Некрасов Юрий Валентинович: другие произведения.

Жатва Дракона (Dragon's Harvest by Upton Sinclair)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Зимние Конкурсы на ПродаМан
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Шестой том Саги о Ланни Бэдде был издан в 1945 году и охватывает период 1939 - 1940. От Мюнхена до оккупации Гитлером Парижа. Всё это время Ланни Бэдд снабжает Франклина Рузвельта опережающей информацией о грядущих событиях. Необходимость постоянных встреч с Гитлером, Герингом и Гессом доставляет ему мучения. Он одинок и не может никому открыть своих истинных мыслей. Тем не менее он встречает женщину, которая впоследствии станет его женой. Между делом Ланни организует кражу важного образца авиационной техники у Геринга и участвует в эвакуации английских солдат из Дюнкерка. А мысли его разрываются между тремя женщинами. Выбор ещё не сделан. Том состоит из восьми книг и тридцати двух глав.


0x01 graphic

  

0x01 graphic

Издательский дом

ВАРЯГИ СОКОЛЬНИКОВ

  
  

0x01 graphic

  
   Именинник и Издатель / Переводчик
  
   Именинник - успешный юрист в пятом поколении.
Родоначальник юридической династии - доктор, профессор, последний директор Ярославского Демидовского Юридического Лицея Владимир Георгиевич Щеглов, уроженец Тамбовской губернии.
   Из самых больших свершений именинника - сын, дом и дерево. А, сколько впереди! И ещё, у именинника на книжной полке пять книг о Ланни Бэдде. Теперь будут шесть. А со временем и все одиннадцать.
  
   Издатель/переводчик - тоже из тамбовских. Встретил в тринадцатилетнем возрасте героя саги, своего ровесника, сына человека, занимавшегося внешнеэкономической деятельностью, как и родители издателя. Отсюда непреходящая привязанность к саге о Ланни Бэдде. Сейчас намерился перевести на русский язык и издать 11-томную эпопею о Ланни Бэдде Эптона Синклера, показывающую мировую историю с 1913 по 1949 гг.
  
   Эптон Синклер
   ЖАТВА ДРАКОНА
  
  
   Перевод с английского
   Ю.В. НЕКРАСОВА
  
   ЛАННИ БЭДД - 6
  

ПОДАРОЧНОЕ ИЗДАНИЕ

ДЛЯ

ОЛЬГИ ЮРЬЕВНЫ НЕКРАСОВОЙ

27 января 2019 г.

0x01 graphic

2019

Издательский дом

ВАРЯГИ СОКОЛЬНИКОВ

Сокольники

0x01 graphic
0x01 graphic

Синклер, Эптон Билл

1878-1968

0x01 graphic

   Эптон Билл Синклер-младший -- американский писатель, проживший 90 лет и выпустивший более 100 книг в различных жанрах, один из столпов разоблачительной литературы. Получил признание и популярность в первой половине XX века. В 1906 году направил свою книгу "Джунгли" с дарственной надписью Л.Н. Толстому, который с интересом ее прочитал, заметив: "Удивительная книга. Автор - социалист такой же ограниченный, как все, но знаток жизни рабочих. Выставляет недостатки всей этой американской жизни. Не знаешь, где хуже". Экземпляр книги Синклера с карандашными пометками Толстого хранится в библиотеке музея "Ясная Поляна ". Сам же Синклер не считал "Войну и мир" великим романом. Он, по его собственному признанию, никак не мог разобраться с множеством персонажей романа, их судьбами и чуждыми его американскому глазу и уху русскими именами. Не смог он дочитать до конца и какой-либо из романов Ф.М. Достоевского. В 1915 г. удостоился внимания В.И. Ленина, которое открыло его книгам дорогу к советскому читателю. В 1934 г. участвовал в Первом съезде советских писателей в Москве. Однако взаимоотношения Синклера с советскими властями стали портиться в связи с тем, что его книги издавались в СССР без разрешения автора и без выплаты ему авторского гонорара. С помощью А. Коллонтай добился выплаты ему Госиздатом гонорара в размере 2,5 тыс. долл. В 1949 г. его неприятие Стокгольмского воззвания закрыло ему дорогу к советскому читателю. Перевод его третьей книги о Ланни Бэдде, которая получила Пулитцеровскую премию, был рассыпан. О последующих книгах не могло быть и речи.
   Всего между 1940 и 1953 гг. о Ланни Бэдде было написано 11 книг, давших возможность автору показать мировую историю и лидеров многих стран за период с 1913 по 1949 гг.
   Сага о Ланни Бэдде включает:
   Оригинальное название
   Год издания
   Период истории
   Название и год русского издания
   World's End
   1940
   1913-1919
   Крушение мира 1947 и 2025
   Between Two Worlds
   1941
   1920-1929
   Между двух миров 1948 и 2024
   Dragon's Teeth
   1942
   1929-1934
   Зубы дракона 1943 2016
   Wide Is the Gate
   1943
   1934-1937
   Широки врата 2017
   Presidential Agent
   1944
   1937-1938
   Агент президента 2018
   Dragon Harvest
   1945
   1939-1940
   Жатва дракона 2019
   A World to Win
   1946
   1940-1942
   Приобретут весь мир 2020
   Presidential Mission
   1947
   1942-1943
   Поручение президента 2021
   One Clear Call
   1948
   1934-1944
   Призывный слышу глас 2022
   O Shepherd Speak!
   1949
   11.1944-лето 1946
   Пастырь молви! 2023
   The Return of Lanny Budd
   1953
   1944-1949
   Возвращение Ланни Бэдда 2026
  
   Примечание переводчика
   Во всех томах Саги о Ланни Бэдде переводчик сохранил неизменными все имена собственные, предложенные изданиями "Иностранной литературой" в 1947 и 1948 годах. Поэтому Ланни Бэдд останется Ланни Бэддом, несмотря на то, что автор назвал его иначе.
   Эптон Синклер помимо родного языка знал французский, немецкий и испанский языки. Для придания национального колорита он вставлял слова, а иногда и целые фразы на иностранных языках без перевода. В тех случаях, когда отсутствие перевода, по мнению переводчика, мешало восприятию текста, переводчик предлагал свой перевод в примечаниях.
   Почти все названия томов, книг, глав и являются цитатами из классической литературы, Библии и мифологии. Все они являются своего рода эпиграфами. Такие цитаты часто попадаются и в тексте. Там, где переводчику удалось найти источники этих цитат, он приводит их в примечаниях.
   Например, название седьмого тома взято из Манифеста Коммунистической партии (1848) К.Маркса - Ф.Энгельса: "Пролетариям нечего в ней терять кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир ".
   Название девятого тома взято из Альфреда Теннисона (1809 - 1892), стихотворения Пересекая черту (1899) в переводе Ольги Стельмак: "Закат на море и вечерняя звезда. Издалека призывный слышу глас. Пусть горечи не будет и следа, Когда покину берег я в свой час".
   В основном цитаты из Библии приводятся по синодальному переводу, стихи классиков переведены русскими поэтами или профессиональными переводчиками. Все примечания сделаны переводчиком и находятся на его совести.
   Все измерения переведены в метрическую систему.
   Шестой том Саги о Ланни Бэдде был издан в 1945 году и охватывает период 1939 - 1940. От Мюнхена до оккупации Гитлером Парижа. Всё это время Ланни Бэдд снабжает Франклина Рузвельта опережающей информацией о грядущих событиях. Необходимость постоянных встреч с Гитлером, Герингом и Гессом доставляет ему мучения. Он одинок и не может никому открыть своих истинных мыслей. Тем не менее он встречает женщину, которая впоследствии станет его женой. Между делом Ланни организует кражу важного образца авиационной техники у Геринга и участвует в эвакуации английских солдат из Дюнкерка. А мысли его разрываются между тремя женщинами. Выбор ещё не сделан. Том состоит из восьми книг и тридцати двух глав.
  
