Однажды, в конце несуществующего века, я угодил в монастырь-призрак Санта-Ликарио, где в клювах сиплых ворон покоился пепел прежних литургий. В алебастровой ризнице - без игумена, без свечи - я отыскал тусклый палимпсест. Текст, написанный то гречанкой, то латинянином, расплывался, как письмо от слёз. Я разгладил хрупкие слои, и буквы зашептали имена: Аврора Милетская, Кассиопея из Ковадонги, Иуллиана Ореховая. Тот, кто вёл хронику, называл себя "учеником сияющих женщин". Я ощутил, что страницы дышат и требуют продолжения. Так возникла эта история.
Повествует хронист, который в юности мечтал быть секретарём святой Амальтеи с острова Тасоса. "Молва уверяла, - писал он, - будто из её глаз, открытых во время экстаза, струился хмельный мёд. Ангелы, опьянённые, путали псалмы и хоронили лютни". В знак соблазнённой веры Амальтея носила виноградную лозу, обвившуюся вокруг талии вместо пояса целомудрия. Искушённые старцы толковали это как ересь, но никто не рискнул сказать ей: "сестра, ты - вакханка в рясе". Она отвечала только смехом.
И вот хронист, ещё мальчишка, пришёл к Амальтее просить "ведение о тёмном пути". Та повела его в погреб, где в кувшинах хранили вино для евхаристии. "Слушай, - сказала она, - существует литургия, которую совершают не священники, а артерии. Кровь - это вино без догматов. Пей". Мальчик испил и почувствовал, что рёбра его раскрылись, как створки раковины; в межрёберной пустоте зазвучала фраза, которой не учат в семинарии: "святость без жара бесплодна".
Другая из сияющих женщин - Доротея Эфесская - полагала, что Бог разговаривает пальцами, а потому писала проповеди на собственной коже. Ночами она рисовала на бедре дерзновенные миниатюры - петлицы архангелов, сплетённые со змеиными спиралями. Днём бинтовала раны, и бинты пахли миррой и грешной росой. Однажды её посетила Иуллиана Ореховая - та самая отшельница, которая говорила о Боге как о "неутихающем смехе внутри лесного орешка". Они беседовали, дотрагиваясь лбами. Доротея утверждала, что страдание - лестница, но ступени её строятся из поцелуев. Иуллиана соглашалась, добавляя: "а если в середине лестницы разольётся медовое озеро, не смей вычерпывать его цензурой".
Хронист слушал их, пряча голодный взгляд. Ему было едва двадцать, но он уже подозревал, что жажда - более надёжный учитель, чем катехизис. Он записал: "Я видел двух женщин, которые мыслят плотью. Их шрамы - литеры, их жар - пунктуация". В ту же ночь ему приснилась Ева, протягивающая яблоко не Адаму, а самому Господу. Проснувшись, он понял: дерзание Евы - первый акт теандрического эротизма.
Со временем хронист возжелал великого синтеза - соединить виноград Амальтеи, лесной орех Иуллианы и кровавые письмена Доротеи в единый эликсир. Он припомнил рассказ о Мелетине Сиракузской, которая, будучи девицей, вышивала на облачениях фразу: "Эклогея павших звёзд". Ходили слухи, что, коснувшись этих слов, мраморные статуи начинали потеть. "Потеющая скульптура, - заметил он, - ключ к браку камня и плоти".
Решив узнать тайну, хронист пробрался ночью в крипту, где покоился саркофаг некой вакханки, крещённой безымянным диаконом. Саркофаг был покрыт барельефами: менады, расплетающие волосы ангелам. Он водрузил на крышку сосновый факел; смола запела. "Похоти древних, - возгласил он, - поднимитесь, чтобы обвенчаться с тоской святых". Камень содрогнулся, трещины раскрылись, и из них выполз белый, как молоко, туман: дыхание смешанных миров. Хронист в страхе, но и в ликовании, вдохнул этот пар - и увидел, что плоть его стала полупрозрачна, как мутноватое стекло.
Отныне он называл себя Агапитом Стеклянным и странствовал, собирая слухи о женщинах, перешагнувших грань между огнём и догмой. Где-то в пустыне он встретил Ниобу Алжирскую - бывшую наложницу эмира, принявшую в монастыре новый обет: "никому не принадлежать, кроме неведомого пламени". Ниоба говорила, что Бог слышит быстрее, если именовать Его шёпотом сосков. "Попробуй, - засмеялась она, - и ты убедишься, что молитва растекается по коже, как роса первозданного утра".
Агапит, поражённый, писал: "Святые жены - анафемы приличию; они требуют у Рая процент за каждый удар своего сердца". Он боялся, что его заметки однажды сожгут на папском костре, но рука всё равно скользила по пергаменту, словно одержимая змея-каллиграф.
