Багрянцев Владлен Борисович
Имперская Слава

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Альтернативно-историческая повесть из десятого века римской эры.
  
  
   []
  
  
  
  

Вместо эпиграфа:

  
  "...Мальчик откашлялся и тем же голоском, каким он, вероятно, декламировал Гомера, стал перечислять легионы:
  
  - Первый Италийский, Первый Минервы, Первый Парфянский, Второй Парфянский...
  
  - Дальше! - торопил Целианий.
  
  - Третий Парфянский, Верный до гроба. Второй Италийский, Второй Дополнительный постоянный...
  
  - Какие знаки у Второго Дополнительного?
  
  - Вепрь и Пегас, - бойко ответил мальчик.
  
  - А у Второго Италийского?
  
  - Волчица, питающая сосцами близнецов, - с меньшей уверенностью произнес Диадумениан. И вдруг спросил: - А что такое сосцы?
  
  - Продолжай, продолжай! - нахмурился педагог.
  
  Мальчик вздохнул и снова стал перечислять легионы:
  
  - Четвертый Флавиев Счастливый, Четвертый Скифский, Пятый легион Жаворонка.
  
  - Я же тебе говорил, что такого легиона нет больше в списках римского войска. Его изрубили сарматы и захватили легионные знамена. А легион, потерявший свои орлы, перестает существовать. Еще каких легионов нет более?
  
  - Легионов Вара.
  
  Плачущим голосом Диадумениан продолжал:
  
  - Девятый Триумфальный, Десятый Близнец, Двенадцатый Громоносный, что стоит в Митилене... Четвертый Марциев Победоносный..."
  
  Антонин Ладинский, "В дни Каракаллы".
  
  

ПРОЛОГ. Кровь, мясо, катафракты.

  
  Февральское небо над Галлией напоминало старый, изъеденный молью саван - серое, тяжелое, набухшее ледяной влагой, оно низко нависло над плато Сатоне, словно боги затаили дыхание в ожидании величайшего святотатства. Девятьсот пятидесятый год от Основания Города подходил к своему кровавому зениту. Здесь, в окрестностях Лугдуна, воздух был настолько пропитан запахом железа, конского пота и дешевого кислого вина, что казался густым, как смола.
  
  В претории императора Септимия Севера пахло иначе. Здесь царил аромат дорогого ладана и старой кожи, но холод пробирался и сюда, заставляя пламя светильников дрожать.
  
  - Они выстроились дугой, Цезарь, - Гай Фульвий Плавтиан, префект претория и верный пес Севера, ткнул пальцем в карту, разложенную на массивном столе. - Альбин вывел своих бриттов на возвышенность. Его правый фланг прикрыт оврагами. Если мы ударим в лоб, наши паннонцы захлебнутся в собственной крови еще до того, как увидят глаза врага.
  
  Север не смотрел на карту. Его лицо, иссеченное морщинами и выдубленное ветрами африканских пустынь и дунайских степей, казалось отлитым из темной бронзы. Его глаза, черные и глубокие, как колодцы древнего Лептис-Магна, блуждали где-то за пределами палатки.
  
  - Кровь - это лишь плата, Плавтиан, - голос императора прозвучал сухо, с едва уловимым гортанным акцентом, который он так и не вытравил за годы службы Риму. - Паннонцы, мизийцы, даки... они дикие псы. Им не нужна стратегия, им нужна добыча. Альбин считает, что против него стоят римляне. Он ошибается. Против него стоит гнев земель, которые Рим топтал веками.
  
  - Но наши потери будут чудовищны, - вставил один из легатов Пятого легиона. - Бриттские легионы - это кость от кости старого Рима. Они дисциплинированы, они верят, что спасают Империю от варвара на троне.
  
  Север внезапно резко обернулся, и в его взгляде вспыхнуло нечто такое, что легат невольно отступил.
  
  - Пусть верят, - процедил император. - Вера - прекрасное украшение для покойника. Идите к своим орлам. Когда солнце коснется зенита, я хочу видеть, как земля под Лугдуном станет красной. Не щадите никого. Сегодня нет "своих". Есть только те, кто должен умереть, чтобы я мог жить.
  
  Когда полководцы, позвякивая доспехами, покинули преторий, Север остался один. Он медленно подошел к тяжелому сундуку в углу, скрытому за занавесью из тирского пурпура. Оглянувшись на вход, он коснулся незаметной защелки. Панель отошла в сторону, открывая нишу.
  
  Там, в неверном свете масляной лампы, стоял бюст из белого, как сахар, мрамора. Лицо героя было суровым, с горбатым финикийским носом и глазами, которые, казалось, видели сквозь века. Это не был Юлий Цезарь. Это не был Август.
  
  - Сегодня свершится наша месть, - прошептал Септимий Север, и его ладонь легла на холодный камень лба статуи. - Сегодня я принесу такую жертву твоему праху и твоей памяти, что мир содрогнется, великий Ганнибал.
  
  Он смотрел на изображение своего предка, великого пунийца, который когда-то поставил Рим на колени, но не смог его задушить. В жилах Севера текла кровь Карфагена - того самого города, который римские свиньи засыпали солью триста пятьдесят лет назад. Римляне думали, что они ассимилировали его народ, что они сделали их своими верными подданными. Глупцы. Гнев пунийца не остывает столетиями, он лишь кристаллизуется, превращаясь в чистую, холодную ненависть.
  
  - Ты вел на них слонов и наемников, - продолжал Север, и его губы искривились в зловещей усмешке. - А я привел на них их же собственную погибель. Посмотри на мои легионы, Ганнибал. В них почти нет латинян. Это фракийские мясники, дунайские костоломы, сирийские лучники. Я веду варваров, чтобы вырезать сердце этого проклятого города его же собственными руками. Сегодня я закопаю в эту галльскую грязь столько "истинных римлян", сколько смогу сосчитать. Каждая манипула Альбина - это искупительная жертва за каждый камень Карфагена.
  
  Он закрыл нишу. Его лицо снова стало маской бесстрастного правителя, но внутри него пело пламя древнего пожарища Бирсы.
  
  

* * * * *

  
  В пяти милях к западу, в лагере Клодия Альбина, царила иная атмосфера. Здесь пахло чищенным серебром и дорогим маслом для волос. Альбин, высокий, статный, с лицом идеального сенатора, поправлял складки своего ослепительно белого палудаментума.
  
  - Вы слышите этот гул? - спросил он своих трибунов, указывая на восток, где за туманом скрывались позиции Севера. - Это не просто армия. Это сброд. Африканский выскочка ведет на нас орду, которая едва понимает команды на латыни. Если мы падем сегодня, Рима больше не будет. Останется только тень, управляемая восточными деспотами и их наемниками.
  
  - Мы не падем, Цезарь, - ответил Луций Вивий, командир Второго Августова легиона. - Мои парни из Британии три года спали на льду у Стены Адриана. Галльская слякоть для них - курорт. Мы выстроим стену щитов, о которую этот карфагенянин расшибет себе лоб. Мы знаем, кто он. Мы знаем, что он мечтает сделать с Италией. Мы - последний заслон цивилизации.
  
  Альбин кивнул, его взгляд был полон фатализма и гордости.
  
  - Сегодня мы сражаемся за память предков, за чистоту крови и закона. Если боги еще любят Рим, они даруют нам победу над этим ожившим призраком Пунических войн. Вперед, к орлам!
  
  

* * * * *

  
  Битва началась не с крика, а с глухого, утробного рокота тысяч ног, втаптывающих февральскую грязь в кровавое месиво.
  
  Сначала запели сирийские лучники Севера. Тысячи стрел взмыли в серое небо, описывая идеальную дугу, и обрушились на плотные ряды легионов Альбина. Раздался сухой, трескучий звук - это сталь впивалась в дерево щитов и плоть. Но бриттские легионы стояли твердо. Они сомкнули щиты, превратившись в огромного чешуйчатого зверя, ощетинившегося пилумами.
  
  Затем взревели трубы.
  
  - В атаку! - проревел Плавтиан, вздымая меч.
  
  Дунайские легионы Севера бросились вперед с яростью, которая была чужда классическому римскому строю. Это был бег хищников. С дикими криками на паннонском и фракийском наречиях они врезались в строй Альбина.
  
  Звук столкновения двух армий был подобен удару двух гранитных утесов. Звон бронзы о железо, треск ломающихся копий и первый, захлебывающийся крик сотен умирающих. Воздух мгновенно наполнился багровым туманом.
  
  Север наблюдал за этим с холма, сидя на своем вороном коне. Его лицо было неподвижно. Он видел, как его солдаты, те самые "варвары", вгрызаются в ряды "истинных римлян". Он видел, как центурион из Эбуракума сцепился в смертельной схватке с ветераном из Виндобоны. Они были похожи, как братья, их доспехи были почти идентичны, но один сражался за уходящий мир сената, а другой - за право рвать этот мир на куски под началом своего африканского господина.
  
  - Больше мяса, - негромко произнес Север, видя, как центр его армии начинает прогибаться под тяжестью дисциплинированного натиска бриттов. - Отправляйте вторую линию. Пусть они топчут своих же раненых, если потребуется.
  
  На поле боя начался хаос. Грязь под ногами стала скользкой от крови, превратившись в красную кашу. Воины поскальзывались, падали, и их тут же забивали короткими гладиусами те, кто стоял сверху. Лошади кавалерии, обезумев от запаха бойни, топтали и правых, и виноватых.
  
  Альбин лично возглавил контратаку своего левого фланга. Его белое знамя мелькало в самой гуще схватки. Он сражался с отчаянием человека, который понимает, что на кону стоит не просто корона, а само право называть себя человеком.
  
  - Смерть пунийцу! - гремело над полем, когда бритты начали теснить преторианцев Севера. - За Рим! За Сенат!
  
  В этот момент Север почувствовал укол страха - или это было предвкушение? Его коня задело случайной стрелой, животное встало на дыбы. Император едва удержался в седле, видя, как его лучшие манипулы начинают пятиться к оврагам.
  
  - Он думает, что победил, - прохрипел Север, вытирая брызги чужой крови с лица. - Он думает, что его "римская доблесть" сильнее моей ненависти. Плавтиан! Где Лаэт? Где моя кавалерия?!
  
  Вдалеке, на горизонте, за пеленой дождя и дыма, показалась темная полоса. Это была тяжелая конница Юлия Лаэта, которую Север до поры держал в резерве, скрыв за лесистыми холмами.
  
  Битва достигла той точки, когда обе армии превратились в одну стонущую, истекающую кровью массу. Порядок был забыт. На плато Сатоне больше не было легионов - были лишь тысячи мужчин, которые в упор кололи, резали и душили друг друга, захлебываясь в февральской стуже. Ганнибал, невидимый и грозный, взирал на это побоище с небес, и на его мраморных устах, казалось, играла тень улыбки.
  
  Земля содрогнулась от топота тысяч копыт. Решающий удар был близок, но до конца этой жатвы было еще бесконечно далеко.
  
  

* * * * *

  
  Тяжелая конница Лаэта, на которую Септимий Север возлагал последние надежды, увязла в раскисших от февральских ливней лощинах. Галльская грязь, густая и безжалостная, как проклятие, поглотила импульс их атаки. Британские когорты Альбина, перегруппировавшись с пугающей, ледяной дисциплиной, встретили всадников лесом копий, и фланговый маневр, долженствующий принести победу, захлебнулся в крови и предсмертном хрипе лошадей. Центр дунайских легионов, осознав, что подкрепления не будет, дрогнул. Линия фронта начала выгибаться, трещать и рваться, словно старый холст под напором урагана. Север понял это за долю секунды до того, как паника охватила первые ряды его пехоты. Воздух наполнился вонью распоротых животов, желчи и животного ужаса. Ждать больше было нельзя.
  
  Император выхватил гладиус, лезвие которого блеснуло тусклым серебром под свинцовым небом, и пришпорил огромного вороного жеребца. За ним, как единый многоголовый зверь, двинулась элита Империи - преторианская гвардия. Закованные в тяжелую бронзу, в черных туниках, они ударили в наступающие ряды врага, словно железный клин. Север рубился в первых рядах. Его клинок с чавканьем входил в плоть, дробил ключицы, рассекал лица. В этот миг он перестал быть императором, стратегом, политиком. Он стал просто старым пунийцем, упивающимся смертью латинян. Но их удар встретил достойный ответ. Клодий Альбин, заметив движение преторианцев, бросил наперерез свой главный резерв - британскую тяжелую кавалерию. Эти всадники на массивных, закованных в чешую конях, врезались в гвардию Севера с оглушительным лязгом.
  
  Это было уже не сражение, а мясорубка. Лошади сшибались грудью, ломая друг другу ребра, всадники слетали в красную жижу, где их мгновенно затаптывали сотни кованых калиг. Копья трещали, пробивая скутумы, мечи со звоном отскакивали от шлемов. Север отбил тяжелый удар длинной спаты, послал коня вперед, разрубив горло какому-то британскому знаменосцу, но в следующую секунду мир вокруг него перевернулся. Тяжелое кавалерийское копье - контос - с хрустом вошло в шею его жеребца. Обильная струя горячей, почти черной артериальной крови ударила императору в лицо, ослепляя его. Конь издал пронзительный визг, встал на дыбы и рухнул на бок, подмяв под себя левую ногу Севера. Боль пронзила тело яркой вспышкой, выбив воздух из легких.
  
  Высвободившись из-под бьющегося в агонии животного, Север рухнул в скользкую, пропитанную кровью грязь. Вокруг высились ноги сражающихся, мелькали копыта, падали разрубленные тела. Его преторианцы гибли один за другим, оттесняемые неумолимой массой британцев. Север, задыхаясь, опираясь на руки, попытался встать. Холодный расчет вытеснил ярость. Если он попадет в плен, Альбин проведет его в цепях по Священной дороге, а затем задушит в Мамертинской тюрьме, как жалкого варвара, как Верцингеторига, как Югурту. Он торопливо, дрожащими от напряжения пальцами сорвал с плеч императорский палудаментум - тирский пурпур, ставший мишенью, - и отшвырнул его в сторону. Измазав лицо пеплом и чужой кровью, он пополз между трупами, пытаясь затеряться в горе мертвых тел, слиться с убитыми паннонцами и фракийцами, стать просто еще одним безымянным куском мяса на этом пиру воронов.
  
  Но боги в тот день отвернулись от Карфагена. Заляпанный грязью золотой панцирь с чеканными фигурами тритонов сверкнул в тусклом свете. Группа британских всадников, расчищавших пространство от уцелевших преторианцев, остановилась. Один из них, декурион с рассеченной щекой, уставился на распростертую фигуру. Копья опустились, образуя кольцо смерти. Всадники спешились, их тяжелые шаги зачавкали по грязи.
  
  - Не убивать! - рявкнул декурион лающим, жестким голосом. - Это африканец! Альбин щедро заплатит за него! Взять его, живо!
  
  Септимий Север лежал в грязи Лугдуна, и эта земля вдруг показалась ему на вкус такой же горькой, как соль, которой засыпали руины его родины. Жалко прячущийся среди мертвецов... Неужели так закончится его путь? Неужели тень Ганнибала будет вечно смотреть на него с презрением? Ярость, чистая и первобытная, выжгла остатки страха и политического прагматизма. Нет. Карфаген не сдается дважды.
  
  С утробным, звериным рыком Север вскочил на ноги, игнорируя сломанную кость. В его руке откуда-то взялся короткий легионерский гладиус. Ближайший британец, потянувшийся было скрутить ему руки, не успел даже моргнуть, как лезвие вспороло ему живот под панцирем. Север развернулся волчком, отбивая удар копья предплечьем, и вонзил меч в горло второму легионеру. Кровь брызнула на золотой панцирь, смешиваясь с грязью. Император смеялся - страшным, булькающим смехом безумца, смехом древних богов пустыни, требующих жертв. Он шагнул к декуриону, занося меч, но время его истекло. Сразу четыре тяжелых копья одновременно вонзились в его тело: в бедро, в бок, под ребра и прямо в грудь, пробивая золотых тритонов насквозь. Север замер, его рот открылся в беззвучном крике. Еще два меча ударили сзади, подрезая сухожилия. Великий африканец медленно, словно нехотя, опустился на колени. Его черные глаза в последний раз посмотрели на серое галльское небо, прежде чем жизнь окончательно покинула тело, и он рухнул лицом в затопленную кровью землю.
  
  Так закончилась битва при Лугдуне. Клодий Альбин, победитель, смотрел на растерзанное тело своего врага, понимая, что сегодня он спас Рим от тени Востока. Дунайские легионы были уничтожены, их орлы втоптаны в грязь, а вместе с ними в эту холодную землю навсегда легла древняя ненависть Пунических войн. Карфаген был мертв, и на этот раз - окончательно, оставив после себя лишь горы трупов и триумф истинно римского духа, который вновь, как и века назад, доказал свое право владеть миром.
  
  

Глава I. Щедроты Альбина.

  
  С высоты орлиного полета Вечный Город, раскинувшийся на семи холмах, казался гигантским, жадно пульсирующим сердцем мира. Девятьсот шестидесятый год от Основания Города купался в лучах безжалостного полуденного солнца, превращавшего Рим в ослепительный мираж из каррарского мрамора, позолоченной бронзы и терракотовых крыш. Тибр извивался между плотно застроенными берегами, как толстая, сытая змея цвета старой меди. Город задыхался от собственной мощи и роскоши. Палатинский холм прогибался под тяжестью императорских дворцов, чьи колоннады утопали в густой зелени висячих садов; форумы пестрели тысячами статуй, а от Священной дороги поднимался густой, сладковатый дым благовоний. Рим праздновал. Десять лет прошло с того дня, как в галльской грязи захлебнулась пунийская угроза, десять лет с тех пор, как был обезглавлен проклятый Септимий Север. Город-победитель украсил себя гирляндами из свежих роз и пурпурными стягами, готовясь упиться главным даром своего повелителя - кровью.
  
  Эпицентром этого торжества плоти и смерти был Великий Амфитеатр Флавиев. Исполинская каменная чаша, способная вместить пятьдесят тысяч глоток, гудела, как растревоженный улей. Над трибунами был натянут исполинский веларий - шелковый тент, расписанный звездами, который укрывал зрителей от палящего зноя, окрашивая воздух внутри арены в теплые, багрово-золотистые тона. Чтобы перебить густой запах пота, дешевого чесночного вина и нечистот, из скрытых бронзовых труб над трибунами распыляли воду, настоянную на шафране и лаванде. Внизу, на арене, ярко-желтый песок уже успел покрыться темными, липкими пятнами от утренней звериной травли.
  
  В императорской ложе, пульвинаре, царила атмосфера пресыщенной лености. Децим Клодий Альбин, император Запада и Востока, возлежал на ложе из слоновой кости. За десять лет абсолютной власти он погрузнел, его некогда точеное лицо сенатора обрюзгло, а в волосах пробилась густая седина, но взгляд остался таким же цепким и хищным. На нем была туника из тончайшего шелка, расшитая жемчугом, и тяжелый пурпурный плащ.
  
  - Они кричат так, словно сами стояли в строю при Лугдуне, - Альбин лениво отщипнул ягоду винограда с золотого блюда, которое держал перед ним коленопреклоненный нубийский раб. - Послушай их, Вивий. Стоит бросить им кусок мяса, и они готовы забыть, что половина из них десять лет назад молилась о победе африканца.
  
  Луций Вивий, некогда суровый легат бриттских легионов, а ныне префект претория, облаченный в парадный золоченый панцирь, криво усмехнулся.
  
  - Память черни коротка, Божественный. Но мы здесь для того, чтобы напомнить им. Чтобы выжечь эту память на их сетчатке. То, что сегодня произойдет на песке, войдет в анналы.
  
  - Будем надеяться, - Альбин перевел взгляд на арену. - Начинайте главное действо. Я хочу видеть, как Карфаген умирает снова.
  
  По знаку распорядителя игр запели длинные медные трубы - буцины. Их утробный рев заставил толпу мгновенно замолчать, предвкушая кульминацию десятилетних торжеств. Тяжелые железные решетки на противоположных концах арены со скрежетом поползли вверх.
  
  Из Северных врат, чеканя шаг, вышла полуцентурия гладиаторов. Пятьдесят бойцов, отобранных из лучших лудусов Кампании. Они были облачены в сверкающие лорика сегментата, вооружены тяжелыми прямоугольными скутумами и короткими гладиусами. Это была живая, дышащая машина смерти - символ непобедимых легионов Альбина.
  
  Из Южных врат выплеснулась совершенно иная сила. Полсотни гигантов, закованных в бронзовые чешуйчатые панцири. На их лицах красовались жуткие маски Баала, на головах топорщились плюмажи из страусиных перьев. Они несли круглые щиты, обтянутые черной кожей, и длинные кривые мечи - фалькаты. Карфагеняне. Армия призраков, восставшая из пепла, чтобы вновь бросить вызов Риму.
  
  Трибуны взорвались ревом, когда две стены плоти и стали сшиблись в центре арены.
  
  Битва была жестокой, методичной и невероятно кровавой. "Карфагеняне" сражались с варварской яростью, прыгая на щиты, пытаясь достать легионеров сверху, подрубая им ноги своими страшными кривыми клинками. Песок мгновенно впитал первые галлоны крови. Но "римляне" не дрогнули. Как и десять лет назад при Лугдуне, легионная дисциплина оказалась сильнее дикого напора. Сомкнув щиты, они превратились в неуязвимую стальную черепаху. Удары гладиусов из-за укрытия были короткими, экономными и смертоносными: в пах, в горло, под мышки. Шаг за шагом, оставляя за собой истерзанные тела в чешуйчатых доспехах, "легионеры" теснили врага.
  
  Зрители ревели от восторга, выкрикивая оскорбления в адрес "пунийцев" и восхваляя непобедимый Рим.
  
  И в тот момент, когда казалось, что избиение подходит к концу, земля под амфитеатром глухо содрогнулась.
  
  Звук, раздавшийся из недр арены, перекрыл вопли пятидесяти тысяч человек. Это был трубный, вибрирующий в самых костях рев первобытной ярости. Деревянные створки широких подземных ворот разлетелись в щепки, и на залитый солнцем и кровью песок вырвались два боевых слона.
  
  Они были чудовищно огромны. Серые горы мускулов, чья кожа была расписана красной и охристой краской, образуя спирали и магические символы мертвых пунийских богов. Их бивни были окованы шипастой бронзой, а на спинах высились деревянные башни, из которых лучники-нумидийцы уже осыпали "римлян" градом стрел.
  
  Трибуны охнули, а затем сошли с ума. Зазвенели золотые сестерции, переходя из рук в руки, ставки менялись каждую секунду, азарт достиг градуса безумия.
  
  Слоны с оглушительным ревом бросились на строй легионеров, вминая песок своими колоннообразными ногами. Остатки "карфагенской" пехоты, воодушевленные поддержкой, с воем бросились следом.
  
  Но "римляне" ждали этого. По команде своего декуриона строй мгновенно разомкнулся, образуя широкие коридоры. Это была классическая тактика Сципиона Африканского, возрожденная на песке Колизея. Ослепленные яростью животные пронеслись сквозь образовавшиеся бреши, не встретив сопротивления, лишь для того, чтобы оказаться в ловушке.
  
  Гладиаторы обрушились на гигантов с флангов и с тыла. В ход пошли тяжелые копья-пилумы, специально припрятанные в песке. Одно копье с мерзким хрустом вошло в сустав задней ноги первого слона. Животное взвизгнуло, покачнулось, и в этот момент десяток гладиусов одновременно впились в его мягкое, незащищенное брюхо. Слон рухнул на колени, давя собственных "карфагенских" союзников, его хобот конвульсивно бил по песку, пока командир "римлян" не вогнал меч точно в основание черепа зверя.
  
  Второй слон, раненый в глаз длинным дротиком, обезумел от боли. Он сбросил башню со своей спины, растоптав собственных лучников, и начал крушить всё вокруг себя, разрывая хоботом на части и "римлян", и "пунийцев". Но легионеры, действуя с холодной расчетливостью мясников, окружили его плотным кольцом, перерезая сухожилия на ногах. Когда колосс рухнул, подняв фонтан кровавого песка, битва была фактически окончена. Выживших "карфагенян" просто добили на скользких от внутренностей тушах поверженных зверей.
  
  Рим снова победил. Победил красиво, жестоко и безоговорочно.
  
  В императорской ложе Альбин откинулся на спинку кресла, задумчиво вертя в руках тяжелый кубок с фалернским вином. Песок внизу был похож на бойню, зрители надрывали глотки в исступленном экстазе, славя императора.
  
  Альбин медленно повернул голову к стоявшему поодаль эдитору - распорядителю игр, бледному, худощавому человеку с нервно дергающимся веком.
  
  - Поразительно, - процедил император, и в его голосе не было ни капли веселья. - Ты бросил на песок мясо, кровь, железо и даже этих африканских тварей. Но скажи мне, почтенный... после того, как ты показал им смерть самого Карфагена, как ты еще надеешься чем-то удивить нас? Что может быть острее этого?
  
  Распорядитель игр низко поклонился, так что его лысина блеснула в полумраке ложи.
  
  - Я приложу все усилия, Божественный, - ответил он тихим, вкрадчивым голосом. - Поверьте, у меня в рукаве еще есть несколько сюрпризов, которые заставят Вечный Город содрогнуться.
  
  Альбин усмехнулся, но глаза его оставались холодными.
  
  - Ладно. Посмотрим.
  
  Император величественно поднялся с ложа, шагнул к краю пульвинара и поднял руку. Рев пятидесяти тысяч глоток мгновенно стих, сменившись благоговейной тишиной. Оставшиеся в живых "легионеры", с ног до головы покрытые чужой кровью и грязью, подняли свои окровавленные гладиусы в традиционном салюте.
  
  - Вы сражались, как истинные сыны Рима! - голос Альбина, усиленный акустикой амфитеатра, разнесся над ареной. - Сегодня боги сыты, а тени наших врагов вновь низвергнуты в Тартар! Я дарую победителям жизнь и свободу, а вам, добрые римляне, я приказываю отдыхать и праздновать! На сегодня игры закрыты. Возвращайтесь завтра. Завтра... песок снова станет красным!
  
  Толпа взорвалась новым, оглушительным ревом, а император, не оглядываясь на арену, повернулся и скрылся в прохладном полумраке своей ложи.
  
  

Глава II. Богиня смерти.

  
  Второй день Игр обрушился на Рим удушливым маревом. Великий Амфитеатр, казалось, еще не остыл от вчерашней бойни; желтый песок, хоть его и щедро присыпали свежим слоем, источал тяжелый, густой дух пролитой крови, мускуса и смерти. Утренние "разогревочные" поединки - травля ливийских пантер и вялые схватки осужденных преступников, вооруженных лишь тупыми мечами, - лишь раздразнили аппетит толпы. Пятьдесят тысяч зрителей изнывали от жажды зрелищ, требуя чего-то, что могло бы перебить вчерашний триумф над карфагенскими слонами.
  
  В императорской ложе Клодий Альбин скучающе подпирал щеку кулаком, украшенным перстнями. Сегодня он был облачен в легкую шелковую тунику; жара стояла такая, что даже рабы с огромными опахалами из павлиньих перьев не могли разогнать спертый воздух.
  
  - Твои игры начинают утомлять меня, эдитор, - бросил император, не глядя на распорядителя. - Кровь ради крови - удел варваров. Римлянам нужно искусство.
  
  - Божественный, - эдитор низко поклонился, и на его бледном лице заиграла нервная, предвкушающая улыбка. - Искусство уже ждет у Северных врат.
  
  Запели трубы, их чистый, высокий звук разрезал гул амфитеатра. Тяжелая решетка со скрежетом поползла вверх. На залитый беспощадным солнцем песок вышел одинокий боец, с ног до головы закутанный в широкий, грубой шерсти плащ цвета ночного моря. Фигура неспешно, с пугающей грацией хищника, дошла до центра арены и остановилась, повернувшись к императорской ложе.
  
  Пальцы незнакомца легли на бронзовую фибулу у ключицы. Щелчок - и тяжелая ткань скользнула на песок.
  
  Амфитеатр ахнул. Единый, слитный вздох пятидесяти тысяч глоток пронесся над трибунами, сменяясь гробовой, звенящей тишиной.
  
  Это была женщина. И она была абсолютно, первозданно обнажена.
  
  Альбин невольно подался вперед, его пальцы впились в резные подлокотники кресла. Ему доводилось видеть на арене гладиатрикс - мужеподобных девок из Британии или Фракии, сражавшихся в набедренных повязках и тяжелых доспехах, с грудями, перетянутыми кожаными ремнями. Но то, что стояло сейчас перед ним, было насмешкой над самой сутью гладиаторских боев и одновременно их высшим, самым порочным воплощением.
  
  Ее тело было безупречным шедевром анатомии: длинные, мускулистые ноги, крутые бедра, плоский живот с едва заметным рельефом мышц, высокая, упругая грудь. Ее кожа, натертая благовонным маслом, отливала темной, полированной бронзой, словно она была дочерью самого солнца и пустыни. Густые, иссиня-черные волосы тяжелой волной рассыпались по плечам и спине, контрастируя с хищным блеском золота на ее лице. Вместо шлема на ней была глухая золотая маска, повторяющая черты невозмутимой богини; лишь в узких прорезях для глаз мерцала непроницаемая тьма. В правой руке она сжимала короткий, зазубренный трезубец, а в левой - тонкую сеть с вплетенными свинцовыми грузилами. Ретиарий. Самый уязвимый класс бойцов на арене. А она не имела даже наплечника-галеруса. Лишь голое, совершенное мясо против стали.
  
  Заскрежетали решетки Южных врат. На арену с гиканьем и грубым смехом вывалились шестеро гладиаторов. Это были матерые убийцы, ветераны лудусов: закованный в броню мурмиллон с огромным щитом-скутумом; верткий фракиец с кривым мечом-сикой; гигантский, покрытый синей татуировкой кельт с тяжелым рубящим клинком; чернокожий эфиоп-секутор в глухом шлеме и еще двое бойцов с легкими копьями. Увидев свою противницу, они остановились. По арене разнесся их издевательский гогот, кто-то отпустил сальную шутку, которую радостно подхватили нижние ряды трибун.
  
  Они думали, что это подарок. Жертва для их забавы.
  
  Кельт с ревом бросился вперед, занося свой длинный меч, намереваясь, видимо, оглушить женщину плашмя и утащить в пыль. Это была его последняя мысль.
  
  Воительница в маске не стала отступать. Она скользнула ему навстречу, низко припав к песку, как змея. Меч кельта рассек пустой воздух. Ее рука с сетью взметнулась вверх, свинцовые грузила хлестнули варвара по глазам, ослепляя его на долю секунды, а трезубец в правой руке коротким, безжалостным тычком вошел ему под челюсть, пробив нёбо и достав до мозга.
  
  Кельт рухнул, как подрубленный дуб. Толпа взвыла от потрясения.
  
  Остальные пятеро бросились на нее разом, уже не смеясь. Начался танец, от которого у Альбина пересохло в горле. Это не было похоже на обычный гладиаторский бой; это была смертоносная, эротическая хореография. Женщина двигалась с невероятной скоростью, ее обнаженное тело изгибалось под немыслимыми углами, уходя от лезвий на волосок. Пот и чужая кровь брызгали на ее бронзовую кожу.
  
  Фракиец ударил сикой, метя в живот. Она сделала сальто назад, опираясь левой рукой о песок, и, находясь в воздухе, выбросила сеть. Снасть опутала ноги фракийца, он повалился навзничь, и женщина, приземлившись, босой ногой наступила ему на горло с такой силой, что раздался влажный хруст ломающихся хрящей.
  
  Мурмиллон и эфиоп зажали ее с двух сторон. Отразить удар тяжелого меча мурмиллона трезубцем было невозможно. Воительница отбросила свое оружие. Нырнув под щит римлянина, она оказалась с ним вплотную, ее голая грудь скользнула по холодному металлу его панциря. Из-за пояса убитого фракийца она выхватила его кривую сику и вонзила мурмиллону точно в подмышку - туда, где броня не защищала плоть. Мурмиллон взревел, выронив свой скутум. Женщина подхватила тяжелый щит левой рукой, использовав его как трамплин: она оттолкнулась босой ногой от умбона, взмыла в воздух и обрушилась на огромного эфиопа. Ее колени сжали шею гиганта в стальных тисках, а рука с зажатой сикой трижды ударила его в щели шлема. Они рухнули вместе, но поднялась только она.
  
  Двое копейщиков попытались бежать, осознав, что перед ними не человек, а суккуб, демон смерти. Она нагнала их у самых трибун. Одного она убила, метнув подобранное копье ему в спину, второму снесла полчерепа тяжелым шлемом, который сорвала с мертвого мурмиллона.
  
  Рим ревел. Этот рев был первобытным, срывающимся на визг экстазом, смесью кровавой похоти и восхищения. Женщина в золотой маске стояла среди расчлененных тел, ее идеальное тело было залито багровыми потоками, грудь тяжело вздымалась.
  
  Но ворота открылись снова. На этот раз эдитор выпустил диковинки. Пятеро гладиаторов редчайших классов: два димахера, вооруженных парными клинками; лаквеарий с арканом; скиссор, чья левая рука оканчивалась полукруглым лезвием; и закованный в железо с ног до головы крупелларий, похожий на ожившую печь.
  
  - Она не выстоит, - прошептал Вивий в ложе Альбина. - Они разорвут ее на куски.
  
  Альбин промолчал, не отрывая горящего взгляда от арены.
  
  Женщина не стала дожидаться их атаки. Она подобрала с песка свой трезубец и два фракийских меча. То, что произошло дальше, было демонстрацией чистой, бесчеловечной эффективности. Она использовала мертвые тела как укрытия, заставляя противников спотыкаться. Когда лаквеарий бросил свой аркан, она поймала петлю трезубцем, дернула на себя, сбивая его с ног, и проткнула насквозь. Обоих димахеров она изрубила их же оружием, вступив с ними в бешеный обмен ударами, где ее скорость превзошла их мастерство. Скиссору она отрубила ногу подобранным мечом кельта.
  
  Остался лишь тяжеловооруженный крупелларий. Непробиваемый железный голем. Он медленно наступал, размахивая тяжелым мечом. Оружие женщины просто отскакивало от его брони, высекая искры. Но она и не пыталась его пробить. Разогнавшись, она бросила под его окованные железом сапоги скользкий от крови щит. Железный человек наступил на него, потерял равновесие и с грохотом рухнул на спину, став беспомощным, как перевернутая черепаха. Воительница запрыгнула на него, усевшись прямо на его стальную грудь. Ее бедра влажно блестели от пота и крови. Найдя узкую смотровую щель в его глухом шлеме, она с садистской неторопливостью вогнала туда узкое лезвие сики.
  
  Дважды.
  
  Когда она поднялась, на арене не было никого, кроме нее и одиннадцати трупов.
  
  Толпа билась в истерике, люди срывали с себя тоги, кидали на арену золотые цепи и венки. Женщина медленно подошла к императорской ложе. Она не стала кланяться. Лишь подняла окровавленный трезубец в салюте, глядя на Альбина сквозь прорези золотой маски. Затем, так же плавно и неспешно, она отвернулась и зашагала к темному зеву Северных ворот, оставляя на желтом песке красные следы босых ног.
  
  Альбин перевел дыхание. Его сердце билось тяжело и гулко.
  
  - Куда она так торопится? - хрипло спросил император, поворачиваясь к эдитору. - Она перебила лучших бойцов Кампании. Неужели она не хочет получить деревянный меч? Неужели не просит свободы? Или она... ауктората? Свободная гражданка, продавшая себя смерти ради острых ощущений?
  
  Эдитор склонился в глубоком поклоне, пряча лукавую улыбку.
  
  - Вся эта таинственность, Божественный, - это часть представления. Никто не знает ее имени, кроме меня. Но если вы настаиваете... От Императора не может быть секретов. Если вы прикажете, я прямо сейчас назову ее имя и сниму с нее маску.
  
  Альбин снова посмотрел на пустую арену, где рабы с крюками уже начали растаскивать растерзанные тела. В его груди заворочалось темное, давно забытое чувство предвкушения.
  
  - Нет, - медленно произнес Альбин, и его губы растянулись в жестокой, сладострастной улыбке. - Оставь маску на ее лице, эдитор. Я люблю тайны. Я люблю загадки. И я предпочитаю разгадывать их сам, когда придет время.
  
  

Глава 3. Ястребы Палатина | Откуда исходит угроза миру.

  
  Ночь опустилась на Палатинский холм, укрыв Вечный Город душным бархатным покровом, сквозь который едва пробивался свет звезд. Пока на улицах Рима чернь продолжала праздновать, упиваясь дешевым вином и пересказывая друг другу кровавые подробности дневных боев, в глубоких, скрытых от посторонних глаз покоях императорского дворца вершилась истинная история.
  
  Зал, вырубленный в самом сердце скалы, освещался лишь десятком высоких бронзовых треножников, в которых курилась смола с добавлением мирры. Стены здесь не украшали легкомысленные фрески с нимфами; они были облицованы черным нумидийским мрамором, поглощавшим свет. В этом мрачном святилище власти собрались те, чьими руками Альбин держал мир за горло. Элита Империи. Железный кулак Запада и Востока.
  
  Здесь присутствовали суровые легаты сирийских, дунайских и германских легионов, чьи лица были изрублены шрамами; префекты претория, привыкшие повелевать тысячами. Рядом с ними, в шелках и тяжелых золотых гривнах, сидели вассальные владыки, чья верность Риму была куплена кровью и золотом. Тиридат, царь Великой Армении, чьи глаза напоминали две черные маслины; Рескупорид, владыка Боспора Киммерийского, с руками, волосатыми, как у медведя; Абгар, хитроумный правитель Осроены, чьи земли служили буфером на краю пустыни. Все они прибыли в Рим под благовидным предлогом - засвидетельствовать свое почтение Императору на юбилейных Играх. Но роскошные тоги и расшитые туники не могли скрыть их истинной сути. Это были волки, собравшиеся на зов вожака.
  
  Альбин мерил шагами центр зала. Он двигался стремительно, хищно, его тяжелый плащ взметал застоявшийся воздух. От дневной лености и пресыщенности, которые он демонстрировал в амфитеатре, не осталось и следа. Глаза Императора горели лихорадочным, фанатичным огнем. Казалось, он сбросил с плеч те десять лет, что минули со дня битвы при Лугдуне. Он снова был тем полководцем, что стоял по колено в галльской грязи и вырывал победу из глотки Карфагена. Кровь, пролитая сегодня на песке арены женщиной в золотой маске, словно напоила его древней, темной магией, пробудив аппетит к гораздо большей жатве.
  
  - Час пробил, друзья мои, - голос Альбина отразился от черного мрамора стен, низкий и вибрирующий от сдерживаемой страсти. - Мы ждали долго. Мы готовились в тени, мы копили золото, мы ковали сталь в таких количествах, что могли бы вымостить ею Аппиеву дорогу. Мы трудились так тяжело, что даже самые пристрастные боги Тартара не посмеют отказать нам в награде. У них просто нет выбора, кроме как даровать нам триумф!
  
  Император резко остановился и обвел собрание горящим взглядом.
  
  - Вы знаете, зачем я собрал вас. Завтра Игры продолжатся, и плебс будет реветь, требуя новых смертей. Но настоящая игра начинается сегодня, здесь. Мы отправляемся на войну, соратники. На войну против Парфянского царства.
  
  По залу пронесся тихий, возбужденный гул. Альбин поднял руку, призывая к тишине.
  
  - Но пусть никто из вас не обманывается, - процедил он, и в его голосе зазвучал металл. - Это не будет очередная пограничная стычка за обладание Нисибисом или Эдессой. Это не будет карательный набег Траяна или Луция Вера, чтобы сжечь Ктесифон, разграбить сокровищницы и уйти обратно за Евфрат, поджав хвост. Нет. Хватит полумер. Хватит терпеть на наших границах это логово змей в шелковых халатах. Это будет война на уничтожение!
  
  Он сжал кулак так, что костяшки побелели.
  
  - Мы пройдем всю Парфию насквозь. Мы выжжем их города, мы разрушим их храмы огнепоклонников, мы перебьем их знать и обратим их народ в рабов. Мы сотрем их империю с лица земли так же безжалостно, как Александр Великий стер древнюю Персию! Их жалкие сатрапии станут новыми провинциями Рима, а наши границы отодвинутся до самого Инда. Там, где Александр остановился, мы воздвигнем легионные лагеря!
  
  - Тридцать легионов готовы, Божественный, - поднялся Луций Вивий, чье лицо в неверном свете масляных ламп казалось вырубленным из гранита. - Осадные машины собраны в Сирии. Склады в Антиохии ломятся от зерна и соленого мяса. Мои центурионы только и ждут приказа, чтобы вцепиться парфянам в глотку.
  
  - Моя тяжелая кавалерия, десять тысяч закованных в сталь катафрактов, ждет в горных долинах, - мягким, вкрадчивым голосом произнес Тиридат Армянский, поглаживая эфес своего богато украшенного кинжала. - Как только римские орлы пересекут Евфрат, мы ударим им во фланг через горы Загроса. Царь царей захлебнется собственной кровью раньше, чем успеет собрать свои армии.
  
  - Пустыня на нашей стороне, государь, - добавил Абгар, почтительно склонив голову в тюрбане. - Мои проводники знают каждый колодец. Мы проведем ваши легионы там, где парфяне ждут лишь смерти от жажды.
  
  Альбин удовлетворенно кивнул. Энергия, исходившая от него, казалась осязаемой, она электризовала воздух в зале.
  
  - Прекрасно. Вот мой приказ. Как только Игры завершатся, вы все покинете Рим. Вы вернетесь в свои провинции открыто, с помпой, как ни в чем не бывало. Вы будете устраивать пиры и раздавать хлеб. А на следующую ночь после вашего прибытия... вы вскроете пакеты с печатями, которые получите сегодня. И отдадите приказ о выступлении. Точки сбора уже назначены. Зевгма. Самосата. Дура-Европос. Мы обрушимся на них одновременно, как гнев Юпитера. Эта Империя не терпит равных. В мире есть место лишь для одного солнца, и это солнце - Рим. Мы не можем потерпеть поражение, ибо наша воля - это закон для самой судьбы. Ступайте. Готовьтесь к крови.
  
  Военный совет закончился коротким, слаженным салютом. Один за другим военачальники и цари покидали черный зал, их тени скользили по мрамору, как призраки грядущей бойни.
  
  Вскоре Альбин остался один.
  
  Тишина обступила его, но в ушах императора все еще звучал лязг оружия и поступь марширующих легионов. Он медленно подошел к центру зала.
  
  Весь пол здесь представлял собой колоссальную, невероятной работы мозаику, изображающую карту известного мира. Океаны были выложены из переливающегося перламутра и темно-синего лазурита. Территория Римской Империи, от туманной Британии до горячих песков Египта, сияла глубоким, насыщенным цветом тирского пурпура - кубиками из драгоценного порфира, отполированного до зеркального блеска.
  
  А восточнее, за извилистой нитью Евфрата, раскинулась Парфия. Земля древнего врага была выложена из осколков зеленого малахита и желтого золота - цвет роскоши, богатства и чуждой, варварской гордыни.
  
  Альбин долго смотрел на это золотисто-зеленое пятно. Дыхание его стало тяжелым, в груди колотилось темное предвкушение. Он медленно поднял правую ногу. На императоре были не легкие сандалии патриция, а тяжелая военная калига, подбитая толстыми железными гвоздями.
  
  С резким, яростным выдохом Альбин обрушил подкованный каблук в самый центр Парфянского царства.
  
  Раздался сухой, трескучий звук. Драгоценный малахит не выдержал. Тонкие, как паутина, трещины брызнули во все стороны от железного шипа, раскалывая надвое золотой Ктесифон, уродуя земли Востока и навсегда разрушая гладкую поверхность чужого мира. Император стоял на изувеченной мозаике, и в тишине зала было слышно лишь его хриплое, хищное дыхание.
  
  
   []
  
  
  
  

Глава 4. Полночный жар.

  
  Тяжелые бронзовые двери императорского дворца бесшумно закрылись, отсекая гулкое эхо шагов. Квинт Арторий, легат Двадцатого Валериева Победоносного легиона, вдохнул ночной воздух Рима. Ему было тридцать два года, но седина уже тронула его коротко стриженные виски, а шрамы на лице выдавали человека, чья молодость прошла не в философских садах, а в грязи и крови варварских рубежей. В его жилах текла кровь романизированной британской знати, суровая и холодная, как туманы Эборакума.
  
  Спустившись с Палатина, Арторий твердым, размеренным шагом легионера направился к Каринам - респектабельному кварталу утопающих в зелени вилл, где традиционно останавливалась высшая военная знать. Но, миновав Священную дорогу и углубившись в лабиринт переулков, легат внезапно изменил маршрут. Он накинул на голову край своего темного походного плаща, дважды свернул в глухие, не освещенные факелами тупики, профессионально проверяя, нет ли за ним слежки, и быстрым шагом направился на север. Его путь лежал в Субуру - шумный, многоликий и вечно не спящий район, где селился римский средний класс: ремесленники, торговцы, вольноотпущенники и те, кто предпочитал не привлекать к себе лишнего внимания.
  
  Вскоре Арторий нырнул в узкую, провонявшую мочой и гнилой капустой подворотню. Это был черный ход таверны "Сломанный Пилум". Сквозь толстые стены первого этажа глухо доносился рев толпы - завсегдатаи неистово пропивали сестерции, выигранные сегодня на невероятных гладиаторских боях. Звон кубков, ругань и пьяный хохот сливались в единый звериный гул. Игнорируя этот хаос, легат бесшумно скользнул по старой деревянной лестнице на второй этаж.
  
  Он толкнул неприметную дверь в самом конце коридора, вошел в темную комнату и тут же задвинул за собой тяжелый железный засов.
  
  У единственного окна, сквозь которое в комнату сочился тусклый лунный свет, стояла фигура в темном плаще. Услышав звук засова, она стремительно обернулась. Тяжелая ткань соскользнула с ее плеч, и густые, иссиня-черные волосы рассыпались по спине. Это была молодая женщина. Вблизи, без золотой маски и театрального освещения арены, ее лицо казалось просто миловидным, без той пугающей божественной безупречности, которую она излучала днем. У нее была смуглая, бронзовая кожа уроженки южных провинций - возможно, Сирии или Египта. Если присмотреться, можно было заметить, что переносица ее когда-то была сломана и срослась не совсем ровно. Этот едва заметный изъян придавал ее лицу хищное, дерзкое выражение и делал ее голос чуть более низким и хрипловатым, чем обычно бывает у женщин.
  
  Они бросились друг к другу, словно два изголодавшихся зверя. Их тела столкнулись в темноте, руки жадно обхватили спины, губы слились в грубом, отчаянном поцелуе, в котором было больше первобытного голода, чем нежности. Арторий впился пальцами в ее волосы, она с силой прижалась к его груди, покрытой жесткой кожей доспеха.
  
  - Мурена... - хрипло выдохнул он, отрываясь от ее губ и называя ее тем простым, грубым прозвищем рабыни, которое она носила с самого детства, задолго до того, как стала легендой.
  
  - Квинт, - она улыбнулась, блеснув белыми зубами в полумраке, и провела ладонью по его небритой щеке.
  
  - Я видел тебя сегодня на арене, - сказал он, тяжело дыша, его руки все еще нервно блуждали по ее спине, словно проверяя, действительно ли она цела. - У меня сердце пару раз чуть не остановилось. Клянусь богами, когда этот кельт замахнулся на тебя мечом...
  
  Мурена тихо рассмеялась. Из-за сломанного носа ее смех прозвучал с легким, бархатистым присвистом.
  
  - Неужели ты думал, что мне что-то угрожало?
  
  - Я не знал, что и думать! - Арторий отстранился, глядя ей в глаза. - Неужели представление было подстроено? Эдитор заранее притупил им мечи? Я отказываюсь в это верить. Я слишком внимательно следил за боем, Мурена. Ни капли фальши. Они пытались убить тебя по-настоящему. Это была честная битва, уж поверь мне, я кое-что понимаю в рубке.
  
  - Ну, скажем так, бой не был прямо подстроен, - она лукаво прищурилась, прислоняясь бедром к деревянному столу. - Просто эти парни не знали, кто я такая. Они видели перед собой голую девку и думали, что это легкая добыча для разогрева. Они не знали, на что я способна, и недооценили меня. Это их и погубило. Тщеславие убивает быстрее, чем яд, Квинт.
  
  - И все равно, - упрямо мотнул головой легат, сбрасывая плащ на сундук. - Мне было тяжело на это смотреть. Сидеть в ложе, пить вино и смотреть, как вокруг тебя кружит смерть. Я правда очень боялся тебя потерять.
  
  Улыбка сошла с лица Мурены. Ее глаза блеснули в темноте холодным, злым светом.
  
  - А теперь подумай, что чувствую я, - резко бросила она, и ее хрипловатый голос хлестнул его, как удар бича. - Что чувствую я, когда ты уходишь на свои бесконечные войны на краю света? Я остаюсь здесь и жду месяцами. Я даже не могу видеть, как ты сражаешься. Я не знаю, жив ты или твое тело уже гниет в каком-нибудь варварском лесу!
  
  - Это другое, Мурена, - мягко сказал Арторий, делая шаг к ней.
  
  - Другое? - она вскинула подбородок. - Почему? Потому что ты мужчина? А я всего лишь девка с арены?
  
  - Нет. Потому что я выезжаю на поле боя верхом на могучем коне, закованный в железо с головы до ног, - серьезно ответил он. - Потому что меня прикрывают несколько десятков отборных телохранителей, готовых умереть за меня. А иногда я и вовсе не сражаюсь. Я стою позади своего легиона, на вершине безопасного холма, и просто указываю мечом: первая когорта - туда, третья когорта - сюда. Я управляю битвой, а не выживаю в ней, танцуя голышом на песке.
  
  Мурена смягчилась, ее плечи опустились. Она шагнула к нему и положила ладони на его широкую грудь.
  
  - Но так ведь было не всегда, верно?
  
  Арторий согласно кивнул, и тень старых воспоминаний легла на его лицо.
  
  - Да. Всего десять лет назад я был таким же солдатским мясом. Простым легионером, месившим кровавую грязь в первом ряду при Лугдуне. Я помню вкус этой грязи. Но император Альбин заметил меня в той резне. Он вытащил меня из строя, приблизил к себе и возвысил. И после этой войны, Мурена... после Парфии, он возвысит меня еще больше. И тогда тебе больше не придется сражаться. Я выкуплю тебя. Я заберу тебя на Восток, далеко от Рима, туда, где никто не знает, что ты танцевала с трезубцем на потеху черни. Альбин обещал мне щедрую награду. У меня будет собственная сатрапия...
  
  - Парфия... - задумчиво протянула она. - Значит, слухи не врут. Вы идете на Ктесифон. Что ж... я тоже не собираюсь всю жизнь рубиться в первом ряду, Квинт.
  
  Арторий искренне расхохотался, и напряжение, висевшее в комнате, разом спало.
  
  - Неужели? И что же ты будешь делать? Неужели тоже собираешься надеть золотой панцирь, стать генералом и вести в бой мои легионы?
  
  Мурена загадочно улыбнулась. В ее темных глазах плясали странные, нечитаемые искорки.
  
  - Кто знает, мой легат? Кто знает, что приготовили для нас боги? Будущее скрыто в густом тумане, и порой нити Судеб сплетаются самым причудливым образом... - она замолчала, а затем ее пальцы скользнули к пряжкам его доспеха. - Но мы ведь не за этим сюда пришли? Оставим разговоры о войне, о Парфии и о политике.
  
  - Да, - выдохнул Арторий, чувствуя, как кровь тяжелеет и приливает к паху. - Определенно не за этим.
  
  Мурена отступила на шаг. Не сводя с него горящего, потемневшего взгляда, она медленно потянула за шнуровку своей туники. Ткань скользнула по ее плечам, обнажив тугую, высокую грудь, и бесшумно упала на пол. В тусклом лунном свете ее обнаженное тело казалось вылитым из темной бронзы. Арторий восхищенно, с благоговейным трепетом разглядывал ее: крутые, сильные бедра, плоский живот с напряженным рельефом мышц, мелкие шрамы - следы когтей и лезвий, которые лишь подчеркивали ее животную, первобытную красоту. Сегодня пятьдесят тысяч мужчин сходили с ума от вожделения, глядя на нее, но принадлежала она только ему.
  
  Он лихорадочно сорвал с себя тунику, отшвырнул перевязь с мечом и тяжелый кожаный пояс. Мурена бросилась к нему с грацией дикой кошки. Ее горячие, сильные бедра обхватили его торс, и Арторий, подхватив ее на руки, с силой прижал к стене. Она глухо, страстно застонала, запрокидывая голову и впиваясь зубами в его плечо, когда он рывком вошел в нее.
  
  Это не было утонченным искусством римских куртизанок. Это был дикий, неистовый акт обладания двух людей, привыкших ходить по краю бездны. Они занимались любовью так же, как сражались - с исступлением, отдавая себя без остатка, словно этот раз мог стать для них последним. Тяжелое дыхание, влажный стук плоти, стоны, смешивающиеся с запахом пота и мускуса, заполнили тесную комнату. Мурена выгибалась в его руках, ее ногти оставляли глубокие царапины на его спине, а Арторий все глубже и яростнее погружался в ее жаркое, пульсирующее лоно, упиваясь властью над самым смертоносным созданием в Империи. И до самой поздней ночи, пока луна не скрылась за крышами Субуры, в этой маленькой комнате не существовало ни предстоящих войн, ни рушащихся царств - лишь слепая, низменная и всепоглощающая страсть.
  
  

Глава 5. Рыцарь печального образа, призраков и теней, плаща и кинжала.

