Небо над Посейдонисом, величайшим из десяти городов Атлантиды, запеклось цветом старой крови. Здесь, в сердце мира, где концентрические кольца золотых стен и лазурных каналов бросали вызов самим богам, воздух был пропитан тяжелым ароматом амбры, гниющей плоти висельников и жженого опиума. Над городом возвышались шпили из орихалка, сияние которых ослепляло рабов, прикованных к веслам багряных галер. Эти корабли, подобные хищным рыбам, бороздили океан от ледяных торосов севера до кипящих тропических широт, привозя в метрополию золото Грондара, пряности загадочного востока и живой товар - лемурийцев с их миндалевидными глазами, варваров Севера заросших светлыми волосами и чернокожих дикарей из джунглей, чьи мышцы еще помнили свободу до того, как их сковали цепи атлантов.
Император Тал-Акхерн стоял на террасе храма Гол-горота, сжимая рукоять меча, выкованного из метеоритного железа. Его тело было живым монументом насилию и триумфу: широкие плечи, казалось, едва сдерживали напор бугристых мышц, а грудь, изрезанная белыми шрамами от валузийских копий и когтей пустынных тварей Грондара, вздымалась, как морской прилив. Бронзовая кожа, пахнущая мускусом, сандалом и запекшейся кровью, лоснилась от драгоценных масел. На нем не было ничего, кроме набедренной повязки из чешуи морского дракона, скрепленной массивным золотым поясом. Тяжелый обруч из орихалка, венчавший его голову, впивался в виски, охватывая гриву иссиня-черных волос, а в его глазах, горевших холодным янтарным огнем, читалась гордыня существа, которое стерло бы в порошок сами звезды, если бы дотянулось до небосвода.Он взирал на свой город - это великое, порочное чудо, где магия была столь же естественна, как дыхание, а жестокость считалась признаком благородства. Под его ногами стонал мир. Легионы Атлантиды, ведомые колдунами-военачальниками, стерли границы королевств Валусии и Коммории, превратив Турийский континент в бесконечное пиршество для своих аппетитов. Но Тал-Акхерну было мало земной власти. Он жаждал того, что таилось во тьме внекосмической Бездны, невыразимого Ужаса о котором шептались лишь безумцы и посвященные.
- Ты чувствуешь, как дрожит океан под нашими стопами, мой повелитель? - голос раздался из тени колонн, густой и вязкий, словно мед, смешанный с ядом и в следующий миг сумрака вышла Ксальтия, верховная жрица Океана, чья красота была подобна блеску клинка, приставленного к горлу. Ее кожа обладала неестественной, почти призрачной белизной, напоминающей внутреннюю сторону жемчужной раковины. Длинные волосы цвета морской соли каскадом опускались до бедер, переплетаясь с тонкими нитями черного жемчуга и осколками кораллов. Она была почти обнажена, если не считать замысловатого одеяния из тончайших серебряных цепей, которые впивались в ее плоть, подчеркивая высокую грудь и крутые изгибы бедер. Каждое ее движение вызывало мелодичный и зловещий звон, словно смех оживших утопленников. Лицо жрицы, с высокими острыми скулами и полными, цвета спелого граната губами, было маской порочного экстаза. Ее глаза - глубокие, лишенные зрачков колодцы абсолютной черноты - отражали не свет, а саму бездну. В пупке у нее сиял огромный, пульсирующий изумруд, называемый "Сердцем Гол-горота", который, казалось, поглощал тепло окружающего воздуха. На тонких пальцах Ксальтии красовались золотые когти, усыпанные ядовитой пыльцой из глубин океана, а ее шею обвивало ожерелье из крошечных человеческих позвонков, вымоченных в священном яде, - каждое звено представляло собой жизнь мага, чей дух она поглотила в ритуальных ласках. Она не была просто женщиной; она была сосудом для воли Хотаха и древнего, хтонического Зла, чье имя боялись произносить даже жрецы Валки.
- Океан не дрожит, Ксальтия, - хрипло ответил император, притягивая ее к себе за тонкую шею. Его пальцы грубо впились в ее кожу, оставляя красные следы. - Он жаждет. Он хочет больше крови, больше душ, больше того экстаза, который дарим ему мы. Он хочет всю Атлантиду - и он заберет ее с собой в преисподнюю.
Жрица рассмеялась, и этот смех напомнил треск ломающихся костей. Она прильнула к нему, ее холодные, влажные губы коснулись его щеки, а длинные ногти прочертили кровавые дорожки на его груди.
- Сегодня великая ночь, - прошептала она, и ее дыхание пахло солью и древними тайнами. - Лемурийские рабы уже распяты на алтарях из черного обсидиана. Их страх наполнит золотые чаши, а предсмертный стон станет музыкой для Тех, Кто Спит Внизу. Ты хочешь увидеть правду, Тал-Акхерн? Хочешь коснуться магии, от которой плавятся скалы и разверзаются небеса?
Она потянула его вглубь храма, где в огромном бронзовом чане кипела вода, не подогреваемая огнем. Вокруг в ритуальном танце извивались младшие жрицы - их тела, переплетенные в эротическом безумии, казались единым многоруким чудовищем. Они предавались плотским утехам прямо на глазах у немых идолов, и этот акт совокупления был частью великого заклятья, питающего мощь Атлантиды. Здесь магия не отделялась от плоти; она рождалась из боли, вожделения и криков жертв.
Ксальтия опустилась на колени перед императором, медленно расстегивая его пояс. Ее движения были исполнены хищной грации. Она знала, что за пределами этих стен пикты на своих островах точат каменные топоры, а лемурийцы в глубине материка шепчут проклятия, взывая к богам, чьи имена забыты. Она знала, что магия Атлантиды уже начала гнить, превращаясь в призрачное марево, которое уже готовится накрыть мрачным саваном Рока весь континент. Но здесь, в этом храме, время остановилось.
