он бросил взгляд туда, где стоял его сын, и на гла­за навернулись слезы. И множество сидевших тут в ряд самура­ев Тайра -- и суровых, и добрых сердцем, -- все увлажнили сле­зами рукава боевых доспехов.
  
   18 БЕГСТВО
  
   Моромори, правитель Биттю, младший сын покойного князя Сигэмори Комацу, вместе с шестью вассалами спасался бегством в маленькой лодке, когда их заметил Сэйэмон Киннага, вассал кня­зя Томомори, тоже искавший спасения на берегу. "Это лодка князя Моромори, -- подумал он и закричал: -- Возьмите меня!" Тогда Моромори приказал снова направить лодку поближе к берегу, в мелководье. Рослый мужчина, к тому же в тяжелых доспехах, с раз­маху соскочил с коня прямо в лодку -- понятно, что к добру это привести не могло! Лодка была мала и сразу перевернулась вверх дном. Правитель Биттю боролся с волнами, то всплывая, то вновь погружаясь в воду, а в это время появилось десятка полтора всад­ников во главе с Дзиро Хондой, вассалом Хатакэямы; Хонда подце­пил князя Моромори боевой железной рогатиной, вытащил на бе­рег и отсек ему голову. Моромори исполнилось всего лишь четырнадцать лет.
   Митимори, правитель земли Этидзэн, возглавлял дружины Тайра в предгорье. В красном парчовом кафтане, в панцире с ки­тайским узором, ехал он на кауром коне, в седле, украшенном се­ребром. Митимори был ранен в голову; враги оттеснили его от остальных дружин Тайра. Своего младшего брата Норицунэ, пра­вителя Ното, он потерял из вида. Тогда, обратившись в бегство, он поскакал на восток, чтобы покончить с собой где-нибудь подаль­ше от людских глаз, но тут его окружили семеро вражеских вои­нов, среди них -- Сасаки из края Оми и Таманои, житель земли Мусаси, -- и в сражении с ним князь Митимори в конце концов был убит. При князе находился один из его вассалов, но в реша­ющий миг он не успел прийти на помощь своему господину; так случилось, что никто из своих не видел, как погиб Митимори.
   Битва все продолжалась, и убитых с обеих сторон стало так много, что и не счесть! Перед башнями, между кольев, трупы лю­дей и коней громоздились горой. Зелень в долине Ити-но-тани стала багровой. В роще Икута, у подножья горного кряжа, на мор­ском берегу -- всюду валялись тела убитых. Одних лишь голов, отрезанных рукой дружинников Минамото, и то насчитали по­том больше двух тысяч!
   В битве этого дня погибло больше десяти самых знатных ви­тязей Тайра -- князь Митимори, правитель Этидзэн, его младший брат Наримори, Таданори, правитель Сацумы, Томоакира, прави­тель Мусаси, Моромори, правитель Биттю, Киёсада, правитель Овари, Киёфуса, правитель Авадзи, и трое сыновей Цунэмори, главы Ведомства построек, -- Цунэмаса, Цунэтоси и Ацумори, са­мый младший из братьев.
  
   Так завершилась для них
   эта битва великим разгромом.
   Все, кто спасенья искал,
   слепо вверились лодкам, влекомым
   Силою ветра и волн
   прочь от кровью пропитанной суши.
   Горечь сжигала сердца,
   и отчаянье полнило души.
   Мерно качались ладьи,
   путь держа к полуострову Кии.
   К Асии вдоль берегов
   в беспорядке стремились другие.
   Много из бухты Сума
   храбрых Тайра в Акаси отплыло.
   Ложем избравших корабль,
   изголовьем неверным -- кормило.
   Тускло светила луна.
   Рукава орошая слезами,
   Воины стражу несли
   и не ведали, живы ли сами...
   Те, кто направил свой бег
   наугад через воды пролива,
   Отмели и острова
   созерцали теперь сиротливо.
   Чаек печальный призыв
   уносился в морские просторы.
   "Видно, кружиться и нам
   без пристанища и без опоры",
   -- Тяжко вздыхали мужи,
   а иных, кто, устав от скитаний,
   Бросил руля рукоять,
   снова вынесло к Ити-но-тани.
   Только один переход
   от столицы до Ити-но-тани,
   Но и его одолеть
   не у каждого силы достанет...
   Из-под укрытия скал
   выбираясь ночною порою,
   Медленно плыли ладьи...
   Об утратах скорбели герои:
   Было четырнадцать их,
   областей, роду Тайра покорных.
   Было сто тысяч бойцов
   в самурайских дружинах отборных.
   Были богатство, и власть,
   и удача в сраженьях, а ныне
   Все обратилось во прах,
   и последняя пала твердыня!
  
