# Техника игры в блинчики 1

И А Намор

В третью стражу II

ТЕХНИКА ИГРЫ В БЛИНЧИКИ

(В ТРЕТЬЮ СТРАЖУ II)


Все очень просто: надо только найти подходящий камень и бросить его под правильным углом

Из объяснений опытного игрока в "блинчики".


O, Фортуна,

словно луна

ты изменчива,

всегда создавая

или уничтожая;

ты нарушаешь движение жизни,

то угнетаешь,

то возносишь,

и разум не в силах постичь тебя;

что бедность,

что власть -

всё зыбко, подобно льду.

О, Фортуна, Кармина Бурана


Пролог

I. Когда заговорили пушки...

1. Татьяна Драгунова, Париж, 1 сентября 1936 года, вторник

С утра в Париже только о том и говорили, что о "русском десанте". Вчера - если верить информационным агентствам - в Хихоне и Сантандере начали разгрузку первые части Красной Армии, прибывшие морем - под охраной крейсера "Киров" и нескольких эсминцев - из Ленинграда. Новость буквально взорвала столицу, итак перегретую до невозможности, и в прямом, и в переносном смысле слова. Мнения "пикейных жилетов" разделились, что, в общем-то, не странно, так как, в парламенте тоже и не пахло единством взглядов. Одни говорили, что Сталин толкает Европу в горнило новой мировой войны, другие были в восторге от решимости Красного Чингисхана отстоять демократическую республику в соседней стране. Как ни странно, именинниками ходили русские эмигранты. Этого Татьяна понять не могла никак, но факт: Туков - седой портье в "Эрмитаже" - встретил их при входе в варьете при всех своих крестах, а их у него было немало.

- Kristos voskres, Pavel Dmitrievich, - старательно коверкая русские слова, произнесла Татьяна и протянула опешившему от такого приветствия мужчине цветок из букета, который несла в руках.

- Воистину воскрес, - улыбнулся пришедший в себя Туков и низко поклонился.

- Кхм... - Тихо "крякнул" у нее за спиной Федорчук, но от дальнейших комментариев воздержался.

Они прошли по коридорам, поднялись и спустились по лестницам "сумасшедшего лабиринта" и вошли наконец в ее собственную "королевскую" уборную.

- Мне выйти? - Поинтересовался Виктор, но тон вопроса и то, как он закуривая, рассматривал бутылки, выставленные на сервировочном столике, говорило, что скорее уж он отвернется, чем действительно куда-нибудь "уйдет".

- Да, ладно уж! - Привычно махнула рукой Татьяна и подсела к зеркалу.

"Я красавица!"

Но даже правда, звучавшая как лесть, не помогала, на сердце было...

- Будет война? - Спросила она, заглядывая через зеркало в глаза Виктору.

- Надеюсь, что будет. - Федорчук улыбнулся ей в ставшей уже фирменной манере - а-ля "Джонни Депп в роли Вилли Вонка" - выдохнул дым и взялся за бутылку шампанского.

"Хорош... Хорош? В каком смысле?"

Но непрошенный вопрос уже ворвался в сознание и породил настоящий шквал совершенно "неперевариваемых" - так сходу - мыслей и переживаний.

"О господи! Только этого мне не хватало!"

Однако спас ее, и то лишь на время, сам виновник "сумбура вместо музыки".

- Ко мне днем наведалась наша кузина Кисси...

- Кайзерина в Париже? - Встрепенулась Татьяна и даже обернулась к Виктору. - А я почему...?

- Потому что гуляла со своим Пабло. - Перебил ее Федорчук.

Он откупорил бутылку, обойдясь без пиротехнических эффектов, и уже разливал благородный напиток по плоским фужерам.

- Она будет в зале... Так что пообщаетесь... позже. Но есть несколько неотложных дел. Баст передает для Москвы: Муссолини взбешен попыткой СССР разрушить "такие хорошие планы". Скорее всего, теперь одной авиацией дело не ограничится. Немцы тоже обрабатывают дуче... Похоже итальянцы вмешаются, но объявлять войну СССР не станут. Немцы, по-видимому, тоже. Однако оружие и "добровольцы" будут в Испании уже скоро. Москве кроме того следует знать, что в Берлине и Риме очень внимательно следят за изменением тона московских газет и за слухами, которые достигают ушей сотрудников их посольств в Москве. Геббельс прямо сказал на встрече с Гитлером, что в России следует ожидать волны политических репрессий, и что это может оказаться настоящим подарком для Германии в тот момент, когда СССР превращается в слишком активного игрока и в Чехословакии, и в Испании. Особые надежды связываются с тем, что сведение счетов в высшем руководстве СССР затронет армию. Уход нынешнего руководства РККА - и это после гибели самого агрессивного и, к слову, лучшего стратега коммунистов Тухачевского - может облегчить достижение стоящих перед Германией целей.

- Ты все это наизусть запомнил?

- Нет, - снова "улыбнулся" Федорчук. - Это я сам так формулирую. Но ты должна передать именно это.

- Думаешь, не станут стрелять военных?

- А бог их знает, - пожал плечами Виктор. - Я им не доктор. Даже не санитар. Да, и еще. Гитлер взбешен переброской русской авиации в Чехословакию, но самое интересное, Муссолини - тоже. Они оценивают последние события, как переход СССР в наступательную фазу борьбы за мировое господство.

- О, господи!

- Отдельно следует отметить начало зондирования немецким МИДом позиции Польши. Баст не исключает возможность заключения военного соглашения. И более того, по мнению "компетентных аналитиков", если такой союз не будет заключен, то не по вине Германии.

- Тебе не страшно? - Спросила Татьяна, рассматривая Виктора как бы новым взглядом и поражаясь тому, как много она в нем до сих пор не видела или не хотела видеть.

"Дура! Вот дура-то!"

Но чье сердце неслось сейчас вскачь, заставляя чувствовать недвусмысленное томление... там... там... и еще там? Девичье сердечко экзальтированной комсомолочки - старшего лейтенанта Жаннет Буссе, или ее собственное, Танино, не такое уж молодое - хотя какие наши годы! - сердце?

- Будет война. - Теперь она не спрашивала. Впрочем... Почему бы и не спросить?

- Тебе не страшно?

- Я свое отбоялся. - Просто ответил он и неожиданно улыбнулся, но уже своей, нормальной улыбкой, от которой в груди вдруг стало тепло, жарко, очень жарко...

- Давай, красавица, - сказал Виктор. - Готовься. Через четверть часа твой выход.

И завертелось. Грим, платье... сигаретка на посошок и "пара капель" для куража, но в голове и груди такая суматоха, что куда там зазеркалью кабаре "Эрмитаж"! А потом она вдруг удивилась: лампы светят прямо в глаза, и оказалось, что она стоит уже на сцене, а в руке - левой - у нее все еще фужер с шампанским, а в правой - дымящаяся сигарета. Однако образ оказался узнаваемым, и зал зашумел. В хорошем смысле... понимать зал с полуноты она уже научилась.

"Ну и что же вам спеть, родные? - подумала она, приходя в себе и стремительно превращаясь в Викторию Фар. - Что тебе спеть, Кисси? - Татьяна разглядела-таки подругу даже сквозь слепящий свет юпитеров. - А тебе, Витя? - Федорчука она не видела, но чувствовала его взгляд из-за кулис. - Что?"

- Война, дамы и господа, - сказала она, подходя к краю сцены, своим знаменитым "пятачковым" голосом с недетской хрипотцой. - Вы разве не знаете? Вас еще не призвали, месье? Нет? Но это ничего не значит, не правда ли? Не призвали сегодня, так призовут завтра, потому что... война. Война за свободу, я имею в виду. Ведь вы меня понимаете, мадам? Да? Я так и знала. Ведь мы все здесь французы, так? Даже те, кто не родился от матери француженки и отца француза... А завтра... завтра война, и так хочется успеть... Ну, вы все понимаете, дамы и господа. Мы же здесь все взрослые люди, не так ли?

Она остановилась на мгновение, пытаясь понять к чему весь этот монолог, и вдруг поняла, и начала переводить на французский слова песни, которую - так вышло - здесь еще никто не слышал.

- Целуй меня, целуй меня крепко, - выдохнула Татьяна в полыхающий ослепительным светом зал. - Как если бы эта ночь была последней. Целуй меня, целуй меня крепко, ибо боюсь я тебя навсегда потерять...

Она еще не пела, она всего лишь подбирала подходящие французские слова, но зал уже почувствовал, что это не просто слова, и замер в ожидании чуда.

- Я хочу, чтобы ты была близко, - прожектора слепили, мешая видеть зал, но у Тани было стойкое впечатление, что она не просто видит Кайзерину, сидящую за одним из центральных столиков "партера", но даже различает блеск ее глаз. - Хочу видеть себя в твоих глазах, видеть тебя рядом со мной. Подумай, что, может быть, завтра я буду уже далеко, очень далеко от тебя.

А по проходу шел высокий мужчина в безукоризненном белом костюме-тройке и бледно-лиловой рубашке. В левой руке Баст держал букет, в правой - шляпу.

- Жги меня, жги меня страстью, - без тени ревности Татьяна проследила за тем, как, положив на столешницу шляпу и букет, фон Шаунбург целует Кайзерине руку... - Так, словно нам эту ночь пережить не дано. Губ огнём жги меня страстно. Ах, неужель, мне утратить тебя суждено?

А с другой стороны, от бокового входа, к столику Кисси и Баста подходил еще один персонаж их сумасшедшей пьесы. Майкл был одет по-английски, то есть, строго, но не без намека на некое вольнодумство. Все-таки журналист, не правда ли?

- Быть бы всегда с тобой рядом...

И в этот момент где-то справа вступил, постепенно набирая силу, рояль.

- Ласкать тебя взглядом, - она оглянулась и увидела Виктора. Отослав пианиста, он сам уселся за инструмент, выбрав для этого самое правильное время.

- Ласкать тебя взглядом, тобою дышать. Что если завтра с тобою судьба мне готовит разлуку опять?

Музыка набрала силу, и это означало, что пора начинать. И, счастливо улыбнувшись невозмутимому Виктору, Татьяна вновь повернулась к залу и, поймав мгновение, запела.

Bésame, bésame mucho,

Como si fuera esta noche la ultima vez.

Bésame, bésame mucho,

Que tengo miedo tenerte, y perderte despues...


II. Сны о чём-то большем...

2. Степан Матвеев. Барселона. 6-9 сентября 1936 года

Ночь давила духотой. Открытое окно не приносило прохлады - безветренная погода третий день уплотняла влажный воздух, превратив его, в конце концов, в подобие мерзкого киселя. Уже скоро час как Степан ворочался в постели, безуспешно считая овец. Во всяком случае, он полагал, что длится эта мука никак не менее часа. Оставалось применить проверенное годами средство. Не включая света, Матвеев нащупал на прикроватном столике сигареты и спички. Сел, закурил. Еще пошарив, придвинул к себе пепельницу и графин с местным бренди. Пить не хотелось, но лекарство принимают по необходимости, а не по желанию. Большой глоток обжёг нёбо и прокатился по пищеводу, словно наждаком обдирая слизистую. Подступившую, было, мгновенную тошноту погасила глубокая затяжка. За ней почти без перерыва последовала вторая. На третьей сигарета внезапно закончилась, и пришлось брать другую. Но зато уже через несколько минут в голове зашумело, затылок отяжелел, и глаза начали неудержимо слипаться - желаемый результат достигнут. Спокойной ночи, дамы и господа!

"Спокойной ночи..."

Матвеев откинулся назад, на подушки - влажная простыня так и осталась лежать в ногах неопрятным комком. Сон навалился сразу, без сладкой полудрёмы и прочих предисловий. Обычно, сны у него приходили и уходили неслышно, не оставляя в памяти и следа ночных переживаний. Лишь немногие задерживались на время, достаточное для их осознания, но такова уж была особенность матвеевской психики. Зато уж, если что-то запоминалось, будьте уверены: прочно и в мельчайших подробностях. Цвета, звуки и даже запахи складывались в настолько непротиворечивую, целостную картину - куда там реальной жизни!

Так случилось и на этот раз. Сон не просто запомнился, он буквально врос во внутренний мир Степана, оставшись надолго, возможно, навсегда, чтобы сидеть занозой и причинять боль. Чтобы сжимать временами в безысходной тоске сердце...

Он стоял у поперечной балки на чердаке большого дома. Свет, пробиваясь сквозь слуховые окна, делил пронизанное пылью пространство на причудливые геометрические фигуры. Тишину нарушало лишь воркование голубей и доносящаяся откуда-то - совсем издалека - музыка: военные марши. Среди резких запахов птичьего помёта, сухой перегретой пыли и ещё чего-то знакомого тревожно-ускользающего Матвеев уловил ток свежего воздуха и двинулся в его направлении. Как долго шел не запомнилось. Да и шел ли вообще? И вдруг увидел: одно из узких слуховых окон - без стёкол, оттуда и сквозило. Здесь, стало быть, и начинался сквознячок, что словно нить Ариадны, привел Матвеева... Куда? Тут-то Степан и понял что же ему напоминал этот странно знакомый, навевающий неприятные хоть и смутные ассоциации запах. У разбитого окна, на боку, нелепо запрокинув голову, но, не выпустив из рук винтовки, лежала Ольга. Из-под её разметавшихся - "Почему без шапочки? - бронзовых волос растекалась лужа крови. Кровь... Кровью и пахло, а пуля снайпера вошла ей в правый глаз.

Легкая смерть. Быстрая. Стремительная. Она ничего и почувствовать не успела... Но кто, тогда, уходил от погони на побитой пулями машине в горах между Монако и Ла Турбие? И кто ушел с полотна дороги в вечный полет, увидев, что выхода нет? Ольга? Но вот же лежит она перед ним на чердаке какого-то дома в старой ухоженной Вене, хохочет в лицо гестаповскому дознавателю, пускает пулю в висок на виду у опешивших от такого хода болгарских жандармов... Она... Там, здесь, но неизменно только одно: смерть.

По лестнице загрохотали солдатские сапоги, послышались отрывистые команды на немецком.

'Надо уходить, ей уже не помочь, поздно...'.

И он ушёл, сразу, как бывает лишь во сне, - мгновенно переместившись куда-то ещё. Куда-то... Серые стены, тусклый свет лампочки в проволочной сетке над железной дверью... Тюрьма? Крохотное зарешеченное окно под потолком покрашено изнутри белилами и почти не пропускает света. Тюрьма... А посреди камеры, на металлическом табурете, привинченном к полу, сидит женщина. Руки скованы наручниками, когда-то белое крепдешиновое платье превратилось в грязные лохмотья, лицо и тело - те его части, что видны в прорехи - покрывают синяки, ссадины и круглые специфические ранки от сигаретных ожогов...

Страшный конец, плохая смерть. От жалости и тоски сжало сердце.

Таня!

Таня? Но разве не она стреляла тогда из окна машины и в отчаяньи, - когда кончились патроны, - бросила парабеллум в настигающий их "Хорьх", а Ольга за рулем жала на газ, резко тормозила на крутых поворотах, лихорадочно переключая скорости, и гнала, гнала свой шикарный "Майбах" по горным дорогам южной Франции, отрываясь от погони? Или нет! Постойте! Все было не так.

- Извини, Танюша, - сказал Федорчук. - Но лучше так, чем иначе.

- Спасибо, Витя. - Улыбнулась она, и Федорчук выстрелил в ее красивое лицо, а в дверь уже ломились, но в обойме, слава богу, еще семь патронов. И семь пуль: шесть в дверь, седьмая - себе под челюсть...

А камера... тюрьма... Все это исчезло вдруг, и Степана перенесло на плоскую крышу двухэтажного каменного дома под палящие лучи полуденного средиземноморского солнца. Италия? Палестина? Нет, скорее, Испания... Во внутреннем дворике чадит вонючим выхлопом маленький грузовичок, в кузове среди выкрашенных в зелёный цвет деревянных ящиков, - мужчина в синем рабочем комбинезоне и с полотняной кепкой на голове сосредоточенно зачищает и скручивает какие-то провода. Закончил, вытер вспотевший лоб снятой кепкой и повернулся к Матвееву, словно хотел чтобы Степан увидел его лицо и узнал.

Витька...

Наголо бритый, осунувшееся загорелое лицо, и вид смертельно уставшего человека.

Загнанный волк... опасен вдвойне.