- Пей мою силу, - выдохнула она, когда их тела сплелись в яростном, почти болезненном соитии на холодном мраморе алтаря. - Чувствуй, как пульсирует сердце мира под нами. Мы - боги этого эона, Тал-Акхерн! Мы - те, кто совершил величайшее подношение Изначальной Бездне!
В этот миг, когда их страсть достигла пика, земля под храмом содрогнулась. Это не был обычный трепет почвы, но стон смертельно раненого титана. Где-то в глубинах пробудилось нечто, чья тень уже легла на золотые шпили Посейдониса. Ксальтия выгнулась дугой, ее глаза закатились, и изо рта вырвался не человеческий крик, а рев самого Океана. На мгновение Тал-Акхерн увидел в ее зрачках не свою империю, а безмолвных гадов, плавающих среди топазовых башен, и водоросли, оплетающие его трон.
- Сильнее! - закричал он, впиваясь в ее плечи, пытаясь заглушить предчувствие конца животным восторгом. - Пусть мир сгорит, пусть пучина поглотит нас, но сегодня мы властвуем!
Внизу, в глубоких темницах, тысячи рабов одновременно запели погребальную песнь на мертвом наречии. А над Атлантидой, великой и проклятой, поднялась первая волна - предвестница великого гнева богов - касаясь подножия внешних стен, слизывая кровь с жертвенных камней и готовясь навсегда стереть память о золотом веке из летописей человечества. Но в храме Гол-горота, в дыму благовоний и запахе семени и крови, император и его ведьма-жрица продолжали свой безумный танец, празднуя величие империи, чье падение должно было стать самой великой легендой во вселенной.
Стены храма Гол-горота стонали, точно живая плоть под пыткой, когда за окнами-бойницами океан, прежде покорный раб атлантов, превратился в беснующегося титана. Грохот прибоя, дробившего внешние кольца стен Посейдониса, сливался с безумным ритмом их соития. Тал-Акхерн чувствовал, как под его ладонями вздрагивают лопатки Ксальтии и в этом содрогании не было страха - лишь запредельный, болезненный экстаз предчувствия конца. Воздух в святилище стал густым, как черная желчь; мраморные осколки сыпались с потолка, обжигая их сплетенные тела, но император лишь крепче впивался пальцами в белизну ее бедер, оставляя багровые клейма своей воли.
- Смотри, мой король! - вскричала Ксальтия, и ее голос, перекрывая гул рушащихся зданий, прозвучал как удар бича. Она запрокинула голову, и ее зрачки-бездны расширились, поглощая остатки света. - Боги Валки мертвы! Великий Змей распускает свои кольца! Это не смерть, это великое пресуществление плоти в соль и пену!
Она рванулась к нему с животной яростью, ее зубы оцарапали его плечо, и вкус собственной крови, смешанный с ароматом ее ядовитых масел, опьянил Тал-Акхерна сильнее, чем столетний опиум Грондара. Он видел, как за ее спиной из бронзового чана начали подниматься щупальца черного тумана, порожденные не огнем, а концентрированной похотью и ужасом умирающих рабов. Эти призрачные отростки нежно и в то же время беспощадно обвивали их тела, сращивая воедино плоть императора и жрицы в чудовищном акте. Каждый удар его сердца и каждое движение его члена во влажной расселине отзывались подземным толчком в чреве Атлантиды.
- Пусть тонет! - прорычал Тал-Акхерн, и в его янтарных глазах отразилось крушение целой эпохи. - Если я не могу править звездами, я стану королем в самом Аду! Пей мою жизнь, ведьма, неси ее Хотаху как дар от последнего владыки мира!
Ксальтия выгнулась, ее тело задрожало в финальном, судорожном порыве, и в этот миг изумруд в ее пупке вспыхнул мертвенно-зеленым пламенем. Мощь, сокрытая в "Сердце Гол-горота", хлынула наружу, превращая их экстаз в чистую энергию разрушения. Стены храма не выдержали; огромная трещина, подобная рваной ране, прошла через алтарь, и ледяная соленая вода ворвалась внутрь, смешиваясь с дымящейся кровью жертв. Но они не отпрянули. В этом хаосе из обломков мрамора, воплей тонущих жриц и рева стихии, они продолжали свой танец, вгрызаясь друг в друга с исступлением тех, кто познал истинную природу бытия - бесконечную боль и бесконечное наслаждение.
Вода уже лизала их стопы, холодная как чешуя глубоководных гадов, когда потолок храма окончательно рухнул, открывая взору небо, ставшее абсолютно черным. Тал-Акхерн вскинул меч из метеоритного железа, бросая вызов самой бездне, пока Ксальтия обвивала его шею руками, смеясь в лицо наступающей вечности. Их крики - один яростный и требовательный, другой пронзительный и торжествующий - слились в единый аккорд, который на мгновение заглушил даже грохот тонущего континента. И когда великая волна, высотой с гору, накрыла Посейдонис, стирая с лица земли гордыню атлантов, последним, что видел мир, был блеск орихалка и два сплетенных силуэта, уходящих во тьму, где магия, плоть и смерть стали неразделимы.
Спустя время Океан, еще вчера кипевший яростью богов, замер, превратившись в безбрежное зеркало из черного оникса. Над местом, где некогда сияли шпили Посейдониса, теперь кружили лишь морские птицы, чьи крики походили на издевательский хохот. Но далеко на востоке, там, где скалистые берега с вгрызались в соленую муть, на берег вышвырнуло нечто, чему не было имени в языках людей.
Это был обломок храмовой колонны из орихалка, к которому, словно паразиты к киту, прилепились тела двух существ, скованных посмертной судорогой. Кожа императора Тал-Акхерна, изъеденная солью и морскими гадами, потемнела до цвета старой бронзы, а пальцы Ксальтии все еще были погружены в его застывшую грудную клетку, будто она пыталась вырвать его сердце в самый миг поглощения бездной. Но они не были мертвы - магия "Сердца Гол-горота" и хтонический яд превратили их плоть в нечто среднее между кораллом и мумифицированной плотью, пульсирующей едва заметным изумрудным светом.