   19 УТОПЛЕННИЦА КОДЗАЙСЁ
  
   У Митимори, правителя земли Этидзэн, служил самурай по име­ни Токикадзу. Явившись на корабль, к супруге князя, он сказал ей:
   -- Возле устья реки Минато господина моего окружили семе­ро вражеских всадников, и в сражении с ними он в конце концов пал убитый. Из числа этих семерых смертельные удары нанесли ему двое -- Нарицуна Сасаки, житель земли Оми, и Сукэкага Тама-нои, житель земли Мусаси, -- так они себя называли... Я, Токикад­зу, всей душой стремился разделить участь моего господина, вме­сте с ним сойти в обитель смерти, но еще задолго до битвы он приказал мне: "Что бы ни случилось со мной, -- сказал он, -- ты должен сохранить жизнь! Любой ценой оставайся в живых и ра­зыщи мою жену!" Вот почему моя жизнь все еще не прервалась, и вот почему я здесь, перед вами!
   Ни слова не сказала в ответ супруга князя, закрыла лицо рука­вом и упала ничком на ложе.
   И хоть услыхала она верную весть, что муж убит, но в первые дни ее все еще не покидала надежда -- вдруг это неправда, и муж вернется целый и невредимый. Но день проходил за днем, надеж­да постепенно угасла, и глубокая скорбь переполнила ее сердце. Вместе с госпожой горевала ее кормилица, единственная близкая ей родная душа.
   С того самого вечера, в седьмой день, когда впервые дошла до супруги Митимори страшная весть, и вплоть до ночи тринадцато­го числа не поднималась она с постели. Так лежала она до наступления сумерек. Назавтра судну предстояло прибыть в Ясиму. Сгу­щалась ночь, и когда жизнь на корабле постепенно затихла, суп­руга Митимори сказала, обратившись к кормилице:
   -- Давеча я узнала, что муж убит, и не могла поверить, что это правда, но теперь, увы, убедилась, что его, как видно, и впрямь уже нет на свете. Говорят, многие полегли возле устья той речки -- Минато, что ли, ее название -- и с тех пор никто из них не вер­нулся... Накануне сражения я свиделась с мужем, мы встретились в убогой лачуге. Он был необычно печален и казался таким удру­ченным! Он сказал мне: "Чует сердце -- меня ждет гибель в завт­рашней битве. Что станет с тобой, бедняжка, когда меня не будет на свете?" Но я уже привыкла, что война идет постоянно, и никак не ждала, что сбудется его предсказание, -- вот о чем я сейчас больше всего горюю! О, почему я не знала, что то последняя наша встреча! Почему не обменялась с ним клятвой снова соединить­ся навеки в будущей жизни? Как вспомню сейчас об этом, нет сил терпеть сердечную муку! С недавних пор у меня под сердцем ше­вельнулся ребенок, но от мужа я это скрывала. Но в тот час, опа­саясь, как бы он не подумал, будто у меня могут быть какие-то тайны, я открылась ему, и как же велика была его радость! "Мне уже тридцать лет, -- сказал он, -- а детей до сих пор не имею! Вот хорошо, если б родился мальчик! Пусть он станет живой памятью обо мне в нашем неверном и бренном мире!.. Но давно ли ты в тягости? Сколько месяцев? Вполне ли здорова? Сможешь ли бла­гополучно разрешиться от бремени в бесконечных скитаниях на корабле по безбрежным морским просторам -- вот что меня тре­вожит!" И в самом деле, ведь родами умирает множество женщин, и страшно мне думать, что смерть настигнет меня в столь безоб­разном, постыдном виде... О да, мне тоже хотелось бы спокойно родить младенца, лелеять его и видеть в нем облик покойного мужа! Но ведь всякий раз, как я взгляну на ребенка, тоска по ушедшему будет с новой силой терзать мне душу! Нет, дитя никак не станет мне утешением! Значит, кроме смерти, нет для меня исхода! Но даже если б чудом я уцелела, укрывшись где-нибудь в глуши, подальше от людских взоров, кто знает, какой позор, быть может, мне уготован? Ведь так уж повелось в нашем мире, что все вершится здесь не по собственной воле... Как помыслю об этом, мне и страшно, и больно! Стоит мне задремать -- я вижу мужа во сне; проснусь -- он и наяву призраком стоит предо мною! Вот я и решила -- лучше броситься в воду, на дно морское, чем жить в такой тоске, в такой муке! Мне жаль тебя, ты останешься здесь одна, будешь горевать обо мне, но все же прошу -- возьми все мои одеяния, отдай какому-нибудь монаху, и пусть он молится за спа­сение души моего покойного мужа, да и мой скорбный путь на том свете пусть облегчит молитвой! А письмо, что я написала, отправь в столицу... -- так говорила она, подробно и долго.
   -- Как же ты бросаешь меня? -- обливаясь слезами, отвечала кормилица. -- Ради тебя я покинула престарелых родителей, ма­лых деток и последовала за тобой сюда, в эту даль! Подумай, раз­ве ты одна горюешь и плачешь? Многих женщин постигла такая же злая участь! К тому же помни -- ты теперь не одна; придет срок, ты благополучно родишь младенца, взрастишь его -- пусть в расщелине скалы, в лесной чаще -- и, приняв монашеский сан, станешь молиться, взывая к Будде, за упокой души твоего супру­га. Как бы ты ни стремилась повстречаться с ним в новом пере­рождении, как бы ни мечтала вновь соединиться с ним на вечные времена в едином венчике лотоса, в обители рая, кто знает, по какому из Шести путей и Четырех превращений суждено пойти человеку в загробном мире? Кто поручится, что ты непременно встретишь мужа после твоей кончины? Ты утопишься, но, может статься, смерть твоя будет совсем напрасной! А твои родные в столице? Кому же ты собираешься поручить заботу о них, что за­водишь такие речи? Горько и больно мне слышать эти твои сло­ва! -- так, рыдая, причитала она, в три ручья заливаясь слезами, и тогда госпожа, пожалев, наверное, в душе, что поведала ей свои думы, сказала:
   -- Ах, сама посуди, каково у меня на сердце! Когда женщина теряет супруга, жизнь становится не мила и на ум невольно при­ходят мысли о смерти, так уж повелось в нашем мире. На самом же деле редко кто кончает с собою. Если б я и впрямь задумала утопиться, я бы ничего тебе не сказала... Час уж поздний; усни и ни о чем не тревожься!
   Кормилица вспомнила, что вот уж несколько дней, как госпо­жа даже маковой росинки не проглотила, а теперь заводит такие речи -- стало быть, и впрямь задумала утопиться.
   -- Как ни дорога мне столица, -- сказала она со скорбью, -- но если ты утвердилась в мысли о смерти, я тебя не оставлю, вместе с тобой сойду в бездонную пучину морскую! Без тебя я ни едино­го часа, ни единого мгновения не останусь жить в этом мире!
   Не отходя от госпожи, она ненадолго забылась сном. В тот же миг госпожа тихонько поднялась с ложа и приблизилась к краю судна. Кругом расстилалось безбрежное море, и непонятно было, где восток, а где запад, но, наверно, ей показалось, что запад там, где луна опускалась за далекие горные цепи; обратившись туда лицом, она тихо прочитала молитву, стократно повторив имя Будды.
   Уныло поскрипывал руль, и на отмели в море стонали чайки, как бы вторя ее печали. "Славься, о будда Амида, учитель, обита­ющий на закате в обители рая! Да исполнится твоя священная клятва, -- отведи меня прямо в твои пределы! Вновь навсегда со­едини безвременно разлученных супругов! Сподобь снова по­встречаться с любимым в едином венчике лотоса!" -- так, в сле­зах, она жалобно причитала. "Славься!" -- в последний раз прозвучал ее голос, и в тот же миг, обливаясь слезами, она погру­зилась в морскую пучину.
   Стояла глухая полночь, на корабле все уснуло, затихло, и ник­то не заметил ее падения в воду. Не спал лишь один из кормчих на соседнем судне. "Что это, с того корабля какая-то красавица женщина сейчас бросилась в воду!" -- закричал он. Вздрогнула, пробудилась кормилица, в испуге стала шарить вокруг руками, но рядом никого не было. "Ох! Ох!" -- только и стонала она бессвяз­но. Многие бросились в воду, стараясь найти и вытащить госпо­жу, но стояла глубокая ночь, и к тому же, как обычно весной, над водой стелилась туманная дымка, и облака заволокли небо. Один за другим бросались ныряльщики в воду, но луна скрылась в ту­чах, и густая тьма нависла над морем.
   Вскоре госпожу все же отыскали и подняли на корабль, но жизнь уже почти отлетела. Вода струилась с ее волос и одежды -- белых хакама и двойного атласного платья, и хоть удалось выта­щить ее из воды, все усилия вернуть ее к жизни были, увы, напрас­ны. Кормилица схватила госпожу за руки, прижалась лицом к лицу, повторяя в отчаянии: "Если уж такова была твоя воля, поче­му ты не взяла и меня с собой? Зачем покинула меня здесь, жес­токая? Вымолви же хотя бы одно словечко, дай еще хоть раз услы­шать твой голос!" Но ни звука не донеслось в ответ на эти мольбы, и слабое дыхание вскоре совсем угасло.
   Тем временем закатилась за тучи луна короткой весенней ночи, мало-помалу посветлело туманное небо, и, как ни скорбно было расставание с усопшей, ничего другого не оставалось; чтобы тело не всплыло на волнах, надели на нее панцирь, принадлежавший Митимори, ее покойному мужу, и опять погрузили в море.
   -- Уж на сей-то раз я тебя не покину! -- вскричала кормилица и хотела броситься следом, но ее удержали, и ей пришлось покориться. Чтобы как-нибудь облегчить неизбывное горе, она в бес­сильной тоске сама отрезала себе волосы, а преподобный Тюкай, брат покойного князя, обрил ей голову, посвятив в монашеский сан. Плача, принесла она священный обет и стала молиться за упокой своей госпожи.
   С древних времен многим женщинам случалось терять супру­га, но обычно они принимали постриг, а чтобы с горя топиться -- такое бывает редко! "Верный вассал не служит двум господам: че­стная женщина двух мужей не имеет!" -- о таких верных женах сложена эта старинная поговорка.
   Эта госпожа, дочь Норикаты, сановника Сыскного ведомства, служила при дворе принцессы Сёсаймонъин и слыла первой кра­савицей во дворце. Звали ее Кодзайсё. Как-то раз, весной, в годы Ангэн, когда Кодзайсё было шестнадцать лет, принцесса отправи­лась в храм Торжества Веры, Хоссёдзи, любоваться цветением са­куры. Князь Митимори, в ту пору служивший при дворе принцес­сы, сопровождал ее выезд. С первого взгляда он без памяти влюбился в Кодзайсё. Ее образ постоянно витал в его воображе­нии, ни на мгновение не мог Митимори позабыть о красавице, тосковал и томился, непрерывно слал ей любовные письма, сла­гал стихи, но все напрасно -- Кодзайсё не внимала его признани­ям. Так продолжалось целых три года, и вот, отчаявшись, князь Митимори решил написать Кодзайсё в последний раз.
   Случилось так, что посланец князя не нашел во дворце нико­го из женщин, чтобы передать письмо госпоже Кодзайсё, и уже возвращался назад, так и не выполнив поручения, как вдруг по­встречал карету Кодзайсё, как раз в это время ехавшей во дворец на службу. Чтобы не возвращаться к господину, не исполнив при­каза, слуга быстро пробежал мимо кареты и бросил письмо за плетеную штору. "Кто этот человек?" -- спросила Кодзайсё у со­провождавших ее людей, но те отвечали: "Не знаем!" Тогда она развернула письмо, взглянула -- то было послание Митимори. Оставить письмо в карете было неудобно, выбросить на дорогу -- тем более невозможно; она засунула бумагу за пояс хакама и так приехала во дворец.
   День проходил, как обычно, но, как на грех, Кодзайсё обро­нила письмо прямо на глазах у принцессы -- и надо же было по­терять его в столь неподобающем месте! Принцесса заметила бумагу, тотчас велела поднять и спрятала в складках широкого Рукава.
   -- Взгляните, какая удивительная находка! -- сказала она,-- Кто хозяйка этого письма? -- Но дамы, клянясь всеми богами, твердили в ответ: "Не знаем!" -- и только Кодзайсё, залившись краской смущения, не проронила ни слова. Принцесса давно уже знала о любви князя Митимори. Она развернула письмо, оно было написано изысканным почерком на бумаге, пропитанной несказанно дивным благоуханием. "Ты слишком жестока, но те­перь я, напротив, даже радуюсь этому..." -- так начиналось посла­ние, а заканчивалось оно стихотворением:
  