Мгновение выпало из восприятия, и вот уже грузовик стоит на большой площади у тротуара. Фронтон католического собора, помпезное, но обветшалое здание какого-то присутствия, и множество возбужденных солдат, окружает машину. Федорчук в кабине. Сидит за рулем и смотрит как сквозь толпу пробираются к нему несколько офицеров. Испанцы... немец...

- Господин Лежен! - Кричит немец. - Вылезайте!

И накатывает, наваливается странная, нереальная тишина. Да нет, какая же тишина, если Матвеев слышит звук работающего мотора и воронье карканье? И... И в этой сюрреалистической тишине раздался веселый голос Витьки: 'Ну что, пидоры, полетаем?' И два толстых провода с оголенными концами в его руках находят друг друга. И огненный шар разносит в стороны обломки грузовика и кусочки человеческой плоти. И падают, падают солдаты скошенные кусками металла и дерева... И... Стоны раненых, крики уцелевших и кровь на камнях брусчатки. И... И все. Занавес. Финита ля комедия...

Взрыва Степан уже не услышал. Его вышибло из остановившегося мгновения и забросило куда-то совсем в другое место: просторный подвал, пол и стены отделаны кафелем, из-под потолка свисают массивные кованые крюки,- такие на бойне удерживают говяжьи и свиные туши. В двух шагах от стены - низкая скамейка точно под крюком, с которого свисает петля-удавка из тонкой проволоки. Два человека в чёрной форме, с двойными серебряными молниями в петлицах, подводят к скамейке третьего, - в гражданской одежде, со связанными за спиной руками и мешком на голове. Вздёрнув под руки, ставят смертника на скамейку, ловко накидывают на шею петлю и...

Я или Олег? Из-под мешка, на разорванный ворот белой рубашки, и дальше на грудь, стекает тонкая струйка крови. Тело, чуть покачавшись, расстается с головой и, практически без паузы, с грузным шлепком падает на кафельный пол, голова, подскакивая и разбрасывая кровавые брызги, откатывается к стене.

Кто был повешен, Матвеев понял не сразу, пропустив за судорожными размышлениями последнее перемещение. Вокруг Степана лениво колыхалась вода, сдерживаемая лишь стенками большой ванны. Жутко хочется закрыть глаза, но взгляд прикован к раскрытой - слегка потускневшей стали - опасной бритве фирмы "Вилкинсон", что лежит на туалетном столике. Вода постепенно окрашивается багровым, веки набухают свинцом, а в дверь уже настойчиво стучат. На полу перед раковиной дотлевает кучка бумаг. Ветер, врывающийся в распахнутое окно, сдувает пепел с краев импровизированного костра, поднимает в воздух, кружит, разносит по ванной комнате. Дверь в гостиничный номер ломают.

Ничего, - думает Матвеев, закрывая глаза, - вроде бы успеваю. Жаль, что нет пистолета... и кинжала нет, а прыгать в окно, - неизвестно как получится... Успеваю?

Значит, там, в подвале был Олег. А показалось, что это был его конец, ведь про Олега он, кажется, знал, что тот успел застрелиться. Или не успел? А кто тогда - в лёт, как утка, - получил пулю в спину, перепрыгивая с одного дома на другой на Рю де ла Редженс в Брюсселе? Нет ответа. Но вот же, гостиничный номер - где? - и ванна, с горячей водой, уже совершенно красной от крови из вскрытых вен, и он, Степан Матвеев собственной персоной, прислушивается сквозь шум в висках к тому, как ломают дальнюю дверь.

Успевает?

Да, он все-таки успевает, им ещё возиться и возиться. Дверей три и каждая завалена так, что без тарана не возьмёшь...

Жаль, что всё получилось именно так, - взгляд снова упирается в бритву...

Как же он мог забыть? Бритвой по горлу, куда как надежнее! Забыл... Но не страшно: уж на это-то простое действие у него точно хватит и сил и времени.

Жаль, что все получилось именно так...

Был ли этот сон вещим? Возможно. Но даже если и нет, что с того? Воспоминание о нем, как о реально прожитой жизни, сидело в плоти души, словно заноза или, вернее, не извлеченная вовремя пуля. Сидело, "гноилось", причиняя страдание, порождая горькую тоску, и не было забвения, вот в чем дело.

Может быть, об этом стоило поговорить с Олегом. Это ведь его профиль, но тогда пришлось бы, вероятно, рассказывать обо всем. Однако именного этого Степан делать и не хотел. Зачем? Вполне возможно, Цыц и сам видел такие сны. Да и неправильно - по внутреннему ощущению неправильно - было бы забывать то, что показало ему в ту ночь то ли провидение, то ли измученное недоговоренностями подсознание, то ли свойственный ему, как ученому, здравый смысл, помноженный на знания и логику. А вывод на самом деле был прост до ужаса. Взявшись за то, за что они дружно взялись здесь и сейчас, другого исхода трудно было бы ожидать. Так что, возможно, это был и вещий сон, а, может быть, всего лишь своевременное предупреждение, что жизнь не компьютерная игра и не авантюрный роман. В ней, в жизни, разведчики и подпольщики чаще - умирают, и в большинстве случаев - умирают некрасиво. И значит, вопрос лишь в цене. Стоит ли игра свеч?

"Стоит", - решил Степан, закуривая.


***

Кто показал ему, Матвееву, новый сон, Морфей или Гипнос, вот этот вопрос интересовал Степана сейчас больше всего другого. Но на него, как раз, и не было ответа. И теперь нельзя винить только сентябрьскую погоду - зарядившие почти на неделю дожди принесли с собой даже не прохладу, а мерзкую, промозглую сырость.

И расшалившиеся нервы тоже ни при чём. Последние дни, не смотря на безумие творящегося вокруг кровавого карнавала гражданской войны, Матвеев напряжённо работал, находя удовольствие в самом процессе дообеденных разговоров с самыми разными людьми. А вечером... Вечером собранные материалы ложились на бумагу. И плевать, что большая часть их никогда не будет опубликована - понимание корней происходящего, и места недавних событий в Большом Уравнении формируемой реальности стоило дороже, чем эфемерная журналистская слава.

Степан закурил, наконец, и, прищурившись, попробовал восстановить в памяти оставивший такое приятное "послевкусие" сон. Однако и пробовать не надо было. Он всплыл во всех деталях, едва только Степан этого захотел. И вспомнилось сразу все: от и до...

...огромный амфитеатр университетской - в этом Матвеев не сомневался - аудитории заполнен до отказа. Кое-где слушатели сидят даже в проходах - на складных стульчиках и портфелях. А то и просто на ступенях. И все они напряжённо, до звенящей тишины в переполненном людьми зале, слушают человека за лекторской кафедрой. Внимание такого рода многое говорит опытному человеку, а профессор Матвеев не просто искушен в подобного рода символических аспектах науки, он, можно сказать, стал за годы своей карьеры в этом деле экспертом. Тем более любопытным оказалось для него узнать, что за "гуру" здесь завелся, и где, между прочим, это "здесь"?

Однако разглядеть лицо лектора никак не удается. Что-то не пускает Степана. Не дает не только приблизиться к лектору, о чем-то оживленно вещающему на переставшем вдруг быть понятным немецком языке, но и сфокусировать взгляд так, чтобы сложить из отдельных элементов понятную картинку. Восприятие, хоть ты тресни, распадается на яркие детали... Высокий рост, грива зачёсанных назад седых, пожелтевших от старости волос, прислонённая к кафедре тяжелая узловатая палка - всё это не хочет срастаться в целостный образ, разжигая любопытство всё сильнее и сильнее.

В надежде получить хоть какой-то ответ на интересующий его вопрос, Матвеев заглядывает в студенческие конспекты. Но тщетно - скоропись, выходившая из-под пера студиозусов, расшифровке не поддается. Но из одного портфеля, небрежно брошенного возле скамьи, торчит верхняя часть обложки какой-то книги.

"Баварская республика. Мюнхенский государственный университет имени Фритца Розенталя. Доктор философии, профессор Себастьян фон Ша...".

А с залива дует ветер, пронизывающий даже бесплотную сущность до иллюзорных костей. Матвеев чувствует себя неуютно среди холодного гранита набережных, так похожих на ленинградские, но в тоже время неуловимо чужих. Одинокие прохожие, спешащие вырваться из царства торжествующих воздушных масс, прячась от последствий антициклона по магазинам и барам, да редкие автомобили, разбрызгивающие из-под колёс мутные капли городских луж - всё незнакомо. Не своё.

Грифельно-серые волны бьются о стенку набережной и снова, в бессильной попытке пробить себе дорогу, накатываются, чтобы отступить. Отступают, собирались с силами и снова идут на штурм. Ветер-подстрекатель грубо ускоряет их движение к неизбежному концу.

Ощущение холода и одиночества усиливает мокрый кусок газеты неизвестно как прилипший к парапету набережной и на одном лишь "честном слове" держащийся вопреки всем законам природы. Расплывшиеся буквы почти не читаются, лишь некоторые слова чудом уцелели и можно сложить в нечто осмысленное: "Сегодня ....го ...я в Стокгольмe... состоялось ...ручение прем... ...мени Астрид Линдгрен за 200... ... удосто... ...кая писательница Екатерина Альб...-Николова, автор книг ...

И тут ветер, не справившийся с газетой, подхватывает невесомое тело Матвеева и уносит куда-то в непроглядную черноту, где, казалось, солнечный свет только что умер, и не нет ничего, что могло бы его заменить.

"Где я? - банальный вопрос обрёл иной смысл в отсутствии света и звука, в пустоте, казавшейся бесконечной. - Отчего так темно?" Окружающий мир будто бы исчез и взамен... Взамен не осталось ничего, на что можно было бы опереться, пусть не физически, а хотя бы взглядом или эхом - отражением звука.

"Наверно, я умер, - без гнева и печали думает Матвеев, - а вместе со мной ушло в небытие всё то, что меня окружало. Отчего же нет страха? Наверно я и в правду умер..."

Но, словно в ответ на его слова, откуда-то снизу, из глубины - если, разумеется, у тьмы есть глубина, - пробивается слабое, едва различимое для "глаз" сияние. И постепенно - быстро или медленно? - оно усиливается, крепнет, захватывает всё больше пространства... и, как-то сразу, останавливается. Теперь полусвет плавно переходит в полутьму и на границе его, на самом краю сцены, стоят двое - мужчина и женщина. Немолодые, возможно даже, старые, но удивительно красивые в органично смотрящемся гриме не зря и со вкусом прожитых лет. С тем, особым стариковским шармом, какой бывает только у аристократов и состоявшихся людей искусства.

Взявшись за руки, они кланяются залу, а тот в ответ взрывается неистовыми аплодисментами. Резкий переход от тревожной тишины к потоку звуков, казалось, идущих отовсюду, оглушает Матвеева. Когда же он приходит в себя, - сцена пуста, а величаво разошедшийся занавес открывает огромный белый экран, над которым, на широком транспаранте надпись: "Ретроспективный показ фильмов Виктории Фар и Раймона Поля".

Смена декораций происходит мгновенно и без видимых причин, оставляя запоздалое сожаление - "Эх, а кино-то посмотреть так и не дали!" - бессмысленным. Тем более что картина, открывшаяся его взгляду, достойна самого лучшего фильма - Матвеев увидел себя. Постаревшего... Нет, неверно! Чего уж там! Он глубокий старик, сидит в инвалидном кресле, которое катит высокая женщина средних лет со смутно знакомыми чертами лица. Наталья? Фиона? Не важно. Главное - на закате жизни он не остался один.

А улицы, по которым везут Степана, носят названия, вызывающие странный отклик в его душе. Как так? Надписи на табличках знакомы и их череда говорит только об одном - это Амстердам, но вот облик города противоречит убеждениям памяти. От бесконечных рядов малоэтажных домов с выкрашенными в разные цвета фасадами, узости мостовых и тротуаров не осталось и следа. Иным, новым, было всё.

Узкие улочки превратились в широкие проспекты, дома подросли минимум втрое и перестали прижиматься друг к другу как сироты в холодную ночь. Площади стали просторнее и украсились совершенно незнакомыми скульптурными композициями. Памятниками и образцами современного искусства - рассмотреть подробности не получается, главное - не отстать от себя самого, не потерять из виду согнутую временем и болезнями фигурку в предпоследнем в жизни транспортном средстве.

Женщина, катившая по улицам кресло с постаревшим Матвеевым - Жена? Вряд ли. Дочь? Скорее всего, но откуда? - вдруг останавливается, повинуясь его властному жесту. Поворот головы, гримаса крайнего изумления и попытка старика встать - всё говорит о том, что происходит нечто из ряда вон выходящее. Если, разумеется, Матвеев еще в своём уме. Но он не спятил и не впал в детство, поскольку это "что-то" - что настолько поразило воображение старика - находится всего в двух шагах, за столиком летнего кафе.

Там сидят, оживлённо переговариваясь, усиленно жестикулируя и явно о чём-то споря, трое мужчин. Степан вглядывается в двоих из них, сидящих лицом к тротуару, и понимает, что так взволновало его состарившееся альтер эго. Тридцатилетний Витька Федорчук что-то яростно доказывает такому же молодому Олегу Ицковичу. Третий собеседник, неузнанный сначала со спины, судя по мелко вздрагивающим плечам, безудержно хохочет. Но, вот он поворачивается, утирая рукавом пиджака выступившие слёзы... Четверть... Профиль...

"Мило, - покачал головой Степан. - И весьма поэтично, ... но почему бы и нет? Кто сказал, что наша одиссея обязательно должна закончиться плохо? Может ведь случиться и по-другому?"


Часть I. Испания

## Глава 1. Три голоса в шуме


Хроника предшествующих событий:

9 июля 1936 года - начало военного мятежа в Испании и Испанском Марокко .


10 июля 1936 года - премьер-министром правительства Испанской республики стал левый либерал Хосе Хираль. Объявлено о выдаче оружия рабочим отрядам из государственных арсеналов.


11 июля 1936 года - Австрия и Германия подписали договор, усиливший влияние Германии в Австрии.


11 июля 1936 года - Выступления военных мятежников в Мадриде и Барселоне подавлены верными правительству частями и вооружёнными отрядами рабочих.


14 июля 1936 года - В Испании, в Бургосе, создана Хунта национальной обороны - правительство мятежников во главе с генералом Санхурхо.


17 июля 1936 года - Национализация оборонной промышленности во Франции.


17 июля 1936 года - В Испании мятежниками захвачена Севилья и прилегающие к ней районы Андалусии, а также города Кадис и Алхесирас. Начата переброска верных генеральской хунте частей из Испанского Марокко.


20 июля 1936 года - Подписана конвенция в Монтрё, передавшая проливы Босфор и Дарданеллы под полную юрисдикцию Турции.


20 июля 1936 года - В Германии введена обязательная 2-х летняя воинская служба.


20 июля 1936 года - В Мадриде подписан договор о дружбе и взаимопомощи между Испанской республикой и СССР.


24 июля 1936 года - Правительство СССР в своём официальном заявлении выразило полную поддержку республиканцам в Испании и объявило об отправке на помощь законному правительству Особого Экспедиционного корпуса Красной Армии.


28 июля 1936 года - Правительство Франции отвергло предложения британского МИДа о политике "невмешательства" по отношению к происходящим в Испании событиям.


29 июля 1936 года - Армия мятежников под командованием генерала Франко захватила город Бадахос. Южная и северная антиреспубликанские группы войск соединились, создав единый фронт.


Август 1936 года - Э.Хемингуэй написал рассказ "Снега Килиманджаро".


1-16 августа 1936 года - Олимпийские игры в Берлине не стали рекордными по числу стран-участниц. Массовый бойкот, объявленный по инициативе, созванной в Париже в июне 1936 года, Международной конференции в защиту олимпийских идей поддержали более двадцати стран. Лишь 31 государство направило своих атлетов в Берлин.


4 августа 1936 года - Правительство Греции вводит в стране военное положения с целью предотвращения всеобщей забастовки.


11 августа 1936 года - В Китае гоминьдановские войска во главе с Чан Кайши впервые с 1926 года входят в Гуанчжоу.


26 августа 1936 года - Подписан англо-египетский договор, упраздняющий протекторат Великобритании на всей территории, кроме зоны Суэцкого канала, и оформляющий союз двух стран сроком на 20 лет.


28 августа 1936 года - Правительство Хираля уходит в отставку. Мятежники подошли к Мадриду на расстояние 50 километров. Новым премьером становится левый социалист Ларго Кабальеро.


30 августа 1936 года - высадка передовых частей Особого Экспедиционного корпуса Красной Армии в порту Хихон (Испания).