   СОДЕРЖАНИЕ
   КНИГА ПЕРВАЯ
О будущей не мысля части
   Глава первая.
   Играют резво меж собой
  
   Глава вторая.
   Вишни спелы! спелы! спелы!
  
   Глава третья.
   Золото будет тебе хозяином
  
   Глава четвёртая.
   Предвестники нависшей угрозы
  
   КНИГА ВТОРАЯ
Опасайся бед, пока их нет
   Глава пятая.
   Повадился кувшин по воду ходить
  
   Глава шестая.
   Клин клином вышибают
  
   Глава седьмая.
   Heute gehort uns deutschland
  
   Глава восьмая.
   Лицом с опасностью
  
   Глава девятая.
   Для кого время скачет галопом
  
   КНИГА ТРЕТЬЯ
Настал любви и радости черед
   Глава десятая.
   Когда улыбается удача
  
   Глава одиннадцатая.
   След Змея
  
   Глава двенадцатая.
   Будь порознь они, а не вместе
  
   Глава тринадцатая.
   Куда меня зовёт долг
  
   КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ
Медная гортань войны
   Глава четырнадцатая.
   Мы счастья ждем,
  
   Глава пятнадцатая.
   Дуракам закон не писан
  
   Глава шестнадцатая.
   Куда ангелы и ступить боятся
  
   КНИГА ПЯТАЯ
Возвещают праотцы войну
   Глава семнадцатая
   Да, видно, тот, кто начал лгать
  
   Глава восемнадцатая
   Мужественно преодолевать затруднения
  
   Глава девятнадцатая.
   Закоренелый обманщик
  
   Глава двадцатая.
   Все, взявшие меч
  
   Глава двадцать первая.
   На горах -- там свобода!
  
  
КНИГА ШЕСТАЯ
Спустит псов войны
   Глава двадцать вторая.
   Скорбные полночные часы
  
   Глава двадцать третья.
   Где двое, там третий - лишний
  
   Глава двадцать четвёртая.
   Если дом разделится сам в себе
  
   Глава двадцать пятая.
   Танцуйте же!
  
   КНИГА СЕДЬМАЯ
Подули ветры, и устремились на дом тот
   Глава двадцать шестая.
   Для кого время бежит рысью
  
   Глава двадцать седьмая.
   Договор ваш с преисподнею
  
   Глава двадцать восьмая.
   Как искры, чтобы устремляться вверх
  
   КНИГА ВОСЬМАЯ
Суровости походного ночлега
   Глава двадцать девятая.
   Откуда скрытый трепет и душевная тревога
  
   Глава тридцатая.
   За тех, кто в опасности вдали от берегов
  
   Глава тридцать первая.
   Влезть в самое орудия жерло
  
   Глава тридцать вторая
   И поклонились зверю
  
  
  
  
  
   ________________________________________
   КНИГА ПЕРВАЯ
   О будущей не мысля части 1
   ________________________________________
  