   Любовь моя схожа
   с дощечкою над ручейком
   в лощине тенистой.
   Опрокинется утлый мостик --
   и в слезах рукава намокнут...
  
   -- Это письмо -- жалоба на безответную любовь, -- сказала принцесса. -- Чересчур жестокое сердце никогда не ведет к доб­ру! -- И она рассказала о некоей женщине по имени Комати из рода Оно, жившей в старые времена. То была первая красавица на свете, наделенная к тому же редкостным поэтическим даром. Никто не мог устоять перед ее красотой и талантом, все изныва­ли от любви к ней. Но молва недаром прозвала ее жестокой -- слишком многим людям причинила она сердечные муки и, может быть, по этой причине в конце концоа осталась одна-одинешень-ка. Сквозь слезы глядела она на луну и звезды, светившие сквозь прохудившуюся кровлю ее жилища, и негде было ей укрыться от дождя, защититься от ветра; а чтобы кое-как поддерживать жизнь, хрупкую, как росника, собирала она травы в полях и съедобные корни в болотах...
   -- На это письмо непременно надо ответить! -- закончила свой рассказ принцесса и, приказав подать тушь, сама милостиво начертала ответ:
  
   Поверь, оступиться
   на мостике через ручей
   не так уж опасно --
   ведь тебя поддержат с любовью
   и уберегут от паденья...
  