Из прибрежных пещер, пахнущих сыростью и пометом летучих мышей, к ним потянулись тени. Это были выжившие - жалкие останки атлантов чья колонии в Турии влачила жалкое существование, а умы помутились от созерцания гибели мира. Они окружили этот жуткий монумент, и в их глазах, лишенных проблеска разума, зажегся огонь благоговейного ужаса.
- Смотрите, - прохрипел старый колдун, чье тело покрывали ритуальные шрамы, изображающие щупальца. - Океан не смог удержать наших владык в своей пучины. Но теперь они не из плоти. Они из боли.
Он коснулся пальцем застывшей слезы на щеке жрицы, и из ее полуоткрытого рта, забитого черным песком, вырвался тонкий, едва слышный свист - зов, который услышали твари в самых глубоких впадинах земли. В этот миг на истерзанном катаклизмом берегу родилась новая вера. Здесь, среди скал и тумана, кровь атлантов смешалась с грязью обезьянолюдей, порождая культы, для которых человеческое жертвоприношение станет лишь прелюдией к истинному безумию.
Тал-Акхерн и Ксальтия стали их новыми идолами - Двуликим Богом Глубин, чьи объятия сулили не спасение, а вечное соитие в пучине. Легенда о золотой Атлантиде начала гнить, превращаясь в смертоносную спору, готовую отравить каждый новый город, который люди осмелятся воздвигнуть на костях прошлого. Так миновали века, полные как мимолетного взлета цивилизации, так и самого дремучего варварства, тогда как Двуликий Бог ждал того, кто сможет вернуть к жизни века величия и ужаса Атлантиды.
Меж тем мир менялся. Выжившие атланты, лишенные своих городов и колдовства, сильно одичали. Они превратились в угрюмых, широкоплечих варваров - киммерийцев, живших в тени туманных гор под серым небом. В их жилах еще текла кровь королей Посейдониса, но они давно забыли всю магию, оставив лишь железную волю и инстинкт убийцы. Грозные воины, подобные Конану, топтали троны цивилизованных земель, не подозревая, что их далекие предки когда-то мечтали править звездами. Идол последнего императора и жрицы Атлантиды оказался забыт, также как забыли киммерийцы и о древних богах своих предков, обратившись к суровому богу Крому, равнодушному к делам людей и сама память о веках невыразимого ужаса и крови оказалась стерты с лица земли.
Миновали эпохи и новые катастрофы сотрясли мир, в очередной раз поменяв сами очертания материков и отбросив нарождающуюся цивилизацию во тьму варварства. Киммерийцы отступили на восток, смешиваясь с кочевниками-гирканцами и дикими племенами лесов. Так родились кимвры - народ, чья ярость пугала даже богов. В них атлантское наследие достигло своего предела: это были люди из камня и яда, чьи души были темны, как дно океанской пучины.
Что же до Киммерии, в которой еще хранился идол Двуликого, то ее поглотил океан, разлившись вокруг нее водами, что позже станут Северным морем. Но за пятьсот лет до того, как первый римский легионер ступил на галльскую землю, течение Океана, ведомое невидимой рукой Хотаха, вынесло обломок орихалковой колонны к берегам Ютландии - на суровый полуостров, который позже назовут Кимврским Херсонесом.
Здесь, среди соленых туманов и гниющих болот, атлантский монумент нашел свое пристанище. Первые дикари, нашедшие сплетенные тела Тал-Акхерна и Ксальтии, воскресили почитание Двуликого Бога - как воплощение мужской мощи и женского коварства, застывших в акте, который порождает миры и разрушает их. Вокруг пещеры, где упокоились атланты, вырос мрачный культ изгнаников - "Черных Псов". Кимвры мазали лица синей краской и закалывали у подножия идола пленников, веря, что пока "Бог спит", их народ будет непобедим.
Но они ждали пробуждения. Они ждали того, в ком кровь древних атлантов возобладает над варварской плотью.
И тогда пришел Брогир.
Он родился в ночь, когда море выбросило на берег сотни мертвых китов, а луна стала цвета гнилой сливы. Брогир был огромен даже для кимвра; его кожа была странно бледной, а в глазах горел тот же холодный огонь, что когда-то светился во взоре императора Тал-Акхерна. С самого детства он слышал шепот доносившийся из глубин моря. Этот шепот вел его мимо костров соплеменников и их примитивных богов, прямо в чрево известняковой пещеры, где его ждал Монумент.
Свинцовое небо над фьордами Херсонеса Кимврийского изрыгало ледяную изморозь, которая смешивалась с густым туманом, поднимающимся от прибрежных расщелин. Брогир-кивмр, чье тело покрывала кельтская синяя вязь, а в руке блестел германский топор, стоял перед входом в пещеру, которую обходили стороной даже волки. Во второй руке он держал факел, пропитанный жиром тюленя, а за спиной двое воинов волокли связанную пленницу - рабыню из южных земель с кожей цвета жженого сахара и глазами, полными немого ужаса.
Внутри святилища время казалось застывшей смолой. Стены были покрыты не инеем, а известковой коркой, из которой прорастали аморфные, полупрозрачные наросты, напоминающие застывши змей. В центре грота, на возвышении из костей неведомых морских чудовищ, покоился сам Монумент - пугающие сросшиеся тела, превратившиеся в единый химерический алтарь. Орихалк теперь был тусклым, как запекшаяся лимфа, но плоть Тал-Акхерна и Ксальтии, пропитанная древним колдовством, казалась живой в колеблющемся свете огня. Их пальцы, переплетенные в вечном соитии, вытянулись и превратились в острые когти, вонзающиеся в камень.