1-8 сентября 1936 года - Лондонская конференция Лиги Наций по "Испанскому вопросу". Закончилась безрезультатно. К режиму "невмешательства", кроме Великобритании, присоединились Австралия, Австрия, Британская Индия, Греция, Иран, Италия, Канада и ряд других небольших государств - членов Лиги Наций.


1. Ольга Агеева / Кайзерина Альбедиль-Николова, Испания, 3 сентября 1936

То, что случилось, - случилось. Произошло. Но карты могли лечь и иначе...

Комбинаторика, - говорит Степан. - могучий инструмент творения.

"Наверное, он прав... Возможно... Может быть..."

Сколько вариантов предлагает карточная колода? Много, очень много, немыслимо много... Ольга не помнила сколько, хотя кто-то - в ее прежней жизни - ей об этом, кажется, рассказывал. Впрочем, это был взгляд математика, а Кайзерина - или это все-таки была Ольга? - мыслила несколько иначе. В ее представлении количество раскладов зависело и от того, кто ту колоду тасовал.

"А если, не карты, а, скажем, кости?"

Шесть кубиков, у каждого из которых шесть граней... А если жизнь? Вся эта колоссальная невероятной сложности конструкция, где на каком уровне не посмотри - на атомарном ли, биологическом, не говоря уже о социальном, - везде найдешь такое изобилие возможностей, что куда там рулетке казино!

Кайзерина отвлеклась, задумавшись "о превратностях судьбы" и вздрогнула, когда, казалось, над самым ухом грянул выстрел.

"Черт!" - Но получилось даже лучше, чем можно было ожидать. Несколько пар внимательных глаз увидели ее "испуг". Увидели и запомнили. А стрелять она отказалась. Даже в руки винтовку брать не пожелала.

- Нет. - Ответила она на предложение Табиты Рамос. - Оно... Она тяжелая. - Кайзерина прищурилась, рассматривая "гаранд" . - И к тому же я журналистка... Нонкомбатант ... Вы понимаете?

На нее посмотрели с презрением.

"Буржуазка... трусиха... аристократка гребаная..."

Маленькая женщина, одетая в мешковатые мужские штаны, и с револьвером на поясе тоже прищурилась, рассматривая Кайзерину, "оправдывающуюся" перед Табитой. Сейчас она совсем не походила на ту Герду, с которой Ольга познакомилась в Париже еще в апреле. Та женщина носила модную шляпку, ходила на высоких каблуках и умело пользовалась косметикой. Тонкие черты суженного к подбородку лица, большие красивые глаза и облик женщины-девочки, едва ли не подростка - изящный, притягательный, полный эротического подтекста. Очень немецкий облик, если знаешь, о чем речь. Берлинский... Как бы намекающий на порок. Но, возможно, и парижский, на порок отнюдь не намекающий, потому что принятое в обществе пороком не является. По определению.

- Испугалась? - Спросила Герда, кладя руку на "лейку", висевшую у нее на шее. Сам аппарат болтался чуть ниже небольших грудей, топорщивших оливкового цвета мужскую блузу.

- И не вздумай! - Покачала головой Кайзерина, доставая из кармана сигареты. У нее на дорожной юбке были сделаны накладные карманы, как на офицерском френче, весьма удобная вещь: всегда есть куда положить сигареты и спички. - Будешь?

- Буду. - Герда подошла и спокойно взяла из пачки сигаретку. На ее красивых губах блуждала улыбка, глаза сияли. - Хороший выйдет снимок. - Кивнула она на женщин, стоявших в очереди к огневому рубежу, и закурила.

"Испанские женщины учатся стрелять из винтовки,... не снимая каблуков".

- Да, - согласилась Кайзерина. - Хочешь, пристрою в Вене?

- Не надо. - Качнула головой маленькая Таро . - Я печатаюсь только в "Ce Soir ".

"В этот вечер". - Машинально перевела на русский Ольга. - Простенько и со вкусом... "

Было жарко, пахло солью и горячим песком. Стрельбище - небольшая лужайка с пожелтевшей от зноя травой - находилось почти на берегу моря.

Выстрел. Выстрел. Еще один.

"Интересно, - подумала Ольга, медленно - с наслаждением - затягиваясь и наблюдая из-под полуопущенных ресниц, как стреляют испанские дамочки. - Интересно, а как здесь было тогда?"

Мятеж вспыхнул 9 июля. Девятого, а не семнадцатого, как случилось в ее прежней жизни. Но дело не в датах, хотя разница в восемь дней тоже кое о чем, да говорит, дело в другом. Девятого здесь стреляли. Говорят, в Барселоне были нешуточные бои, и то, что легитимисты город удержали, скорее чудо. Однако задумалась Ольга не об этом. Она думала об Олеге и Степане, которые оба два именно в Барселоне и встретили начало гражданской войны. Впрочем, не так. Если честно, о Степане Ольга вспомнила не сразу, а чуть погодя, потому что думала она на самом деле только об Олеге.

"Олег..."

Самое интересное, что не выгони он ее тогда из Испании, девятого она бы тоже оказалась в Барсе... Но не сложилось: приехала четвертого, уехала шестого. Однако в памяти, в ее странной - "легкой" - памяти, ничего не пропускающей, но многое скрывающей до времени в жемчужных туманах "как бы забвения", в этой вот "девичьей" памяти Ольги-Кайзерины та история начиналась едва ли не на неделю раньше...


***

А...а...а... я улетаю... и к вам не вернусь...

Сон приснился по пути из Бургаса в Ираклион, где они должны были пересесть на итальянский пароход, идущий в Мессину. Приснился, оставив о себе странное ощущение в груди и породив еще более странные мысли. Особенно запомнился полет...

А...а...а... я улетаю... и к вам не вернусь... - Она выворачивает руль, и "Майбах" срывается с полотна шоссе и устремляется в свой последний полет... к солнцу, стоящему в зените, в голубизну неба и... в темную синь моря...

Проснулась сама не своя, но потом подышала носом, подумала, выкурила пахитосу и пришла к выводу, что все нормально. Никто ведь ее еще не преследует, и не стреляет по ее "Майбаху", да и "Майбаха" того пока нет. Но обязательно будет и не потому, что ей так хочется "полетать", а потому, что идея хорошая. Богатая идея: красивая машина для красивой женщины... Почему бы и нет?

"Нас пугают, а мне... не страшно".

И в самом деле, страха не было. Колыхнулось что-то в самом начале и ушло - как и не было. Она даже не удивилась, начала привыкать: за полгода-то как не привыкнуть.

Кейт поднялась на палубу, оставив Вильду досыпать, и встала у ограждения фальшборта, глядя на море и встающее над ним солнце.

"Странно, - подумала она, подставляя разгоряченное лицо ветру и одновременно выуживая из кармана летнего пальто небольшую - всего-то двести грамм - серебряную фляжку. - Добро бы одни ужасы снились..."

Но снилось разное. И, обдумав все эти сновидения еще раз - на трезвую голову, так сказать, - Кейт решила, что "не стоит зацикливаться", и выбросила весь этот бред из своей чудной во всех отношениях головки. Красивой, умной, умеющей целоваться, петь под гитару и сквернословить, очаровывать и испепелять взглядом, и много еще на что способной и годной головы. И в самом деле, забыла. Как отрезало. И не помнила до самой Барселоны, куда прибыла четвертого июля, отправив Вильду из Таранто морем в Геную, - а оттуда уже "рукой подать" - поездом - до Мюнхена.

Вильда уехала. Ее и уговаривать не пришлось. "Девушка" загорелась вдруг идеей "проявить самостоятельность" и, раз уж так, посмотреть заодно, в смысле "по дороге", все эти - или пусть только "некоторые из" - замечательные города и городки северной Италии, с весьма увлекательными для читающей публики названиями: Парма, Верона, Брешия или, скажем, Бергамо...

Уехала... А Кайзерина продолжила свой путь в Испанию. И вечером четвертого обнимала уже, - сгорая от страсти и изнемогая от нежности, - своего "Кузена Баста". А потом пришла ночь - жаркая каталонская ночь - плывущая над ними огромной ленивой птицей. Ночь, бродившая в крови хмелем любви, наполнявшая тела и души желанием, опьянявшая, сводя с ума и демонстрируя двум грешникам в истинно католической стране, что есть настоящий Рай.

- А к утренней мессе мы не пойдем. - Улыбнулся на ее, весьма поэтическое, описание их "буйства" Себастиан. - Как думаешь, Кисси, обойдутся они без двух еретиков?

А потом - уже пятого - они гуляли по городу вдвоем, а потом и втроем, но и тогда она ни разу не вспомнила о своих странных снах. Да и с чего бы вдруг? Ей было удивительно хорошо, легко и весело, так с чего бы углубляться в психоанализ? Смеялись как дети. Степан рассказывал "настоящие" английские анекдоты...

С чего же вы решили, сэр, что ваша жена умерла?

Видите ли, сэр, она и раньше была холодна, но хотя бы не пахла...

"Мило..."

Лошадь рассказывала вам, сэр, что получила бакалавра в Оксфордском университете?

Да, сэр.

Не верьте. Она все врет!

"Очень мило..."

- Как, кстати, развивается твой роман с товарищем Рощиным? - Неожиданно спросил Баст и посмотрел на Кисси поверх стакана с белым вином. Трезво посмотрел, смягчив серьезность вопроса лишь улыбкой и выбором лексических единиц.

- Развивается... - Кейт пригубила вино. Оно было выше всех похвал, хотя, казалось бы, ей ли, уроженке одного из лучших в мире винодельческих районов, восхищаться чужими достижениями?!

- А именно? - Баст был вполне невозмутим.

- Проклюнулись через месяц и предложили встретиться. Я бросила им горсть вшей и предложила подумать о чем-нибудь другом.

- Ну и? - Подался к ней Степан.

- А ничего! - Улыбнулась она "рассеянно" и сделала еще глоток. - Куда они денутся после таких откровений? Информация, как мы и договаривались, весьма разнообразная, но о том, кто им ее поставляет и почему, судить трудно. Этакий собирательный образ... - Усмехнулась она, "переходя к делу". - Не коммунист, но антифашист... не военный, но кто-то имеющий серьезные источники в военном министерстве... Не женщина, разумеется... Такой ужас им и в голову не придет. С креативностью-то у господ товарищей не так, чтоб очень. Думаю, сейчас, когда вернусь в Австрию, снова предложат встретиться. Уж больно от меня им жирные куски перепадают.

- Тебе что-то не нравится? - Прямо спросил Матвеев, вполне оценивший и иронию, и все прочее. С ним-то Кайзерина всех тонкостей своего отношения к Сталину и компании ни разу, кажется, не обсуждала, вот он и насторожился.

- Не многовато ли мы им дали? В смысле даем? - Вопросом на вопрос ответила Кейт и бестрепетно встретила "твердый" взгляд Степана.

- Да нет, - покачал головой Баст. - Я думаю, в самый раз. Витя ведь почти то же самое англичанам слил, а мы со Степой через Португалию - американцам. Так что паритет соблюден...

- Ну, разве что...

А вот ночью...

- Сны, - сказал Баст, выслушав ее рассказ. - Сны снятся всем. Нет, нет! - Остановил он ее. - Я все правильно понял и говорю именно о таких, особых, снах, как у тебя. - Он потянулся к прикроватному столику и взял из раскрытого портсигара сигарету. - Мне снится, Степану - только он никому не рассказывает - Витьке Федорчуку...

- Татьяне тоже. - Припомнила Кейт один случайный разговор.

- Ну, вот видишь! - Баст закурил и снова посмотрел на нее. - Возможно, это что-то значит, а, может быть, и нет. Случайность или намеренный поиск закономерностей там, где их нет? Игра просвещенного разума... Мы ведь знаем, что происходит и что может из-за этого случиться с каждым из нас и со всеми вместе.

- Тебе налить? - Спросил он, вставая с кровати.

- Налей.

У Баста была фигура настоящего спортсмена. Широкие плечи, мускулистая спина, крепкий - "мужской" - зад и длинные с выраженными структурами мышц ноги. Германский бог... Но он, и в самом деле, мог бы представлять лицо хоть третьего рейха, хоть седой германской старины. Die blonde Bestie - белокурая бестия...

- Я в мистику не верю. - Сказал он, не оборачиваясь, но ей показалось, что Баст улыбается. Не ей. Сейчас не ей, но улыбается.

Стоит у стола, пуская через плечо сигаретный дым, разливает по бокалам каталонскую каву, улыбается и говорит:

- Понимаешь, не могу себя заставить. Не верю я во все эти сказки, хоть и было что-то у нас у всех...- Он обернулся к ней и улыбнулся уже ей, не выпустил изо рта дымящуюся сигарету. - Я имею в виду при переходе. - И он посмотрел ей прямо в глаза, приглашая включиться в обсуждение, ею же самой поднятого вопроса.

Но Кейт на "провокацию" не поддалась. Сидела на кровати по-турецки скрестив ноги, которыми по праву гордилась, пускала сладковатый дым из зажатой в зубах пахитоски, но от комментариев воздерживалась. Ей просто хотелось послушать, что скажет он. А свое мнение она могла высказать и позже, хотя пока его, этого мнения, у Кайзерины как раз и не было. Любопытство было, любовь - ну, да, кажется, все-таки любовь - была, а вот положительного мнения не имелось.

- Все можно объяснить и без мистики. - Баст не стал "настаивать", не хочет, значит, - не хочет. - Мне вот тоже тут на днях сон приснился. В стиле старых советских фильмов. Ну, не совсем старых, а так, скажем, шестидесятых-семидесятых годов. "Щит и Меч", "Семнадцать мгновений весны", "Майор Вихрь"... Представляешь?

- Представляю. - Она благодарно кивнула, принимая бокал, и тут же сделала глоток вина. - Чудо! Что это?

- Бодега "Реймат", сухое... очень сухое, - улыбнулся Баст и тоже пригубил вино. - И в самом деле, хорошее.

- Так что там со сном? - Вернулась Кейт к теме разговора.

- А! Забавный, знаешь ли. - И Баст сделал рукой в воздухе какое-то замысловатое движение, словно попытался выразить этим абстрактным жестом свое отношение к приснившимся обстоятельствам. - Комната... Вернее, школьный класс со сваленными в углу партами, стол канцелярский с лампой под стеклянным абажуром... Прямо посередине помещения... А за ним, то есть, за столом - спиной к окну - человек в советской форме...четыре шпалы...

- Полковник, - кивнула Кайзерина и отпила вина.

- Полковник. - Согласился Баст. - А я сижу перед ним на стуле, и на коленях у меня лежит шляпа. И он говорит мне по-немецки, что, мол, я не искренен, потому что Контрольной комиссии доподлинно известно, что я служил в СС и имею звание оберфюрера . То есть, вы, господин Шаунбург, говорит, генерал СС. Ведь так? Нет, отвечаю. Что вы! Никакой не генерал. Оберст я, сиречь полковник, да и то это мне в качестве награды за мои литературные труды... Но он все гнет свое, и ощущение такое, что товарищ действительно кое-что знает и шьет мне дело. И вдруг шум за дверью, какие-то короткие разговоры... - Баст докурил сигарету и бросил окурок дотлевать в пепельницу. - Дверь распахивается, и в помещение входит... Никогда не поверишь! Штейнбрюк входит.

- А какой там у тебя год? - Напрягается неожиданно растревоженная этим рассказом Кейт, тоже видевшая однажды здание с вывеской "Контрольная комиссия".

- А год там 1944, но это я потом уже увидел, - Баст замолчал на секунду, усмехнулся чему-то и продолжил, - когда из здания школы на улицу вышел. А в тот момент, когда он появился, я об этом не знал. Да, так вот. Штейнбрюк почти не изменился... Только в петлицах у него генеральские звезды... Генерал-лейтенант, да еще, пожалуй, все-таки да: выглядел усталым и несколько постаревшим, но с другой стороны, это же не кино, а сон!

- Сон. - Повторила за ним Кейт. - Сон...

- Полковник вскакивает, но я принципиально остаюсь сидеть. А он, то есть, Штейнбрюк полковнику эдак коротко, оставьте нас. И все. Ни вопросов, ни разъяснений, но контрольщик моментально выметается, и мы остаемся вдвоем. Вот тогда я тоже встаю. И мы стоим и смотрим друг на друга, а потом он говорит что-то вроде того, что можно было бы меня наградить или расстрелять, но и то, и другое было бы неправильно. Поэтому мы просто разойдемся.