  
  Ночь перевалила за середину, но Рим и не думал спать. Внизу, в главном зале "Сломанного Пилума", всё еще гуляли - звенели кубки, кто-то фальшиво горланил походную песню германских легионов, слышался визг портовых девок и тяжелый стук кулаков по дубовым столам. Плебс пропивал сестерции, щедро разбросанные эдитором на трибунах амфитеатра.
  
  Мурена выскользнула через окно на узкий деревянный балкончик черного хода, бесшумно, как тень, спрыгнула на кучу гниющей соломы в тупике и плотнее закуталась в свой грубый темный плащ. Тело под тканью всё еще хранило жесткое тепло Артория, а мышцы сладко ныли после безумной гонки на арене и не менее яростной схватки в постели легата. Но расслабляться было рано.
  
  Она углубилась в лабиринт кривых, неосвещенных переулков Субуры. Мурена двигалась от тени к тени, профессионально избегая пятен лунного света, шарахаясь от редких патрулей вигилов с их факелами и обходя стороной кучки загулявших пьяниц. Пересекая квартал за кварталом, она спустилась ближе к Тибру, туда, где воздух пах сыростью, речным илом и специями из восточных доков.
  
  Здесь таверны были еще грязнее и мрачнее. Мурена скользнула в открытую дверь заведения, над которым криво висела вывеска с намалеванным якорем, ни на секунду не задерживаясь в пропахшем кислым вином основном зале, юркнула в узкий коридор и безошибочно нашла нужную дверь в самом конце. Войдя, она плотно притворила ее за собой и задвинула деревянный засов.
  
  В комнате было совершенно темно, окна закрывали плотные ставни. Пахло дешевым воском и старой пылью. Мурена не видела собеседника, но чувствовала его присутствие - слабое дыхание в дальнем углу и едва уловимый запах розового масла и сандала, который невозможно было скрыть никакой грязью.
  
  Она потянулась к огниву на столе.
  
  - Оставь свет, - произнес голос из темноты.
  
  Голос был спокойным, властным, но латынь звучала в нем чуждо. Гласные были слишком протяжными, а согласные - гортанными и жесткими. Так говорили люди, для которых родным языком был язык пустынь и высоких восточных плато. Лицо и фигура незнакомца оставались скрытыми во мраке.
  
  - Что ты мне принесла? - спросил он.
  
  Мурена оперлась бедром о стол и скрестила руки на груди.
  
  - Всё подтвердилось, - ровным тоном ответила она. - Твои догадки верны. Легионы Альбина выступают в поход. Сразу после окончания Игр, как только губернаторы и вассальные царьки разъедутся по своим провинциям.
  
  В темноте послышался легкий шорох - возможно, незнакомец поправил складки одежды.
  
  - Это подтверждают и другие мои люди в Городе, - произнес он задумчиво. - Похоже, это правда. Альбин действительно решил бросить кости.
  
  - Конечно, это правда, - хмыкнула Мурена. - Мой источник узнал это из первых уст. Прямо из пасти волка.
  
  Незнакомец помолчал. В тишине комнаты слышался лишь отдаленный плеск речной волны.
  
  - Я всё равно не понимаю, - заговорил он снова, и в его голосе проскользнула холодная подозрительность. - Какой твой интерес в этом деле? Зачем ты рискуешь шеей?
  
  - А что именно тебя смущает? - Мурена повела плечами в темноте. - Эти римские ублюдки сделали меня рабыней. Они заставили меня убивать таких же бедолаг на песке на потеху жирной, потной толпе. Я хочу им отомстить. Я хочу разрушить их планы, пустить им кровь и посмотреть, как горит их Империя. Только и всего. Неужели этого недостаточно?
  
  - Рим обратил в рабство половину мира, - философски отозвался человек из темноты. - Он оскорбил и унизил миллионы. Если бы каждый гладиатор мог планировать падение Империи, от Города давно бы остались одни камни. В тебе есть что-то еще. Должно быть что-то еще. Одной злости мало для того, чтобы плести такие тонкие сети.
  
  Мурена долго молчала. Она слушала свое дыхание, решая, стоит ли открывать эту дверь. Наконец, она сухо произнесла:
  
  - Я была родственницей императора.
  
  В углу раздался тихий смешок, полный искреннего удивления.
  
  - Вот как? В самом деле? Родственница Божественного Альбина? И он знает, что его кровь развлекает чернь с трезубцем в руках?
  
  - Я не родственница Альбина, - процедила Мурена, и ее голос стал похож на шипение рассерженной змеи. - Я кровь покойника. Септимия Севера.
  
  Она сделала паузу, давая словам осесть.
  
  - Очень дальняя родня. Боковая ветвь. Честно говоря, настолько дальняя, что мы сами почти забыли об этом родстве. Мой отец владел небольшим поместьем, мы жили тихо. Я даже не подозревала о том, что во мне течет кровь пунийских царей, пока в наши двери не вломились легионеры Альбина. Это было сразу после битвы при Лугдуне. Они вычищали всех, в ком была хоть капля крови Севера.
  
  Мурена говорила отстраненно, словно читала отчет о поставках зерна, но в этой монотонности скрывалась бездна ледяной ненависти.
  
  - Они убили отца прямо в атриуме. Старшему брату перерезали горло. Мою мать и старшую сестру они по очереди насиловали на обеденном столе, пока те не перестали дышать.
  
  - А тебя? - тихо спросил незнакомец.
  
  - Меня поначалу не тронули. Я была младшей. Они рассчитывали продать девственницу подороже в какой-нибудь восточный гарем или богатый лупанарий в Кампании. Но я... я оказалась слишком дикой. Я дралась, как сорвавшаяся с цепи сука. Одному центуриону я выбила зуб кувшином, другому расцарапала лицо так, что он чуть не лишился глаза.
  
  Она криво усмехнулась в темноте, инстинктивно коснувшись переносицы.
  
  - В итоге командир отряда потерял терпение. Он сломал мне нос рукоятью меча. Потом меня всё-таки изнасиловали. Все по очереди. А когда закончили, швырнули в повозку к рабам и продали не в лупанарий, а в лудус. В гладиаторскую школу для смертников, где таким, как я, место. И вот я здесь.
  
  Незнакомец в углу молчал довольно долго. Затем раздался его тихий, сухой смех.
  
  - Отличная история. Просто античная трагедия. Клянусь Митрой, я мог бы рассказать про свою жизнь примерно такую же, только с другими декорациями. Интересно только, сколько в ней правды?
  
  Мурена равнодушно пожала плечами, хотя он и не мог этого видеть.
  
  - Хочешь верь, хочешь нет. Мне как-то всё равно. Моя задача - поставлять тебе сведения из постелей римских командиров, а твоя - платить мне золотом Парфии. Остальное не имеет значения.
  
  - И всё же, - голос незнакомца стал вкрадчивым, почти интимным. - А тебе не жалко будет потерять своего красавчика-легата? Если наша армия... если армия Парфии разобьет легионы Альбина в песках Месопотамии, римская кровь потечет рекой. Твой любовник может не вернуться.
  
  Ответила она не сразу. Перед глазами на миг возникло изрезанное шрамами лицо Квинта.
  
  - Всех вы всё равно не убьете, - наконец произнесла она твердо. - Римлян слишком много. Возможно, Арторий будет среди тех, кто выживет. Он хитер и умеет беречь свою шкуру. Если Альбин сломает зубы на Востоке и потеряет армию, в Риме начнется хаос. Арторий может вернуться и возглавить тех, кто захочет свергнуть ослабевшего тирана. Он будет править послевоенным Римом, освобожденным от династии Альбинов.
  
  - Вот как, - в голосе шпиона послышалась откровенная насмешка. - Значит, ты надеешься стать при нем императрицей? Взойти на Палатин?
  
  - Всё может быть, - невозмутимо ответила Мурена. - Я же сказала. Нити Судеб сплетаются причудливо.
  
  В темноте раздался звонкий металлический стук. Что-то тяжелое упало на деревянный стол.
  
  - Что ж, - сказал незнакомец, поднимаясь со скрипучего стула. Его силуэт на мгновение заслонил едва пробивающийся сквозь щели ставней свет. - Ты была верна мне и говорила только правду. Оставим в стороне твой рассказ про родство с Севером, о котором я не знаю, что и подумать... В любом случае, это не имеет значения. Здесь золото. Тебе хватит, чтобы купить себе свободу десяток раз. Если всё пойдет по плану, мы никогда больше не встретимся. Прощай, гладиатор.
  
  Он шагнул к двери, но голос Мурены остановил его.
  
  - А если всё пойдет не по плану, - произнесла она с холодной улыбкой, забирая со стола увесистый кожаный мешочек, - то я стану королевой на Востоке. Арторий обещал мне собственную сатрапию после победы над вашим Царем Царей. Я получу свой трон, так или иначе. Не в Риме, так в Персеполисе или Ктесифоне. И тогда мы встретимся снова.
  
  Незнакомец коротко, искренне рассмеялся, стоя у двери.
  
  - Да пребудет с тобой удача, дева меча! Обещаю навестить тебя в твоем восточном дворце, когда ты его построишь!
  
  Скрипнул засов, дверь приоткрылась, впустив в комнату полосу тусклого коридорного света, и тут же закрылась снова. Шпион растворился в ночи.
  
  Мурена осталась одна в темноте. Она прислонилась к холодной стене, задумчиво подбрасывая на ладони тяжелый мешочек с парфянскими монетами. Золото приятно холодило кожу, но мысли ее были далеко - там, где по желтым пескам арены текли реки крови, прокладывая путь к абсолютной власти.
  
  

Глава 6. Все остается в семье.

  
  Несколько дней спустя Император Цезарь Децим Клодий Альбин, Благочестивый, Счастливый, Непобедимый Август, Отец Отечества, сидел в своем малом кабинете, опершись тяжелыми кулаками о резной стол цитрусового дерева. Тусклый свет масляных ламп, заправленных лучшим сирийским маслом, выхватывал из полумрака разложенные перед ним пергаменты, списки легионов и подробные карты восточных сатрапий. За десять лет он научился не доверять слепой удаче. Каждая повозка с зерном, каждая манипула, каждый колодец на пути от Евфрата до Ктесифона - всё должно быть учтено. Боги любят тех, кто приходит на их суд во всеоружии.
  
  Он потер уставшие, воспаленные глаза, когда тяжелая портьера бесшумно отодвинулась.
  
  На пороге стояла Октавия. В свои двадцать пять лет дочь императора была живым воплощением той хищной, породистой красоты, которая заставляла сенаторов опускать глаза, а легионеров - сглатывать сухую слюну. Густые каштановые волосы, уложенные в сложную прическу, мерцали в неверном свете; тонкая шелковая стола цвета морской волны струилась по ее высокому, статному телу, не скрывая, а лишь подчеркивая безупречные изгибы.
  
  - Отец, - ее голос прозвучал мягко, но с той едва уловимой властностью, которую она унаследовала от него. - Все собрались. Ждут только тебя. Жаркое уже остывает.
  
  Альбин устало вздохнул, соглашаясь. Он бросил последний взгляд на карту Парфии, свернул пергамент и, тяжело опираясь на край стола, поднялся.
  
  В малом триклинии, где стены были украшены фресками с изображением мифических охот, было накрыто лишь на пятерых. Никаких рабов с опахалами, никаких льстивых сенаторов и шпионов. Только семья.
  
  Когда император занял центральное ложе, он обвел взглядом присутствующих.
  
  По правую руку от него возлежал старший сын и наследник - Публий Клодий Альбин. В свои тридцать пять Публий был ослепительно хорош собой: золотистые кудри, открытое, волевое лицо, широкие плечи и беззаботная, располагающая к себе улыбка. Он был любимцем армии, талантливым полководцем и человеком, который умел наслаждаться жизнью с тем же энтузиазмом, с каким рубил врагов.
  
  Напротив Публия устроился Фауст. Младшему сыну едва исполнилось двадцать восемь, и он разительно отличался от брата. Темноволосый, с тонкими, аристократичными чертами лица, он выглядел задумчивым и даже мрачным. Фауст не любил звон мечей и запах казарм, хотя владел оружием не хуже любого центуриона; он предпочитал тишину библиотек, сухие колонки цифр и хитросплетения законов. Его ум был острее гладиуса, и Альбин прекрасно это знал.
  
  Рядом с Фаустом расположилась Октавия, а по левую руку от императора находился ее муж, Марк Кассий Постум. Постум был ровесником Публия, галло-римским аристократом, чья верность Альбину была выкована в крови при Лугдуне. Он был крепким, надежным генералом без лишних амбиций, который вел себя за столом подчеркнуто скромно, понимая, что в кругу этой семьи он навсегда останется лишь "приемным сыном" - полезным, но чужим.
  
  Немые рабы быстро расставили серебряные блюда с фазанами, запеченными в меду, наполнили кубки густым фалернским вином и бесшумно, как тени, растворились за дверями. Семья осталась наедине.
  
  Поначалу беседа текла лениво и беззаботно - обсуждали скачки, цены на египетскую пшеницу и последние сплетни из бань. Но Альбин не любил тратить время впустую. Отодвинув нетронутое блюдо, он поднял кубок, и разговоры мгновенно стихли.
  
  - Я принял решение, - голос императора прозвучал тяжело, как падающий камень. - Завтра мы выступаем. Публий. Ты отправишься со мной на Восток.
  
  Старший сын радостно оскалился, поднимая свой кубок в салюте.
  
  - Ты обязан побывать в своих будущих владениях, - продолжил Альбин. - Твои легкие должны привыкнуть к пыли пустынь, а твои глаза - к блеску парфянского золота.
  
  Император повернулся к младшему сыну.
  
  - Фауст. Ты назначаешься легатом-пропретором Британии. Под твоим верховным командованием будут также находиться все пограничные легионы Испании, Галлии и обеих Германий.
  
  Фауст медленно кивнул, его лицо осталось непроницаемой маской, но в темных глазах мелькнула искра понимания.
  
  - Эта часть Империи должна быть в железных, надежных руках, - веско добавил Альбин. - Запад - это источник нашей силы. Эти холодные земли подарили нам Рим десять лет назад. Ты должен удержать их.
  
  - А на кого же ты оставишь сам Рим, отец? - лениво поинтересовался Публий, отпивая вино. - Сенату нельзя доверять даже управление публичным домом, не то что столицей мира.
  
  Альбин медленно повернул голову и посмотрел на своего зятя.
  
  - А в Риме останешься ты, Постум.
  
  Галло-римлянин замер, кусок фазана так и остался на полпути к его рту. Он был потрясен, его глаза расширились от неожиданности. Оставить столицу Империи на него? На неродного сына?
  
  - Это и твое наследие, Постум, - жестко сказал император. - Держи его крепко. Ради твоих детей. И ради моих внуков.
  
  Постум торопливо отложил нож, его лицо побледнело от осознания свалившейся на него колоссальной ответственности. Он склонил голову почти до самой столешницы.
  
  - Это немыслимая честь, Божественный. Ты можешь положиться на меня. Я не подведу. Клянусь Юпитером.
  
  - Я знаю, - бросил Альбин. И в этот момент, словно невзначай, император посмотрел через плечо зятя, прямо в глаза своей дочери.
  
  Их взгляды встретились. Это длилось лишь долю секунды, но в этом контакте было сказано всё. Они понимали друг друга без единого слова. Постум будет подписывать бумаги и принимать парады преторианцев, но Октавия - именно она будет по-настоящему править Римом. Она будет шептать решения в ухо своего послушного мужа, дергая за невидимые нити власти.
  
  Публий и Фауст, перехватив этот взгляд, обменялись быстрыми, ироничными усмешками. Они тоже всё прекрасно поняли. В змеином гнезде семьи Клодиев не было секретов друг от друга.
  
  Альбин снова перевел тяжелый взгляд на младшего сына.
  
  - Прикрывай спину своему зятю из Британии, Фауст, - тихо произнес император. - И... прикрывай спину своей сестре.
  
  Затем Альбин тяжело оперся о стол и обвел взглядом всех четверых.
  
  - Помните главное. Мы - семья. Пока мы едины, пока мы действуем как один организм с одной волей, никто в этом мире не сможет и не посмеет отнять у нас Империю. Мы вырвали ее из глотки Востока. Мы не должны повторять ошибок прошлого. Посмотрите на Антонинов - они усыновляли чужаков и потеряли трон. Посмотрите на Юлиев-Клавдиев - они резали друг друга в спальнях и сгнили изнутри. Посмотрите на проклятого Севера - он не смог удержать даже собственных генералов. Мы будем другими. Мы будем стоять друг за друга насмерть.
  
  - Да, отец, - эхом отозвались сыновья.
  
  - Да будет так, государь, - склонил голову Постум.
  
  - Аминь, - тихо, с легкой, почти издевательской улыбкой прошептала Октавия.
  
  

* * * * *

  
  Чуть позже, когда луна уже высоко поднялась над Палатином, семья разошлась по своим покоям.
  
  Младший сын императора вошел в отведенные ему роскошные комнаты, отделанные черным мрамором и слоновой костью. Отмахнувшись от раба, бросившегося снимать с него сандалии, Фауст приказал ему убираться. Оставшись один, он сбросил тяжелую тогу, оставшись в легкой тунике, и подошел к столу, заваленному свитками - отчетами интендантов из Лондиниума. Он развернул один из них, рассеянно пробегая глазами по колонкам цифр, отражающих закупки воска и дегтя для британского флота. Ладно. Завтра дочитаю. До отъезда еще есть время.
  
  В тяжелую дубовую дверь осторожно, но настойчиво постучали.
  
  Прежде чем Фауст успел ответить, дверь приоткрылась, впуская в комнату полосу света, и внутрь проскользнула Октавия. Она неслышно закрыла за собой дверь и с мягким щелчком задвинула тяжелый бронзовый засов.
  
  Фауст отложил свиток и скрестил руки на груди.
  
  - Ты с ума сошла, - ровным, почти равнодушным тоном констатировал он.
  
  Октавия подошла ближе, ее глаза невинно распахнулись, хотя на губах играла дьявольская улыбка.
  
  - А что такое? - промурлыкала она сладким голоском. - Разве сестре уже нельзя навестить своего любимого брата, который завтра уезжает в холодные туманы на самый край света?
  
  - Отец убьет нас, если узнает, - Фауст покачал головой. - Он слишком старомоден для таких игр, знаешь ли. Он верит в чистоту римских нравов.
  
  Октавия запрокинула голову и тихо, искренне рассмеялась.
  
  - И с кем он тогда останется? С моим дорогим, правильным лопухом-мужем? - она презрительно фыркнула. - Клянусь членом Юпитера, Фауст! Это тебя он должен был оставить в Риме. Ты в сто раз умнее Постума и Публия вместе взятых.
  
  - А тебя отправить в Британию? В туманы, дождь и болота пиктов? - Фауст шагнул к ней, его глаза потемнели. - Он не сделал бы этого. Он слишком тебя любит.
  
  - А тебя, выходит, недостаточно, - парировала Октавия, не отступая ни на шаг. Она положила изящные ладони с длинными ногтями ему на грудь.
  
  - Отец прав, когда говорит, что мы должны действовать сообща, - Фауст перехватил ее запястья, но не оттолкнул. - Тебе мало той власти, которая у тебя уже есть? Завтра Постум станет владыкой Рима, а значит, им станешь ты. Ты будешь править Сенатом. Разве этого недостаточно?
  
  - Власти не может быть "много", Фауст, - Октавия с силой вырвала руки и обвила ими его шею, прижимаясь всем телом. От нее пахло мускусом, дорогим вином и неутолимой, безумной жаждой. - И мне надоело прятаться. Мне надоело дергать за ниточки из темных комнат и шептать на ухо дуракам. Я хочу сидеть рядом с тобой на троне. Открыто.
  
  - Мы брат и сестра, Октавия.
  
  - И что с того?! - ее глаза сверкнули фанатичным блеском. - Мы - кровь Альбина. Мы - живые боги на этой земле! Мы выше всех человеческих законов, выше морали этого трусливого плебса! Посмотри на Восток, куда уходит наш отец. Древние египетские фараоны женились на своих сестрах, чтобы не разбавлять божественную кровь. Птолемеи, Клеопатра... они правили миром как муж и жена, как брат и сестра!
  
  - Вспомни, как кончили фараоны и Клеопатра, - криво усмехнулся Фауст, чувствуя, как от жара ее тела у него начинает кружиться голова. - Египет теперь наш. Они гниют в песках, а мы собираем с них налоги.
  
  - Да! - торжествующе прошептала Октавия, впиваясь пальцами в его темные волосы. - И теперь мы - его фараоны. А следовательно, нам всё позволено, Фауст. И это... тоже.
  
  Она жадно, с первобытной яростью впилась в его губы. Фауст издал глухой стон, сдаваясь тому безумию, которое всегда кипело в их венах. Забыв об осторожности, о воле отца и о богах, он грубо рванул тонкий шелк ее столы. Ткань с треском разорвалась, обнажая ее совершенное, горячее тело. Октавия ответила ему тем же, судорожно распуская шнуровку его туники. Они рухнули на тяжелое деревянное ложе, сплетаясь в клубок из плоти, порока и непомерной гордыни. И до самой глубокой ночи, пока Рим спал в преддверии новых войн, покои Фауста содрогались от их тяжелого дыхания и неистовой, разрушительной страсти людей, возомнивших себя равными богам.
  
  

Глава 7. Школа, в которой учат убивать.

  
  Лудус находился в Пренесте - древнем городе, террасами спускавшемся по склонам гор всего в дне пути к востоку от Рима. Здесь воздух был прохладнее и чище столичного, но за высокими каменными стенами гладиаторской школы всегда пахло одинаково: пылью, кислым мускусом немытых тел, оружейным маслом и застарелой кровью, въевшейся в песок внутреннего двора.
  
  Мурена миновала тренировочные площадки, где под палящим солнцем уже звенели деревянные мечи, и поднялась по каменной лестнице в кабинет хозяина.
  
  Гай Макрин, ланиста и владелец лудуса, сидел за массивным столом, перебирая восковые таблички. Ему было далеко за сорок. Плебей по рождению, бывший центурион, он заработал свой первоначальный капитал кровью и удачей, выжив там, где пали легионы. Его левое бедро было изуродовано глубоким, криво сросшимся шрамом, из-за которого он тяжело хромал. Макрин получил эту рану десять лет назад при Лугдуне. Впрочем, в эти дни в Империи трудно было плюнуть, чтобы не попасть в ветерана той грандиозной бойни - величайшей мясорубки в римской истории, где почти сто тысяч солдат рвали друг друга на куски.
  
  Макрин не был ни сентиментальным добряком, ни законченным садистом. Он был прагматиком. Гладиаторы были для него скотом, но скотом элитным, приносящим баснословную прибыль. С Муреной он вел себя подчеркнуто вежливо, уважая в ней безупречную машину для убийства, но при каждом удобном случае тонко напоминал, кто из них носит тогу, а кто - рабский ошейник, пусть и невидимый.
  
  Увидев ее, Макрин отложил стилос и откинулся на спинку резного кресла.
  
  - Твой триумф превзошел все ожидания, - произнес он, и в его голосе слышалось тяжелое, плотское удовлетворение дельца. - Наш план сработал безукоризненно. Весь Рим только и гудит, что о твоем бое. Все хотят видеть гладиатрикс. Настоящих воительниц, а не размалеванных шлюх с деревянными мечами.
  
  Он с кряхтением поднялся, машинально потирая искалеченное бедро, и, прихрамывая, подошел к узкому окну, выходящему во внутренний двор. Мурена встала рядом.
  
  - Сразу несколько весьма уважаемых людей вложились в мое предприятие, - продолжил ланиста, глядя вниз. - Я не имею права называть их имена, но поверь, если они чихнут, Сенат простудится. Первая партия товара, купленная на их ауреусы, уже прибыла. Но мы должны ковать железо, пока горячо, Мурена. Толпа непостоянна. Полагаю, еще три-четыре сезона - и женщины на арене приедятся. Станут чем-то банальным, привычным и обыденным, как травля медведей.
  
  - Когда это случится, мы придумаем что-то новое, - спокойно ответила она, глядя на залитый солнцем двор.
  
  Макрин повернул к ней свое грубое, задубленое ветрами лицо и посмотрел долго и пристально.
  
  - А ты всё еще будешь со мной через три-четыре сезона? - прищурился он. - Я собираюсь сдержать слово, девочка. За то, что ты устроила вчера в амфитеатре, Альбин осыпал меня золотом. Совсем скоро я вручу тебе рудис - деревянный меч свободы.
  
  Мурена не отвела взгляда.
  
  - Если ты не выгонишь меня, я предпочитаю остаться здесь, - ровным голосом произнесла она. - Как докторе. Буду тренировать твое мясо. Мне уже поздно искать другую профессию. Не прясть же мне шерсть в субурийской лачуге.
  
  Губы Макрина тронула легкая, едва заметная улыбка.
  
  - Полагаю, у нас еще будет время обсудить условия твоего контракта, докторе Мурена. А пока... иди к ним. Твой новый материал ждет.
  
  Она кивнула и спустилась во внутренний двор.
  
  У каменной стены, под бдительным присмотром надсмотрщиков с бичами, жались друг к другу три десятка женщин и девушек. Зрелище было жалким. Большинство были облачены в грязные рабские лохмотья, некоторые стояли почти голыми, прикрываясь руками. Истощенные, испуганные, покрытые синяками и дорожной пылью. Здесь были собраны осколки всего мира: светловолосые, долговязые галлки; смуглые сирийки с огромными, полными ужаса глазами; нумидийки с кожей цвета эбенового дерева; крепкие фракиянки.
  
  Мурена остановилась перед ними, заложив руки за спину. Ее взгляд был холодным и оценивающим, как у скупщика лошадей.
  
  - Здесь все понимают язык римлян? - громко, с резкой, лающей интонацией центуриона спросила она. - Поднимите руки.
  
  Неуверенно, дрожа, руки подняли почти все. Империя насаждала латынь вместе с кровью.
  
  - Ладно, - кивнула Мурена. - Остальным переведут позже. Я всё равно не собираюсь произносить перед вами длинные речи. Полагаю, вы все знаете, зачем вы здесь. Мы сделаем из вас отборных убийц. Мы вложим в ваши руки сталь и выпустим на песок цирка. Забудьте о том, кем вы были: матерями, дочерьми, жрицами или воровками. Это всё сгорело. Вы - мясо, пока не докажете обратное.
  
  Она медленно прошлась вдоль строя, глядя им в глаза. Кто-то отводил взгляд, кто-то смотрел со слепой ненавистью.
  
  - Некоторые из вас умрут. На самом деле, умрут многие. Но будут и такие, кто сумеет выжить. Те, кто заслужит рев толпы, славу, деньги и свободу. Поверьте мне, всё это гораздо лучше, чем сдохнуть от чахотки в каменоломне или пропускать через себя по двадцать вонючих мужиков в день в каком-нибудь портовом лупанарии, без единой надежды на просвет. Здесь ваша жизнь и смерть будут принадлежать только вам и вашему клинку. На сегодня всё. Вас вымоют, накормят кашей и разведут по казармам. Завтра на рассвете мы начинаем.
  
  Мурена подала знак надсмотрщикам, и те с криками погнали рабынь в сторону бань.
  
  Воительница повернулась, собираясь вернуться в тень портиков, как вдруг заметила еще одну фигуру, стоявшую чуть поодаль, в тени старого платана.
  
  Мурена замерла. Это была девушка лет двадцати с небольшим, и она совершенно не вписывалась в пейзаж лудуса. На ней была дорогая стола из тончайшего египетского льна, поверх которой был наброшен легкий шелковый плащ. Волосы были уложены в замысловатую, модную прическу, а на тонких запястьях тускло поблескивали золотые браслеты в виде змей. У нее было холеное, высокомерное лицо истинной римской патрицианки - кожа, не знавшая ни солнца, ни тяжелой работы.
  
  Девушка сделала шаг навстречу Мурене.
  
  - Меня зовут Валерия Руфина, - произнесла она спокойно, без тени страха. Ее выговор был безупречно столичным. - И я тоже собираюсь здесь обучаться. В котором часу я должна завтра вернуться?
  
  Мурена уставилась на нее, а затем издала короткий, презрительный смешок.
  
  - Должно быть, у тебя слишком скучная жизнь, птичка, если ты решила податься в гладиаторы, - Мурена скрестила руки на груди, с издевкой разглядывая богатые одежды. - Нет, я, конечно, слышала про таких... Скучающие сенаторские дочки, ищущие острых ощущений, ауктораты, продающие себя арене от пресыщенности. Но вживую вижу впервые. Ты хоть понимаешь, куда пришла? Зачем тебе это нужно?
  
  - Это не твое дело, - ровным, ледяным тоном ответила Валерия. - Я щедро плачу твоему хозяину Макрину. И я готова платить лично тебе, сверх того. Твое дело - обучать меня. И не задавать лишних вопросов.
  
  - Вот как? - Мурена склонила голову набок. - И почему я? Судя по твоей золотой чешуе, ты могла бы нанять себе лучшего частного учителя в Риме. Какого-нибудь отставного преторианца, который учил бы тебя махать палкой в тени твоего собственного сада.
  
  - Ты продолжаешь задавать дурацкие вопросы, - Валерия вздернула изящный подбородок. - Я видела тебя вчера на арене. Ты лучшая из всех, кого я видела. Поэтому я хочу учиться у тебя.
  
  Без малейшего предупреждения, без единого изменения в выражении лица, Мурена выбросила вперед правый кулак.
  
  Удар был направлен точно в идеальный римский нос. Это был не тренировочный тычок, а жестокий, вколачивающий удар, способный сломать кость.
  
  В самую последнюю долю секунды Валерия инстинктивно дернула головой в сторону. Полностью уйти от удара она не успела - жесткие костяшки Мурены вскользь чиркнули ее по скуле, содрав кожу и оставив мгновенно наливающийся кровью кровоподтек. Девушка пошатнулась, но устояла на ногах, ее глаза расширились от шока, а рука метнулась к ушибленному лицу.
  
  Мурена медленно опустила кулак и удовлетворенно кивнула.
  
  - Для начала неплохо. Рефлексы есть. Большинство столичных дур даже не успели бы моргнуть.
  
  - Я росла в доме с тремя старшими братьями, - сквозь зубы процедила Валерия, вытирая пальцем выступившую на скуле каплю крови. В ее глазах не было слез, только злая искра.
  
  - Ладно, - бросила Мурена. - Ты принята. Отправляйся в казарму к остальным.
  
  Валерия опешила. Ее высокомерие дало трещину.
  
  - Что?!
  
  - Глухая, что ли? - Мурена шагнула к ней вплотную, нависая над патрицианкой и обдавая ее запахом пота и жесткой кожи. - Если хочешь у меня учиться - будешь жить и ночевать здесь. Вместе со всеми. А ты как думала? Будешь спать дома в Риме, на мягкой постельке из лебяжьего пуха, а в лудус приходить, как в школу поэзии? Фигушки. Те грязные шлюхи и рабыни, которых ты только что видела - это твои будущие соперницы на арене. Или твои напарницы в строю. Ты должна привыкнуть к их запаху, изучить их повадки. Ты будешь жрать ту же ячменную кашу, что и они. Ты будешь спать на соломе. Иногда у нас будут внезапные ночные тренировки... Я, вообще-то, не должна была этого говорить, это сюрприз, но плевать, это всё равно будет для тебя сюрпризом, потому что я могу поднять вас этой ночью, а могу через две. Суть в одном: хочешь учиться у меня - забываешь, что ты Валерия Руфина. Ты живешь в лудусе, дышишь лудусом и испражняешься по расписанию лудуса. Таковы мои правила.
  
  Валерия молчала. Ее грудь тяжело вздымалась. Было видно, как в ней борются патрицианская гордость и какое-то темное, маниакальное упрямство, которое привело ее сюда.
  
  - Ладно, - наконец выдохнула она. - Я согласна.
  
  - И не "ладно, я согласна", - рявкнула Мурена, ее голос хлестнул, как бич. - А "слушаюсь, докторе"! Сегодня я прощаю твою тупость. А завтра за подобную дерзость получишь подзатыльник, а то и плетей. Проваливай в баню, пока там осталась горячая вода.
  
  Валерия стиснула зубы.
  
  - Слушаюсь... докторе, - выдавила она из себя и, круто развернувшись, направилась в сторону рабских бараков, волоча за собой по пыли дорогой шелковый плащ.
  
  Мурена осталась стоять в тени платана, задумчиво глядя вслед удаляющейся фигуре аристократки. Ее губы тронула холодная, расчетливая улыбка. Интересно, подумала она, получится ли из этой взбалмошной римлянки преданный и надежный солдат?
  
  Ведь Мурена не собиралась просто так тратить время в этом вонючем лудусе. Она собиралась сколотить из этих сломанных, отчаявшихся девушек нечто гораздо большее, чем просто труппу гладиаторов, дерущихся на потеху пьяной толпе. Она смотрела на них и видела ядро своей будущей гвардии. Армии преторианок, которые будут преданы только ей одной. Армии, которая однажды вонзит нож в спину узурпаторам и вернет трон истинной династии Северов.
  
  То есть ей. Последней выжившей из крови пунийских царей.
  
  

Глава 8. Смерть в штрафной площадке.

  
  Полумрак подтрибунного туннеля казался густым и липким. Мурена стояла у закрытой решетки Северных врат, чувствуя, как холодный металл золотой маски впивается в ее разгоряченную кожу. Это был последний день Игр. Финальный аккорд десятилетнего юбилея великой бойни. И она была его кульминацией.
  
  Ее обнаженное тело, натертое маслом, мерцало во мраке бронзовым золотом. В левой руке она привычно сжимала тяжелую сеть, в правой - укороченный гладиаторский трезубец. Несмотря на весь свой опыт, Мурена чувствовала, как в животе сворачивается ледяной ком волнения. Ей предстоял заключительный поединок - величайшая честь для гладиатора и величайшая опасность. Эдитор держал имя ее противника в строжайшем секрете. Она выходила в слепую.
  
  Снаружи амфитеатр ревел так, словно собирался разорваться на куски. Великая чаша была забита до отказа; люди сидели в проходах, висели на ограждениях и теснились на самых верхних, деревянных ярусах. Обычно дисциплинированный Альбин не терпел подобных нарушений порядка, но сегодня он закрыл на это глаза. Ставки на финальный бой достигли астрономических высот - патриции ставили на кон свои виллы, а плебеи - последние медные ассы.
  
  В императорской ложе - пульвинаре - собралась вся семья Клодиев. Альбин возлежал на центральном месте, по бокам от него расположились сыновья, Публий и Фауст, а чуть поодаль - Октавия с мужем Постумом. За их спинами, в тени колонн, застыли высшие командиры, приглашенные разделить триумф. Среди них был и Квинт Арторий. Легат сохранял на лице маску ледяного спокойствия, подобающую римскому генералу, но его побелевшие костяшки пальцев, сжимавшие эфес меча, выдавали его с головой.
  
  Никто не замечал напряжения Артория. Кроме одного человека. Октавия, вальяжно откинувшись на подушки, практически бесстыдно, плотоядно пялилась на сурового британского легата. Ее темные глаза скользили по его широким плечам и мужественному профилю с откровенным, порочным голодом. Ни ее муж Постум, увлеченно смотревший на арену, ни поглощенные своими мыслями братья не видели этой безмолвной, хищной игры.
  
  Император медленно поднялся со своего ложа. Он поднял руку, и рев пятидесяти тысяч глоток начал стихать, пока не превратился в напряженный, звенящий шепот, а затем и вовсе оборвался.
  
  - Римляне! - голос Альбина, глубокий и властный, разнесся над залитым солнцем песком. - Десять дней мы славили богов и нашу великую победу! Десять дней песок упивался кровью тех, кто смел бросить вызов Империи! Мы показали миру, что наша сила неиссякаема, а наша воля - это закон для всей ойкумены!
  
  Толпа разразилась коротким, одобрительным ревом. Император вновь поднял руку.
  
  - А теперь - венец наших празднеств. Заключительный поединок! Вы просили чуда, вы просили зрелища, которое войдет в века. Смотрите же!
  
  Он величественно опустился на кресло. Распорядитель игр, выбежавший в центр арены, поднес ко рту бронзовый рупор.
  
  - Золотая Богиня Смерти! - прокричал он, указывая на Северные врата. - Против... Ксантоса из Пеллы, Неуловимого Клинка!
  
  Тяжелая решетка поползла вверх. Мурена глубоко вдохнула раскаленный воздух, пахнущий кровью и пылью, и шагнула на слепящий солнечный свет.
  
  Трибуны взорвались таким ревом, что с тента-велария посыпалась мелкая пыль. Мурена шла медленно, грациозно покачивая бедрами, чувствуя на себе взгляды десятков тысяч мужчин. Но ее собственный взгляд был прикован к Южным вратам.
  
  Оттуда вышел ее противник. Это был молодой парень, худощавый, сложенный из одних только жил и литых мышц. Македонец или иллириец. На нем не было ни шлема, ни тяжелого панциря - лишь широкий кожаный пояс и легкие поножи. Он был вооружен как димахер: в обеих руках он сжимал по короткому, изогнутому фракийскому мечу - сике. Мурена никогда раньше его не видела. Но, глядя на то, как мягко, по-кошачьи он ступает по песку, она не обманывалась: перед ней был убийца высочайшего класса. Равный ей по скорости, а возможно, и превосходящий.
  
  Они сошлись в центре арены, прямо перед императорской ложей, и подняли оружие.
  
  - Аве, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя! - их голоса слились воедино.
  
  Альбин, подавшись вперед, взмахнул белым платком - маппой. Ткань еще не успела коснуться песка, а на трибунах повисла мертвая, душная тишина.
  
  Поединок начался.
  
  Ксантос не стал кружить или изучать противницу. Он бросился в атаку с пугающей, взрывной скоростью. Два его клинка превратились в сверкающий смерч. Мурена едва успела вскинуть древко трезубца, чтобы отбить первый удар, направленный ей в живот, и тут же была вынуждена сделать сальто назад, уходя от второго лезвия, метящего в шею.
  
  Это был невероятный танец. Женщина в золотой маске и македонец двигались так быстро, что глаз едва улавливал их движения. Мурена попыталась набросить сеть, но Ксантос, не сбавляя скорости, просто проскользнул под ней, рубанув сикой наотмашь. Мурена изогнулась дугой, лезвие лишь мазнуло по ее бронзовому боку, оставив неглубокую кровоточащую царапину. Первая кровь. Толпа ахнула.
  
  В императорской ложе Публий восхищенно присвистнул.
  
  - Клянусь Марсом, этот македонец хорош! Он порежет ее на ленточки!
  
  Арторий за спиной Альбина сжал челюсти так, что они побелели. Он не отрывал взгляда от арены, мысленно умоляя богов даровать ей скорость.
  
  Мурена поняла, что в ближнем бою Ксантос ее переиграет. Два меча давали ему преимущество против ее длинного древка. Сокращать дистанцию банальным выпадом было самоубийством. Нужно было придумать что-то другое. Что-то, чего он не ждет.
  
  Она начала отступать, провоцируя его на длинные, размашистые атаки. Ксантос клюнул. Он бросился вперед, его левый клинок пошел сверху, правый - сбоку. В этот момент Мурена сделала то, чего не делает ни один ретиарий. Она бросила свою сеть прямо ему в лицо, не пытаясь опутать, а просто ослепляя на долю секунды.
  
  Ксантос инстинктивно отмахнулся мечом от летящей снасти, и в этот миг Мурена, вместо того чтобы отступить, упала на песок. Она проскользнула между его ног, ударив тупым концом древка его под колено. Македонец пошатнулся. Мурена, вскочив за его спиной, с разворота вогнала один из зубцов своего оружия глубоко ему под ребра.
  
  Ксантос глухо вскрикнул и рухнул на одно колено. Кровь хлынула из раны, окрашивая желтый песок. Македонец тяжело опирался на один из своих мечей, другой безвольно повис в его руке. Он понимал, что это конец. Пробито легкое.
  
  Мурена медленно подошла к нему, занося трезубец для смертельного удара.
  
  Внезапно македонец поднял на нее глаза. Из-под его губ уже пузырилась кровавая пена.
  
  - Сделай одолжение... - прохрипел он на ломаной латыни, едва слышно за гулом ревущих трибун. - Добей меня быстро. Я подставлюсь. Опущу клинок. Не думай, просто бей. Пусть хотя бы один из нас... выживет и отомстит этим римским свиньям...
  
  Мурена замерла. Сквозь прорези золотой маски она смотрела на умирающего гладиатора. Она не верила своим ушам. В этом аду, где каждый был сам за себя, такое предложение звучало безумием. Но она не собиралась от него отказываться.
  
  Ксантос действительно отвел свой оставшийся меч в сторону, открывая грудь. Мурена шагнула вперед и выбросила трезубец.
  
  И в эту долю секунды глаза македонца вспыхнули дикой, хищной радостью.
  
  Это была ловушка. Его "бессильно" висящая левая рука с невероятной скоростью взметнулась вверх. Вторая сика сверкнула в воздухе, метя Мурене прямо в открытое горло под золотой маской.
  
  Если бы Мурена поверила ему до конца, она была бы уже мертва. Но инстинкты, выкованные в лудусе и ненависти, спасли ее. Она не отменила свой выпад, но резко, с хрустом в позвонках, дернула голову в сторону.
  
  Лезвие македонца со скрежетом скользнуло по краю ее золотой маски, сорвав ее крепления и разрезав кожу на щеке. Маска со звоном отлетела в песок.
  
  Одновременно с этим трезубец Мурены с влажным, чавкающим звуком пробил грудную клетку Ксантоса насквозь, пригвоздив его к песку.
  
  Македонец дернулся и затих. Кровь толчками вытекала из его груди. Он смотрел на обнаженное, тяжело дышащее лицо Мурены. Из последних сил его губы изогнулись в кровавой, искренней улыбке.
  
  - Я должен был попытаться... - прошептал он, и его глаза начали стекленеть. - Жаль... жаль, что мы не сражались на одной стороне, дева...
  
  Его голова бессильно упала на грудь. Он был мертв.
  
  Мурена выдернула трезубец из его тела. Она стояла посреди арены, абсолютно обнаженная, без маски. По ее смуглому лицу текла кровь из рассеченной щеки, смешиваясь с потом. Она не стала поднимать свое золотое лицо. Медленно повернувшись к императорской ложе, она подняла окровавленное оружие в салюте.
  
  Трибуны сошли с ума. Это была истерика, экстаз, апофеоз насилия и красоты.
  
  В императорской ложе Альбин медленно опустился в кресло. Его глаза горели лихорадочным блеском. Он видел ее лицо. Лицо хищницы. Лицо женщины, которая только что выжила там, где должен был умереть любой другой.
  
  Император, не отрывая взгляда от тяжело дышащей Мурены, поднял палец, подзывая к себе эдитора, который уже трясся от восторга рядом с ложей.
  
  - Пригласите ее ко мне, - негромко, но так, что его услышала вся свита, произнес Альбин. - Прямо сейчас. Я хочу с ней поговорить.
  
  

Глава 9. Перед лицом моих врагов.

  
  Врач арены, сухой и жилистый грек, пропахший уксусом и миррой, действовал быстро и профессионально. Он наскоро осмотрел рану на щеке Мурены, стер кровь губкой, смоченной в вине, и наложил тугую льняную повязку.
  
  - Неглубокая, - констатировал он, затягивая узел. - Края ровные. Тебе крупно повезло, девочка. Македонец метил в сонную артерию. Останется небольшой шрам, но он тебя не обезобразит. Заживет быстро, если не будешь лезть в грязь.
  
  Мурена кивнула, не проронив ни слова. Она отстранила врача, набросила на плечи широкий темный плащ, скрыв обнаженное тело, и, сопровождаемая двумя стражниками, направилась к ступеням, ведущим в пульвинар.
  
  Сердце билось ровно. Страха не было - только холодная, расчетливая концентрация.
  
  

* * * * *

  
  Когда она вошла в императорскую ложу, разговоры стихли. Децим Клодий Альбин, его сыновья, дочь, зять и генералы уставились на нее с нескрываемым интересом. Без маски и в простом плаще она казалась меньше, но от нее всё еще исходила аура смертельной угрозы.
  
  Мурена почтительно поклонилась, опустив глаза, а сама лихорадочно оценивала дистанцию.
  
  "Я могла бы успеть", - пронеслась в голове молниеносная мысль. Вот он. На расстоянии прыжка. Децим Клодий Альбин. Убийца моих родителей, брата и сестры. Я могу пробить ему кадык пальцами, вырвать глаза, свернуть шею голыми руками, и никто не успеет меня остановить. И, может быть, даже успею достать одного из его щенков...
  
  Она чуть скосила глаза. За спиной Альбина, подобно бронзовым изваяниям, застыли гвардейцы-преторианцы. Отборные убийцы в тяжелых доспехах, с руками на рукоятях спат.
  
  "Нет", - холодно осадила себя Мурена. Я не успею поразить всех. Они порубят меня на куски прежде, чем я дотянусь до сыновей. И даже если случится чудо и Альбин испустит дух прямо здесь, на этих подушках... Это будет слишком быстро. Слишком просто.
  
  Дом Альбинов не заслуживал такого милосердия. Они должны не просто умереть. Грохот их падения должен разнестись по всем уголкам обитаемой ойкумены, их Империя должна умыться кровью, как умылась кровью ее семья.
  
  Краем глаза она заметила Квинта Артория. Британский легат смотрел на нее, его лицо было непроницаемо, но в глазах читалось невысказанное облегчение. Мурена даже не повернула головы в его сторону. Сейчас они были незнакомцами.
  
  - Как твое имя, гладиатор? - голос Альбина был властным, но в нем слышалось искреннее любопытство.
  
  - Юлия Доната, Божественный, - ответила Мурена. Она давно придумала это имя, как раз для такого случая.
  
  Альбин приподнял седую бровь.
  
  - Юлия Доната? Римская гражданка? Как же ты оказалась на песке арены, среди рабов и осужденных?
  
  Мурена пожала плечами, изображая горькую покорность судьбе.
  
  - Обычная история, государь. Семья разорилась, долги росли. Меня продали, чтобы расплатиться с ростовщиками.
  
  "Простите меня", - мысленно обратилась она к теням своих убитых родных. Простите, что отрекаюсь от нашей крови, но так нужно.
  
  Альбин понимающе кивнул. Да, таких историй в Риме были тысячи.
  
  - И откуда же ты родом, дитя? - спросил император.
  
  - Из Африки, - ответила Мурена и, выдержав паузу, невозмутимо добавила: - Мы с тобой земляки, Божественный Август.
  
  Слова упали в абсолютную тишину. В ложе повисла мертвая, осязаемая пауза. Сыновья Альбина напряглись, преторианцы невольно подались вперед. Напоминать императору о его африканском происхождении - особенно в свете недавних намеков на поверженного Севера - было равносильно игре с огнем.
  
  Тишину разорвал внезапный, густой смех самого Альбина. Император хохотал искренне и весело.
  
  - Да! Это правда! - отсмеявшись, произнес он, оглядывая свою напряженную свиту. - Люди боятся мне об этом напоминать, словно я стыжусь своей родины! Я ведь тоже родом из Африки, как и этот проклятый узурпатор Север. Только из другого города. Я родился в Гадрумете. Вот только Септимий был пунийцем, потомком Ганнибала, а я - потомок тех самых римлян, что сокрушили Карфаген и поселились в завоеванной Африке, чтобы нести туда закон Рима. А ты чей потомок, Юлия Доната?
  
  Мурена опустила глаза и с притворным смущением ответила:
  
  - Я из очень простой семьи, государь. Мы не следили за родословной. Хотя... если послушать моего отца в те дни, когда он выпивал лишнего, то нашим предком был сам Ромул. А то и вовсе Эней с Дидоной.
  
  По ложе прокатился смешок. Засмеялся Публий, прыснула Октавия. Даже суровое лицо Артория на мгновение дрогнуло в улыбке, а один из преторианцев отвернулся, пряча ухмылку.
  
  Альбин утер выступившую от смеха слезу.
  
  - Так ты тоже из Гадрумета?
  
  - Да, Божественный.
  
  - И где же ты там жила?
  
  Мурена внутренне напряглась, но голос ее остался ровным:
  
  - Я покинула родину очень давно, еще девчонкой. Толком не помню улицу. Где-то рядом с большим рынком, там всегда пахло пряностями и верблюжьим навозом.
  
  Альбин согласно кивнул. Видимо, такой ответ его вполне устроил - запахи рынков в Африке действительно забыть было сложно.
  
  Император, не глядя, протянул руку в сторону. Один из рабов тут же вложил ему в ладонь рудис - короткий деревянный меч, символ освобождения гладиатора. Альбин встал, подошел к Мурене, взял ее за руку и подвел к самому краю мраморного парапета пульвинара.
  
  Когда толпа увидела их, амфитеатр вновь взорвался приветственными воплями. Император торжественно вручил ей деревянный меч.
  
  Мурена сжала гладкую рукоять рудиса.
  
  "Дерево твердое. Конец заострен", - вновь мелькнула холодная мысль. Я могу вонзить его ему в горло. Прямо сейчас. Пробить трахею. Потом выхватить его собственный кинжал с пояса, крикнуть Арторию... Вдвоем мы могли бы пробиться к выходу...
  
  Она моргнула, отгоняя наваждение. Нет. Месть должна быть абсолютной, а не импульсивной.
  
  Они вернулись вглубь ложи. Альбин опустился на кресло.
  
  - Какие у тебя планы, свободная гражданка Юлия Доната? - спросил он. - Куда ты направишься теперь, получив рудис?
  
  - Пока останусь в своем лудусе у Макрина, Божественный, - поклонилась Мурена. - В качестве докторе. Буду обучать новых бойцов. Это единственное, что я умею делать хорошо.
  
  - Разумно, - кивнул Альбин. - Ты можешь идти. Боги благоволят тебе сегодня.
  
  Мурена еще раз низко поклонилась и медленно попятилась к выходу из ложи. Скрывшись за тяжелой портьерой, она краем уха уловила обрывок фразы Альбина, обращенной к сыновьям:
  
  - ...признаться, я немного разочарован. Я ожидал более таинственной загадки под этой маской. Какую-нибудь мстительную принцессу варваров. Оказалось всё немного банально...
  
  Мурена сжала челюсти, но промолчала.
  
  

* * * * *

  
  Она быстро шла по длинному, изогнутому коридору, опоясывающему амфитеатр, удаляясь от императорской ложи. Шум толпы здесь звучал глухо, как шум далекого прибоя. Она остановилась в нише, слабо освещенной одиноким факелом, и прислонилась к холодной каменной стене. Машинально перевернув в руках деревянный меч свободы, Мурена перевела дыхание.
  
  Всё прошло гладко. Она всё сделала правильно. Спонтанное убийство не решило бы ничего. Ее месть будет гораздо страшнее, чем банальная резня в пульвинаре.
  
  Она оттолкнулась от стены, собираясь идти дальше, к выходу, как вдруг за спиной раздались тяжелые, размеренные шаги подкованных калиг.
  
  - Юлия Доната, подожди, - произнес мужской голос.
  
  Мурена мгновенно напряглась, рука привычно скользнула к поясу, где должно было висеть оружие, но наткнулась лишь на грубую ткань плаща. Она медленно обернулась.
  
  Перед ней стоял преторианец. Один.
  
  Ее мышцы слегка расслабились. Если бы Альбин заподозрил неладное, если бы ее раскрыли и решили арестовать, послали бы не одного солдата. За Золотой Богиней Смерти прислали бы минимум центурию. Особенно после того, что она устроила на песке.
  
  - Чего тебе? - сухо спросила она.
  
  Преторианец не положил руку на меч. Он лишь коротко кивнул.
  
  - С тобой хочет говорить один из членов императорского дома. Наедине.
  
  Мурена была искренне изумлена, но ее лицо, за исключением перевязанной щеки, осталось непроницаемым.
  
  - Кто именно?
  
  - Иди за мной. И не задавай вопросов, - бросил гвардеец, развернулся и зашагал вглубь тускло освещенного коридора.
  
  Мурена на мгновение задумалась, крепче перехватила свой деревянный рудис и бесшумно последовала за ним во тьму амфитеатра.
  
  

Глава 10. Cor Serpentis (Сердце Змеи).

  
  Преторианец молча вывел ее через неприметную боковую дверь амфитеатра. Снаружи, в сгущающихся сумерках, ждал закрытый паланкин из темного дерева, лишенный каких-либо гербов, который несли шестеро дюжих рабов-нубийцев. Гвардеец жестом велел ей забираться внутрь, а сам растворился в тенях.
  
  Паланкин плавно качнулся и поплыл по улицам Рима. Мурена сидела на мягких шелковых подушках, все еще сжимая в руке деревянный рудис. Время от времени она чуть отгибала край плотной бархатной занавески, впуская в кабинку запахи ночного города. Довольно скоро шумные, кривые улицы Субуры сменились широкими, мощеными гладким камнем аллеями. Воздух стал чище, запахло кипарисами и дорогими благовониями. Носилки неуклонно поднимались в гору. Мурена криво усмехнулась в темноте. Палатинский холм. Ее несли прямо в змеиное гнездо - в Императорский дворец.
  
  Вскоре паланкин опустили. Невидимые слуги провели ее через анфиладу пустых, великолепно украшенных коридоров и оставили в роскошном помещении, которое римляне называли приватным бальнеумом, совмещенным с малым триклинием.
  
  Это было царство мрамора, воды и пара. Большую часть зала занимал бассейн, выложенный перламутровой и лазуритовой мозаикой, изображающей морских нимф. От прозрачной, чуть голубоватой воды поднимался легкий пар, напоенный ароматами лотоса и жасмина. По краям бассейна стояли изящные бронзовые курильницы и широкие ложа для трапез, укрытые шкурами снежных барсов.
  