   ...Огонь любви, пылавший тайно в сердце, открылся взору, не­угасимый, как дымок, что вьется над вершиной Фудзи; слеза люб­ви, упав на рукава, волною страсти стала, неизменной, как те вол-
   ны, что непрерывной чередой о берег плещут у заставы Киёми... Красота -- залог счастья в брачном союзе; князь Митимори полу­чил Кодзайсё в супруги, и они любили друг друга искренне и глу­боко. Оттого он и взял ее на запад, в странствия по морям, и она, в свой черед, последовала за ним в обитель смерти.
   Норимори, Тюнагон у Ворот, разом потерял двух сыновей -- старшего сына и наследника Митимори и самого младшего На-римори. Теперь единственной опорой в жизни остались у него второй сын Норицунэ, правитель Ното, и третий -- преподоб­ный Тюкай. Кодзайсё была для него живой памятью о погибшем наследнике-сыне, но вот и ее не стало, и не было предела его от­чаянию.
  
   СВИТОК ДЕСЯТЫЙ
  
   ГОЛОВЫ ТАЙРА НА УЛИЦАХ СТОЛИЦЫ
  
   На седьмой день второй луны 3-го года Дзюэй, через двенад­цать дней после битвы в Ити-но-тани, головы витязей Тайра, от­рубленные в бою, привезли в столицу. Все люди, близкие дому Тайра, предавались глубокой скорби. "Что теперь с нами будет? Какая горькая участь нас ожидает?" -- думал в тревоге каждый. В особенности трепетала от страха супруга князя Корэмори в тай­ном своем убежище, храме Великого Прозрения, Дайкакудзи. Ус­лышав, что в битве при Ити-но-тани погибли многие отпрыски дома Тайра, а один знатный военачальник, вельможа третьего ранга, даже взят в плен и его живым привезут в столицу, она уве­рилась: "Это он! Несомненно!" -- и, упав ничком, лежала, не под­нимаясь, закрыв лицо покрывалом.
   Но одна из прислужниц вышла в город и, вернувшись, сказала:
   -- Нет, этот вельможа третьего ранга -- не наш господин! Это князь Сигэхира!
   -- Стало быть, голову мужа надо искать среди мертвых! -- от­ветила супруга Корэмори, по-прежнему не находя себе места от тоски и тревоги.
   В тринадцатый день той же луны Накаёри, чиновник Сыскно­го ведомства, выехал на берег реки к Шестой дороге, принять
   трофеи. Нориёри и Ёсицунэ обратились к государю Го-Сиракаве за позволением пронести снятые головы по широкой дороге Хи-гаси-Тоин, а затем развесить их на деревьях, у врат темницы. Го­сударь, в великом смущении, не зная, на что решиться, стал сове­щаться с министрами -- Главным, Левым, Правым и Средним, а также с дайнагоном Тадатикой, советником.
   -- С древних времен не бывало примера, чтобы головы вель­мож столь высокого ранга носили на позорище по улицам, -- в один голос сказали все пятеро царедворцев. -- Тем более невоз­можно предать поруганию отпрысков дома Тайра! Ведь они дово­дились родней царствующему владыке и долгое время несли при­дворную службу! Пожелание Нориёри и Ёсицунэ исполнить никак невозможно!
   Казалось, все обойдется, головы не выставят на позор. Но Но­риёри и Ёсицунэ продолжали настаивать на своем и снова обра­тились с прошением:
   -- Еще в старые годы Хогэн Тайра стали врагами деда нашего Тамэёси, а в минувшие годы Хэйдзи воевали против нашего отца Ёситомо. Мы сражались с врагами трона, не щадя собственной жизни, ради благоденствия государя, но также и затем, чтобы смыть позор с отцовского имени... Если ныне головы Тайра не выставят на всеобщее обозрение, где мы впредь найдем вдохно­вение, истребляя крамольников?! -- так непрерывно твердили оба, и государю-иноку пришлось против воли ответить согласи­ем на их просьбу. В конце концов головы все-таки пронесли по дорогам столицы. Зрелище собрало толпы народа! Немало ны­нешних зрителей в прежние времена, сидя во дворце бок о бок с вельможами Тайра, трепетали перед ними от страха, однако ныне, когда мертвые головы Тайра несли по улицам на всеобщее поругание, многие жалели убитых и искренне горевали.
   Братья Сайтоо, Го и Року, приставленные к Рокудаю, юному сыну князя Корэмори, тоже вышли на улицу посмотреть на про­цессию. Из предосторожности они переоделись в рубище нищих, ибо опасались, что их узнают. Они хорошо знали в лицо всех вельмож Тайра, но головы своего господина так и не увидали. Тем не менее горе так переполняло их души, что слезы градом лились У них из очей, и, опасаясь возбудить подозрение, братья поспе­шили вернуться.
   -- Ну что там? Что? -- приступила к ним с расспросами гос­пожа.
   -- Из сыновей покойного князя Сигэмори Комацу мы видели только голову правителя Биттю... Остальные -- такой-то и такой-то... -- отвечали ей братья Сайтоо.
   -- Кто бы ни был, все они для меня не чужие! -- воскликнула супруга Корэмори и зарыдала.
   -- Вот уже второй год, как я живу скрываясь, и мало кто знает меня в лицо, -- немного погодя сказал Го Сайтоо, утерев слезы. -- Я мог бы посмотреть подробнее на все, что там происходит, но ка­кой-то человек, судя по всему, хорошо осведомленный во всех со­бытиях, рассказал мне: "В этой битве сыновья покойного князя Сигэмори Комацу стояли в обороне у горы Микуса, на рубеже меж­ду землями Тамба и Харима. Куро Ёсицунэ разгромил их дружины, и тогда князья Сукэмори, Аримори и Тадафуса отплыли на кораб­ле из бухты Такасаго в Хариму в край Сануки, в крепость Ясима... Погиб один лишь князь Моромори -- непонятно, как случилось, что он отделился от своих братьев!.. Только Моромори, правитель Биттю, погиб в битве при Ити-но-тани! -- так рассказывал незна­комец. "А что же князь Корэмори?" -- спросил я. "Он тяжко зане­мог еще до начала сражения, возвратился в Ясиму и на сей раз вов­се не участвовал в битве!" -- так растолковал он мне все подробно...
   -- Стало быть, он заболел, потому что слишком о нас тоскует! -- воскликнула госпожа. -- Стоит подуть ветерку, а я уже сама не своя от страха -- боюсь, что в этот день он плывет по бурному морю! А в дни сражений я терзаюсь душой при мысли, что, может быть, в этот самый миг его убивают! Как же велика моя тревога теперь, когда я узнала, что он тяжко болен! Кто позаботится о нем, кто приглядит за ним с любовью и лаской? Ты должен был расспро­сить обо всем подробней!
   Услыхав слова матери, дети тоже вскричали:
   -- Отчего ты не спросил, чем он болен? -- И детский лепет их трогал сердце.
   А в это самое время князь Корэмори -- сердце сердцу весть подает! -- думал в тревоге: "Как они, наверно, сейчас терзаются душой там, в столице! Пусть не нашли моей головы среди мерт­вых, все равно, -- значит, боятся, что я утонул или пронзен стре­лою... Наверняка уже не чают увидеть меня живого! О, если б как-нибудь подать им весть, что моя жизнь-росинка все еще не исчезла..." И, написав три письма, он послал одного из своих че-лядинцев отнести эти письма в столицу.
   "В столице кругом враги, -- писал он в письме к супруге, -- тебе и одной-то нелегко от них укрываться, а с малыми детьми, понимаю, какую муку ты терпишь! Хотелось бы взять вас сюда, чтобы жить нам всем вместе, а там будь что будет... Но один я уж как-нибудь снесу все лишения, а тебя мне жаль нестерпимо..." -- так писал он ей подробно и долго и закончил письмо стихотво­рением:
  