- Великодушно! - Улыбается Кейт, у нее даже от сердца отлегло. И поскольку "отлегло", то захотелось услышать и продолжение, но продолжения не последовало. То ли ничего больше Баст в своем сне не увидел, то ли не захотел рассказывать.

Странно, но именно этот сон - не самый страшный или, вернее, совсем не страшный сон - заставил ее сердце сжаться от ужаса, и отступило это гадкое чувство, которое Кайзерина никак не желала принимать и признавать, только тогда, когда Себастиан закончил рассказ и улыбнулся своей совершенно очаровательной улыбкой, неизвестно кому и принадлежащей: Басту, Олегу, или, быть может, им обоим.

- Хочешь, испорчу тебе настроение? - Спросила Кейт и, отставив пустой бокал в сторону, встала с кровати. Ее несло, и она совершенно не собиралась этому противиться.

- Попробуй. - Предложил с улыбкой Баст, оставшийся стоять, где стоял.

- Я тебя люблю. - Сказала тогда она.

- Полагаешь, после этого признания я должен выскочить в окно в чем мать родила?

- У тебя третий этаж... - Улыбнулась Кейт, чувствуя, как разгоняется ее сумасшедшее сердце. - Разобьешься.

- Не убегу. - Покачал головой мужчина ее мечты. - Но завтра ты отсюда уедешь.

- Почему? - Она не удивилась, как ни странно, и не почувствовала желания спорить. Уехать, так уехать, ведь это он ей сказал...

- На сердце тревожно. - Как-то очень серьезно ответил Баст. - Не стоит тебе здесь оставаться.

- У нас, кажется, равное партнерство. - Кайзерина уже согласилась в душе, но фасон следовало держать.

- Уже нет. - Покачал головой он.

- Почему это? - Надменно подняла бровь Кайзерина.

- Потому что ты любишь меня, а я люблю тебя. - Развел руками Баст.

- А ты меня любишь?

- А тебе нужны слова?

- Вероятно, нужны... были, ведь ты все уже сказал.

- Я сказал. - Сказал он и поцеловал ее в губы.

И в этот момент тяжесть окончательно ушла из сердца, но прежде чем провалиться в сладкое "нигде", она вспомнила во всех деталях тот сон, где видела вывеску "Контрольная комиссия".

- Что будем делать? - Спросил Нисим Виленский. Сейчас, в занятом союзными войсками Мюнхене, он смотрелся весьма естественно со своими сивыми патлами одетый в мешковатую форму чешского прапорщика.

- Ждем еще пять минут, - ответила она, чувствуя, как уходит из души тепло, выдавливаемое стужей отчаянной решимости. - И валим всех.

- Мои люди готовы.

- Вот и славно. - Она вдруг перестала чувствовать сердце...

"Господи, только бы он был жив!"

В пивной их было трое: она - в платье бельгийской медсестры, Виленский и еще один боевик Эцеля , имени которого она не помнила, одетый в форму французского горного стрелка. На противоположной стороне улицы, в квартире над парикмахерской сидели еще четверо "волков Федорчука". Эти были в советской форме, а потому и не высовывались, - кроме Виктора, торчавшего сейчас на перекрестке, никто из них по-русски не говорил. А Федорчук стоял на перекрестке, изображая майора-танкиста из армии Кутякова , смолил папиросы и развлекал болтовней двух русских регулировщиц.

"Господи..." - Ей очень не хотелось никого убивать.

Война закончилась, и все были живы...

"Пока".

Но если через пять минут Баст не выйдет из здания Контрольной комиссии, умрут многие...

- Идет! - Выдохнул Виленский, которому и самому, наверное, надоело "ждать и догонять".

"Идет..."

Она подошла к окну и увидела, как вышедший на крыльцо бывшей школы Себастиан фон Шаунбург надевает шляпу.

- Отбой...


***

"Мистика какая-то..."

Выстрел, выстрел, словно над ухом ломают сухие толстые ветви, и еще один ...

Ба-бах!

- Вы в порядке, Кайзерина? - Спросила по-немецки Герда. В ее голосе звучала тревога, а грассировала она так, что мороз по коже.

"В порядке? А черт его знает!"

Где сейчас лихая носила Баста, знал лишь бог, да, может быть, гестаповское руководство. Последний привет - "Тьфу, тьфу, тьфу! Не последний, а последний по времени" - долетел откуда-то с юга, чуть ли не из ставки самого Франко или Моло, или еще кого-то из этой "многообещающей" компании. Однако в результате, она снова здесь, хотя и не должна бы. Но сердцу не прикажешь, и потом "однова живем", и все такое...

Прилетели из Франции пять дней назад. Она, Герда и любовник Герды Роберт Капа ...

На аэродроме Прата - всего в десяти километрах от Барселоны - дым стоял коромыслом и в прямом и в переносном смысле. Что-то горело на краю взлетного поля, и над "этим чем-то" клубился густой черный дым и летел от него - стелясь над желтой сухой травой - жирный чад. То ли их бомбили - Кто, интересно? - то ли лоялисты просто сожгли один из своих аэропланов в общей неразберихе и бардаке, царивших здесь. Иди, знай, что у них тут приключилось, но на поле смешались вместе гражданские и военные самолеты, машины и люди, и даже какие-то конные повозки. Было жарко, душно, шумно и отвратительно воняло сгоревшим бензином.

- Пойдемте в штаб! - Сказал по-французски встречавший их офицер-летчик. - Я представлю вас полковнику Сандино.

Фелипе Сандино - каталонский военный министр был еще по совместительству и командующим ВВС. В штабе сидели, стояли и бродили пилоты, пили кофе и что-то еще - возможно, и покрепче, чем лимонад - курили, разговаривали друг с другом, рассматривали карты, в общем, - занимались множеством разнообразных и зачастую непонятных постороннему дел. А между ними расхаживал невысокий седой человек в синей блузе с закатанными рукавами и пытался - впрочем, кажется, без видимого успеха - вникнуть во все эти многочисленные дела...

Капа фотографировал, Таро тоже. Оба они были воодушевлены необычайно, переживая нечто похожее на экстаз, но Кайзерине все это было не сильно интересно. Она ожила лишь тогда, когда их доставили в отель. Вот здесь было действительно интересно. Отель "Ориенте" на Рамблас-де-лас-Флорес по-настоящему дорогой и фешенебельный. Но в вестибюле рядом с портье в шитом золотом сюртуке болталась вооруженная охрана, присланная реквизировавшим гостиницу профсоюзом, а в ресторане рядом с сервированным хрусталем и серебром столом, за которым "пировали" Кайзерина и ее новые друзья, шумно выпивали простые рабочие парни, перепоясанные пулеметными лентами наподобие незабываемого матроса Железнякова из "Ленина в октябре"...


***

- Вы в порядке, Кайзерина? - Спросила по-немецки Герда. В ее голосе звучала тревога, а грассировала она так, что мороз по коже.

"В порядке? А черт его знает!"

"Хороша..."

- Вполне. - Улыбнулась Ольга. - Извините, Герда, задумалась.

- Завтра мы едем в Мадрид. - Сказала Герда, в глазах у нее недоверие боролось с презрением. - Русские тоже едут, и этот американец... Как его? Присоединитесь?

Американцем был, как ни странно, Хемингуэй, а русскими - Кольцов и Роман Кармен . По первости, ее от неожиданности чуть "кондратий" не хватил. Вот, вроде бы, не первый случай и "пора бы привыкнуть", но каждый раз, как в первый!

- Поедем. - Почти равнодушно пожала в ответ плечами Кайзерина. Она "все еще витала где-то там"... Образ был почти родной, только чуть меньше "золота и бриллиантов", а алкоголь и все прочее как всегда, как везде...

- Поедем. - Согласилась она, одарив Герду туманным взглядом - Почему бы и нет? Я здесь уже все видела...

Видела... Купалась голая при луне, - Герда тоже едва не соблазнилась, но революционная сознательность ее удержала, - пила горькую с руководством ФАИ в отеле "Риц", превратившемся в штаб анархистов, и в отеле "Колумб" провела почти целый день, общаясь с социалистами, показавшимися ей куда более вменяемыми, чем анархисты, но слишком пресными, правильными. Впрочем, на отсутствие разнообразия грех было жаловаться. Коммунисты, поумовцы, какие-то заумные левые христиане... В Барселоне было жарко, накурено, как в кабаке, и шумно. По ночам стреляли. В провинции было неспокойно, и каждый день по центральным улицам кортежи грузовиков везли на кладбище погибших. Кайзерина посетила одни из таких похорон, постояла, послушала речи на малопонятном ей языке и решила, что следующий ее визит будет к Святому Семейству . Так она и поступила, и не разочаровалась.

А вообще, если не считать "войны и мора", жить в Барселоне было неплохо. Еды пока хватало, вина - хоть залейся, и масса брутального вида мужиков, некоторые из которых, например, тот же Хемингуэй или Гарсиа Оливер, такими на самом деле и были. Впрочем, они интересовали ее лишь в качестве статистов. Короля играет свита, красивую женщину - правильные мужчины. Но был или не был правильным кабальеро командующий каталонской милицией Оливер, а он был смугл и кинематографически мужественно красив - даже шрам на лице имелся - этот испанский мачо успел смертельно надоесть и Кайзерине, и Ольге. Надоели его приставания, утомляли громогласные разглагольствования, из которых выходило, что воюют, по сути, одни анархисты, а коммунисты им только мешают. Возможно, что и так, но Ольга была рада покинуть Барселону, пусть даже и с Хемингуэем. В конце концов, Эрнест был много интереснее бравого анархиста, и воспитан куда лучше: "получив по рукам", в постель "австриячки" больше не лез. Угомонился. Лишь изредка - под пьяное настроение - "раздевал" ее яростным взглядом. Но молча и издалека, а это и не преступление вовсе, а так - баловство.

- Поедем. - Согласилась Кайзерина, чуть морщась от запаха сгоревшего пороха. - Почему бы и нет? Я здесь уже все видела...

И они уехали.

Анархисты выделили трех вооруженных сопровождающих и два огромных роскошных автомобиля, наверняка реквизированных у местных каталонских буржуев. И уже на следующий день они всей компанией - Таро и Капа, Кайзерина и Эрнест, и трое русских (Кольцов, Кармен и простоватый, но с опасным выражением глаз дяденька, играющий под журналиста) выехали в Мадрид.


Хроника событий:

6 сентября 1936 года - В СССР учреждено почётное звание "Народный артист СССР". Первыми его удостоились К.С.Станиславский, В.И.Немирович-Данченко, В.И.Москвин, И.М.Качалов и другие известные театральные деятели и актёры.


10 сентября 1936 года - Германский министр пропаганды Йозеф Геббельс обвиняет Чехословакию в подготовке агрессии и потворствованию распространению коммунизма в Европе на основании того, что она разместила на своей территории подразделения ВВС СССР.


15 сентября 1936 года - республиканскими войсками, при поддержке частей Красной Армии освобождён город Овьедо.


15 сентября 1936 года - Декрет испанского правительства о создании Народной армии и интернациональных бригад в её составе


18 сентября 1936 года - разрозненные части немецких "специалистов-добровольцев" в Испании объединены в легион "Кондор"


21-25 сентября 1936 года - первый Московский процесс ("процесс 16-ти").


2. Степан Матвеев / Майкл Гринвуд, Барселона, 21 сентября 1936

Толпа напирала на Степана со всех сторон. Рабочие спецовки и синие "моно", изредка разбавленные военной формой, перемещались, казалось, хаотично, но неумолимо вытесняли хорошо одетого иностранца, сталкивая его к обочине. Подобно тому, как живой организм отторгает неудачный имплантат - словно чувствуя его инаковость и, пусть нейтральную, но чужеродность. Даже скромный, почти пролетарский по британским, естественно, меркам костюм - не спасал Матвеева от косых взглядов, "случайных" толчков локтями и как бы невзначай оттоптанных ног.

"И кой чёрт дёрнул меня пойти полюбоваться на этот модернистский долгострой именно сегодня? Народу - как будто вся Барселона собралась на одной улице. Что тут у них - очередной революционный карнавал?" - думал Степан, уворачиваясь от опасно выставленного локтя какого-то особенно неуклюжего человека в вельветовых бриджах и кожаной куртке, из-под воротника которой выбивался красно-чёрный шейный платок. Тот не замечал ничего вокруг, высоко задрав голову, как и большинство людей, составлявших толпу, запрудившую и без того неширокую улицу Марина.

"А потому что сегодня один из немногих дней, когда я предоставлен сам себе. Будь моя воля, хрен бы я здесь остался..."

Отправив ещё в середине июля сообщение о результатах работы по выяснению истинной личности и направлений деятельности немецкого "журналиста" Себастьяна фон Шаунбурга сэру Энтони в Лондон, Матвеев ожидал скорого возвращения домой. Нет, не в редакцию "Дэйли мейл", а в своё имение неподалёку от Питлохри. К холмам, поросшим вереском, к безмятежным зеркалам озёр. К леди Фионе, по которой он безумно скучал и часто видел во сне. Как мальчишка, влюблённый по уши. Да и к собственному виски вернуться не мешало бы. Однако человек лишь предполагает,... располагает обычно не он.

Одновременно с телеграммой из редакции, содержавшей не терпящее возражений предложение стать специальным корреспондентом в Барселоне, пришло и зашифрованное распоряжение из "службы": "Вам надлежит продолжить работу по выявлению контактов установленной и предполагаемой немецкой агентуры в Каталонии. Особенно следует обратить внимание на немцев и австрийцев, прибывающих в Барселону под видом социалистов, коммунистов и анархистов". И ещё две страницы подробных инструкций, легендированных подходов к "полезным контактам", схем экстренной связи.

И вот уже два месяца Майкл Мэтью Гринвуд спал не более пяти часов в день, питался чем придётся - и не по причине ограниченности в средствах, а потому что в стране, одна часть населения которой воюет с другой, как-то внезапно возник дефицит всего. От мужских сорочек, до обычного молока и хлеба. "Хвост" в бакалейную лавку, вытянувшийся на три сотни метров и патрулируемый милицией, поддерживающей порядок и выявляющей спекулянтов и торговцев местами в очередях, на некоторое время стал для Матвеева символом испанской революции.

Передвигаться по городу приходилось чаще пешком. Переполненные и нерегулярно ходящие трамваи превратились из городского транспорта в потенциально опасный аттракцион - если не потеряешь время в ожидании, так намнут бока в непрекращающейся давке. Все без исключения частные автомобили были реквизированы для обеспечения деятельности плодящихся, как грибы после дождя, революционных комитетов, разнообразных советов и просто "для нужд трудящихся". Выкрашенные в цвета флага анархистов, авто распугивали прохожих громкими сигналами, раскатывая по городу без всякой видимой цели.

Возвращаясь поздним вечером, а нередко и ранним утром, в свою гостиницу, и поднимаясь пешком по тёмной лестнице, - включать лифт в четырехэтажном здании считали уже излишней роскошью, - Степан не чувствовал ног. Голова буквально разрывалась на части от избытка информации, полученной за день, ... а ведь её ещё предстояло осмыслить!

Редкие дни отдыха, выпадавшие Матвееву, отличались от будней простого журналиста - "или шпиона? А хрен его знает, больно уж тонка грань" - чуть большим количеством времени, отведенного на утренний сон. Наскоро позавтракав "чем послали бог и новая власть", Степан уходил бродить по улицам. Неторопливо прогуливаясь, он исследовал город почти на ощупь, в поисках источника того, что сделало столицу Каталонии "оазисом" анархизма . Бродил, искал, но так и не мог найти.

"Причина, лежащая на поверхности: солнышко печёт, тараканы в головах перегреваются. А чем ещё объяснить, что сразу же после поражения мятежников в Каталонии, местное правительство Народного фронта практически без боя уступило власть кучке вооружённых наглецов во главе с Гарсия Оливером и Дуррути? Они сформировали параллельный центр власти, подмяли под себя остатки Женералитата . И всё это - практически без боя. Дурдом!"

За два месяца напряжённой работы, Матвеев смог, пусть немного, но разобраться в бурлении различных субстанций как внутри ФАИ , так и вокруг неё. Унитаристы, во главе с признанными лидерами всего анархистского движения, - теми, кто захватывал власть в Барселоне, - выражали готовность пойти на тесный союз с любыми антифашистскими силами. Другая группа в руководстве ФАИ рассматривала Гражданскую войну исключительно как удачный повод вооружиться и подготовить полномасштабный захват власти во всей Испании. Идея "анархо-коммунизма" не давала покоя многим, рассматривавшим коммунистов и социалистов лишь как противников, стоящих на пути реализации великой бакунинской идеи.