  Мурене велели ждать. Она осталась одна. Пожав плечами, она подошла к ближайшему ложу, бросила на него свой деревянный меч и осмотрелась. Она пыталась просчитать дальнейшие ходы. Альбин все-таки разгадал ее? Или это Арторий решил сделать ей сюрприз?
  
  Ее размышления прервал звук легких шагов. Мурена резко обернулась, готовая к нападению.
  
  Из-за портьеры вышла Октавия. Дочь императора сменила свою парадную столу на легкую, полупрозрачную тунику, которая скорее дразнила воображение, чем что-то скрывала.
  
  Мурена мгновенно опустила глаза и склонилась в глубоком, почтительном поклоне.
  
  - Госпожа...
  
  - Оставь эти церемонии, - небрежно отмахнулась Октавия, проходя мимо нее. От принцессы пахло вином и опасностью. Она опустилась на край ложа, закинула ногу на ногу и принялась бесцеремонно, с откровенным, плотоядным интересом разглядывать стоящую перед ней воительницу. Вблизи, со свежим шрамом на щеке и запекшейся кровью Ксантоса на грубой ткани плаща, Мурена выглядела еще более дикой.
  
  - Знаешь, зачем я тебя сюда пригласила? - спросила Октавия, подперев подбородок рукой.
  
  - Даже не догадываюсь, Божественная, - ровным голосом ответила Мурена.
  
  - О делах поговорим потом, - Октавия лениво потянулась. Она встала, одним неуловимым движением распустила шнуровку на плечах, и туника скользнула на мраморный пол. Принцесса Рима осталась в чем мать родила. Ее тело было бледным, холеным и безупречным - тело богини, не знавшей ни единого лишения. Не обращая внимания на взгляд Мурены, она спустилась по мраморным ступеням в теплую воду бассейна.
  
  - Ты, наверное, тоже хочешь освежиться? - крикнула она, откидывая мокрые волосы со лба. - Смыть с себя кровь этого македонца и песок Арены.
  
  Мурена замялась. Стоять перед хищницей, будучи безоружной и обнаженной, было против всех инстинктов, вбитых в нее в лудусе.
  
  Октавия заметила ее колебания и снисходительно усмехнулась.
  
  - Чего ты ждешь, девочка? Сегодня весь Рим пускал слюни на твои сиськи и задницу. К чему теперь это внезапное стеснение?
  
  Мурена хмыкнула, сбрасывая плащ.
  
  - Справедливо.
  
  Она спустилась в воду. Контраст между ее темной, бронзовой кожей, испещренной мелкими шрамами, и алебастровой кожей принцессы был разительным. Октавия подплыла ближе, ее темные глаза скользили по напряженным мышцам живота и бедер Мурены.
  
  - А знаешь, вблизи это гораздо более интересное зрелище, - промурлыкала Октавия, облизнув губы. - Из императорской ложи, издалека, ты казалась просто красивой статуей. А здесь... в тебе кипит сама жизнь.
  
  В этот момент, словно из-под земли, у краев бассейна появились четыре молодые рабыни. Они бесшумно скользнули в воду. Две из них принялись омывать и массировать благовонными маслами Октавию, а две другие, робко опустив глаза, занялись Муреной. Жесткие губки, нежные пальцы, разминающие уставшие мышцы - всё это было настолько чуждо гладиаторскому быту, что Мурене стоило немалых усилий, чтобы не напрягаться от каждого прикосновения.
  
  Когда они вышли из воды, рабыни обернули их в пушистые льняные полотенца, а затем принесли одежду. Для Мурены приготовили тунику из тончайшего, легкого, как паутина, персидского шелка цвета ночного неба. Ткань струилась по телу, лаская кожу.
  
  - Такой роскошной одежды у меня никогда не было, - искренне произнесла Мурена, разглядывая золотую вышивку на подоле.
  
  - Это подарок. Считай, что ты его заслужила, - небрежно отмахнулась Октавия, облачаясь в похожую тунику кроваво-красного цвета.
  
  Они устроились на ложах друг напротив друга. Новые рабыни, словно тени, бесшумно накрыли низкий столик из цитрусового дерева: жареные перепела, фрукты во льду, устрицы, свежий хлеб и кувшины с холодным вином.
  
  - Угощайся, - приказала Октавия.
  
  В животе у Мурены сводило от голода - в лудусе перед боем не кормили, чтобы рана в живот не привела к мгновенному заражению. Запах жареного мяса сводил с ума. Но она изо всех сил пыталась сохранить достоинство. Она не станет набрасываться на еду, как голодный цепной пес. Мурена брала еду двумя пальцами, откусывала небольшие порции, тщательно пережевывая, хотя ей хотелось заглотить перепела целиком. Октавия, лениво потягивая вино, внимательно следила за каждым ее движением, подмечая эту сдерживаемую животную ярость, но на сей раз никак это не прокомментировала.
  
  - Что ж, пора поговорить о деле, - произнесла принцесса, отставляя кубок. - Буду говорить прямо, Юлия Доната. Ты не должна возвращаться в лудус к этому пропахшему чесноком Макрину. Ты переезжаешь ко мне.
  
  Мурена, как раз поднесшая ко рту кусок хлеба, замерла. Она даже слегка поперхнулась, изображая искреннее удивление.
  
  - В каком смысле, госпожа?
  
  - В самом прямом, - Октавия подалась вперед. - Завтра мой отец уводит легионы на Восток. Рим - опасный город. Улицы полны шпионов, недобитых сторонников старых династий и просто жадного отребья. Даже для принцессы - дочери императора - здесь бывает неуютно. Мне не помешает надежный, верный человек, который всегда будет рядом. Тот, кто мастерски владеет мечом, копьем... или трезубцем.
  
  - Госпожа, - Мурена скромно опустила глаза. - К вашим услугам вся преторианская гвардия. Тысячи отборных клинков. А я всего лишь бедная девушка, гладиатор...
  
  - Оставь это, не прибедняйся, - фыркнула Октавия. - Во-первых, преторианцы подчиняются префекту, а префект - моему мужу. А во-вторых... преторианцы - всего лишь мужчины. Ты лучше, чем кто-либо другой в этом Городе, знаешь, какой это несерьезный противник - мужчины, когда дело доходит до настоящей схватки. Они предсказуемы. Они думают членом, а не головой.
  
  Перед мысленным взором Мурены мгновенно всплыли глаза умирающего македонца Ксантоса и его молниеносный, смертоносный выпад, который едва не стоил ей жизни. Несерьезный противник, мысленно хмыкнула она.
  
  Но вслух Мурена внезапно презрительно фыркнула, идеально отыгрывая предложенную роль:
  
  - Да, госпожа. Вы абсолютно правы. Они неповоротливы и слишком самоуверенны.
  
  - Вот именно, - удовлетворенно кивнула Октавия. - У тебя будет своя комната в этом дворце. Собственные рабыни. Каждый день ты будешь есть то же, что ешь сейчас. И деньгами я тебя не обижу. Золота у меня больше, чем песка на той арене.
  
  Мурена выдержала паузу, словно взвешивая предложение.
  
  - Только полная идиотка откажется от такой щедрости, Божественная, - наконец произнесла она. - Разумеется, я согласна служить вам. Но... если госпожа не против, я бы всё-таки хотела вернуться в лудус. На некоторое время.
  
  Брови Октавии удивленно поползли вверх.
  
  - Зачем? Неужели скучаешь по казарменной баланде?
  
  - Один надежный меч, не знающий жалости, - это хорошо, - вкрадчиво начала Мурена, глядя прямо в черные глаза принцессы. - Но что скажет Божественная Октавия, если через пару месяцев я приведу ей целый десяток таких мечей? Мечей, которые будут сжимать женские руки. Я видела там свежее мясо. Из них можно выковать элитную гвардию, преданную только вам. Ни один мужчина в Риме не будет ожидать удара от красивой рабыни.
  
  Октавия замерла. Она медленно переваривала услышанное. Затем на ее красивом, порочном лице расплылась широкая, хищная улыбка. Личная армия амазонок в сердце Рима. Это было в ее вкусе.
  
  - Да, - прошептала она, и в ее глазах зажегся маниакальный огонек. - Мне определенно нравится эта идея. Ты умна, девочка. Хорошо. Завтра утром мои люди с почетом отвезут тебя в твой лудус. И я дам тебе столько золота, чтобы Макрин плясал под твою дудку.
  
  - А почему не сейчас? - изобразив легкое непонимание, спросила Мурена.
  
  Октавия запрокинула голову и бархатисто рассмеялась.
  
  - А еще говоришь, что не дура, глупенькая.
  
  Принцесса медленно, не сводя с нее горящего взгляда, потянула за край своей красной туники и сбросила ее на пол, вновь оставаясь совершенно обнаженной. Она перебралась на ложе Мурены, грациозно, как пантера, надвигаясь на нее.
  
  - Потому что до утра еще далеко, - прошептала Октавия, ее горячее дыхание коснулось губ Мурены. - И я хочу посмотреть, что еще ты умеешь делать, кроме как размахивать железками и убивать тупых мужиков.
  
  Мурена не стала отвечать. Она подалась вперед и впилась в губы принцессы жадным, властным поцелуем, беря инициативу в свои руки. Туника из персидского шелка полетела на пол.
  
  Это не было похоже на ее дикие, полные животной первобытной страсти ночи с Арторием. Это была изощренная, развратная игра двух хищниц на шелковых простынях дворца. Они сплелись в клубок из бронзы и алебастра. Октавия стонала, выгибаясь под сильными, покрытыми мозолями руками гладиатора, упиваясь грубостью Мурены. А Мурена, погружаясь в эту сладкую, порочную бездну, с холодным расчетом понимала, что только что она не просто переспала с дочерью своего заклятого врага - она проникла в самое сердце Империи, и теперь яд ее мести потечет по венам дома Альбинов беспрепятственно. До самой глубокой ночи триклиний наполняли лишь плеск воды в бассейне, тяжелое дыхание и стоны неприкрытой, разнузданной страсти.
  
  

Глава 11. Не только в бане все равны.

  
  Роскошная повозка из темного полированного дерева, запряженная четверкой белоснежных лошадей, мерно покачивалась на каменных плитах Латинской дороги, унося Мурену прочь от Рима. Утопая в мягких шелковых подушках, она задумчиво вертела в руках гладкую рукоять своего деревянного рудиса. Ночь во дворце Альбинов оставила после себя привкус сладкого вина, дорогого парфюма и опасности, от которой стыла кровь.
  
  - Боги, - прошептала она в полумрак кабины, глядя на проносящиеся мимо кипарисы. - Кто бы вы ни были - пунийский Баал или римский Марс... если вы действительно направляете мою руку, то просто продолжайте в том же духе. Дайте мне время. А уж я в долгу не останусь. Я напою ваши алтари такой кровью, что вам хватит на тысячу лет.
  
  У тяжелых деревянных ворот лудуса в Пренесте ее уже ждал Макрин. Опираясь на суковатую трость, ланиста хмуро наблюдал, как из остановившейся роскошной повозки грациозно спускается его лучшая воительница.
  
  - И где же ты пропадала? - проворчал он, скрестив руки на груди. - Эдитор прислал вестника с твоим гонораром еще вчера, а тебя и след простыл.
  
  Мурена надменно вздернула подбородок, скопировав ту высокомерную патрицианскую мину, которую в совершенстве освоила Валерия.
  
  - Я теперь свободная гражданка Рима, Макрин. Я больше не обязана отчитываться перед тобой, с кем я сплю и где провожу ночи.
  
  Ланиста замер, его лицо потемнело. Несколько мгновений между ними висело тяжелое напряжение, а затем Макрин не выдержал первым. Густые морщины вокруг его глаз собрались в сетку, и он широко, искренне улыбнулся. Мурена фыркнула и, шагнув к нему, несильно ткнула тупым концом деревянного меча прямо ему в живот.
  
  - И всё-таки? - Макрин кивнул на разворачивающуюся повозку, на козлах которой сидел невозмутимый раб в богатой ливрее. - Я уж было подумал, что ты передумала и больше ко мне не вернешься. Нашла себе богатого сенатора-ухажера, который будет содержать тебя на вилле в Байях?
  
  - Бери выше, старик, - Мурена отстегнула от пояса тяжелый кожаный кошель и бросила его ланисте. Макрин поймал его на лету, взвесил в руке, а затем заглянул внутрь. При виде тускло поблескивающих тяжелых золотых ауреусов он протяжно присвистнул.
  
  - Во имя всех сияющих задниц Венеры... - пробормотал он. - И кто же это у нас такой невероятно богатый и щедрый?
  
  Мурена строго посмотрела ему в глаза.
  
  - Этот человек настолько известен и могущественен в Риме, Макрин, что его имя не имеет смысла произносить вслух. Особенно вслух. Поверь, все в Империи и так знают, кто это. А эти деньги - лишь задаток.
  
  Макрин медленно затянул тесемки кошеля и спрятал его в складках своей тоги. Прагматик внутри него мгновенно подавил любопытство. Там, где начинались игры патрициев такого уровня, вопросы означали смерть.
  
  - У меня больше нет ни единого вопроса, - серьезно ответил ланиста. - Готова приступить к работе, докторе?
  
  Мурена важно, с достоинством кивнула и уверенным шагом направилась на палестру - засыпанный песком тренировочный плац лудуса.
  
  Там, под безжалостным полуденным солнцем, уже выстроились тридцать девушек, прибывших вчера. Они нервно переминались с ноги на ногу под пристальными взглядами надсмотрщиков.
  
  - Всем привет, - громко бросила Мурена, выходя перед строем и небрежно размахивая рудисом. - Видели? - она подняла деревянный клинок высоко над головой. - Вот об этом я вам вчера и говорила. Будете хорошо себя вести, терпеть боль и беспрекословно слушаться меня - получите хороший шанс однажды заслужить такой же. А теперь... раздевайтесь.
  
  По строю пронесся недоуменный шепоток.
  
  - И побыстрее! - рявкнула Мурена, ударив рудисом по собственному бедру. - Давайте, давайте! Сбросили лохмотья на песок! Не надо стесняться, забудьте про стыд и обычаи ваших варварских племен. И вообще, привыкайте ходить голышом, потому что отныне вы будете гораздо чаще ходить в таком виде, чем одетыми. Толпа на трибунах хочет зрелищ. Они платят сестерции, чтобы видеть ваши сиськи и письки, чтобы понимать, что всё без обмана. Они хотят быть уверены, что на арене действительно рубится настоящая женщина, а не переодетый самозванец с хером, надежно спрятанным под юбкой. Раздеваться!
  
  Девушки, не смея ослушаться, начали стягивать с себя грязные туники и набедренные повязки.
  
  Мурена медленно пошла вдоль строя. Ее разум невольно подкинул ей образ безупречного, алебастрового тела Октавии на шелковых простынях, но она тут же с раздражением отбросила эти непристойные мысли. Сейчас она была не любовницей, а командиром. Она осматривала строй обнаженных рабынь абсолютно холодным, оценивающим взглядом мясника: отмечала плотность мышечного корсета, длину ног, ширину бедер - всё то, что давало устойчивость и скорость в бою. Макрин знал свое дело; он купил отличный материал.
  
  Она остановилась, критически оглядывая их груди, и не удержалась от комментария:
  
  - Не то чтобы тут было на что смотреть. У половины из вас сиськи как комариные укусы или прыщи...
  
  Несколько девчонок в строю не выдержали и нервно прыснули.
  
  - Молчать! - ее голос снова стал ледяным. - Я не шучу. Это вам только на пользу. Когда вы будете носиться по песку, уворачиваясь от фракийского меча, огромное, тяжелое вымя не будет хлестать вас по лицу и смещать центр тяжести.
  
  Она сделала еще несколько шагов и остановилась перед Валерией. Римлянка стояла неестественно прямо, изо всех сил стараясь сохранить остатки аристократического достоинства, хотя ее бледная кожа покрылась мурашками от унижения. Мурена неодобрительно скользнула взглядом по ее холеному телу, но про себя отметила, что анатомия у девчонки превосходная: такая же небольшая, аккуратная грудь и неожиданно крепкие, сильные бедра наездницы. Что же ты забыла здесь, патрицианка? - в который раз спросила себя Мурена. Почему ты готова жрать дерьмо и терпеть этот позор ради шанса научиться проливать кровь?
  
  И тут она заметила на бледном лице Валерии огромное, наливающееся фиолетовым цветом пятно.
  
  - Откуда у тебя свежий синяк под глазом, птичка? - тихо, но угрожающе спросила Мурена.
  
  Валерия опустила взгляд, глядя в песок.
  
  - Поскользнулась в бане, докторе. Ударилась о мраморную скамью.
  
  Мурена хмыкнула, задумчиво постукивая рудисом по ладони.
  
  - Это, конечно, похвально, что ты не хочешь выдавать ту сучку, которая наставила тебе этот фингал. Значит, у тебя есть стержень. Но с другой стороны, очень плохо, что ты внаглую лжешь своей наставнице. За эту ложь свое наказание ты еще получишь, римлянка. Как и та дрянь, которая распустила руки вне тренировки. Уж поверь мне, рано или поздно, но я выбью из вас ее имя.
  
  Мурена резко развернулась на каблуках, лицом ко всему строю, и повысила голос так, чтобы слышал каждый угол палестры.
  
  - Эта гниль должна быть выжжена из наших рядов немедленно! - прорычала она. - Если вы хотите выжить, если хотите побеждать, вы должны стать лучшими подругами! Завтра эдитор может решить, что одиночные бои ему наскучили, и бросит вас на арену в команде. Вы будете сражаться плечом к плечу против тяжеловооруженных мурмиллонов или, не дай боги, голодных зверей. И тогда вам придется прикрывать спины друг друга, а не озираться в страхе, ожидая предательского удара, потому что одна идиотка не может простить другой косой взгляд в бане!
  
  - А если нам придется сражаться друг против друга, докторе? Что тогда?
  
  Голос, бросивший вызов, прозвучал звонко и дерзко. Из строя чуть подалась вперед смуглая, жилистая девчонка с короткими, жесткими черными волосами и злым прищуром.
  
  Мурена медленно подошла к ней.
  
  - Ты получишь десять плетей вечером за то, что открыла рот без моего разрешения, - спокойно констатировала она. - Но вопрос хороший. И полезный. Поэтому я на него отвечу. Да. Случится и так, что вам придется тянуть жребий и убивать ту, с кем вы вчера делили кусок черствого хлеба. И вот тогда вы поймете, зачем нужна дружба. Если против тебя выйдет твоя лучшая подруга, она не станет играть с тобой. Она подарит тебе легкую, чистую и достойную смерть. Она отправит тебя к предкам одним точным ударом, почти безболезненно. Незнакомец же или враг заставит тебя захлебываться в собственной крови, перережет сухожилия и заставит ползать по арене, собирая руками вываливающиеся кишки на потеху трибунам. Поняли меня? Вы должны стать больше, чем подругами. Больше, чем сестрами. Повязаны кровью и песком.
  
  Над палестрой повисла тяжелая тишина. Смуглая девчонка сглотнула, не отрывая взгляда от глаз Мурены.
  
  - Это я ее ударила, - вдруг глухо произнесла она.
  
  - Имя? Откуда родом? - чеканя слова, спросила докторе.
  
  - Береника. Я из Македонии.
  
  При слове "Македония" у Мурены внутри всё оборвалось. Перед мысленным взором мгновенно возникло окровавленное, улыбающееся лицо Ксантоса, его пробитая трезубцем грудь и последние слова. Она стиснула зубы и колоссальным усилием воли прогнала видение прочь. Не время для призраков.
  
  - И за что же ты ее ударила, Береника из Македонии?
  
  - Эта римская сучка слишком много о себе возомнила, - Береника сжала кулаки, бросив испепеляющий взгляд на Валерию. - Зашла в баню и смотрела на нас так, словно мы собачье дерьмо у нее на сандалиях. Я решила поправить ей лицо. Но... она оказалась не крысой. Не побежала жаловаться охране. Поэтому я готова перед ней извиниться.
  
  Мурена удрученно покачала головой, вздохнув. Ей предстоял невероятно долгий путь, прежде чем это стадо превратится в личную армию.
  
  - Оставьте свои извинения на потом. Приступим к делу. Первое занятие будет простым. Разбиться на пары!
  
  Она ткнула рудисом сначала в Валерию, затем в македонку.
  
  - Римлянка, ты встанешь с Береникой. Задача проста: повалить соперницу на песок. Никакого оружия. Хватайте, бросайте, делайте подсечки. Но предупреждаю: по нежным местам не бить, кости не ломать, глаза не выдавливать. Искалечить друг друга вы еще успеете. Приготовились... Начали!
  
  

Глава 12. Непобедимая Армада.

  
  Шел девятьсот шестидесятый год от Основания Города. Море, которое римляне с гордостью называли Нашим - Маре Нострум - было ласковым и спокойным, как и подобает в разгар весны, когда сезон штормов уже миновал, а изнуряющий летний зной еще не вступил в свои права. До начала кампании оставалось достаточно времени, и величайшая армада, которую когда-либо видел этот мир, неумолимо двигалась на восток.
  
  Это было зрелище, способное заставить богов спуститься с Олимпа. Сотни боевых кораблей - стремительные либурны, тяжелые триремы и неповоротливые, но смертоносные квинквиремы - резали сапфировые волны своими сверкающими на солнце бронзовыми рострами-таранами. За ними, словно стая исполинских белых птиц, шли бесчисленные пузатые транспорты-корбиты, доверху груженые зерном, осадными машинами, лошадьми и легионерами. Над армадой колыхался лес мачт, а хлопанье парусов сливалось в единый, грозный гул. На каждом боевом корабле гордо реяли алые вексиллумы, а на палубах, под слепящим солнцем, блестели тысячи и тысячи полированных шлемов.
  
  Эпицентром этой плавучей империи был колоссальная флагманская гексерема "Непобедимый Ромул". Её борта были богато украшены золоченой резьбой, изображающей триумфы Рима, а огромный парус был сшит из драгоценного тирского шелка глубокого пурпурного цвета. На корме, под легким навесом, расхаживал взад-вперед император Децим Клодий Альбин.
  
  Его тяжелые, подкованные калиги мерно стучали по палубным доскам. Император был облачен в парадный мышечный панцирь, но даже он не мог скрыть нервного напряжения, сковавшего Альбина. Он то и дело поглядывал на горизонт, хмурился и ускорял шаг.
  
  Публий, стоявший у резного фальшборта, наблюдал за отцом с легкой, снисходительной улыбкой. Наследный Цезарь выглядел так, словно отправился на увеселительную прогулку в Байи, а не на войну на уничтожение. Дождавшись, когда Альбин в очередной раз развернется на каблуках, Публий сделал шаг наперерез.
  
  - Отец, - вполголоса, чтобы не слышали стражники, произнес он. - Сделай милость, прекрати мерить палубу шагами. Ты нервируешь навархов и офицеров. Они уже начинают думать, что мы сбились с курса или ожидаем нападения Посейдона. Всё в полном порядке. Ветер попутный, флот идет идеальным строем. Всё идет по плану.
  
  Альбин остановился, тяжело опершись рукой о фальшборт, и посмотрел на сына потемневшим взглядом.
  
  - Тебе тридцать пять, Публий. Твоя кровь еще горяча, а впереди у тебя целая вечность, поэтому ты никуда и не торопишься. А я уже старик. Время - единственный враг, которого я не могу купить или зарубить мечом. И я чувствую, как оно утекает сквозь мои пальцы, словно вода сквозь дырявую амфору.
  
  - Отец, какие твои годы! - Публий беззаботно рассмеялся, блеснув белыми зубами. - Ты крепок, как дуб на Авентине. Ты переживешь нас всех и еще станцуешь на руинах Ктесифона!
  
  Альбин криво, но беззлобно усмехнулся, похлопав сына по закованному в бронзу плечу.
  
  - Юный льстец. Побереги красноречие для своих будущих сатрапов. Смотри.
  
  Он указал рукой вперед. Там, на самом краю синевы, из марева начало проступать нечто невероятное. Сначала это был лишь столб дыма, сливающийся с облаками, но вскоре показалась сама башня. Фаросский маяк. Одно из чудес света, возвышающееся над морем на немыслимую высоту, сверкающее белым мрамором и отражающее солнце своими колоссальными бронзовыми зеркалами.
  
  Александрия.
  
  По мере приближения флота город разворачивался перед ними во всем своем невообразимом великолепии. Это был не суровый, кирпично-мраморный Рим; это была жемчужина эллинистического мира, пронизанная древней египетской магией. Белоснежные храмы с колоннадами в виде связок папируса соседствовали с греческими гимнасиями и огромными обелисками из розового асуанского гранита. Дворцы Птолемеев, террасами спускающиеся к воде, утопали в изумрудной зелени садов. Великая Гавань, Эвност, была защищена мощными молами, образуя безопасную бухту, способную вместить тысячи кораблей.
  
  Римская армада начала втягиваться в порт. Транспорты бросали якоря, сбрасывали тяжелые деревянные сходни. Войска частично начали высадку, чтобы размять ноги и пополнить запасы пресной воды; среди тысяч сходящих на берег легионеров мелькнул красный плащ Квинта Артория, который тут же принялся отдавать суровые команды своим центурионам, наводя железный римский порядок в портовом хаосе.
  
  На широком, вымощенном белым камнем пирсе их уже ждали. Местный гарнизон - Третий Киренаикский легион - выстроился в идеальном парадном строю, их щиты сверкали так, что было больно смотреть. Вперед, навстречу спускающимся по сходням Альбину и Публию, вышел префект Египта.
  
  Гай Юлий Аквила был крепко сбитым мужчиной лет сорока с небольшим. Его лицо, выдубленное безжалостным африканским солнцем, пересекал старый, белесый шрам - память о галльской кампании. Он тоже был ветераном Лугдуна, одним из тех железных людей, на которых Альбин опирался, как на каменные колонны.
  
  Аквила вскинул руку в римском салюте, затем низко поклонился.
  
  - Аве, Божественный Август! Аве, благородный Цезарь! Благополучен ли был ваш путь через море? Верный Египет приветствует своих владык и готов отдать всё до последнего зернышка ради вашего великого похода!
  
  - Путь был милостив, Аквила, - Альбин благосклонно кивнул, ступая на твердую землю. - Рад видеть тебя в добром здравии. Твои легионеры выглядят отлично.
  
  - Ждем лишь твоего приказа, государь. Дворец готов к вашему приему.
  
  - Во дворец мы успеем, - император нетерпеливо махнул рукой. Высадка взбодрила его. - Подай нам лошадей. Я желаю проехаться по городу. И в первую очередь мы посетим Сому. Я хочу увидеть гробницу Александра Великого.
  
  Вскоре небольшая, но невероятно пышная кавалькада двинулась по улице Канопус - главной артерии Александрии. Улица была шириной в тридцать метров, вымощена гранитными плитами и с обеих сторон окаймлена непрерывной мраморной колоннадой, дающей спасительную тень. Александрия бурлила. Это был плавильный котел Ойкумены: здесь шли, спорили и торговали надменные греки в хитонах, египтяне с обритыми головами, евреи в длинных одеждах, темнокожие нубийцы и даже закутанные в шелка торговцы из далекой Индии. Воздух был пропитан запахами жареной рыбы, кориандра, мирры и раскаленной пыли.
  
  Горожане высыпали на улицы, чтобы поглазеть на Повелителя Мира. Они приветственно кричали, бросали под копыта императорского коня лепестки лотоса, но Альбин чувствовал фальшь. В их криках не было того безумного, искреннего экстаза, с которым его встречали в Риме после игр.
  
  Аквила, ехавший чуть позади императора, виновато откашлялся.
  
  - Прошу простить им недостаток пылкости, Божественный. Александрийцы - народ торговый. Они прекрасно понимают, что означает прибытие новых легионов. Они опасаются реквизиций, налогов и тех неприятностей, которые всегда приносит с собой столь грандиозная армия. Они боятся за свои склады с зерном.
  
  Альбин снисходительно кивнул. Он был в слишком хорошем настроении, чтобы злиться на жадность торгашей.
  
  - Пусть не дрожат за свои кошельки, Аквила. Я не пришел грабить собственную провинцию. Я пришел, чтобы открыть им торговые пути до самого Ганга. Когда мы сотрем Парфию в пыль, золото потечет в Александрию такой рекой, что им придется строить новые хранилища.
  
  Наконец они достигли Сомы - священного квартала на пересечении главных улиц. Гробница Александра представляла собой величественный мавзолей, окруженный священной рощей. Оставив преторианцев снаружи, Альбин, Публий и Аквила вошли под прохладные своды усыпальницы.
  
  Здесь пахло древностью и покоем. В самом центре зала, на возвышении из полированного черного базальта, покоился саркофаг из чистейшего, прозрачного хрусталя. Сквозь него, словно сквозь застывшую воду, виднелось тело величайшего завоевателя в истории. Лицо Александра Македонского, обрамленное золотыми пластинами, сохранило свои идеальные, юношеские черты, несмотря на века, прошедшие с его смерти.
  
  Публий и Аквила почтительно замерли у входа. Альбин медленно, словно во сне, подошел к саркофагу вплотную и положил ладони на прохладный хрусталь.
  
  Император долго смотрел на мертвого царя, покорившего половину мира и не дожившего даже до того возраста, в котором сейчас находился Публий.
  
  - Я пришел просить твоего благословения, Александр, - едва слышно, одним только шепотом произнес Альбин, наклонившись к самому стеклу. - Я собираюсь пойти по твоим стопам. Я иду на Восток, чтобы сокрушить новую Персию, чтобы втоптать их гордость в песок и забрать их земли. Я повторю твой великий подвиг.
  
  Альбин выпрямился, и его глаза жестко блеснули во мраке гробницы.
  
  - Но клянусь всеми богами, я не повторю твоих ошибок. Я не оставлю свою Империю на растерзание полководцам-стервятникам. Я оставлю после себя железную династию. Ты завоевал мир, но потерял его в день своей смерти. А я... я буду владеть им вечно.
  
  

Глава 13. По следам Красса и Александра.

  
  Пока Божественный Альбин наслаждался прохладой александрийских храмов и вел философские беседы с тенью Александра Великого, жернова его грандиозного плана уже пришли в движение. За сотни миль к северо-востоку, там, где жаркий ветер поднимал тучи желтой пыли над Евфратом, римская сталь уже пересекла границы Парфянского царства.
  
  Вторжение началось.
  
  Марк Кассий Аполлинарий, проконсул Сирии, ехал во главе огромной колонны, насчитывающей четыре легиона и два десятка вспомогательных когорт. Ему было чуть за пятьдесят, и он представлял собой тот редкий тип римского администратора, который не просто управлял провинцией, а буквально врос в нее корнями. За пятнадцать лет непрерывной службы на Востоке Аполлинарий научился думать, как восточный деспот, и торговаться, как сирийский купец. Он женился на знатной пальмирской аристократке, связав себя кровными узами с богатейшими караванными владыками пустыни.
  
  Рядом с ним, легко покачиваясь в седле горячего арабского скакуна, ехал его сын - молодой легат Луций Кассий. В жилах юноши римская прагматичность смешалась с огненной, дикой кровью пустыни; его смуглое лицо и черные как смоль глаза выдавали в нем полукровку, но доспех сидел на нем безупречно, а легионеры уважали его за холодную голову в бою.
  
  Аполлинарий был не просто хорошим полководцем. Он был блестящим стратегом, чьи амбиции простирались далеко за пределы сирийского наместничества. Он усердно играл роль верного пса Альбина, исправно собирал налоги и слал в Рим льстивые отчеты. Но в глубине души проконсул знал: династия Клодиев не вечна. Империя слишком велика, чтобы управляться с Палатина. Тот, кто покорит Парфию и наложит руку на неисчерпаемые богатства Великого Шелкового пути, сможет купить лояльность всех легионов мира. Аполлинарий никуда не торопился. Он был готов пролить кровь своих солдат ради победы Альбина сегодня, чтобы завтра, когда старый император одряхлеет или оступится, самому надеть пурпур и основать новую, восточную династию. Но это - завтра. А сегодня он будет изображать самого честного и преданного римского солдата.
  
  Они переправились через Евфрат у Зевгмы и теперь двигались идеальным, обкатанным веками маршрутом вниз по течению великой реки, направляясь прямо к сердцу Парфии - Ктесифону. Река прикрывала их правый фланг и обеспечивала водой, а равнина позволяла легионам идти плотным, несокрушимым строем.
  
  Из марева впереди вынырнула группа всадников - передовой разъезд римских скаутов-эксплораторов. Командир отряда, покрытый слоем рыжей пыли, осадил коня перед проконсулом и вскинул руку в салюте.
  
  - Доминус! - хрипло выдохнул разведчик. - В пяти милях впереди парфянские дозоры. Они засекли нас. Их много. Они собираются в стаи, как шакалы.
  
  Аполлинарий спокойно выслушал доклад, отпустил скаута и, усмехнувшись, повернулся к сыну.
  
  - Ну что ж, Луций, - в его голосе не было ни капли страха, лишь холодное предвкушение. - Постараемся не повторить судьбу Красса. Прикажи трубить боевое построение.
  
  Римская армия начала разворачиваться для генерального сражения с пугающей, механической точностью. Тяжелые пехотинцы выстроились в три сплошные линии, сомкнув прямоугольные скутумы. В воздух взвились когортные значки и серебряные орлы легионов. Фланги прикрыла тяжелая кавалерия и сирийские лучники.
  
  Парфяне появились внезапно, словно выткались из самого раскаленного воздуха. Это был отряд легкой конницы, не более двух тысяч сабель. Они не стали строиться в правильные шеренги. С пронзительным улюлюканьем, гиканьем и свистом они лавиной хлынули на римский строй, прибегая к своей излюбленной, проверенной веками тактике. Не доскакав до римских рядов сотню шагов, парфяне пустили коней вдоль фронта. Небо потемнело. Тысячи стрел со свистом обрушились на легионеров.
  
  - Тестудо! - рявкнули центурионы.
  
  Римский строй мгновенно ощетинился, превратившись в монолитную стену из дерева, кожи и железа. Стрелы со стуком отскакивали от щитов, как крупный град от крыши. Парфяне сделали залп, затем, извернувшись в седлах, выпустили еще один - знаменитый "парфянский выстрел" - и начали разворачиваться, чтобы уйти на безопасную дистанцию для перезарядки.
  
  Они рассчитывали, что тяжелая римская пехота будет стоять на месте, покорно принимая смерть с небес. Но Аполлинарий ждал именно этого.
  
  Проконсул резко взмахнул рукой. Запели медные корну.
  
  Внезапно монолитная стена римских щитов в центре расступилась, образуя широкие коридоры. И из этих брешей, словно спущенная с цепи свора гончих, с оглушительным ревом вырвалась собственная легкая кавалерия римлян. Это были наемники-осроенцы и пальмирские всадники пустыни. В отличие от тяжелой галльской конницы, они были лишены брони и сидели на легких, невероятно быстрых арабских скакунах, превосходящих степных пони парфян в скорости и выносливости.
  
  Атака была столь стремительной, что парфянские лучники, находившиеся в самом начале маневра отхода, не успели разорвать дистанцию. Пальмирцы врезались в их ряды, пустив в ход длинные копья и кривые мечи. Началась кровавая, безжалостная рубка. Лишенные брони и застигнутые врасплох, парфяне попытались отбиваться, но их строй был сломан. Пальмирцы догоняли их, сбрасывали с седел, рубили спины и затаптывали копытами. Спустя несколько минут то, что осталось от парфянского авангарда, в панике бежало обратно в пустыню, оставляя на песке сотни истерзанных тел и бьющихся в агонии лошадей.
  
  Легионы приветствовали успех своей кавалерии глухим, ритмичным стуком мечей о щиты. Римляне перешли в наступление, мерно печатая шаг под бой барабанов.
  
  И тут земля под их ногами мелко, часто задрожала.
  
  Навстречу римским легионам из-за песчаных холмов начала выходить основная парфянская армия. Это зрелище заставило бы дрогнуть любое другое войско мира. Впереди, сверкая в лучах солнца ослепительным серебром, двигались клинья знаменитых катафрактов. Всадники и кони были с ног до головы закованы в тяжелую чешуйчатую броню; они казались безликими железными демонами, вооруженными длинными, пугающими контосами. За ними темным морем колыхалась пехота - легковооруженные копейщики и тысячи лучников, набранных из самых дальних сатрапий Востока.
  
  А на флангах, возвышаясь над морем людей и лошадей, мерно переступали колоссальные серые туши. Два десятка боевых слонов, присланных парфянскому царю из индийских провинций. Их бивни были окованы сталью, а в деревянных башнях на спинах засели стрелки, готовые обрушить смерть на головы римлян.
  
  Аполлинарий опустил забрало своего шлема. Его лицо скрылось за металлической маской.
  
  - Ну вот мы и встретились, - процедил он сквозь зубы, выхватывая меч. - Вперед, сыны Марса! За Рим!
  
  Трубы взревели в последний раз, и две величайшие империи мира сошлись в чудовищном, грохочущем столкновении. Сражение за Восток началось.
  
  

* * * * *

  
  Земля застонала, не в силах выдержать тяжесть надвигающегося железного прилива. Парфянские катафракты, элита Великого Царя, перешли на галоп. Это была не просто кавалерийская атака - это катилась неумолимая, слепящая на солнце волна смерти. Тысячи коней и всадников, закованных в сплошную чешуйчатую броню от макушек до копыт, с опущенными тяжелыми копьями-контосами, неумолимо сокращали дистанцию. От грохота их копыт закладывало уши, а поднятая пыль затмила небосвод, превратив день в багровые сумерки.
  
  В этот миг заговорила римская артиллерия.
  
  На флангах и в промежутках между манипулами легионов сухо, как удары хлыста, щелкнули десятки скорпионов - тяжелых торсионных стрелометов. Воздух с шипением распороли тяжелые, окованные железом болты толщиной в мужское запястье. Они с чудовищной силой врезались в первые ряды парфянской конницы. Для римского скорпиона хваленая парфянская чешуя была не прочнее пергамента. Болты насквозь прошивали бронированных коней, отрывали всадникам руки, дробили грудные клетки и вылетали с другой стороны, унося с собой куски искореженного металла и кровавые ошметки плоти. Передние ряды катафрактов смялись; лошади, визжа от боли, спотыкались о павших, ломая ноги, всадники кубарем летели в пыль, где их тут же втаптывали в грязь шедшие следом товарищи.
  
  Но парфянская элита не дрогнула. Перешагивая через трупы, железная масса ударила в римский центр.
  
  Звук столкновения был подобен удару молота кузнеца по наковальне богов. Длинные парфянские копья с хрустом пробивали деревянные скутумы насквозь, насаживая легионеров первых рядов, как куски мяса на вертела. Римский строй прогнулся, подался назад под немыслимой тяжестью бронированной конницы, но не сломался. Смертельно раненые легионеры цеплялись за копья, не давая всадникам выдернуть оружие; живые тут же смыкали ряды, заполняя бреши. Они ныряли под бронированные конские морды, короткими гладиусами распарывая незащищенные животы животных, рубили по сухожилиям на ногах. Катафракты, оказавшись в плотной давке, где их длинные копья стали бесполезны, пытались выхватить мечи, но стальная черепаха римской пехоты уже сомкнулась вокруг них, методично, с ледяной дисциплиной перемалывая железную кавалерию в кровавую кашу.
  
  Проконсул Аполлинарий, наблюдавший за боем с невысокого холма, холодно усмехнулся. Парфяне увязли. Они потеряли свой главный козырь - скорость и натиск.
  
  - Пора, - бросил проконсул. - Выпускайте резерв.
  
  Запели длинные медные трубы, отдавая приказ, которого ждала спрятанная в лощине тяжелая кавалерия Рима.
  
  В бой вступили римские катафракты - клибанарии. В отличие от парфянских вельмож, сражавшихся как скопище героев-одиночек, римляне были безжалостным механизмом. Их доспехи представляли собой идеальный сплав традиций: поверх гибкой кольчуги крепились пластины сегментаты, дающие непревзойденную защиту. Но главным их преимуществом были знаменитые римские четырехрогие седла. Они намертво фиксировали всадника на спине коня, позволяя наносить таранные удары копьем с силой, недоступной ни одному восточному всаднику, лишенному стремян.
  
  Римские катафракты ударили в форме идеального клина. Они врезались во фланг увязшим парфянам, как раскаленный нож в масло. Удар был сокрушительным. Парфянская элита, измотанная схваткой с пехотой, не выдержала. Римские копья сметали их из седел; строй развалился. Началась паника, переросшая в бойню. Железные демоны Востока дрогнули и побежали, подставляя спины под безжалостные удары римских спат.
  
  Среди хаоса отступления, отрезанный от своих и окруженный сирийской пехотой, метался гигантский боевой слон. Его бока были утыканы пилумами, из ран струилась кровь, но зверь всё еще топтал римлян, размахивая оклеенным шипами бивнем. Парфянский погонщик-махаут в деревянной башне был мертв, пронзенный стрелой.
  
  Сквозь ряды расступающейся пехоты на своем горячем скакуне вырвался Луций Кассий. Спрыгнув с коня на ходу, молодой генерал уклонился от взмаха тяжелого хобота, оттолкнулся от окровавленного колена животного и, ухватившись за ремни свисающей упряжи, с кошачьей ловкостью взмыл вверх. В мгновение ока Луций оказался на широкой спине слона. Он безжалостно сбросил труп парфянина из башни, уперся сапогами в деревянные борта и, воздев к небу свой окровавленный меч, издал победный клич.
  
  Слон, лишенный погонщика и оглушенный ревом тысяч глоток, покорно замер. Поле битвы взорвалось ликующим ревом легионов, приветствующих молодого героя. Аполлинарий, глядя на сына, восседающего на покоренном восточном чудовище, с гордостью и удовлетворением кивнул. Мальчик знал, как завоевать любовь толпы - качество, необходимое для будущего императора.
  
  Остатки парфянской армии, бросив обозы и раненых, в беспорядке бежали на восток, растворяясь в пыльной буре.
  
  Когда пыль улеглась, поле битвы предстало во всем своем жутком, кровавом величии. Желтый песок покраснел на много миль вокруг. Аполлинарий сидел в своем походном кресле, потирая подбородок, пока префекты лагерей подавали ему восковые таблички с отчетами.
  
  - Две тысячи легионеров убитыми и тяжело ранеными, - доложил старший префект. - Триста всадников из пальмирской ауксилии. Потери среди клибанариев минимальны. Парфян полегло не меньше десяти тысяч. Мы взяли много лошадей и провианта.
  
  - Разумная цена за открытую дверь в сердце их империи, - спокойно резюмировал проконсул, откладывая таблички. - Боги любят нас.
  
  Он поднялся, глядя на восток, где садилось багровое солнце.
  
  - Пусть люди отдыхают до рассвета. Выставьте усиленные дозоры. Утром мы выступаем. Ктесифон ждет.
  
  Римская военная машина переварила свою первую крупную жертву в этом походе, и теперь, лязгая железом, готовилась двинуться дальше, чтобы пожрать всё Парфянское царство.
  
  

Глава 14. В гостях у Нага и Нагайны.

  
  Две жизни Мурены сплелись в один тугой, опасный узел. Большую часть времени она проводила в Пренесте, вбивая воинскую науку в три десятка строптивых рабынь, превращая их из запуганных девчонок в смертоносных гарпий. Но раз в несколько дней, повинуясь безмолвному приказу, она сбрасывала пропахшую потом кожаную тунику, облачалась в шелка и возвращалась в Рим, в покои императорского дворца на Палатине. Октавия всегда ждала ее с нетерпением, и эти визиты были необходимы Мурене не меньше - через постель принцессы она держала руку на пульсе всей Империи.
  
  В этот день, миновав посты преторианцев, Мурена шла по залитой солнцем открытой галерее внутреннего сада, когда из-за мраморной статуи смеющегося фавна ей наперерез выскочила девочка лет восьми.
  
  Мурена знала, что у Октавии и Постума двое детей - мальчик пяти лет и старшая дочь, - но до сих пор их пути во дворце не пересекались. Девочка была миниатюрной копией матери: те же густые каштановые кудри, та же алебастровая кожа и огромные, умные темные глаза, в которых не было ни капли страха. На ней была дорогая детская туника, расшитая золотой нитью.
  
  Девочка преградила ей путь и с детской, очаровательной бесцеремонностью уставилась на шрам, пересекающий щеку Мурены.
  
  - А я тебя знаю! - звонко заявила она. - Ты - та самая Юлия Доната. Знаменитая гладиаторша, Золотая Богиня Смерти! Моя нянька говорит, что ты убила десять мужчин на арене. Это правда?
  
  Мурена замерла, с интересом разглядывая ребенка.
  
  - Чистая правда, маленькая госпожа, - мягко ответила она. - Только твоя нянька немного ошиблась. Их было одиннадцать.
  
  Глаза девочки округлились от восторга.
  
  - Ух ты! - она подошла еще ближе, разглядывая сильные, загорелые руки воительницы. - А меня ты тоже научишь сражаться? Я не хочу вышивать крестиком и играть на кифаре. Я хочу настоящий меч, как у брата!
  
  Слушая этот звонкий лепет, Мурена вдруг почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Она смотрела в это невинное, восторженное личико и видела в нем черты Децима Клодия Альбина. Это была его кровь. Кровь убийц ее семьи.
  
  А ведь мне, возможно, придется убить этого ребенка, когда наступит час, - отстраненно, с пугающей ясностью подумала Мурена. Когда легионы поднимут бунт, когда дом Альбинов должен будет исчезнуть, чтобы освободить место для истинной династии... Смогу ли я перерезать это тонкое горло? Или отдать такой приказ своим девчонкам из лудуса? Оставить в живых внуков Альбина - значит оставить искру, из которой разгорится новый пожар мятежа. Внутри нее на мгновение столкнулись женщина и холодный, расчетливый мститель. Мурена моргнула, усилием воли прогоняя эти мысли в самый темный угол сознания. Когда придет время, тогда и будет видно. Жалость - непозволительная роскошь для тех, кто играет в престолы. А пока она должна безупречно играть свою роль.
  
  Она присела на корточки, поравнявшись с девочкой, и ласково потрепала ее по шелковистым кудрям.
  
  - Сражаться - это тяжелый труд, маленькая госпожа. От него бывают синяки и мозоли. Но если ты действительно этого хочешь, сначала нужно получить разрешение у мамы. Таков закон.
  
  - О, закон разрешит, если я хорошо попрошу! - уверенно заявила девочка.
  
  - Клавдия! Не докучай гостье!
  
  Тяжелый, властный мужской голос раздался из-за спины Мурены. Она мгновенно выпрямилась, обернулась и почтительно склонила голову. По галерее, сопровождаемый двумя гвардейцами, шел Марк Кассий Постум - префект Рима и наместник Императора на Западе.
  
  Мурена должна была быть с ним крайне осторожна. Она давно поняла, что в их браке Октавия играет первую скрипку, вертя мужем как ей заблагорассудится, но Постум не был идиотом. Он был опытным, жестким генералом, закаленным при Лугдуне. Мурена ничего не знала о том, насколько он ревнив, и что именно ему известно о пристрастиях его жены. Разозлить префекта Города означало бы подписать себе смертный приговор, который не смогла бы отменить даже Октавия.
  
  Но Постум, подойдя ближе, заговорил вежливо и на удивление непринужденно.
  
  - А, золотая богиня! - префект окинул ее оценивающим взглядом. - Моя жена весьма благоволит к тебе. Что ж... друзья моей драгоценной супруги - желанные гости в этом доме.
  
  Мурена не могла понять, говорит ли он это абсолютно искренне, или за его словами скрывается тонкая, ядовитая ирония. Его лицо оставалось маской радушного хозяина. Кто знает, что творится в голове у человека, которому оставили величайший город мира, пока вся слава достается его тестю на Востоке?
  
  - Для меня это великая честь, господин, - смиренно ответила Мурена, не поднимая глаз.
  
  Постум ласково погладил дочь по голове.
  
  - Беги к няньке, Клавдия. Мне нужно идти.
  
  Он сделал было шаг в сторону своих покоев, но затем остановился и обернулся к Мурене.
  
  - Да, пока я не забыл. В конце месяца мы празднуем Флоралии. Я собираюсь провести новые игры в цирке. Конечно, они будут не такие роскошные, как юбилейные Игры Божественного Августа в феврале, но чернь требует хлеба и крови, а богиня Флора любит яркие представления. Надеюсь, твой лудус и лично Макрин примут участие? Мне бы пригодилась свежая кровь на песке.
  
  - Это будет большая честь, господин. Я передам ланисте вашу волю. Мои ученицы будут готовы.
  
  - Прекрасно, - кивнул Постум и, развернувшись, торопливо зашагал прочь по галерее, сопровождаемый звоном доспехов своей охраны.
  
  Оставив девочку на попечение подбежавших служанок, Мурена наконец добралась до покоев Октавии. Принцесса уже ждала ее, возлежа на широкой тахте, усыпанной лепестками роз, и лениво перебирая струны маленькой золотой арфы.
  
  Мурена скинула плащ и, сев рядом, в точности пересказала Октавии оба состоявшихся разговора.
  
  Октавия запрокинула голову и бархатисто рассмеялась, отложив арфу в сторону.
  
  - Знаешь, а ведь это мысль! - глаза принцессы лукаво блеснули. - Может, и в самом деле стоит научить мою маленькую Клавдию махать кинжалом? В этом мире, и особенно в этом Риме, такое умение точно не будет лишним. Пусть девочка учится постоять за себя, чтобы не зависеть от мужской глупости и медлительности преторианцев.
  
  Она потянулась, словно сытая кошка, и ее лицо стало чуть более серьезным.
  
  - Что же касается игр... О, мой дорогой муженек просто дрожит от страха. Он чувствует, что его положение непрочно. Отец забрал с собой на Восток лучшие легионы, а здесь, в Сенате, полно старых, прогнивших патрициев, которые до сих пор мечтают о возвращении Республики и ненавидят нашу семью. Постуму нужно задобрить как чернь, так и сенаторов, чтобы они не взбунтовались в отсутствие Императора. А масштабные игры - это один из самых древних и надежных способов закрыть пасти недовольным.
  
  Октавия презрительно фыркнула, грациозно скользя руками по плечам Мурены, распуская застежки ее туники.
  
  - Но давай оставим это. Политика, муж, Сенат, скучные игры... Всё это может подождать. Иди сюда.
  
  Она властно потянула Мурену на себя, опрокидывая ее на шелковые подушки, и мир за пределами императорской спальни вновь перестал для них существовать.
  
  

Глава 15. Голубая родина Фирдуси.

  
  Ктесифон, великая столица Парфянского царства, раскинулся на восточном берегу быстрого Тигра, словно россыпь драгоценных камней на выцветшем ковре пустыни. Это был город ослепительных контрастов, где эллинистические колоннады соседствовали с циклопическими кирпичными сводами зороастрийских храмов, а дворцы знати утопали в густой зелени висячих садов. Стены царской цитадели были облицованы глазурованным кирпичом глубокого синего и золотого цветов, складывающимся в гигантские фигуры крылатых быков и львов. Но сегодня красота Ктесифона померкла перед липким дыханием страха. Воздух улиц был пропитан запахом пота, пыли и надвигающейся катастрофы.
  
  Внутри Большого Айвана - исполинского тронного зала со сводчатым потолком, уходящим, казалось, в самые небеса - царила удушающая атмосфера паники.
  
  Царь Царей, Владыка Ирана и не-Ирана, уныло сидел на своем золотом троне, украшенном львиными головами. Его лицо, обрамленное густой, тщательно завитой бородой, казалось серым и постаревшим. Он тяжело опирался подбородком на кулак, храня угрюмое молчание, в то время как у подножия его трона бушевала настоящая буря.
  
  Сатрапы, марзбаны и полководцы Парфии кричали друг на друга, брызгая слюной. Половина из них блистала свежими шелками и золотыми цепями, но другие представляли собой жалкое зрелище. Это были те самые военачальники, чья конница была перемолота римскими скорпионами и клибанариями Аполлинария в недавней битве. Их чешуйчатые доспехи были измяты, лица покрывала въевшаяся кровь и рыжая пыль, а в глазах всё еще стоял ужас перед невозмутимой римской пехотой.
  
  - Вы высокомерные глупцы! - брызгал слюной тучный сатрап Мидии, потрясая унизанным перстнями кулаком перед лицом израненного командира катафрактов. - Вы поперли вперед, как стадо слепых баранов, надеясь на легкую победу! Вы думали, римляне побегут от одного вашего вида? Вы погубили лучшую конницу царства!
  
  - Легко судить, отсиживаясь во дворце, попивая вино и щупая наложниц! - вяло, но злобно огрызнулся командир, сплевывая на мозаичный пол сгусток крови. - Римляне ударили в спину нашими же восточными наемниками! А когда мы сошлись, их пехота стояла, как каменная стена! Это не наша вина. Вините тех трусов, что сломали строй и не вернулись! Они подставили нам фланги!
  
  - Довольно искать виноватых! - перекрыл их голоса старый, убеленный сединами полководец. - Римляне идут сюда. Мы должны решить, что делать! Выведем остатки армии в поле и дадим им новый бой у стен?
  
  - Безумие! - взвизгнул другой вельможа. - У нас нет тяжелой конницы, чтобы пробить их строй! Мы должны закрыть ворота и держать город. Пусть римляне сломают зубы о стены Ктесифона. У них не хватит припасов на долгую осаду.
  
  - Они выстроят осадные машины и сровняют наши стены с землей! - возразил третий. - Нужно сдать город! Оставим им пустые дома. Мы должны отступать на восток, в горы Загроса, на Иранское нагорье. Там мы заманим их в ущелья, заморим жаждой и соберем новую, непобедимую армию из кочевников!
  
  Споры вспыхнули с новой силой. Вельможи толкались, хватались за рукояти кинжалов, перекрикивая друг друга. Тронный зал величайшей империи Востока превратился в какой-то дешевый базар в Антиохии.
  