   Как плавучей траве
   неизвестно, в каком из затонов
   ей осесть суждено,
   я не знаю, дождусь ли встречи --
   так прими же письмо на прощанье!
  
   Малым детям своим, сыну и дочке, он написал: "Чем утешае­тесь вы в эту печальную пору? Я постараюсь как можно скорее взять вас к себе!" Посланец взял письма, прибыл в столицу и от­дал письма супруге, но, получив послание мужа, она еще.острее ощутила неутешное горе.
   По прошествии нескольких дней посланец пришел к ней про­ститься. Супруга Корэмори, в слезах, написала мужу ответ.
   -- А нам что написать батюшке? -- взяв в руки кисточки, спро­сили у нее дети.
   -- Пишите все, что у вас на сердце! -- отвечала она.
   И дети написали одно и то же: "Почему ты до сих пор не заб­рал нас? Мы так по тебе скучаем! Поскорее пришли за нами лю­дей и возьми нас к себе!"
   Посланец взял письма и возвратился в Ясиму. Князь Корэмори прежде всего прочитал детские письма и, казалось, почувствовал себя еще более несчастным.
   -- Теперь я уж вовсе не в силах покинуть сей грешный мир! -- в слезах проговорил он. -- Когда столь неразрывны узы, привязы­вающие человека к земной юдоли, молитвы об обретении рая совсем не идут на ум! Одно желание в душе -- всеми правдами-неправдами проберусь сквозь горную глушь в столицу, еще раз погляжу на любимых, им себя покажу... А потом покончу с собой! Вот единственное, что теперь мне осталось!
  