- Слушай голос бездны, Брогир, - прошелестел старый жрец, чьи веки были сколоты острой рыбьей костью. - Это не просто трупы. Это семя империи, которая пила кровь целых континентов. Тал-Акхерн не был человеком - он был штормом, облеченным в мускулы. А его ведьма, Ксальтия, была вратами, через которые боги Хаоса входили в этот мир. Ты хочешь их силы? Ты хочешь, чтобы римляне и галлы склонились перед твоим троном из черного дерева?
Брогир сделал шаг вперед, чувствуя, как от идола исходит волна тошнотворного жара, смешанного с ароматом мускуса и разлагающихся водорослей. Его кровь закипела, а в паху отозвалось властное желание, не имеющее ничего общего с человеческой страстью. Это был зов первобытной мощи, жажда обладания не женщиной, но самим миром.
- Чтобы воссоздать Посейдонис в тевтонских лесах, тебе мало меча, - продолжал жрец. - Тебе нужна Та, чье лоно станет сосудом для гнева Океана. Спутница, которая не побоится осквернить свою душу ради величия. Ты должен принести первую жертву здесь, чтобы Двуликий Бог узнал твой запах. Окропи их застывшую страсть теплой жизнью, и они покажут тебе путь к той, кто станет твоей Ксальтией.
Брогир рывком притянул к себе пленницу. Его огромная мозолистая рука впилась в ее шею, заставляя девушку выгнуться. Он чувствовал, как бешено колотится ее сердце - крохотная птица в когтях ястреба. Одним резким движением бронзового кинжала он вскрыл ее горло прямо над сплетенными телами атлантов. Горячая кровь хлынула на орихалк, и пещера наполнилась низким, вибрирующим гулом, от которого задрожали скалы.
Всплеск крови пробудил нечто в застывшем идоле. Брогиру показалось, что каменные веки Тал-Акхерна дрогнули, а губы Ксальтии искривились в хищной усмешке. В его сознание ворвались видения: золотые города под багряным небом, крики тысяч рабов, экстаз на алтарях и ледяная бездна, ждущая своего часа. Он увидел лицо женщины - бледное, как жемчуг, с волосами цвета морской пены и глазами, в которых не было дна. Она ждала его на островах заката, среди руин, которые люди называли проклятыми.
- Я найду ее, - прохрипел варвар, чувствуя, как по его телу разливается неестественная сила, делая его мышцы подобными литой стали. - Я выжгу этот мир, чтобы построить новый на костях старого.
Он припал губами к еще теплой крови на алтаре, принимая причастие Атлантиды. В этот миг в лесах Европы зародилась тень, которая заставит содрогнуться величайших императоров Древнего Мира.
Брогир вышел из пещеры, и его глаза, прежде серые, как северное небо, теперь отливали нездоровым, фосфоресцирующим янтарем. За его спиной святилище Двуликого Бога содрогалось в беззвучном оргазме камня и крови, а верные "Черные Псы" пали ниц, чуя, что от их вождя теперь веет не просто силой, но потусторонним холодом бездны. Он не произнес ни слова; он лишь указал своим зазубренным мечом на запад, туда, где за седыми волнами моря скрывался туманный Альбион - остров, чьи меловые скалы хранили память о временах, когда земля еще была послушной воле атлантов.
Путь кимвров через земли бриттов и пиктов стал кровавой бороздой на теле Британии. Брогир не просто сражался; он охотился за душами. В каждом захваченном поселении он воздвигал грубые алтари, пытаясь повторить геометрию Посейдониса. Его страсть стала болезненной, хищной - он брал женщин побежденных вождей прямо на обломках их очагов, но в их криках слышал лишь жалкое эхо того зловещего смеха, что преследовал его в снах. Ни одна смертная плоть не могла утолить жажду, пробужденную мысленным прикосновением Тал-Акхерна. Его тело, лишенное доспехов, теперь лоснилось от священных масел и копоти пожарищ, а мышцы перекатывались под кожей, словно живые змеи, не знающие усталости.
Средь поросших вереском холмом пиктов, Брогир почувствовал, как древняя магия острова вовлекла его в своим сладострастные объятья, словно любовник, заждавшийся своего часа. Здесь, среди болот и вековых лесов, высились камни, поставленные древней расой, что были старше кельтов и любых народов современного мира.
- Она здесь, - прохрипел Брогир, вгрызаясь взглядом в заросшие папоротником руины храма, чьи колонны напоминали ребра гигантского утопленника. - Я чую ее влагу.
Он нашел ее в сердце святилища Ноденса, превратив белые одеяния друидов в багряные саваны. Избранница Брогира стояла у алтарного камня, обвитая живыми колючими лозами, которые впивались в ее бледную, почти прозрачную кожу, заставляя капли крови медленно стекать по бедрам. Ее волосы, цвета выбеленной морской соли, каскадом падали на грудь, едва прикрытую серебряными цепями - добычей из затонувших галер, что веками ждали своего часа в иле. Это была Эйлин, отверженная жрица племени смертов, чьи предки хранили искру атлантского безумия в своей крови. С раннего детства она говорила странные вещи и изрекала пугающие пророчества, так что собственные соплеменники отправили ее в святилище древнего бога для принесения в жертву.
Когда Брогир подошел к ней, она не вскрикнула. Ее глаза - глубокие колодцы абсолютной черноты без зрачков - встретили его янтарный взор с вызовом богини, знающей цену своей гибели.
- Ты вовремя, варвар, - прошептала она, и ее голос вибрировал в его костях, пробуждая мучительное вожделение. - Этот мир уже готов к рождению новой империи. Но если ты готов стать моим мечом, я стану твоей бездной.
Брогир сорвал с нее колючие путы, игнорируя то, как шипы раздирают его собственные ладони. Их первое соитие на оскверненном алтаре Альбиона стало не актом любви, а ритуальным сражением. Эйлин чертила ногтями по его кожи кровавые полосы, шепча заклинания на забытом наречии, а Брогир чувствовал, как через нее в него вливается мощь Тал-Акхерна, требующая не просто власти, а тотального разрушения. В небе над Британией в ту ночь зажглась багровая звезда, и тени в лесах начали принимать формы существ, которых мир не видел со времен падения Атлантиды.