  Внезапно тяжелые резные двери Айвана с грохотом распахнулись. Спорящие на мгновение замерли, обернувшись на звук.
  
  В зал стремительным шагом вошла младшая сестра царя - принцесса Ширин. Она не была закутана в шелка, как подобает женщинам царской крови. На ней была поверх тонкой туники надета превосходной работы кольчуга, а на бедре висел короткий акинак. Ее глаза метали молнии, а черные волосы, небрежно перехваченные кожаным ремешком, разметались по плечам.
  
  - Тряпки! Слепцы! Евнухи! - ее звонкий, полный презрения голос разнесся под сводами зала, хлестнув мужчин, как удар плети. - Я стою за дверями и слышу не голоса воинов, а кудахтанье перепуганных баб на рынке!
  
  - Принцесса! - возмущенно задохнулся сатрап Мидии. - Как ты смеешь врываться сюда? Здесь идет военный совет! Убирайся на женскую половину, твое место в андаруне, среди шелков и благовоний!
  
  - Если мужчины моего рода прячутся за стенами и спорят о том, как бы ловчее сдать столицу, то женщинам впору надевать броню! - не осталась в долгу Ширин, шагнув прямо в толпу вельмож, которые невольно расступились перед ее яростью. Она повернулась к трону.
  
  - Вы все знали! - выкрикнула она, обводя сатрапов гневным взглядом. - Мы знали, что римляне идут! Наши шпионы докладывали о каждом их шаге. Об этой войне говорили на всех рынках, от Афин до Антиохии, от Иерусалима до Александрии! Вся Ойкумена знала, что Альбин собирает армаду, а мы всё равно сидели, пили вино и не смогли достойно их встретить! Вы позволили им пересечь Евфрат, как будто они пришли к нам в гости!
  
  - Ты слишком торопишься с выводами, царственная госпожа.
  
  Этот голос был негромким, мягким и вкрадчивым, но он чудесным образом прорезался сквозь общую ругань. Из тени колонны выступил высокий вельможа. От его одежд исходил едва уловимый, знакомый аромат розового масла и сандала - тот самый человек, что несколько месяцев назад сидел в темной римской таверне Субуры и бросал золото на стол Мурене.
  
  - Война только началась, - продолжил Фархад, царский мастер над шпионами, сложив руки на груди. Его лицо оставалось почтительно-невозмутимым. - У нас в запасе еще есть несколько сюрпризов для Божественного Альбина и его легионов. Змея часто позволяет наступить себе на хвост, чтобы вернее ужалить в пятку.
  
  Ширин открыла было рот, чтобы ответить ему очередной резкостью, но тут Царь Царей внезапно ожил.
  
  Словно очнувшись от долгой, тяжелой спячки, он резко выпрямился на троне. Его рука в золотом браслете с силой опустилась на подлокотник. Звук удара был сухим и громким.
  
  - Молчать! - рявкнул монарх. Его голос, обычно ленивый, сейчас вибрировал от проснувшейся ярости и власти.
  
  В Большом Айване мгновенно воцарилась гробовая тишина. Даже принцесса замолкла, удивленно глядя на брата.
  
  - Мы не побежим в горы, как побитые псы, - чеканя каждое слово, произнес царь, обводя своих полководцев тяжелым взглядом. - Мы не отдадим Ктесифон на разграбление этим западным варварам. Мы будем оборонять столицу.
  
  Он поднялся с трона, его фигура в расшитом жемчугом халате казалась сейчас по-настоящему величественной.
  
  - Мы закроем ворота и будем ждать подхода моего зятя, Ардашира, сатрапа Персиды, мужа моей старшей сестры. Он собирает огромную армию на юге. Его тяжелая кавалерия и слоны нетронуты. Когда римляне увязнут под нашими стенами и истекут кровью, штурмуя башни, Ардашир ударит им в спину и раздавит их между нашими стенами и своей конницей. Ардашир не подведет. Он - вернейший клинок нашей династии.
  
  Парфянские полководцы растерянно переглянулись, обдумывая слова царя. Постепенно на их лицах начала появляться уверенность. План действительно звучал здраво.
  
  - Да, Владыка, - почтительно склонился старый полководец. - Стены Ктесифона крепки. Мы сможем держать их месяцами.
  
  - А верность Ардашира и мощь Персиды известны всем, - подхватил сатрап Мидии, облегченно вздохнув. - На том и порешим. Мы заставим римлян умыться кровью под этими стенами!
  
  Собрание наполнилось гулом согласия и возвращающейся надежды. Приказы об укреплении ворот и распределении провианта посыпались один за другим.
  
  Принцесса Ширин, наблюдавшая за этим, презрительно скривила губы. План брата был хорош, но она не собиралась сидеть сложа руки.
  
  - Прекрасно, - бросила она, разворачиваясь к выходу. - Обороняйте свои стены, если в вас еще осталась смелость. А я не буду сидеть здесь, как птица в золотой клетке, и слушать стук римских таранов. Я поеду на юг. Навещу сестру в Персиде... и лично потороплю Ардашира. Посмотрим, чья армия доберется сюда быстрее.
  
  Не дожидаясь ответа Царя Царей, она стремительно вышла из Большого Айвана, оставив мужчин готовить столицу Востока к величайшей осаде в ее истории.
  
  

Глава 16. Кровавая оргия в африканском аду.

  
  Ночь тяжело навалилась на Александрию, укрыв великий город влажным, душным покровом. В покоях древнего дворца Птолемеев, отведенных наследному Цезарю, воздух был густым от запаха благовоний, пролитого вина и мускусного пота.
  
  Здесь не было места утонченной эротике или сложным любовным играм. На широком, застеленном шелками ложе царила грубая, животная похоть. Публий Клодий Альбин, сбросив с себя тяжесть государственных дел и броню, вминал в подушки молодую египтянку из дворцовой обслуги. Она была гибкой, как тростник, с кожей цвета темной меди и глазами дикой кошки. Публий брал ее жестко, с первобытной яростью полководца, берущего штурмом непокорную крепость. Египтянке, похоже, эта римская грубость была по вкусу: она извивалась под ним, впиваясь короткими ногтями в его мускулистую спину, и отвечала на каждый его толчок гортанными, прерывистыми стонами. Их тела блестели от пота в тусклом свете масляных ламп. Темп ускорялся, дыхание Публия перешло в рычание, и, с силой вжав девушку в матрас, он глухо зарычал. Она вскрикнула, выгибаясь дугой, и они достигли предела одновременно, содрогаясь в долгом, изматывающем экстазе.
  
  Тяжело дыша, Публий перекатился на спину. Его грудь тяжело вздымалась. Он чувствовал себя превосходно - опустошенным, расслабленным и абсолютно всесильным. Довольный собой, он лениво шлепнул египтянку по круглому бедру.
  
  - Вина, - хрипло бросил он. - Неси вино, девка.
  
  Египтянка покорно сползла с ложа, ее гибкое обнаженное тело мелькнуло в полумраке. Она подошла к серебряному кувшину, стоявшему во льду, и наполнила тяжелый кубок. Вернувшись, она присела на край постели, мягко вложила кубок в руку Цезаря и принялась нежно поглаживать его по влажной от пота груди.
  
  Публий сделал жадный, глубокий глоток. Местное вино было сладким, густым, с легким привкусом каких-то незнакомых пряностей. Он сделал еще один долгий глоток, опустошив кубок наполовину, и сыто, раскатисто отрыгнул, откидывая голову на подушки.
  
  И тут что-то неуловимо изменилось.
  
  Сначала это было похоже на усталость. Губы слегка онемели. Публий моргнул, но пламя масляных ламп вдруг начало двоиться, расплываясь в желтые пятна. Глухой шум прибоя, доносившийся из открытых окон, внезапно превратился в пронзительный, нарастающий звон прямо внутри черепа. Сердце, еще минуту назад бившееся ровно и мощно, вдруг забилось тяжелыми, болезненными толчками, словно пытаясь пробить ребра.
  
  - Что за... - пробормотал он, и с ужасом понял, что язык еле ворочается во рту, словно распухший кусок вареного мяса.
  
  Опираясь на локоть, Публий попытался сесть. Комната накренилась. Внутренности скрутило ледяным спазмом. Он попытался встать на ноги, но колени подогнулись, лишенные всякой силы. С глухим стуком, увлекая за собой шелковые простыни, Цезарь рухнул с ложа на толстый персидский ковер.
  
  Инстинкт воина, вбитый на бесчисленных тренировках, взвыл об опасности. Меч. Его спата лежала на резном стуле всего в нескольких шагах. Хрипя и задыхаясь, Публий пополз по ковру, цепляясь непослушными пальцами за ворс. Он дотянулся до ножки стула, попытался подтянуться, но пальцы разжались, и он снова тяжело рухнул лицом вниз.
  
  Над его головой раздался тихий, бархатистый смешок.
  
  Египтянка грациозно перешагнула через него. В ее движениях больше не было ни капли покорности. Она подошла к стулу, легко подхватила тяжелый римский меч и вытащила его из ножен. Сталь зловеще лязгнула в тишине.
  
  - Что такое, мой римский жеребец? - промурлыкала она, подходя к нему. В ее глазах плясало холодное, смертоносное пламя. - Куда делась твоя сила?
  
  Она встала над ним, занося спату. Она не собиралась ждать, пока яд окончательно остановит его сердце. Удар должен был стать верным.
  
  В этот миг желудок Публия свело чудовищной судорогой. Его вырвало - желчью, ужином и густым, сладким отравленным вином. Зловонная лужа растеклась по дорогому ковру. Но эта яростная, болезненная судорога дала ему секундную ясность. Яд не успел впитаться полностью.
  
  В ту секунду, когда египтянка опустила меч, Публий, движимый инстинктом самосохранения, резко перекатился на спину. Лезвие глубоко вспороло ковер там, где только что была его шея. Не дав ей поднять оружие для второго удара, Публий выбросил руку вперед и мертвой хваткой вцепился в ее тонкое запястье.
  
  Началась грязная, первобытная драка. У безоружной девчонки не было бы ни единого шанса против римского генерала, но яд превратил мышцы Публия в воду. Он задыхался, перед глазами всё плыло. Египтянка визжала, царапаясь свободной рукой, пытаясь вырвать меч. Они катались по полу, измазанные в блевотине и поте.
  
  В коридоре послышался топот тяжелых сапог.
  
  - Цезарь! - раздался тревожный крик дежурного преторианца. Дверная ручка дернулась. - Господин!
  
  Но массивные, окованные бронзой дубовые двери были заперты изнутри на толстый засов.
  
  - Ломай! - рявкнул голос за дверью, и в створки с глухим гулом ударили закованные в броню плечи.
  
  Внутри покоев египтянка, поняв, что время на исходе, дотянулась свободной рукой до тяжелого серебряного кубка, валявшегося на полу. Со всего размаху она обрушила его на голову Публия. В глазах Альбина-младшего вспыхнули искры, кровь залила лицо. Она ударила снова, целясь в висок.
  
  Но он был Альбином. Кровь Лугдуна, кровь победителей бурлила в его затуманенном ядом мозгу. С утробным, звериным рыком он перехватил ее руку с кубком, резко выкрутил ей запястье с мечом так, что хрустнули кости, и, вырвав спату, одним неловким, но чудовищно сильным ударом снизу вверх вогнал широкое лезвие египтянке прямо в горло.
  
  Кровь ударила горячим, пульсирующим фонтаном, заливая его лицо и грудь. Девушка захрипела, ее глаза закатились, и она обмякла, навалившись на него мертвым грузом.
  
  Публий отшвырнул труп в сторону и зашелся в новом, мучительном приступе кровавой рвоты.
  
  Дверные петли наконец-то поддались. С оглушительным треском распахнулись бронзовые створки, и в покои ворвались преторианцы с обнаженными мечами. Увидев залитого кровью и рвотой Цезаря на полу рядом с трупом наложницы, они оцепенели, а затем бросились к нему.
  
  - Господин! Боги, с вами всё в порядке?! - центурион упал на колени, помогая Публию приподняться.
  
  В этот момент в разбитые двери протиснулся еще один гвардеец. Его доспехи были в саже, глаза безумно вытаращены.
  
  - Центурион! - закричал он, задыхаясь. - В городе восстание! Александрия горит! Толпа режет наши дозоры, в порт прорвались вооруженные люди!
  
  Публий, опираясь на руки преторианца, поднял окровавленное, мертвенно-бледное лицо. Его губы дрожали, глаза закатывались.
  
  - Срочно... - прохрипел он из последних сил, цепляясь окровавленными пальцами за панцирь центуриона. - Отыщите моего отца... Все ли... с ним в порядке...
  
  Его глаза закрылись, пальцы разжались, и наследный Цезарь провалился в темную, липкую бездну спасительного беспамятства.
  
  

Глава 17. Темна египетская ночь.

  
  Удушливая александрийская ночь не принесла прохлады. Божественному Альбину не спалось. Ночной воздух, напоенный тяжелыми ароматами лотоса и застоявшейся воды из каналов, давил на грудь. Оставив душные покои, император, накинув поверх туники лишь легкий плащ, вышел в бескрайние сады дворца Птолемеев. Несколько телохранителей-преторианцев, безмолвных, как тени, почтительно маячили в отдалении, сливаясь с мраком кипарисовых аллей.
  
  Именно эта старческая бессонница спасла владыке половины мира жизнь.
  
  Альбин стоял у мраморного фонтана, когда ночь внезапно разорвалась с глухим, утробным гулом. Земля дрогнула. Над тем крылом дворца, где находились императорские спальни, в небо взвился столб ослепительно-желтого пламени. Огонь пожирал кедровые перекрытия с такой неестественной скоростью, что сомнений быть не могло - поработали поджигатели, щедро использовавшие земляное масло и смолу.
  
  Чтобы не оказаться отрезанными огненной стеной и пробиться к укрепленному гарнизону Претория, императору и его охране пришлось покинуть дворцовые сады и сделать крюк через городские улицы. Но Александрия уже сошла с ума.
  
  Город полыхал. На узких улочках, освещенных багровыми сполохами пожаров, кипел первобытный хаос. Преторианцам, сомкнув щиты, пришлось с боем прорубать дорогу сквозь обезумевшие толпы. В какой-то момент, когда на их отряд из подворотни бросилась дюжина вооруженных факелами и кривыми ножами погромщиков, Альбин отшвырнул плащ. В его руке блеснула тяжелая спата. Старик, казалось, сбросил с плеч добрый десяток лет; с рычанием, вспомнив кровавую грязь Лугдуна, император лично вонзил клинок в горло одному из нападавших, а второму разрубил лицо от уха до подбородка. Императорский пурпур вновь оросился чужой кровью.
  
  Лишь ближе к утру, когда рассветное солнце окрасило дым над городом в грязно-серый цвет, отряд добрался до безопасного места. Легионеры уже начали стягиваться в центр, жестоко подавляя бунт и восстанавливая подобие порядка.
  
  Альбин стоял в одном из полуразгромленных, пропахших гарью кабинетов портовой крепости. Его седые волосы были всклокочены, на лице запеклась чужая кровь, но взгляд был острым, как бритва. Вокруг него полукругом выстроились высшие полководцы и легаты. Время от времени двери открывались, и запыхавшиеся офицеры приносили новые вести.
  
  - Жизнь молодого Цезаря вне опасности, Божественный, - доложил бледный префект лагеря. - Врач безотлучно находится при нем. Чуть позже мы будем знать подробности.
  
  Альбин сухо кивнул, не дрогнув ни единым мускулом, хотя внутри у него всё сжалось.
  
  - Что с Аквилой?
  
  - Префект Египта мертв, государь. Его нашли в собственных покоях с перерезанным горлом. Охрана убита. Похоже... кто-то собирался этой ночью одним махом обезглавить всю Империю, но добрался только до египетского губернатора.
  
  - Что вообще произошло в городе? - процедил Альбин, тяжело опираясь на покрытый копотью стол. - Почему Александрия взбунтовалась?
  
  Один из центурионов разведки выступил вперед:
  
  - Кто-то пустил слух, Божественный, причем одновременно в нескольких районах, что ты разрешил и благословил погром иудеев. Греки тут же напали на квартал Дельты. Иудеи, разумеется, не остались в долгу и встретили их сталью. Под шумок из всех щелей повылезали бандиты и чернь, принялись грабить всё подряд, не разбирая. Досталось и христианам, и даже асклепианцам - культистам Гликона. Их храмы сожжены. Это была искусно спланированная провокация, чтобы посеять хаос и отвлечь гарнизон от дворца.
  
  Альбин обвел присутствующих тяжелым, подозрительным взглядом.
  
  - Кто за этим стоит?
  
  - Вариантов не так уж много, государь, - ответил один из легатов. - Парфянские лазутчики, щедро раздающие золото. Или недовольные египетские номархи, боящиеся потерять свои богатства из-за нашей войны.
  
  - Или кто-то из своих, - тихо, но так, что слова разнеслись по всему кабинету, добавил император.
  
  Его глаза, черные и немигающие, впились в лица соратников. Никто не отвел взгляд. Наконец, старый суровый командир дунайских легионов не выдержал. Он с грохотом ударил себя кулаком в кирасу и шагнул вперед.
  
  - Божественный! - рявкнул он. - Если ты кого-то из нас подозреваешь - назови имя прямо! Если мы виновны - мы готовы понести наказание. Но не оскорбляй верность своих легатов намеками!
  
  Альбин долго смотрел на него, затем напряжение в его плечах немного спало.
  
  - Я никого не подозреваю, старый друг, - устало произнес император. - Так, размышляю вслух. Предательство всегда бьет в спину.
  
  - Вряд ли это кто-то из наших, из римлян, - рассудительно и спокойно произнес другой генерал. - Посуди сам, Цезарь. Будь это армейский заговор, мы бы устроили переворот еще в Риме, или в галльских лагерях. Чего ради тащиться за этим на край света, в Египет? Все признаки указывают на то, что заговорщики долго и упорно готовились именно здесь. Раба, которая пыталась отравить Публия, служила во дворце Птолемеев много лет, задолго до нашего прибытия. Заговор нужно искать среди местных. Так что это либо египтяне, либо наши восточные соседи. Парфяне.
  
  - Это логично, - нехотя согласился Альбин. - Змеи пустыни кусают исподтишка.
  
  В кабинет, низко кланяясь, вошел главный врач экспедиции, грек в перепачканном кровью гиматии.
  
  - Говори, - приказал Альбин.
  
  - Цезарь Публий будет жить, государь, - выдохнул врач. - Через неделю, максимум две, он полностью встанет на ноги. Его спасло истинно божественное вмешательство и редкое сочетание факторов. Отравители, видимо, спешили и не рассчитали дозу для столь крупного мужчины. К тому же, его обильно вырвало прежде, чем яд ушел в кровь. Сильный молодой организм справился.
  
  По комнате прокатился коллективный вздох облегчения.
  
  - Слава богам! - произнес дунайский легат.
  
  - В таком случае, мы немедленно убираемся отсюда, - решительно заявил Альбин, и его голос вновь обрел стальную твердость. - Мы не будем сидеть в этом горящем гадюшнике. Публий может выздоравливать в пути - свежий морской воздух пойдет ему на пользу. Завтра же флот снимается с якоря. Если всё это устроили парфяне - мы и так идем им навстречу, и они заплатят за каждую каплю римской крови. Если же это дело лап местных египетских мятежников - мы просто удаляемся от источника опасности, оставив их вариться в собственном дерьме.
  
  Император еще раз окинул взглядом своих полководцев, а затем внезапно, резко выкрикнул:
  
  - Квинт Арторий!
  
  Ответа не последовало. Британец, стоявший во втором ряду, глубоко задумался, глядя на пятно сажи на полу.
  
  - Квинт! - рявкнул Альбин. - Ты оглох, что ли?!
  
  Молодой легат вздрогнул, словно очнувшись ото сна, и стремительно выступил вперед, вытянувшись по струнке.
  
  - Слушаю, государь!
  
  - Теперь ты - новый префект Египта, - безапелляционно заявил император. Глаза Артория на мгновение расширились, но он не произнес ни слова. - Твой Двадцатый легион остается с тобой. Местный гарнизон Третьего Киренаикского переходит под твое полное командование. Наведи здесь порядок, Квинт. Залей эти улицы кровью бунтовщиков, если потребуется. Переверни каждый камень в Александрии, докопайся до сути, найди измену и выжги ее с корнем. Египет должен бесперебойно поставлять зерно в Рим и золото для моей армии.
  
  Квинт Арторий склонил голову, прижав кулак к груди.
  
  - Спасибо за доверие, Божественный Август. Я не подведу.
  
  - Я знаю, - отрезал Альбин. - Вот и отлично. Всё, совет окончен. Отправляйтесь к своим людям. Начинайте погрузку на корабли немедленно!
  
  Генералы с глухим звоном доспехов устремились к выходу. Спустя пару минут Квинт Арторий внезапно остался один посреди огромного, пропахшего дымом зала.
  
  Несколько мгновений легат ошеломленно и растерянно смотрел по сторонам, словно не веря в реальность происходящего. Звуки гибнущего и возрождающегося города доносились до него как сквозь толщу воды. Он медленно подошел к широкому окну.
  
  Перед ним, от горизонта до горизонта, раскинулась панорама Александрии. Над Великой Библиотекой курился дым, Фаросский маяк гордо возвышался над заливом, а бесчисленные крыши домов сливались в единый каменный океан.
  
  Лицо Артория, всегда суровое и непроницаемое, вдруг дрогнуло. Губы сами собой растянулись в широкой, совершенно глупой, мальчишеской улыбке.
  
  Вот она. Его восточная сатрапия! Жемчужина Империи! И она упала ему в руки гораздо раньше, чем он вообще мог надеяться и рассчитывать. Не нужно идти через изнуряющие пески Парфии, не нужно рисковать головой под стрелами кочевников. Он стал владыкой Египта. Надо срочно написать Мурене. Срочно отправить гонца в Рим, в ее лудус, и пригласить ее сюда... Теперь он мог дать ей всё, что обещал.
  
  Улыбка исчезла так же быстро, как и появилась. Лицо легата вновь превратилось в маску холодной римской стали. Сейчас не время для фривольных мыслей и любовных посланий. Город в огне, а власть нужно было удержать железом.
  
  Арторий решительно развернулся и быстрым шагом направился к выходу из зала. Снаружи, у дверей, его преданно ждал одинокий офицер-трибун из Двадцатого легиона.
  
  - Трибун! - жестко бросил Квинт. - Срочно собери всех центурионов и командиров когорт в претории. У нас новые приказы. Мы берем этот город под свой контроль.
  
  
   []
  
  
  
  

Глава 18. Сатрап - он и есть сатрап.

  
  Дорога на юго-восток, прочь от раскаленных равнин Месопотамии, вела в колыбель древних царей. Истахр, столица сатрапии Персида, вырастал из каменистого плато, окруженный суровыми горами Загроса, словно вырубленный из цельного куска охристого песчаника. Город дышал тысячелетней историей, его архитектура хранила память о временах, когда предки нынешних владык правили половиной мира. Монументальные каменные врата, украшенные барельефами крылатых львов с человеческими головами, казались слишком тяжеловесными по сравнению с кирпичной эклектикой Ктесифона.
  
  Под стенами Истахра раскинулся гигантский военный лагерь. Тысячи шатров из темной козьей шерсти правильными рядами уходили к горизонту. По улицам самого города, чеканя шаг, двигались усиленные патрули. Принцесса Ширин, въехавшая в город в сопровождении небольшого отряда измученных дорогой гвардейцев, сразу заметила разницу. В отличие от парфянских воинов - степных кочевников, предпочитавших легкую броню, луки и хаотичный рой конницы, - персидские солдаты выглядели иначе. Это была тяжелая, дисциплинированная пехота и всадники, закованные в кольчуги мелкого плетения, в высоких конических шлемах. Они держали строй с пугающей четкостью, сжимая в руках длинные прямые мечи и большие плетеные щиты, обитые кожей. В них чувствовалась забытая, но пробуждающаяся мощь древней регулярной армии.
  
  Во дворце сатрапа, чьи прохладные залы поддерживали колонны с капителями в виде сдвоенных быков, Ширин не стала тратить время на омовение или переодевание. Покрытая дорожной пылью, в помятой кольчуге, она решительно миновала анфилады комнат, пока не оказалась в малом тронном зале.
  
  Здесь ее ждал Ардашир Сасанид. Сатрап Персиды, властитель юга и муж ее старшей сестры, стоял у арочного окна. Ему было около тридцати; высокий, широкоплечий, с орлиным профилем и густой, тщательно ухоженной черной бородой, перехваченной золотой нитью. На нем был шелковый кафтан цвета индиго, расшитый серебряными звездами, но двигался он с хищной, звериной грацией воина, а не изнеженного вельможи.
  
  Увидев Ширин, Ардашир широко развел руки, и на его лице расцвела маска показного, почти приторного радушия.
  
  - Дорогая свояченица! Какая нежданная радость! - его бархатистый голос эхом разнесся под сводами зала. - Давно не виделись, свет очей. Как здоровье моего августейшего шурина, Царя Царей? Уповаю, боги хранят его в Ктесифоне?
  
  Ширин проигнорировала распростертые объятия. Она остановилась в нескольких шагах от него, тяжело дыша, и сжала кулаки.
  
  - Когда ты собираешься выступать, Ардашир? - отрезала она без предисловий. - Столица в смертельной опасности! Римляне разбили наши передовые армии, они идут на Ктесифон! Царь ждет твою конницу!
  
  Радушие сатрапа мгновенно, словно сдутое ветром, испарилось. Его лицо превратилось в холодную, непроницаемую маску, а взгляд потемнел. Он медленно опустил руки и сцепил их за спиной.
  
  - Когда я решу, что пришло время, тогда и выступлю, - ледяным тоном ответил Ардашир. - И это не твоего ума дело, женщина. Твое место в гареме, а не на военных советах.
  
  Глаза Ширин вспыхнули. Усталость отступила перед захлестнувшей ее яростью.
  
  - Что ты себе позволяешь?! - выкрикнула принцесса, делая шаг вперед. - Кем ты себя возомнил, провинциальный князек?! Это измена! Ты отказываешься выполнять прямое повеление своего государя в час нужды?!
  
  - Я сам себе государь в этих землях, - голос Ардашира даже не дрогнул, но в нем зазвучал металл. - И мой долг перед моим народом, перед кровью Персиды, перевешивает мои долги перед кирпичными стенами Ктесифона. И вообще, из-за чего столько шума? Римляне приходили и прежде. Траян, Авидий... Столицу брали неоднократно. Надолго они не задержатся. Пограбят дворцы, сожгут пару храмов и уйдут обратно за Евфрат, унося добычу. А может, Царь Царей и вовсе откупится от них золотом, если проявит благоразумие.
  
  - Ты ничего не понимаешь! - сорвалась на крик Ширин. - На этот раз всё иначе! Они пришли, чтобы остаться. Альбин возомнил себя новым Искандером Двурогим, а его выродки-полководцы мнят себя новыми македонцами! Это не набег ради грабежа. Они собираются стереть наше царство с лица земли, вырезать знать и дойти до самого Инда! Они хотят обратить нас в римскую провинцию!
  
  Ардашир, собиравшийся что-то пренебрежительно ответить, внезапно осекся. Его густые брови сошлись на переносице.
  
  - Вот как... - задумчиво, почти мечтательно протянул он, глядя куда-то сквозь принцессу. - Новый Искандер, говоришь...
  
  - Так ты собираешься идти на помощь брату или нет?! - потребовала ответа Ширин, выведенная из себя его непроницаемостью.
  
  Ардашир медленно перевел на нее тяжелый, презрительный взгляд.
  
  - Ты оглохла с дороги, принцесса? Я же сказал: когда придет время, тогда и пойду. Моя армия выступит на моих условиях. А сейчас... ты, наверное, очень устала и хочешь навестить сестру. Она по тебе скучает. Стража! Проводите царственную гостью.
  
  Терпение Ширин лопнуло. С диким, гортанным криком она выхватила из ножен свой короткий акинак и бросилась на сатрапа.
  
  Ардашир даже не пошевелился. Прежде чем принцесса успела сделать и два шага, из-за колонн бесшумно выросли двое персидских гвардейцев - Бессмертных, чьи лица были скрыты забралами. Один из них играючи, коротким ударом по запястью выбил клинок из ее руки, а второй жестко заломил ей руки за спину. Звон упавшего на мрамор меча эхом разнесся по залу. Ширин забилась в их стальной хватке, как пойманная птица.
  
  Сатрап снисходительно, с легкой брезгливостью посмотрел на извивающуюся свояченицу.
  
  - Не женское это дело, принцесса - железом размахивать, - процедил он, покачав головой. - Если только это не железная игла для вышивания или кухонный вертел. Уведите ее на женскую половину, в покои моей супруги. И заприте двери. Пусть остынет.
  
  - Ты за всё ответишь, предатель! - вопила Ширин, пока Бессмертные тащили ее к выходу. - Ты заплатишь за это кровью! Твоя голова украсит ворота Ктесифона! Ублюдок!
  
  Ардашир лениво отмахнулся, словно от назойливой мухи, и отвернулся к окну, когда вопли принцессы стихли в дальних коридорах.
  
  Сатрап оперся руками о теплый камень подоконника и посмотрел вниз, на свой военный лагерь. Тысячи костров уже начинали мерцать в сгущающихся сумерках, тысячи дисциплинированных воинов точили мечи и кормили коней.
  
  "Кем ты себя возомнил?" - эхом отозвались в его голове слова глупой девчонки.
  
  Губы Ардашира растянулись в торжествующей, хищной улыбке. Он знал, кем он был. Он был новым Киром Великим. Парфяне-Аршакиды, эти степные выскочки, столетиями сидели на троне, по праву принадлежавшем персам. Они ослабли, погрязли в междоусобицах и роскоши. Настало время сбросить парфянское иго и восстановить древнюю, истинную державу - великую Империю Кира, Дария и Ксеркса! Пусть римляне разобьют парфянскую армию, пусть они обескровят Царя Царей. Ардашир придет на пепелище, уничтожит ослабленных победителей и возьмет корону себе.
  
  Его взгляд устремился на запад, туда, где за горизонтом двигались стальные легионы Альбина.
  
  Новый Кир против нового Александра. Оригинальные Кир и Александр разминулись в веках, они так и не встретились на поле боя, и их великий исторический спор остался неразрешенным. Кому суждено править Востоком?
  
  Ардашир Сасанид тихо, предвкушающе рассмеялся в пустом тронном зале. Игра богов становилась еще более жестокой и невероятно интересной. И он был готов сделать свой ход.
  
  
   []
  
  
  
  

Глава 19. Валерия, или Тайны Римского двора.

  
  В кабинете Макрина, как и всегда, стоял густой, тяжелый дух кислого вина, старой кожи и пота, въевшегося в сами стены лудуса. Ланиста сидел за столом, мрачно разглядывая длинные списки расходов, нацарапанные на восковых табличках.
  
  - Игры в честь Флоралий, - проворчал он, отбрасывая стилос. - Префект Постум ждет от нас зрелищ, которые укрепят его популярность. Но я тебе вот что скажу, Мурена: просто голые бабы, машущие железом на песке, - это уже пройденный этап.
  
  Мурена, прислонившаяся плечом к дверному косяку, вопросительно приподняла бровь.
  
  - Толпа пресытилась, - пояснил Макрин, массируя искалеченное бедро. - Плебс ленив и ненасытен. Вчера им подавай женщин-гладиаторов, а завтра они начнут зевать, глядя, как вы режете друг другу глотки. Нам нужно придумать что-то оригинальное. Какую-то изюминку. Сюжет. Что-то, от чего у Сената челюсти отвиснут, а чернь будет выть от восторга.
  
  - Понимаю, - медленно кивнула Мурена, глядя во внутренний двор. - Обычная резня их уже не возбуждает. У меня есть пара идей на этот счет. Кое-что весьма... театральное. Но я должна всё тщательно обдумать и подготовить девчонок.
  
  Спустившись на залитую беспощадным весенним солнцем палестру, Мурена замерла в тени портика, наблюдая за своими подопечными. Песок взметался под десятками босых ног. Воздух звенел от сухого, яростного треска дерева о дерево - рабыни упражнялись с рудисами, тяжелыми тренировочными мечами.
  
  Мурена не скрывала удовлетворения. Они больше не были стадом испуганных овец. Изнурительные тренировки, побои и жесткая дисциплина начали приносить плоды. Мышцы девчонок налились силой, движения стали резче, а во взглядах появилась та самая хищная, затравленная злоба, которая заставляет воина выживать любой ценой.
  
  Она медленно пошла между потеющими телами.
  
  - Ниже стойку! - рявкнула она, с размаху ударив древком своего трезубца по колену зазевавшейся галлки. - Ты не на прогулке в саду! Центр тяжести вниз, иначе первый же удар щитом опрокинет тебя в дерьмо!
  
  Ее взгляд выхватил из толпы Валерию. Римлянка работала в паре с неутомимой македонкой Береникой. Разница между ними была разительной. Береника дралась с первобытной, звериной яростью, вкладывая в каждый удар всю свою ненависть. Валерия же, несмотря на сбитые в кровь костяшки и покрытое пылью аристократическое лицо, двигалась экономно, холодно и расчетливо. Она отбивала атаки, не тратя лишних сил, и контратаковала с ледяной, математической точностью. Из нее выйдет великолепный, безжалостный убийца.
  
  Когда солнце начало клониться к закату, Мурена скользнула в сырой, темный коридор, ведущий к баням лудуса. Там, среди сложенных штабелями дров для печей, ее ждала сгорбленная тень. Это была рабыня из обслуги, прачка, которой Мурена приплачивала за острый слух и длинный язык.
  
  - Ну? - тихо спросила докторе, бросив девчонке мелкую серебряную монету. - Что скажешь про нашу патрицианку?
  
  Рабыня поймала монету на лету и зашептала, нервно озираясь:
  
  - Ничего особенного, госпожа. Она спит на соломе, ест кашу, ни на что не жалуется. Но... время от времени она получает письма.
  
  - От кого? - Мурена сузила глаза.
  
  - Не знаю. Приносит какой-то мальчишка-оборвыш, передает через щель в ограде. Маленькие свитки без печатей. Валерия читает их, забившись в угол, а потом тут же бросает в жаровню. Ждет, пока сгорят дотла, и растирает пепел сандалией. Больше я ничего подозрительного не видела, клянусь богами.
  
  Мурена жестом отпустила шпионку и задумалась. Таинственные письма, которые нужно немедленно сжечь. Римские аристократки редко ведут тайную переписку просто так.
  
  Разгадку нужно было искать на самом верху.
  
  Этой же ночью, в покоях на Палатинском холме, Мурена лениво вычерчивала пальцем невидимые узоры на обнаженной спине Октавии. Принцесса лежала на животе, утопая в смятых шелковых простынях, расслабленная и томная после бурного, изматывающего секса. Воздух в спальне был густым от запаха их разгоряченных тел и разлитого сладкого вина.
  
  - Твой муженек хочет от лудуса чего-то невероятного на Флоралии, - как бы невзначай начала Мурена, целуя Октавию в лопатку. - Приходится выжимать из девчонок все соки. Кстати... к нам недавно затесалась весьма странная птичка. Утверждает, что она благородных кровей, но почему-то предпочитает жрать помои и получать палками по ребрам. Валерия Руфина. Не слышала о такой?
  
  Октавия лениво повернула голову на подушке, ее темные волосы разметались.
  
  - Валерия Руфина? Разумеется, я ее знаю, - принцесса зевнула, прикрыв рот изящной ладонью. - Бедная девочка. И сирота, и вдова.
  
  Мурена перестала водить пальцем по ее спине, стараясь ничем не выдать своего напряженного интереса.
  
  - Сирота и вдова? Звучит как завязка для дешевой греческой трагедии.
  
  - Это и есть трагедия, моя сладкая, - Октавия перевернулась на спину и потянулась за кубком с вином. - Ее родители были преданными сторонниками моего отца. Из древнего рода. Когда этот грязный пуниец, узурпатор Север, развязал гражданскую войну, он устроил в Риме чистки. Отца Валерии обезглавили, мать приняла яд, а всё их имущество конфисковали в казну.
  
  Мурена почувствовала, как внутри всё похолодело при упоминании Севера, но лицо ее осталось непроницаемым.
  
  - Но потом мой отец раздавил пунийца при Лугдуне, - с гордостью продолжила Октавия. - Захватив власть, он первым делом постарался защитить права Валерии. Ей тогда едва исполнилось двенадцать. Отец вернул ей конфискованные поместья, взял под опеку дома Альбинов, а когда она подросла - лично подыскал ей блестящую партию. Выдал ее замуж за одного из самых перспективных молодых трибунов германских легионов.
  
  - И что случилось с мужем?
  
  - Сгнил в лесах, - Октавия равнодушно пожала плечами. - Год назад. Погиб где-то на границе Реции, попал в засаду алеманнов. Девочка осталась совсем одна в огромной пустой вилле. Знаешь... надо бы пригласить ее ко двору. Мы должны заботиться о наших сторонниках и их семьях, чтобы Сенат видел наше милосердие. Может, подыщем ей нового жениха, какого-нибудь послушного сенатора. Приведешь ее ко мне при случае?
  
  - Конечно, госпожа, - Мурена мягко улыбнулась, погладив принцессу по бедру. - Я доставлю ее во дворец по первому твоему слову.
  
  Она наклонилась и прижалась губами к животу Октавии, вызвав у той тихий стон удовольствия.
  
  Но мысли Мурены были ледяными и ясными, как клинок. Она продолжала ласкать дочь своего врага, а в голове складывала кусочки головоломки.
  
  Ее семью уничтожил мой родственник. Альбин облагодетельствовал ее, вернул ей богатство и статус. Она - плоть от плоти нового режима. Ей достаточно щелкнуть пальцами, чтобы получить нового мужа и безбедную жизнь.
  
  Эта печальная история абсолютно ничего не объясняла. Наоборот. Почему богатая вдова, обласканная милостью самого Императора, вдруг бросает всё, идет в вонючий лудус, платит бешеные деньги ланисте и терпит побои от рабов, упрямо обучаясь искусству убивать?
  
  И от кого приходят эти письма без печатей, которые превращаются в пепел?
  
  Вопросов стало только больше. И Мурена нутром чуяла, что под холеной кожей патрицианки Валерии Руфины скрывается тайна, способная смешать ей все карты.
  
  

Глава 20. Спасайся, кто может!

  
  Лето девятьсот шестидесятого года от Основания Города обрушилось на Месопотамию не просто жарой, а безжалостным огненным молотом. Великое двуградье Селевкии и Ктесифона, раскинувшееся по обоим берегам мутного, пересохшего Тигра, задыхалось в пыльных бурях и дыму пожарищ.
  
  Ктесифон находился в осаде уже больше месяца.
  
  Эллинистическая Селевкия на западном берегу пала первой - римляне проломили ее древние стены осадными машинами, вырезали часть гарнизона и превратили богатые кварталы в огромный, укрепленный по всем правилам военной науки легионный лагерь. Оттуда, из-за частокола и рвов, проконсул Марк Кассий Аполлинарий методично и хладнокровно руководил удушением парфянской столицы. Катапульты и баллисты, установленные на берегу, круглосуточно забрасывали Ктесифон тяжелыми камнями и горшками с горящей нефтью.
  
  Однако на генеральный штурм сирийский наместник не шел, словно играя со своей жертвой. Чего он ждал, было очевидно каждому центуриону в его лагере. Римская армия ежедневно набухала, как губка в воде: по пыльным дорогам к Тигру непрерывным потоком стягивались подкрепления и вассалы. Прибыла тяжелая конница Тиридата Армянского, чьи доспехи сверкали даже сквозь пыль; разбили свои шатры суровые боспорцы царя Рескупорида; подошли иудейские пращники и вспомогательные когорты из Палестины, а также три свежих легиона, сформированных в Антиохии. Аполлинарий собрал под Ктесифоном такую силу, что ее лагерные костры по ночам затмевали звезды. Но проконсул медлил, явно ожидая прибытия самого Императора Альбина с египетскими легионами, чтобы Божественный Август лично принял ключи от поверженной столицы Востока и пожал лавры триумфатора.
  
  Пока римляне копили силы, внутри осажденного Ктесифона царило отчаяние.
  
  Царь Царей метался по изысканным мозаикам своего дворца, как загнанный барс в тесной клетке. От его ленивого величия не осталось и следа. Шелковый халат промок от пота, золотые перстни глухо звякали, когда он в бессильной ярости сжимал и разжимал кулаки.
  
  - Где она?! - хрипло выкрикнул он, останавливаясь посреди опустевшего Большого Айвана. - Почему Ширин до сих пор не вернулась?!
  
  Тишина дворца была ему ответом. Сатрапы жались по углам, боясь встретиться взглядом с обезумевшим владыкой.
  
  - А где Ардашир?! - Царь резко обернулся к начальнику дворцовой стражи. - Почему Персида молчит? Где его знамена на горизонте? Неужели... неужели правы базарные сплетники, и он затеял измену? Мой собственный зять предал меня в час гибели царства?!
  
  - Владыка, - из тени колоннады неслышно, словно соткавшись из самого полумрака, выступил человек. Фархад, мастер шепота и кинжала, чьи агенты пронизывали всю Ойкумену от Рима до Инда. Он почтительно поклонился, но в его темных глазах не было ни страха, ни раболепия.
  
  - У меня вести, Царь Царей, - мягко произнес мастер над шпионами, подходя ближе. - Император Альбин не придет под эти стены.
  
  Царь нахмурился, тяжело дыша.
  
  - Что значит - не придет? Он умер? Парфянский яд всё-таки сделал свое дело?!
  
  - Похоже, Владыка, мы не до конца осознали масштаб его безумия, - покачал головой Фархад. Он извлек из складок своего халата небольшой, туго свернутый пергамент, скрепленный сломанной восковой печатью, и протянул монарху. - Мои птицы принесли это из Египта минувшей ночью.
  
  Царь нетерпеливо вырвал послание, развернул его и впился глазами в торопливые строчки. По мере чтения его лицо бледнело, приобретая пепельный оттенок. Руки, сжимающие пергамент, задрожали.
  
  - Клянусь светом Ахурамазды... - прошептал Царь, опуская письмо. Он поднял совершенно безумный взгляд на шпиона. - Это... это правда?!
  
  - Каждое слово, Владыка, - невозмутимо подтвердил мастер над шпионами. - Покушение в Александрии провалилось. Наши люди не смогли добраться до самого Альбина, а его выродок-Цезарь оказался слишком живучим и выблевал яд. Это достойное сожаления упущение. Но, смею заметить, так даже лучше.
  
  - Лучше?! - взревел Царь.
  
  - Невозможно предсказать, куда бы двинулась эта колоссальная римская армия, если бы их Император испустил дух в Египте, - хладнокровно пояснил шпион. - Легаты могли бы передраться за власть, а могли бы в слепой ярости обрушиться на нас с удвоенной силой, мстя за своего вождя. А теперь... теперь мы точно знаем его цель. И эта цель настолько грандиозна, что Ктесифон для Альбина - лишь привал на обочине истории. Аполлинарий пойдет на штурм один, чтобы не заставлять своего господина ждать.
  
  Не успел он закончить фразу, как тяжелые двери тронного зала с грохотом распахнулись. Внутрь вбежал запыхавшийся, покрытый кирпичной пылью и копотью офицер гарнизона.
  
  - Владыка! - закричал он, падая на колени. - Римляне! Римляне засыпают ров фашинами! Они вывели из-за частокола башни! Проконсул Аполлинарий отдал приказ! Они идут на генеральный штурм!
  
  Звуки, доносившиеся со стороны реки, подтвердили его слова: утробный, леденящий душу рев тысяч медных рожков и ритмичный, нарастающий стук гладиусов о щиты слились в симфонию неминуемой смерти.
  
  Царь Царей замер. Мгновение он стоял неподвижно, прислушиваясь к этому страшному гулу, а затем его плечи опустились. Лихорадочная паника исчезла, уступив место холодному, многовековому прагматизму его предков-кочевников.
  
  - Значит, время пришло, - голос Царя зазвучал ровно и сухо. Он обернулся к своим замершим полководцам. - Мы оставим город.
  
  - Владыка?! - ахнул сатрап Мидии.
  
  - Мы оставим город, как делали это прежде, когда приходил Траян! - отрезал монарх. - Камень и кирпич можно отстроить заново, но если мы потеряем армию и двор здесь, в этой мышеловке, Парфия падет навсегда. Отдайте приказ гарнизону сдерживать их у западных ворот столько, сколько смогут. Двор, гвардия и казна немедленно уходят через восточные врата. Мы отступаем в горы. В Экбатаны. Там, в неприступных твердынях Загроса, мы соберем новую конницу. Призовем племена дахов и массагетов. Мы вернемся и выжжем этих римских псов с нашей земли!
  
  Царь шагнул к выходу, на ходу срывая с себя тяжелые, сковывающие движения церемониальные украшения. В его глазах вспыхнул темный, мстительный огонь.
  
  - А заодно, - процедил он сквозь зубы, - по пути мы навестим моего драгоценного зятя Ардашира в Персиде. И очень строго спросим с него за каждый день его промедления! Выдвигаемся немедленно!
  
  Великая столица Востока готовилась к падению, но война, как и предвидел царский мастер над шпионами, только начинала свой кровавый танец.
  
  

Глава 21. Другие Горячие Врата.

  
  Солнце безжалостно выжигало каменистые предгорья Загроса. Отряд Царя Царей двигался стремительно, оставляя за собой густой шлейф желтой пыли. С монархом шли пять сотен всадников - пуштигбаны, бессмертная личная гвардия, закованная в лучшие доспехи, которые только могли выковать кузнецы Востока. Они бросили медлительный обоз с наложницами, евнухами и золотом в дне пути позади, чтобы налегке прорваться к спасительным горам.
  
  Впереди, между отвесными скалами цвета ржавчины, зияла узкая горловина - знаменитые Персидские Врата. Ключ к Иранскому нагорью. За ними лежал путь в Персиду, к Ардаширу, к новой армии и спасению.
  
  Царь тяжело дышал, стирая грязный пот со лба. Ужас осажденного Ктесифона остался позади. Они вырвались. Еще немного, и горы укроют их от римских скорпионов.
  
  Из марева навстречу царскому отряду галопом вылетел всадник передового дозора. Он гнал коня так, что на губах животного пузырилась кровавая пена. Загнанный скакун рухнул на колени, не доскакав до Царя и десятка шагов. Разведчик, едва не сломав ноги, вскочил и рухнул ниц.
  
  - Владыка! - закричал он, задыхаясь от бега и пыли. - Персидские Врата... они перекрыты! Там армия!
  
  Царь Царей аж приподнялся в седле, его сердце радостно екнуло.
  
  - Кто это?! - выкрикнул он, и на его измученном лице появилась тень улыбки. - Знамена с крылатым солнцем? Это персы Ардашира?! Он всё-таки выступил нам навстречу?!
  
  Разведчик поднял лицо, искаженное неподдельным, животным ужасом.
  
  - Нет, Владыка! Их щиты красные, а значки увенчаны серебряными орлами! Это римляне!
  
  Улыбка сползла с лица Царя, словно смытая кислотой. Воздух вдруг показался ледяным, несмотря на палящий зной.
  
  - Что?! - взревел монарх, его голос сорвался на визг. - Что ты несешь, безумец?! Как?! Откуда они здесь?! Мы оставили армию Аполлинария под стенами Ктесифона несколько дней назад! Как эти закованные в железо пехотинцы могли нас обогнать?!
  
  Не успел разведчик ответить, как со стороны равнины, откуда они только что прискакали, послышался топот копыт. К царскому отряду несся еще один офицер - командир арьергарда, оставленного прикрывать отстающий обоз. В его бедре торчал обломок короткого дротика, а лицо было залито кровью из рассеченной брови.
  
  - Владыка! Засада! - истошно завопил офицер. - Римляне! Они ударили нам в тыл! Они режут обоз! Мы окружены!
  
  Царь Царей обернулся. Над равниной, откуда они пришли, поднимались густые черные столбы дыма - горели царские шатры и повозки.
  
  Ловушка. Мышеловка захлопнулась с лязгом, эхо которого, казалось, отразилось от самых гор. Путь назад был отрезан. Единственный выход - вперед, сквозь узкое горлышко Врат.
  
  - Строиться клином! - рявкнул Царь, выхватывая свой тяжелый, усыпанный рубинами меч. Отчаяние придало ему сил. - Мы прорвемся! Их в ущелье не может быть много! Сметем их! В атаку! За Ахурамазду и Иран!
  
  Пять сотен пуштигбанов, элита Империи, сомкнули ряды. Земля задрожала. С утробным, фанатичным ревом они бросили своих бронированных коней в галоп, устремляясь прямо в зев Персидских Врат.
  
  И там их ждала смерть.
  
  Римлян действительно было немного - не больше легиона, растянутого между скалами. Но они выбрали идеальное место. Римская тяжелая пехота, сомкнув прямоугольные скутумы в сплошную стену из дерева и железа, перегородила проход.
  
  - Пли! - эхом разнесся над ущельем лающий приказ.
  
  Рой тяжелых легионерских пилумов со свистом обрушился на атакующую парфянскую конницу. Острые железные наконечники пробивали конские нагрудники и кольчуги всадников. Первый ряд пуштигбанов рухнул, превратившись в кровавое месиво. Но Царь Царей мчался в центре клина. Ослепленные отчаянием, парфяне перескочили через павших товарищей и с оглушительным грохотом врезались в римский строй.
  
  Битва мгновенно превратилась в тесную мясорубку. Скутумы трещали под тяжестью бронированных коней, но строй выдержал удар. В узком ущелье парфянская кавалерия увязла.
  
  А затем с флангов, из-за огромных валунов, раздались звуки, от которых парфянские скакуны начали в панике храпеть и вставать на дыбы - гортанный, булькающий рев верблюдов. Лошади сходили с ума от их резкого, мускусного запаха.
  
  В атаку бросились пустынные союзники Рима - набатеи и пальмирцы, верхом на гигантских беговых дромадерах. А вместе с ними, спрыгивая с горбатых спин, в бой вступали и свежие римские легионеры. Вооруженные изогнутыми мечами и тяжелыми дубинами, воины пустыни крошили шлемы увязших парфян. С тыла уже слышался гул труб - вторая часть верблюжьего отряда, уничтожившая обоз, запирала ущелье сзади.
  
  Царь рубился в самом центре этого ада. Его роскошный халат был изорван, золотой панцирь помят. Он отбил выпад римского центуриона, но в следующий миг его конь, обезумев от запаха верблюдов и боли в распоротом брюхе, взвился на дыбы и рухнул на бок.
  
  Царь перекатился по острым камням, с трудом поднимаясь на ноги. Вокруг него гибла его гвардия. Гордость Востока топтали римские калиги и мозолистые верблюжьи копыта.
  
  Он тяжело дышал, опираясь на меч. Глядя на этих рослых дромадеров и легионеров, чьи доспехи были покрыты толстым слоем белесой солончаковой пыли, Царь внезапно всё понял. В его затуманенном отчаянием мозгу вспыхнула ослепительная догадка.
  
  Как они обогнали нас? Они не шли по Царской дороге. Они не шли вдоль рек.
  
  Его мысленный взор взлетел над картой Империи. Между Тигром и предгорьями Загроса лежала Хузестанская равнина - древняя Сузиана. В это время года она превращалась в выжженную, безводную преисподнюю, покрытую растрескавшимися солончаками. Парфянская конница и обоз огибали эту пустыню по дуге, держась северных трактов и редких колодцев.
  
  Они наняли владык песков. Они посадили римскую пехоту по двое на верблюдов! - осознал Царь, и от этой дьявольской, гениальной тактики у него похолодела кровь. Они срезали угол. Прошли хордой через самое сердце раскаленной Сузианы, совершив немыслимый марш-бросок сквозь пекло, где не выжила бы ни одна лошадь. И прибыли к Персидским Вратам за день до нас, чтобы захлопнуть капкан.
  
  Это была стратегия, достойная самого Александра Великого.
  
  Царь открыл было рот, чтобы прокричать проклятие этому безумному, стальному Риму, победившему саму природу, но не успел. Сбоку мелькнула тень. Широкое, залитое кровью лезвие римского гладиуса безжалостно вонзилось ему под ключицу, легко раздвинув помятые пластины панциря и рассекая артерию.
  
  Царь Царей Ирана выронил меч. Из его рта хлынула густая, горячая кровь. Последним, что он увидел, оседая на окровавленные камни перевала, была ухмыляющаяся, покрытая белой солончаковой пылью морда боевого верблюда. А затем всё поглотила холодная, беззвучная тьма.
  
  

Глава 22. Какое коварство! Какое низкое коварство!

  
  Несмотря на свои двадцать семь лет, Ардашир Сасанид выглядел старше - отчасти из-за густой, окладистой бороды, отчасти из-за тяжелого, не по годам властного взгляда. В нем кипела молодая, звериная энергия узурпатора, который уже примерил на себя корону целой империи.
  
  В прохладном зале дворца Истахра он неторопливо обсуждал запасы зерна и фуража со своим хазарпатом - первым министром и командующим гвардией. Размеренная беседа о налогах с южных провинций была прервана грубым шумом в коридоре.
  
  Резные двери распахнулись. Двое персидских стражников втащили под мышки человека, оставляющего за собой на дорогих коврах влажный кровавый след. Это был парфянский пуштигбан, один из тех самых элитных всадников, что сопровождали Царя Царей. Его доспех был превращен в изодранные куски металла, лицо представляло собой сплошную багровую маску, а из пробитого легкого с каждым хрипом вырывалась розовая пена.
  
  - Мой господин, - склонился начальник стражи. - Он прискакал со стороны гор. Лошадь пала у самых ворот. Утверждает, что у него срочные вести из столицы.
  