   ПРИДВОРНАЯ ДАМА
  
   В четырнадцатый день той же луны пленного князя Сигэхиру провезли в карете по Шестой дороге с запада на восток. Подняли узорные циновки, закрывавшие карету сзади и спереди, открыли окошки слева и справа. Карету сопровождала стража -- Санэхира Дои в темно-красном кафтане и легких доспехах, с дружиной че­ловек в тридцать. Они окружали карету во всех сторон.
   -- Несчастный! -- говорили столичные жители, и благород­ные, и низкорожденные. -- За какие грехи ниспослана ему столь жестокая кара? Из всего многочисленного семейства Тайра лишь ему одному выпала столь горькая участь! А ведь он был самым любимым сыном Правителя-инока и госпожи Ниидоно, оттого и другие Тайра почитали его больше всех прочих! Наверное, это наказание за то, что он предал сожжению святые храмы в Наре, Южной столице! -- так толковали между собой люди. Сигэхиру провезли до берега реки Камо, потом карета повернула обратно и остановилась в квартале Хорикава, на Восьмой дороге. Сигэхи­ру поместили в усадьбе покойного тюнагона Касэя, сторожить пленника поручили Санэхире Дои и его самураям.
   Государь-инок послал на Восьмую дорогу курандо Саданагу Тот прибыл к пленнику в алом придворном платье, при мече и с церемониальным жезлом. Князь Сигэхира был в темно-синей одежде и в высокой шапке эбоси. На этого Саданагу, которого в былые времена Сигэхира и вовсе не замечал, он глядел теперь с тем же страхом, с каким грешник встречает в аду подручных царя преисподней Эммы... Саданага на словах передал ему послание государя Го-Сиракавы:
   -- Если вы хотите возвратиться в Ясиму, напишите, чтобы Тай­ра вернули в столицу три священные императорские регалии, и тогда вас отпустят!
   -- Никто из моей семьи, и прежде всего сам глава рода, князь Мунэмори, Средний министр, не согласится отдать священные регалии, не только чтобы спасти меня одного, но даже если бы дело шло о жизни десяти тысяч таких людей, как я, Сигэхира!.. По­жалуй, только мать, госпожа Ниидоно, по доброте женского серд­ца, изъявит свое согласие... Но, не смея отвергнуть августейшее повеление, что ж, попробую написать! -- ответил князь Сигэхира.
   Отвезти послание в Ясиму назначили чиновника Сигэкуни и придворного слугу Ханакату. Обращения к родным Сигэхира пере­дал на словах, ибо личные письма посылать запрещалось. Супруге своей он просил передать изустно: "Под небесами странствий мы утешали друг друга, теперь же, в разлуке, как ты, верно, страдаешь! Говорят, что узы супружества нерасторожимы и вечны; стало быть, мы непременно соединимся навеки в мире ином!" -- так, обливаясь слезами, просил он сказать супруге, и Сигэкуни, тоже растро­ганный, с тем и отправился в путь.
   В минувшие годы был у Сигэхиры вассал, самурай по имени Томотоки. Он служил у принцессы Хатидзё. Теперь, придя к Санэ­хире Дои, он обратился к нему с такими речами:
   -- Я -- такой-то, в прошлом долгое время служил у князя. Я всей душой стремился сопровождать его в странствиях по западным землям, но не смог уехать вместе с ним и остался в столице, ибо состоял на службе также и у принцессы. Сегодня, увидев, как князя ведут по широким дорогам столицы, мне стало так жаль его, что не было сил вынести это зрелище! Вот почему прошу вас: если мож­но, дозвольте навестить князя и хоть немного утешить его беседой о былых временах! Я не бог весть какой лихой воин, не мог приго­диться ему в сражениях, лишь верой и правдой прислуживал ему днем и ночью, вот и все, на что я пригоден! Но если вы все-таки питаете ко мне недоверие, возьмите мой меч, которым я опоясан, и прошу вас, -- вопреки всем правилам и уставам, -- не откажите мне в моей просьбе!
   У Санэхиры Дои было доброе сердце.
   -- Что плохого может случиться, если пленника навестит один-единственный посетитель... Но все же предосторожности ради... -- сказал.он и, отобрав у Томотоки меч, допустил его к князю.
   Несказанно обрадованный, Томотоки поспешно вошел, Сигэ­хира сидел поникший, в глубокой задумчивости. С болью в серд­це увидал Томотоки, сколь неузнаваемо изменился облик его гос­подина, и не в силах был сдержать слезы. Сигэхире тоже почудилось, что он спит и видит Томотоки во сне; в первые мгно­венья он не мог вымолвить ни словечка, только молча лил слезы. Лишь некоторое время спустя, когда они уже вдоволь наговори­лись о делах нынешних и минувших, Сигэхира сказал:
   -- Помнишь даму, с которой ты помогал мне встречаться? Я слыхал, будто она все еще по-прежнему служит во дворце...
   -- Да, говорят...
   -- Уезжая на запад, я не смог ни послать ей письмо, ни хотя бы на словах передать прощальный привет. Мне стыдно при мысли, что она, наверно, считает обманом все наши клятвы вечно лю­бить друг друга в этой и в будущей жизни... Хотелось бы написать ей, но не знаю, позволят ли?.. А ты смог бы отнести ей послание?
   -- Дайте мне письмо, и я доставлю его! -- отвечал Томотоки. Сигэхира, обрадованный, тотчас набросал послание.
   -- Что это за письмо? -- спросили самураи охраны. -- Пока не проверим -- не пропустим!
   -- Покажи! -- сказал Сигэхира, и Томотоки отдал страже по­слание.
   -- Ну, такое письмо не опасно! -- сказали стражники и возвра­тили письмо.
   Томотоки взял его и отправился во дворец. Чтобы укрыться от любопытных глаз, он, в ожидании вечера, спрятался в маленькой хижине вблизи дворца. Когда стемнело, он подошел к боковому входу в женские покои, прислушался и услышал голос, похожий на голос той самой дамы:
   -- Подумать только, что из столь многих витязей Тайра один лишь князь Сигэхира взят в плен живым, и его возили напоказ по дорогам! Люди говорят, что это кара за сожжение Нары, Южной столицы... А меж тем князь не раз объяснял мне: "Я и в мыслях не держал сжигать святую обитель, но нашлись зловредные люди, пустившие огонь в молельни и храмы, и все сгорело дотла! Вину же целиком возложили на меня одного... Недаром сказано: "Из-за малых росинок, висящих на самых кончиках листьев, и сам ствол становится влажным...1" Теперь я вижу, что все так и вышло, как он сказал! -- так говорила женщина, заливаясь слезами, и Томотоки с состраданием подумал: "Она тоже жалеет князя!"
   -- Дозвольте слово молвить! -- позвал он даму.
   -- Откуда ты? -- спросила она.
   -- Письмо от князя Сигэхиры! -- ответил Томотоки, и, верно, очень уж велика была тоска дамы, потому что, обычно застенчи­вая, избегавшая показываться на люди, теперь она сама выбежала к нему со словами: "Где оно? Где?!" -- сама приняла у Томотоки письмо, развернула... В письме Сигэхира подробно описал все, что случилось с ним с тех пор, как его взяли в плен. "Судьба моя скоро решится, -- писал он, -- не сегодня-завтра меня уже не бу­дет на свете..." Заканчивалось письмо стихами:
  
   Пусть слез половодье
   молву об уделе моем
   по свету разносит, --
   ах, если бы только при жизни
   единожды свидеться с милой!
  
   Прочитав письмо, женщина спрятала его на груди и, не в си­лах вымолвить слова, молча заливалась слезами. Но нельзя мол­чать бесконечно... Спустя некоторое время она написала ответ и,
   поведав о том, как она страдала и тосковала два этих долгих года, закончила послание стихотворением:
  
   Если из-за тебя
   обрекут и меня поруганью, --
   все готова стерпеть.
   Станем вместе с тобою, милый,
   илом донным, илом озерным!
  