  
   ГЛАВА ПЕРВАЯ
   Играют резво меж собой 2
   I
   ЗАЗВОНИЛ ТЕЛЕФОН, и на звонок случайно ответил хромой дворецкий, которого Ланни нанял в Испании. "Это вас, мсьё Ланни. Он говорит, что его зовут Брантинг."
   Это был звонок, которого Ланни ждал, не питая на это больших надежд. Он быстро продумал ход разговора, зная, что Хосе, слуга, живо интересовался всем, что делал и говорил его хозяин, особенно, если это касалось политики. Необходимо было прикрытие, и Ланни сказал: "Здравствуйте, Брантинг, рад слышать ваш голос. Так вы получили цену на эту картину?" Затем прождав достаточно долго, чтобы можно было подумать, что он слушает ответ: "Вы говорите, что вы хотите прогуляться? Отлично, сегодня прекрасный день. Я встречу вас на полпути".
   Он продолжал давать необходимые инструкции. На трамвае от Канн, сойти в деревне Жуан-ле-Пен и идти по дороге вдоль западного берега Мыса Антиб. - "Я встречу вас на дороге. Да, я все еще хочу эту картину и даже очень". Брантинга эта тирада не слишком озадачила, так как они ещё раньше договорились использовать торговлю Ланни старыми мастерами в качестве прикрытия других форм деятельности.
   "Скажите моей матери, что я к обеду не вернусь", - сказал Ланни одетому в черное испанцу. - "У меня сделка".
   II
   Искусствовед прошел в свою комнату и открыл стол, в котором лежала пачка бумажных денег, около двадцати тысяч франков. Цифра вызывала уважение, но это было не так, франк стоил меньше трех центов. Тем не менее, во Франции на него можно было покупать вещи. Ланни засунул пачку в карман своих серых фланелевых брюк. Он вышел посмотреть на погоду. Шёл конец января, и ярко светило солнце. Как оно это делает на Ривьере, но не так часто, судя по рекламным сводкам железных дорог и гостиниц. Он решил, что пальто ему не нужно. И здесь в доме своей матери он редко носил шляпу.
   Для Ланни этот дом был родным большую часть им прожитых лет, теперь их было тридцать девять. Обычно он выглялел моложе, потому что жизнь далась ему легко, и он не предавался никаким порокам. Статный с правильной осанкой мужчина с волнистыми каштановыми волосами и небольшими каштановыми усами, в которых не было никаких признаков седины, его часто принимали за одну из кинозвезд, которые селились в отеле на Мысу. Кинозвезды демонстрировали свои спортивные фигуры, прыгая в воду с трамплинов в чистую голубую воду или загорая да коричневого цвета на абрикосовых матрасах на скалах.
   Из лоджии виллы открывался вид на Залив Жуан и маленькую гавань Канн, переполненную парусниками и яхтами. Через широкий залив были видны красные Эстерельские горы, а на юго-западе лежало синее Средиземное море, где всегда в поле зрения были суда от крошечных рыбацких лодок с красными парусами до самых больших океанских лайнеров. Лоджия была своего рода мощеной террасой, такой привлекательной, что часто служила в качестве места для танцев для семьи и их друзей. От неё вниз вели ступени к гравийной дорожке, ведущей к воротам, где с каждой стороны росли высокие агавы, или столетники, настолько большие, что приходилось обрезать их листья с шипами, острыми, как иглы дикобраза.
   Пройдя пешком по знакомой асфальтированной дороге, которая вела к деревне, Ланни увидел плотного человека лет сорока, шаг которого выдавал бывалого солдата, хотя на нём был надет не очень новый и поношенный деловой костюм. Он был одним из тех булавовидных пруссаков, которые не могли скрыть свое происхождение, как они не пытались. Его темные волосы были очень коротко подстрижены, когда Ланни видел его в последний раз, но теперь он позволил им отрасти, и была видна седина. На нём не наблюдалось лишнего веса, а на его лице были видны следы многих забот.
   Когда они увидели друг друга, то ускорили шаг, и когда они были рядом, каждый протянул руку. "О, Монк, я так рад тебя видеть!" - воскликнул Ланни. - "Я боялся, что тебе не удастся выбраться!"
   "Для этого потребовалась не меньше, как Комиссия Лиги Наций", - сказал собеседник, улыбаясь. - "Вы читали о её работе?"
   - Достаточно, чтобы сформировать мнение о том, что она была не очень активна.
   "Она работала довольно усердно, пока было хоть какой-то шанс на победу нашей стороны", - заявил Бернхард Монк, он же Брантинг, он же капитан Герцог. Так звали его в последний раз, когда Ланни видел его чуть больше года назад на фронте Эбро в испанской гражданской войне. Затем он одержал победу в Бельчите, последнюю победу, как он опасался, и как распорядилась судьба. "Eine gottverdammte Farce!" - воскликнул он, говоря по-немецки, как он делал всегда, когда они были одни.
   Ланни заявил: "Сторонники Франко распространяют здесь на Ривьере листовку, где утверждают, что среди сил лоялистов насчитывалось сорок семь тысяч иностранных войск".
   - Ну, Комиссия Лиги только что сообщила, что там было чуть меньше, чем тринадцать тысяч, включая врачей и медсестер и тому подобное. Вы знаете, что у Франко было в десять раз больше итальянцев. И будьте уверены, что их оттуда не эвакуировали!
   III
   Для этих двух было характерно, что они начали говорить о международной политике в тот же момент, когда встретились на большой дороге. Это был предмет, который занимал все их мысли и был основой их дружбы. К тому же Монк был единственным человеком на Ривьере, который знал истинные взгляды Ланни по этим вопросам. Так что Ланни был похож на бутылку газированной воды, закрытой пробкой. И когда пробку вынули, из неё всё стало выходить со свистом.
   Дорога шла недалеко от берега, а там были камни, не было домов поблизости. Приятное место посидеть в теплый день, и он привел своего друга туда. "Сейчас прилив", - сказал он, - "так что ниже нас никого быть не может, и никто не сможет нас подслушать". Когда они уселись, он серьезно заметил: "Вещи выглядят ужасно, мой друг". Это было начало 1939 года.
   "Мы должны списать Испанию полностью", - ответил собеседник. - "Барселону захватили на следующий день после моего ухода. За неделю или две они зачистят остальную часть Каталонии. А затем Мадрид с провинциями вокруг него будут полностью отрезаны от внешнего мира, оставшись почти без боеприпасов. Если они смогут продержаться пару месяцев дольше, я буду удивлен".
   - Жуткая вещь, только подумать об этом, Монк!"
   - Я всё время пытаюсь об этом не думать. Франко самый действенный маленький убийца, которого мог придумать дьявол. У него нет ни капли милосердия, или даже государственной мудрости. У него есть только одна идея уничтожить всякого, мужчину, женщину и ребенка, кто выступает против него. Самый безопасный способ, он считает, убить всех, кто активно не поддерживает его. У него есть целая иерархия священников, говорящих ему, что это воля Божья. И каждую ночь они прощают ему ошибки, которые он, возможно, сделал в течение дня. В конце концов, если убитые были хорошими людьми, то он послал их на небо, и они не будут жаловаться, когда туда прибудут.
   Так говорил бывший капитан из батальона имени Тельмана. Лидер коммунистов, именем которого назвали батальон, был брошен и, предположительно, все еще находился в нацистском концлагере. Большинство немецких "красных", которыми в Испании, как и в Нацилэнде, считали не только социалистов всех оттенков, но и демократов, либералов, даже масонов, было вытащено из лап генералиссимуса, как раз вовремя. Озлобленный бывший солдат заявил: "Если бы Комиссия Лиги знала, как близко мы были к коллапсу, то они бы, конечно, не торопили бы наш вывод!" В его тоне чувствовалась язвительность.
   Он рассказал о своем уходе из Испании. Когда враги были всего в нескольких километрах к северу, и бомбардировки Барселоны шли непрерывно, он сжег свою форму, которая могла бы стоить жизни любому за обладание ею. Он обнаружил, что значительная часть населения этого порта и промышленного центра были захвачены тем же желанием, что и он сам, попасть во Францию. Путь, который обычно занимает у автомобилиста часа три, занял у Монка два дня и ночи. Он шел пешком большую часть пути в жалком потоке крестьянских телег, ослов и усталых беженцев, несущих свои вещи на спине. Это было зрелище, которое он наблюдал в течение двух с половиной лет по всей этой несчастной земле. Одна крестьянская семья рассказала ему, что они меняли местожительство десятки раз.