  Ардашир медленно поднялся с резного кресла, спустился по ступеням и брезгливо посмотрел на умирающего.
  
  Парфянин поднял мутный, налитый кровью взгляд. Узнав сатрапа, он оскалился, обнажив красные зубы.
  
  - Будь ты проклят... предатель... - прохрипел всадник, сплевывая кровь на сапоги Ардашира. - Ты ждал слишком долго... Владыка... Царь Царей мертв!
  
  Хазарпат потрясенно ахнул, но лицо Ардашира осталось непроницаемым.
  
  - Где? - коротко спросил он.
  
  - У Персидских Врат... Римляне. Они перерезали нам путь. Посадили свою проклятую пехоту на верблюдов и прошли через Сузиану... Ловушка... Царь пал в бою... Я чудом прорвался сквозь их кольцо, чтобы принести весть... Будь ты проклят, Ардашир... Твоя задержка убила династию...
  
  Глаза парфянина закатились, и он обмяк на руках стражников, потеряв сознание.
  
  - Уберите его, - брезгливо бросил Ардашир. - Отдайте лекарям. Выживет - бросьте в темницу. Умрет - бросьте собакам.
  
  Когда стража утащила тело, в зале повисла звенящая тишина. Хазарпат в ужасе смотрел на своего господина. Царь Царей мертв. Римляне стоят у самых ворот Персиды.
  
  Ардашир заложил руки за спину и прошелся по залу. На его губах медленно расцветала хищная улыбка.
  
  - Династия Аршакидов мертва, - тихо произнес он, смакуя каждое слово. - Трон Ирана пуст.
  
  - Но мой господин! - воскликнул министр. - Римляне у Персидских Врат! Они всего в нескольких днях пути от Истахра!
  
  - Думай головой, хазарпат, - Ардашир резко остановился и посмотрел на советника. - Чтобы обогнать парфянскую конницу в пустыне и пройти через Мертвые пески, Альбин или этот его Аполлинарий не могли взять с собой армию. Это лишь передовой, летучий отряд. Вряд ли их там больше одного легиона. Они измотаны переходом и недавним боем. Мы поднимем армию и выступим им навстречу.
  
  - Вы хотите атаковать победителей Царя Царей?
  
  - Именно! - глаза молодого сатрапа загорелись фанатичным блеском. - Я буду бить римлян по частям. Мы раздавим этот передовой отряд в ущельях, пока они не успели закрепиться. Я отомщу за смерть Царя и докажу всему Востоку, что именно я - истинный защитник Ирана. А когда мы встретимся с основной римской армией, у меня за спиной будет слава победителя, новые войска и отличные козыри для переговоров. В любом случае, преимущество теперь на моей стороне.
  
  Ардашир развернулся к дверям.
  
  - Трубите сбор! Поднимайте тяжелую конницу и слонов! Мы выступаем к Персидским Вратам до заката!
  
  Спустя несколько минут над военным лагерем Истахра разнесся низкий, утробный рев карнаев - длинных персидских труб. Загрохотали барабаны. Лагерь пришел в бешеное, но организованное движение.
  
  Тем временем, в глубине дворца, на роскошной женской половине, принцесса Ширин мерила шагами устланный коврами пол. Она была похожа на запертую в клетке тигрицу.
  
  На широкой тахте, перебирая нитки жемчуга, сидела ее старшая сестра Муррод - законная супруга Ардашира. В отличие от воинственной Ширин, Муррод давно смирилась со своей судьбой, променяв гордость парфянской принцессы на комфорт и статус жены могущественного сатрапа.
  
  - Умоляю тебя, сестра, успокойся, - вздохнула Муррод, провожая взглядом мечущуюся Ширин. - У меня уже голова кружится от твоего мельтешения. Своим гневом ты ничего не изменишь. Мой муж знает, что делает.
  
  - Твой муж - предатель и трус! - огрызнулась Ширин, резко останавливаясь.
  
  В этот момент глухие стены дворца прорезал звук военных труб и бой барабанов. Ширин замерла. Она бросилась к резному окну-решетке и выглянула наружу.
  
  Внизу, на пыльной равнине, персидская армия сворачивала шатры. Блестели на солнце шлемы, ржали кони, выстраивались в колонны тысячи копейщиков. Ардашир поднимал войска.
  
  Ширин не знала, почему ее самодовольный зять внезапно изменил решение. Пришли дурные вести из Ктесифона? Или римляне уже здесь? Но сейчас это было неважно. Важно было другое. Ардашир уводит армию. Дворец опустеет, бдительность стражи на женской половине ослабнет, всё внимание будет приковано к сборам.
  
  Она медленно отошла от окна. В ее глазах вспыхнул холодный, расчетливый огонек. Это был ее шанс. Ее единственный шанс бежать из этой золотой клетки. У нее в голове начал стремительно созревать невероятно дерзкий и хитрый план... Но для его осуществления ей понадобится кое-что из гардероба дворцовых евнухов и очень много удачи.
  
  

Глава 23. Сестры-Волчицы и Наковальня.

  
  Рим гудел, упиваясь обещанными зрелищами. Амфитеатр Флавиев, казалось, вибрировал от рева десятков тысяч глоток. Игры, устроенные префектом Постумом в честь Флоралий, набирали обороты.
  
  Мурена сидела в императорской ложе - пульвинаре, вдыхая смешанный запах дорогих благовоний, пота и свежей крови. Сегодня она не выходила на песок, как и бойцы лудуса Макрина. Они берегли свои главные козыри для финальных дней. Мурена пришла сюда в качестве зрительницы, чтобы оценить, что придумали конкуренты. И, конечно, потому, что так пожелала Октавия. Принцесса возлежала на соседнем кресле, попивая ледяное вино, а по другую сторону от нее восседал сам Постум, благосклонно принимающий лесть от пары высших сановников и офицеров.
  
  На залитую солнцем арену неспешно, тяжело ступая, вышел очередной гладиатор.
  
  Распорядитель игр поднес ко рту бронзовый рупор.
  
  - Гай из Капуи, по прозвищу Наковальня! - раскатисто объявил он.
  
  Толпа одобрительно взревела. Мурена прищурилась, оценивая бойца. Мурмиллон. Классический тяжеловес. Широченные плечи, массивный шлем, увенчанный гребнем в виде рыбы, наруч на правой руке, поножа на левой ноге и огромный прямоугольный щит-скутум, за которым можно было спрятаться целиком. В правой руке он небрежно покачивал короткий, смертоносный гладиус. Ветеран, судя по множеству шрамов на загорелом теле.
  
  Распорядитель сделал долгую, драматическую паузу. Зрители затаили дыхание.
  
  - А против него... - голос глашатая взлетел до верхних ярусов. - Свирепые девы Севера! Сестры-волчицы, Фрейя и Гудрун!
  
  Решетки противоположных ворот с лязгом поползли вверх, и на песок выскочили сразу две женщины. Они были вооружены как димахеры - без щитов, с двумя короткими изогнутыми мечами каждая. Из защитного снаряжения на них были лишь кожаные перевязи да легкие наручи, почти не скрывающие обнаженную грудь.
  
  В императорской ложе сановники заулюлюкали. Мурена же презрительно поморщилась.
  
  Как они с Макрином и предвидели, конкуренты поспешили оседлать новую волну. После ее триумфа в амфитеатрах появилась мода на женскую кровь. Вот только ланисты, выставившие этих "сестер", явно сэкономили на обучении. Мурена видела это с первого взгляда: по их неуверенной стойке, по тому, как они слишком крепко сжимали рукояти мечей. Да и вряд ли они были сестрами, тем более с Севера. Обычные смазливые рабыни, чьи волосы густо вытравили щелочью до соломенного цвета, чтобы продать толпе красивую сказку.
  
  Постум величественно взмахнул белым платком. Бой начался.
  
  Женщины с пронзительным, показным визгом бросились на мурмиллона с двух сторон. Замелькали клинки. Со стороны это выглядело невероятно зрелищно: две гибкие, быстрые блондинки обрушили на неповоротливого гиганта град ударов. Толпа ревела от восторга.
  
  Но Мурена видела истинную картину. Девушки были отчаянны и самоуверенны, но очень плохо подготовлены. Их удары были хлесткими, но лишенными настоящей мощи и точности. А Гай Наковальня с ними просто играл. Он даже не пытался контратаковать, лишь лениво поворачивался, принимая звенящие удары на свой огромный щит, и изредка отмахивался гладиусом, заставляя "сестер" отпрыгивать и демонстрировать публике свои прелести в динамике. Он тянул время, как и положено опытному артисту арены, давая толпе насладиться представлением.
  
  Так продолжалось несколько минут. Девушки начали выдыхаться, их движения потеряли былую легкость, грудь тяжело вздымалась.
  
  И тут Гай решил, что шоу пора заканчивать.
  
  Изменение его ритма было молниеносным. Когда одна из блондинок, потеряв бдительность, сделала слишком широкий выпад, мурмиллон не стал прикрываться. Он резко шагнул ей навстречу и с чудовищной силой ударил умбоном - железной бляхой в центре щита - прямо ей в лицо.
  
  Раздался влажный хруст ломающихся костей. Девушка отлетела назад, как тряпичная кукла, выронив мечи, и рухнула на песок, захлебываясь кровью. Прежде чем она успела даже вскрикнуть, гладиус Гая сухо, деловито вонзился ей в шею.
  
  Вторая "сестра" замерла. Иллюзия легкой, веселой схватки рассыпалась в прах. Мурена видела, как побледнело лицо выжившей девушки, как расширились от первобытного ужаса ее глаза. Она осознала, что ей конец. Мурмиллон медленно повернулся к ней, стряхивая кровь с клинка.
  
  Но девчонка не бросила оружие. Отчаяние придало ей сил. Сцепив зубы так, что на скулах заходили желваки, она издала глухой, яростный рык и бросилась на ветерана в последнюю, самоубийственную атаку. Это было смело. Но глупо.
  
  Она обрушила на него оба меча, но Гай легко принял правый клинок на щит, а левый отбил своим гладиусом, одновременно шагнув вплотную к ней. Жесткая подсечка - и девушка рухнула на колени. Короткий, безжалостный замах, и римская сталь пробила ей грудь.
  
  Толпа взорвалась овациями, приветствуя победителя.
  
  Мурена сидела неподвижно. Во рту скопилась горькая слюна, и ей стало невыносимо противно на всё это смотреть. Эти две девчонки были просто мясом. Мясом индустрии развлечений, перемолотым жерновами чужой алчности.
  
  Она смотрела, как рабы с крюками вытаскивают с арены обмякшие, окровавленные женские тела, и тяжелая, темная мысль скользнула в ее разум. "Нет ли в этом моей вины?" Ведь именно ее невероятные успехи, ее триумф в маске Золотой Богини привели к тому, что ланисты увидели золотую жилу. Теперь всё больше и больше неподготовленных женщин будут выдергивать из борделей и рабских казарм, всовывать им в руки мечи и выпускать на арену умирать просто потому, что зрители хотят видеть, как кровоточит женская плоть.
  
  Мурена сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. С другой стороны, что она должна была сделать? Отказаться от своих побед? Проиграть тому македонцу и сдохнуть на потеху Альбину, так и не отомстив?
  
  "Нет", - жестко одернула она саму себя, воздвигая внутреннюю броню. В этом нет моей вины. Я выживаю в том мире, который они для меня создали. Пусть весь грех за эту кровь, за каждую каплю, пролитую этими безымянными девчонками, падет на головы тех, кто убил мою семью. Тех, кто отнял у меня имя и швырнул в лудус. Грязь этого города принадлежала не ей. Она лишь использует ее, чтобы вылепить свое возмездие.
  
  - О, посмотри, как он ее подсек! Просто великолепно! - раздался совсем рядом беззаботный, звонкий голос.
  
  Мурена скосила глаза. Октавия, откинувшись на спинку кресла, хлопала в ладоши и искренне, заразительно смеялась, обсуждая с мужем предсмертные судороги блондинки. На губах принцессы играла легкая улыбка, а в темных глазах не было ничего, кроме сытого, скучающего удовольствия.
  
  

Глава 24. Нормальные герои всегда идут в обход!

  
  Римский флот снова стремительно резал волны, оставляя за кормой узкую горловину Красного моря. Необъятная водная гладь дышала утренней прохладой, а на востоке, прогоняя ночной мрак, разгорался величественный, кроваво-золотой рассвет.
  
  Император Децим Клодий Альбин стоял на палубе своего флагмана, опираясь на резной фальшборт, и с глубоким удовлетворением вдыхал соленый морской ветер. К нему неслышно подошел Публий. Наследный Цезарь всё еще был слегка бледен после александрийского отравления, но в его походке вернулась былая упругость, а глаза смотрели ясно и цепко. Сильный организм и морской воздух сделали свое дело - молодой лев почти оправился.
  
  - Доброе утро, отец, - произнес Публий, становясь рядом.
  
  - Доброе, - Альбин не отрывал взгляда от горизонта. - Вижу, милость богов и качка пошли тебе на пользу. Ты выглядишь гораздо лучше.
  
  - Я готов хоть сейчас вести когорту в бой, государь.
  
  Альбин усмехнулся в седую бороду и наконец повернулся к сыну.
  
  - В бой ты еще успеешь. А вот о чем тебе действительно пора подумать, так это о женитьбе. Хватит таскаться по постелям случайных дворцовых шлюх, которые то и дело пытаются подлить тебе яд в кубок. Ты - Цезарь. Тебе нужны законные наследники, а не новые шрамы. Вот доберемся до сердца Парфии, раздавим их армию, и я подыщу тебе подходящую принцессу из местных. Какую-нибудь знатную персиянку. Будет у тебя своя Роксана, как у великого Александра.
  
  Публий улыбнулся и кивнул в сторону правого борта, где из утреннего марева уже начинала проступать темная, изрезанная скалами полоска суши.
  
  - А может, поищем здесь? Говорят, здешние принцессы тоже весьма недурны собой, да и золота на них висит больше, чем они весят сами.
  
  Император хмыкнул, прищурившись на далекий берег.
  
  - Принцессы-то, может, и неплохи. Вот только царство у них не особенно большое... Ладно, высадимся - посмотрим.
  
  Полоска суши стремительно росла, превращаясь в высокие, обожженные солнцем горы. Это был южный край Аравийского полуострова - благодатная Счастливая Аравия. Половина немыслимого, грандиозного пути была пройдена. План Альбина, дерзкий до безумия, воплощался в жизнь: обогнуть весь Аравийский полуостров по океану, войти в Персидский залив и ударить в самое мягкое подбрюшье Парфянского царства, высадив легионы прямо в их глубоком тылу, пока Аполлинарий отвлекает всё внимание на западе.
  
  Вскоре из-за скалистого мыса показался сам порт - Эвдемон Арабия, главный торговый узел Химьяритского царства. Это был сказочно богатый город, контролирующий потоки индийских пряностей, африканской слоновой кости и местных благовоний. Белокаменные дома террасами спускались к глубокой, защищенной от штормов гавани; на широких пирсах громоздились горы тюков и амфор, а воздух даже на расстоянии мили пах ладаном и миррой.
  
  Альбин властным жестом подозвал к себе командующего флотом.
  
  - Перекрыть выход из гавани, - жестко приказал император. - Ни один корабль, будь то жалкая рыбацкая лодка или пузатый купец, не должен покинуть порт! Но передай навархам: стараться не топить и не жечь суда без крайней необходимости. Нам еще предстоит разобраться, кто здесь враг, кто союзник парфян, а кто - полезный нейтрал с тугим кошельком.
  
  Сигнал быстро передали по цепочке кораблей. Римская армада, перестраиваясь на ходу в боевой порядок, хищной стаей устремилась к гавани, беря ее в стальные клещи.
  
  Появление сотен боевых галер под пурпурными парусами вызвало в порту невообразимую панику. Местная береговая оборона попыталась отреагировать. Из-за молов наперерез римлянам выскочило около двух десятков дозорных судов - быстрых, сшитых из пальмовых досок арабских галер с длинными веслами.
  
  Но их было ничтожно мало, и они не представляли серьезной угрозы для закованной в бронзу имперской машины. Альбин даже не стал замедлять ход. Тяжелые римские триремы и квинквиремы просто смели их со своего пути. Бронзовые ростры с сухим треском вспарывали борта арабских судов, ломая их, как гнилые орехи. Те химьяритские корабли, что попытались уклониться от тарана, были мгновенно расстреляны в упор из палубных баллист и скорпионов - тяжелые железные болты прошивали легкие палубы насквозь, сея смерть и ужас среди защитников.
  
  Армада триумфально вошла в порт. Транспорты с грохотом опустили на каменные пирсы широкие деревянные сходни-корвусы.
  
  Воздух разорвался от рева легионерских труб. Римская пехота, сверкая на солнце панцирями-сегментатами и сомкнув щиты, лавиной хлынула на берег. Химьяритский гарнизон, состоявший из наемников и местных лучников, попытался оказать сопротивление на узких улочках, ведущих от порта к центру города. На легионеров посыпались стрелы и камни с крыш. Но римляне ответили железной дисциплиной: перестроившись в "черепахи", они методично, квартал за кварталом, выдавливали защитников, перемалывая любое сопротивление короткими гладиусами.
  
  Публий, несмотря на недавнюю слабость, лично возглавил одну из когорт, с упоением врубаясь в ряды врага и смывая остатки яда горячей кровью.
  
  Уличные бои были жестокими, но недолгими. К вечеру, когда солнце окрасило воды Индийского океана в багровый цвет, сопротивление было окончательно сломлено. Римские орлы гордо взвились над дворцом местного правителя, а богатейший город Южной Аравии оказался в железных руках Божественного Альбина. Великий морской бросок к Персидскому заливу продолжался.
  
  
   []
  
  
  
  

Глава 25. Prison Break.

  
  Гул военных рожков и мерный топот тысяч подкованых сапог давно затихли вдали. Персидская армия во главе с Ардаширом покинула Истахр, оставив город в тревожном, звенящем полумраке.
  
  Принцесса Ширин мерила шагами роскошные ковры андаруна - женской половины дворца. Ее изначальный, хитроумный план с подкупом евнухов и переодеванием в прачку требовал времени, которого, как оказалось, у нее больше не было.
  
  Дворец был подобен растревоженному улью. Оставшись без присмотра повелителя, наложницы, служанки и евнухи шептались по углам, передавая друг другу обрывки донесений, подслушанных у конюхов и гонцов. Из этого пестрого вороха женских сплетен Ширин внезапно собрала полную, чудовищную в своей ясности картину происходящего.
  
  Великая столица Парфии пала. Римляне не просто перешли Евфрат - их летучий отряд, оседлав пустыню, обогнал царскую гвардию. Ее старший брат, Царь Царей, Владыка Ирана, убит в засаде у Персидских Врат. Железные легионы Альбина стоят на пороге Персиды, и именно к ним навстречу, словно стервятник на падаль, стягивая на себя всю славу, отправился ее зять Ардашир.
  
  Ширин замерла у окна, вцепившись побелевшими пальцами в резную решетку. Ее мир, казавшийся незыблемым столетиями, только что рухнул, рассыпавшись в прах. Брат мертв. Династия Аршакидов уничтожена. Парфия растоптана римскими калигами.
  
  Слезы обожгли глаза, но она зло смахнула их. Ардашир знал. Он всё знал и намеренно тянул время, дожидаясь смерти законного царя, чтобы самому надеть венец. Он должен заплатить за эту измену.
  
  Принцесса глубоко вдохнула ночной воздух. "Брат мертв. Но я - жива". В ее венах течет кровь основателей империи. Возможно, еще не всё потеряно. Пока жива хоть одна из рода Аршакидов, Парфянское царство может восстать из пепла.
  
  Взгляд Ширин затвердел. Больше никаких хитрых, долгих планов. Никаких ожиданий. Она должна действовать немедленно.
  
  Она сбросила с себя тяжелый верхний халат, оставшись лишь в полупрозрачной шелковой тунике и широких парфянских шароварах. Распустила волосы, позволив им беспорядочно упасть на плечи. Выглянув в пустой коридор, Ширин решительно направилась к дубовым дверям, отделявшим андарун от остального дворца.
  
  Путь ей преградили два высоких персидских гвардейца в чешуйчатых панцирях. Увидев полураздетую царственную особу, они скрестили копья.
  
  - Вернись в свои покои, госпожа, - глухо произнес один из них из-под конического шлема.
  
  Ширин изогнула губы в томной, соблазнительной улыбке. Она сделала мягкий, кошачий шаг вперед, позволив краю шелковой туники соскользнуть с плеча, обнажая нежную, бледную кожу.
  
  - Ночи в Персиде такие душные, воины, - промурлыкала она, стрельнув глазами. - Мне так одиноко в этих пустых стенах. Неужели вы откажете женщине в глотке свежего воздуха... или в чем-то большем? Мой зять ушел на войну, никто не узнает.
  
  Она подошла почти вплотную. Глаза стражников невольно скользнули по изгибам ее тела, просвечивающим сквозь тонкий шелк. Но старший, хмурый перс с густой черной бородой, тяжело вздохнул и перехватил древко копья.
  
  - Я вижу твои уловки насквозь, принцесса, - сурово отрезал он, хотя его кадык нервно дернулся. - У нас строжайший приказ владыки Ардашира: не выпускать тебя из дворца ни на шаг. Не вынуждай нас применять силу. Мы не хотим причинять тебе боль. Иди в постель.
  
  - Как скажешь, храбрый воин, - Ширин покорно опустила ресницы и сделала вид, что отворачивается. Она медленно провела ладонью по бедру, словно поправляя складки шаровар, всё еще удерживая внимание стражников на своей фигуре.
  
  Ее движение было молниеносным.
  
  Из потайного кармана широких штанов появился на свет и блеснул в ее руке украденный на кухне кривой нож для разделки мяса. Ширин круто развернулась на каблуках, бросившись прямо на старшего стражника. Лезвие с тошнотворным хрустом вошло точно в незащищенную щель между шлемом и кольчужным воротом.
  
  Перс захрипел, его глаза вылезли из орбит. Прежде чем он успел осесть на пол, Ширин рванула его на себя, прикрываясь дергающимся тяжелым телом, как живым щитом. Второй стражник, издав нечленораздельный вопль, бросился на нее с обнаженным мечом. Его клинок со звоном ударился о панцирь мертвого товарища.
  
  Ширин выдернула меч из ножен убитого ею перса и отшвырнула труп в сторону.
  
  Началась отчаянная, звенящая схватка в полумраке дворцового коридора. Второй гвардеец был молод, но опытен. Искры сыпались от столкновения стали. Ширин была быстра и свирепа, как дикая кошка, но перс превосходил ее в силе. Он оттеснил ее к стене, нанося тяжелые удары.
  
  Однако уже через пару секунд Ширин поняла главное: он ее не бьет насмерть. Перс постоянно доворачивал клинок плашмя, пытаясь выбить оружие из ее рук. Приказ Ардашира - взять живой - связывал ему руки. И принцесса хладнокровно этим воспользовалась.
  
  Когда гвардеец сделал очередной замах, чтобы плашмя ударить ее по запястью, Ширин не стала отбивать удар. Вместо этого она нырнула под его руку, пропуская сталь над своей головой, и с разворота, вложив весь вес тела, вогнала свой меч прямо ему под мышку, где кольчуга не защищала тело.
  
  Перс выронил оружие, широко открыв рот, чтобы позвать на помощь, но Ширин свободной рукой жестко зажала ему рот и провернула клинок. Хрип потонул в ее ладони. Стражник осел на залитый кровью мрамор.
  
  Тяжело дыша, Ширин вытерла пот со лба. Времени было в обрез. Она быстро раздела убитого гвардейца, который был пониже ростом. Сбросив окровавленный шелк, она натянула на себя поддоспешник, тяжелую персидскую кольчугу и опоясалась мечом. Последним штрихом стал характерный конический шлем с железной личиной в виде бесстрастного человеческого лица. Маска идеально скрыла ее черты и пол.
  
  Выйдя из коридора, неузнанная никем в суматохе опустевшего дворца, "персидский гвардеец" растворился в ночи. Конюшни почти не охранялись - большинство лошадей ушло с армией. Выбрав быстрого, темно-гнедого скакуна из личных конюшен сатрапа, Ширин выехала за ворота Истахра, смешавшись с обозными повозками.
  
  Спустя час бешеной скачки городские огни остались далеко позади. Прохладный ночной ветер бил в металлическую личину. Ширин осадила коня у развилки, где древний каменный столб указывал направления.
  
  Прямо и на запад уходила дорога, по которой ушел Ардашир. Туда, к Персидским Вратам, навстречу римским мечам, смерти и славе.
  
  На юг лежал путь к теплому морю.
  
  Ширин запрокинула голову, глядя на россыпь холодных звезд над Ираном. Ее губы под железной маской сжались в тонкую, решительную линию. Она дернула поводья. Гнедой жеребец взвился на дыбы, развернулся и галопом бросился по пыльному тракту.
  
  Последняя принцесса Парфии повернула на восток. Туда, где за бескрайними степями и высокими горами лежали Индия, Бактрия и Кушанское царство. Туда, где начинался ее собственный, долгий путь к отмщению.
  
  

Глава 26. Корона из пыли и праха.

  
  Персидская армия подошла к восточному зеву Персидских Врат на исходе третьего дня форсированного марша. Ардашир, восседавший на великолепном вороном жеребце, смотрел на узкую горловину перевала, над которой кружили стаи стервятников. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным тошнотворным сладковатым запахом недавней смерти - трупы парфянских гвардейцев и самого Царя Царей всё еще гнили между камнями.
  
  Дорогу сквозь ущелье перегораживал римский заслон. Всего пара когорт легионеров, наспех выстроивших баррикаду из камней и мертвых лошадей, за которыми щетинилась стена красных щитов.
  
  Ардашир презрительно скривил губы. Как он и предполагал, это был лишь передовой, вымотанный отряд.
  
  - Смести их! - отдал приказ сатрап. - Вперед, сыны Персиды! Не оставлять никого в живых!
  
  Запели карнаи. Тяжелая персидская пехота, вооруженная длинными копьями и большими плетеными щитами, с яростным боевым кличем бросилась в ущелье. За ними, мерно сотрясая землю, двинулись закованные в пластинчатую броню всадники-саваран.
  
  Удар был страшным. Персы, горящие желанием доказать свою силу после столетий парфянского унижения, обрушились на римские щиты как лавина. Закипела тесная, клаустрофобная рукопашная схватка среди отвесных скал. Римляне кололи гладиусами, укрываясь за скутумами, но напор был слишком велик. Персидские копья находили бреши, тяжелые булавы саваранов проламывали шлемы.
  
  Сначала римский строй лишь прогнулся, отступая шаг за шагом, обильно поливая камни своей и чужой кровью. А затем, после пронзительного свиста центурионских свистков, легионеры дрогнули.
  
  Стена щитов рассыпалась. Бросая пилумы и раненых, римляне развернулись и бросились бежать вниз по ущелью, к западному выходу, навстречу слепящему солнцу Хузестанской равнины.
  
  - Они бегут! - торжествующе завопил хазарпат, скакавший рядом с Ардаширом.
  
  - Гоните их! Давите их копытами! - взревел Ардашир, ослепленный азартом легкой победы.
  
  Персидская конница, пришпоривая коней, устремилась вдогонку за бегущим врагом. Ардашир во главе своей личной гвардии вырвался из теснины Персидских Врат на открытый простор, готовясь устроить резню беззащитных спин.
  
  Ветер смахнул густую пыль, и сатрап наконец смог осмотреться.
  
  Победный клич застрял у него в горле. Ардашир натянул поводья с такой силой, что его вороной жеребец взвился на дыбы, едва не опрокинувшись на спину.
  
  Перед ним, расправив крылья на огромной, залитой солнцем равнине, стояла не жалкая горстка измотанных легионеров. Перед ним стояла вся римская армия Востока.
  
  Это было зрелище, от которого стыла кровь. Десятки тысяч легионеров, выстроенных в безупречные шахматные порядки, уходили к самому горизонту. Лес копий, тысячи серебряных орлов и вексиллумов, батареи осадных машин и скорпионов. Проконсул Аполлинарий не стал дожидаться, пока персы соберут силы - оставив часть войск блокировать пустой Ктесифон, он форсированным маршем привел свою основную армию сюда, и теперь римская стальная челюсть была готова захлопнуться. Те легионеры, что бежали по ущелью, уже спокойно расходились по флангам, открывая фронт. Это была классическая, древняя ловушка. И он, возомнивший себя новым Киром, шагнул в нее с закрытыми глазами.
  
  Лицо Ардашира мгновенно побледнело, приобретя пепельный оттенок. В груди разлился ледяной холод. Вся его самоуверенность испарилась в одно мгновение. Сил у римлян было втрое больше, чем он мог рассчитывать даже в самых кошмарных снах.
  
  - Трубите отход! - хрипло выкрикнул он, поворачиваясь к трубачу. - Назад, в ущелье! Все назад!
  
  Но было слишком поздно. Боги войны уже бросили кости.
  
  С правого и левого флангов, из-за невысоких песчаных холмов, раздался оглушительный, зловещий рев труб. Земля задрожала. В атаку пошла римская кавалерия.
  
  Справа, сверкая на солнце сплошной броней, в безупречном клиновидном строю неслись тяжелые римские катафракты-клибанарии. Слева, взметая тучи пыли, мчалась пустынная кавалерия - набатеи и пальмирцы на гигантских беговых верблюдах-дромадерах.
  
  Удар конницы пришелся точно в незащищенные фланги выходящей из ущелья персидской армии. Началась абсолютная, односторонняя бойня.
  
  Римские контосы прошивали персидских всадников насквозь, вышибая их из седел. Верблюды с их мерзким, резким запахом и утробным ревом ввергли персидских лошадей в неконтролируемую панику. Кони вставали на дыбы, сбрасывали седоков и в слепом ужасе носились по полю, давя собственную пехоту. Пальмирцы с высоты верблюжьих горбов методично крошили черепа кривыми саблями.
  
  Тем временем огромный, монолитный центр римской пехоты перешел в наступление. Тридцать тысяч легионеров сделали первый шаг, синхронно ударив гладиусами о кромки щитов. Грохот был подобен раскату грома. Затем еще шаг. И еще. Неумолимый стальной пресс начал сжимать персидский авангард, прижимая его обратно к скалам.
  
  Началась дикая паника. Передовые персидские отряды, увидев надвигающуюся стену смерти и понимая, что фланги смяты, развернулись и в животном ужасе ломанулись назад, к спасительному ущелью Персидских Врат.
  
  Но из дефиле, подгоняемые ничего не подозревающими командирами арьергарда, как раз в этот момент выходили гигантские индийские боевые слоны Ардашира и основная масса тяжелой пехоты.
  
  Обезумевшая, спасающаяся от римских мечей конница и пехота врезалась прямо в собственные идущие навстречу резервы. Столкновение в узкой горловине было чудовищным.
  
  Слоны, получив десятки ударов копьями от своих же обезумевших от страха солдат, впали в бешенство. Исполинские животные трубили, размахивая хоботами и топча всё живое. Они крутились на месте, превращая персидскую пехоту в кровавую кашу. В узком каменном мешке ущелья люди давили друг друга насмерть, пытаясь спастись от взбесившихся животных и напирающих сзади соплеменников.
  
  Ардашир рубился в самом центре этого хаоса. Его дорогой кафтан был забрызган чужими мозгами и кровью, шлем слетел с головы. Он кричал, пытаясь восстановить строй, бил своих же солдат рукоятью меча, но его голос тонул в воплях умирающих, реве слонов и грохоте римских барабанов.
  
  Битва только разгоралась, но Ардашир уже понимал: это не просто поражение. Это катастрофа, которая грозит похоронить под обломками всё его нерожденное царство.
  
  

* * * * *

  
  Персидские Врата превратились в гигантский склеп, где в предсмертных судорогах билась надежда Персиды. Римский молот продолжал методично, с леденящей душу точностью, опускаться на наковальню Загроса, перемалывая элиту Ардашира.
  
  Сжатые в узком дефиле, зажатые между беснующимися слонами и неумолимой стеной римских скутумов, персы гибли тысячами. Строй рассыпался, приказы тонули в воплях. Гвардейцы-Бессмертные умирали десятками, пытаясь прикрыть своего владыку, но стальной поток Альбина разрывал их ряды.
  
  Ардашир, ослепленный яростью и отчаянием, рубился в самом центре этого ада. Его клинок давно затупился от ударов о римские шлемы и панцири. В его голове, заглушая рев битвы, мерно билась одна единственная, маниакальная мысль: "Еще не всё потеряно. Я должен выжить. Я должен вернуться в Истахр. Там есть резервы, там ополчение южных провинций. Мы соберем новую армию. Этот раунд за Римом, но война не окончена!"
  
  Собрав вокруг себя горстку уцелевших всадников-саваран, Ардашир предпринял отчаянную попытку прорыва. Они бросили коней прямо на копья римских ауксилариев, прикрывавших фланг ущелья. Цена была чудовищной - почти все его спутники полегли, пронзенные пилумами, но сатрап, словно заговоренный богами, прорвался сквозь стальное кольцо.
  
  Вырвавшись на открытый простор, Ардашир пришпорил израненного вороного жеребца. Сзади, застилая горизонт, поднималось гигантское облако багровой пыли - это римская конница начала погоню.
  
  Они скакали час, не разбирая дороги, углубляясь в каменистую пустыню. Жеребец Ардашира, хрипя и обливаясь кровавым потом, шел из последних сил. Внезапно, на полном скаку, конь споткнулся о скрытый в пыли валун, жалобно заржал и рухнул на бок, придавив ногу всадника.
  
  Ардашир сдавленно закричал от боли. Чудом высвободив ногу из-под мертвой туши, он с трудом поднялся. Роскошный сапог был порван, щиколотка мгновенно распухла. Он хромал, опираясь на обломок копья.
  
  Оглядевшись, сатрап понял, что остался один. Его немногочисленные спутники в панике ускакали вперед, не заметив падения командира, или были настигнуты преследователями. А облако пыли позади стремительно приближалось. Римская кара за измену дышала ему в затылок.
  
  "Нет, нет, это не может так кончиться!" - Ардашир, шатаясь, побрёл вперед, оставляя кровавые следы на раскаленном песке.
  
  Вдруг мимо него, со стороны гор, промчался одинокий всадник. Потрепанный, в изорванном кольчужном халате, он гнал коня прочь от места побоища.
  
  - Стой! - закричал Ардашир, из последних сил выпрямляясь и поднимая окровавленный меч. Голос его, сорванный криками команды, прозвучал жалко и сипло. - Стой, собака! Я твой владыка, Ардашир Сасанид! Отдай мне коня! Это приказ!
  
  Всадник резко осадил коня, подняв тучу песка. Он медленно повернул голову. Из-под разбитого шлема на Ардашира смотрели глаза, полные невыразимой, ледяной ненависти.
  
  Ардашир замер. В последний момент, когда расстояние сократилось, он вдруг понял: это не перс. И даже не римлянин. Этот доспех, эта манера сидеть в седле, эта дикая, хищная аура степи... Это был парфянин. Один из немногих уцелевших пуштигбанов Царя Царей, чудом выживший в той первой засаде и несколько дней скрывавшийся в скалах.
  
  Парфянин тоже узнал его. Его губы, покрытые коркой запекшейся крови, изогнулись в жуткой, торжествующей усмешке. Сын Сасана, предавший династию ради своих амбиций, стоял перед ним, хромой, безоружный и беспомощный.
  
  - Ардашир Сасанид... - парфянин произнес имя предателя тихо, словно смакуя его вкус. Его голос, хриплый и надтреснутый, вибрировал от смертельной ненависти. - Ты ждал своего часа, шакал юга. Ты дождался.
  
  Всадник, не торопясь, обнажил свой тяжелый парфянинский палаш, сверкнувший в лучах заходящего солнца.
  
  - Ты думал, что станешь новым Киром на пепле наших костей, - продолжил парфянин, направляя коня к сатрапу. - Ты думал, что перехитрил всех - и брата, и сестру, и Рим.
  
  Ардашир попятился, споткнулся и рухнул на спину. В его глазах, всегда полных властной гордыни, теперь застыл первобытный, животный ужас.
  
  - Стой... - прошептал он, поднимая руку в тщетной попытке защититься. - Стой, я... я дам тебе золото, сатрапию... Ты...
  
  - Ты ничего мне не дашь, узурпатор, - отрезал парфянин, зависая над ним. - Ты уже всё отнял у Ирана. Твоя задержка убила Царя Царей. Твоя гордыня погубила Персиду. Но Парфия не прощает измены. Парфия помнит своих царей.
  
  Он поднял палаш высоко над головой.
  
  - Это тебе за моего повелителя, - выдохнул парфянин.
  
  Клинок опустился с чудовищной силой. Раздался мокрый, хрустящий звук. Тяжелая сталь легко рассекла шею, отделяя голову Ардашира Сасанида от тела. Грандиозные планы о новой империи Персов, мечты о троне Кира и Дария, амбиции, которые должны были переписать историю, в то же мгновение превратились в ничто, угаснув вместе с жизнью в этих остекленевших глазах.
  
  Парфянин, тяжело дыша, посмотрел на обезглавленное тело предателя, затем плюнул на него, вонзил шпоры в бока коня и исчез в вечерних сумерках, унося с собой тайну гибели узурпатора.
  
  Некоторое время спустя, когда над Хузестанской равниной уже взошла луна, освещая горы трупов в Персидских Вратах, в центральный шатер римского лагеря вошел центурион конной разведки. В его руке, замотанная в кусок парчового халата, покоилась тяжелая ноша.
  
  В шатре, за столом, заваленным картами, сидели проконсул Аполлинарий и его сын Луций, обсуждавшие планы преследования остатков персов. Но при виде центуриона они оба замолчали и поднялись.
  
  Аполлинарий был не один. В тени шатра, укрывшись от дневного зноя, отдыхали еще двое. Божественный Август Децим Клодий Альбин, Отец Отечества, и наследный Цезарь Публий.
  
  Император, не дожидаясь окончательного выздоровления сына, отдал приказ о немедленной высадке. Римский флот совершил немыслимое, пройдя по водам Эритрейского моря и обогнув Аравию. Два египетских легиона под личным командованием Альбина высадились в Спасину Харакс, в устье Тигра и Евфрата, всего несколько дней назад. Узнав о форсированном марше Аполлинария, Альбин, ведомый своим "гением Александра", бросил пехоту и во главе элитной конницы совершил безумный бросок через Сузиану, присоединившись к основной армии у Персидских Врат за день до битвы.
  
  Именно этот объединенный кулак Империи - сирийские легионы Аполлинария, египетские легионы Альбина и пустынная ауксилия - только что разгромил последнюю крупную военную силу между Тигром и Индом. На пути к мировому господству больше не осталось препятствий.
  
  Центурион почтительно склонил голову и развернул парчу. На стол перед Императором, тускло поблескивая остекленевшими глазами, в которых навсегда застыл ужас, упала голова Ардашира Сасанида.
  
  Альбин долго смотрел на лицо своего поверженного врага. В его взгляде не было ни торжества, ни жалости. Лишь холодная, прагматичная оценка.
  
  - Змея мертва, - тихо произнес Император, поднимая кубок с вином. - Парфия обезглавлена дважды за одну неделю. Глава дома Аршакидов предан узурпатором, а сам узурпатор... по-видимому, не пережил встречи с нашими дозорами.
  
  Он повернулся к Аполлинарию и Публию, и его лицо расплылось в широкой, торжествующей улыбке, в которой читалось безумие и гениальность одновременно.
  
  - Друзья мои! - голос Альбина разнесся под сводами шатра, вибрируя от нескрываемого экстаза. - Посмотрите на эту карту! Ктесифон пал. Истахр беззащитен. Сатрапы будут резать друг друга за власть, но у них больше нет армий, способных остановить Рим. Мы сделали это. Мы повторили подвиг Александра Великого! Мы прошли через Мертвые пески, обогнули Аравию, вошли в сердце их империи и раздавили их богов!
  
  Альбин поднял кубок высоко над головой, и в его глазах вспыхнул фанатичный огонь, затмевающий пламя свечей.
  
  - Слава Риму! Слава Непобедимым Легионам! Мы превзошли Александра, ибо он лишь завоевал этот Восток, а мы... мы сделаем его римским навеки! От Евфрата до самого Ганга! Мы - владыки мира!
  
  Рев приветствия легионов снаружи шатра, услышавших весть о гибели узурпатора, подтвердил его слова. Это был конец главы для Парфии, но для Римской Империи это было лишь начало ее величайшего, безумного триумфа на Востоке.
  
  

Глава 27. Тридцать спартанок.

  
  До конца Игр, устроенных префектом Постумом в честь Флоралий, оставались считанные дни.
  
  Несмотря на все свои амбиции, Мурена так и не смогла придумать для финала ничего по-настоящему оригинального. Все ее самые грандиозные и зрелищные идеи - будь то возведение деревянного лабиринта на песке, затопление арены для битвы на лодках или колесницы с серпами - требовали огромных средств, длительной подготовки и дополнительных построек, на которые у скуповатого городского магистрата просто не было времени.
  
  В итоге, скрепя сердце, ей пришлось согласиться на самое банальное и древнее развлечение толпы: массовую битву. Ее отряд гладиатрисс против отряда из другого лудуса.
  
  За три дня до финала Макрин взял Мурену с собой на совет ланист - неформальное собрание владельцев гладиаторских школ Рима, где за кувшинами дешевого вина решались судьбы бойцов и распределялись ставки. Встреча проходила в душной, задымленной таверне неподалеку от Большого Цирка.
  
  Когда речь зашла о финальном бое, тучный ланиста по имени Руф, главный конкурент Макрина, с плотоядной ухмылкой выставил свое условие.
  
  - Мы дадим толпе то, чего она хочет, - прохрипел Руф, вытирая сальные губы. - Кровь, пот и женские визги. Но у нас есть условие, Макрин. Твой отряд из тридцати девок выйдет против сорока моих мужчин.
  
  Мурена, стоявшая за спиной своего хозяина, резко подалась вперед, едва не выхватив спрятанный кинжал.
  
  - Вы в своем уме?! - возмутилась она, забыв о субординации. - Тридцать против сорока? Это не бой, это бойня! Мои ученицы тренируются всего пару месяцев, они еще зеленые! Я вообще не планировала выходить на песок вместе с ними, я собиралась выставить их одних, чтобы они доказали свою ценность.
  
  Ланисты за столом разразились грубым хохотом.
  
  - Не держи нас за идиотов, докторе, - осклабился Руф. - Все знают, кто ты такая. Золотая Богиня Смерти! В феврале ты одна, играючи, отправила к Аиду одиннадцать лучших бойцов Империи. И ты хочешь сказать, что тридцать девок, которых тренировала ты, не справятся с сорока обычными гладиаторами? Вы с Макрином просто пытаетесь нас надуть, прибедняетесь, чтобы взвинтить ставки!
  
  Мурена скрипнула зубами. Она оказалась в идеальной ловушке, выстроенной из ее собственной славы. Конкуренты были напуганы ее репутацией и решили перестраховаться.
  
  Она лихорадочно перебирала варианты.
  
  Отказаться? Тогда Макрин потеряет огромный контракт, а она - его доверие. Ее "армию" просто расформируют или продадут в бордели за трусость.
  
  Прибегнуть к помощи Октавии? Принцесса могла бы одним словом заставить Постума изменить условия боя. Но Мурена понимала, что просить о такой услуге сейчас - значит показать свою слабость. Она превратится из опасной и полезной союзницы в капризную дворцовую игрушку, и исчерпает свой кредит доверия еще до того, как начнется настоящая игра за престол.
  
  Все варианты были плохи. Оставался только один - шагнуть в бездну и потащить конкурентов за собой.
  
  Мурена положила руку на плечо Макрина, заставив его замолчать, и посмотрела прямо в заплывшие глаза Руфа.
  
  - Я выйду на арену вместе с ними, - ледяным тоном произнесла она. - Тридцать одна женщина против сорока ваших свиней. Мы принимаем бой.
  
  Оставалось всего несколько дней. Вернувшись в Пренесте, Мурена превратила жизнь своих подопечных в абсолютный, беспросветный ад. Она гоняла их до седьмого пота, до кровавых мозолей и рвоты, заставляя отрабатывать маневры под палящим солнцем с рассвета до заката.
  
  Она понимала, что в одиночном бою или разрозненной схватке мужчины задавят их массой и грубой физической силой. Их единственным шансом была идеальная, железная дисциплина и правильное распределение ролей. Мурена лично отбирала вооружение для каждой девушки, исходя из талантов, которые те успели проявить на тренировках.
  
  Самых крепких, ширококостных фракиянок и галлок она вооружила тяжелыми прямоугольными скутумами и короткими гладиусами.
  
  - Вы - наша стена! - кричала она на них, лупя рудисом по щитам. - Вы не атакуете! Вы держите строй! Если стена рухнет - мы все трупы!
  
  Патрицианку Валерию, показавшую удивительную расчетливость и выносливость, Мурена поставила в самый центр первой линии, назначив ее командующей щитоносцами. Бледная аристократка, сжимая тяжелый деревянный щит, лишь молча кивала, ее глаза горели мрачной, фанатичной решимостью.
  
  Смуглую македонку Беренику и самых быстрых, ловких девчонок из Сирии и Африки Мурена сделала димахерами и секуторами - легковооруженными фланговыми бойцами с изогнутыми сиками и длинными копьями.
  
  - Ваша задача - бить из-за щитов! - наставляла докторе. - Жалить, как скорпионы, и тут же прятаться за спины подруг. Режьте сухожилия, бейте под колени. Мужчины неповоротливы, используйте свою скорость!
  
  Сама Мурена решила вооружиться двумя длинными фракийскими мечами, чтобы иметь возможность свободно перемещаться вдоль строя, закрывая бреши и руководя боем изнутри. Времени на сложные маневры не было. Был только один план: сомкнуть щиты, выдержать первый, самый страшный натиск превосходящих сил врага, а затем измотать их и добить.
  
  Наступил день финала.
  
  Сводчатый, пропахший мочой и страхом туннель под трибунами амфитеатра казался бесконечным. Тридцать женщин стояли в плотном строю, тяжело дыша. На них не было золотых масок или роскошных перьев - только потертая кожа, блестящая сталь и грубый лен. В воздухе висело густое, осязаемое напряжение. Кто-то тихо молился своим забытым богам, кто-то мелко дрожал.
  
  Мурена прошлась вдоль строя, глядя им в глаза.
  
  - Вы больше не рабыни! - ее голос, твердый и резкий, эхом отразился от каменных стен. - Сегодня вы - армия! Те ублюдки по ту сторону ворот думают, что идут на легкую прогулку. Они думают, что вы - просто мясо. Докажите им, что они ошибаются. Прикрывайте спины сестрам, держите строй и не смейте умирать без моего приказа!
  
  Снаружи раздался оглушительный, многотысячный рев толпы и протяжный звук труб. Решетка со скрежетом поползла вверх, впуская в сырой туннель столб слепящего, раскаленного света.
  
  - Сомкнуть щиты! - рявкнула Мурена, обнажая клинки. - Вперед!
  
  И тридцать одна воительница, чеканя шаг, единым стальным организмом шагнули на залитый кровью и солнцем песок арены.
  
  

* * * * *

  
  Солнце обрушилось на них расплавленным свинцом, как только они вышли из спасительной тени туннеля. Песок Большого Цирка, щедро посыпанный киноварью, чтобы скрыть старые пятна крови, захрустел под ногами. Рев десятков тысяч зрителей ударил по ушам плотной, физически осязаемой волной - толпа жаждала обещанного уникального зрелища.
  
  На противоположном конце необъятной арены, лениво поигрывая оружием, выстраивались сорок гладиаторов Руфа. Это была пестрая, смертоносная свора ветеранов: могучие мурмиллоны, закованные в броню секуторы, юркие ретиарии с сетями и трезубцами. Они смеялись, перебрасывались сальными шутками и смотрели на приближающийся женский отряд как на стадо овец, поданное им на убой.
  
  Мурена подняла руку с зажатым в ней фракийским мечом.
  
  - Черепаха! Стоять насмерть! - скомандовала она.
  
  Бойцы передней линии синхронно ударили гладиусами по краям своих тяжелых скутумов. Глухой, ритмичный стук разнесся над песком, заставив толпу на мгновение затихнуть. Девушки сомкнули щиты в сплошную деревянную стену, обитую железом. В центре, бледная, но сосредоточенная, стояла римлянка Валерия. За первым рядом притаились легковооруженные димахеры и секуторы во главе со смуглой македонкой Береникой, сжимая в потных ладонях копья и кривые сики.
  
  Мурена заняла позицию чуть позади центра, откуда могла видеть всё поле боя и оперативно перебрасывать свои силы.
  
  - Они идут! - крикнула Валерия, упираясь плечом во внутреннюю сторону щита.
  
  Гладиаторы Руфа не стали утруждать себя сложными построениями. Рассчитывая на быструю и легкую резню, они с гиканьем бросились вперед, растянувшись неровной, агрессивной дугой, стремясь охватить женский отряд с флангов.
  
  Столкновение было подобно удару тарана о крепостные ворота.
  
  Мужчины, превосходящие женщин массой и ростом, с разбегу врезались в стену щитов. Воздух выбило из легких. Несколько девушек в первом ряду охнули и отшатнулись под чудовищным давлением, их сандалии заскользили по песку. Строй угрожающе выгнулся, но... не порвался. Изнурительные тренировки Мурены принесли свои плоды. Валерия и фракиянки сцепили зубы и навалились на щиты всем весом.
  
  - Коли! - рявкнула Мурена.
  
  Из-за укрытия, словно змеиные жала, выскользнули длинные копья и гладиусы. Девушки не пытались пробить тяжелую броню или разрубить шлемы - они били снизу, целясь в незащищенные лодыжки, под колени и в пах.
  
  Раздался первый истошный вопль. Крупный фракиец из вражеского отряда повалился на песок: копье Береники точно вошло ему под коленную чашечку, перерезав сухожилия. Следом за ним с пробитым бедром осел еще один.
  
  Удивленные столь яростным и дисциплинированным отпором, гладиаторы Руфа попятились, разрывая дистанцию. Смешки стихли. На их лицах появилось мрачное, профессиональное сосредоточение. Они поняли, что легкой прогулки не будет.
  
  Оставив двоих товарищей истекать кровью на песке, мужчины перестроились. Теперь они действовали иначе. Рассредоточившись, они начали методично прощупывать женский строй, нанося точечные, тяжелые удары по краям щитов, пытаясь расшатать монолитную "черепаху".
  
  Звон стали стал непрерывным. Тяжеловооруженные мурмиллоны обрушивали свои клинки сверху, проверяя выносливость девчонок. Мурена металась за спинами своих учениц, подбадривая их и выкрикивая команды.
  
  - Держать край! Не растягиваться! Ливия, подними щит выше!
  
  Внезапно с правого фланга в воздух взвилась свинцовая сеть ретиария. Она со свистом опустилась на щит одной из галлок. Девушка инстинктивно дернулась, попыталась сбросить путаницу ячеек, но мускулистый гладиатор с силой рванул сеть на себя. Галлка не удержала равновесия, ее выдернуло из строя прямо под ноги врагам.
  
  - Строй! Сомкнуть строй! - истошно закричала Мурена, бросаясь на правый фланг.
  
  Она успела лишь увидеть, как трезубец ретиария безжалостно пробивает живот упавшей галлки. В стене щитов образовалась брешь. В нее тут же, как стервятники, бросились двое секуторов, стремясь расширить прорыв и ударить женщинам в спину.
  
  Мурена встретила их на полпути. Два ее фракийских клинка замелькали с пугающей скоростью. Она поднырнула под замах первого врага, полоснув его по открытому боку, и тут же крутанулась на месте, отбивая выпад второго.
  
  - Валерия! Шаг вправо! Закрыть дыру! - скомандовала она, блокируя удары.
  
  Римлянка, тяжело дыша, сдвинула свой скутум, и Береника тут же поддержала ее копьем, отгоняя гладиаторов. Брешь была запечатана. Мурена, пнув раненого ею секутора в лицо, отступила обратно под защиту щитов.
  
  Первая кровь была пролита с обеих сторон. Отряд Мурены потерял одну воительницу, еще двое были легко ранены в руки. Гладиаторы Руфа лишились троих бойцов, которые теперь корчились на песке с подрезанными ногами.
  
  Вражеский отряд снова отступил на несколько шагов. Они тяжело дышали, их взгляды стали злыми и расчетливыми. Оскорбленные тем, что женщины заставили их умыться кровью, они перегруппировывались, стягивая своих самых крупных и тяжелых бойцов в единый бронированный кулак по центру.
  
  Мурена вытерла пот со лба тыльной стороной ладони, оставляя на коже грязную полосу. Она смотрела на врагов поверх щитов своих учениц и прекрасно понимала: всё, что было до этого момента - лишь разминка. Проба пера.
  
  Гладиаторы Руфа больше не пытались красоваться перед толпой. Они искали слабые места, проверяли реакцию и дисциплину женского отряда. И теперь они их нашли. Женщины выдыхались быстрее. Они не могли вечно держать вес тяжелых щитов под ударами мужчин.
  
  Настоящий бой - жестокий, беспощадный и кровавый - должен был начаться прямо сейчас.
  
  

* * * * *

  
  Гладиаторы Руфа взревели и бросились в решительную атаку. Земля дрогнула под тяжестью их кованых сапог. На этот раз они не стали растягиваться: весь их бронированный клин, ощетинившийся мечами и трезубцами, с чудовищной силой ударил прямо в сердце женского строя.
  