   Томотоки взял у нее письмо и отнес князю. Самураи-стражни­ки снова приказали: "Покажи письмо, мы проверим!" -- и он по­казал послание дамы.
   -- Ну, такое письмо не опасно! -- сказали стражники и возвра­тили послание. Сигэхира прочел письмо, и, верно, тоска стала еще сильнее томить ему душу, ибо он обратился к Санэхире Дои
   с такими словами:
   -- Мне хотелось бы в последний раз свидеться с женщиной, с которой я был близок долгие годы. Возможно ли это?
   У Санэхиры Дои было доброе сердце.
   -- Поистине если дело идет о женщине, тут нечего опасаться, -- сказал он. -- На это запрета нет... -- И дал свое позволение.
   Несказанно обрадованный, князь одолжил у людей карету. Послали за дамой. Без долгих сборов она тотчас же села в карету и приехала. Карету подкатили вплотную к помосту и доложили князю. Он вышел к подъезду и встретил карету.
   -- Не выходи! -- сказал он даме, приподняв плетеную штору. -- Здесь самураи...
   Взявшись за руки, они прижались щекой к щеке и, не в силах вымолвить слова, молча заливались слезами. Спустя некоторое время Сигэхира сказал:
   -- Уезжая на запад, мне хотелось с тобой проститься, но кру­гом царила такая суматоха и спешка, что даже весточки и то не удалось тебе переслать. С тех пор я много раз хотел написать тебе и получить от тебя привет, но в скитальческой жизни трудно сле­довать велению сердца... День и ночь непрерывно длились сраже­ния, не выдавалось ни единого свободного часа, а меж тем пробе­жали месяцы, годы... Ныне, в моем горестном положении, когда Душа полна такой скорби, какую другому даже вообразить невоз­можно, сдается мне: судьба уготовила мне эту горькую участь словно нарочно для того, чтобы я снова тебя увидел!.. -- И, сказав так, он закрыл лицо рукавом и поник головою. Бедные, они хоро­шо понимали, что творилось на душе у каждого в эти мгновенья!
   Меж тем уже миновала половина короткой ночи, и, сказав: "Пора, нынче на дорогах опасно!", князь Сигэхира отослал даму. Карета уже готова была тронуться в путь, когда он, в слезах, ухва­тился за рукав одеяния дамы и произнес:
   Ах, нынешней ночью, как видно, наступит конец не только свиданью -- всей жизни недолгой моей, подобной росе на ветру...
   Сдержав слезы, женщина отвечала:
   Коль наше свиданье последнее в жизни земной пред скорбной разлукой, -- знай, раньше тебя я исчезну, растаю росою рассветной!
   С этими словами она возвратилась во дворец. Самураи больше не разрешали им видеться, и с тех пор они только слали друг дру­гу письма.
   Эта дама была дочерью Токиёри, чиновника Гражданского ве­домства. Красотой, добрым сердцем и нежной, чувствительной душой она превосходила многих. Впоследствии, узнав, что князя Сигэхиру увезли в Нару и там казнили, она тотчас же ушла от мира, облеклась в грубое, черное рубище и молилась за упокой его души в потустороннем мире. Грустно и трогательно слышать об этом!
  
   АВГУСТЕЙШЕЕ ПОСЛАНИЕ В ЯСИМУ
  
   Меж тем посол Сигэкуни и придворный слуга Ханаката при­были в Ясиму с посланием государя-инока. Все вельможи и ца­редворцы Тайра во главе с князем Мунэмори собрались вместе и развернули свиток. Послание гласило:
   "Господину дайнагону Токитаде Тайра.
   Прошло уже несколько лет с тех пор, как император, наш вер­ховный владыка, покинул свои чертоги и, к великому горю всего царствующего дома и на погибель всей стране, скитается в дале­ких краях и землях, а три священные сокровища, императорские регалии, погребены в захолустной глуши на острове Сикоку, у южных морей.
   Князь Сигэхира -- величайший преступник, предавший со­жжению Великий Восточный храм, Тодайдзи: по настоянию вла­стителя Камакуры Ёритомо он безусловно подлежит смертной казни. Разлученный со всеми своими родичами, он уже пленник.
   Как птица в клетке тоскует о небесах, так тоскует он о далеком острове Сикоку, за тысячи ри от столицы лежащем; как дикий гусь, отставший от стаи по пути в родные края, так стремится он к вам, в заоблачную даль, за многослойные тучи. А посему объяв­ляем: если вы возвратите три священные регалии, князя Сигэхи­ру помилуем. Таков наш августейший указ.
   Дано в четырнадцатый день третьей луны 3-го года Дзюэй.
   Записал: Главный кравчий Наритада".
  