А далеко на востоке, в забытой всеми пещере, идол Двуликого Бога вдрух затрясся мелкой дрожью и тут же рассыпался морской солью, тут же развеянной ворвавшимся в пещеру ветром. Прежне вместилище неукротимого духа Тал-Акхерна и Ксальтии превратилось в прах, когда прежние вожди Атлантиды нашли новые тела для воплощения в мире.
Над туманными скалами Альбиона взошла луна, болезненно-желтая, словно глаз умирающего бога. В ту ночь крики чаек сменились низким, утробным рокотом, поднимавшимся из прибрежных пещер, где кимвры и тевтоны, забыв своих богов, преклоняли колени перед новыми идолами. Брогир стоял на вершине мелового утеса, и его гигантский силуэт, облаченный в плащ из кожи косаток, казался высеченным из того же базальта, что и руины Посейдониса. Рядом с ним, обвивая его широкие плечи своими бледными руками, стояла Эйлин. Ее нагота была скрыта лишь багровыми узорами, которые она наносила на свою плоть смесью охры и крови павших друидов.
- Смотри, мой зверь, - прошептала она, впиваясь зубами в его мочку уха так, что на бронзовой коже выступила капля крови. - Эти земли - лишь глина, ждущая, когда наши руки придадут ей форму хаоса. Бритты прячутся в своих лесах, точно крысы, но они уже чувствуют, как в их жилах закипает соль Атлантиды.
Брогир обхватил ее за горло, притягивая к своему лицу, пахнущему дымом и мускусом. Его янтарные глаза светились во тьме, отражая не звезды, а огни горящих деревень на горизонте.
- Пусть прячутся, - прохрипел он, и его голос был подобен скрежету тектонических плит. - Мои псы уже не ищут добычи - они ищут причастия. Кимвры больше не варвары Севера. Мы - тени тех, кто выжил в Багряной Бездне. Сегодня мы не просто захватим этот остров. Мы принесем его в жертву.
Объединение Британии началось с великой оргии насилия и магии, которая прокатилась от меловых скал Кантиума до заросших вереском гор Каледонии. Брогир вел свои орды облаченные в доспехи из болотного железа и костей морских гадов, через густые леса, где каждое дерево становилось виселицей для тех, кто отказывался признать власть Новой Атлантиды. Пикты, прежде не знавшие страха, бежали, увидев, как Эйлин, возвышаясь на колеснице, запряженной черными псами, вызывает из болота щупальца густого тумана, которые удушали целые гарнизоны, не оставляя на телах ни единой царапины - лишь выражение запредельного ужаса на мертвых лицах.
В самом сердце острова, на равнине Салисбери, среди колоссальных камней Стонхенджа, они воздвигли свой трон. Там, где раньше жрецы шептались о солнце, теперь царил мрак, пропитанный болотными испарениями и терпким запахом соития. Эйлин восседала на алтарном камне, ее тело было живым проводником для сил, что дремали в глубинах океана. Она принимала вождей побежденных племен, но вместо мира даровала им безумие.
- Пей из моей чаши, вождь триновантов, - смеялась она, поднося к губам старого воина золотой кубок, украшенный "Сердцем Гол-горота", который Брогир снял с груди идола в германской пещере. - Почувствуй, как твоя Британия уходит на дно, становясь лишь фундаментом для нашего величия.
Когда старик припадал к кубку, его тело начинало сотрясаться в судорогах, кожа бледнела, становясь прозрачной, а разум заполняли видения багряных галер и циклопических стен. Он возвращался к своим людям уже не человеком, а рабом воли Брогира, чье слово стало единственным законом на острове.
- Ты чувствуешь это, Тал-Акхерн? - Эйлин прильнула к Брогиру, когда они остались одни под сенью мегалитов. Ее пальцы с острыми серебряными когтями скользили по его животу, оставляя белые полосы. - Наша плоть больше не принадлежит нам. Мы - сосуды. Я чувствую, как Ксальтия смеется внутри меня, когда ты входишь в меня с яростью океана.
Брогир сорвал с нее пояс, и их тела сплелись на холодном камне в акте, который заставлял землю содрогаться. Каждый толчок его могучих бедер отзывался громом в небесах над Британией. Это не было страстью смертных - это было воссоединение расколотого мира, магия пресуществления, где пот смешивался с жертвенной кровью, стекающей с алтаря.
- Я построю дворец, который затмит Посейдонис! - рычал Брогир, впиваясь пальцами в ее волосы цвета морской пены. - Мы воздвигнем шпили из орихалка на берегах Темзы, и римские галеры, что осмелятся подойти к нашим берегам, увидят не варваров в шкурах, а богов, чей гнев вызывает штормы!
К середине первого века до нашей эры Британия превратилась в монолитное, пугающее государство - химеру из тевтонской ярости и атлантского колдовства.Брогир и Эйлин стояли у входа своего нового храма в Камулодуне, взирая на небо окрасившеся в кровавые отблески заката и в нем они угадывали призрачные башни и концентрические каналы своей погибшей прародины. Океан больше не был врагом; он был их колыбелью.
- Весь мир станет Атлантидой, - прошептала Эйлин, прижимаясь спиной к широкой груди Брогира.
- И начнем мы с тех, кто называет себя хозяевами мира, - ответил он, сжимая рукоять меча из метеоритного железа. - Пусть римские легионы приходят. Мы научим их, что такое ярость бездны.
Над Британией, новой колыбелью ужаса и величия, медленно поднималась первая волна грядущего завоевания - багряная, соленая и беспощадная.
Камулодун давно уже не был простым варварским поселением. Над городом, перестроенным по чертежам, всплывшим из генетической памяти Брогира, дрожало марево, в котором смешивались испарения северных болот и едкий дым жертвенников. Кольца стен, облицованные тусклым орихалком, вырванным из тайных жил корнуолльских гор, сжимали город в удушающих объятиях, подобно кольцам Великого Змея.