   На переполненной узкой и кривой деревенской улице произошла пробка, там "националистские" авиаторы для развлечения сбросили бомбы. Это был опыт, который не скоро забудется, напрасные сигналы автомобилей, охваченные паникой люди, ломающие заборы и стучавшиеся в двери домов. Монк уже вылез на боковую улицу и был подхвачен правительственным грузовиком, который, как он подозревал, вывозил сокровища из страны. В городе Фигерас, недалеко от границы, грузовик застопорился в людской массе, и он остался на ночь на площади с людьми, которые спали под колесами. Пищи не было, и везде плакали маленькие дети, и а дети постарше попрошайничали или воровали, где могли.
   Такова война, сказал бывший капитан, в любом случае плохая вещь, но она еще хуже при поражении. Он был одним из тех счастливчиков, которым выдали паспорта, и так он пересёк границу. Теперь он был в свободной стране и может спокойно дышать, по крайней мере, некоторое время. Но он был пессимистичен по поводу будущего Франции, которая была в приоритетном списке диктаторов. Страх войны, который показали французы, уничтожили то влияние, которое они, возможно, имели в государственных органах Европы. Какая страна будет помогать такой стране, которая не выполнила свои обязательства в Чехословакии и позволила поработить своего союзника?
   IV
   Ланни согласился со всем этим, но возложил большую долю вины на британских тори, которые поставили свой класс над их страной и были настолько ослеплены страхом Советского Союза, что почти не чувствовали ненависти к нацистам. Ланни знал лидеров Англии и Франции, и он рассказал своему другу об их целях и позициях. Монк был тот, кто имел право знать и мог хорошо использовать его информацию.
   "Что вы сейчас будете делать?" - спросил американец.
   "Моя жена и дети находятся в Париже", - был ответ. - "Я чувствую себя немного потрепанным и думаю, что я заработал пару недель отпуска".
   - Я должен сказать, что значительно больше.
   - Может быть и так, но у меня в Берлине встреча.
   - Du lieber Gott! Вы собираетесь туда снова?
   - В моем батальоне было несколько ребят, которые состряпали схему, которая обещает дать результаты. Вы не хотите, чтобы я вдавался в подробности.
   "Конечно, нет", - ответил секретный агент, который не раскрывал своих секретов даже Монку. - "Вам будут нужны деньги?"
   - Это всегда первая проблема.
   - Я при деньгах сейчас. Я продал несколько картин с тех пор, как мы расстались в Париже. И после смерти моей жены мне не так легко тратить деньги.
   Ланни рассказал, как ему удалось определенно узнать, что нацисты убили его жену в Дахау. Когда-то в красивейшем месте для пикников мюнхенцев, а теперь это место вселяет ужас всему миру. Труди передавала деньги немецкому подполью, так он мог внести туда свой вклад. Теперь Монку придется занять ее место. Они обговорили все детали на будущее. У Монка будет новое имя. Он выбрал фамилию Браун нацистского цвета. Он будет писать Ланни, сюда в Бьенвеню, или в гостиницу Ланни в Париже, или в Адлон всякий раз, когда искусствовед будет посещать Берлин. Послания всегда будут краткими и будут относиться исключительно к живописи. Запрашиваемая цена будет означать сумму денег, необходимую Монку. Они определили места, известные обоим, где они будут встречаться. Время установит капитан. До встречи каждый из них пройдет надлежащее количество улиц, поворотов и углов, чтобы убедиться в отсутствии слежки. Для них это была старая история, и они могли быстро договориться.
   Ланни вручил своему коллеге-конспиратору деньги, которые он взял из своего стола. "Они в порядке", - сказал он. - "Они в мелких купюрах, и вы можете спокойно их тратить. Я получу большую сумму, но это повлечёт задержку, потому что я должен разменять купюры, прежде чем отдам их вам. Я не могу просить мой банк выдавать подержанные банкноты или мелкие купюры. Это будет выглядеть странно, и в эти дни, когда много всяких интриг, малейший намек можно проследить и стать уликой. Банк дает мне много новых хрустящих банкнот номиналом в тысячу или десять тысяч франков, и все с последовательными порядковыми номерами. Если бы я дал их вам, и вы были бы пойманы с ними, то следы могли привести ко мне. Поэтому я должен потратить каждую банкноту на дешёвую покупку и получить сдачу".
   "Я все это понимаю", - ответил немец, который был матросом, докером, лидером профсоюза и социал-демократическим партийным работником. В течение шести лет, с момента прихода нацистов, он был в подполье в Германии и совершенно открытым бойцом в Испании. - "Я подожду, и встречусь с вами везде, где скажете".
   V
   Ланни счел необходимым извиниться за отсутствие гостеприимства. - "Мне хотелось бы больше всего на свете провести время с вами, но я прожил здесь большую часть своей жизни, и все знают меня. Меня считают здесь самым светским плейбоем, делающим только правильные вещи. Играющим в теннис с бывшим королём Альфонсо и королём Швеции, пьющим чай с герцогиней Виндзорской и обсуждающим с Ага ханом, мусульманским принцем и духовным лидером, его любовниц. Я не могу пригласить вас в дом моей матери, даже в частном порядке, потому что слуги заметили бы человека необычный вида".
   "Забудьте все это", - сказал бывший палубный матрос. - "Труди много рассказывала мне о вас, а я смог угадать ещё больше".
   - Я не хочу, чтобы вы думали, что я только просто зарабатываю деньги. Я собираю информацию и доставляю её туда, где её используют.
   - Не говорите мне об этом, lieber Genosse. Деньги достаточны для нас, поверьте!
   - Так со многими другими людьми, которых я знаю, lieber Bernhardt. В моей юности я узнал стихи одного английского поэта, которые, как предполагается, были песней адского духа: 'Как приятно иметь деньги, хей-хо, как приятно, когда есть деньги! 3'
   - Большую часть времени, да, но не тогда, когда гестаповцы поймают вас и начинают спрашивать, где вы их взяли.
   Эта мысль стерла улыбку с лица бывшего плейбоя. Я рассчитываю на вас, геноссе, как я рассчитывал на мою дорогую Труди в прошлом. Мои возможности помогать делу зависит от вашего молчания обо мне.
   "Я оправдаю ваше доверие". - Немец подал Ланни руку, и в их теплом рукопожатии была вера и честь, на которую способны люди, и от которой зависит их способность создавать и поддерживать цивилизацию.
   Перед тем как они расстались, Ланни спросил: "Кстати, не случилось ли вам, когда вы были в Барселоне, встречать моего друга Рауля Пальму?"
   - Я не помню это имя.
   - Он отвозил меня на Эбро, но тогда я не познакомил его с вами. Он был принят на работу в Бюро печати МИДа. Он и его жена старые Социалисты и тщательно хранили в секрете тот факт, что я до сих пор их друг. Она здесь в Каннах и не получала от него вестей в последнюю неделю или более.
   - Там много людей, которые покинули Барселону, но не попали во Францию. Их не пропускают на границе из-за отсутствия паспортов, но, судя по толпе, которую я видел на пограничном посту, её удержат только пулеметы. Я сомневаюсь, чтобы французские войска будут выполнять приказы стрелять в них, и я сомневаюсь, чтобы правительство осмелится отдать такой приказ.
   - Я говорил Джулии, что Рауль перешёл однажды через горы, спасаясь от последней контрреволюции, и он может сделать это снова.
   "Не многие могут выдержать такой переход в середине зимы", - ответил бывший капитан. - "Но жена не должна терять надежду, тысячи уйдут из Испании теми или иными путями, и многие из них будут скрываться в сараях, подвалах, пещерах и других местах в Испании. Большинство людей против Франко, и все его убийства не смогут изменить их".
   VI