Основные объекты работы Матвеева тоже не сильно маскировались, - , во всяком случае, на взгляд наблюдателя с не загаженными пропагандистской трескотнёй мозгами. Откровенные уголовники и провокаторы, агенты разнообразных разведок, вплоть до румынской и мексиканской - "они как зуд в простате. Так, кажется, Штирлиц говорил?" - вились вокруг анархистской верхушки, словно осы вокруг подгнившего арбуза.

В результате, революционная Барселона выстоявшая в тяжёлых трёхдневных уличных боях против немалых сил мятежных националистов, казалось, впала в непрекращающуюся эйфорию. Украшенный чёрно-красными анархистскими флагами, свисавшими траурными полотнищами с многочисленных балконов, чёрно-красной росписью стен "обобществлённых" магазинов и ресторанов, где продавцы и официанты вдруг резко перестали брать чаевые, город превратился в вечный праздник... Праздник с привкусом безумия. Песни над разрушаемыми до фундамента храмами, танцы на толком не смытой с брусчатки улиц крови, сумасшедшинка в глазах дерзких чистильщиков обуви склонившихся над своими ящиками... чёрно-красными ящиками... Торжество в палитре ночного кошмара показало иное, незнакомое Матвееву лицо Барселоны.

"Нехорошее ... лицо? Скорее, морду!"

Удивительные приметы новой реальности настораживали, иногда - откровенно пугали, и лишь изредка - веселили. Как тот лозунг на фасаде дома на Рамблас , совсем рядом со зданием Женералитата. Никакого пафоса и революционного порыва. Лаконично и предельно просто. Почти по-русски.

'Visca F.A.I.! Fascistas-maricones!'

Впервые наткнувшись на этот пропагандистский шедевр, Степан хохотал до слёз и долго не мог успокоиться. Представить себе, как подобный лозунг, - применительно, конечно, к историческому контексту, - выглядел бы где-нибудь в России времён Гражданской войны, он не смог. Слишком уж подобные речевые обороты казались пропитанными духом глубинной народной культуры и противоречили выхолощенному большевиками искусству пропаганды.

"Разве что в конце восьмидесятых, вспомнил он, - когда гайки немного отпустили, - такое стало возможно. Тогда мои студенты ... второкурсники, кажется, вышли на демонстрацию с лозунгом "Вставим первомайскую клизму гидре империализма!" На парткоме ещё потом разбирали, кого-то даже из комсомола хотели исключить. Но всё равно - не то! И не цепляет так как это, безыскусное... Да... А анархисты, соответственно, - д'Артаньяны".

И долго ещё, припоминая увиденную надпись, Матвеев ехидно хихикал. Ничто так сильно не веселило его в "освобождённой" Барселоне. Даже большие, напечатанные в три краски плакаты, призывавшие жриц любви, которых всегда доставало в этом многоязычном, шумном и ещё совсем недавно - весёлом, портовом городе, бросить своё постыдное ремесло и заняться трудом достойным уважения.

"Сны и явь Веры Павловны , каталонская интерпретация... - усмехался Степан. - Дать каждой проститутке по швейной машинке - и вопрос решён. Какое перевоспитание? О чём вы? "Перековка" индивида требует времени, а его у новой власти попросту нет. Разрушить старый мир до основания - не мудрено, даже если он отстреливается. Гораздо труднее то, что "затем". Именно потому здесь, в Барселоне, похоже, пытаются искоренить всё, что принадлежит старому миру. Как сейчас, например".

Фасад Рождества, единственная законченная часть собора Святого Семейства , издалека казался облепленным муравьями куском сыра. Деловитые чёрные и тёмно-синие фигурки взбирались по неровностям барельефов всё выше и выше: лезли, хватаясь руками за бетонные стебли и листья, наступая ногами на каменные тела мертворожденных младенцев и головы спящих животных . Оставляли на скульптурах грязные следы обуви. Выстроившись вдоль стены цепочкой, начинающейся от бочки на пароконной повозке, люди передавали из рук в руки какие-то вёдра, исчезавшие в распахнутых дверях храма. Работали сосредоточенно, лишь изредка обмениваясь короткими возгласами. Даже издалека чувствовался острый запах керосина и ещё чего-то, не менее горючего. Картина отталкивала, пугала и в то же время манила, захватывала.

"Точно обезьяны, лезущие на дерево. Дерево Бога... Так, кажется, называл свой замысел сам Гауди? Или он говорил иначе? Не помню..." - напрягать память по такому незначительному поводу не хотелось, да и звуковой фон очень мешал сосредоточиться на чём-то одном.

Крики людей, взбирающихся на стену, и возгласы из толпы сливались почти в нерасчленимый на отдельные реплики шум. Все говорили одновременно и очень громко, не слушая друг друга, да им это и не было нужно. Лозунги перемежались проклятьями и самой низкой божбой, какую, пожалуй, можно услышать только здесь - в Каталонской столице. Городе безбожников и сквернословов.

Матвеев смотрел на происходящее тем особенным взглядом, который окружающим обычно кажется обращённым внутрь, отстранённым, и всегда выдаёт людей глубоко погружённых в свои мысли. Он смотрел, и не обращал внимания на мелкие детали, на множащиеся признаки близящегося финала.

"Что мы имеем в сухом остатке первых шести недель гражданской войны?"

Вывод был очевиден - победить в Испании могут только сами испанцы. И то, если устанут от войны. Эскалация конфликта, с привлечением сил европейских государств и Советского Союза не даст решающего преимущества ни одной из сторон, потому что у весов всего лишь две чашки. И чем больше будет прибывать в Испанию частей РККА, тем больше пошлют сюда "добровольцев" Италия и Германия.

"Как быстро наполнится бассейн, в который из двух труб втекает одновременно...?"

Похоже на задачку из школьного курса арифметики, но на самом деле речь могла идти лишь о высшей математике, поскольку и расклад сил в самой Испании был отнюдь не прост и совсем не очевиден, даже если иметь в виду один только Народный Фронт. Коммунисты сами по себе - без подпитки Коминтерна - здесь слабы, хотя за ними и маячит тень товарища Сталина. Гораздо более влиятельны социалисты и анархисты, сумевшие под шумок подмять под себя значительную часть профсоюзного движения. И если всего этого недостаточно, добавьте сюда крестьянство, как совершенно отдельную и практически неуправляемую - никем и никак - силу. Между прочим, совсем как в России. Но в России в свое время нашлась партия, способная подчинить своим интересам, железом и кровью подчинить, "все оттенки красного". А. здесь, в Испании, такой силы нет. Лидер - однозначный лидер - среди левых так и не определился, ни в плане организационном, ни тем более - личностном. Кто бы ни пыжился, тщась представить себя "царём горы", а скорее, учитывая нынешнюю терминологию, "локомотивом революционных перемен", ничего у него не получится. Не по Хуанам сомбреро, так сказать.

Да, и церковь со счетов сбрасывать не стоит. Антиклерикальной позиции левых - иногда просто самоубийственно неумной - противостоит многовековая католическая традиция, объединяющая националистов и многих из тех, кто пока колеблется в выборе стороны конфликта. А с политикой, проводимой местными властями по отношению к церкви и её служителям стоит ожидать массового притока в армию Санхурхо, Молы и Франко немалого количества добровольцев. Это ведь Испания и Католицизм, а не Россия и Православие, притом ощипанное самими же самодержцами российскими...

"Н-да, заварили товарищи революционеры кашу..."

Мысль не случайная и отнюдь не проходная, поскольку один вариант истории Матвееву был известен, и ничего хорошего левым он не принес. А что следовало ожидать от нынешнего поворота дел?

Разумеется, приход регулярных частей Красной Армии изменил соотношение сил, резко накренив чашу весов в пользу сторонников республики. Но это только начало, а что потом? Да, пожалуй, охота на троцкистов и прочих не выдрессированных левых начнётся здесь гораздо раньше, чем в известной Степану истории, и, возможно, - или даже скорее всего - будет гораздо более кровавой и не такой завуалированной. Только в итоге что? Ранний раскол Народного фронта, противостояние внутри антифашистского лагеря быстро переходящее в вооружённую фазу: война всех против всех, отягощённая фактической иностранной интервенцией. А как ещё назвать высадку советских войск в портах севера страны? Интернациональной помощью?

"Не смешно".

Но и националисты ворон не считают. Олег твердо сказал, что ни немцы, ни итальянцы "своих" не сдадут.

Что же делать? Не в смысле Чернышевского, а в самом прямом смысле слова. Им - попаданцам хреновым - что делать? Вероятно, пока имело смысл продолжать "гнуть свою линию", то есть, затягивать, как можно дольше возню вокруг Испании, вовлекая в орбиту конфликта новые страны. Похоже, это как раз тот случай, - пусть и звучит парадоксально, - когда ужас без конца послужит интересам мира гораздо лучше, чем ужасный и скорый конец. Притом любой конец: тот или этот.

А в результате - если получится, разумеется - могла бы возникнуть патовая ситуация, выход из которой возможен только в случае начала большой европейской войны. И не важно, с чьей подачи это произойдёт. Виновника всё равно назначат победители.

"И значит, стоит постараться, чтобы в рядах победителей оказалась и наша "чудная" компания. Почему бы и нет? ".

Тем временем, "суета" вокруг собора Святого Семейства вплотную приблизилась к развязке. Назревал, так сказать, катарсис и было в нем, следует отметить, нечто древнегреческое.

"Геростраты, мать их! "

Вот на небольшом свободном пятачке перед дверями храма начала расти гора книг, альбомов, бумаг, свёрнутых в рулоны чертежей. Вот из раскрывшейся папки вылетели на мостовую беззащитно-белые листы с какими-то рисунками, эскизами. Вот, пыхтя и надрываясь, трое мужчин тащат нечто странное, угловатое...

"Да это же макет! - С отвращением понял Степан. - Макет..."

Тщательно выполненная из дерева и картона модель будущего собора. Модель мечты в масштабе один к пятидесяти... или к семидесяти... но сейчас это было неважно.

Резкий хлопок вспыхнувшего горючего вырвал Степана из задумчивости, близкой к состоянию прострации. Сваленные в кучу бумаги и макеты весело пылали, пламя уже поднималось до уровня витражных окон собора, и стены его, объятые огнём, казались плотью от плоти всепожирающей стихии, - настолько линии фасада гармонично сочетались с прихотливыми изгибами языков пламени.

Разгорающийся пожар привёл в неистовство толпу на улице. Многоголосый гомон перешёл в торжествующий рёв победившего человеческий разум исполинского животного. Масса существ - в принадлежности их к людскому роду у Степана вдруг возникли серьезные сомнения - сплотилась и, казалось, начала превращаться в одно целое. Воплощение чего-то древнего и безжалостного. Вызывающее не просто безотчётный страх перед неуправляемой силой, но повергающее в ужас одним только допущением наличия у него подобия разума и воли. Злой воли, исковерканного разума...

"Так вот он какой - Зверь из Бездны... - откуда-то из глубины сознания Матвеева появилась мысль изрядно удивившая его самого. То ли Гринвуд вдруг "ожил", то ли память предков совершенно некстати проснулась. - Предвестник наступления царства Антихриста. Или сам Антихрист. Враждебный всему людскому в человеках. И власть ему будет дана на сорок два месяца ... Впрочем, кто ж теперь знает! Тьфу ты! Чертовщина какая-то!" - Степан сплюнул на мостовую и помотал головой, будто таким образом можно было стряхнуть чужие мысли, пришедшие непрошенными.

"Какой Зверь, какой Апокалипсис? Что за причуды? У убеждённого агностика, попавшего в тело безбожника-сибарита?"

Матвеев продолжал удивляться неожиданному взбрыку сознания, выдавшему на-гора из закромов памяти четко сформированный образ с явной библейской подоплёкой. Похоже, всё от того, что революционное безумие сродни религиозному и весьма заразно.

"А разновидность такого помешательства, - "назидательным тоном", словно учитель перед классом, констатировал Степан. - густо замешанная на анархизме и агрессивном антиклерикализме, - ещё и способствует регрессу личности, милостивые государи. Да-с, ускоряет его, и вот полюбуйтесь. Всего несколько месяцев, и извольте любоваться - вместо человеческого общества - толпа приматов. Точно как сейчас. Даже не прайд, и уж тем более не племя, а так... аморфная масса. Гигантская амёба, руководствующаяся примитивными рефлексами и простейшими потребностями. Смертельно опасная, в том числе и для себя... Вот так-то! А то звери всякие непотребные мерещатся, конец света..."

Бетон, впрочем, как и гранит с базальтом, практически не горят, в отличие от бумаги, картона и дерева. Выгоревший керосин оставил лишь длинные языки подпалин на стенах собора, придав незаконченному шедевру великого архитектора вид полуразрушенного людьми и войной здания.

"Руины дома Бога... Он здесь больше не живёт..."

Обуянное страстью к разрушению, многоголовое чудовище - толпа - прогнала его прочь. И так - практически везде, где у власти оказались анархисты. Теперь и священники, и просто правоверные католики предпочитают бежать в те области, где обосновались сторонники националистов - санхурхисты.

Анархисты, санхурхисты... - день открытых дверей в зоопарке размером с немаленькую европейскую страну. Теперь, когда генерал Франко Баамонде лишь один из многих вождей контрреволюционного мятежа, и ему не скоро грозит стать каудильо, в Испании по-видимому уже не будет франкистов. Изящный ход, обошедшийся лишь в стоимость нескольких телеграмм и пару часов телефонных переговоров. Посоветовать редакции родной газеты как можно скорее взять интервью у некоего опального испанского военачальника, живущего в Лиссабоне, и, по возможности, помочь ему с перелётом на родину на борту надёжного, как холландовское ружьё, "Быстрого Дракона" . Если какой-то маркиз де Тена смог организовать подобное, то неужели британские джентльмены хуже испанских? И ведь чуть не опоздали, не ведая о переносе сроков начала мятежа..."

В результате, генерал Хосе Санхурхо-и-Саканель, маркиз Рифский, благополучно пересёк 10 июля 1936 года границу Испанской республики и вступил в командование силами мятежников. Почти сразу после взлёта, в небе над Эшторилом у него внезапно закружилась голова и перед глазами возникла картина горящих среди сосен обломков маленького самолёта и мёртвого тела в парадном мундире командующего Гражданской гвардии. Лишь добрый глоток рома из походной фляжки помог избавиться от наваждения и странной, щемящей боли в груди.

Напряжённый шепот, внезапно возникший за спиной, заставил Степана вздрогнуть. Мужской голос говорил по-немецки: "Господь всеблагой, вразуми несчастных, ибо не ведают, что творят. Дай им хоть каплю разума, а нам - хоть толику терпения. Не оставь нас милостью своей, Господи!"

Хотелось обернуться, посмотреть в глаза человеку, не страшащемуся гнева толпы и возносящему молитву среди торжества агрессивного безбожия. Боясь спугнуть говорящего неосторожным жестом или резким движением, Матвеев помедлил несколько мгновений и, кажется, опоздал. Теперь за его спиной звучал другой голос - громкий, полный самоуверенности на грани самолюбования. А может быть, и за гранью. Говорил соотечественник Гринвуда. Ну, или почти соотечественник, поскольку особенности его выговора были скорее характерны для человека, долгое время прожившего в колониях.

"В Индии, - автоматически отметил Степан. - Уж очень по-особенному он это всё произносит".

- Стоит отметить, что единственное, в чём можно упрекнуть местных анархистов, так это в отсутствии художественного вкуса. -мужчина говорил так, словно "надиктовывал" текст. - Или в дурновкусии, что, впрочем, одно и то же. Пытаться сжечь то, что гореть не может, вместо того, чтобы все это просто взорвать... Пожалели пару ящиков динамита? Чёрт меня побери! Я перестаю понимать испанцев!

А вот этого Матвеев стерпеть не смог. Если бы говорил испанец, Степан, скорее всего, оставил бы это циничное заявление без ответа. Что с перегревшихся взять? Но англичанину такое спустить было нельзя, а там будь что будет! Бывают такие мгновения, о которых, быть может, и сожалеешь потом, и даже ругаешь себя за неосторожность и несдержанность, но в "реальном времени", в "момент истины"...