  Дерево затрещало, железо со скрежетом ударилось о железо. Отдача была такой силы, что первый ряд женщин просто смело. Сразу несколько девушек рухнули на песок со сломанными руками и пробитыми грудными клетками. Кровь брызнула фонтанами, мгновенно превращая киноварь Большого Цирка в скользкую, чавкающую грязь. Сражение утратило всякое подобие тактического маневрирования и превратилось в первобытную, кровавую мясорубку. Воздух наполнился хрипами умирающих, звоном клинков и диким ревом толпы, опьяневшей от запаха смерти.
  
  Женщины гибли. Как бы хорошо Мурена их ни тренировала, против закованных в броню ветеранов, бьющихся в состоянии берсерка, одной дисциплины было мало. Строй начал рассыпаться. Галлки и фракиянки отчаянно отбивались, но гладиаторы прорубали себе путь через их тела.
  
  Отбивая очередной выпад, Мурена внезапно осознала страшную закономерность. Самые опасные, опытные мурмиллоны и секуторы врага не тратили время на добивание раненых девчонок. Они, как гончие, взявшие след, неумолимо прорубались сквозь ряды прямо к ней. Куда бы она ни смещалась, острие вражеского клина поворачивалось следом. Руф, их ланиста, не был дураком - он отдал четкий приказ: убить Золотую Богиню. Если Мурена падет или получит тяжелую рану, ее отряд мгновенно лишится командования, запаникует и превратится в стадо на бойне.
  
  Ледяная ясность охватила разум Мурены. Охотники всегда слепы к ловушкам, если видят перед собой желанную добычу.
  
  Она не стала убегать или прятаться. Вместо этого Мурена крикнула Беренике и еще нескольким легким бойцам на флангах короткую, отрывистую команду на греческом. А сама, скрестив клинки, демонстративно шагнула назад, словно дрогнув под натиском.
  
  Враги, увидев, что их главная цель отступает, взревели от торжества и рванулись вперед, прорывая остатки центральной линии щитов и вклиниваясь глубоко в женский строй. Трое огромных ветеранов, отбрасывая в стороны девчонок, бросились прямо на Мурену, предвкушая скорую расправу.
  
  - Сейчас! - истошно закричала Мурена.
  
  Она резко остановилась, прекратив отступление, и встретила первого гладиатора яростным, слепящим каскадом ударов. В ту же секунду фланги, которые казались разбитыми, внезапно сомкнулись за спинами атакующего авангарда. Береника и димахеры, пропустившие врагов мимо себя, ударили им в тыл.
  
  Мурена использовала себя как наживку, заманив лучших бойцов Руфа в смертельный "карман". Лишенные поддержки основной массы, зажатые со всех сторон, элитные гладиаторы оказались в западне. Мурена, двигаясь быстрее, чем глаз мог уследить, вспорола живот одному мурмиллону, пока Береника вогнала копье в шею другому.
  
  Но ловушка едва не стоила ей жизни. Третий гладиатор, исполинских размеров секутор, поняв, что обречен, решил забрать Мурену с собой. Он издал звериный рык и с размаху обрушил на нее свой тяжелый щит, выбивая один из мечей, а затем бросился вперед, чтобы насадить ее на гладиус. Мурена не успевала увернуться.
  
  В этот миг между ними выросла Валерия. Римская патрицианка, с ног до головы залитая чужой кровью, бросилась наперерез. Она подставила свой истерзанный скутум под удар секутора. Дерево разлетелось в щепки с оглушительным треском. Клинок гладиатора пробил остатки щита и глубоко вонзился Валерии в живот, выходя из-под ребер.
  
  Она страшно вскрикнула, изо рта хлынула кровь, но девушка не упала. Вцепившись мертвой хваткой в руку гладиатора, пронзившую ее, она лишила его возможности вытащить оружие. Этого мгновения Мурене хватило. С глухим, полным ненависти рыком она вогнала свой уцелевший фракийский меч прямо в незащищенное горло секутора.
  
  Гигант рухнул на колени, а вместе с ним осела на песок и Валерия.
  
  Смерть элиты сломила дух оставшихся гладиаторов Руфа. Увидев, как их лучшие бойцы гибнут в ловушке, мужчины дрогнули. Женщины же, напротив, обезумев от боли потерь и заливающего глаза адреналина, бросились в последнюю, беспощадную атаку. Они больше не держали строй. Они просто убивали. Добивали раненых, вгрызались в ряды врага, словно стая голодных волчиц, мстя за каждую павшую сестру.
  
  Спустя несколько бесконечных минут всё было кончено. Тишина, нарушаемая лишь стонами умирающих и гулом пораженной трибуны, опустилась на арену.
  
  Мужской отряд был перебит до последнего человека. Сорок изувеченных тел усеивали песок.
  
  Мурена, тяжело опираясь на меч, обвела взглядом поле боя. Это был триумф. Но цена оказалась чудовищной. Половина ее отряда, пятнадцать женщин, лежали мертвыми среди своих врагов. Те, кто выжил, были изранены, покрыты грязью и кровью, многие едва стояли на ногах.
  
  К Мурене подбежала плачущая Береника, зажимая глубокую рану на плече. Она указала на Валерию.
  
  Римлянка лежала на спине, ее лицо было белее мрамора. Глаза полузакрыты, дыхание вырывалось из груди короткими, влажными толчками. Служители арены уже спешно укладывали ее на носилки из копий и плащей, чтобы унести в лазарет под трибунами. Мурена смотрела вслед уносимой девушке, чья аристократическая кровь теперь щедро питала песок Большого Цирка, и не знала, переживет ли патрицианка эту ночь.
  
  Золотая Богиня подняла окровавленный клинок к небесам, и амфитеатр, наконец, взорвался оглушительными, безумными овациями, признавая их победу. Триумф состоялся. Но вкус у этой победы был горьким, как пепел.
  
  

Глава 28. Еще одна сорванная маска.

  
  Тяжелый, спертый дух лазарета под трибунами Большого Цирка разительно отличался от запахов арены. Здесь пахло не горячей кровью и нагретым песком, а кислым уксусом, гноем, кипящей смолой и сладковатым, дурманящим маком.
  
  Мурена, едва успев смыть с себя основную грязь и перевязать собственные неглубокие порезы, шла по темному коридору. Ей только что передали, что патрицианка пришла в сознание и требует ее к себе.
  
  В тесной каморке, освещенной чадящей масляной лампой, над Валерией хлопотал старый грек-врач, состоявший в штате лудуса. Живот девушки был туго стянут льняными бинтами, сквозь которые уже проступало темное пятно. Лицо римлянки сливалось по цвету с серой подушкой.
  
  - Какие у нее шансы? - тихо спросила Мурена, останавливаясь в дверях.
  
  Врач вытер окровавленные руки тряпкой и покачал головой.
  
  - Шансов мало, докторе. Клинок вошел глубоко. Боги милостивы, он не задел печень, но рана скверная. Я зашил ее и напоил крепким маковым отваром, чтобы унять боль. Если она переживет эту ночь... если лихорадка не сожжет ее до рассвета, то надежда есть. Но готовьтесь к худшему.
  
  Валерия, чьи глаза были закрыты, внезапно с усилием разомкнула бледные губы.
  
  - Пошли вон, - ее голос был едва слышным шелестом, но в нем звучала привычная, стальная властность римской аристократии. - Все. Оставьте нас наедине.
  
  Врач покорно поклонился и выскользнул за дверь, плотно прикрыв ее за собой.
  
  Мурена подошла ближе и оперлась рукой о край жесткой деревянной койки.
  
  - Ты глупая девчонка, - жестко сказала она. - Ты не должна была подставляться под этот удар. Я бы справилась сама. Ты командир щитоносцев, твое дело - держать строй, а не играть в героического телохранителя.
  
  Валерия слабо, с болью улыбнулась. Под действием макового зелья ее глаза казались огромными и темными.
  
  - Ты была нужна... живой, - прохрипела она. - Я не могла позволить... чтобы ты умерла. Я знаю, кто ты такая.
  
  Мурена нахмурилась.
  
  - О чем ты бредишь? Я докторе этого лудуса.
  
  - Не лги мне... сейчас, - Валерия тяжело сглотнула, собираясь с силами. - Я знаю твое лицо. Я видела тебя девочкой... на триумфе в Риме, много лет назад. Ты - Корнелия Септимия Севера. Племянница Божественного Севера. Последняя из его крови.
  
  Воздух в каморке внезапно стал ледяным.
  
  Инстинкты, вбитые годами выживания, сработали молниеносно. Рука Мурены метнулась к поясу, и в тусклом свете лампы тускло блеснуло лезвие скрытого кинжала. Она приставила острие прямо к обнаженному горлу Валерии. В ее глазах не было ни капли жалости - только инстинкт загнанного зверя, чье логово раскрыли. Настоящее имя, которое она почти похоронила в своей памяти, прозвучало как смертный приговор.
  
  - Одно движение, патрицианка, и ты не доживешь не то что до рассвета, а до следующего вздоха, - прошипела Мурена.
  
  Валерия даже не дрогнула. Ее дыхание слегка участилось от холода стали на коже, но смотрела она прямо и спокойно.
  
  - Я не выдала тебя раньше... - прошептала она. - Не выдам и теперь. Убери железо. Я спасла тебя на арене... потому что мы на одной стороне. Я не знаю, доживу ли до утра. Поэтому ты должна остаться... чтобы отомстить за нас обеих.
  
  Мурена замерла, пытаясь прочесть ложь в глазах умирающей. Но видела там лишь искренность, подогретую маком и приближающимся дыханием смерти. Она медленно, неохотно опустила кинжал, но убирать его не стала.
  
  - Почему? - глухо спросила Мурена. - Октавия сказала мне другое. Она сказала, что твоего отца убил мой дядя, император Север. И что Альбин, захватив власть, облагодетельствовал тебя, вернул тебе земли и выдал замуж. Ты - плоть от плоти их режима.
  
  Валерия издала звук, похожий на смех, но он тут же перешел в мучительный, булькающий кашель.
  
  - Всё ложь... - выдохнула она, когда спазм отступил. - Мой отец, Луций Валерий, был боевым товарищем Севера. Он сражался рядом с ним в Сардинии, Германии и Вифинии. Он был самым преданным его легатом.
  
  Она закрыла глаза, словно возвращаясь в тот страшный день.
  
  - Когда Альбин устроил переворот и пошел на Рим... его сторонники ворвались в наш дом. Они перерезали горло моему отцу прямо на моих глазах. Моя мать приняла яд. Я должна была умереть следующей.
  
  - Но ты выжила. И сохранила состояние.
  
  - В хаосе переворота... мои опекуны, трусливые старые лисы из Сената, провернули аферу, - с горечью продолжила Валерия. - Чтобы спасти наши земли и мою жизнь, они подкупили нужных людей и переписали историю. Они донесли Альбину, что мой отец тайно поддерживал его, и именно за это Север его казнил. Этот старый дурак Альбин поверил. Ему нужны были "мученики" из древних родов, чтобы оправдать свою узурпацию. Меня объявили сиротой, пострадавшей от тирании Севера. Меня осыпали золотом и насильно выдали замуж за одного из их лояльных псов.
  
  Валерия открыла глаза и впилась пылающим взглядом в Мурену.
  
  - Я ненавидела каждый день своей жизни. Когда мой муж сдох в Германии... я поняла, что это мой шанс. Те письма, что я жгла в лудусе... это вести от выживших ветеранов моего отца. От лоялистов Севера, которые ушли в подполье. Мы готовили заговор в Риме. Но для этого... мне нужно было стать сильной. Я пришла сюда, чтобы научиться убивать. И чтобы найти тебя. До меня дошли слухи, что кто-то из крови Севера выжил на аренах.
  
  Девушка застонала, схватившись бледными пальцами за край койки. Обезболивающее начинало терять силу перед лицом такой тяжелой раны.
  
  - Если я умру сегодня... - прошептала Валерия, и по ее щеке скользнула единственная слеза. - Забери мой пепел. И когда ты перережешь глотку Октавии и ее ублюдку-отцу... скажи им, что это от Валерии Руфины и Корнелии Септимии. Скажи им, что Дом Севера помнит.
  
  Мурена убрала кинжал в ножны. Ее сердце билось тяжело и гулко. Всё это время она думала, что абсолютно одинока в своем мщении, окруженная лишь врагами и временными союзниками. Но оказалось, что кровь ее семьи всё еще помнят. У нее в руках только что оказалась нить к подпольной армии в самом сердце Рима.
  
  Она наклонилась, взяла холодную, влажную ладонь патрицианки в свою и крепко сжала.
  
  - Ты не умрешь сегодня, Валерия, - жестко, тоном, не терпящим возражений, сказала Мурена. - Ты переживешь эту ночь. Ты мне нужна. Мы сожжем этот проклятый дом Альбинов вместе. А теперь спи.
  
  Она поправила одеяло на плечах девушки и вышла из каморки, оставив патрицианку бороться с лихорадкой. Игра выходила на совершенно новый уровень.
  
  

Глава 29. Торжество Эроса над Танатосом.

  
  Свежий ночной воздух ударил Мурене в лицо, когда она вышла из душных подтрибунных помещений амфитеатра. Но отдохнуть ей не дали. У самого выхода, нервно переминаясь с ноги на ногу, ее поджидал личный посланник Октавии.
  
  - Докторе! - выдохнул он, бросаясь к ней. - Госпожа требует вас к себе. Немедленно.
  
  Через полчаса, всё еще пахнущая железом и потом, Мурена стояла в роскошных покоях принцессы на Палатине. Октавия пребывала в состоянии абсолютного экстаза. Она расхаживала по комнате, ее глаза блестели от выпитого вина и пережитого на трибунах возбуждения.
  
  - Это было великолепно! - воскликнула принцесса, бросаясь к Мурене и целуя ее в немытую, покрытую ссадинами щеку. - Как ты их заманила! Как они сомкнули строй! Ты сдержала свое обещание, моя сладкая!
  
  Мурена, чье сознание было затуманено усталостью и недавним разговором с умирающей Валерией, тупо моргнула. Адреналиновый спад давал о себе знать.
  
  - Обещание, госпожа?
  
  - Ну конечно! - Октавия рассмеялась, всплеснув руками. - Моя личная гвардия! Мои амазонки! Я же говорила тебе, что хочу охрану из женщин-воительниц, и сегодня ты доказала, что они могут резать мужчин, как свиней. Мой отец скоро вернется с триумфом, и я должна встретить его подобающе.
  
  Принцесса подошла к столу, взяла увесистый кожаный кошель, туго набитый золотыми ауреусами, и вложила его в руки Мурены.
  
  - Здесь аванс, - безапелляционно заявила Октавия. - Выкупи выживших девчонок у Макрина. Я уже послала к нему стряпчего с приказом от имени префекта, он не посмеет торговаться. Приведи их в порядок. Закупи для них лучшее снаряжение - самую легкую и прочную броню, лучшее оружие. И через три дня я жду тебя и твою армию здесь, во дворце. Вы заступаете на службу.
  
  Вернувшись в лудус далеко за полночь, Мурена велела собрать всех выживших учениц на палестре.
  
  Пятнадцать девушек, грязные, измотанные, с перевязанными ранами и кровоподтеками, выстроились перед ней в неровную шеренгу. В их глазах читалась пустота. Они победили, но потеряли половину сестер. Они ждали новых тренировок, новых боев, новой крови.
  
  Мурена вышла вперед. В ее руках тяжело звякнул кошель с имперским золотом.
  
  - Вы больше не рабыни, - громко и четко произнесла она, разрезая ночную тишину. - И вы больше не выйдете на песок арены на потеху черни.
  
  Девушки вздрогнули. По шеренге прокатился неуверенный ропот.
  
  - Принцесса Октавия выкупает ваши контракты, - продолжила Мурена, глядя на их изумленные лица. - За вашу сегодняшнюю кровь вы получаете свободу и римское гражданство. Но главное - вы станете ее личной преторианской гвардией. Вы займете такое место в Империи, о котором ни одна из вас, брошенных в этот лудус на верную смерть, не смела и мечтать. Вы - элита.
  
  Над палестрой повисла оглушительная, недоверчивая тишина. Рабыни, проданные за долги, военнопленные, уличные воровки - преторианки?
  
  Первой оцепенение сбросила Береника. Смуглая македонка, чье плечо было туго перебинтовано, сделала шаг вперед. Она посмотрела на Мурену - на ту, кто бил их палками, заставлял блевать от усталости, но в итоге привел к немыслимой победе и свободе.
  
  Береника запрокинула голову и издала дикий, гортанный, победный клич.
  
  В ту же секунду остальные четырнадцать девушек подхватили его. Палестра взорвалась слезами, смехом и радостными воплями. Девчонки бросились к Мурене, забыв о субординации и ранах. Они подхватили своего докторе на руки и, качая, торжественно понесли ее через весь лудус. Они не забыли, кому обязаны своей славой, возвышением и шансом на новую жизнь. Для них она была уже не просто тренером - она была их богиней, их вождем. И Мурена, глядя на их лица, поняла: теперь у нее есть настоящая, безгранично преданная личная армия прямо во дворце ее врагов.
  
  Погребальные костры сложили на рассвете за стенами лудуса. Пятнадцать тел, умащенных дешевым маслом и завернутых в чистые саваны, предали огню с суровыми гладиаторскими почестями. Девушки стояли молча, глядя, как пламя пожирает их сестер. Это была дань уважения тем, кто своей смертью купил им жизнь.
  
  А затем, смывая с себя копоть погребальных костров и липкую кровь арены, выжившие отправились в термы лудуса.
  
  Горячая вода в огромном каменном бассейне парила, наполняя помещение густым туманом. Мурена опустилась в воду, чувствуя, как расслабляются гудящие мышцы. Вокруг нее девушки смывали грязь, помогая друг другу распускать волосы и промывать царапины.
  
  Сначала это были просто объятия. Береника, всхлипывая от пережитого напряжения, прижалась к Мурене. Затем чьи-то руки скользнули по бедрам, чьи-то губы коснулись влажной шеи. Напряжение месяцев, страх смерти и невероятная, взрывная эйфория выживания искали выхода.
  
  Омовение стихийно, как лесной пожар, превратилось в первобытную, дикую оргию.
  
  В густом пару терм сплелись скользкие, горячие тела. Это не было просто утолением похоти. Это был первобытный ритуал. Торжество Эроса над Танатосом. Жизнь жадно заявляла о своих правах там, где только что правила смерть.
  
  Мурена закрыла глаза, отдаваясь этому безумному, коллективному экстазу. Она чувствовала десятки нежных и жадных прикосновений, слышала стоны удовольствия, эхом отражающиеся от сводчатого потолка. Окруженная своими воительницами, живыми, горячими и свободными, она растворялась в пульсирующем ритме тел. Волна за волной ее накрывал ослепительный, изматывающий оргазм, выжигая из разума картины крови и оставляя лишь чистое, абсолютное чувство того, что она - жива, и она - победила.
  
  

Глава 30. Наместник Шивы, Будды и Геракла.

  
  Холодные ветры, спускающиеся с заснеженных пиков Гиндукуша, возвещали о приближении конца девятьсот шестидесятого года от Основания Рима.
  
  Пурушапура, зимняя столица великой Кушанской империи, предстала перед принцессой Ширин подобно миражу. Это был город немыслимых контрастов и сказочного богатства, узел, в котором сплетались нити Великого Шелкового пути. Над лабиринтом многолюдных базаров возвышались исполинские каменные ступы, украшенные статуями, в которых эллинская гармония пропорций удивительным образом сливалась с безмятежностью индийских богов.
  
  Но Ширин было не до архитектурных красот.
  
  Последняя из династии Аршакидов была похожа на ходячий труп. От украденных персидских доспехов давно не осталось и следа - она обменяла их на кусок черствой лепешки и старую крестьянскую накидку еще где-то в Бактрии. Ее обувь развалилась, ступни были стерты в кровь и обмотаны грязными тряпками. Лицо, когда-то сиявшее царственной красотой, почернело от пыли, солнца и мороза, скулы обтянуло пергаментной кожей, а в глазах горел лихорадочный огонь человека, которого ведет вперед лишь чистое упрямство.
  
  Шатаясь, она подошла к колоссальным резным воротам кушанского императорского дворца, которые охраняли воины в тяжелой ламеллярной броне и рогатых шлемах.
  
  - Пропустите... - прохрипела Ширин, цепляясь грязными пальцами за древко алебарды одного из стражников. - Я - Ширин, принцесса Парфии... Сестра Царя Царей. Мне нужен ваш император...
  
  Стражники переглянулись и разразились громовым хохотом.
  
  - Проваливай, безумная! - гаркнул один из них, брезгливо отталкивая ее древком. - У нас тут каждый день по десять парфянских цариц милостыню просит. Пошла прочь, пока я не спустил на тебя собак!
  
  Ширин упала на пыльные плиты. Ярость, древняя и горячая, вспыхнула в ней, перекрывая истощение.
  
  - Свиньи! - выкрикнула она, поднимаясь на колени. Из ее пересохшего горла внезапно полилась безупречная, высокая придворная речь. Сначала она осыпала их проклятиями на классическом греческом, затем перешла на чистейший парфянский, требуя позвать командира.
  
  Случайный прохожий, пожилой кушанский генерал с тронутой сединой бородой, одетый в богатый шелковый халат поверх кольчуги, остановился. Его привлек не вид грязной нищенки, а ее голос. Эта оборванка не просто бранилась - она использовала сложные речевые обороты и архаичные формы слов, которые можно было услышать только на дипломатических приемах высшего уровня.
  
  Заинтересовавшись, генерал жестом остановил стражников, уже готовых избить сумасшедшую.
  
  - Возьмите ее, - приказал он своим слугам. - Отнесите в мой дом. И осторожнее.
  
  В доме генерала Ширин словно попала в другой мир. Рабыни бережно раздели ее, опустили в бассейн с горячей водой, пахнущей сандалом и розовым маслом. Они вымыли ее спутанные волосы, смазали кровоточащие раны целебными мазями и одели в мягкий индийский шелк.
  
  Когда Ширин, всё еще слабая, но чистая, сидела на подушках, в комнату вошел генерал. С ним была женщина в богатых одеждах.
  
  - Посмотри внимательно, госпожа, - произнес генерал.
  
  Женщина подошла ближе. Это была парфянская аристократка, выданная замуж за кушанского вельможу много лет назад, дальняя родственница правящего дома. Она всмотрелась в изможденное лицо гостьи, в характерный разлет бровей и едва заметную родинку на скуле.
  
  Ее глаза расширились. Женщина ахнула и, упав на колени, прижалась губами к подолу шелкового платья Ширин.
  
  - Клянусь светом Ахурамазды... Это она! - воскликнула аристократка сквозь слезы. - Госпожа моя Ширин! Что с тобой стало...
  
  Генерал почтительно склонил голову.
  
  - Прости моих людей, царственная гостья. Я немедленно доложу о тебе Великому Царю. Ты получишь аудиенцию.
  
  Услышав это, Ширин слабо кивнула. Адреналин, гнавший ее через горы и пустыни долгие месяцы, внезапно иссяк. Тьма заволокла ее зрение, и она рухнула на подушки без сознания.
  
  

* * * * *

  
  Несколько дней спустя, отдохнувшая, набравшаяся сил и одетая так, как подобает принцессе Востока, Ширин переступила порог тронного зала кушанского дворца.
  
  Внутри царила атмосфера тяжелой, мистической роскоши. В воздухе висел сизый дым благовоний. Стены покрывали золотые барельефы, на которых греческий Геракл соседствовал с многоруким индийским Шивой и просветленным Буддой. Кушанская империя впитывала в себя всех богов мира.
  
  На возвышении, на массивном троне, вырезанном из цельного куска черного дерева в виде рыкающего льва, восседал император Васудева. Это был тучный, но невероятно величественный мужчина с темной бородой, облаченный в расшитый жемчугом кафтан и остроконечную тиару.
  
  Ширин, сохраняя достоинство, склонилась перед ним. Она рассказала всё. О предательстве Ардашира, о римской засаде, о гибели брата и своем долгом, мучительном побеге.
  
  - Великий государь, - закончила она, глядя ему прямо в глаза. - Парфия истекает кровью, но она не сломлена. Дай мне армию. Дай мне золото и наемников. Мы ударим римлянам в спину, пока они празднуют победу, и мы вышвырнем их обратно за Евфрат! Кушанская империя получит вечного и благодарного союзника!
  
  Император Васудева долго молчал, перебирая в толстых пальцах четки из нефрита. В его темных глазах читалась почти отеческая жалость.
  
  - Ты смелая женщина, принцесса Ширин, - наконец произнес он глубоким, ровным голосом. - И твой путь достоин эпоса. Но курьеры на имперских перекладных скачут быстрее, чем беглецы, ночующие в канавах. Боюсь, я знаю о положении дел на западе гораздо больше твоего.
  
  Ширин напряглась, предчувствуя недоброе.
  
  - Пока ты шла через горы, - продолжил Васудева, - мир изменился. Римский владыка, Альбин, не стал задерживаться на юге. Он привел свои легионы на Иранское нагорье. Его главная ставка теперь располагается в Экбатанах.
  
  Ширин тихо ахнула. Экбатаны! Сердце Ирана, неприступная крепость, контролирующая все торговые пути на восток.
  
  - Римляне расползлись по всей стране, словно саранча, - бесстрастно констатировал кушанский император. - В каждом крупном городе от Ктесифона до Мерва теперь стоит римский гарнизон. Но хуже всего другое, принцесса. Половина парфянских сатрапов и знати уже присягнула Альбину на верность. Они называют его новым Александром и целуют его пурпурный плащ. Никто не хочет терять свои земли. Да, некоторые всё еще колеблются и прячутся в горах, но организованного сопротивления нет. Римская армия на Востоке сейчас насчитывает более ста тысяч клинков, опьяненных победами.
  
  Император подался вперед.
  
  - Тебе нужно осознать горькую правду, дитя. Твоего царства больше нет. Аршакиды - это теперь лишь перевернутая страница истории. Если я дам тебе армию, Альбин воспримет это как объявление войны. А я не стану бросать свою империю в огонь ради призраков прошлого.
  
  Слова императора падали на Ширин, как тяжелые камни, придавливая ее к полу. Экбатаны в руках врага. Сатрапы - предатели. Сто тысяч легионеров.
  
  - Разумеется, - мягко добавил Васудева, - я не выдам тебя Риму и не дам в обиду. Ты получишь убежище, дворец и достойное содержание. Ты сможешь дожить свои дни здесь, в Пурушапуре, в безопасности и почете.
  
  Аудиенция была окончена.
  
  Ширин на подкашивающихся ногах вышла из тронного зала. В ушах звенело. Моего царства больше нет. Она остановилась на террасе дворца, глядя на заснеженные вершины Гиндукуша. Век Парфии завершился. Римский старик проглотил половину мира. Но покорно доживать свои дни в золотой клетке, попивая вино и вспоминая былое величие, пока Альбин оскверняет храмы ее предков?
  
  Нет. Ширин сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Парфия пала как государство, но не как идея. Если сатрапы оказались трусами, значит, нужно найти других союзников. Если нельзя победить Альбина в открытом бою наковальней и молотом... значит, нужно использовать яд, шепот и кинжалы в темноте.
  
  Принцесса медленно подняла голову. Ее взгляд вновь стал твердым и ледяным. Ей предстояло обдумать совершенно новый план.
  
  
   []
  
  
  
  

Глава 31. Мне скучно, бес. - Что делать, Фауст?

  
  Весна девятьсот шестьдесят первого года от Основания Города ворвалась в Рим буйным цветением миндаля и теплым ветром с Тирренского моря.
  
  Фауст Клодий Альбин, младший сын Божественного Императора и могущественный наместник Британии, Галлии и Испании, возвращался в столицу. Его кортеж, состоящий из закаленных ветеранов северных легионов и вереницы повозок с британским серебром, медленно поднимался на Палатинский холм. Фауст, облаченный в парадный панцирь, устало откинулся на спинку паланкина. Ему не терпелось навестить сестру и зятя, чтобы лично узнать, как обстоят дела в столице, пока старик-отец и брат Публий делят славу на Востоке.
  
  Но стоило ему пересечь ворота дворцового комплекса, как сонливость с него мгновенно слетела.
  
  Вместо привычных суровых лиц преторианцев в волчьих шкурах, на постах вдоль мраморных колоннад стояли... женщины. Закованные в подогнанную по фигуре чешуйчатую броню, в шлемах с алыми плюмажами, они сжимали копья с такой профессиональной, ледяной хваткой, что у Фауста не осталось сомнений - это не театральная постановка.
  
  Фауст недоверчиво покачал головой, разглядывая мускулистую смуглую воительницу, замершую у дверей базилики.
  
  - Значит, донесения шпионов не врали, - пробормотал он себе под нос, усмехаясь. - Моя сестрица действительно собрала себе армию амазонок. Кто бы мог подумать...
  
  Не успел он войти в главный атриум, как навстречу ему, шурша дорогим шелком, выбежала Октавия.
  
  - Фауст! Брат мой! - она с визгом бросилась ему на шею, осыпая его щеки поцелуями с пылкостью, которая заставила бы покраснеть любого блюстителя древних римских нравов.
  
  - И я рад тебя видеть, сестренка, - со смехом ответил Фауст, обнимая ее за талию. - Ты цветешь, как сама богиня Флора. Как столица? Как наш вечно занятой префект Постум? И... что это за амазонки охраняют Палатин?
  
  - О, это долгая и восхитительная история! - Октавия потянула его за руку во внутренние покои. - Иди в термы, смой с себя дорожную пыль, а вечером мы всё обсудим за семейным ужином. У меня для тебя столько новостей!
  
  Ужин накрыли в малом триклинии, выходящем в закрытый сад. Теплый весенний воздух был напоен ароматами жареной дичи, специй и фалернского вина.
  
  За столом собрались лишь четверо. Сам Фауст, уже переодевшийся в легкую белоснежную тунику; его зять, префект Рима Постум, выглядевший слегка утомленным бременем власти; сияющая Октавия; и четвертая гостья - высокая, поразительно красивая женщина с холодным, пронзительным взглядом. На ней была не женская стола, а строгая офицерская туника из темного пурпура и широкий кожаный пояс с серебряными бляхами.
  
  - Фауст, позволь мне официально представить тебе моего префекта претория, - торжественно произнесла Октавия, поднимая кубок. - Юлия Клодия Альбина. Я даровала ей свободу и, властью своего имени, ввела ее в наш род. Она - меч и щит этого дворца.
  
  Фауст иронично приподнял бровь, с интересом разглядывая Мурену.
  
  - Префект претория? Женщина? Принятая в семью Клодиев Альбинов? - он усмехнулся и сделал глоток вина. - Должен признать, сестренка, ты умеешь удивлять. Что же скажет наш Божественный отец, когда вернется с Востока и увидит, что ты превратила Палатин в женский лудус? Кстати... что вообще слышно оттуда?
  
  Постум, до этого молчавший, поставил свой кубок на стол.
  
  - Завоевание Парфии прошло гораздо быстрее и проще, чем кто-либо из нас мог ожидать, Фауст. Государство Аршакидов рассыпалось как трухлявый пень. Альбин и твой брат сейчас контролируют всё Иранское нагорье.
  
  - Так когда нам ждать триумфаторов в Риме? - спросил Фауст.
  
  Октавия лениво отломила кусочек медовой лепешки.
  
  - Скорее всего, ближе к концу года, - ответила она. - Завоевать легко, а вот навести порядок в новых владениях, рассадить гарнизоны, собрать налоги и заставить местных царьков целовать римских орлов - это требует времени. Но отец пишет, что к зиме они планируют триумфальное возвращение в столицу.
  
  Она откинулась на мягкие подушки ложа, и ее губы тронула легкая, откровенно порочная улыбка. Октавия обвела взглядом присутствующих.
  
  Ее откровенно забавляла и пьянила эта ситуация. Какая ирония, какое восхитительное падение нравов! Она сидела за одним столом с тремя самыми опасными и влиятельными людьми западной половины Империи. И с каждым из них... она спала. С законным, расчетливым мужем Постумом. С родным, жестоким братом Фаустом в те тайные ночи, когда инстинкты брали верх над разумом. И со своей новой лучшей подругой, телохранительницей и любовницей - Юлией Клодией Альбиной.
  
  "Я - истинная владычица Рима, - с самодовольным восторгом подумала принцесса, делая очередной глоток терпкого вина. - Они все у моих ног".
  
  Но пока Октавия упивалась своей порочной властью и семейной идиллией, Мурена, внешне оставаясь воплощением спокойствия и преданности, думала совершенно о другом.
  
  Она методично разрезала мясо на своей тарелке, не сводя бесстрастного взгляда с золотого кубка в своих руках. Ее мысли были холодными, как лед в горах.
  
  "Альбин вернется до конца года..." - эти слова Октавии зажглись в ее разуме, как огненные письмена.
  
  Сроки были установлены. У нее в распоряжении преданная гвардия в самом сердце дворца, тайный союз с Валерией Руфиной и зреющее подполье лоялистов Севера по всему Риму. Старый убийца ее семьи планировал вернуться зимой, чтобы отпраздновать свой величайший триумф.
  
  "Пусть едет, - мысленно произнесла Мурена, отправляя в рот кусок дичи. - К тому времени, когда его флот войдет в Остию, в Риме уже будет новая власть. А ворота города украсят отрубленные головы его детей".
  
  
   []
  
  
  
  

Глава 32. Дипломатическая неприкосновенность.

  
  Тяжелые шелковые пологи кровати скрывали любовников от прохладного ночного сквозняка. Воздух в спальне Ширин был густым от запаха мускуса, пота и сладких благовоний.
  
  Кушанский наследный принц Канишка, молодой и горячий, двигался на ней с неистовой, почти звериной энергией юности. Он был красив, силен и абсолютно неопытен в тонком искусстве любви. Ширин даже не была близка к разрядке, но ей это было и не нужно. Ее тело работало как безупречный инструмент. В нужный момент она выгнулась дугой, впилась короткими ногтями в его мускулистую спину и издала долгий, хриплый, прерывистый стон, идеально сымитировав оргазм. Принц, почувствовав ее "страсть", с победным рыком кончил сам, тяжело навалившись на нее.
  
  Спустя полчаса он уже крепко спал, уткнувшись лицом в ее плечо. На его губах блуждала глупая, счастливая улыбка юноши, искренне уверенного, что он не только покорил экзотическую принцессу, но и заставил ее влюбиться.
  
  Ширин лежала без сна, глядя в расписной потолок. Ее лицо оставалось холодным и сосредоточенным.
  
  Она играла с огнем, и прекрасно это понимала. Никто не знал, как отреагирует старый император Васудева, если узнает, что парфянская беженка греет постель его наследника. Уж точно не обрадуется. Ширин не хотела быть неблагодарной: Васудева сдержал слово. Она жила в роскоши, в полной безопасности, окруженная слугами.
  
  Но она не могла просто забыть о Парфии. Каждую ночь, закрывая глаза, она видела кирпичные стены Ктесифона и римские легионы, топчущие ее землю. Она хотела вернуться туда - не пленницей, а победительницей. Освободительницей. А для этого ей нужны были кушанские войска. Тяжелая кавалерия, боевые слоны, лучники.
  
  Спящий юноша в ее постели был ключом к этой армии. Прекрасной, но хрупкой возможностью. Ширин должна была всё тщательно рассчитать, чтобы привязать его к себе намертво, но при этом не спровоцировать гнев его отца раньше времени.
  
  Утром принц проснулся в панике. Он вскочил с кровати, путаясь в шелковых простынях, и начал лихорадочно одеваться.
  
  - О боги, я чуть не забыл! - бормотал он, натягивая сапоги. - Сегодня же прибывают важные гости! Отец снимет с меня голову, если я опоздаю на церемонию.
  
  Ширин сидела перед большим бронзовым зеркалом совершенно обнаженная. Она медленно, грациозно проводила гребнем по своим густым черным волосам - примитивная, но безотказная женская уловка, призванная приковать взгляд мужчины.
  
  - Какие еще гости? - небрежно поинтересовалась она, глядя на отражение принца. - Очередные послы из Индии?
  
  Принц замер, завороженно глядя на изгиб ее спины, затем с трудом оторвал взгляд.
  
  - А ты разве не знала? Римские послы. Отец сказал, что ты тоже приглашена. Он хочет, чтобы ты непременно присутствовала на приеме.
  
  Рука Ширин с гребнем замерла в воздухе. Римляне. Она тут же всё поняла. Старый лис Васудева использовал ее. Он хотел выставить ее напоказ перед послами Альбина. Показать Риму: смотрите, у меня в руках законная наследница престола Аршакидов. Живое знамя, вокруг которого в любой момент может вспыхнуть восстание, если вы, римляне, попробуете перейти Инд.
  
  Что ж. Если старик хочет использовать ее как декорацию в своей дипломатической игре, она готова сыграть эту роль. Но по своим правилам.
  
  После обеда тронный зал кушанского дворца сиял от обилия золота и драгоценных камней. Ширин, облаченная в свои лучшие парфянские царские одежды, с диадемой на голове, стояла на почетном месте, всего на ступень ниже трона императора Васудевы.
  
  Двери распахнулись, и внутрь вошли они.
  
  Римские послы шли уверенно, чеканя шаг, ничуть не робея перед восточной роскошью. Это были не просто дипломаты. Впереди шел Публий Клодий Альбин - наследный Цезарь, сын самого завоевателя, а по правую руку от него шагал молодой, крепко сбитый офицер - Луций Аполлинарий.
  
  Они поприветствовали императора с должным уважением, но без раболепия. Начался традиционный, витиеватый обмен дипломатическими любезностями. Разговор тек на классическом греческом языке - лингва франка Ойкумены, которым здесь в совершенстве владели все: и римские патриции, и кушанские аристократы, и парфянская изгнанница.
  
  Удовлетворенный приветствиями, Васудева пригласил римлян на торжественный ужин.
  
  Вечерний пир поражал воображение. На серебряных блюдах подавали жареных павлинов, мясо горных яков, щедро приправленное жгучими индийскими специями, и экзотические фрукты, привезенные с юга. В кубки текло густое бактрийское вино.
  
  Постепенно, когда обязательные тосты за здоровье правителей были произнесены, разговор перешел в более непринужденное, но опасное русло.
  
  - Скажи мне, юный Цезарь, - Васудева промокнул губы шелковой салфеткой, - каковы дальнейшие планы твоего божественного отца после столь великой и сокрушительной победы? Ваши легионы стоят у наших границ. И многих моих подданных это... заставляет нервничать.
  
  Публий улыбнулся - открыто, обаятельно и совершенно безжалостно.
  
  - О, великий государь, вашим подданным не о чем тревожиться. Наша Империя была велика, богата и правила обширными землями еще до этого похода. Мы не нуждались в новых владениях. Поверьте, мы разгромили и завоевали парфян вовсе не потому, что так уж хотели раздвинуть наши границы на восток.
  
  Он обвел взглядом зал, но его глаза ни разу не задержались на Ширин.
  
  - Мы покарали парфян, потому что нам надоело терпеть, - жестко продолжил Публий. - Их бесконечные предательские нападения на Сирию, их набеги на наши мирные города, их оскорбления и нарушение договоров. Божественный Альбин лишь принес справедливость на острие меча. Поэтому я могу заверить вас: если кушанские воины и дальше будут мирно стеречь границу со своей стороны, ни один римский легионер не пересечет ее. Ибо у Рима не будет для этого ни единого повода.
  
  Ширин слушала эту наглую ложь, и внутри у нее всё закипало. Кровь бросилась ей в лицо. Она не выдержала.
  
  - Лжец! - ее звонкий, полный ярости голос разрезал вежливый гул зала, заставив музыкантов сбиться с ритма.
  
  Она шагнула вперед, забыв о дворцовом этикете.
  
  - Это Парфия терпела ваши бесконечные нападения со времен жадного безумца Красса! - выкрикнула принцесса, указывая пальцем на Публия. - Это вы переходили Евфрат раз за разом! Вы не могли спать спокойно, пока не сожрали наше царство, прикрываясь "справедливостью". И вы не успокоитесь теперь! - она резко повернулась к Васудеве. - Великий государь, тебе не стоит верить ни единому слову этого змеиного отродья!
  
  В зале повисла тяжелая, звенящая тишина.
  
  Но Публий даже не дрогнул. Его улыбка стала лишь шире. Он медленно повернулся к Ширин и учтиво, с легкой иронией поклонился.
  
  - О, принцесса Ширин, я полагаю? - его греческий был безупречен. - Слухи о вашей невероятной красоте достигли нашей ставки в Экбатанах. Как, впрочем, и слухи о вашем уме, смелости и... горячем нраве. Для меня честь видеть последнюю из Аршакидов воочию.
  
  - Сбереги свое елейное красноречие для римских шлюх, Цезарь, - презрительно скривила губы Ширин.
  
  Публий ничуть не оскорбился.
  
  - Напрасно вы так враждебны, принцесса, - мягко парировал он. - В конце концов, это ведь мы наказали изменника Ардашира, отомстив за смерть вашего брата. Мы вернули Парфии порядок. И если вы того пожелаете, вы можете вернуться на родину. Я лично гарантирую, что там вы будете в полной безопасности, под великодушным покровительством Императора Альбина.
  
  Ширин презрительно, почти по-волчьи фыркнула.
  
  - В качестве кого? Рабыни, идущей за вашей колесницей на триумфе? Или ручной обезьянки в золотой клетке Ктесифона?
  
  - Боюсь, принцесса, - Публий чуть прищурился, и в его голосе промелькнула сталь, - что ваше нынешнее положение в родных краях вряд ли будет сильно отличаться от вашего положения здесь, при кушанском дворе. Гостья, лишенная власти, всюду остается лишь гостьей.
  
  Это был точный, безжалостный удар в самое больное место. Ширин не нашла, что ответить. Она лишь сжала челюсти и, одарив римлянина взглядом, полным яда, откинулась на спинку своего кресла с презрительной гримасой. Спор был окончен.
  
  Но, тяжело дыша, она краем глаза начала наблюдать за реакцией зала.
  
  Старый император Васудева не проронил ни слова, но Ширин видела, с каким глубоким, расчетливым интересом он следил за этой словесной пикировкой, оценивая силы сторон.
  
  Кушанский принц Канишка, ее недавний любовник, сидел бледный от ярости. Его рука побелела, сжимая рукоять кинжала под столом. Он был готов броситься на римлянина, оскорбившего его женщину, но не смел нарушить законы гостеприимства и волю отца.
  
  И, последнее, но не менее важное: второй посланник, Луций Аполлинарий. В отличие от Публия, он не вступал в разговор. Но Ширин чувствовала его взгляд. Молодой римский полководец смотрел на нее в упор, не скрывая откровенного, плотоядного интереса. В его глазах не было дипломатии - только первобытная жажда завоевателя, увидевшего желанный трофей.
  
  Ей был слишком хорошо знаком этот взгляд.
  
  "Мужчины... - с холодной, циничной усмешкой подумала Ширин, отпивая вино из кубка. - Юные принцы, старые императоры или спесивые римские легаты... В конце концов, все вы одинаковы. И все вы уязвимы".
  
  

Глава 33. Хлеб, золото, умбон.

  
  Ночь принесла в Рим долгожданную прохладу, остудив раскаленные за день каменные джунгли. В полумраке тайной комнаты, скрытой в лабиринте дворцовых построек Палатина, пахло мускусом, оливковым маслом и терпким вином.
  
  Мурена склонилась над Валерией, нежно проводя губами по неровному, багровому рубцу на ее животе. Этот шрам, оставленный широким лезвием гладиуса на арене Большого Цирка, был единственным напоминанием о том, как близко римская аристократка подошла к краю бездны. Теперь же, полностью оправившись от ранения, Валерия днем носила пурпурную тунику преторианки из личной "гвардии амазонок" Октавии, а ночью делила ложе со своим командиром и соратницей по заговору.
  
  Патрицианка тихо выдохнула, когда губы Мурены коснулись шрама, и зарылась пальцами в ее темные волосы. Любовная игра была окончена, тела приятно отяжелели, и теперь, в этой безопасной тишине, можно было поговорить о деле.
  
  - Почти всё готово, - прошептала Валерия, глядя в потолок, на котором плясали тени от масляной лампы. - Мои люди из подполья расставили верных людей в когортах вигилов и среди плебса.
  
  Она повернула голову к Мурене, и в ее глазах блеснул холодный огонь ненависти.
  
  - Октавия совершенно слепа. Она упивается своей порочностью и властью, думая, что страх заставит всех молчать. Она не понимает, как сильно ее ненавидят в городе. На рынках и в тавернах ее открыто называют новой Мессалиной и второй Агриппиной. О ней и ее свите распространяют самые невероятные, грязные слухи - один безумнее другого. Рим перегрет. Город похож на промасленную кладку для костра, которая может запылать в любой момент.
  
  - Нам нужна последняя искра, - резюмировала Мурена, приподнимаясь на локте и глядя на любовницу.
  
  - Да. Что-то, что заставит чернь взять в руки факелы и вилы и пойти на Палатин. Что ты задумала?
  
  Мурена отвела прядь волос с лица Валерии и спокойно произнесла одно слово:
  
  - Хлеб.
  
  Валерия нахмурилась, пытаясь уловить мысль.
  
  - Хлеб?
  
  - Римский плебс может простить своим правителям разврат, жестокость и даже проигранные войны, - пояснила Мурена, и ее голос стал расчетливым и ледяным. - Но он никогда не простит пустых желудков. Город живет за счет египетского зерна. Очередной флот с хлебом из Александрии запоздает. Я об этом позабочусь. И когда бесплатные раздачи прекратятся, а цены у торговцев взлетят до небес... Рим вспыхнет. И мы воспользуемся этим пожаром, чтобы сжечь узурпаторов и вернуть город законной династии.
  
  - Но как ты остановишь имперский флот? - изумилась патрицианка. - Для этого нужна армия или жесточайший шторм.
  
  На губах Мурены заиграла снисходительная, почти хищная улыбка.
  
  - Для этого нужен всего лишь один глупый, влюбленный мужчина, наделенный слишком большой властью.
  
  Она встала с ложа, накинула легкую тунику и подошла к небольшому ларцу на столе. Открыв его, она достала стопку аккуратно свернутых свитков.
  
  - Всё это время, с тех самых пор, как Альбин отплыл на Восток, я вела тайную переписку с Квинтом Арторием, - произнесла Мурена, похлопывая свитками по ладони. - Моим старым другом, которого император, по иронии судьбы, назначил новым префектом Египта. Я посылала ему самые нежные, самые страстные любовные письма. Обещала, что навещу его в Александрии при первой же возможности, клялась в вечной привязанности...
  
  Валерия удивленно приподнялась на локтях.
  
  - Он знает о нашем заговоре?
  
  - Боги, конечно же нет! - усмехнулась Мурена. - Он предан Альбину как собака. Но, ослепленный своими фантазиями обо мне, он стал невероятно болтлив. Он хвастается своими успехами, жалуется на бюрократию и... подробно описывает мне все египетские дела. Графики погрузки зерна, маршруты патрулей, проблемы с местными чиновниками и погодой.
  
  Мурена бросила свитки обратно в ларец и повернулась к Валерии.
  
  - Благодаря этой переписке я знаю всё, что происходит в порту Александрии. И у меня есть простой, но абсолютно надежный план, как сделать так, чтобы хлебный караван задержался в гавани на пару критических недель. Никаких штормов. Просто немного саботажа и правильных приказов, подделанных нужными людьми. План сработает. А когда голодная толпа начнет выламывать ворота дворца, наша гвардия "амазонок" откроет их изнутри.
  
  Валерия смотрела на Мурену со смесью восхищения и легкого испуга. В этой женщине кровь императора Севера смешалась с безжалостностью гладиаторской арены, породив идеального, смертоносного стратега.
  
  - Да будет так, Корнелия, - прошептала патрицианка, впервые за долгое время назвав ее настоящим именем. - Пусть Рим горит.
  
  

Глава 34. Тысяча и одна ночь Ширин.

  
  Римское посольство задержалось при дворе кушанского императора чуть дольше, чем требовал дипломатический протокол. Внезапная непогода закрыла перевалы, а щедрое гостеприимство Васудевы располагало к неспешным беседам. Для принцессы Ширин это стало идеальной возможностью расставить свои сети.
  
  Шелковые простыни на ее широкой кровати были влажными от пота. Ширин запрокинула голову, кусая губы, чтобы не вскрикнуть слишком громко. Луций Аполлинарий, молодой римский полководец, двигался над ней с уверенностью закаленного ветерана, прекрасно знающего анатомию победы. В отличие от пылкого, но неумелого и суетливого кушанского наследника, принца Канишки, этот римлянин точно знал, как доставить женщине настоящее, глубокое удовольствие. Его руки были жесткими, но ласки - выверенными и неторопливыми.
  
  Но даже сейчас, когда тело принцессы отзывалось на ритм римлянина сладкой дрожью, ее холодный, расчетливый разум продолжал работать.
  
  "Не заигралась ли я?" - мелькнула мысль на краю сознания, пока она запускала пальцы в коротко остриженные волосы Луция. Жонглировать тремя любовниками - кушанским принцем, сыном римского проконсула, и не только ими - под носом у проницательного старого императора было сродни танцу на лезвии бритвы. Любая оплошность грозила обернуться катастрофой. Но ставки были слишком высоки. Кто из этих мужчин станет ее лучшим, самым острым орудием на пути к потерянному трону Ктесифона? Кушанские слоны или римская сталь?
  
  Пока Ширин взвешивала свои шансы, Луций Аполлинарий думал о своем. Глядя на разметавшиеся по подушкам черные волосы парфянки и ее сведенное страстью лицо, он видел не просто красивую женщину. Он видел корону.
  
  Они с отцом, старым проконсулом Марком Кассием Аполлинарием, отнюдь не отказались от планов захватить власть. Да, Альбин опередил их, явившись с египетскими легионами и присвоив лавры покорителя Парфии. Свергнуть Божественного Августа сейчас, на пике его славы, было бы самоубийством. Но Империя стала слишком огромной. Ею невозможно эффективно управлять из одного центра. Рано или поздно она расколется, и тогда Аполлинарии возьмут себе Восток.
  
  Эта дикая парфянская принцесса - последняя из рода Аршакидов - могла стать идеальной супругой для основателя новой, восточной римско-парфянской династии. Брак с ней легитимизирует его власть в глазах местных племен, привлечет на его сторону недобитых лоялистов и усмирит партизан. Она - ключ к Ирану. Но в голове Луция билась неразрешимая пока задача: как вывезти эту драгоценную пленницу из Пурушапуры? Как забрать ее, не спровоцировав дипломатический скандал с императором Васудевой и, что еще опаснее, не вызвав подозрений у Публия Альбина, который дышит ему в затылок?
  
  Дыхание Луция участилось. С глухим рычанием он вжался в бедра принцессы, достигая пика. Ширин, выгнувшись, ответила ему искренней судорогой удовольствия.
  
  Несколько минут они лежали в тяжелой, влажной тишине, нарушаемой лишь их дыханием. Затем Ширин мягко, но настойчиво уперлась ладонями в его мускулистую грудь, отстраняя от себя.
  
  - Ты должен уйти, Луций, - прошептала она, накидывая на плечи шелковую простыню. - Рассвет уже близко. Если слуги Васудевы застанут нас вместе, это разрушит всё.
  
  Луций нехотя поднялся с постели и начал собирать свою одежду. Застегивая перевязь с мечом, он обернулся и посмотрел на нее долгим, обещающим взглядом.
  
  - Мы увидимся снова?
  
  Ширин одарила его загадочной, манящей улыбкой.
  
  - Да. Конечно. Я найду способ.
  
  Как только за римлянином бесшумно закрылась потайная дверь, улыбка мгновенно сползла с лица принцессы. Она устало потерла виски. Ночь еще не закончилась.
  
  Ширин прошла в соседний зал, где в углублении пола располагался выложенный лазуритом бассейн с подогретой водой, усыпанной лепестками лотоса. Сбросив простыню, она с плеском опустилась в воду. Схватив кусок пористого мыльного камня, она начала тщательно, почти остервенело оттирать свое тело, смывая запах чужого пота, мужского семени и римских духов. Ей нужно было пахнуть лишь сандалом и свежестью.
  
  Тихий скрип массивных дверей заставил ее замереть.
  
  В купальню неслышным, хищным шагом вошел Публий Клодий Альбин. Ширин сама через верного евнуха велела ему прийти в этот час, зная, что перед рассветом дворцовая стража спит крепче всего.
  
  Молодой Цезарь остановился у края бассейна, с нескрываемым плотоядным интересом разглядывая обнаженную принцессу в прозрачной воде.
  
  Ширин грациозно откинула мокрые волосы с лица и наградила его самой томной, многообещающей улыбкой, на которую только была способна.
  
  - Ты заставил меня ждать, мой римский лев, - промурлыкала она, протягивая к нему влажную руку и приглашая присоединиться к ней в бассейне.
  
  А про себя Ширин возвела очи к невидимым небесам и мысленно взмолилась Ахурамазде, чтобы древний бог даровал ей выносливость пережить еще одну любовную баталию без потери сознания.
  
  Публий, не сводя с нее горящих глаз, начал расстегивать фибулу на своем плаще. Его мысли в этот момент удивительным образом резонировали с мыслями только что ушедшего Луция, хотя планы были совершенно иными.
  
  Глядя на совершенное тело Ширин, наследный Цезарь вспомнил разговор с отцом на палубе флагмана перед высадкой в Аравии. "Доберемся до Парфии, подыщем тебе принцессу из местных. Какую-нибудь знатную персиянку. Будет у тебя своя Роксана..."
  
  Эта женщина была идеальной. Умная, яростная, прекрасная, с древней царской кровью в венах. Брак с ней не только утолит его страсть, но и станет великолепным политическим триумфом, символом окончательного поглощения Востока Римом. Альбин-старший будет в восторге.
  