Брогир и Эйлин стояли в центре Великого Круга, где кельтские менгиры теперь соседствовали с обсидиановыми идолами, чьи лики были стерты временем, но вновь обрели черты под резцами безумных мастеров. Здесь совершалось великое Пресуществление Богов.
- Слушай, как они воют во тьме, - прошептала Эйлин, ее пальцы, увенчанные когтями из черного жемчуга, скользили по груди Брогира, оставляя за собой дорожки инея и огня. - Старые боги этих лесов были голодны, но они были мелки. Мы дали им плоть Атлантиды. Мы научили их жажде, которой нет конца.
В ту ночь над Британией свершилось Воссоединение Богов.
Первым был явлен Водан-Хотах. Одноглазый странник германцев, искатель мудрости на древе Иггдрасиль, слился с атлантским Хотахом. Теперь это был Космический Некромант, чье единственное око видело не миры людей, а ледяные тектонические пустоты внекосмической Бездны. Его Дикая Охота превратилась в полет призрачных галер, скользящих по верхушкам сосен Каледонии; вместо псов за ним неслись крылатые гады, чьи крики лишали рассудка целые поселения. Водану-Хотаху приносили в жертву королей, вешая их на ветвях священных дубов, предварительно вскрывая им животы и вплетая внутренности в корни, чтобы магия земли напиталась кровью погибших цивилизаций.
Затем пришел Кром-Голгорота. Древний и яростный Кром Круайх, "Яростный Золотой", бог курганов и человеческих гекатомб, нашел своего двойника в черном монолите Гол-горота. В центре Британии воздвигли Столп Теней - колоссальный обелиск из метеоритного железа, обложенный черепами тех, кто пытался сопротивляться. Этот бог не желал молитв - он желал веса золота и веса боли. Эйлин ввела ритуал "Каменного Соития": подножие идола всегда должно было быть влажным от семени и крови, чтобы земля под ним оставалась разверстой пастью, готовой поглотить солнце.
Но самой пугающей стала Ран-Ксальтия, Хозяйка Сетей и Глубин. Холодная ярость германской морской богини Ран слилась с изощренным пороком верховной жрицы Океана. Ей посвящались прибрежные пещеры Корнуолла. Там, где волны с грохотом разбивались о гранит, Брогир воздвиг храмы Утопленников. Ран-Ксальтия требовала красоты; самых прекрасных дочерей бриттов и жен тевтонских вождей приковывали к скалам во время прилива. Но они не просто тонули. Магия Эйлин превращала их в "морских невест" - чешуйчатых тварей с человеческими лицами, которые теперь патрулировали Ла-Манш, раздирая днища торговых судов своими костяными гребнями.
- Видишь, - Брогир указал мечом на восток, где над морем поднимался туман, пахнущий медью. - Ноденс больше не ловит рыбу в своих тихих заводях. Мы сделали его Ловцом Душ из Бездны.
Ноденс, древний бог-охотник кельтов, стал воплощением атлантской жажды завоеваний. Его колесница теперь была запряжена не конями, а химерами из плоти и орихалка. Он стал покровителем легионов Новой Атлантиды - тех самых "Черных Псов", что прошли через ритуал перерождения в храмах, больше не чувствовуя страха или усталости.
Эйлин опустилась на колени в центре магического гальдстафа, выложенного из человеческих позвонков. Она начала медленно раскачиваться, и ее голос, усиленный эхом мегалитов, понесся над островом:
- О, Гол-горота, чье сердце бьется в моем чреве! О, Водан, чье копье - это молния из звездного пламени! Примите этот мир! Сделайте Британию не вечным алтарем, плывущим в вечность!
Брогир подошел к ней сзади, его огромные руки, покрытые шрамами, сомкнулись на ее плечах. Он чувствовал, как через Эйлин пульсирует вся боль и весь восторг пробуждающегося континента.
- Римляне верят в своих мраморных богов и дисциплину легионов, - прорычал он, и его голос отозвался дрожью в камнях Стонхенджа. - Но что их Юпитер против нашего Крома? Что их Марс против ярости Ноденса, вышедшего из морской пены? Мы не просто воскресили культы. Мы создали религию Погибели.
В ту ночь они совершили высшее таинство. Тысяча пленных галлов была выстроена в концентрические круги вокруг алтаря. По сигналу Эйлин жрецы, облаченные в маски из высушенных голов морских монстров, одновременно перерезали им горла. Кровь потекла по специально вырубленным желобам к центру, где Брогир и Эйлин сплелись в яростном, сокрушительном экстазе.
Земля Британии содрогнулась. Из разломов в почве начал подниматься густой, фосфоресцирующий туман - дыхание самой Атлантиды. Деревья в лесах вокруг храма за одну ночь покрылись коралловыми наростами, а птицы замолчали, уступая место шепоту теней и шипению неведомых гадов.
- Смотри, - прошептала Эйлин, глядя вверх.
В небе, прямо над их сплетенными телами, звезды начали менять свое положение. Великий Змей Атлантиды, созвездие, исчезнувшее с небосвода тысячи лет назад, снова засияло багряным огнем. Новая Атлантида проснулась. Она была голодна, она была безумна, и она была готова поглотить Рим, чтобы превратить Средиземное море в свою новую, бездонную купальню.
- Иди ко мне, Цезарь, - Брогир вскинул голову к звездам, и его смех, смешанный с криком Ксальтии, вырвавшимся из груди Эйлин, стал похоронным звоном. - Твои легионы станут лишь навозом для садов Гол-горота. Британия принадлежит Нам.