На исходе пятого года странствий он достиг руин Дельфийского святилища. Сибилла, давно истлевшая, как будто вновь заговорила в треске кипарисовых веток: "верховная истина - оргиастична". В развалинах паслись козы: каждая - потенциальный жертвенный агнец, но ни одна не была принесена в жертву. "Мы живём в паузе между желанием и жертвоприношением, - подумал Агапит, - и эта пауза - бесконечная вибрация". На обломке колонны он нашёл выцарапанный ветром слог: ϹΑ - начало слова σάρξ, (саркс) "плоть". Подул ветер, добавил вторую половину - ϹΙΝ - и вышло σάρξ‐σιν (саркс-син), "плоть-грех". "Видишь, - усмехнулся он небесам, - сама природа склоняет камень к двусмысленности".
Однажды ночью Агапиту привиделась пиршественная зала, где виночерпиями служили привидения платоников, а блюда подавали менады в прозрачных капюшонах монахинь. В центре стола стояла чаша из обсидиана, полная густого мёда. "Выпей, - велели они, - мёд забвения - это расплавленное время. Кто вкусит его, тот будет помнить всё сразу". Он отпил и пережил безумную вспышку: одновременно увидел первую поцелуйную дрожь Адама и финальный удар Серпа времени по хрусталю мира. Очнувшись, он почувствовал во рту привкус горелого ладана и дыма виноградной лозы - знак, что Амальтея празднует за гранью жизни.
Нуждаясь в новом свидетеле, он возвратился к Иуллиане Ореховой, теперь уже слепой. Та обитала в клетушке, где по стенам бегали солнечные пятна, как зайчики псалмов. Он поведал ей о путешествиях. Иуллиана слушала, касаясь его горячих дланей. "Ты ищешь слово, - прошептала она, - но слово находится не в тетради, а в пульсе. Бог - это глагол, который спрятался среди ударов сердца и пытается притвориться давлением крови в голове". Агапит заплакал, впервые за много лет. Слёзы его были солоноваты и пахли морской свежестью с ароматом молодой зелени. "Соль - память моря, - сказала она, - а зелень - дыхание влажной земли. Так в тебе соединены хаос и глина. Остаётся добавить искру".
Искра пришла в лице девы Порфирии Склептической, которую он повстречал на Via Appia, где камни доныне греются теплом погребённых. Порфирия несла в корзине пару человеческих черепов. "Сувениры от будущего, - объяснила она. - Когда-нибудь мы с тобой будем ими. Произнеси проповедь этим устам без языка". Агапит, обняв лунные сферы черепов, сказал: "телесность - маска, за которой тайно улыбается пустота. Но маска эта пылает. Пустота тоже научается краснеть". Черепа зазвенели, словно согласились, и из глазниц выпорхнули две искры в виде мотыльков. Они растворились в воздухе, оставив запах ненаписанных од.
Путник понял, что его собственная история близится к новолунию. Он вернулся в Санта-Ликарио, где когда-то был подпевалой у сумасшедших колоколов. В пустой ризнице он разложил свои манускрипты - все, кроме одного. Тончайший свиток кожи, усыпанный буквами-ранами Доротеи, он спрятал под каменную плиту. "Если мир утомится от трезвости, - прошептал он, - кто-нибудь отодвинет плиту и вдохнёт аромат святого безумия".
Собрав толстую тетрадь заметок, Агапит заперся в келье под обвалившейся кровлей. Дождь проникал через разломы, смывая чернила, смешивая слова, превращая повествование в полузримый расплывчатый витраж. Он и не сопротивлялся: "Пусть текст станет рекой, - решил он, - иначе зачем притворяться божественным переписчиком?". На рассвете стихшая гроза оставила листы влажными и сияющими, словно на них только что падали звёзды. Он перечёл смытые абзацы и понял, что смысл, отмытый дождём, стал крепче прежнего - как контуры гор проявляются яснее, когда ушёл туман.
В полдень келью наполнил аромат фиалки и дыма. Амальтея, Доротея, Иуллиана, Ниоба и Порфирия вошли без стука, каждая - в венке из противоположностей: розы и шипы, пепел и мёд. "Мы пришли, - сказала Амальтея, - чтобы забрать своего ученика". Агапит кивнул: "Тогда позвольте сделать последнюю запись". Он вырвал чистый лист и вывел кровью:
"Святость - не невеста, а пиршество. Вино её наливают те, кто не боится смешать Пневму с Плотью. Благословен будет беспорядок, из которого рождается огонь, способный целовать и звезду, и язву".
Жёны улыбнулись. Доротея лизнула строку, чтобы скрепить подписью раны. Текст вспыхнул аметистовым свечением и рассыпался в искры, которые взмыли к зияющему небу вместо колокольни.
Когда я, странный читатель XXI века, закончил расшифровку палимпсеста, полы ризы уже шевелились от ветра. Я понял: хронист исчез, но не умер. В каждой искре, взлетевшей сквозь разлом, хранилась порция его бродячего пламени. Монастырские вороны снова каркнули, и мне послышалось: "σάρξ-σιν" (саркс-син). Я улыбнулся, ибо осознал лишь: плоть и грех - сиамские близнецы тайны; ими питается святой эротизм, без которого даже ангелы молчат.
Так закончилась моя встреча с алебастровым нектаром, и в руке остался лишь запах редкого дыма - достаточное доказательство, что история происходила не только на бумаге.