   Ланни вернулся к себе домой, переоделся для модного города Канны и сел в машину. В своем банке он получил сумму в пятьдесят тысяч франков, что не вызвало никакого удивления, потому что он часто платил за картины наличными, из-за морального эффекта, который производил вид крупных банкнот. Теперь он отправился по магазинам покупать разрозненные предметы, которые могли служить подарками на дни рождения слуг и друзей. И каждый раз он будет расплачиваться хрустящей новой банкнотой. Часто продавцы спрашивали: "Не найдётся ли у вас ничего помельче, мсьё Бэдд?" И Ланни отвечал тем, что он считал белой ложью. Вскоре его карманы были набиты купюрами всех размеров, и он представлял собой привлекательную цель для бандитов, если бы такие водились в этом модном городе.
   Его задача была выполнена, он вернулся к машине, задвинул шторы в салоне и засунул небольшое состояние в аккуратный коричневый бумажный пакет. После этого, посмотрев на часы, он поехал по великолепной набережной Круазет, которая проходила вдоль Залива Жуан, и далеко впереди он увидел идущую солдатским шагом крепкую фигуру. Ланни остановил свою машину впереди на метр от этой фигуры и протянул пакет. Человек сказал: "Danke schon". Ланни сказал: "Gluckliche Reise", и это было все. Монк повернул к центру города, а Ланни некоторое время сидел, наблюдая в зеркале своего автомобиля за уходящей вдаль фигурой.
   Со времён отрочества Ланни Бэдд жил с неспокойной совестью, потому что ему всё давалось просто и ему не надо ничего делать, чтобы заработать себе на жизнь. Он ездил туда, куда ему вздумается, и всегда классом люкс. Он ел лучшую пищу, для него были всегда открыты несколько прекрасных домов, и ему никогда не приходилось беспокоиться откуда к нему придёт следующая пачка денег. Судьба распорядилась, что он получал свои деньги в долларах, а тратил их во франках, что делало его жизнь чрезвычайно комфортной. Но, начиная с тринадцати лет, он начал встречаться с людьми, которых считал героями, и это произвело на него неизгладимое впечатление, портя вкус его пищи и спокойствие его мыслей.
   Герой, а иногда и героиня, были людьми, у которых не было доходов, ни в долларах, ни во франках, и, казалось, только вороны 4 могли кормить его или ее. Герой был человеком, стремящийся спасти мир от падения в состояние рабства, которое только сейчас стало его определенной судьбою. Во многих странах герой был вне закона, за ним охотились, как за диким зверем, даже хуже. Зверей просто убивают, их не подвергают пыткам, чтобы заставить их раскрыть свои тайны. В тех странах, которые до сих пор считают себя "свободными", герой был оставлен на его собственное попечение, но на него смотрели, как на опасную личность, и кормить его оставляли воронам, роль которых Ланни часто чувствовал необходимость взять на себя.
   Бернхардт Монк, он же Герцог, он же Брантинг, был самоучкой, но он приобрёл себе хорошую специальность, и, возможно, заработал бы комфортную жизнь для себя и своей семьи в буржуазном мире. Вместо этого он рисковал смертью и пытками, что хуже смерти, сначала в Германии, затем в Испании, и теперь он собирается обратно в Германию, несмотря на то, что у гестапо были его фотография и отпечатки пальцев. Что побудило его, было чувством справедливости и любви к свободе, той же самой силой, которая призвала тысячи американских ребят, британских ребят, французских ребят покинуть свои дома и школы и добраться до красных холмов Арагона, где летом жарко, как в печи, а зимой пронизывает ледяным холодом, и там рисковать смертью и увечьями. Большой процент из них были сливками интеллигенции своих стран, которые могли бы стать успешными писателями, политиками, учеными, какую бы стезю они ни выбрали. Но они пришли в бешенство при виде жадности и лжи возведенной на трон, и выбрали стать тем, что мир называет дураками, а позже назовет мучениками.
   VII
   Ровно четверть века внук президента Оружейных заводов Бэдд и сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт наблюдал за такими событиями и помогал немного здесь и немного там, когда мог. Лидеры его дела говорили ему, что для них были важны деньги, и он был щедрым. "В нуждах святых принимайте участие" 5 была формула Святого Павла, которая звучала комично для неправедных современных ушей. Но чем грешнее становился мир, тем больше он нуждался в новых святых, как бы их не называли, в людях, которые верили в справедливость и свободу больше, чем в личной комфорт и хорошее мнение о себе.
   В последнее время Ланни было сказано, что информация еще более важна, чем деньги. Во всем этом старом континенте продолжались интриги, которые могли бы решить судьбу не только Европы, но и остального мира на многие столетия вперёд. Эти секреты хранились в сознании очень немногих влиятельных лиц. Но не бывает ни одного человека, который ни рассказал ничего кому-то, своему секретарю, своей жене, любовнице. А эти люди рассказывают другим людям. Так рождаются слухи и конфиденциальные шепоты. А они рождают экспертов, оценивающих их. Появляются всякие претенденты, пытающиеся торговать вразнос секретами или, возможно, изобретать слухи, устраивая дымовые завесы, как военные корабли, чтобы сбить с толку противника.
   Поэтому сейчас, более чем когда-либо, для Ланни Бэдда стало необходимо путешествовать на роскошных лайнерах и останавливаться в дорогих гостиницах, заводя знакомства с богатыми и знаменитыми в главных столицах Европы. Мало было лучших мест, чем дом его матери на Мысе Антиб в разгар зимнего сезона 1939 года. Прекрасная вилла, не слишком безвкусная и достаточно старая, чтобы иметь достоинство и репутацию. Государственные мужи, ушедшие на покой, находили здесь отдохновение. Нефтяные магнаты и оружейные короли обсуждали сделки с членами кабинетов министров в её гостиной. Великие музыканты играли здесь. Айседора Дункан танцевала на лоджии, и Марсель Дэтаз рисовал свои шедевры в студии на этой территории. Теперь хозяйка Бьенвеню была близка к шестидесяти. Но она все еще была прекрасной женщиной, чья сердечная доброта было очевидна для всех, и чье понимание человеческой природы и обычаев haut monde были полезны любому деловому человеку.
   Бьюти Бэдд умела заводить друзей, и хотя её часто разочаровывали, она никогда не озлоблялась. Она была не той, что на Лазурном берегу называли богатой. Наоборот, она называла себя бедной, имея лишь тысячу долларов в месяц, чтобы жить и копить счета, ожидая, пока Ланни не продаст следующую картину Марселя Дэтаза, своего бывшего отчима. Любой, кто представлял собой что-нибудь в округе, знал все о Бьюти Бэдд, или думал, что знает, потому что она говорила без опаски, или заставляла людей думать, что она так делала. В начале её дней она была чем-то вроде скандала, но теперь всё улеглось, и она стала самой респектабельной из grandes dames, а её новый брак был настолько добродетельным, что ее светские друзей считали его немного комичным.
   Седовласый и розовощекий Парсифаль Дингл, адепт Новой мысли и религиозный целитель, бродил по этому прекрасному поместью, которому по странной прихоти судьбы он стал хозяином. Он принял это безмятежно, его убеждения запретили ему иметь дело с мирскими делами. Он читал свои книги и брошюры и часто молился, совершенствуя себя, чтобы помочь другим. Он никогда ни с кем не разговаривал сердито или с раздражением. Для слуг и крестьян цветоводов Мыса он был новым и неслыханного рода святым, не соблюдающим церковных правил и не ищущим разрешения творить чудеса.
