Был у нас в монастыре один старик - звали его отец Феофан, хотя это имя он взял сам, войдя под своды обители уже на шестом десятке, оставив позади что-то, о чём никогда не говорил вслух. Он переписывал тексты с такой точностью, что игумен однажды сказал: этот человек не копирует слова, он их глубоко переживает.
Феофан и вправду переживал.
Он переписывал патерики, жития, исповеди затворниц - и что-то с ним происходило в процессе, что-то трудноназываемое, как будто чернила проходили не через перо, а сквозь него самого. Монахи замечали: когда он переписывал жития мужчин - мучеников, отшельников, богословов - он работал ровно, методично, чуть скучая. Но стоило ему взяться за женские тексты - Хильдегарду, Юлиану, безымянных монахинь рейнских обителей - в нём что-то загоралось. Перо двигалось иначе. Быстрее и одновременно бережнее, как рука, которая боится спугнуть.
Однажды ночью - я тогда был молодым послушником и по глупости не спал - я увидел его в коридоре. Он шёл из библиотеки, прижимая к груди свиток, и лицо у него было такое, словно он только что вернулся с большого расстояния.
- Что читали, отче Феофан?
Он остановился. Посмотрел на меня, обдумывая вопрос.
- Мехтильда Магдебургская, - сказал он наконец. - Она писала своему исповеднику о том, как во время молитвы тело её начинало гореть изнутри, и этот жар не был болью. Совсем не был болью.
Я что-то пробормотал - что-то уместное.
- Ты не понимаешь, - он не упрекнул. - Никто из нас не понимает. Мы переписываем эти слова и думаем, что понимаем. Но они описывали нечто, для чего у нас нет даже правильного органа восприятия. Мы слепорождённые, читающие трактат о цвете.
Это было начало его исповеди. Он рассказывал мне ее по частям - то в трапезной, то в саду, то стоя у окна скриптория, откуда видны были горы, еще темные в ранних сумерках. Рассказывал спокойно, как говорят о том, что давно уже перестало быть тайной и стало просто частью внутреннего мира.
Он начал читать их ещё в миру - когда был учителем в маленьком провинциальном городе и жизнь его была правильной, размеренной и пустой. Нашел случайно: искал в библиотеке что-то другое, наткнулся на Юлиану Нориджскую. И на меня как будто упала стена, - говорил он. - Только стена оказалась из света, а не из камня.
Юлиана описывала своё видение: Христос, умирающий на кресте, и она, держащая его голову, и кровь, текущая обильно и как-то живо, как весенний дождь, - и всё это не ужасало её, а наполняло таким покоем, что сам покой казался формой экстаза. All shall be well, писала она. All manner of thing shall be well. И в этой простой фразе была такая бездна уверенности, такая невозможная нежность к самому устройству бытия, что Феофан - он был тогда ещё Виктором Андреевичем, учителем истории - закрыл книгу и долго сидел, не двигаясь.
Потом он читал дальше. Других. Хильдегарду, которая видела свет не глазами, а живым зрением, как она сама это называла, - свет, который был не явлением, а существом. Маргариту Порете, чью книгу осудили за смелые речи о том, что душа, достигшая совершенной любви, пребывает уже вне власти греха и добродетели - и саму Маргариту, не пожелавшую отречься, сожгли в Париже. Беатрису Назаретскую с её семью ступенями любви, где последняя ступень - это уже не ступень, а падение в то, что больше любви.
- Я завидовал им, - признавался Феофан. - Страшно завидовал. Не их страданиям - страдания я не превозносил, у меня была мать-диабетик, я знал, что боль не облагораживает, а просто болит тело. Я завидовал тому, что с ними что-то происходило. Что они находились в общении с чем-то таким интенсивным, что оно их меняло.
Он помолчал, глядя в сад.
- Моя жизнь была замкнутой. Ничто не проникало в мою душу достаточно глубоко. Женщины, книги, вино, идеи - всё это скользило по поверхности. А у них было иначе. Понимаешь? Они были проницаемы для чего-то огромного. Я думал: может быть, они знали секрет - как стать достаточно открытыми, чтобы принять это.
Здесь я должен рассказать об одной его идее - странной, которую он никому не излагал официально, но которая, кажется, была для него центральной.
Он говорил, что вакханки и средневековые мистики - это одно явление, разделённое временем и словами. Те, что разрывали окровавленную плоть на горных склонах Фракии в честь Диониса - и эти, что бились в видениях в кельях нижнерейнских монастырей - касались одного и того же потока, только называли его по-разному и объясняли через разные системы образов. Дионис и Христос - страдающие и воскресающие, оба входящие в тело через нечто похожее на безумие, на временное упразднение личных границ. Вакханка, несущая в руках сосновую ветвь, и монахиня, несущая в уме пылающее сердце - сёстры по типу опыта, чужие по эпохе.
- Но есть разница, - говорил он. - И принципиальная. Вакханка выходила на гору вместе с другими. Это был коллективный транс, поддержанный вином, музыкой, темнотой, теплом и страстью чужих тел рядом. А эти - каждая в одиночку, в тишине, без ничего. И всё равно достигали того же порога. Это значит, что порог существует объективно.
Я спросил однажды: а вы сами, отче, пробовали?
Долгое молчание.
- Я пробовал подходить. Останавливался перед самым краем. То ли боялся, то ли не умел до конца отречься от себя. Это как стоять на берегу и смотреть на воду - и чувствовать притяжение, и не прыгать. Они прыгали. Я - нет. Поэтому и оказался здесь: переписываю их слова, как переписывают чужие письма, которые сам никогда не отправишь.
Последнее, что он мне рассказал - уже незадолго до смерти, когда лежал с воспалением лёгких и говорил медленно, с паузами:
- Я понял наконец, почему перестал их читать. Просто потому что они сделали своё дело. Они показали мне форму. Пустую форму - сосуд без содержимого. И я понял, что содержимое нужно вымаливать самому, что чужие экстазы не переливаются в тебя через чтение. Они могут только показать: вот направление. Вот - куда.
Он закрыл глаза.
- Юлиана писала, что Бог смотрит на душу с радостью. Не с требованием, не с условием - с радостью. Как смотрит мать на ребёнка. Вот эта фраза - она единственная, что я унёс с собой навсегда. Остальное - имена, видения, экстазы - всё ушло. Осталось это: что где-то в глубине вещей зашита радость, направленная на тебя. И что этого - если по-настоящему понять - достаточно для всего.
Через три дня он умер.
На его столе осталась недописанная страница - последнее, что он переписывал. Это была Юлиана. Тот самый отрывок о радости.
Перо он положил ровно посередине фразы - и так и не взял снова.