КНИГА IV. ГЛАВА XX. ИЗ "ЗАПИСОК О ГАЛЛЬСКОЙ ВОЙНЕ" ГАЯ ЮЛИЯ ЦЕЗАРЯ
В ту часть лета, которая еще оставалась для ведения военных действий, Цезарь, хотя зимы в этих краях наступают рано, решил отправиться в Британию. Он понимал, что почти во всех галльских войнах оттуда присылались подкрепления нашим врагам. Однако истинной причиной этого похода было не только усмирение мятежников, но и те невероятные, переходящие границы человеческого разумения слухи, которые начали проникать в лагерь римлян после покорения венетов и моринов.
Находясь на побережье, вблизи порта Итий, Цезарь созвал к себе купцов и перебежчиков из числа белгов. Он желал знать величину острова, число населяющих его племен и их способ ведения войны. Но вместо обычных сведений о гаванях и ополчении, он столкнулся с таким ужасом, который заставлял закаленных в боях воинов-галлов бледнеть при одном упоминании пролива.
Купцы сообщали, что небо над Камулодуном ныне приобрело цвет запекшейся крови и не меняет его даже в полдень. Они говорили о стенах, воздвигнутых из неизвестного металла, сияющего тусклым багрянцем, и о том, что бритты более не чтут привычных богов под сенью дубрав. Согласно их показаниям, некий вождь северного происхождения по имени Брогир, вместе со жрицей из племени смертов, воскресил культы существ, чьи имена были стерты из памяти людей еще до основания Рима.
Галлы, прежде столь ревностно оберегавшие свою свободу, теперь сами искали защиты у римских орлов. Племена ремов и эдуев, а также многие из прежде враждебных белгов, прибывали в лагерь Цезаря, умоляя не покидать континент. Они утверждали, что "Остров Мрака", как они теперь называли Британию, представляет нынче общую угрозу для галлов и римлян. Они рассказывали о "Двуликом Боге", который требует не просто жертв, но полного растворения человеческой души в некоей "Багряной Бездне". По их словам, бритты более сражениях они не чувствуют боли, стремясь лишь к тому, чтобы окропить землю кровью во имя Гол-горота и некоего Хотаха - чудовищного гибрида их собственного Водана и древнего змеиного божества.
В душе Цезаря возникли серьезные колебания. С одной стороны, долг перед Республикой и жажда триумфа гнали его вперед. Рим не мог допустить существования за морем силы, способной подчинить себе волю народов магией и ужасом. С другой стороны, центурионы доносили о ропоте в легионах: солдаты, видевшие смерть в тысяче обличий, боялись не мечей бриттов, а тех теней, что, по слухам, сопровождали их в бою. Сообщали, будто бритты спускают на врагов не псов, а химер, чьи тела сотканы из морской пены и черного колдовства.
Тем не менее, Цезарь рассудил, что промедление лишь усилит влияние этого заморского безумия на Галлию. Он приказал собрать флот из восьмидесяти транспортных судов. Характерно, что многие знатные галлы, чьи заложники находились у Цезаря, добровольно просились в это плавание, предпочитая погибнуть в бою под началом римского полководца, нежели дожидаться, пока "багряная волна" накроет их собственные берега.
Перед самым отплытием к Цезарю явился друид из племени карнутов, чьи глаза были выжжены, как он утверждал, "сиянием Посейдониса". Он предостерег Цезаря, сказав:
- Ты идешь не против людей, Цезарь, и не против царей. Ты идешь против Океана, который обрел плоть. Брогир - это не человек, это меч в руках Бездны. Если ты победишь его сталью - ты станешь героем. Но если он победит тебя своим духом - Рим станет лишь очередным кольцом в концентрических стенах вечного кошмара.
Цезарь, не подав виду, что эти слова произвели на него впечатление, кратко ответил, что Фортуна благоволит смелым, и приказал поднять якоря. Однако в своих тайных заметках он отметил, что никогда прежде - ни при встрече с Ариовистом, ни в битве с нервиями - он не ощущал такого холода в сердце, как в тот миг, когда его преторийский корабль вошел в туман, скрывавший берега Британии, откуда доносился ритмичный, напоминающий биение гигантского сердца, гул бронзовых литавр.
Жребий был брошен, но на этот раз Рубиконом стал сам Океан, за которым ждала Багряная Бездна.
Туман над проливом был густым, словно дыхание утопленника. Он цеплялся за мачты римских кораблей, обволакивал щиты легионеров и проникал в легкие холодной, соленой сыростью. Гай Юлий Цезарь стоял на носу преторийского судна, кутаясь в багряный плащ. Его лицо, обычно гладкое и властное, сейчас казалось высеченным из серого камня: под глазами залегли тени, а в уголках рта залегла жесткая складка. Он не боялся битвы. Он боялся того, что не мог увидеть.
Берег Кантия вырастал из мглы медленно, неохотно. Меловые скалы, обычно белые, как кость, сегодня казались испачканными ржавчиной. На их вершинах уже маячили фигуры - не беспорядочная толпа дикарей, а ровные шеренги. Варвары стояли молча. Ни боевых кличей, ни завываний труб. Только низкий, ритмичный гул бронзовых литавр, идущий из глубины суши, словно само сердце острова билось в такт чьей-то чужой воле.
- Они ждут нас, - тихо сказал Цезарь легату Титу Лабиену. - И ждут не как галлы.
Лабиен кивнул, сжимая рукоять меча так, что его пальцы побелели. Он был готов.
Первая волна римских кораблей с хрустом врезалась в прибрежную гальку. Легионеры десятой и седьмой когорт прыгали в ледяную воду по пояс, поднимая щиты над головой. Вода окрасилась красным почти сразу - не сколько от крови, сколько от странного багряного ила, который взбаламутили сотни ног. Над головами римлян свистнули стрелы с черным оперением. Они падали не хаотично, а в четком ритме, словно кто-то, привыкший к своем не варварской дисциплине, сейчас отдавал приказы лучникам.