   Бьюти Бэдд считала его самым замечательным человеком в мире, и она стремилась следовать его идеалам и действительно считала, что добилась успеха. Результатом стал странный меланж мирского и потустороннего. Хозяйка Бьенвеню любила всех, но в то же время она слушала сплетни о них, таковы были правила светского общества. Она пыталась смириться духом и говорила себе, что ей это удается, но в то же время она платила большие деньги за костюмы, которые давали бы ей то, что она назвала "исключительностью". Она рассказывала своим друзьям, что больше не заботится о деньгах, но когда она играла в бридж и в джин-рамми, то она старалась изо всех сил выиграть. Когда она спросила мужа, права ли она, играя на деньги, он ответил, что когда-нибудь ее внутренний голос скажет ей об этом. До сих пор единственным голос, который слышала Бьюти, говорил ей, что если она не будет играть в азартные игры, то у неё вообще не останется никаких друзей.
   VIII
   Марселина, дитя брака Бьюти с художником Марселем Дэтазом, находилась в Париже, где делала свою карьеру в качестве танцовщицы. Она оставила дома сына, не достигшего ещё и года, получившего имя своего деда и создавшего новую атмосферу в поместье. Каждый день во время обеда, который был временем завтрака Марселины, она звонила, чтобы убедиться, что с любимцем было все было в порядке. Кто-то будет держать драгоценный сверток близко к трубке так, чтобы его мать могла услышать его воркование. Если он этого не делал, то его маленькие ножки пощекочут так, чтобы он закурлыкал. Все доклады всегда были благоприятными. Потому что Бьенвеню было прекрасным местом для детей. Вилла была построена вокруг открытого двора, где за цветами ухаживали, а пауков искореняли. Собаки были добрыми, и была найдена английская няня, воспитавшая несколько титулованных младенцев, и была столь же надежна, как восход солнца.
   Самого Ланни вырастили в этом дворе, а за ним последовали и другие по одному за раз, с большими интервалами, как это принято в светском мире. Сама Марселина, а затем маленькая дочь Ланни Фрэнсис и маленький Йоханнес сын Фредди Робина, которого вывезли из Германии, и теперь живущий в штате Коннектикут. Ланни наблюдал за ними, одним за другим, и вновь прочувствовал бесконечные тайны бытия. Он играл для них на пианино и наблюдал их реакцию. Он учил их танцевать, а в случае Марселины таким образом определил ее карьеру. Он больше всего хотел оставаться в этом тихом месте и наблюдать за раскрытием нового крошечного существа наполовину итальянца, на четверть француза и на четверть американца. Какие другие породы там могли быть намешаны в течение столетий вплоть до Адама и Евы?
   Долг призывал сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, и он должен был оставить прелести детского изучения. Он не мог переиграть прекрасные клавиры, находившиеся на полках в его мастерской. Он не смог прочитать прекрасные старые книги, которые завещал ему двоюродный дед из Коннектикута, и которые ждали его целые двадцать лет. В современном мире проснулись дьявольские силы, и если они возьмут верх, то сожгут все жизненно важные книги и упразднят всю прекрасную музыку. Они заставят любую франко-американскую мать пожалеть, что она принесла в мир мальчика. Они превратят наполовину итальянского мальчика в такое чудовище, что история будет содрогаться при мысли об этом.
   Так Ланни пришлось одеваться и выходить в тот мир, который называл себя великим, высоким, благородным и избранным. Он должен был пить чай или кофе в светских гостиных и слушать болтовню любящих удовольствия дам. Он должен был танцевать с ними и немного заигрывать с ними, зная, как далеко он может зайти, не создавая им проблем, когда он избегал идти дальше. Он должен был сидеть в модных барах и научиться потягивать слабый ликер в то время, как его партнёры пили что-нибудь покрепче. Он будет ходить под парусом, плавать, играть в теннис, смотреть поло и скачки и изредка играть в азартные игры, чтобы не выглядеть оскорбительно положительным. И все время, днем и ночью, его мысли будут настороже, чтобы узнать имена ключевых лиц, как познакомиться с ними, и как заставить их говорить о том, что происходит в Европе и, что было запланировано теми, кто за это будущее отвечает.
   IX
   В счастливом детстве Ланни Жуан-ле-Пен был крошечной рыбацкой деревушкой, но теперь она стала круглогодичным курортом для богатых из мест, таких далеких друг от друга, как Голливуд и Буэнос-Айрес, Батавия и Калькутта. Здесь было новое казино, шикарный дневной и ночной клуб для всех, кто имел деньги и хотел поесть или выпить или сыграть в азартную игру или потанцевать. В ресторане этого заведения Ланни сидел за обедом с джентльменом лет шестидесяти, лысым, в очках, с крючковатым носом, большим ртом, и цветом лица, который наводил мысль на серую резину. Его имя было Хуан Марц. Он начал жизнь табачным контрабандистом в Испании. Используя хитрую комбинацию финансов и политики, которая характеризует современный мир, он стал владельцем табачной монополии своей страны. Также владельцем доков, пароходных компаний, банков, а также целой калийной отрасли в Каталонии. Он был международным ростовщиком, ссужающим деньги под залог, и финансистом королей. Именно он устроил мятеж Франко против народного правительства. Он истратил пять миллионов долларов в Нью-Йорке, а затем полмиллиона фунтов в Лондоне на покупку военного снаряжения. Он вложил больше, чем двадцать миллионов долларов в неудачное возвращение короля Альфонсо. Он получил надежные ценные бумаги и лучшие концессии, и теперь, с победой фашистов, видел себя на пути, чтобы стать самым богатым человеком в мире.
   Кроме того, он был одним из самых скрытных людей. О нем было очень мало публикаций, а он ничего делал, чтобы их увеличить. Он работал за кулисами, как это делал Захаров, Крюгер, Стиннес, Шнейдер и Детердинг, и все остальные очень могущественные люди, которых Ланни когда-либо знал. Политики, генералы и короли жили в центре всеобщего внимания и пользовались славой, в то время как денежные магнаты оставались на заднем плане и отдавали приказы, стараясь быть вежливыми, когда это было возможно, но только, если их приказы будут выполняться. Сеньор Хуан не признает даже в частном порядке, что был могущественным человеком. Он просто обычный бизнесмен, старающийся производить полезные товары. Без всякой благотворительности или что-нибудь такого же претенциозного. Только зарабатывать деньги, так как без денег ничего нельзя сделать. Используя деньги, можно строить доки и пароходы, а также производить калийные удобрения, короче говоря, те разговоры, которые слышал Ланни от своего отца с раннего детства.
   С Ланни Бэддом сеньор разговаривал, как посвященный с посвящённым. Робби Бэдд производил отличные самолеты-истребители, некоторые из них были куплены за деньги Марца, и, несомненно, эти закупки продолжатся. Ланни знал все об этих планах, и был, несомненно, в курсе дел своего отца. Марц будет уважать его за это. Занятие старыми мастерами было респектабельным даже для табачного контрабандиста, ставшего джентльменом. А джентльмен хотел знать, как джентльмены тратят свои деньги, и хотел превратить свой дворец в один из лучших. Молодой Бэдд должен быть в порядке и с политической точки зрения, потому что он был во франкистской Испании в разгар конфликта, и в Севилье посетил генерал Агилара, фашистского командующего. Ланни прожил большую часть своей жизни во Франции и был своего рода побочным членом семьи де Брюинов. Он знал барона Шнейдера из Шнейдер-Крезо, что было лучшей рекомендацией для табачного короля. Кроме того, он путешествовал по Германии, и много раз был гостем в Каринхалле и Берхтесгадене. Он мог рассказать, как Шушниг, канцлер Австрии, прибыл в горное имение фюрера, чтобы получить взбучку. Конечно, Хуан Марц никогда не удостоился бы таких почестей, при этом он не знал никого другого, кто мог бы претендовать на них, и доказать это знанием подлинных деталей.
   X
   Ланни коснулся недавних усилий организации, известной как Кагуляры, совершить во Франции такой же государственный переворот, который устроил Франко в Испании. Марц всё знал об этом, и, несомненно, помогал финансами, хотя он не сказал об этом ни слова. У Ланни была забавная история о том, как он сам был замешан в этом заговоре и пытался найти убежище в замке графа Герценберга из немецкого посольства в Париже. Граф был напуган до смерти, но ему не совсем хватило мужества, чтобы выставить его за дверь. Рассказ о растерянности аристократа заставил опущенный рот международного ростовщика расплыться в широкой улыбке.