   4 ОТВЕТ
  
   В письмах к старшему брату, князю Мунэмори, и к дяде, дайна­гону Токитаде, князь Сигэхира повторял содержание августейше­го послания. В письме же к матери, госпоже Ниидоно, он писал обо всем подробно: "Если хочешь снова увидеть меня живым, уп­роси Мунэмори возвратить священное зерцало в столицу! В про­тивном случае нам больше не придется свидеться в этом мире!.." Прочитав письмо сына, Ниидоно, не в силах вымолвить слова, спрятала послание на груди и пала ничком на землю. Поистине нетрудно понять, что творилось у несчастной на сердце!
   Меж тем собрались все вельможи Тайра во главе с дайнагоном Токитадой и стали держать совет -- что ответить государю Го-Сиракаве? Ниидоно раздвинула перегородки позади сидевших в ряд царедворцев, пала ниц перед князем Мунэмори и, прижимая к лицу письмо Сигэхиры, сказала, обливаясь слезами:
   -- О горе, горе! Какую скорбную весть прислал он мне из сто­лицы! Как жестоки, должно быть, его душевные муки! Молю тебя, ВДемли материнской просьбе, уважь мои слезы, верни в столицу тРи священные регалии!
   -- Поистине я сам хотел бы того же! -- ответил князь Мунэмори .Но надобно принять во внимание, что скажут об этом люди! Да и перед Ёритомо зазорно было бы согласиться... Нет, так просто и легко вернуть регалии невозможно! Больше того, ведь вся власть императора зиждется целиком на обладании тремя свя­щенными сокровищами. Жалость к сыну тоже должна быть в меру! Можно ли ради него одного подвергнуть опасности жизнь остальных сыновей и всех наших родичей? Тогда Ниидоно снова сказала:
   -- После кончины Правителя-инока я не стала бы жить ни мгновенья... Но я видела, как страдает император в скитаниях, и хотела снова лицезреть его на престоле -- вот единственная при­чина, по коей жизнь моя еще не прервалась. Однако с тех пор, как до меня дошла весть о пленении Сигэхиры в Ити-но-тани, душа моя изнывает от горя, на сердце одна лишь дума -- свидеться с ним еще раз на этом свете! Увы, даже во сне он ко мне не приходит, и грудь моя рвется от боли, глоток воды -- и тот не идет в горло! Те­перь же, когда я прочитала его послание, страдания мои стали еще ужасней, и нет им исхода! Если я узнаю, что Сигэхиры уже нет на свете, я тоже последую за ним дорогою смерти. Лучше убей меня, чем причинять мне новые муки, и пусть наступит конец моим тер­заниям! -- так кричала и вопила она, рыдая. И, понимая всю глуби­ну ее горя, присутствующие потупили взор, проливая слезы.
   -- Даже если мы возвратим в столицу три священные рега­лии, -- рассудил тут князь Томомори, -- навряд ли они вернут нам брата! Нужно без всяких обиняков так и написать об этом в ответном послании!
   -- Вот самое правильное решение! -- сказал князь Мунэмори и написал ответ.
   Ниидоно, в слезах, принялась писать письмо Сигэхире. Слезы застилали ей взор, кисть не повиновалась руке, но, движимая ма­теринской любовью, она все же подробно обо всем написала. Супруга Сигэхиры, Дайнагонноскэ, только заливалась слезами и даже писать была не в силах. Поистине каждый поймет, сколь ве­лико было ее горе в эти мгновенья! Посол Сигэкуни тоже запла­кал и, получив ответ, удалился. А дайнагон Токитада призвал слу­гу Ханакату и спросил:
   -- Как тебя звать? Ханаката?
   -- Да, ваша милость.
   -- Ты прибыл к нам в эту даль по приказу государя Го-Сирака-вы, проделав трудный путь по волнам, и, стало быть, заслуживаешь подарка, который сохранился бы на всю жизнь! -- И, сказав так, он приказал выжечь на лбу Ханакаты клеймо с новым именем -- На-миката2.
   Когда слуга вернулся в столицу, государь Го-Сиракава увидел это клеймо.
   -- Ну и ну! -- сказал он,-- Что ж, ничего не поделаешь, отныне придется звать тебя Намикатой! -- и очень смеялся.
   Ответное письмо Мунэмори Тайра, вельможи первого ранга.
   "Августейший указ государя-инока от четырнадцатого дня второй луны получен нами в Ясиме, в краю Сануки, двадцать восьмого дня той же луны. Почтительно ознакомившись с его со­держанием, пришли мы по тщательном размышлении к нижесле­дующему решению.
   Многие витязи Тайра, начиная с Митимори, правителя земли Этидзэн, уже пали в битве при Ити-но-тани. Так можем ли мы ра­доваться помилованию одного Сигэхиры?
   Владыка наш император унаследовал трон от покойного им­ператора Такакуры и вот уже четыре года царствует, следуя муд­рым путем Яо и Шуня, добродетельных правителей древности. А в это время нечестивцы и варвары с севера и востока, столкнув­шись между собой, вместе вторглись в столицу. По сей причине глубока печаль юного императора и его августейшей матери, ве­лик гнев его верных вассалов и родичей с материнской стороны. Из-за сей смуты император вынужден был в поисках спокойствия временно оставить столицу, чтобы осчастливить своим присут­ствием остров Кюсю. Пока император не возвратился в столицу, может ли он выпустить из августейших рук три священные рега­лии, символы своей власти?
   Ибо сказано: "Государь -- душа подданных; подданные -- плоть государя. Если государь пребывает в благополучии, благо­денствуют подданные. Когда благоденствуют подданные, процве­тает и вся страна. Если государь наверху в кручине, то и поддан­ные внизу горюют. Если скорбит душа, плоть не вкушает радость..."3 С той поры как в давние времена предок наш, сёгун Са-дамори Тайра, истребил ослушника Масакадо и покорил Восемь земель востока, внуки и правнуки его, сиречь весь наш род Тайра, следуя его завещанию, всегда замиряли смуты, истребляя врагов государя, и стояли на страже благоденствия царствующего дома. Оттого и покойный отец наш, Правитель-инок, глубоко почитая августейшую волю, не щадил собственной жизни в битвах годов Хогэн и Хэйдзи и, ничего не желая для себя лично, помышлял только о спокойствии государя. Паче же всего упомянем, что в Двенадцатую луну 1-го года Хэйдзи государь-инок неоднократно повелевал отцу нашему предать смерти этого самого Ёритомо в наказание за мятеж, поднятый его отцом Ёситомо. Он же, не по­мышляя о благодарности, забыв о прошлых благодеяниях, уподо­бился хищному зверю и с оружием в руках дерзновенно затеял беззаконную смуту. Не описать словами, сколь это преступно и безрассудно! Не далек час, когда обрушится на него небесная кара, в скором будущем постигнет его неизбежная гибель!
   Недаром сказано: "Солнце и луна не станут сиять иначе ради одной-единственной живой твари; мудрый государь не изменит законов ради одного человека..."4 Из-за одного неправедного по­ступка не подобает забывать о многократных благих деяниях. Один ничтожный промах не может заслонить бесчисленные заслуги! Если бы вы, государь, не забыли, как служили трону многие поколения нашего рода, если бы помнили о неоднократ­ных подвигах покойного отца нашего, Правителя-инока, разве соизволил бы император ныне пребывать на острове Сикоку? Дабы смыть позор поражения, мы, верные ваши подданные, же­лаем ныне получить августейший указ, повелевающий нам воз­вратиться в родную столицу. В противном случае мы полны ре­шимости удалиться отсюда куда угодно -- на остров Демонов, в Корею, в Индию или в Китай. И тогда, хоть и горько об этом ду­мать, погибнут священные сокровища нашего государства, пере­ходившие из поколения в поколение в императорском доме, на восемьдесят первом царствовании превратятся в пустую игруш­ку в чужеземных краях!
   Все, изложенное в этом письме, да удостоится полно и без ос­татка августейшего слуха!
   С почтением и трепетом писал Мунэмори, вельможа младше­го первого ранга.
   Двадцать восьмого дня второй луны 3-го года Дзюэй". Так гласило послание.
   НАСТАВЛЕНИЯ ПРЕПОДОБНОГО ХОНЭНА5
   -- Иначе и быть не могло! -- сказал князь Сигэхира, узнав со­держание ответа. -- Как презирают меня, должно быть, все мои родичи! -- И он раскаивался, что согласился писать им, да ведь сделанного уже не воротишь!
   В самом деле, ведь он и сам знал заранее, что из жалости к нему одному невозможно расстаться с тремя священными рега­лиями императорского дома, но все же, пока не прибыл отказ, не­вольно надеялся на спасение. Теперь же, когда ответ был получен и пленника решили отправить в Камакуру на восток, в область Канто, все надежды Сигэхиры угасли, страх объял душу и нестер­пимо больно было расставаться с родной столицей.
   -- Я хотел бы принять постриг. Но возможно ли это? -- при­звав Санэхиру Дои, спросил Сигэхира.