Степан начал говорить, все еще стоя спиной к стороннику радикальных методов антиклерикальной пропаганды:

- Похоже, вы никогда их и не понимали. - Сказал он, перебивая "речь" незнакомца. - Один испанец, Антонио Гауди, практически за "спасибо" сорок лет строил - подобно тем зодчим, что возводили собор в Кентербери, или в Дрездене - то, чему нельзя найти названия,. Другой испанец, - По мере того, как Степан произносил свою утончённую, но несколько высокопарную и тяжеловесную отповедь, он постепенно разворачивался в сторону случайного собеседника, наконец, оказавшись с ним лицом к лицу. - Другой испанец, художник Сальвадор Дали, если вам хоть о чём-то говорит это имя... Так вот, синьор Дали сказал как-то, что усилия, предпринятые архитекторами для достройки собора святого Семейства, не что иное, как предательство дела самого Гауди - автора сего весьма необычного здания. Незаконченную постройку стоило бы оставить в том виде, в каком она пребывала на момент смерти своего создателя. Пусть недостроенный собор торчит гнилым зубом посреди Барселоны. Как напоминание. О чём? Вот об этом господин Дали не успел рассказать. Его отвлекли... Однако если даже человек, которого сложно назвать сторонником старого режима и уж тем более поборником католической церкви, не только не призывает к разрушению Саграда Фамилиа, но и, более того, заботится о сохранности собора, о сохранение его первозданного образа...

Разумеется, Матвеев узнал человека, укорявшего анархистов за то, что они не воспользовались динамитом. Вспомнил, что когда-то читал строки, похожие на услышанное практически слово в слово, да и памятью Гринвуда легко опознал по внешнему облику корреспондента еженедельной британской газеты "Обсервер" Джорджа Оруэлла. Высокий лоб, открытый зачёсанными назад густыми чёрными волосами, глубоко посаженные и широко расставленные небольшие глаза, заострённые уши, большой "французский" нос с еле заметной горбинкой над узкой полоской тщательно подстриженных усов, и нижняя челюсть, тяжёлая как Лондонский мост...

- Блэр. Эрик Блэр , - представился незнакомец, на которого "отповедь" Майкла Гринвуда, по-видимому, произвела кое-какое и не сказать, чтобы слабое, впечатление. - Корреспондент.

- О, так мы с вами коллеги? - Как бы удивившись, поднял бровь Степан. - Я Майкл Мэтью Гринвуд. - Он хотел было добавить еще про номерного баронета, но не стал, решив, что столь тонкие проявления британского юмора могут быть не совсем правильно восприняты возможными свидетелями разговора. Особенно из числа заинтересованных лиц, которых здесь должно быть в изрядном количестве. - И тоже, представьте, зарабатываю на жизнь пером и ремингтоном.

По изменившемуся выражению лица Блэра-Оруэлла, Матвеев догадался, что пользуется некоторой известностью в самых неожиданных слоях британского общества. А еженедельные гринвудовские колонки в "Дэйли мейл" не проходят незамеченными даже для оппонентов лорда Ротермира, к растущей армии которых, несомненно, принадлежал и его визави.

- Коллега, вашей миной можно сквасить целую цистерну с молоком! - Усмехнулся Матвеев, вполне оценив выражение лица своего визави, все еще не нашедшего, что ответить Гринвуду.

- Просто я удивлён, господин Гринвуд, что встретил в революционной Барселоне не просто соотечественника, а репортера одной из самых реакционных британских газет. Впрочем, судя по вашим статьям, человек вы неординарно мыслящий, пусть и стоящий на неприемлемой для меня политической платформе.

- А вы, господин Блэр, кажется, независимый лейборист? - Прищурился Матвеев. - Находитесь так сказать на полпути от "розового" к "красному"? Впрочем, не люблю ни того, ни другого. - Вспышка бешенства миновала, ее сменило холодное презрение и, пожалуй, раздражение на самого себя. - От первого у меня оскомина и изжога, а от второго я боюсь потерять голову... - Степана, что называется, несло, но с другой стороны, и "наступать на горло собственной песне" было ни к чему. Как источник информации, Оруэлл особого интереса не представлял. Обычный корреспондент обывательской газеты, и даже принадлежность к Независимой Лейбористской партии, которая вот-вот грозила объединиться с Компартией Великобритании , не добавляла собеседнику особой ценности. Не являлся Степан и поклонником будущего творчества писателя Оруэлла, отнесённого им по здравому размышлению к агитационной разновидности литературы. Перепевы Замятина в "Скотном дворе", некие достоинства которого можно отнести исключительно к искусству переводчика, примитив и прямолинейность "1984" - ничего, что затронуло бы какие-то струны в его душе. Прочёл, как и подобает образованному человеку, где-то даже интеллигенту - "самому-то не смешно?" - составил нелестное мнение, и на этом - всё.

"Проехали..."

- Вот как? - С усмешкой переспросил Оруэлл.

Ну что ж, никто и не говорил, что мистер Блэр прост. Умен и уверен в себе. Не без этого.

- Именно так. - "Улыбнулся" в ответ Степан. - А здесь, в Испании, каждый второй, если не первый, пытается потчевать меня красным и смертельно обижается, когда узнаёт, что оно мне не очень-то по нраву.

В ответ на "искромётный" экспромт Гринвуда, Оруэлл лишь вежливо кивнул.

- Боюсь, коллега, я не способен постичь всю глубину ваших обобщений, ибо не слишком-то разбираюсь в винах. Предпочитаю что-нибудь покрепче. Но, похоже, сейчас в Барселоне с хорошей выпивкой откровенно паршиво. Я, по крайней мере, не смог найти ни одного места, где продают виски или хотя бы джин.

"Старательно играет простака", - решил Степан, по-новому оценивая собеседника.

"Рубаха-парень из Уайт-Чепеля..."

- Хотите, я подскажу вам кратчайший путь к источнику хорошей выпивки в этой стране? - Спросил Матвеев "на голубом глазу" и, не дожидаясь ответа, продолжил: - У националистов её совершенно точно в достатке. Так что для вас дорога одна - в милицию. Рекомендую отряды Объединённой Марксистской партии. Там хотя бы порядка больше, чем у анархистов, но решение за вами, разумеется. На вкус и цвет, как говорится...

На этом, собственно, разговор и закончился. Запруженная толпой не слишком широкая улица не лучшее место для политической дискуссии. Для светской беседы, впрочем, тоже. Да и весь эпизод запомнился бы одним лишь "мемориальным" характером - все-таки Оруэлл был, вернее, когда-то должен был стать известным писателем - однако продолжение у этой истории оказалось куда более причудливым и весьма симптоматичным в свете не оставляющих Матвеева размышлений на тему "Цена Победы".

Спустя не так уж много времени в руки Матвеева попала газета...


Некролог. Газета "Обсервер" от 1 ноября 1936 года.

"Редакция газеты с глубоким прискорбием извещает о гибели, в результате несчастного случая, нашего собственного корреспондента в Испанской республике Эрика Артура Блэра, более известного под псевдонимом Джордж Оруэлл..."


Новости. Радио Би-би-си. 5 ноября 1936 года.

"... Как рассказывают очевидцы, причиной гибели Эрика Блэра стала ручная граната, брошенная в окоп занятый бойцами ополчения Объединённой марксистской рабочей партии ПОУМ, в котором состоял наш корреспондент, местным подростком. О причинах своего поступка мальчик не смог ничего сказать, кроме того, что очень хотел пошутить..."


Хроника событий:

25 сентября - 17 ноября 1936 года - "Марш на Мадрид" частей Особого Экспедиционного корпуса при поддержке подразделений Народной армии. Силы мятежников рассечены на Северную и Юго-западную группировки.


27 сентября 1936 года - Франция, Бельгия, Швейцария и Нидерланды объявляют об отказе от золотого стандарта.


Октябрь 1936 года - В районах Испании, занятых республиканцами, начинается коллективизация сельского хозяйства, национализация промышленности, и ликвидируются католические культовые учреждения. Активную помощь в этом местной власти оказывают представители Красной Армии и Коминтерна.


2 октября 1936 года - В Австрии объявлена амнистия в отношении нацистов.


3. Олег Ицкович / Себастиан фон Шаунбург, Испания, 5 октября 1936

Август и сентябрь он провел в непрерывных разъездах. И не то, чтобы Гейдрих загонял, или еще что, но логика событий заставляла одинаково "спешить и метаться" и гестаповского разведчика Себастиана фон Шаунбурга, и попаданца Олега Ицковича.

"Волка ноги кормят".

Где-то так. Но, так или иначе, мотало его не по-детски, и, что называется, от края и до края, если иметь в виду Европейский ТВД. Хотя, если не считать Испании, вся прочая Европа театром военных действий пока не стала, но могла стать. Очень скоро. Даже быстрее чем кто-нибудь мог подумать. Потому и носился Олег между странами и континентами (ведь Турция - это уже Азия, а Марокко - Африка), потому и спешил. Время уходило слишком быстро, а лавина новых, неизвестных в прошлой истории событий нарастала все больше, и теперь уже абсолютно неизвестно, где и когда - и тем более, как - обрушится она бедой на глупое, ничего не подозревающее человечество.

Два месяца, а показалось год, хотя временами дни пролетали, словно мгновения. И все-таки скорее год, жизнь или вечность, потому что...

"Потому..."

За два неполных месяца Олег дважды встречался с Вильдой - в Вене и Берлине, один раз и тоже в Берлине - с Таней и Виктором. И ни разу со Степой. Но если без встреч с Матвеевым Олег мог какое-то время обойтись, короткая - в два дня - встреча в Марселе с Ольгой оставила в душе Шаунбурга такую зияющую пустоту, что "пространство" это было просто нечем заполнить. Ни работа, ни чувство долга, ни алкоголь таких "болезней" не лечат. А любовь, как начал догадываться Ицкович, бывает не только сильной и очень сильной, но и хронической, а значит, и неизлечимой.

А в октябре Гейдрих попросил - именно попросил, а не приказал, что было не вполне обычно даже для их в некоторой степени "доверительных" отношений - съездить в Испанию и "осмотреться на месте". Германию начинала тревожить неопределенность военно-политической ситуации в охваченной гражданской войной стране.

Съездите туда, Баст! - Сказал Гейдрих. - Понюхайте воздух. Мы хотим знать, что там происходит на самом деле. А вашему мнению доверяю не один только я.

"Я вхожу в фавор? - Удивился Олег. - Обо мне вспомнили старые товарищи?"

Ну, что ж, такое предположение, пожалуй, не лишено логики. Вступив в НСДАП еще в двадцатые годы, Шаунбург успел лично познакомиться со многими из тех, кто ныне превратился в полубогов Третьего Рейха. Во всяком случае, с Геббельсом Баст был знаком куда лучше, чем с Гейдрихом, а ведь шеф "Зипо" почти нарочито - на публике - называл Баста своим другом.

"Возможно". - Пожал мысленно плечами Олег и отправился в Испанию.

Добираться - хоть и с оказией - пришлось окружным путем: через Италию, Ливию и Испанское Марокко. Так что устал Баст до такой степени, что, сойдя из военно-транспортного самолета по "трапу" на землю, на ногах держался только усилием воли. Однако времени на отдых предусмотрено не было. Организатор поездки - агент Гестапо в Кадисе Эрих Кнопф сразу же отправил Шаунбурга дальше. В Севилью, в штаб "W" или, вернее Sonderstab W, во главе которого стоял генерал-лейтенант Гельмут Вилберг, в Саламанку, в ставку генерала Санхурхо , и далее везде, включая Мадридский фронт, где действовал генерал Моло, стремившийся компенсировать урон, произведенный рассекающим ударом Экспедиционного Корпуса РККА.

В Севилью Олег вернулся накануне ночью. Добрался до отеля, поднялся в номер и не нашел в себе сил даже на то, чтобы принять душ. Выпил залпом полстакана рома, по случаю оказавшегося под рукой, и, не раздеваясь, рухнул в койку. Спал как убитый, без снов и сновидений. Проснулся в одиннадцать часов утра - не ровно, разумеется, а с минутами - полчаса принимал душ и брился, покуривая между делом и приканчивая так некстати оказавшийся "под рукой" ром. Потом вспомнил, что ничего не ел уже почти двадцать часов, но было поздно: голова поплыла, и пришлось делать над собой немалое усилие, чтобы выбрать из не слишком богатого гардероба чистое белье и приличную рубашку, одеться и спуститься в ресторан. По дороге вниз Олег увидел себя в зеркале, чуть поморщился, оценивая состояние брюк и пиджака, но тут уж ничего не поделаешь, и Баст решил сначала все-таки позавтракать и заодно - впрок - пообедать, а внешним видом, включая сюда и посещение "севильского цирюльника", можно заняться и позже. Это же "не где-нибудь", а обычная буржуазная страна, и значит, в ней нормально функционируют и магазины готовой одежды, и прачечные при отелях.

"Все устроится! - Утешил Ицкович Шаунбурга, разнервничавшегося при виде непорядка в своей одежде. - Ну, и что, что штаны мятые? Без штанов было бы еще хуже!"

В ресторане, как ни странно, нашлись знакомые, так что принимать пищу в одиночестве не пришлось. За боковым столиком угощались дарами земли Испанской - щедрыми, надо отметить, дарами - два аса только что начавшейся войны: немецкий и испанский. Полковник Эберхард Грабман, судя по последним сообщениям, сбил то ли три, то ли даже четыре республиканских самолета, а капитан Гарсиа Мурато - пока всего лишь один, но тоже ходил в героях.

- Здравствуйте, господин журналист! - Приветствовал его по-немецки полковник. - Идите к нам, мы с капитаном только начали.

"Вопрос, когда закончите?" - Желчно подумал Олег, оценивая стол "братьев пилотов", похожий на натюрморт в стиле любимых и Ицковичем, и Шаунбургом малых голландцев.

- Салют! - Ответил Олег на приветствие летчика и изменил направление движения.

Делать нечего, придется "составлять компанию".

- Добрый день. - Вежливо поздоровался щеголеватый испанский офицер, поднимаясь навстречу Ицковичу.

- Меня зовут Себастиан Шаунбург. - Напомнил Олег, оценив выражение тревоги и сожаления, появившееся в глазах пилотов. Помнить имя какого-то немецкого репортера, они, разумеется, не обязаны, так что, как говаривали древние римляне, ad impossibila nemo tenetur ...

- О! - Ответил с улыбкой немец. - Точно. Фон Шаунбург... Вы ведь баварец? Мы перешли на "ты"?

- Нет. - Покачал головой Олег и сел за стол. - Мы не перешли на "ты", но я баварец.

- Очень приятно. - Как-то невпопад сказал испанец, возвращаясь на свое место. Кажется, он был уже прилично "подшофе".

- Мне тоже. - Кивнул Олег.

- Выпьете? - Спросил Грабман. Внешне он был типичным пруссаком. Во всяком случае в воображении Олега, разбавленном памятью Шаунбурга, северные немцы представлялись именно такими.

"А куда я денусь?"

- Выпью.

И понеслось.

У обоих летчиков был пусть и кратковременный, но отпуск, и оба были не против расслабиться, а пьют немцы и испанцы, как оказалось, одинаково хорошо. Если умеют, разумеется. Но эти двое умели.

.- Вчера наши бомбили Гетафе. - Сообщил полковник под ветчину и зелень, не уточнив даже, кого имеет в виду: немцев или авиацию националистов.

- Гетафе? - Переспросил Олег, прожевав кусок сухого и солоноватого хамона. - Что это? Это место? Где оно?

- Это аэродром красных. - Объяснил капитан. Он совсем неплохо владел немецким. Во всяком случае, Олег понимал его без затруднений. - В районе Мадрида.

- И? - Олег поднял рюмку и отсалютовал своим сотрапезникам. - Мне будет, о чем написать?

- Мы потеряли два бомбардировщика. - Построжал лицом оберст. - Вряд ли в "Эйер Ферлаг " будут рады таким новостям.

- Я не печатаюсь в "Фелькишер беобахтер ". - Покачал головой Олег.

- Так вы не из... - По-видимому, полковник хотел сказать "этих", но удержался. В 1936 году многие стали уже более осмотрительными, чем в тридцать третьем или тридцать четвертом.

- Я пишу для "Берлинер тагеблатт" и "Франкфуртер цайтунг ". - Не меняя выражения лица, объяснил Олег.

- Работаете на евреев ? - Усмехнулся - не без горечи, как заметил Баст - пруссак.

- Кто бы говорил о евреях. - Парировал Шаунбург. - Ходят слухи, что этот ваш Вильберг сам мишлингер .

- Оставьте Гельмута в покое. - Поморщился Грабман. - Он отличный командир.