   Так после этого для Ланни стало возможно спросить небрежным тоном: "Между прочим, сеньор Хуан, мне интересно, есть ли какая-то правда в сообщениях, которые я слышу, что четыре заинтересованные державы договорились о сферах влияния в Испании".
   "Это ерунда", - ответил сеньор. - "Кто рассказывает такие сказки?"
   - Я слышал от людей, которые должны знать. Они говорят, что Германия должна получить север, Италия юг, Франция Каталонию, а Великобритании район вокруг Гибралтара. Явно, англичане заплатят высокую цену за авиабазу самолетов для их Скалы, которую сейчас трудно защитить.
   - Люди, которые повторяют подобные слухи, не знают Каудильо. Он скорее расстанется со своими глазами и руками.
   - Он будет в больших долгах, когда эта война закончится, Сеньор.
   - Это правда, но хорошо известно, что международные долги разрешают долго не отдавать.
   "Вы не должны это говорить американцу", - сказал сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт с очаровательной улыбкой.
   - Моя страна имеет много ресурсов, и мы считаем, что сможем обеспечить справедливую долю нашим друзьям, и очень малую тем, кто сидел и критиковал нас в то время, как мы боролись за их безопасность. Любой, кто думает иначе, узнает, что Франко упрямый человек.
   Ланни отметил, что бывший контрабандист, как и все другие испанцы, гордился своей нацией. Он свободно говорил о великом будущем его родины, и особенно ее роли как родины стран Южной Америки. Испания никогда не испытывала никакой любви к так называемой доктрине Монро, считая её самонадеянной, а также излишней. "Мы Фалангисты", - сказал он, - "тверды в нашем убеждении, что только у нас есть правильный метод работы с населением, которое состоит в большей части из красной, желтой и черной рас. О демократии не может быть и речи в таких частях мира, она становится лишь уловкой демагогов и нарушителей спокойствия".
   "Между прочим, сеньор Хуан", - рискнул американец - "Интересно, если кто-нибудь когда-либо обратил ваше внимание на тот факт, что название члена вашей организации, я имею в виду этимологически, должно быть Falangita. А falangista небольшое животное, живущее на деревьях".
   Табачный король позволил себе удивиться и пообещал посмотреть слово в словарях и сообщить всё генералу Франко. Он был впечатлен достижениями сына Робби Бэдда, и надеется, что он сможет иметь удовольствие встретиться с Робби при его следующем посещении континента. Это Ланни смог сделать для своего отца, как побочный продукт своих других его обязанностей.
   Из ресторана Ланни отправился прямо в свою студию в Бьенвеню, уселся за свою пишущую машинку и уложил в наименьшее количество слов то, что он узнал о будущем франкистской Испании. Он запечатал всё в конверт и подписал его "Захаров 103", своё кодовое имя и свой номер "агента президента". Потом запечатал конверт во второй конверт с адресом человека по имени Бейкер в неприметном маленьком кирпичном доме в Вашингтоне, округ Колумбия. Бейкер отнесёт его немедленно персонажу, которого обычно называют "Тот человек в Белом доме", и люто ненавидят почти все, кого знал Ланни.
   XI
   На одной из многочисленных скал, больших и малых, которые торчат из Средиземного моря между Каннами и Жуаном стоит террасный белый замок с красной черепичной крышей, дом женщины, чье имя было некогда известно в Нью-Йорке и Лондоне. Максин Эллиотт, театральная дива, сплетни связывали её с известными людьми, в том числе с Дж.П. Морганом и королём Эдуардом VII. Теперь она была старой женщиной с высоким кровяным давлением, которая взяла на себя роль королевы и играла её с должным высокомерием. В ее дом приходили люди, добившиеся успехов в какой-то или во всех сферах жизни. Ланни Бэдд сделал открытие, что здесь было отличное место, отвечавшее его целям. У Максин был обязательный частный плавательный бассейн, рядом с которым располагались богатые и важные лица, развалившись в шезлонгах, отдыхая от мира, который им слишком надоел. Она была страстным игроком в нарды и играла до бесконечности под красно-желтым полосатым навесом. Там никогда не наблюдалось отсутствие игроков, поэтому Ланни мог слушать разговоры, изредка вставляя несколько слов, чтобы направить их в нужную сторону.
   Среди посетителей этого убежища был внук давно покойного королевского покровителя Максин. До недавнего времени этот внук был королём Эдуардом VIII Англии, но в последнее время он был вынужден отказаться от престола по причине его решимости вступить в брак с леди из Балтимора, которая имел два развода и не имела ни капли королевской крови. Теперь он был герцогом Виндзорским, а леди была герцогиней для всех на Побережье Удовольствий, за исключением нескольких высокомерных британцев. Пара прибыла в этот "Chateau de l'Horizon", по впечатлению Ланни, как два растерянных и эмоционально травмированных человеческих существа, которым требовались уроки Парсифаля Дингла о Божественной Любви. Они стали объектами хищного любопытства всей шикарной публики и публики, которая хотела стать шикарной. И когда в первый раз Ланни встретил королевскую пару, его мать упомянула об этом. И тут же от дам её круга посыпались вопросы. Все они хотели знать - "Что у неё есть, чего нет у нас?", и Ланни ответил mot, которое разошлось по всему побережью: "Ну, у нее есть герцог".
   Она была маленькой и стройной, как Ланни мог судить, она весила не больше, чем сорок пять кило. Она была чрезвычайно аккуратной, ухоженной со всем мастерством французских парикмахеров и костюмеров, и изящной, доходящей до чопорности. У нее были сочень яркие голубые глаза, всегда настороженные, зоркие, с мелкими морщинами вокруг них, потому что ей было за сорок. Среди тех, кому она доверяла, она слыла обладательницей острого чувства юмора и веселого настроения, которые напоминали Южную "чаровницу". Но так как она доверяла очень немногим, то большую часть времени выражение ее лица было довольно мрачным, как и у всех тех, кто был вынужден прокладывать свой путь в этом мире и до сих пор не дошёл до цели. Ее акцент не демонстрировал никаких следов ее пребывания в Англии. Она говорила, томно растягивая слова, хотя ее речь нельзя назвать невнятной, а слова были тщательно подобраны без употребления избитых выражений или сленга. Она говорила со своего рода восходящей интонацией, почти вопросительной, хотя никаких вопросов не задавалось. У неё был мягкий голос и спокойные манеры.
   Ланни решил, что она была женщиной, предпочитавшей компанию мужчины. Она поддерживала своего и единственного мужчину и боролась за него, держа его подальше от пьяниц и картежников, паразитов и искателей дурной славы. Несчастный человек был оторван от своих корней, и теперь ему не было никакого места в мире. Он серьезно относился к своим королевским обязанностям, и одна из его главных ошибок заключалась в том, что его слишком глубоко тронули бедность и убожество шахтеров Британии, и он попытался что-то сделать в этой области. Ланни решил проверить его левые убеждения, и заставил его высказаться по поводу Испании. "Но что еще можно было сделать, чтобы не допустить коммунизм в Западную Европу?" - серьезно спросил человек маленького роста. Разговор оборвал проходивший мимо по Средиземноморской линии поезд экспресс. Он издавал такой рев, что можно было подумать, что он должен пройти прямо через шато. Но он прошёл мимо и пошел дальше мимо ворот или дверей многочисленных других богатых домов на этом несколько узком берегу.
   XII