Цезарь шагнул на берег последним из старших командиров. Под его калигами хрустнула раковина, раздавленная, как череп. Он поднял взгляд и увидел, как на холме, в полумиле от берега, стояла первая линия кантиев. Это были не те раскрашенные голубой краской дикари, о которых рассказывали купцы. Эти воины носили тяжелые плащи из волчьих и тюленьих шкур, подбитые внутри чем-то, что блестело тусклым металлом. На груди у многих висели амулеты из человеческих позвонков и осколков черного коралла. Лица были вымазаны смесью охры и сажи, но не беспорядочно: на лбах и щеках проступали спирали и концентрические круги - символы, которые Цезарь видел однажды на древних камнях в Галлии, но здесь они казались живыми, словно шевелились при каждом движении.
Они не кричали. Они пели - низко, на гортанном наречии, в котором слышались отголоски чего-то старше кельтских языков. Песнь была ритмичной, как удары весел на галерах.
Первая стычка вспыхнула у подножия холма. Римские манипулы сомкнули щиты в черепаху и двинулись вверх. Варвары встретили их короткими, яростными выпадами. Каждый удар топора или длинного меча был рассчитан не на убийство одного, а на то, чтобы проломить строй, вырвать щит, открыть горло. Когда римский легионер падал, его не добивали сразу. Ему вспарывали живот и оставляли корчиться, чтобы крики подрывали дух товарищей.
Цезарь видел, как центурион седьмой когорты, огромный галл по имени Вераний, получил удар секирой в плечо. Варвар, нанеся удар, не отступил - он шагнул ближе, схватил римлянина за шлем и вонзил зубы в его горло, вырывая кусок плоти. Кровь хлестнула фонтаном. Варвар проглотил ее, не моргнув, и его глаза на миг вспыхнули неестественным янтарным светом.
К вечеру первого дня римляне отбросили кантиев от берега, но цена была высокой. Двадцать семь убитых, больше сотни раненых. Варвары ушли в леса, унося своих мертвых. На поле остались только римские тела - и странные знаки, вырезанные на их щитах: спирали, уходящие в бесконечность.
На вторую ночь лагерь не спал. Легионеры шептались о том, что раненые варвары, которых добивали, улыбались, умирая. Один из них, перед тем как испустить дух, прошептал на ломаной латыни: "Бездна... ждет всех".
Цезарь сидел в претории, склонившись над картой. Лабиен стоял рядом.
- Они дерутся не за землю, - сказал легат. - Они дерутся так, будто каждый их удар - жертва.
- Тогда мы дадим им достаточно жертв, чтобы их боги захлебнулись, - ответил Цезарь.
На третий день разведка донесла: главная армия Брогира движется с севера. Она шла по старым тропам проложенным еще до кельтов.
Они встретились на широкой равнине, поросшей вереском и низким кустарником, недалеко от устья Темзы. Армия Брогира, вышедшая навстречу римлянам, выглядела как буря, застывшая в человеческом облике.
Впереди шли обычные - впреди шли обитаели этих мест, кентские и триновантские ополчения, за ними шли остальные бритты, а также раскрашенные пикты. Однако костяк воинства Брогира составляли рослые, широкоплечие кимвры и тевтоны, с длинными усами и волосами, заплетенными в косы с вплетенными костями и ракушками. Их щиты были круглыми, обтянутыми кожей, но на них были выжжены концентрические круги Посейдониса. Многие носили на шее ожерелья из человеческих зубов и мелких позвонков. Вместо привычных татуировок спиралей у них на груди и плечах были свежие шрамы - ритуальные разрезы, из которых сочилась темная, почти черная кровь, смешанная с какой-то маслянистой мазью.
Замыкала же шествие гвардия "Черных Псов".
Их было не больше трехсот, но они казались тяжелее всей остальной армии. Высокие, даже на фоне рослых кимвров, со странно бледной кожей, словно вымоченной в морской воде. Поверх кольчуг и кожаных курток они носили плащи из шкур тюленей, подбитые внутри чем-то, что поблескивало тусклым золотом. Шлемы - простые, конические, с нащечниками - были украшены коралловыми гребнями и мелкими человеческими костями. В руках они держали длинные мечи, выкованные не по кельтскому образцу: клинки были шире у основания, с волнистым узором, напоминающим морские волны.
Но главное, что отличало их от остальных - это глаза.
Если смотреть издали - почти человеческие. Если вглядываться - зрачки казались слишком глубокими, а радужка отливала холодным янтарем. Они двигались не как люди, а как единый организм: шаг в шаг, дыхание в дыхание. Когда они шли, под их ногами земля чуть заметно вздрагивала, словно в такт далекому прибою.
Позади же них всех, на небольшом возвышении, стоял Брогир. Даже без коня он возвышался над своими воинами. Грудь обнажена, покрыта ритуальными шрамами в форме концентрических колец. На поясе красовалась набедренная повязка из чешуи морского зверя, скрепленная тяжелым золотым поясом. В правой руке он держал меч из метеоритного железа - тот самый, что когда-то принадлежал Тал-Акхерну. Лезвие тускло светилось багряным. Рядом с ним, на черной кобыле, сидела Эйлин. Ее волосы цвета морской соли развевались на ветру. Она была почти обнажена, если не считать серебряных цепей и пояса из человеческих позвонков. В руках она держала жезл из черного обсидиана, увенчанный пульсирующим изумрудом.
Цезарь выстроил легионы классическим порядком: тяжелая пехота в центре, конница на флангах, легкая пехота и пращники впереди. Он сам встал за первой линией, окруженный преторианцами.
Трубы запели и Рим двинулся.
Брогир поднял меч и "Черные Псы" ответили единым низким рыком - не человеческим, а похожим на рокот волн, бьющихся о скалы.
![[]](/img/n/nambu/bagrjanajabezdnaposejdonisa/bezdna6.jpg)
![[]](/img/n/nambu/bagrjanajabezdnaposejdonisa/bezdna7.jpg)
![[]](/img/n/nambu/bagrjanajabezdnaposejdonisa/bezdna1.jpg)
![[]](/img/n/nambu/bagrjanajabezdnaposejdonisa/bezdna5.jpg)