- Это как-то связано? - заинтересованно прищурился Баст.

- Прозит! - Предложил понятливый испанец, поспешивший вывести их беседу из опасного тупика.

- Прозит. - С явным облегчением поддержал тост полковник.

- Прозит. - Не стал спорить Шаунбург.

Выпили. Закусили, в неловком молчании перемалывая челюстями нежную телятину, тушеную с мятой и пряностями.

- Как считаете, Себастиан, - спросил наконец испанец. - Снова начинается кризис?

По-видимому, он имел в виду череду девальваций, как раз прокатившихся по Европе. 2 октября Франция девальвирует франк, а сегодня с утра - если верить газете попавшейся на глаза Шаунбургу по дороге в ресторан - тот же финт проделала со своей лирой Италия. История обещала быть...

- А он разве уже закончился? - Удивленно поднял бровь Баст.


***

Когда подали коньяк и кофе, собеседники уже порядком "разогрелись", но трое из троих умели держать и более крепкие удары природы. Внешне они все были вполне вменяемы, но тема разговора стремительно превращалась в бред.

- Я уверен, что это хитрый трюк коммунистов! - Заявил испанский пилот, проглотив очередную порцию великолепного французского коньяка. - Где Троцкий, там революция. Москва пытается отвлечь наше внимание! В конце концов, мы-то знаем: здесь, в Испании, коммунисты и поумовцы входят в одно правительство...

- Начитались "Фелькишер Беобахтер" ? - Усмехнулся Олег.

- А кого читаете вы? - Поинтересовался оберст, разливая коньяк по рюмкам.

- О, - улыбнулся Олег. - Во-первых, я пишу, а не читаю, а во-вторых, когда мне все-таки приходит охота узнать чужое мнение, я читаю и правых и левых. А один мой знакомый перевел мне полемику, возникшую по поводу процесса между двумя русскими эмигрантскими газетами. Одна, кажется, называется "Возрождение", а вторая - небезызвестный "Социалистический вестник" .

Баст прервал на мгновение рассказ, чтобы закурить, и стал неспешно излагать суть конфликта, сводившегося к тому, что в "Возрождении" искренне злорадствовали, - ведь в Москве осудили бывших вождей революции и гражданской войны, - а меньшевики из "Социалистического вестника" укоряли белогвардейцев за нехристианский образ мыслей, притом, что большевики были и их противниками. И не только идеологическими, если вспомнить недавнюю историю.

- Такова жизнь. - Резюмировал свой рассказ Олег. - Таковы причуды истории.

- Что, серьезно? - Почти трезво посмотрел на Ицковича немец.

- Я не шучу! - Олег несколько педалировал свое опьянение, но здесь лучше было пережать, чем недожать.

Однако, как оказалось, оберст "смотрел" на него не просто так. Не успел испанский капитан отлучиться из-за стола, чтобы "помыть руки", как разговор принял совсем другой оборот.

- А знаете, Баст, - на "ты" они еще не перешли, но определенной степени "доверительности" достигли. - Я вас все-таки вспомнил. Все время думал, где бы это я мог вас раньше видеть, а потом - раз - и вспомнил.

Судя по тону и легкой улыбке, тронувшей губы Грабмана, а еще потому, когда именно он затеял этот разговор, полковнику, и в самом деле, было что вспомнить.

- Поделитесь? - Поинтересовался Олег, закуривая очередную сигарету. - Или так и будете интриговать?

- Поделюсь. - Усмехнулся полковник и тоже взял сигарету.

- Я видел вас на приеме в министерстве пропаганды...

- Ну, я же журналист. - Пожал плечами Ицкович.

- Журналист. - Кивнул Грабман. - Я стоял у стола с закусками, когда вы "выдернули" из нашей компании Вальтера Шелленберга. Помните?

- Помню. - Теперь Олег тоже вспомнил. Оставалось, впрочем, не ясно, сколько и чего видел тогда полковник, и знал ли летчик всех тех людей в лицо.

- Я знаю, где служит Вальтер. - Осторожно сказал полковник. - И как мне показалось, вы разговаривали с ним не как журналист - не тот тон - но и не как подчиненный. Понимаете?

- Вы наблюдательны. - Улыбнулся Олег.

- Я истребитель. - Пожал плечами полковник. - А до того, как подойти к нашей компании, вы вполне по-свойски беседовали едва ли не со всем руководством Службы Безопасности.

- Испугались? - Прищурился Олег.

А что ему, собственно, еще оставалось делать? Ясно, что инкогнито благополучно пошло "на хер", так хоть лицо не потерять.

- А чего мне бояться? - Полковник казался совершенно спокойным. - Я всегда голосовал за социалистов, но вы ведь тоже социалисты, не так ли?

- О, да! - Расплылся в улыбке фон Шаунбург. - Мы социалисты...


Хроника событий:

6 октября 1936 года - Конференция Лейбористской партии Великобритании отклоняет предложение об объединении с Коммунистической партией.


10 октября 1936 года - В Австрии канцлер Курт Шушниг включает структуры хаймвера (фашистская милиция), в состав Отечественного фронта, как отдельные боевые отряды.


12 октября 1936 года - В Великобритании лидер Британского союза фашистов Освальд Мосли возглавляет антиеврейский марш по Майл-Энд-роуд (район Лондона, в котором живут преимущественно евреи).


20 октября 1936 года - В Германии вышел на экраны фильм "Триумф воли" (Triumph des Willens), реж. Лени Рифеншталь.


1 ноября 1936 года - После визита итальянского министра иностранных дел Чиано в Берлин, премьер-министр Италии Бенито Муссолини объявляет о создании оси Рим-Берлин.


11 ноября 1936 года - Германия и Италия объявляют о признании правительства генерала Санхурхо единственным законным в Испании. В Мадриде разгромлены германское и итальянское посольства.


15 ноября 1936 года - Австрийский канцлер Курт Шушниг встречается в Венеции с итальянским премьер-министром Бенито Муссолини.


16 ноября 1936 года - В Великобритании король Эдуард VIII официально объявляет о своем намерении жениться на Уоллис Симпсон, гражданке США, разведенной. Премьер-министр Болдуин предостерегает короля о том, что этот брак будет вызовом общественному мнению и ляжет пятном на престиж правящей династии.


25 ноября 1936 года - Подписание представителями Германии и Японии "Антикоминтерновского пакта".


Конец ноября 1936 года - формирование первой бригады "Дер Нойе фрайкор" (немецкого добровольческого корпуса) и итальянского добровольческого корпуса, который состоял из четырех дивизий: 'Отважная', 'Темное пламя', 'Черные стрелы' и 'Божья воля', и их отправка в Испанию.


4. Ольга, Париж, французская республика, 26 ноября 1936

"Сны о России" перестали ей сниться почти сразу. Дней сколько-то после "перехода" - так она называла то, что произошло с ней в новогоднюю ночь 2010 года, - они ей снились: сны, в которых она снова была Ольгой Агеевой. Снились, заставляя Кайзерину Альбедиль-Николову просыпаться в холодном поту, а потом перестали. Как отрезало. И вот уже почти год сны о прошлом не тревожили ее успокоившейся, наконец, души. Прошлое выцвело и поблекло, став похожим на старые черно-белые фотографии, и отступило прочь. Память осталась, эмоции выдохлись. Однако сегодня ей приснился очень странный сон. Пожалуй, это был Биариц... Набережная, пляж, океанский прибой... Оркестр. Играли Штрауса сына... Веранда... Столики под белоснежными, до хруста накрахмаленными скатертями... Ресторан? Хрустальный бокал с шампанским в руке, и курящий сигару Баст напротив... А потом в этот нормальный сон вошел Алик Затуранский в вельветовых обвисших на заднице штанах и фланелевой ковбойке... Алик здесь? Зачем? Отчего?

Ольга проснулась оттого, что стул под ней вдруг исчез, и она полетела в пропасть. Проснулась. Сердце колотилось в груди, как ополоумевшее, и пот выступил на висках.

"Зачем...?"

Зачем что? Но она и сама не знала, о чем спрашивала. Посидела в постели, хватая ртом воздух, потом встала и, как пьяная - ее попросту качало из стороны в сторону, - пошла искать сигареты. Нашла наконец, но это оказались английские с опиумом, впрочем, в тот момент ей было все равно. Может быть, даже и лучше, что с опиумом. Она потом еще и рюмку кальвадоса выпила, чтобы окончательно вернуться в себя.

Вернуться, вернуть себе душевное равновесие, снова стать самой собой.

В конце концов, ей это удалось. В голове плыл приятный кальянный туман, смягчавший очертания предметов и силу разыгравшихся было чувств, но сердце больше не колотило в грудь словно узник в двери темницы, и мысли выровнялись, приняв несколько философский, размеренный характер.

"Алик..."

Но ей никак не удавалось понять, зачем во сне появился неблизкий приятель ее студенческих лет. Не любовник, даже не друг... В общем-то никто, и вдруг спустя столько лет... Затуранский... Зату... За... З...

"Зборовский!" - Вспомнила она, и словно бы холодным ветром дунуло в лицо. - Зборовский... Вот же, фокус! Как я могла забыть?! Марэк Зборовский... Нет! Не Марэк, а Марк. Точно Марк, и он здесь чуть ли не с начала тридцатых..."

А сон, выходит, приснился не просто так. Это память дурила, а подстегнуло ее заявление Льва Львовича, которое он сделал несколькими днями раньше в газете "Confession". "Я хотел бы заявить здесь во всеуслышание, что обладаю отменным здоровьем и не склонен к депрессии и суициду..."

Седов ей нравился. Высокий, как и его отец, интересный молодой мужчина, охваченный тем замечательным политическим энтузиазмом, почти безумием, какого ни ей, ни Басту испытать было не дано. Они дети другой эпохи, но это не мешало Ольге искренне восхищаться чужим отчаянным горением, и той холодной отвагой, с какой этот человек противостоял одной из самых мощных разведок мира. Его предупреждали, разумеется, да и сам он прекрасно знал, что Париж и его личное окружение буквально нашпигованы агентами НКВД. Именно поэтому Седов давно уже спрятал свой архив в - как он полагал - надежном месте, и объявил, что для его преждевременной смерти или неожиданного самоубийства нет и не может быть иного объяснения, кроме заговора НКВД. Все всё знали. Приговор был не просто "написан на стене", он был распубликован миллионными тиражами газет, представивших публике материалы московского процесса. Седов, как и его отец, был уже не только обвинен, но и приговорен, раз уж последователей его отца расстреливали в СССР по приговору суда. А он, Лев Седов, был все-таки лидером складывающегося как раз сейчас - и именно благодаря его личным усилиям - нового коммунистического интернационала.

"Смешно".

И в самом деле, смешно. Она законченная антикоммунистка помогает вождю коммунистического рабочего движения. Но факт оставался фактом, это она предупредила Седова, что в Москве принято принципиальное решение на его физическое устранение. И фамилию Эфрон назвала она. А вот про Марка Зборовского совершенно забыла, а ведь именно ему и предстояло убить Льва Львовича Седова.

"Черт!"

Она совершенно не помнила, когда и как это случится. Отравлен? Зарезан на операционном столе как Фрунзе? Этих подробностей она или никогда не знала, или забыла за малостью интереса, и теперь ее информация об агенте НКВД могла на самом деле оказаться уже не актуальной. Что если Седов умирает как раз сейчас, когда она сподобилась, наконец, припомнить еще одну несущественную деталь новейшей истории Европы? Однако не в ее характере - не в нынешнем ее характере - было предаваться бесполезным рефлексиям и даже не попытаться сделать сегодня то, что следовало сделать, но не было сделано вчера. Она приняла душ, выпила чашку остывшего кофе из термоса, - ну не курить же всухую, - и, приведя себя в божеский вид, то есть, нормальный, не вызывающий у всех встречных мужчин желания тут же с ней познакомиться, вышла на улицу. Было около семи утра. Рановато для Кейт, да и для ее дела, возможно, слишком рано, и Ольга зашла в какое-то кафе подальше от собственной квартиры, и там уже перекусила и выпила чашку нормального кофе.

К редакции "Бюллетеня оппозиции", помещавшейся в обычной парижской квартире, Ольга подошла в половине девятого.

- Я хотела бы видеть товарища Седова, - сказала она по-французски мужчине, явно выполнявшему здесь функцию охранника. Впрочем, оружия у него, скорее всего, не было. Парижская полиция очень ревниво относилась к попыткам частных лиц и политических партий обзавестись собственными вооруженными отрядами. Однако насколько "репрессии" ажанов оказались эффективными, Ольга, разумеется, не знала. Так что высокий крепкий мужчина с внешностью рабочего-металлиста или докера - но откуда, спрашивается, в Париже докеры? - вполне мог оказаться и вооруженным до зубов. Только Ольги все это не касалось, она не перестреливаться сюда пришла.

Охранник посмотрел на нее так "задумчиво", что у Ольги возникло даже сомнение, говорит ли он по-французски, но он, как тут же выяснилось, говорил.

- Товарищ Седов еще не приходил. - Сказал он. - Но вы можете поговорить с товарищем Зборовским.

"С товарищем Зборовским... Как мило. Но почему и нет?"

- Да, разумеется. - Улыбнулась она. - Это хорошая мысль.

- Здравствуйте... мадемуазель? - Протянул ей руку высокий плотный мужчина с рыжеватыми вьющимися волосами и светлыми глазами.

- Мадам. - Усмехнулась в ответ Ольга. - Но вы, Мордехай, можете звать меня товарищем.

- Мы знакомы? - Удивился он, крепко пожимая ей руку.

- Не думаю. - Покачала она головой, с подлинным интересом рассматривая внешность "главного куратора IV интернационала". - Но мне рассказывали о вас польские товарищи.

- А, так вы, наверное, из Западного края! - С явным облегчением воскликнул Зборовский. - А я все думаю, что у вас за акцент.

"Ну, что ж, - усмехнулась она мысленно. - Западенка, так западенка, от меня не убудет".

Акцент она себе придумала сама, подслушав как-то разговор двух проституток в дешевом венском кабаке, а вышло даже лучше, чем ожидала.

- Я действительно родом из... впрочем, не важно, я давно уже оттуда уехала.

"Что скажете на это, пан Зборовский?"

- Мне сказали, вы хотите видеть Льва Львовича? - Сказал Зборовский, широким жестом оставляя в стороне тему, которую не пожелала поддержать незнакомка. Он даже имени ее не спросил...

"Впрочем, может быть, еще спросит?"

- Да, я должна передать ему очень важное сообщение. - Спокойно сообщила Ольга, как бы случайно, заменив французское "message" на испанское "mensaje". Сообщение оно и в Африке сообщение, но произношение намекает, ведь так?

- Очень. - Подчеркнула Ольга. - Лично. От товарищей из ПОУМ.

- Почему не обычным способом? - Сразу же насторожился Зборовский.

- Потому что важное. - Повторила Ольга. - И личное.

- Как вас...?

- Ольга. - Представилась Ольга, не дав Марку Зборовскому завершить свой вопрос. - Я не русская. Меня послал... Неважно. То есть, ненужно. Нужно поговорить с товарищем Седовым.

Как ни странно, ее фраза заставила Зборовского по-настоящему занервничать, но при этом обезоружила, "предложив" волноваться теперь еще и из-за этого.

- Хорошо. - Решился он, нервно дернув углом рта. - Он... Товарищ Седов должен появиться в редакции в течение получаса. Вы можете подождать его здесь, в прихожей.

- Спасибо, товарищ Зборовский. - Ольга села на венский стул, сиротливо стоящий в полупустом помещении, и демонстративно достала пачку крепких "Gauloises".

А Седов пришел только через сорок минут, но это, в сущности, и не важно, потому что они все-таки встретились и поговорили. И встреча эта имела, как выяснилось позже, - и, разумеется, далеко не сразу - многие и разнообразные последствия, случайные и не слишком, важные и не очень, но некоторые из них оказались весьма впечатляющими. Однако когда Ольга бросала свой камень, она не знала, и не могла знать, к каким результатам приведет ее бросок. C'est la vie .


Хроника событий:

Декабрь 1936 года - Вышел в свет роман Э.М.Ремарка "Три товарища".


5 декабря 1936 года - В СССР принимается новая Конституция, о6ъявляюшая Верховный совет (двухпалатный парламент) высшим органом власти.


5 декабря 1936 года статус Казахской АССР был повышен до союзной республики, и она была выведена из состава РСФСР под именем Казахской ССР.