  Публий шагнул в теплую воду бассейна. Оставалось решить только одну проблему. Ширин была ценным заложником кушанского двора. Васудева не отдаст ее просто так, ведь она - его гарантия спокойствия на западных границах. Как вырвать эту драгоценную "Роксану" из цепких пальцев старого императора так, чтобы не спровоцировать новую, никому не нужную войну у подножия индийских гор?
  
  Вода сомкнулась вокруг их тел. Игра продолжалась.
  
  

Глава 35. Формула-Один, чемпионат 208 года от Р.Х.

  
  Конец весны плавно перетекал в душное, липкое римское лето девятьсот шестьдесят первого года от Основания Города. И вместе с температурой на улицах столицы неумолимо повышался градус народного недовольства.
  
  План Мурены сработал безупречно. Хлебный флот из Египта задерживался. На рынках поползли слухи, цены на зерно у частных торговцев взлетели до небес, а в очередях за бесплатной раздачей анноны начались первые глухие роптания и потасовки.
  
  Чтобы сбить нарастающее напряжение и заткнуть рты недовольным, префект Рима Постум и принцесса Октавия прибегли к самому древнему и безотказному рецепту: panem et circenses. Хлеб и зрелища. Они приказали выгрести остатки зерна из колоссальных складов Гальбы, щедро раздав их плебсу, и объявили грандиозные гонки колесниц в Большом Цирке - Circus Maximus.
  
  Огромная, вытянутая чаша Цирка, способная вместить четверть миллиона зрителей, гудела как растревоженный улей. Воздух дрожал от жары, запаха пота, дешевого вина и жареных сосисок.
  
  В императорской ложе - пульвинаре - царила прохлада и напряженная роскошь. Постум, облаченный в тогу с широкой пурпурной каймой, восседал на резном кресле, стараясь сохранять благодушный вид. Рядом с ним, обмахиваясь павлиньим веером, скучала Октавия, чьи мысли были далеки от проблем голодающего плебса.
  
  Ложу охраняли два совершенно разных отряда, разделенных невидимой, но осязаемой чертой.
  
  За спиной Постума выстроились классические преторианцы - рослые, суровые мужчины в блестящих лориках, сжимающие овальные щиты со скорпионами. А вокруг кресла Октавии замерла ее новая личная гвардия - Мурена, Валерия, Береника и еще десяток "амазонок" в подогнанной по фигуре темной броне и шлемах с алыми плюмажами.
  
  Мужчины-преторианцы то и дело бросали на женщин косые, настороженные взгляды. Они до сих пор не понимали, как относиться к этим конкуренткам. С одной стороны, мужская гордость требовала насмехаться над "девочками с копьями". С другой - по казармам уже давно расползлись леденящие кровь слухи о том, какую бойню эти самые девочки устроили элитным гладиаторам на арене амфитеатра. Поэтому преторианцы предпочитали угрюмо молчать, лишь изредка обмениваясь многозначительными смешками.
  
  Мурена не обращала на них внимания. Ее холодный взгляд скользил по трибунам. Толпа кричала, смеялась и делала ставки, ослепленная щедростью властей. "Радуйтесь, пока можете, - думала Мурена. - Это последний хлеб из амбаров. Когда гонки закончатся, а амфоры с вином опустеют, вы вернетесь в свои инсулы и поймете, что завтра есть нечего. И тогда начнется настоящая игра".
  
  Над Цирком пропели трубы.
  
  Постум поднялся со своего места и, выдержав театральную паузу, бросил вниз белую ткань - маппу. Сигнал к началу.
  
  В тот же миг с оглушительным лязгом распахнулись деревянные ворота карцерес.
  
  На раскаленный песок арены, поднимая тучи золотистой пыли, вырвались двенадцать квадриг - запряженных четверками свирепых жеребцов колесниц. Трибуны взорвались первобытным, оглушительным ревом. Двести пятьдесят тысяч глоток слились в единый звуковой удар, от которого, казалось, завибрировали мраморные колонны пульвинара.
  
  На арене были представлены все четыре главные цирковые фракции Рима. Зеленые - любимцы простого плебса, славящиеся агрессивной и безбашенной ездой. Синие - фавориты патрициев и Сената, предпочитающие холодный расчет и тактику. И поддерживающие их Красные и Белые.
  
  Возницы, стоящие в легких плетеных корзинах колесниц, были облачены в туники цветов своих фракций. Кожаные вожжи плотно обхватывали их талии - в случае крушения это грозило верной смертью, если возница не успеет перерезать ремни специальным изогнутым ножом.
  
  Квадриги неслись к первому повороту с пугающей скоростью. Это была не просто гонка - это была битва на выживание. Колеса, окованные железом, высекали искры. Жеребцы с безумными, налитыми кровью глазами хрипели, покрываясь белой пеной.
  
  Визг бичей разрывал воздух.
  
  - Давай, Прасина! Зеленые, жми их к стене! - ревела толпа напротив императорской ложи.
  
  На подходе к поворотному столбу - мете - началась беспощадная борьба за внутренний радиус. Возница Зеленых, молодой и отчаянный сириец, хлестнул коней, бросая свою квадригу наперерез колеснице Синих. Дерево с треском ударилось о дерево. Возница Синих, опытный ветеран с изуродованным шрамами лицом, хладнокровно натянул вожжи левой рукой, заставляя своих внутренних лошадей чуть замедлить ход, и Зеленый, не рассчитав маневр, едва не влетел в каменный борт спины - центрального барьера, разделяющего арену.
  
  Грохот копыт сливался с криками толпы в сплошной, пульсирующий гул. Пыль стояла столбом, забиваясь в ноздри и скрипя на зубах.
  
  Прошел первый круг, затем второй и третий. Каждое прохождение меты сопровождалось опасными подрезаниями и яростными ударами хлыстов - возницы не гнушались бить не только чужих лошадей, но и друг друга.
  
  На четвертом круге произошла первая катастрофа - науфрагия. Колесница Белых слишком широко зашла в поворот, и ее правое колесо попало в глубокую колею. Раздался сухой, пугающий хруст. Ось переломилась пополам. Квадрига подлетела в воздух, рассыпаясь на куски. Кони, сбитые с ног, покатились по песку, дико ржа и ломая ноги в кровавой неразберихе. Возница Белых не успел перерезать вожжи - его швырнуло под копыта несущейся следом колесницы Красных. Трибуны охнули, но тут же вновь взорвались восторженными криками - кровь лишь подогревала азарт.
  
  Гонка продолжалась, набирая безумный темп. До финиша оставалось еще три круга.
  
  Явного фаворита не было. Возница Синих и отчаянный сириец из фракции Зеленых шли ноздря в ноздрю, их лошади тяжело, со свистом втягивали раскаленный воздух. Прямо за ними, укрываясь от летящего из-под копыт песка, словно хищник в засаде, держалась квадрига Красных, выжидая малейшей ошибки лидеров. Трибуны бились в экстазе, размахивая цветными платками, а над Большим Цирком стоял рев, способный заглушить раскаты грома.
  
  

* * * * *

  
  Седьмой, последний круг Большого Цирка превратился в концентрированное безумие.
  
  Синий ветеран и молодой сириец из Зеленых шли ноздря в ноздрю. Их квадриги неслись так близко, что ступицы колес высекали снопы искр, соприкасаясь на поворотах. Возницы остервенело хлестали не только своих, но и чужих коней, стараясь выбить соперника из ритма. До финишной черты оставалась лишь половина прямой. Трибуны ревели так, что казалось, мраморные статуи богов на спине вот-вот рухнут от вибрации.
  
  И тут сириец совершил фатальную ошибку. Попытавшись в последний раз отжать Синего к барьеру, он слишком сильно натянул вожжи левой пристяжной. Лошадь споткнулась, нарушив идеальный бег четверки. Колесница Зеленых вильнула, и ее окованное железом колесо намертво сцепилось с колесом Синих.
  
  Раздался оглушительный треск ломающегося дерева. Обе квадриги на полной скорости превратились в кувыркающийся клубок из людей, ржущих лошадей, обломков досок и пыли. Синего возницу выбросило прямо на спину, а сириец скрылся под копытами собственных коней.
  
  В ту же секунду сквозь поднявшееся облако пыли, чудом миновав бьющихся в агонии животных, проскользнула колесница Красных. Возница, всю гонку державшийся в тени лидеров, победно вскинул бич, пересекая финишную черту в гордом одиночестве.
  
  На трибунах повисла секундная, мертвая тишина. А затем двести пятьдесят тысяч человек сошли с ума.
  
  Сначала это был просто гнев проигравших. Сторонники Синих и Зеленых, чьи ставки только что сгорели вместе с их кумирами, бросились друг на друга. Замелькали кулаки, ножи, обломки скамей. Но очень скоро ярость толпы нашла истинную цель. Голодный желудок плебса, разгоряченный кровью и дешевым вином, вспомнил о пустых амбарах.
  
  Десятки тысяч взглядов одновременно обратились к императорской ложе.
  
  - Хлеба! - истошно завопил кто-то на нижних ярусах. - Вы заморили нас голодом! Смерть узурпаторам!
  
  В пульвинар полетел первый камень. Он со звоном отскочил от мраморной колонны прямо над головой Октавии. Следом за ним в ложу градом посыпались тухлые яйца, гнилые яблоки, куски лепнины и тяжелые булыжники. Одно яблоко с хлюпаньем разбилось о золотой панцирь Постума, запачкав его пурпурную тогу.
  
  - Сомкнуть щиты! Защищать префекта и принцессу! - рявкнул командир преторианцев.
  
  Мужчины-гвардейцы мгновенно выстроили стену из скутумов вокруг Постума. Мурена действовала так же быстро.
  
  - Кольцо! Береника, Валерия - прикрывайте фланги! - скомандовала она.
  
  Амазонки сомкнулись вокруг визжащей от страха и ярости Октавии, прикрывая ее своими щитами. Камни градом стучали по железу и дереву.
  
  - Уводим их во дворец! Живо! К подземным переходам! - крикнул Постум, сохраняя поразительное хладнокровие для человека, которого только что пыталась убить четверть миллиона горожан.
  
  Они ринулись в темные, сводчатые коридоры под трибунами. Но чернь уже прорвала кордоны вигилов. Выходы были заблокированы беснующейся толпой. В полумраке туннеля их ждали сотни разъяренных плебеев, вооруженных дубинами, мясницкими ножами и факелами.
  
  - Прорубать дорогу! - приказал префект.
  
  Началась безжалостная, клаустрофобная резня. Преторианцы Постума действовали как тяжелый каток. Сомкнув щиты, они молча и методично кололи гладиусами из-за укрытия, прорубая кровавую просеку в толпе. Но нападавших было слишком много, они лезли по трупам, цепляясь за щиты.
  
  Амазонки Октавии работали иначе. Лишенные тяжелых скутумов, они использовали тактику арены. Мурена вихрем металась на правом фланге, ее фракийские мечи описывали смертоносные восьмерки, отсекая руки, тянущиеся к принцессе. Валерия хладнокровно пронзала горла нападавших коротким мечом, а Береника работала длинным копьем, не подпуская мятежников на дистанцию удара. Гладкие мраморные полы стали невыносимо скользкими от крови и выпущенных кишок. Вонь паленого мяса от брошенных факелов смешалась с запахом страха.
  
  Они пробивались к выходу почти полчаса, оставляя за собой горы трупов. Когда отряд наконец вырвался на свежий воздух, Мурена увидела, что кошмар только начался.
  
  Рим пылал. Бунт выплеснулся из чаши Большого Цирка и мгновенно охватил весь город. На горизонте, над Субурой и Авентином, поднимались густые столбы черного дыма. Улицы заполнились воющими толпами, бились витрины лавок, слышались женские крики и звон оружия. Это был уже не просто бунт недовольных болельщиков - это был голодный, всепожирающий хаос.
  
  Прорываясь сквозь объятые паникой улицы, оставляя кровавый след, сводный отряд преторианцев и гладиатрисс наконец сумел довести своих подопечных до тяжелых ворот Палатинского дворца. Железные створки с лязгом захлопнулись, отрезая их от безумия города.
  
  В главном атриуме Октавия, чья роскошная прическа растрепалась, а платье было заляпано чужой кровью и гнильем, забилась в истерике.
  
  - Убейте их! - визжала она, меряя шагами мозаичный пол. - Выведите гвардию и перебейте всё это мятежное отродье! Распните их на каждой улице! Они посмели поднять руку на меня!
  
  Постум, тяжело дыша, сбросил грязный плащ и повернулся к своему трибуну. Префект Рима, в отличие от жены, оценивал ситуацию трезво.
  
  - Городские когорты и вигилы уже не справляются. Их просто сомнут, - жестко произнес он. - Немедленно отправляй конных гонцов через северные ворота. Пусть скачут в военные лагеря за стенами Аврелиана. Мне нужны легионы. Пусть вводят регулярные войска в Рим. Мы утопим этот бунт в крови до заката.
  
  Мурена стояла в тени колонны, стирая чужую кровь со своих клинков. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Валерией, стоявшей по другую сторону зала. Затем перевела взгляд на Беренику. Десятки незаметных кивков пробежали среди "амазонок".
  
  "Городские войска смяты. Легионы войдут в город только через пару часов. Дворец изолирован". Момент, к которому она шла сквозь кровь, унижения и песок арены, наконец настал. Сегодня. Или никогда.
  
  Мурена поудобнее перехватила рукояти мечей. Она сделала глубокий, медленный вдох, ожидая, когда Постум повернется к ней спиной, чтобы отдать свой последний приказ и позволить ей подать тот самый сигнал к атаке, который навсегда изменит историю Империи.
  
  

Глава 36. Север помнит.

  
  Воздух в атриуме Палатинского дворца был тяжелым от запаха пота и адреналина. Пока Постум отдавал приказы трибуну, а перепуганная Октавия продолжала изрыгать проклятия в адрес бунтующего плебса, взгляд Мурены скользнул по залу.
  
  Ее разум, натренированный ареной подмечать каждую деталь, внезапно зацепился за одну вопиющую странность. Среди присутствующих кого-то не хватало. Она уже несколько часов подряд не видела Фауста Клодия Альбина.
  
  Опустив окровавленные мечи, Мурена подошла к принцессе и, стараясь, чтобы ее голос звучал непринужденно и заботливо, спросила:
  
  - Госпожа, в этом хаосе мы потеряли из виду вашего брата. С Фаустом всё в порядке? Он не остался в Цирке?
  
  Октавия раздраженно отмахнулась, размазывая по щеке грязное пятно.
  
  - Фауст? Да брось, он покинул Рим еще на рассвете. Его присутствие срочно потребовалось в Галлии. Он уже далеко.
  
  "Проклятье!" - мысленно выругалась Мурена.
  
  Она так рассчитывала одним махом обезглавить половину змеиного семейства! Идеальная возможность упущена. Впрочем, перекраивать планы на ходу ей было не привыкать. Главные цели - здесь.
  
  Мурена медленно повернулась к своим воительницам. Она встретилась взглядом с Валерией, затем с Береникой. Десятки глаз смотрели на нее из-под шлемов, ожидая.
  
  Мурена едва заметно кивнула. Это был сигнал.
  
  Амазонки атаковали с пугающей, смертоносной синхронностью.
  
  Преторианцы Постума, всё еще тяжело дышавшие после уличной бойни, повернулись к женщинам спинами, чтобы занять оборонительные позиции у дверей и окон. Они совершенно не ожидали удара изнутри. И это стоило им жизни.
  
  Движения гладиатрисс были отточены месяцами изнурительных тренировок. Они не кричали, не тратили время на замахи. Они просто убивали. Короткие гладиусы и сики бесшумно скользнули в щели между доспехами гвардейцев, подмышки и незащищенные шеи.
  
  Первая линия преторианцев рухнула на мраморный пол с булькающим хрипом, даже не успев обнажить мечи. Оставшиеся гвардейцы попытались оказать сопротивление, но сказалась разница в подготовке. Зажравшиеся на столичных харчах, расслабленные дворцовой службой мужчины были медлительны по сравнению с гибкими, выкованными на песке амфитеатра убийцами. Амазонки действовали в парах: одна блокировала неуклюжий выпад тяжелым скутумом, вторая наносила фатальный удар из слепой зоны.
  
  Постум резко обернулся на шум падающих тел. На лице префекта Рима, всегда невозмутимого интригана, впервые в жизни застыло выражение абсолютной, беспомощной растерянности. Он не мог осмыслить происходящее.
  
  - Что... что вы делаете?! Стой... - пробормотал он, делая шаг назад.
  
  Береника не дала ему закончить. Смуглая македонка в два прыжка сократила дистанцию и мощным ударом копья пробила золотой панцирь префекта прямо по центру груди. Постум с широко открытыми глазами осел на колени, попытался что-то сказать, но изо рта хлынула лишь темная кровь, и он замертво рухнул к ногам статуи Августа.
  
  Увидев гибель мужа, Октавия издала пронзительный, животный визг и на четвереньках забилась под тяжелый дубовый стол.
  
  Бой продлился не более нескольких минут. Амазонки победили, потеряв лишь двоих легко ранеными. Элита преторианской гвардии была перебита их собственными союзницами.
  
  Валерия пинком перевернула стол, за которым пряталась принцесса. Две гладиатрисы грубо схватили Октавию за плечи, выволокли на середину залитого кровью зала и швырнули на колени перед Муреной.
  
  Октавия дрожала всем телом, переводя безумный взгляд с трупа мужа на бесстрастные лица женщин, которых еще час назад считала своими ручными собачками.
  
  - Что ты творишь?! - закричала она, срывая голос. - Вы обезумели! Кто ты такая?!
  
  Мурена вытерла окровавленный меч о край плаща мертвого преторианца и медленно подошла к принцессе.
  
  - Я та, кого вы сами вытащили из грязи, чтобы я вас уничтожила, - холодно произнесла она. - Мое имя - Корнелия Септимия Севера. Твой отец, божественный Альбин, убил всю мою семью. Моего дядю-императора, моих родителей, моих братьев. Он бросил меня на арену умирать.
  
  Рядом выросла Валерия. Ее лицо, обычно бледное, сейчас пылало торжеством.
  
  - И мою тоже, - добавила патрицианка, сжимая рукоять гладиуса. - Мой отец, Луций Валерий, был преданным легатом Севера. Ваши псы перерезали ему горло прямо в нашем доме. Вы украли мое детство и сделали меня вдовой ради ваших политических игр. Сегодня наша очередь.
  
  Октавия перестала биться. Ее глаза расширились, когда она медленно, мучительно начала осознавать весь ужас своего положения. Она целый год спала со своими убийцами. Она сама вооружила их и пустила в свой дом.
  
  - Но я... я была добра к тебе! - жалко всхлипнула принцесса, глядя на Мурену снизу вверх. - Я сделала тебя префектом! Я осыпала тебя золотом! Я ни в чем перед тобой не провинилась, Корнелия! Это всё отец! Это он отдавал приказы, я была ни при чем!
  
  - Может быть, - спокойно согласилась Мурена, глядя на нее без капли жалости. - Но все мы расплачиваемся за грехи наших отцов, Октавия. Таков закон этого мира.
  
  В этот момент в зал вбежала Береника, отправленная ранее обыскать дальние покои. Ее лицо было мрачным. Это был доклад, которого Мурена так боялась и старалась оттянуть как можно дальше, потому что не знала, как поступит с невинными детьми узурпатора.
  
  - Докторе, - тяжело дыша, произнесла македонка. - Детей нигде нет. Мы перевернули всю детскую половину и комнаты кормилиц. Пусто.
  
  Услышав это, Октавия вдруг перестала плакать. Сквозь слезы и грязь на ее лице проступила уродливая, злорадная улыбка.
  
  - Они уехали с Фаустом, - прошипела она, гордо вскинув подбородок. - На рассвете. Погостить у своего дяди в Галлии. Теперь твоя месть неполная, предательница! Ты не достанешь их! Мои дети живы, и они вернутся, чтобы снять с тебя кожу!
  
  Мурена смотрела на триумф приговоренной женщины, и в ее душе шевельнулось странное облегчение.
  
  Она пожала плечами.
  
  - Что ж... может, это и к лучшему.
  
  Улыбка Октавии дрогнула. Она снова посмотрела в холодные глаза Мурены, и страх вернулся, затопив ее с головой.
  
  - Корнелия... пожалуйста... - прошептала она, цепляясь за подол ее туники. - Я же была добра к тебе...
  
  - Я помню, - ответила Мурена, отступая на шаг. - Север помнит. Именно поэтому тебе не придется страдать.
  
  Она едва заметно кивнула Валерии.
  
  Патрицианка, годами вынашивавшая эту месть, не колебалась ни секунды. Она шагнула вперед, разворачиваясь всем корпусом. Один сильный, безупречно точный удар гладиуса - и голова Октавии с влажным хрустом отделилась от тела, откатившись к постаменту статуи.
  
  Тело принцессы тяжело рухнуло на мрамор.
  
  Мурена обвела взглядом атриум. Запах крови и смерти смешался с запахом дыма, тянущегося с горящих улиц Рима. Всё было кончено. Династия Альбина в столице была уничтожена.
  
  Она вложила мечи в ножны и повернулась к своей армии.
  
  - Всё, сестры. Теперь обратного пути нет, - громко произнесла Корнелия Септимия Севера, и ее голос эхом отразился от высоких сводов дворца. - Выступаем к Сенату!
  
  

Глава 37. Армия, Сенат и Народ.

  
  Путь к Римскому Форуму сквозь охваченный безумием город казался спуском в сам Тартар. Улицы заволокло едким дымом, повсюду кричали люди, рушились перекрытия горящих инсул, а в тенях мелькали мародеры. Мурена и ее закованные в броню воительницы прорубались сквозь этот хаос с безжалостной эффективностью, пока, наконец, не достигли массивных бронзовых дверей Курии Юлия - здания Сената.
  
  Заняв круговую оборону внутри, они забаррикадировали входы. И здесь, в святая святых Римской Республики, началось долгое ожидание. Постепенно, под покровом ночи, к ним начали стягиваться те, кого Валерия годами готовила к этому дню. Старые сенаторы-лоялисты, чудом пережившие чистки Альбина, ветераны легионов Севера и их сыновья, вооруженные клиенты знатных семей. Они молча входили в зал, оценивали кровавые трофеи Мурены и занимали свои места. Силы копились.
  
  На рассвете земля содрогнулась. В город тяжелой, мерной поступью вошли легионы, призванные покойным Постумом. Запели трубы, и началась жестокая зачистка. Регулярная армия не церемонилась с бунтовщиками - плебс загоняли в переулки и сотнями вырезали на месте. К утру бунт был окончательно и жестоко подавлен. Рим умылся кровью и затих, парализованный ужасом.
  
  Спустя несколько часов двери Курии распахнулись. Командиры легионов, префекты и высшие сенаторы, спешившие в Сенат, чтобы взять власть в свои руки в условиях кризиса, начали входить в зал.
  
  И застывали на пороге, как пораженные молнией.
  
  На возвышении, в курульном кресле из слоновой кости, где должен был восседать принцепс, сидела Мурена. Вокруг нее непроницаемой стеной стояли вооруженные гладиатрисы-амазонки и угрюмые ветераны-лоялисты. А у самых ног Мурены, на белом мраморе ступеней, зияли пустыми глазами отрубленные головы префекта Постума и принцессы Октавии.
  
  - Во имя всех богов... Что здесь происходит?! - выдохнул один из ошеломленных сенаторов, седея на глазах.
  
  Валерия Руфина, чья броня всё еще была покрыта засохшей кровью, сделала шаг вперед. Ее голос, звонкий и властный, разорвал гробовую тишину Сената:
  
  - Узурпаторы мертвы! Верный Рим приветствует свою законную императрицу и повелительницу! - она вскинула окровавленный меч, указывая на Мурену. - Корнелию Септимию Северу, которая вернулась, чтобы занять трон, принадлежащий ей по праву крови, законам богов и людей! Аве, Императрикс!
  
  - Аве, Императрикс! - рявкнули в унисон амазонки и лоялисты, ударив оружием о щиты.
  
  Ошеломленные патриции и легаты безмолвствовали. Это была немая, сюрреалистичная сцена. Взгляды метались от отрубленных голов к лицу женщины на троне.
  
  Наконец, один из старейших сенаторов, с трудом переставляя ноги, выступил вперед. Он долго, прищурившись, вглядывался в лицо Мурены. Затем его плечи опустились, и он медленно кивнул.
  
  - Да... - прохрипел старик. - Это она. Я помню этот излом бровей. Я помню взгляд ее отца. Никаких сомнений. Это кровь Северов.
  
  По залу прокатился гул. Патриции и офицеры откровенно заколебались. Они переводили взгляды с Мурены на головы Октавии и Постума, нервно переглядывались между собой и оценивающе смотрели на вооруженных до зубов сторонников новой власти. В их глазах читался лихорадочный, циничный подсчет: на чьей стороне сейчас реальная сила? Смогут ли уставшие легионы на улицах взять штурмом укрепленный Сенат? И стоит ли вообще умирать за мертвых Альбинов?
  
  Но тут один из консервативных сенаторов внезапно взорвался. Его лицо побагровело от ярости.
  
  - Что с того?! Вы это серьезно?! - завизжал он, брызгая слюной. - Цирковая девка, которая трясла сиськами на арене на потеху всему Риму, займет трон Цезаря, божественного Августа и Марка Аврелия?! Это позор! Это конец Империи!
  
  - Трон Коммода, Калигулы и Домициана! - голос Мурены ударил как хлыст. Она резко встала с кресла, и ее глаза полыхнули первобытной яростью. - Чем они были лучше меня?! Только тем, что у них хер между ног болтался?!
  
  Она спустилась на одну ступеньку.
  
  - И кстати, о моих сиськах...
  
  Мурена внезапно расстегнула фибулу на плече. Тяжелая ткань с шелестом скользнула вниз. Следом полетел кожаный ремень. Одним плавным, хищным движением она сбросила с себя всё, оставшись перед сотней самых могущественных мужчин мира абсолютно голой.
  
  По Сенату пронесся судорожный вздох. Кто-то стыдливо отвел глаза, кто-то, напротив, не мог оторвать взгляда от ее покрытого шрамами, совершенного, натренированного тела.
  
  - Мне нечего стесняться, - громко, с абсолютной, звенящей уверенностью произнесла Мурена. Она демонстративно, почти с вызовом, провела руками по своей груди. - Это тело богини. - Ее ладони скользнули ниже, по крутым изгибам бедер, покрытым боевыми шрамами. - И это тело истинной владычицы! Уж поверьте, патриции, я буду лучшей императрицей, чем Коммод, Нерон и Адриан вместе взятые!
  
  - Да как ты смеешь осквернять это место... - снова горячо и брезгливо начал багровый сенатор, делая шаг к ней. - Стража, возьмите эту шлюху...
  
  Она не дала ему договорить.
  
  Мурена прыгнула вперед с грацией разъяренной пантеры. Сенатор даже не успел поднять руки. Она снесла его на пол, навалилась сверху и, выхватив из ножен брошенный на ступени меч, с чудовищной силой опустила его прямо ему в грудь. Хруст грудины эхом разнесся под сводами Курии.
  
  Мертвая тишина вернулась в зал.
  
  Мурена медленно поднялась на ноги. Голая, перемазанная свежей кровью убитого сенатора, сжимающая капающий гладиус, она обвела взглядом потрясенных, онемевших от ужаса римлян.
  
  - Кто-нибудь еще хочет возразить?! - ее рык потряс стены Сената.
  
  Никто не шелохнулся.
  
  - Нет?! Так чего же вы молчите?!
  
  Из рядов военных медленно вышел один из легатов, командующий паннонскими легионами. Он посмотрел на труп сенатора, затем на непреклонную, залитую кровью женщину, и в его глазах мелькнуло понимание того, что перед ним - настоящая, первобытная сила. Он ударил правым кулаком в нагрудник, отдавая древнее римское воинское приветствие.
  
  - Аве, Императрикс! - хрипло, но твердо выкрикнул он.
  
  Тут же стоящий рядом трибун ударил себя в грудь:
  
  - Аве, Императрикс!
  
  Затем еще один. И еще. Сначала неуверенно, затем всё громче и увереннее. Патриции, спеша доказать свою лояльность новой свирепой хозяйке Рима, падали на колени. Под сводами Курии нарастал оглушительный рев, признающий ее власть.
  
  Мурена стояла, тяжело дыша, и хладнокровно кивала, принимая их покорность.
  
  Когда крики начали стихать, она властно подняла руку, призывая к тишине.
  
  - Возвращайтесь на свои посты, - бросила она легатам и префектам, словно была одета в императорский пурпур. - Корабли с зерном из Египта войдут в гавань Остии еще до заката - я об этом позаботилась. Проследите за немедленной раздачей хлеба. И пусть глашатаи на каждом углу кричат о том, что законная императрица вернулась и спасла город от голода. Ступайте!
  
  Толпа сенаторов и офицеров, всё еще находясь в состоянии шока, покорно потянулась к выходу, спеша выполнить приказ.
  
  Один из молодых офицеров-вигилов внезапно отделился от толпы. Он задержался у дверей, а затем быстрым шагом вернулся к возвышению, подойдя к голой Мурене почти вплотную.
  
  Валерия и Береника тут же дернулись к нему с оружием, Мурена напряглась, перехватывая рукоять меча.
  
  Но офицер не собирался нападать. Он остановился, хитро прищурился, окинул ее фигуру откровенным взглядом и внезапно подмигнул.
  
  - Знаешь, почему я тебя поддержал, Корнелия? - тихо, чтобы слышала только она, сказал офицер. - Потому что точно уверен в одном: с такой императрицей в Риме скучно не будет.
  
  Он усмехнулся, развернулся на каблуках и исчез в дверях Сената.
  
  Когда зал окончательно опустел и тяжелые створки закрылись, Мурена выронила меч. Адреналин, державший ее на ногах последние сутки, внезапно испарился. У нее подкосились ноги, и она тяжело осела прямо на ступени, рядом с головой Октавии. Эта сцена далась ей невыносимо тяжело. Но она победила. Рим был у ее окровавленных ног.
  
  

Глава 38. Одиннадцать лет как один день.

  
  Несколько недель спустя. Лугдун, столица Галлии.
  
  В просторном претории - командирском шатре, раскинутом на высоком холме над слиянием рек Роны и Соны, кипела непрерывная, сосредоточенная работа. Фауст Клодий Альбин, облаченный в простой кожаный панцирь без знаков отличия, сидел за походным столом, заваленным картами и восковыми табличками. В шатер непрерывным потоком входили и выходили запыленные курьеры, центурионы и младшие офицеры. Фауст не глядя ставил свою печать на депешах, отдавал короткие, рубленые приказы и отправлял гонцов во все концы западных провинций.
  
  Он стягивал свои легионы.
  
  Разумеется, Фауст уже всё знал. Вести из Рима докатились до Галлии с пугающей скоростью. Он знал об убитом зяте, о преданной гвардии, о резне в Сенате. И о том, что безумная мятежница, голая цирковая девка, оказавшаяся племянницей Септимия Севера, захватила трон и теперь идет сюда, на север, во главе италийских легионов.
  
  Фауст отложил стиль для письма и горько, сухо усмехнулся. Какая потрясающая, злая ирония богов. Ровно одиннадцать лет назад, на этом самом месте, у стен Лугдуна, разрешили свой кровавый спор за Империю его отец и Септимий Север. И вот теперь история совершила полный круг, укусив себя за хвост. Сын Альбина и племянница Севера встретятся на том же самом поле, чтобы вновь утопить галльскую землю в римской крови.
  
  Отпустив очередного офицера, Фауст откинулся на спинку походного кресла и прикрыл глаза. Мысли неизбежно вернулись к сестре. Октавия. Гордая, красивая, глупая Октавия.
  
  Разумеется, он переживал. Смерть сестры отозвалась в нем глухой, тяжелой болью. Но где-то в самой глубине его прагматичной души, под слоем скорби, уже ворочалась и росла предательская, холодная мысль: "Может, так решили боги?" Их тайная, кровосмесительная связь была вызовом небесам. Она не могла длиться вечно и не могла закончиться добром. Октавия была слишком необузданной, слишком порочной. Она не умела сдерживаться, не понимала границ и играла с Империей, как с куклой. Рано или поздно ее несдержанность погубила бы их всех. Безумная гладиатриса лишь стала инструментом рока.
  
  Отогнав эти мрачные мысли, Фауст встал, набросил на плечи красный полководческий плащ и вышел из палатки.
  
  Солнце клонилось к закату, заливая долину багровым светом. Перед ним, насколько хватало глаз, строилась его армия. Лес копий, тысячи щитов, стройные прямоугольники когорт.
  
  Их было гораздо меньше, чем у его отца одиннадцать лет назад. Всего шесть легионов. Фауст привел с собой из Британии грозный II Августов и VI Победоносный, спешно снял с германской границы VIII Августов и XXII Первородный, а из Испании успели подойти вексилляции VII Парного легиона. Больше собрать за такое короткое время было физически невозможно.
  
  Разведка доносила, что узурпаторша Корнелия Севера ведет за собой примерно столько же. Основу ее сил составлял VIII Корсиканский легион, расквартированный прямо под Римом, подкрепленный I Италийским, XI Клавдиевым и городскими когортами, которые она сумела купить золотом и обещаниями.
  
  Шесть легионов против шести. Равные силы.
  
  Фауст смотрел на орлов своих легионов, блестящих в лучах заходящего солнца. В этом и заключалось главное проклятие власти. Ее непреложный, жестокий закон. Власть - это не титул в Сенате и не золотой венец. Это необходимость постоянно, день за днем, с мечом в руках подтверждать свое право на нее.
  
  Он обвел взглядом закаленных северных ветеранов, чьи доспехи были покрыты царапинами от пиктских и германских топоров. Узурпаторша, может, и умеет махать мечом на арене, но управлять легионами в поле - это не гладиаторский поединок.
  
  Завтра всё решится на поле Лугдуна. И Фауст Клодий Альбин, стоя перед своей армией, не испытывал ни малейших сомнений в успехе. Рим будет принадлежать ему.
  
  
   []
  
  
  
  

* * * * *

  
  Армия Корнелии Септимии Северы тяжелой, неумолимой змеей вползала в долину Роны, приближаясь к Лугдуну.
  
  Пока передовые когорты вытаптывали поля под будущий лагерь, Мурена, облаченная в роскошный, но практичный императорский панцирь с изображением Медузы Горгоны, сидела в седле и смотрела на далекие холмы, где уже виднелись дымки костров армии Фауста.
  
  Изначально у нее был другой, гораздо более привычный ей план. Искусство арены и подворотен Субуры диктовало простые решения: пробраться ночью в лагерь врага с небольшим, смертоносным отрядом своих "амазонок", вырезать личную охрану, перерезать горло Фаусту во сне и закончить эту войну малой кровью. Обезглавленная змея не кусается.
  
  Но чем ближе она подходила к Галлии, тем яснее осознавала, что эта гладиаторская хитрость здесь не сработает.
  
  Западные легионы были слишком преданы семье Альбинов. Они сражались за них десятилетиями. Если она просто убьет их обожаемого полководца в темноте, как воровка, ветераны Британии и Рейна так просто не сдадутся. Они выберут нового командира из числа легатов и пойдут на Рим мстить за подлое убийство. Нет, кинжал в ночи не принесет ей легитимности. Она должна разгромить их на поле боя. Жестоко, открыто и показательно. Она должна умыть Галлию кровью мятежников, чтобы показать всему миру, легионам Востока и лично Божественному Альбину, кто теперь истинная хозяйка Империи.
  
  Но, глядя на растянувшиеся на мили колонны своих солдат, Мурена чувствовала, как внутри липкой змеей сворачивается страх.
  
  Она не была уверена, что сможет это сделать. Она была феноменальным воином, безжалостным убийцей, хитрым тактиком в масштабах замкнутого пространства. Она гениально командовала отрядом из тридцати амазонок на песке Большого Цирка, она блестяще организовала резню преторианцев Постума в залах Палатина. Но столкновение огромных армий... Управление десятками тысяч людей на пересеченной местности... Это была совершенно иная наука.
  
  Ей противостоял Фауст Клодий Альбин - закаленный полководец, годами водивший легионы за Вал Адриана и за Рейн, побеждавший свирепых каледонских и германских варваров. Каковы были ее шансы против такого опыта? Должна ли она полностью положиться на своих легатов - этих надменных аристократов, которые еще вчера не знали ее имени, а сегодня клянутся в вечной верности, лишь потому, что она удачно обнажила меч в Сенате? Может ли она им доверять, или они ударят ей в спину при первой же неудаче?
  
  Вечером, в наспех поставленном претории, состоялся военный совет.
  
  Над огромной картой, расстеленной на столе, склонились командиры Восьмого Корсиканского, Первого Италийского и Одиннадцатого Клавдиева легионов. Мурена стояла во главе стола. Она приняла единственно верное решение для лидера, который не понимает всех тонкостей происходящего: она старалась поменьше говорить, сохранять непроницаемое, ледяное выражение лица и лишь многозначительно, важно кивать.
  
  Легаты, стараясь выслужиться перед новой, пугающей императрицей, рассыпались в тактических выкладках. Они чертили линии движения когорт, обсуждали резервы и фланговые охваты кавалерии. План сражения, вырисовывавшийся из их слов, выглядел основательным, классическим и надежным. Никаких авантюр, никаких сложных, сомнительных маневров, в которых могла бы скрываться ловушка. Мурена внимательно следила не столько за картой, сколько за их глазами и жестами. Никаких признаков предательства. Военная машина Рима просто делала свою работу.
  
  Вроде бы всё было в порядке. Ей придется рискнуть и довериться им. Да и какой у нее теперь был выбор? Бросить армию и бежать обратно в лудус? Жребий брошен.
  
  Утром следующего дня воздух над долиной был по-осеннему свеж и прозрачен.
  
  Когда рассеялся утренний туман, диспозиция стала ясна. Фауст, как и подобает опытному стратегу, успел занять невероятно удобную позицию. Его шесть легионов выстроились на пологом холме, прикрыв фланги густым лесом и изгибом реки. Защитная стена из тяжелых британских и германских щитов смотрела вниз, ожидая атаки.
  
  А в низине, под слепящими лучами восходящего солнца, перестраиваясь из походных колонн в боевые порядки, разворачивалась армия императрицы Мурены. Сверкали орлы, гудели медные трубы. Ей предстояло атаковать снизу вверх. Сцена для кровавого спектакля была готова.
  
  

* * * * *

  
  Холодный рассвет окрасил воды Роны в цвет свежей крови. Фауст Клодий Альбин, сидя на великолепном вороном жеребце, с вершины холма пристально наблюдал за тем, как в низине разворачивается армия Мурены.
  
  Он хмурился, пытаясь осмыслить странные, неуклюжие маневры вражеских войск. Что-то было не так. Легионы строились мучительно долго, когорты натыкались друг на друга, ломая строй. А один из легионов на правом фланге вообще, казалось, развернулся спиной к полю боя, словно намереваясь уйти обратно в Италию.
  
  Постепенно губы Фауста расползлись в презрительной, широкой улыбке.
  
  "Тупая цирковая девка, - с облегчением и злорадством подумал полководец. - Это тебе не неуклюжих мурмиллонов на арене резать на потеху черни. Это настоящая война!" В этот момент сквозь ряды личной охраны к Фаусту пробился запыхавшийся всадник из передового дозора. Осадив взмыленного коня, разведчик торопливо отсалютовал.
  
  - Мой господин! В лагере узурпаторши раздоры! - возбужденно доложил он. - Не все командиры готовы ей подчиняться. Наши лазутчики слышали крики в их претории. Она успела настроить против себя половину легатов своими нелепыми и противоречивыми приказами! Они на грани мятежа!
  
  Фауст задумчиво потер подбородок. В его голове промелькнули ровно те же мысли, что терзали Мурену сутками ранее: пробиться к ней с элитным отрядом, отрубить змее голову и закончить войну одним ударом. Без своей Императрицы эти разобщенные легионы тут же сложат оружие.
  
  Но, поразмыслив секунду, Фауст пришел к тем же выводам, что и его враг. Нет. Мятежные войска нужно разгромить - жестоко, показательно и беспощадно. Он всё равно больше никогда не сможет им доверять. Если бы эти италийские псы были по-настоящему верны его отцу и династии Альбинов, они бы прикончили мятежницу прямо там, на ступенях Сената, а не стали бы тащиться за ней через Альпы в Галлию. Раз они подняли орлы против него, он просто обязан пустить им кровь. Прямо сейчас, пока они не успели договориться между собой.
  
  Фауст выхватил из ножен свой тяжелый меч.
  
  - В атаку! - рявкнул он, и трубачи подхватили приказ. - За мной! Раздавим их, пока они не опомнились!
  
  Он пришпорил коня, лично возглавив клин отборных британских катафрактов - тяжеловооруженной кавалерии, закованной в чешую от макушек всадников до конских копыт. За ними, издав боевой клич, лавиной хлынули с холма все шесть западных легионов.
  
  Удар был чудовищным.
  
  Армии столкнулись с грохотом, подобным обвалу в горах. Передовые линии мятежников, не выдержав натиска сомкнутых щитов галльских и германских ветеранов, тут же жалобно прогнулись. Центр италийских легионов с треском попятился, откатываясь назад и ломая собственные ряды под давлением бронированного кулака Фауста.
  
  Фауст, снося головы направо и налево, торжествующе кричал... пока внезапно леденящее душу осознание не пронзило его мозг.
  
  Сопротивления почти не было. Они отступали слишком легко. Слишком организованно для охваченной паникой и раздорами армии.
  
  "Ловушка..." - Фауст побледнел. Самая простая, самая примитивная ловушка, описанная во всех свитках по военному делу, и он, ветеран десятка кампаний, попался в нее как последний, самонадеянный болван. Цирковая девка разыграла перед ним очередное грандиозное представление. Полководец из нее, может, и никудышный, но она была гениальной актрисой - и снова это доказала. Искусно разыгранные раздоры, картинная ссора с командирами, намеренно неуклюжие перестроения...
  
  Капкан захлопнулся с оглушительным лязгом.
  
  Отступающий центр узурпаторши перестал пятиться и намертво вгрызся в землю. Италийские легионы, повинуясь заранее отданным четким приказам, выгнулись полумесяцем и с двух сторон принялись зажимать прорвавшиеся западные легионы в стальные тиски - точь-в-точь как Ганнибал при Каннах.
  
  Как будто этого было мало, справа и слева, из-за притворно отступавших флангов, вырвалась и ударила свежая кавалерия Мурены. А тяжелые британские катафракты Фауста, мчавшиеся в авангарде, внезапно начали проваливаться под землю. Поле перед позициями мятежников оказалось изрыто глубокими, замаскированными дерном "волчьими ямами" с вбитыми на дне заостренными кольями.
  
  Конь Фауста с отчаянным ржанием рухнул в одну из таких ям, ломая передние ноги. Перелетев через шею животного, полководец с размаху ударился о землю. В глазах потемнело, доспех жалобно лязгнул.
  
  С трудом выбравшись из-под бьющегося в агонии коня, Фауст вытер заливающую глаза кровь с разбитого лица, подобрал меч и огляделся.
  
  Прямо на него, сквозь пыль и хаос гибнущей кавалерии, шла она. Золотая Богиня Смерти. Корнелия Севера, снявшая шлем, чтобы враги видели ее лицо, приближалась уверенным, скользящим шагом гладиатора, сжимая в руках два изогнутых фракийских клинка. За ее спиной верные амазонки уже методично рубили и кололи копьями спешенных, запутавшихся в тяжелой броне катафрактов.
  
  Фауст издал яростный рык и бросился ей навстречу.
  
  Их поединок стал эпицентром бушующей вокруг бури. Они сражались, не обращая внимания на крики умирающих легионеров и рев труб. Фауст бил наотмашь, вкладывая в удары тяжелой спаты всю свою звериную силу и ярость обреченного. Его клинки высекали искры из ее брони.
  
  Но Мурена была в своей стихии. Грязь, кровь и поединок один на один - это была ее арена. Она уклонялась от сокрушительных атак Фауста с нечеловеческой, змеиной грацией, парируя удары левым клинком и жаля правым. Она изматывала его, заставляя тратить силы на пустые замахи, в то время как ее сики оставляли на его открытых руках и ногах всё новые кровоточащие порезы.
  
  Наконец, когда Фауст, ослепленный потом и кровью, сделал слишком широкий, отчаянный выпад, Мурена поднырнула под его руку. Одно неуловимое движение - и левое лезвие подрезало полководцу подколенное сухожилие, а правое глубоко вонзилось под ключицу, пробивая легкое.
  
  Фауст выронил меч и тяжело рухнул на колени прямо перед ней. Изо рта хлынула багровая пена.
  
  Мурена занесла клинок для последнего удара, глядя в глаза сыну человека, уничтожившего ее семью.
  
  Фауст с трудом поднял голову. На его окровавленных губах внезапно появилась кривая, издевательская улыбка.
  
  - Поздравляю... - прохрипел он из последних сил, глядя на нее помутневшими глазами. - Империя теперь твоя... Смотри, не подавись ею, Корнелия.
  
  Его глаза закатились, и Фауст Клодий Альбин бездыханным рухнул на истоптанную галльскую землю.
  
  Мурена тяжело выдохнула, опуская клинки. Она медленно оглянулась вокруг. Тиски Ганнибала сделали свое дело. Лишенные полководца, зажатые со всех сторон и деморализованные западные легионы ломали строй. Те, кто был в центре, бросали мечи и сдавались в плен, остальные в панике бежали в сторону реки.
  
  Она победила. Она, выжившая цирковая девка, разгромила армию величайшего полководца Запада и навсегда вписала свое имя в историю кровью его солдат.
  
  

Глава 39. Антония и Клеопатор.

  
  Огромная тень от Фаросского маяка ложилась на воды гавани, когда грандиозная римская армада под пурпурными парусами входила в порт Александрии.
  
  На пристани, выстроенный в идеальные шеренги, застыл почетный караул египетских легионов. Медные трубы взревели, оглушая чаек, когда по опущенному на камни широкому корвусу сошла она.
  
  Глашатаи, надрывая глотки, начали выкрикивать ее новые титулы, эхом разносящиеся над Великим городом:
  
  - Дорогу! Склоните головы перед Божественной Корнелией Септимией Северой, Императрикс, Августой, Матерью Лагерей, Сената и Отечества!
  
  У подножия трапа ее встречал префект Египта, Квинт Арторий. За последние месяцы этот суровый служака заметно поседел. Выбор, перед которым он оказался, был мучительным: сохранить верность старику Альбину, сделавшему его наместником богатейшей провинции, или перейти на сторону женщины, которая слала ему жаркие, сводящие с ума письма и которая только что разгромила западные легионы, захватив трон. Квинт сделал свой выбор. Когда из Рима пришли вести о перевороте, он приказал арестовать всех чиновников, лояльных Альбину, и присягнул новой Императрице.
  
  Арторий опустился на одно колено, склонив голову в шлеме.
  
  - Египет приветствует свою законную владычицу, - хрипло произнес он. - Мои легионы и моя жизнь принадлежат тебе, Корнелия.
  
  Мурена, облаченная в золотой панцирь поверх пурпурной туники, подошла ближе и мягко заставила его подняться, положив руки ему на плечи.
  
  - Ты сделал правильный выбор, Квинт, - она улыбнулась ему той самой многообещающей улыбкой, которую он так жаждал увидеть. - Верность всегда вознаграждается. Я рада снова видеть тебя.
  
  

* * * * *

  
  Чуть позже, когда торжественные церемонии остались позади, они стояли у широкого окна префектуры, глядя на раскинувшуюся внизу Александрию. Город тонул в сумерках, зажигаясь тысячами огней.
  
  Квинт обнял ее со спины, зарываясь лицом в ее волосы.
  
  - Помнишь наши разговоры? - тихо спросил он. - Тогда, в Риме. И здесь, до отплытия Альбина. Мы смеялись над амбициями.
  
  Мурена усмехнулась, накрыв его ладонь своей.
  
  - Помню. Мы говорили про Восток. О том, что кто-то готов убивать ради жалкой восточной сатрапии.
  
  - И посмотри на нас теперь, - Квинт повернул ее к себе. - Один из нас действительно получил эту сатрапию. А другой... забрал себе целую Империю.
  
  - Мы оба взяли то, чего заслуживали, - прошептала Мурена, притягивая его к себе.
  
  Разговоры о политике утонули в страсти. Секс был бурным, жадным и по-животному откровенным. Квинт дорвался до женщины, о которой фантазировал все эти месяцы, а Мурена, сбрасывая напряжение долгого морского перехода и триумфа, брала от него всё, что хотела, подчиняя его себе не только политически, но и физически.
  
  

* * * * *

  
  Глубокой ночью, когда префект провалился в тяжелый сон, Мурене не спалось. Накинув на плечи легкий шелковый халат, императрица вышла на широкий балкон, подставляя разгоряченное лицо прохладному бризу со Средиземного моря.
  
  Она прикрыла глаза, наслаждаясь тишиной, как вдруг из самого темного угла балкона, где густые тени от колонн сливались воедино, раздался знакомый, чуть насмешливый голос.
  
  - Пурпур тебе к лицу, Корнелия Севера. Гораздо лучше, чем песок Большого Цирка.
  
  Мурена даже не вздрогнула. Она медленно открыла глаза и повернулась. Из тени шагнул её старый знакомый - парфянский шпион Фархад, всё в том же неброском темном плаще, скрывающем лицо.
  
  - Я же сказала тебе тогда, в Риме, - спокойно произнесла Мурена, опираясь бедром о мраморные перила. - Я получу свой трон. Так или иначе. Там или здесь. И я сдержала слово.
  
  - А я обещал, что обязательно приду тебя навестить, когда ты его получишь, - Фархад чуть склонил голову, изображая учтивый поклон.
  
  Мурена скрестила руки на груди.
  
  - Ну хорошо. Навестил. Полюбовался. Что дальше, парфянин?
  
  - Дальше - то же, что и всегда. Взаимная выгода, - Фархад подошел чуть ближе, и свет факелов скользнул по его хищному профилю. - Ты проделала великолепную работу на западе, Императрица. Но старый Альбин всё еще жив. С ним его цепной пес-наследник, Аполлинарий, и более десятка обстрелянных легионов. И когда до них дойдут вести из столицы... они повернут на запад. Мы по-прежнему можем быть очень полезны друг другу.
  
  Мурена усмехнулась, глядя в его темные глаза.
  
  - Я не из тех, кто забывает старых друзей, Фархад. И я готова дружить с тобой и дальше. Моим легионам понадобится наковальня на Востоке, чтобы раздавить Альбина.
  
  - В таком случае, я свяжусь с тобой, когда буду знать больше, - кивнул шпион, отступая обратно в спасительную тень колонн. - Укрепляй свои позиции, Севера. Альбин сейчас далеко в Азии, упивается своей победой над моим народом. До него не сразу дойдут вести.
  
  - Я никуда не тороплюсь, - холодно отозвалась Мурена. - Пусть идет. Я буду ждать его.
  
  Фархад приложил два пальца ко лбу в знак прощания и, сделав шаг назад, буквально растворился в ночной темноте, не издав ни единого звука. Мурена осталась на балконе одна, вглядываясь в звездное небо над Египтом. Игра за мир вступала в свою финальную, самую кровавую фазу.
  
  

Глава 40. Fiat iustitia, et pereat mundus (Пусть погибнет мир, но свершится правосудие).

  
  Древние Экбатаны, раскинувшиеся у подножия хребта Загрос, веками служили летней резиденцией для персидских царей и парфянских владык. Горный воздух здесь был прохладнее и чище, чем в пыльном Ктесифоне, а роскошь дворцов поражала воображение. Но теперь облик тысячелетнего города неуловимо изменился.
  
  Кольцо из семи легендарных стен было плотно взято в стальные объятия римских военных лагерей. На улицах, где раньше проезжали колесницы восточных сатрапов, теперь чеканили шаг тяжеловооруженные патрули легионеров, а над золочеными куполами главного царского дворца безжалостно и гордо реяли римские орлы.
  
  Император Децим Клодий Альбин стоял в одиночестве у широкого стрельчатого окна дворца. Отсюда открывался величественный вид на террасированные сады, долину и ровные квадраты легионных палаток, над которыми поднимались дымки костров. Но старый владыка полумира смотрел на всё это невидящим, пустым взглядом.
  
  В его руках был зажат свиток с депешей, пришедшей с Запада по системе имперских перекладных. Он перечитал это послание уже в третий раз, словно надеясь, что буквы изменят свой смысл, но чернила оставались безжалостными. Альбин медленно, словно его руки вдруг налились свинцом, отложил пергамент на резной стол из ливанского кедра.
  
  Ему казалось, что он всё предусмотрел, когда отправился на Восток. Он оставил Рим в надежных руках зятя и дочери, а Галлию и легионы - под командованием младшего сына. Но у богов и людей, как оказалось, были свои планы.
  
  Стоила ли поверженная Парфия того, что он потерял? Альбин тяжело оперся о подоконник. Был ли у него выбор? Парфию в любом случае необходимо было покарать, чтобы раз и навсегда обезопасить восточные границы. Империя не могла позволить себе вечно терпеть набеги Аршакидов.
  
  Но кто, во имя всех богов и демонов подземного мира, мог знать, что один из змеенышей Септимия Севера уцелеет?! Что девчонка не сдохнет на арене, а превратится в чудовище, способное перегрызть горло его семье и расколоть Империю пополам?!
  
  Альбин горько усмехнулся своим мыслям. Должен ли он был тогда, одиннадцать лет назад, вырезать под корень всех, в ком текла хоть капля крови Северов? Убивать детей, женщин, дальних родственников и всех мало-мальски подозрительных людей, подобно легендарным тиранам прошлого - Сулле или Нерону?
  
  Нет. Он знал историю слишком хорошо. Мало кто из тиранов, утопивших Рим в крови паранойи, правил долго. Их убивали их же собственные телохранители. Альбин хотел быть справедливым Августом, а не кровавым мясником. И эта милосердная дальновидность теперь стоила жизни его детям.
  
  Что ж. Перед ним и теперь стоит небогатый выбор.
  
  Император выпрямил спину. Скорбь придется отложить до лучших времен. Пришло время разворачивать легионы, возвращаться на Запад и наводить там порядок железной рукой. И отомстить так, чтобы содрогнулся сам Плутон. Надо только дождаться возвращения Публия из кушанской столицы, чтобы обезопасить тылы, и тогда сто тысяч римских мечей обрушатся на Италию.
  
  Тихий стук в дверь прервал его размышления. В покои вошел проконсул Аполлинарий-старший.
  
  Старый боевой товарищ императора уже знал, что с Запада прибыли экстренные курьеры с плохими вестями, но подробностей ему пока не докладывали. Лицо Аполлинария было суровым и сосредоточенным.
  
  Альбин ничего не сказал. Он лишь молча взял со стола депешу и протянул ее проконсулу.
  
  Аполлинарий развернул пергамент. Его глаза быстро забегали по строчкам. Резня на Палатине. Гибель Постума и Октавии. Потеря Рима. Битва при Лугдуне и смерть Фауста. Воцарение Корнелии Септимии Северы.
  
  Проконсул опустил свиток. На его лице отразилось подобающее моменту потрясение и мрачная скорбь.
  
  - Мы отомстим за них, государь, - тихо, но твердо произнес Аполлинарий, сжимая кулак. - За каждого.
  
  - Я знаю, старый друг, - глухо ответил Альбин, снова отворачиваясь к окну. - Собирай командиров. Готовьте армию к маршу.
  
  Аполлинарий почтительно склонил голову и сделал шаг назад, отступая в тень.
  
  Его лицо оставалось непроницаемым, но внутри, за маской верного соратника, бушевал настоящий ураган мыслей. Он не мог поверить своей фантастической, немыслимой удаче. Боги всё сделали за него! Ему даже не пришлось марать руки.
  
  Больше половины Альбинов мертвы. Фауст, Октавия, их влияние на Западе - всё это стерто в порошок руками мстительной девчонки-гладиатрисы. Династия, казавшаяся незыблемой, рушится на глазах. Осталось только двое: сам старик, раздавленный горем, и его щенок Публий.
  
  "Надо только дождаться возвращения Луция, - холодно и расчетливо подумал Аполлинарий, глядя в сгорбленную спину Императора. - Дождаться, когда мой сын вернется с Востока... а потом... О да, мой государь. Потом мы отомстим за всех Альбинов сразу. Идеально".
  
  

Глава 41. Леди Макбет Пешаварского уезда.

  
  Римские послы должны были покинуть Пурушапуру со дня на день. Горные перевалы открывались, и дипломатическая миссия Публия Альбина подходила к концу.
  
  Для принцессы Ширин время истекало. Она сутками не выходила из своих покоев, взвешивая все "за" и "против". Ее новый план был чудовищным, безумным риском, грозившим ей мучительной смертью, если хоть малейшая деталь пойдет не так. Но она больше не хотела и не могла ждать. Римские наследники были слишком ценной фигурой на этой шахматной доске, слишком мощным рычагом, чтобы так просто позволить им уехать обратно в Экбатаны.
  
  Она отправила верного евнуха с посланием, назначив Публию тайное свидание вечером. Но на этот раз не в своей безопасной спальне, а в одном из дальних, слабо освещенных коридоров восточного крыла дворца, где они уже однажды уединялись во время долгой прогулки.
  
  Публий пришел точно в назначенное время. Самоуверенный, пахнущий дорогим вином и мускусом, наследный Цезарь шагнул из полумрака, грубо схватил Ширин за талию и с жадным поцелуем впечатал ее спиной в прохладную стену, тут же приступая к делу. Его руки по-хозяйски скользнули под ее шелковые одежды.
  
  Ширин послушно выгнулась, имитируя страсть, отвечая на поцелуй, но ее тело было напряжено, как тетива лука. Она не закрывала глаз. Она слушала.
  
  Ждать пришлось недолго. Из глубины галереи донесся гулкий, торопливый стук сапог.
  
  В ту же секунду Ширин преобразилась. Она с силой оттолкнула от себя расслабленного римлянина и истошно, на одной пронзительной ноте, закричала:
  
  - Помогите! На помощь! Умоляю!
  
  Она вцепилась ногтями в лицо опешившего Публия, оставляя на его щеке глубокие кровоточащие борозды, а свободной рукой с треском разорвала ворот своего собственного платья, обнажая грудь.
  
  - Ширин, какого демона... - только и успел выдохнуть Публий, отшатываясь и хватаясь за расцарапанное лицо.
  
  В этот момент в коридор ворвался наследный принц Канишка.
  
  Разумеется, это Ширин через другого слугу передала ему записку, назначив свидание в том же самом месте, но с разницей в пятнадцать минут. Увидев свою возлюбленную полуголой, в слезах, отбивающейся от римского посланника, молодой кушан взревел от ярости.
  
  - Грязная римская собака! - закричал Канишка, на ходу выхватывая из ножен изогнутый индо-персидский меч.
  
  Он бросился на Публия. Римлянин был совершенно ошеломлен внезапным сумасшествием принцессы и появлением принца, но инстинкты легионера сработали быстрее разума. Публий увернулся от первого, смертоносного замаха, который разрубил лишь воздух, и выхватил свой тяжелый офицерский гладиус.
  
  Начался безжалостный, кровавый танец в узком пространстве коридора. Звон стали оглушал. Канишка нападал с неистовой, слепой яростью оскорбленного любовника. Он обрушивал на римлянина град тяжелых рубящих ударов. Но Публий был гораздо опытнее. Пройдя горнило парфянской кампании, он быстро совладал с удивлением, перешел в глухую оборону, хладнокровно парируя атаки принца, выматывая его.
  
  Вот кушанский принц раскрылся. Публий сделал молниеносный выпад, и острие гладиуса глубоко вошло Канишке под ребра. Принц захрипел, его движения замедлились. Римлянин занес меч для решающего, фатального удара, чтобы покончить с безумцем.
  
  Но Ширин не могла позволить Канишке умереть. С пронзительным визгом она бросилась прямо под ноги Публию. Тяжелый бронзовый светильник, который она попутно задела рукой, с грохотом обрушился римлянину на спину.
  
  Публий потерял равновесие всего на секунду. Но этого мгновения Канишке хватило. Истекая кровью, принц издал звериный рык и вогнал свой кривой клинок прямо в незащищенное горло падающего Публия.
  
  Наследный Цезарь Рима рухнул на каменный пол, захлебываясь кровью, дернулся в конвульсиях и затих. Канишка, выронив меч, тяжело осел рядом с ним и потерял сознание.
  
  Ширин, перепачканная кровью обоих мужчин, бросилась вон из коридора, оглашая спящий дворец дикими криками о помощи.
  
  Час спустя в личных покоях кушанского наследника пахло благовониями и свежей кровью. Придворные лекари суетились над кроватью Канишки, стягивая швами глубокую рану в боку.
  
  Ширин сидела на полу у его ложа, уткнувшись лицом в смятые простыни, и горько, безутешно рыдала. Ее разорванное платье было наспех прикрыто плащом.
  
  Тяжелые двери с грохотом распахнулись. В покои, сметая на своем пути охрану, ворвался император Васудева. Его лицо было черным от гнева.
  
  - Что здесь произошло?! - прогремел владыка кушанов так, что задрожали стекла в окнах. - Кто посмел поднять руку на моего сына?!
  
  Ширин подняла к нему залитое слезами, измученное лицо.
  
  - Великий государь... - всхлипывая, начала она ломающимся голосом. - Мне не спалось... я вышла погулять по галереям перед сном... Но этот римлянин, Публий... очевидно, он следил за мной. Он подстерег меня в темноте, набросился, повалил на пол... пытался обесчестить...
  
  Канишка на кровати слабо застонал, приходя в себя.
  
  - Отец... - прохрипел принц бледными губами. - Я услышал крики госпожи... Я прибежал на помощь. Он напал на меня с мечом...
  
  Ширин закрыла лицо руками и зарыдала еще громче, раскачиваясь из стороны в сторону.
  
  - Это я во всем виновата! - причитала она. - Я спровоцировала его своей дерзостью на том ужине! Если бы я не явилась в твой дворец, ища убежища, твой сын сейчас не истекал бы кровью! Я приношу только несчастья!
  
  Васудева, чье сердце, казалось, состояло из камня и золота, внезапно смягчился. Он подошел к плачущей принцессе и тяжело опустил широкую ладонь на ее вздрагивающее плечо.
  
  - Успокойся. Здесь нет твоей вины, дитя, - мрачно произнес император. - Вина лежит лишь на римской гордыне.
  
  Ширин слушала его утешения, и какая-то часть ее сознания смотрела на всё происходящее со стороны. Ей стало физически противно от самой себя. Во что она превратилась? Интриганка, лгунья, соблазнительница, отправляющая мужчин на смерть ради призрачного трона. Теперь, стоя по колено в крови, она начинала пугающе ясно понимать те жестокие, бесчеловечные решения, которые был вынужден принимать ее брат. Еще немного - и она начнет понимать даже предателя Ардашира. Неужели все цари должны погружаться в эту грязь, чтобы выжить?..
  
  "Если Васудева когда-нибудь узнает правду... он сварит меня в масле заживо", - холодно подумала принцесса. Но старый император ни в чем ее не подозревал.
  
  Васудева выпрямился.
  
  - Взять под стражу всех остальных римлян в городе! - отдал он приказ капитану гвардии. - Заковать в цепи. Я решу их судьбу позже.
  
  К утру весь дворец стоял на ушах. Ширин, переодетая в строгие, темные одежды, тихо вошла в тронный зал. Там царила напряженная атмосфера: Васудева совещался со своими министрами, сатрапами и высшими генералами.
  
  Спор был коротким. Все в один голос твердили, что покушение римского посланника на жизнь наследника престола в самом сердце дворца - это оскорбление, которое можно смыть только кровью.
  
  Император Васудева поднялся с трона.
  
  - Отдайте приказы гарнизонам. Готовьте армию к походу. Мы выступаем на запад, - тяжело уронил он слова, от которых содрогнулась история.
  
  Ширин замерла в тени колонны. Она не верила своим ушам. Неужели у нее действительно получилось?! Одно подстроенное убийство - и Кушанская империя идет войной на Альбина!
  
  Васудева заметил ее и жестом подозвал к себе.
  
  - Похоже, боги хотят, чтобы ты получила обратно свое царство, принцесса, - произнес он.
  
  Ширин почтительно склонилась, сохраняя на лице маску скорбного смирения.
  
  - Государь... ты не должен рисковать жизнями своих доблестных воинов только из-за меня. Я этого не стою.
  
  Васудева усмехнулся в бороду.
  
  - Дело уже давно не только в тебе, девочка. Речь идет о чести моего дома. Альбин зашел слишком далеко. И мы напомним ему, где заканчивается власть Рима.
  
  Аудиенция завершилась. Ширин, чье сердце билось как сумасшедшее от предвкушения грядущей войны, вернулась в свои покои. Она заперла за собой тяжелые двери и прислонилась к ним спиной, чтобы перевести дух.
  
  - Ширин... - раздался сдавленный шепот из темноты.
  
  Она вздрогнула. За тяжелой бархатной портьерой у окна стояла высокая фигура. Это был Луций Аполлинарий. Его лицо было бледным, в руках он сжимал обнаженный меч. Римлянин успел сбежать до того, как кушанская стража ворвалась в посольские покои.
  
  - Стража обыскивает дворец, - торопливо зашептал Луций, делая шаг к ней. - Умоляю... спрячь меня. Если ты и вправду меня любишь, как говорила, спаси меня!
  
  У Ширин было всего несколько секунд на принятие решения. Она могла бы просто закричать. Позвать стражу, которая дежурила за дверью, и Луция изрубили бы в капусту прямо на ее коврах. Это было бы логично. Это было бы безопасно. Римляне больше не были ей нужны - армия Васудевы уже собиралась в поход.
  
  Но Ширин посмотрела в полные надежды глаза Луция, и в ее голове мгновенно созрел новый, еще более извращенный и многослойный план. Сын Аполлинария мог стать великолепным козырем, если война затянется.
  
  Она приложила палец к губам, призывая его к молчанию.
  
  - Тише, - одними губами прошептала она.
  
  Ширин взяла его за холодную руку и быстро повела в дальнюю, тайную комнату за гардеробной, которую слуги никогда не проверяли без ее приказа. Закрывая за ним потайную панель, она поймала себя на мысли, что так сильно привыкла к этой смертельно опасной игре, что уже просто не могла остановиться. Интриги стали ее дыханием.
  
  И она не собиралась сбрасывать карты до тех пор, пока не сядет на трон в Ктесифоне.
  
  

Глава 42. Вдали подъемля чёрный прах, идут походные телеги.

  
  Тяжелые шаги Императора гулко раздавались под сводами древнего тронного зала в Экбатанах. Децим Клодий Альбин, заложив руки за спину, мерил шагами пространство от огромных дверей до стрельчатого окна и обратно.
  
  Снаружи, в раскинувшихся долинах Загроса, всё было готово. Палатки свернуты, обозы загружены, осадные машины разобраны и уложены на повозки. Более десяти закаленных в боях легионов в полном вооружении ждали лишь одного слова, чтобы развернуться на запад, форсированным маршем пересечь Сирию, погрузиться на корабли и обрушиться на Италию, утопив узурпаторшу Мурену в ее собственной крови.
  
  Но Альбин медлил. Как бы ни сжигала его жажда мести за убитую семью, он был прежде всего полководцем и правителем. Он не мог увести армию и обнажить восточные рубежи, оставив за спиной неизвестность. Он ждал возвращения Публия из Пурушапуры. Ждал гарантий кушанского нейтралитета.
  
  Внезапный шум у дверей прервал его мрачные размышления. Стража расступилась, пропуская внутрь человека, которого буквально тащили под руки двое центурионов.
  
  Это был гонец с восточной границы. Едва живой, почерневший от степной пыли, с запекшейся кровью на разорванной тунике, он с трудом перебирал ногами. Его загнанный конь пал еще у ворот дворца.
  
  Гонец рухнул на колени перед Императором, хрипло втягивая воздух.
  
  - Государь... - выдавил он пересохшими губами. - Беда на Востоке...
  
  Альбин замер, нависнув над вестником.
  
  - Докладывай.
  
  - Кушаны... кушаны перешли границу! - выдохнул гонец. - Идет огромная армия, мой Император. Десятки тысяч. Тяжелые катафракты, боевые слоны, индийские лучники. Они вторглись в Маргиану. Взяли несколько пограничных крепостей с ходу, жгут форты и вырезают гарнизоны! И хуже того... к ним примкнули недобитые парфянские сатрапы, которые прятались в горах со своими отрядами. Они идут под знаменами кушанского владыки Васудевы!
  
  Лицо Альбина окаменело. Каждое слово гонца вбивало новый гвоздь в гроб его планов на скорую месть в Риме.
  
  - А что с моим сыном?! - рявкнул Альбин, хватая гонца за плечо с такой силой, что тот застонал. - Что с Публием и посольством?!
  
  Гонец в страхе замотал головой.
  
  - Ничего неизвестно, государь! Связь прервана, дороги перекрыты вражескими разъездами. Нам не поступало никаких вестей из Пурушапуры уже несколько недель. Мы не знаем, живы ли они...
  
  Альбин медленно разжал пальцы. Гонец осел на пол, кашляя пылью.
  
  Император выпрямился. На мгновение в его глазах мелькнуло выражение абсолютной, невыносимой усталости. Он потерял на западе почти всё, а теперь Восток грозил отнять у него последнего сына. Боги словно издевались над ним, загоняя в угол.
  
  Затем Альбин сделал то, чего от него никто не ожидал. Он просто пожал плечами. Это был тяжелый, фаталистичный жест старого солдата, понявшего, что судьба вновь не оставила ему выбора.
  
  - Выступаем навстречу, - ровным, почти ледяным тоном приказал Альбин, поворачиваясь к застывшим у дверей офицерам. - Развернуть легионы на восток. Если мы уйдем в Рим сейчас, этот кушанский сброд дойдет до самого Евфрата и сожжет всё, что мы завоевали. Кажется, Васудева еще не понял, кто теперь истинный властелин Азии. Что ж. Пришло время ему это объяснить.
  
  Трубы над Экбатанами запели новые приказы. Огромная военная машина Рима, уже изготовившаяся к броску на Рим, со скрежетом и лязгом развернулась в противоположную сторону.
  
  Легионы один за другим выступали из города, поднимая тучи желтой пыли, навстречу восходящему солнцу и надвигающейся буре.
  
  Альбин ехал впереди колонны, окруженный элитной преторианской конницей. На нем был надет золотой чешуйчатый доспех, а лицо, спрятанное в тени шлема, оставалось непроницаемым и суровым, как профиль на чеканной монете.
  
  Рядом с Императором, стремя в стремя, ехал проконсул Аполлинарий-старший. Он тоже молчал, погруженный в самые мрачные и тревожные думы. Вся его великолепная, циничная радость от недавних новостей испарилась без следа. Его грандиозный план по захвату Империи строился на том, что Луций вернется из Кушании живым. Но теперь, когда началась война, а о судьбе посольства не было ни слуху ни духу, старый интриган с леденящим ужасом осознавал, что его собственный сын с большой долей вероятности мертв.
  
  Два могущественных старца, потерявших в жерновах своих амбиций всё самое дорогое, молча ехали навстречу неведомому врагу, оставляя охваченный мятежом Запад у себя за спиной.
  
  

Глава 43. Последняя стратагема.

  
  Конец лета и начало осени девятьсот шестидесятого первого года от основания Рима выжгли равнины Арии добела. Эта обширная провинция, лежащая на перекрестке древних путей между Иранским нагорьем и Центральной Азией, стала естественной ареной для столкновения двух величайших империй Востока.
  
  Кушанская армия прибыла к долине реки Ариус первой. Передовые разъезды легкой конницы, вернувшиеся в клубах пыли, доложили императору Васудеве: главные римские силы, сверкая тысячами легионерских щитов, неумолимо приближаются. Через день-другой они будут здесь.
  
  Васудева, не теряя времени, приказал готовиться к битве. Кушаны разбивали лагерь строго по канонам своей восточной военной науки. Огромные повозки с припасами выстраивались в глухой круговой вагонный форт, образуя непробиваемую деревянную стену. Внутри этого кольца раскинулось море пестрых шатров, а снаружи, на специально выровненных площадках, ревели боевые слоны, которым погонщики уже начали раскрашивать морды устрашающими узорами из киновари и мела.
  
  Принцесса Ширин тоже была здесь. Она не собиралась отсиживаться в глубоком тылу, пока иностранцы проливают кровь за то, чтобы вернуть ей родину. На ней была роскошная броня, подаренная самим Васудевой - легкий, но прочный панцирь из позолоченных чешуек, подогнанный по ее гибкой фигуре, и остроконечный шлем. На бедре висел изящный, невероятно острый индо-персидский меч. Ширин восседала на великолепном ферганском жеребце, а вокруг нее плотным кольцом держался небольшой, но смертоносный отряд парфянских катафрактов-изгнанников. Эти мрачные ветераны, чьи лица были скрыты стальными масками, поклялись Ахурамаздой защищать свою законную госпожу в грядущей бойне.
  
  Поздно вечером, когда лагерь погрузился в тревожный, полный лязга оружия сон, Ширин вернулась в свой шатер. Она устало стянула шлем, рассыпав по плечам густые черные волосы, и начала отстегивать ремни панциря.
  
  Снаружи раздался голос начальника ее личной стражи:
  
  - Госпожа! Воин из твоего отряда просит аудиенции. Говорит, у него срочное донесение о передвижениях врага.
  
  - Пропустите, - коротко бросила Ширин, накидывая на плечи шелковый халат.
  
  Полог шатра откинулся. Внутрь шагнул высокий воин, закованный в тяжелую парфянскую броню. Убедившись, что они одни, он снял шлем со стальной личиной.
  
  Это был Луций Аполлинарий.
  
  Ширин, разумеется, ничуть не удивилась. Ведь это именно она раздобыла для него доспехи мертвого парфянского гвардейца, велела не снимать маску и держаться рядом со своей свитой, когда они покидали Пурушапуру. Но до этой ночи, в суматохе долгого марша, у них не было ни единой возможности поговорить наедине.
  
  Луций положил шлем на сундук и подошел к ней. Его глаза горели лихорадочным, опасным блеском.
  
  - Битвы можно избежать, Ширин, - заговорил римлянин пониженным голосом, без лишних предисловий. - Этой бессмысленной мясорубки не будет. Ты можешь получить Парфию обратно без единого выстрела из лука, без единого взмаха меча.
  
  Ширин изогнула бровь, глядя на него с холодным интересом.
  
  - И как же ты собираешься остановить две стотысячные армии, легат?
  
  - Васудеве нужна месть за сына, - жестко произнес Луций. - Я дам ему эту месть. Я принесу ему голову императора Альбина. Этого должно быть достаточно, чтобы удовлетворить гордость кушанского владыки. Когда старик сдохнет, легионы перейдут под командование моего отца. А мы с ним заключим с Васудевой мир. После этого ты снова займешь свой трон в Ктесифоне, а я... я буду рядом с тобой. И вся римская армия Востока станет гарантом твоей короны.
  
  Ширин слушала его, ни одним мускулом не выдавая своих истинных мыслей.
  
  "Голову Альбина... - мрачно подумала принцесса. - Этого хватит для публичной мести, да. Но Васудева не собирается помогать мне бесплатно. Ему нужна не только кровь за рану Канишки, но и жирный кусок моей земли, чтобы преподнести его в подарок сыну, когда тот встанет на ноги. Несколько богатых восточных сатрапий Парфии отойдут Кушанам, я в этом не сомневаюсь". Затем она обдумала вторую часть предложения римлянина. "Римская армия на страже моего трона... Звучит как издевательство. Но ведь другой армии у меня всё равно нет. Мой народ обескровлен. Так какая разница, чьи копья будут подпирать мой престол на первых порах?"
  
  Ее взгляд скользнул по фигуре Луция. Он был молод, невероятно амбициозен, дьявольски хорош собой и отлично знал, как доставить ей удовольствие в постели. Ширин вспомнила те времена, когда ее покойный брат всерьез подумывал выдать ее замуж за какого-нибудь старого, жирного, беззубого сатрапа из Мидии ради сиюминутного союза. По сравнению с этим, молодой римский полководец был просто подарком судьбы.
  
  Если Луций действительно сумеет провернуть эту дерзкую стратагему, это будет великолепное начало. А потом... потом будет видно. У нее появится время. Время, чтобы укрепить свою власть, восстановить парфянскую тяжелую кавалерию, затем перерезать глотку римлянам, отобрать у кушанов свои восточные сатрапии и, возможно, однажды навестить римскую Сирию во главе собственной, непобедимой орды.
  
  Ширин медленно подошла к Луцию. Ее глаза в полумраке шатра казались черными омутами.
  
  - Если ты сможешь это сделать, Луций... Парфия будет нашей, - прошептала она. - Отправляйся. И пусть Митра направит твой клинок.
  
  Она обхватила его лицо ладонями, притянула к себе и поцеловала. Это был горячий, яростный и почти искренний поцелуй женщины, которая ставила на кон всё. Луций ответил с той же пылкостью, его руки властно легли на ее талию, но Ширин тут же резко разорвала объятия.
  
  - Иди, - скомандовала она, разворачивая его за плечи к выходу. - Твой отец и Альбин должны быть уже совсем близко.
  
  Она вытолкнула римлянина из палатки в прохладную азиатскую ночь. Великая игра вступала в свой решающий эндшпиль. И Ширин, улыбаясь собственным амбициям, начала готовиться ко сну.
  
  

Глава 44. Imperatorem stantem mori oportet (Императору надлежит умереть стоя).

  
  Глубокой ночью в лагере римских легионов царила напряженная тишина, прерываемая лишь мерными шагами часовых да далеким ржанием лошадей.
  
  Проконсул Марк Кассий Аполлинарий-старший сидел в своей просторной палатке, освещенной несколькими масляными лампами. Ему не спалось. Он бездумно перебирал свитки с донесениями разведки и ведомости фуражиров, пытаясь отвлечься от грызущей тревоги за сына.
  
  Внезапно снаружи послышался приглушенный шум, гневные окрики стражи и звон скрестившегося оружия. Проконсул нахмурился и жестом велел дежурному рабу пойти узнать, в чем дело.
  
  Раб не успел дойти до выхода. Полог палатки резко откинулся, расталкивая легионеров охраны, внутрь ворвался высокий человек в грязной, чужеземной броне. Стражники бросились за ним, обнажая мечи, но человек сорвал с головы парфянский шлем.
  
  Аполлинарий-старший моргнул, не веря своим глазам. На мгновение ему показалось, что боги решили поиздеваться над ним, послав призрак. Но нет. Это был Луций. Живой, покрытый многодневной пылью, тяжело дышащий, но живой.
  
  - Назад! - рявкнул проконсул на стражу. - Пошли вон! Все убирайтесь, живо!
  
  Как только легионеры и раб скрылись во мраке ночи, старый интриган бросился к сыну и крепко, до хруста в костях, прижал его к груди.
  
  - Луций... Хвала Юпитеру, ты жив! - выдохнул он, отстраняясь и вглядываясь в осунувшееся лицо сына. - Рассказывай! Что произошло в Пурушапуре?!
  
  Луций, жадно выпив кубок вина, поданный отцом, начал торопливо, захлебываясь словами, пересказывать всё, что с ним случилось. Он рассказал о ловушке, о безумном поединке в коридоре, о смерти Публия от руки принца Канишки и о своем побеге.
  
  - А здесь что? - спросил Луций, переводя дух и вытирая губы тыльной стороной ладони. - Почему армия развернута на восток?
  
  Аполлинарий-старший криво усмехнулся и в нескольких словах обрисовал сыну катастрофу, постигшую династию Альбинов: кровавый переворот Мурены, гибель Октавии, Постума, Фауста и захват Запада.
  
  По мере рассказа глаза Луция расширялись, а на лице расцветала хищная, совершенно искренняя улыбка восторга.
  
  - Боги благоволят нам, отец! - воскликнул он, вскидывая руки. - Ты только подумай, как всё удачно повернулось! Мы ведь большую часть времени даже ничего не делали, только терпеливо ждали, пока они сами друг друга перережут! Осталось снять со старого Альбина голову - и всё будет кончено! Мы отошлем его голову Васудеве, чтобы остановить кушан, а вторую голову...
  
  Луций на мгновение запнулся, увлеченный своим кровавым планированием.
  
  - Тьфу ты, или половину головы? Ладно, что-нибудь придумаем. В общем, половину головы отошлем этой новой императрице, племяннице Севера! Между нашим домом и ее кровью нет вражды. Пусть забирает себе Запад, а мы останемся править Востоком, как всегда и мечтали! А Ширин... о, отец, Ширин тебе обязательно понравится! О такой невестке ты и мечтал. Ты бы видел, как ловко и безжалостно она избавилась от Публия...
  
  - Очень интересно, - внезапно и негромко произнес третий голос.
  
  Слова прозвучали так спокойно и обыденно, что кровь в жилах заговорщиков мгновенно превратилась в лед.
  
  - Что ж ты остановился, мальчик? Продолжай, - голос звучал ближе. - Половину моей головы, значит? А как ты собираешься ее разрезать - по вертикали или по горизонтали? Или, быть может, по диагонали?
  
  Отец и сын в шоковом оцепенении медленно повернулись ко входу.
  
  На пороге палатки стоял император Альбин. На нем был надет поверх туники лишь легкий нагрудник, но за его спиной в темноте недобро поблескивала бронза - с десяток личных преторианцев с обнаженными мечами уже перекрыли все пути к отступлению. Охрана проконсула исчезла без следа.
  
  Альбин шагнул внутрь. На его изрезанном морщинами лице не было ни гнева, ни ярости. Только пугающая, мертвая абсолютная пустота.
  
  - Значит, мой сын Публий всё-таки мертв? - на удивление хладнокровно, почти деловито уточнил Император.
  
  - Я... я его не убивал... - растерянно пролепетал Луций, отступая на шаг и чувствуя, как грандиозные мечты о короне Востока рассыпаются в прах.
  
  - Охотно верю, - так же ровно кивнул Альбин. - Его убила эта парфянская шлюха, верно? Принцесса Ширин? Ширин... Я обязательно запомню это имя.
  
  - Строго говоря, она была не одна... - Луций окончательно запутался в своих оправданиях, жалкий перед лицом спокойного величия старика, и позорно умолк.
  
  Альбин потерял к нему всякий интерес. Он медленно перевел свой тяжелый взгляд на старшего Аполлинария.
  
  Проконсул понял всё. Игры закончились. Игра сыграна, и он проиграл ее в самом финале. Но старый римлянин не стал падать на колени и молить о пощаде. Он гордо выпрямил спину и посмотрел прямо в глаза своему владыке.
  
  - Я не стану извиняться, Децим, - твердо произнес Аполлинарий-старший. - Ты бы на моем месте поступил точно так же... Строго говоря, именно так ты и поступил под Лугдуном, одиннадцать лет назад, предав своего союзника ради Империи.
  
  - Да, - легко согласился Децим Клодий Альбин, Август, Император Рима. - Именно так я и поступил. Похоже, боги решили, что пришло время наказать меня за старые грехи. Впрочем... - Император чуть приподнял подбородок. - Я всё еще жив. Со мной самая сильная, самая лучшая и преданная армия этого мира. И кто знает, что принесет нам завтрашний день?
  
  - Кто знает? - эхом, почти с уважением, повторил обреченный Аполлинарий.
  
  - Жаль только, что ты его не увидишь. И не узнаешь, чем всё это закончилось, - небрежно добавил Альбин. Он даже не стал доставать меч. Просто кивнул своим преторианцам. - Уведите изменников.
  
  Преторианцы молча шагнули вперед, выбивая оружие из рук отца и сына, заломили им руки и грубо вытащили их из палатки в ночную тьму.
  
  Альбин вышел следом. Ночной ветер шевелил полы его плаща. Император не смотрел на то, как уводят его предавшего друга. Он смотрел прямо перед собой - туда, где на горизонте, словно россыпь упавших звезд, горели огни бесчисленного кушанского лагеря.
  
  Его династия была мертва. Его дети убиты, Запад потерян, Восток охвачен огнем. У него не осталось ничего, кроме этих легионов и этого меча. И завтра... Завтра он выиграет эту битву. Он сотрет Васудеву и его слонов в кровавую пыль. Это будут самые величайшие погребальные игры, которые только видел мир. Самая грандиозная гекатомба, великая кровавая жертва теням его дочери Октавии, сыновьям Публию и Фаусту, зятю Постуму и маленьким внукам.
  
  А потом... потом кто знает, что еще приготовили для него безжалостные боги? Завтра будет новый день. И Альбин встретит его с мечом в руке.
  
  

Глава 45. Два лика Смерти.

  
  Бледный рассвет с трудом пробивался сквозь густую пелену утреннего тумана, висящего над долиной реки Ариус. Тишину разорвали хриплые крики центурионов и гортанные команды восточных десятников. Обе великие армии одновременно пришли в движение, сворачивая лагеря и готовясь к жатве смерти.
  
  Ширин вышла из своей палатки, ежась от утренней прохлады, пробирающейся под позолоченные чешуйки ее доспехов. Слуга уже подводил ее застоявшегося ферганского жеребца. Принцесса огляделась по сторонам, вглядываясь в суету просыпающегося лагеря. Луций Аполлинарий так и не вернулся. Она не знала ничего о его судьбе - был ли он схвачен римскими дозорами, передумал ли, или его голова уже украшает пику перед шатром Альбина.
  
  Для дочери царей сантименты были непозволительной роскошью. Она должна была исходить из самого прагматичного предположения: миссия римлянина провалилась. Трон Парфии придется забирать силой стали, а не ядом в ночи. Она вставила ногу в стремя, взлетела в седло и медленно поехала вперед, чтобы занять свое место в боевом строю.
  
  Путь Ширин пролегал мимо центральной ставки. Там, возвышаясь над морем пехоты, стоял колоссальный индийский боевой слон. Животное представляло собой живую крепость: его бока покрывала тяжелая кольчужная попона, бивни были удлинены коваными железными наконечниками, а на спине громоздилась резная деревянная башня, обитая бронзой. В эту башню по веревочной лестнице тяжело поднимался император Васудева.
  
  Заметив проезжающую мимо Ширин, кушанский владыка остановился и одобрительно кивнул, глядя на ее решительное лицо и обнаженный клинок.
  
  - Сегодня я получу свою месть, принцесса, - гулким голосом произнес Васудева. - А ты вернешь свое царство.
  
  Ширин не стала тратить слова, лишь молча, с суровым изяществом салютовала ему своим индо-персидским мечом и пришпорила коня.
  
  Когда туман окончательно рассеялся, солнце осветило две чудовищные силы, выстроившиеся друг против друга на широкой, выжженной равнине. Это было зрелище, от которого захватывало дух и стыла кровь.
  
  Римская армия Децима Клодия Альбина являла собой абсолютный монолит дисциплины. Более десяти легионов выстроились в классическую тройную линию. В центре непробиваемой стеной стояли закованные в пластинчатую броню тяжелые пехотинцы, их огромные прямоугольные щиты образовывали сплошной барьер из дерева и железа. Над когортами хищно скалились орлы и знамена с названиями легионов, покоривших полмира. На флангах расположились сирийские лучники и пращники с Балеарских островов, а на самых краях строя нетерпеливо гарцевала знаменитая кавалерия, включая тяжелых каппадокийских катафрактов.
  
  Кушанская армия была совершенно иной - пестрой, многоликой и подавляющей своей массой. Центр Васудевы ощетинился длинными индийскими копьями и гигантскими бамбуковыми луками. Перед пехотой выстроилась живая стена из пятидесяти боевых слонов, готовых растоптать римский порядок. Левый фланг занимала легкая бактрийская кавалерия и конные лучники на низкорослых лошадках. Правый фланг доверили тяжелой ударной коннице. Именно здесь, окруженная преданным отрядом закованных в сталь парфянских изгнанников, заняла свою позицию Ширин.
  
  Никаких долгих, театральных речей не последовало. Где-то на римской стороне сухо, как-то до ужаса буднично пропели медные рога. В ответ со стороны кушанцев протяжно, тоскливо взвыли раковины и длинные трубы. Две стотысячные армии, сотрясая землю монолитным шагом, двинулись навстречу друг другу.
  
  Столкновение было подобно удару цунами о скалу. Небо мгновенно потемнело от десятков тысяч выпущенных стрел, дротиков и свинцовых пуль. Римские тяжелые копья с жутким свистом обрушились на первые ряды кушан, пробивая плетеные щиты, пригвождая людей к земле и ломая строй. В ответ град индийских стрел забарабанил по римским щитам, находя щели в сочленениях доспехов. Затем последовал рукопашный бой, и грохот железа о железо заглушил крики раненых.
  
  Васудева бросил в атаку слонов. Исполины с трубным ревом врезались в римский центр. Первый удар был страшен: легионеров раскидывало, как кукол, бивни вспарывали животы, а тяжелые копыта втаптывали солдат в кровавую грязь. Но ветераны Альбина не дрогнули. По команде трибунов строй разомкнулся, пропуская животных в коридоры, где легионеры принялись безжалостно рубить слонам сухожилия топорами и забрасывать их пылающими факелами. Ополоумевшие от боли и огня животные разворачивались и неслись обратно, в слепой панике давя уже кушанскую пехоту.
  
  Сражение быстро превратилось в беспощадную, кровавую мясорубку. Строй сломался, все смешалось в удушливом облаке желтой пыли, пахнущей медью, распоротыми кишками и потом. Люди скользили на крови, падали, их затаптывали свои же. На правом фланге Ширин во главе своих парфян с разгону врезалась в римскую пехоту. Принцесса рубила наотмашь, чувствуя, как горячая кровь брызжет ей на лицо и позолоченный панцирь. Она отбила выпад римского копья щитом, полоснула врага по горлу и тут же развернула коня, чтобы нанести удар следующему. Страх исчез, уступив место первобытному, опьяняющему боевому трансу.
  
  Внезапно, сквозь оглушающий грохот битвы, визг лошадей и предсмертные хрипы, Ширин услышала звук, который заставил ее кровь застыть.
  
  - Ширин!
  
  Это был крик, полный такой нечеловеческой, всепоглощающей ненависти, что он прорезался сквозь какофонию боя. Она резко обернулась, вытирая заливающие глаза пот и кровь тыльной стороной ладони в латной перчатке. И увидела их.
  
  Прямо сквозь ряды кушанской легкой пехоты, словно раскаленный нож сквозь масло, прорубался отряд элитных римских преторианцев-катафрактов. Они не обращали внимания на ход основного сражения, они не брали пленных. Они целенаправленно рвались к ней.
  
  А во главе этого стального клина, на огромном, покрытом пеной и кровью боевом коне, возвышался могучий ледовласый вождь. На нем был роскошный императорский панцирь, изрубленный и залитый чужой кровью. Он где-то потерял свой шлем, и теперь его седые волосы трепал ветер. Лицо воина, изборожденное глубокими морщинами, было искажено гримасой абсолютной, мстительной ярости.
  
  - Ширин! - снова проревел он, разрубая кушанского копейщика, вставшего на его пути.
  
  Его глаза безумно горели, он смотрел сквозь толпу прямо на нее, и его окровавленный меч указывал точно ей в грудь. Принцесса сглотнула. Ошибка Луция стоила ей дорого. Римский владыка узнал, кто убил его сына. Это был Децим Клодий Альбин, властелин Рима, потерявший все и пришедший забрать ее жизнь в уплату за свою семью.
  
  Парфянские изгнанники вокруг нее сомкнули ряды, готовясь защищать госпожу, но Ширин властным жестом подняла руку, приказывая им расступиться. Бежать было некуда, да и она больше и не хотела бежать. Принцесса крепче перехватила рукоять своего меча и развернула коня грудью к надвигающейся буре, чтобы встретить гнев старого императора лицом к лицу.
  
  

* * * * *

  
  Они пришпорили коней одновременно. Ферганский жеребец Ширин, легкий и стремительный, рванулся вперед, как пущенная из лука стрела. Навстречу ему, взметая комья кровавой грязи, тяжелым и неотвратимым галопом несся массивный римский конь, несущий на своей спине обезумевшего от горя и ярости Императора.
  
  Грохот битвы вокруг них словно исчез, растворившись в звенящей пустоте. Для них больше не существовало ни кушан, ни римских легионов, ни ревущих боевых слонов. Мир сузился до узкой полоски истоптанной земли между ними. Ими двигала лишь первобытная, кристально чистая ненависть. Альбин видел перед собой ядовитую змею, хладнокровно убившую его сына и лишившую его будущего. Ширин видела перед собой кровавого тирана, растоптавшего ее родину и уничтожившего ее семью.
  
  Столкновение было чудовищным. Кони с размаху врезались друг в друга с тошным хрустом ломающихся костей. Римский жеребец рухнул на колени, а легкого коня Ширин просто отбросило в сторону. Инерция удара вышвырнула обоих седоков из седел.
  
  Ширин кубарем покатилась по земле, больно ударившись плечом о чей-то брошенный щит. Альбин рухнул тяжело, с металлическим лязгом, пробороздив спиной кровавую жижу. Несколько долгих мгновений они оба лежали неподвижно, оглушенные падением, судорожно хватая ртом пыльный воздух.
  
  Но ненависть оказалась сильнее боли.
  
  Первым, тяжело опираясь на свой меч, поднялся старый Альбин. За ним, пружинисто вскочив на ноги и стряхивая с лица налипшую грязь, встала Ширин. Они медленно пошли навстречу друг другу, переступая через трупы павших солдат.
  
  Поединок начался без единого слова. Альбин нанес первый удар - тяжелый, сокрушительный взмах кавалерийской спаты, в который он вложил весь вес своего закованного в броню тела. Ширин даже не пыталась блокировать этот удар. Она знала, что римский клинок просто перерубит ее изящный индо-персидский меч вместе с руками. Вместо этого она грациозно скользнула в сторону, пропуская лезвие в дюйме от своего лица, и тут же нанесла ответный колющий выпад, целясь старику под мышку.
  
  
   []
  
  
  
  Альбин был стар, но его реакция, выкованная в десятилетиях непрерывных войн, сработала безупречно. Он успел довернуть корпус, и клинок Ширин лишь высек сноп искр из его позолоченного панциря. Тут же римлянин наотмашь ударил ее бронированным локтем в лицо. Ширин отшатнулась, чувствуя вкус собственной крови на разбитых губах, но мгновенно ушла в перекат, разрывая дистанцию.
  
  Силы в этом танце смерти были удивительно равны. Ширин была вдвое моложе. Ее движения были быстрыми, гибкими и неуловимыми, она не так быстро уставала под тяжестью доспехов, танцуя вокруг грузного Императора, как разъяренная оса. Но Альбин обладал тем, чего нельзя было купить ни за какую молодость - абсолютным, монументальным опытом. Он не делал лишних движений. Он экономно расходовал дыхание, предвосхищая атаки принцессы за мгновение до того, как она их наносила, и каждый его удар был смертельно опасен.
  
  Звон стали слился в непрерывную, пронзительную песню. Ширин удалось оставить глубокий порез на не защищенном поножами бедре Императора. В ответ Альбин сумел достать ее скользящим ударом по плечу, разрубив золотые чешуйки и пустив кровь. Они кружили по вытоптанному пятачку земли, тяжело дыша, не сводя друг с друга пылающих глаз.
  
  Напряжение нарастало с каждой секундой. Альбин начал задыхаться, его лицо побледнело, а удары стали чуть медленнее. Ширин почувствовала, что старый лев наконец-то начал сдавать.
  
  Она дождалась момента, когда Император сделал слишком широкий замах, открывая грудь. С проворством дикой кошки Ширин нырнула под его тяжелую руку. Ее индо-персидский клинок со страшной силой вошел точно в щель между нагрудником и наплечником Альбина, пробивая кольчугу и глубоко вонзаясь в плоть.
  
  В глазах Ширин вспыхнул дикий, пьянящий огонь торжества. Она победила! Царство отомщено!
  
  Но ее триумф длился ровно долю секунды.
  
  Альбин не отшатнулся и не упал. С глухим, предсмертным рычанием он сделал немыслимое - шагнул вперед, прямо на ее клинок, насаживая себя еще глубже, чтобы сократить дистанцию до минимума. Его левая рука мертвой хваткой вцепилась в волосы Ширин, не давая ей отстраниться. А правая рука, сжимающая короткий римский меч, сделала один короткий, безжалостный рывок снизу вверх.
  
  Ширин захлебнулась криком, когда широкое лезвие гладиуса вспороло ей живот и пробило диафрагму.
  
  Они замерли, пригвожденные друг к другу собственным оружием. Ноги старого Императора наконец подогнулись, и он начал падать, увлекая Ширин за собой. Они рухнули на пропитанную кровью землю Азии, сплетенные в жутком предсмертном объятии.
  
  Дыхание покидало их легкие со свистом и кровавой пеной. Последнее, что увидел каждый из них в угасающем сознании - это лицо своего врага, ставшего их личной смертью. Альбин, чьи глаза уже стекленели, смотрел на потрясающе красивое, экзотическое лицо восточной принцессы, и его смерть казалась прекрасной и завершенной. А Ширин, захлебываясь кровью, с ужасом смотрела на изуродованное шрамами, искаженное предсмертной усмешкой лицо старого, седого римского волка, и ее смерть была страшной, жестокой и неумолимой.
  
  Их глаза остановились навсегда.
  
  А мгновение спустя это крошечное пространство тишины было смято. Центр кушанской армии и тяжелая римская пехота, прорвавшие фланги, с оглушительным ревом хлынули навстречу друг другу. Одна сплошная, беснующаяся волна смерти из тысяч топчущих сапог, копыт и слоновьих ног накрыла то место, где навсегда остались лежать последняя царица Парфии и последний из дома Альбинов, стирая их тела с лица земли.
  
  

Эпилог. Легат, я получил приказ.

  
  Ночь над Сирийской пустыней была душной и напоенной ароматами благовоний, жареного мяса и пролитой крови. Императрица Корнелия Септимия Севера, которую легионы и простой народ по привычке все еще называли Муреной, пировала в своем огромном претории с соратниками и высшими командирами. Они праздновали победу - не самую масштабную в этой войне, но невероятно важную. Шатер был разбит прямо посреди лагеря у стен Пальмиры. Этот богатейший город-оазис, стоящий на перекрестке главных торговых путей между Римом и Востоком, пал всего несколько дней назад. Местные правители, состоявшие в дальнем родстве с проконсулом Аполлинарием, имели глупость не открыть ворота законной императрице. За эту слепую преданность полумертвой династии они поплатились головами, которые теперь украшали городские стены.
  
  По правую руку от Мурены восседал префект Квинт Арторий. Его статус при новом дворе оставался загадкой для многих - то ли фаворит владычицы, то ли неофициальный соправитель, то ли будущий император. Сама Мурена пока не спешила прояснять этот вопрос, наслаждаясь властью.
  
  В разгар веселья к курульному креслу бесшумно подошла Береника. Смуглая македонка, отвечавшая этим вечером за охрану, наклонилась к самому уху императрицы.
  
  - Госпожа, снаружи дожидается какой-то важный восточный павлин с огромной свитой, - прошептала она. - Называет себя Фархадом. Говорит, что прибыл как официальный посланник великого царя.
  
  Мурена удивленно приподняла бровь. Фархад всегда приходил к ней тайно, пряча лицо под капюшоном, скользя в тенях дворцов. То, что парфянский шпион явился открыто, означало, что правила игры кардинально изменились.
  
  - Трубите тишину, - приказала она, выпрямляясь в кресле. - И пусть этот павлин войдет.
  
  Военный совет Рима замер, когда полог шатра распахнулся. Шпиона было не узнать. Он был разодет как истинный восточный владыка - в тяжелые парчовые одежды, расшитые золотом, на груди сверкали драгоценные камни, а на голове возвышалась высокая тиара. За ним следовали телохранители и рабы, несущие закрытые тканью блюда. Фархад остановился перед возвышением, с достоинством приложил руку к груди и поклонился.
  
  - Я приветствую великую императрицу Запада от имени моего господина, Царя Царей Ирана и не Ирана, владыки Кушанской империи Васудевы, - торжественно и громко произнес он. - Я прибыл как посланник мира, чтобы заключить долгий, прочный союз между двумя величайшими империями и установить нерушимую границу. И как знак искренности намерений кушанского двора, я должен преподнести тебе, о Августа, дар. Возможно, он не самый приятный для глаз, но он чрезвычайно важен для твоего спокойствия.
  
  Повинуясь его жесту, рабы вышли вперед, опустились на колени и подняли крышки с двух серебряных блюд. Под сводами шатра раздался дружный, потрясенный вздох.
  
  На одном из блюд покоилась отрубленная голова Публия Альбина. Она прекрасно сохранилась, мастерски забальзамированная восточными лекарями - казалось, юноша просто спит, надменно сжав губы. Вторая голова представляла собой жуткое зрелище: это была лишь смятая, изуродованная половина черепа с чудом уцелевшим правым глазом, смотрящим в пустоту, и клоком седых волос, слипшихся от запекшейся крови.
  
  - Мой повелитель приносит извинения, - нарушил гробовую тишину Фархад. - Тело бывшего императора Альбина едва сумели найти после битвы. По нему оттоптались сотни боевых слонов и кавалеристов. Но вот его доспехи.
  
  Императрица долго, молча смотрела на останки человека, который убил ее дядю, приказал перерезать ее семью и бросил ее саму умирать на песок Колизея. Путь мести, начавшийся в пыли амфитеатра, закончился здесь, над этим блюдом. Она откинулась на спинку кресла.
  
  - Уберите эти страшные трофеи прочь, - ровным голосом велела Мурена. Затем она перевела взгляд на парфянина: - Сегодня будь нашим гостем, высокочтимый Фархад. О государственных делах, границах и союзах мы поговорим завтра на свежую голову. А пока - садись со мной рядом и раздели нашу трапезу.
  
  Фархад с учтивым поклоном принял приглашение. Он поднялся на возвышение, и слуги императрицы мгновенно поставили для него кресло и накрыли стол лучшими яствами и вином. Когда застольный гул снова наполнил шатер, Мурена наклонилась к посланнику и заговорила тихо, чтобы их не слышали другие.
  
  - Не могу понять, - тихо произнесла она, глядя на его роскошный наряд. - Ты действительно возвысился, или это просто красивая ширма для мастера над шпионами?
  
  - Я определенно возвысился, моя Императрица, - с легкой улыбкой ответил Фархад, пригубив вино. - Теперь я сатрап Персиды.
  
  - И неужели тебя, гордого парфянина, так легко устраивает место вассала и покорного слуги в тени очередного чужеземного завоевателя?
  
  Улыбка сошла с лица Фархада. Он посмотрел ей прямо в глаза и покачал головой.
  
  - Я не парфянин, Корнелия. Я перс. И все это время я служил не парфянскому царю, а своему истинному господину - Ардаширу. Который, к моему великому сожалению, слишком поторопился с восстанием и потерпел полное поражение. Что ж... я постараюсь не повторять его ошибок.
  
  - Значит, ты не будешь торопиться? - задумчиво спросила Мурена.
  
  - Именно так, - кивнул свежеипеченный сатрап Персиды. - За последнюю тысячу лет многие пытались поработить мой народ. Некоторые даже преуспевали. Ассирийцы, эламиты, мидийцы, македонцы Александра, парфяне, римские легионы, теперь вот кушаны с их боевыми слонами... Завтра это могут быть племена арабов из пустыни, иудеи или вообще какие-нибудь неведомые варвары с других берегов Мирового Океана - кто знает, как повернется колесо судьбы? Завоеватели приходят и уходят, они строят империи и рассыпаются в прах. Но Иран остается. И рано или поздно он опять восстанет из пепла и снова станет великим.
  
  Мурена подняла свой кубок.
  
  - Мне очень нравится твой оптимизм, перс, - сказала она. - Давай за это выпьем.
  
  Пир продолжался, музыканты играли веселые мелодии, но мысли Мурены были далеко от Сирии. Последние Альбины были мертвы. Изуродованная голова старика и забальзамированное лицо юноши поставили кровавую точку в этой долгой истории мести. Грандиозный поход на восток внезапно потерял всякий смысл. Ей точно не нужна была такая огромная, неповоротливая империя, границы которой приходилось бы постоянно заливать кровью легионов. Завтра она обсудит с Фархадом условия вечного мира, заберет свои войска и повернет обратно, в Италию.
  
  А потом... Она выиграла свою главную битву, но с пугающей ясностью осознавала, что настоящая война для нее только начинается.
  
  Как удержать этот трон, купленный такой страшной ценой? Как избежать фатальных ошибок, которые совершили ее дядя Септимий Север и Децим Альбин? Как, имея абсолютную власть, не превратиться в параноидального тирана, вздрагивающего от каждой тени? Как защитить свою жизнь и свою новую империю от бесконечной череды предателей, льстецов и будущих узурпаторов?..
  
  Так много вопросов, и так мало ответов...
  
  

* * * * *

  
  ...А в это же самое время, за тысячи миль от душных стен покоренной Пальмиры, на другом краю обитаемого мира, дул холодный соленый ветер.
  
  В маленьком безымянном портовом городке на суровом побережье Британии, у серых вод моря, отделяющего провинцию от диких берегов Гибернии, на пороге скромного каменного дома сидел человек. Это был старый, седой, но еще на удивление крепкий и жилистый римский ветеран. Его жизнь была похожа на тысячи других: он отслужил свой срок, вышел в отставку, женился на местной кельтской женщине и осел на этой холодной земле. Потом он овдовел, а его старший сын, пошедший по стопам отца, погиб в стычке с пиктами на северной границе. Но боги сжалились над стариком. Недавно он женился снова, на молодой вдове, а чуть позже в их доме зазвучали детские голоса.
  
  Сейчас эти дети играли прямо перед ним, в лучах скупого северного солнца. Темноволосый мальчик и девочка, лепящие крепость из влажного песка и ракушек.
  
  Клавдия и Тиберий. Дети убитых в Риме Постума и Октавии. Чудом спасенные внуки императора Децима Клодия Альбина.
  
  Ветеран смотрел на них, и перед его глазами стояла та дождливая, темная ночь много месяцев назад, когда к его дому прискакал всадник в изорванном плаще. Это был Фауст Клодий Альбин, его бывший командир. Полководец передал ему двух испуганных, завернутых в одеяла детей и взял с ветерана страшную, нерушимую солдатскую клятву. Клятву присмотреть за ними, вырастить как своих, защитить от любых возможных опасностей, которые пошлет им рок.
  
  А когда придет время, когда они повзрослеют и окрепнут - рассказать им всю правду. Напомнить им, кто они такие, какая кровь течет в их венах и откуда они родом.
  
  Ветеран тяжело вздохнул, достал точильный камень и принялся неторопливо, методично править лезвие своего старого легионерского меча. Глядя на смеющихся детей, в которых спала буря, способная однажды перевернуть мир, старый солдат тихо напевал под нос любимую походную песню:
  
  
  Легат, я получил приказ идти с когортой в Рим,
  По морю к Порту Итию, а там - путём сухим;
  Отряд мой отправленья ждёт, взойдя на корабли,
  Но пусть мой меч другой возьмёт. Остаться мне вели!
  
  Я прослужил здесь сорок лет, все сорок воевал,
  Я видел и скалистый Вект, и Адрианов Вал,
  Мне все места знакомы тут, но лишь узнав о том,
  Что в Рим, домой, нас всех зовут, я понял: здесь мой дом...
  
  
  

КОНЕЦ ЭТОЙ КНИГИ.

   _________________
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"