9 декабря 1936 г. - На пленуме ЦК ВКП(б), проходившем заслушивался доклад т. Вышинского "Об антисоветских троцкистских организациях".


10 декабря 1936 года - Развивая наступление против войск "Внутренней Монголии" ген. Л.Шоусиня, китайские части ген. Ф.Цзои взяли г. Шарамурэн.


11 декабря 1936 года - Отречение короля Эдуарда VIII в Великобритании (12 декабря объявляется о восшествии на престол герцога Йоркского под именем короля Георга VI, Эдуард получает титул герцога Виндзорского).


12 декабря 1936 - Подписан Рапорт Я.Берзина о награждении Р. Зорге и М. Клаузена орденами "Красной Звезды".


5. Олег, Париж, французская республика, 13 декабря 1936

Честно говоря, если бы знал, что ее не будет в Париже, поехал бы в Мюнхен к Вильде. Все-таки получилось бы честнее, а так и жену не повидал, и Ольгу не застал. "Кузиной Кисси", как видно, вновь овладела "охота к перемене мест", - заручившись аккредитацией каких-то совершенно невероятных женских журналов, баронесса Альбедиль-Николова вернулась в Испанию. И, как назло, не к санхурнистам, а совсем даже, наоборот - к "лоялистам", куда Басту с ноября месяца путь был - увы - закрыт. Во всяком случае, испытывать судьбу, проверяя нервы республиканской контрразведки на прочность, не стоило. У фон Шаунбурга - с легкой руки какого-то американского сукина сына - сложилась репутация, противоречившая "облико морале" респектабельного консерватора или, не приведи господи, левого либерала. Про него, Шаунбурга, написали, что он фашист, а это в нынешней Испании - диагноз.

Олег вышел из германского посольства и, взяв такси, поехал на Монмартр. Вышел у подножия холма и по крутой улице пошел вверх. Погода была дрянная. Порывистый сырой ветер гнал по низкому небу тяжелые свинцового окраса тучи. Возможно дело шло к дождю, но даже если и так, Баст от своего намерения отказываться не желал. Он шел неторопливо, размеренно шагая по булыжной мостовой, смотрел прямо перед собой, но видел ровно столько, сколько нужно, чтобы не споткнуться и "не наделать глупостей". На самом деле он был не здесь и сейчас, а нигде и никогда, в своем собственном, придуманном от начала и до конца мире, где все остальные населявшие его люди - всего лишь статисты в пьесе, главные герои которой - он, Баст фон Шаунбург, и его любимые женщины.

Если разобраться, история более чем странная. Гротескная история! Но Баст не собирался ни "разбираться" в ней, ни рефлексировать. Сделанное - сделано, и неважно даже кто именно все это сотворил: он ли сам, следуя извечно присущей мужикам полигамности - но кто сказал, что бабам она не свойственна? - или это Кейт все так красиво изобразила.

"Facta infecta fieri nequent" .

Где-то так.

Но по факту получалось, что он любит обеих женщин, и при том любит искренне. Правда, о полном равенстве не могло быть и речи: Вильда не входила в число посвященных, и это определяло многое в их отношениях, если не все. И выходило, что "посвященность" - это отнюдь не только информированность. Это много больше и гораздо сложнее, что определяет, в конце концов, даже такую тонкую материю, как чувства мужчины к женщине.

"Causa causalis... Причина причин..."

Получалось не слишком честно. Особенно имея в виду характер их с Вильдой отношений. Но, с другой стороны, его тайна не была только его, Баста, тайной. От ее сохранения зависела жизнь еще, как минимум, четырех человек, а возможно, и многих миллионов, потому что "ничто пока не решено", как, возможно, споет в далеком будущем Макаревич. Так или почти так - "Где-то так" - поскольку слов песни Олег не помнил.

"Если споет..." - Ведь ничего еще не решилось, и все могло повернуться совсем не так, как случилось однажды. В другой истории, в другом мире, в том, в котором "Машина" уже спела и эту песню, и многие другие...

Баст и не заметил, как одолел подъем и углубился в узкие и нечистые, но весьма живописные улочки Монмартра. А там, глядишь, и подходящее кафе нашлось, само собой открывшись перед Шаунбургом и поманив старинным интерьером и "запахом" тепла.

Он вошел, огляделся, выбрал столик и сделал заказ, не успев даже как следует за ним расположиться. Увидел пожилого гарсона у стойки - а может быть, это и вовсе был хозяин кофейни - кивнул, здороваясь, и попросил луковый суп, кофе и коньяк. Вот коньяк ему первым и подали, а суп поспевал так долго, что Баст успел "согреться" и "несколько повеселеть". Во всяком случае, "хмурое утро" его личного пространства сменилось "ясным днем". Про такое настроение не скажешь - отличное, но жить можно.

"А жизнь-то налаживается..." - Усмехнулся Олег, закуривая и беря в руки принесенную с собой, но так и не тронутую пока газету.

"Пари-суар" писала о войне в Испании, политическом кризисе и экономическом спаде, сообщала между делом, что в скором времени в Париже начинаются съемки новой фильмы с участием Лидии Фар. Как ни странно, Таня согласилась сниматься в "Золушке" по мотивам сказки Шарля Перо...

"Бред какой-то..."

Но светская хроника подтверждала: приезд дивы ожидается в двадцатых числах декабря, если не помешают гастроли в республиканской Испании.

"Час от чесу не легче! Какого дьявола ей нужно в Испании?!"

Впрочем, он мог возмущаться хоть до второго пришествия. Влияния на Татьяну он больше не имел. Посоветовать мог, - и как друг, и в качестве "работодателя" - а приказывать - увольте.

"Большая девочка уже, да и Витя не дурак..."

Приходилось принимать новый тандем как данность. Вот Олег и принимал, хотя временами ему казалось, что Таня с Витей берут слишком круто против ветра. Однако позволял себе - и то при случае - лишь самую легкую критику.

"Значит в Испанию... Ну, может быть, с Кейт встретятся..."

Баст перевернул страницу и уперся взглядом в заголовок "Что происходит за стенами Кремля?"

"Хороший вопрос..."

Статья дерьмо, а вопрос любопытный...

Ольга утверждала, что на самом деле "Процесс 16-ти" должен был состояться еще в июле, Виктор помнил про июнь, но оба сходились на том, что случилось это летом 1936. Ни у Степана, ни у Олега или Тани своего мнения по данному моменту истории не имелось, однако ясно было и ежу, - тут что-то пошло не так. Суд состоялся осенью и без двух известных по прежней истории фигурантов: Вышинский-то теперь не прокурор, а Ежов - и вовсе труп. Тем не менее, процесс состоялся, а вот ни второго, ни третьего - не было. Впрочем, Олег помнил только, что "спектаклей" было несколько, но ни точного количества, ни времени их проведения не знал. И никто не знал. Даже Ольга. Ясно было только, что процессы эти должны состояться до суда над военными, а "заговор маршалов" - это уже май-июнь 1937. И тут тоже не все так просто. Тухачевского-то теперь нет. Но с другой стороны, подверстать к делу можно и покойника. Олег определенно помнил, что нескольких умерших своей смертью или погибших в катастрофах военных и политиков пришпиливали задним числом к новым делам и объявляли "врагами народа" посмертно со всеми вытекающими из этого последствиями для их родных и близких. Но Тухачевского пока нигде дурным словом не поминали. Напротив, культ личности покойного маршала расцветал в СССР, что называется, пышным цветом. Вот уже и линкор переименовали...

"Ну, какой маршал, такой и линкор,... но все-таки!"

А все-таки она вертится! Вот что следовало бы теперь кричать. Поддается. Меняется. Меняет пути!

История изменялась на глазах, но, скорее всего, они не знали даже сотой доли истины. Просто потому, что не могли сравнить "образ результата" с эталонным образцом. Не было под рукой не то, что Интернета с Википедией, даже завалящего справочника по новейшей истории не имелось. Вот иди и проверяй, что там да как! Но даже если и впрямь "не так", значит ли это что-то или не значит ничего?

Мятеж в Испании, вроде бы, произошел на неделю раньше. Это что-то меняет? Возможно. Может быть. Но определенно, что многое меняет прямое вмешательство СССР, которое было бы невозможно, не займи Франция активную антинемецкую позицию. А это, в свою очередь, напрямую связано с грянувшим не вовремя Судетским кризисом. Но кризис случился, не в последнюю очередь потому, что в Праге был убит Генлейн...

"Господи!"

А ведь кроме прочего намечался серьезнейший кризис в отношениях Франции и Великобритании, и в отсутствии партнера на континенте "старая добрая" Англия очень нервно реагировала на возрастание американской военной мощи. А раз так, взгляд ее все чаще устремлялся на дальний восток, где подрастал еще один "морской дракон". И никто не мог исключить пока возможности того, что в отсутствие Антанты Английская империя не сольется в объятиях "сердечного согласия" с Германией и Японией. А этот союз мог оказаться пострашнее "стран оси" .

От подобных размышлений крыша могла поехать, да и ехала по временам. Быть творцом истории оказалось опасным и довольно утомительным занятием. Но следовало признать, так интересно Олег не жил никогда в жизни.

Он доел суп: горячий, ароматный, с сыром пармезан и белым, утренней выпечки, хлебом - и почувствовал себя в силах "вернуться" к письму. Олег выпил немного коньяка - сегодняшний день был без споров назначен выходным - раскурил "гавану" и вытащил из внутреннего кармана пиджака письмо от Ольги.

По условиям игры Китти оставляла ему записочки и письма в отелях, где ночевала хотя бы одну ночь, или пересылала весточки через Вильду, которая не в пример "кузине Кисси" путешествовала куда меньше. Таких "писем" от Кайзерины Баст получил за последнюю неделю целых три. По ним можно было проследить - хотя бы и самым поверхностным образом - за ходом перемещений баронессы, узнать о состоянии ее здоровья и превалирующей ноте в часто меняющемся "капризном" настроении и почерпнуть еще кое-какие сведения "открытого" и "закрытого" характера. Однако сейчас речь шла совсем о другом письме. В последнее время - с мая месяца, если быть точным - они стали обмениваться особыми "les lettres" . О, нет, ничего подозрительного в этих письмах, посылаемых через Главный почтамт Парижа - до востребования - разумеется, не содержалось. Но, тем не менее...

... вчера я задумалась о Рефлексии. - Писала Кайзерина по-немецки четким чуть резковатым почерком. - Ты как-то заметил, мой друг, что в рамках "способности к познанию" Рефлексия выступает как проявление метакогниции. Рассматривая теперь эту мысль, я прихожу к выводу, что, возможно, Тейяр де Шарден не так и далек от истины, когда говорит...

И дальше, дальше, дальше... Одиннадцать страниц великолепного философского текста, еще одна глава изысканно-тонкого и глубокого романа в письмах - самого впечатляющего объяснения в любви, какое было известно Олегу. Ольга начала эту переписку как бы "в шутку", но очень скоро "шутки кончились"...


6. Ольга, Мадрид, испанская республика, 22 декабря 1936

Ночь выдалась холодная, но ясная. Ольга погасила свет в комнате, раздернула плотные шторы, и открыла балконную дверь. Ветра не было, но с улицы дохнуло вполне зимней стынью. Мадрид конечно не Вена, но зима - она и в Африке зима.

Ольга выдвинула на балкон матрас, заранее припасенный для таких оказий, и выползла сама. Если не поднимать головы, не садиться и, тем более, не вставать, то и патрули, постоянно проходящие внизу, ничего не заметят. Можно даже покурить в кулак, но очень осторожно. Республиканцам везде мерещатся агенты фалангистов. Чуть увидят где свет, сразу начинают палить прямо по окнам, а разбираются - типа, и кто это тут подает сигналы фашистской авиации? - уже потом, чаще всего над телом "предателя". "Пятая колонна", "Но пасаран!", то да се...

А ночь выдалась чудная. Высокое небо все в звездах, крупных - по-южному ярких, а между звезд скользят невесомые тени. То ли легкая дымка стелется над крышами домов, то ли птицы летают, то ли призраки...

"А я лежу на спине, как какой-нибудь Андрей Болконский, гляжу на это вечное небо и понимаю, какая я на самом деле мелкая и недолгоживущая тварь... Нет, не так! Я тварь божья, им сотворенная в непостижимой мудрости и с неизвестным расчетом и..."

Ее опять пробило на "философию", и это было скорее грустно чем смешно.

"Это от одиночества. - Решила Кайзерина. - И от трезвости".

Она осторожно достала из кармана фляжку, свинтив колпачок, сделала несколько медленных "задумчивых" глотков. Стало лучше, но тут где-то далеко - кажется, на юге - раздалось несколько гулких взрывов. Потом совсем рядом ударил выстрел - Бух тарарах! - еще один, и сразу же завыла серена воздушной тревоги. Одна, другая, третья... Голоса беды и отчаяния слились, заставив напрячься нервы и участиться дыхание, где-то в районе университета вдруг взметнулся луч прожектора, и заухали - словно сваи заколачивали - зенитки.

"Вот сейчас грохнет, и все! Баста жалко..."

"Бум-бум", - раздалось за спиной, то есть там, где была бы ее спина, сиди Кейт на балконе, а не лежи.

И снова "бум-бум". Кто-то барабанил в дверь, мешая Кайзерине жалеть себя, и...

"Бум-бум!"

"Вот же люди! А если меня дома нет?"

Но она была "дома", и потому поползла открывать.

А за дверью нервничали "три богатыря", весьма живо реагирующие на близкие разрывы фашистских бомб: Кармен, Макасеев , Эренбург.

- Кейт! - Выпалил Кармен, едва дверь отворилась. - Быстрее!

По-французски он говорил ужасно, но понять было можно.

- Куда? Зачем? - Поинтересовалась Кейт, уже понимая, что наклевывается что-то интересное. Иначе "эти парни" не стали бы ломиться к ней заполночь.

- Генерал Дуглас дает нам машину до штаба Урицкого! - Объяснил Эренбург. Он был худ, аристократичен, и говорил по-французски как парижанин. Впрочем, он и по-немецки говорил изрядно.

- Саламанка! - Выдохнула пораженная услышанным Кайзерина. - Ведь так? Мы едем в Саламанку?

- Ну, не в саму Саламанку. - Из-за спин "трех товарищей" появился четвертый, одетый в форму республиканского майора. - Здравствуйте, Кейт. - Сказал он по-немецки.

Произношение у Пабло было ужасное - то есть, вполне "рязанское" - но, судя по всему, за прошедшие со дня знакомства месяцы, - а познакомились они в Барселоне в августе, - он "поднабрался" и в немецком, и во французском.

"Способный юноша... и явно с будущим".

- У меня есть пять минут, чтоб собраться? - Переходя на деловой тон, спросила Кейт.

- Скажите ей, Илья, - по-русски попросил майор Пабло. - Что у нее есть полчаса.


Хроника событий:

23 декабря 1936 года - Во франции вышел на экраны фильм "Дуня" (в Ннемецком прокате "Ностальгия"), реж. Виктор Туржанский, в главных ролях Лидия Фар и Гарри Бауэр.


24-25 декабря 1936 года - "Рождественская бойня" в Саламанке. Попытка штурма города советскими танками без пехотного прикрытия. Город взят, но наступление республиканцев остановилось. Погиб в бою командир танковой бригады, комбриг Дмитрий Павлов.


Афиша фильма "Дуня"

Режиссер - Виктор Туржановский.

Сценарий - Раймон Поль.

Композитор - Раймон Поль

В главных ролях: Лидия Фар, Гарри Баур, Жан Маре

"Событие киносезона! Захватывающий фильм из русской жизни по знаменитой новелле Пушкина "Станционный смотритель".

Драма русской девушки, которая из сельской тишины попала в вихрь петербургской жизни... Блестящие балы большого города, развлечения гвардейского офицера, интриги и предрассудки аристократического общества - таков фон, на котором происходит трагедия обманутой девушки и борьба отца за честь своей единственной дочери... Терновый путь Дуни по трущобам Петербурга ... Любовь выше карьеры... Два сердца вернули своё счастье... Апофеоз всепобеждающей любви...

Никогда еще драматический талант Гарри Баура, очарование блистательной Лидии Фар и мужественность Жана Маре не увлекали так зрителей, как в этом незабываемом фильме!

"Дуня" - блестящий триумф киноискусства! В роли Дуни известная певица Лидия Фар, которая с невероятным блеском дебютировала в кино фильмом "Виктор, Виктория".

Русская музыка! Русские танцы! Песни Раймона Поля! Постановка всемирно известного режиссера В.Туржанского."