   Одним из неписаных правил этого нетрадиционного шато было то, что до обеда все гости носили одежду для купания. Для мужчин это означало плавки, а для женщин два или три кусочка яркой и дорогой ткани. Это было хорошо для молодых людей, но в меньшей степени подходило для достопочтенного Уинстона Черчилля, который прятал свою сгорбленную и толстую фигуру в ярко-красном халате, а верхнюю часть головы, которую когда-то покрывала рыжая шевелюра, в свободную соломенную шляпу с широкими полями. В такой одежде он сидел на краю яркого сине-зеленого бассейна и вещал о мировой политике всем, кто слушал или делал вид, что слушает.
   0x01 graphic
На протяжении многих лет он несколько раз входил в кабинет министров, но теперь в течение длительного времени не принимал участия в политической жизни, и в возрасте шестидесяти пяти лет он добродушно охарактеризовал себя, как политического неудачника. Он написал несколько книг по истории и биографию своего предка, герцога Мальборо. Он рисовал картины, а у себя дома в своем поместье сложил несколько кирпичных стен, которыми больше всего гордился. Его мать была американкой, что, возможно, объясняло его беззаботность и не соблюдение формальностей. Он был в течение многих лет ярым либералом, но потом решил, что они стали социалистическими. Когда двадцать лет назад в Париже Ланни Бэдд встретил его на мирной конференции, он с решимостью добивался свергнуть большевиков войсками союзников.
   Теперь при прошествии времени взгляды государственного деятеля империалиста еще раз изменилась. Он увидел ещё большую угрозу в мире, чем коммунизм, и неустанно призывал своих соотечественников вооружаться и положить конец умиротворению Гитлера. Он даже был готов признать, что сплоховал, поддерживая завоевания Франко в Испании. И это, конечно, было приятно слышать Ланни Бэдду. Но Ланни не смел показывать такие чувства. В этой компании он сохранил свою позу обитателя башни из слоновой кости, любителя искусства, сына богача, плейбоя. Никакой политики, будь то красной, розовой, белой, черной или коричневой.
   В этой своей обязательной роли он не представлял особого интереса для бывшего канцлера казначейства. Но проявил себя хорошим слушателем, и как таковой был оценен в этой компании непосед. За обед редко садилось меньше тридцати человек, но часто в два раза больше собиралось вокруг бассейна. Когда Черчилль осудил нацизм, хозяйка оторвала свой взгляд от нард, или, возможно, от интеллектуальной карточной игры и воскликнула: "Уинстон, ты социальная угроза" Гость миролюбиво отвечал: "Не волнуйся, дорогая Максин, здесь нет ни одного человека, который понимает, о чем я говорю".
   Наиболее интересным для сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт стал случай, когда сюда в гости прибыл лорд Бивербрук. Это был тот, кто понимал, о чём говорил Уинстон, и мог ответить. Всё, что оставалось Ланни, было сидеть и слушать, как перед ним, как на карте, раскрывалась внутренняя политика тори. Поразительным стало изменение в сознании людей в течение четырех месяцев с момента возвращения Невилла Чемберлена из Мюнхена в надежде, что это настал "мир в наше время". Каждое действие нацистов с тех пор дало ясно понять, что не будет никакого мира, и что торжественное заявление Гитлера о том, что у него не будет никаких дальнейших территориальных требований к Европе, было еще одной ложью Гитлера. Его "координируемая" пресса продолжала кампанию против Праги, и даже самые одурманенные "мюнхенцы" понимали, что это означает дальнейшие беспорядки.
   Даже "Бивер" понял это. Такой деятельный маленький денежный и речистый Бивер, которого Канада когда-либо вносила в английскую общественную жизнь. Слушая его, Ланни Бэдд мог сказать себе, что пожинал урожай, который он тайно сеял в течение длительного периода. Он вывез из Германии факты о нацизме и фашизме и видел, как его английский друг Рик изложил их в литературной форме и организовал их публикацию в английских газетах и еженедельниках. Велика Правда, и она победит 6!
   Бивер встречал Ланни в замке Уикторп, и знал, что он много раз был в гостях у высокопоставленных нацистов. Когда Черчилль узнал об этом, то живо заинтересовался и даже возбудился. Ланни объяснил, что его визиты были связаны с искусством. Он продал несколько картин маршала Геринга за рубежом и купил картины для фюрера. Ему разрешили рассказывать о целях этих великих людей. По их рассказам, оба желали больше всего на свете дружбы и сотрудничества с Великобританией. Об искренности их высказываний тактичный сын Бэдд-Эрлинга воздержался говорить или даже не имел какого-либо своего мнения. Бизнес его отца, а также его собственный вынуждали его к этому, и благородный лорд, который был также бизнесменом, владельцем Daily Express и The Evening Standard, понимал и уважал эту позицию.
   XIII
   Задул мистраль и рассеял толпы у открытого бассейна. Достопочтенный Уинстон, кто не играл в карты и был достаточно важным, чтобы не скрывать этого, позвонил Ланни и пригласил его побеседовать. Они устроились одни в библиотеке этого очень приятного замка. Англичанин интересовался личностями Нацилэнда: Гитлера, Геринга, Гесса, Риббентропа и Геббельса. Гиммлера, в настоящее время глава гестапо, Гейдриха, в настоящее время отвечавшего за Судетскую область, доктора Видемана, прибывшего в Англию в качестве эмиссара в разгар кризиса в Мюнхене. А потом, их доверенных лиц во Франции: Отто Абеца и Курта Мейснера, друга детства Ланни Бэдда. И правых французов, в том числе Лаваля и Бонне, а также трех де Брюинов, который сидели в тюрьме за их попытки свержения Третьей республики. Черчилль не мог не знать этих людей, но он хотел знать мнение Ланни и неутомимо задавал вопросы.
   В какой-то момент он заметил: "Франклин Рузвельт, кажется, единственный человек, который на самом деле проинформирован об этих делах". Ланни улыбнулся, подумав, какую сенсацию он мог бы произвести, ответив: "Я держал его в курсе на протяжении последних полутора лет".
   Они говорили так долго, пока разрешала их властная хозяйка. В конце Черчилль заметил: "Когда-нибудь эта информация может очень понадобится".
   Собеседник добавил: "Когда вас призовут стать премьер-министром".
   Англичанин засмеялся с легкой горечью. - "Нет, нет, мистер Бэдд. Они убрали меня на полку. Они не хотят человека, который говорит то, что думает".
   Ланни хотел было спросить, кто такие "они". Но Максин громко позвала из Большого салона: "Я хочу, чтобы кто-нибудь сводил меня в кино!"
   ГЛАВА ВТОРАЯ
   Вишни спелы! спелы! спелы! 7
   I
   СВЕТСКАЯ ЖЕНЩИНА, владеющая прекрасной виллой с участком гектара отборной земли и в то же время имеющая доброе сердце, неизбежно обзаводится в течение времени старыми слугами и другими пенсионерами. Она жалуется на это бремя, но не может найти, как избавиться от них, и пытается, в основном безуспешно, найти какое-то полезное дело для них. У Бьюти Бэдд среди пенсионеров была Лиз, провансальская кухарка, теперь прикованная к постели, и мисс Эддингтон, бывшая гувернантка Марселины, а затем Фрэнсис, но достаточно старая для младенца Марселя. Была также пожилая польская женщина с необычным именем мадам Зыжински, через которую Ланни Бэдд знакомился с тайнами мира подсознания.
   Парсифаль Дингл, ее первооткрыватель, приглашал ее к себе в кабинет, и там, с открытыми дверями для приличия старуха входила в один из своих странных трансов. Парсифаль делал заметки о её высказываниях, изучал и сравнивал их. А когда приезжал Ланни, то ему рассказывалось о новых эпизодах, которые ни один из них не мог объяснить. Ланни тоже попробовал экспериментировать. Его записей хватило бы на несколько томов Британского или Американского общества парапсихологических исследований.
   Результатом этой деятельности, которая продолжалась уже десятый год, было изменение образа мыслей Ланни. Подобно тому, как современный физик изменил эту твердую землю на бесконечность вселенных, каждая из которых состоит из мельчайших электрических зарядов, кружащихся в относительно огромных пространствах, так и Ланни пришёл к мысли о своем сознании, как о блестящем и искромётном пузыре, плавающем по поверхности бесконечного океана разума. Каков был разум, который питает его кровь и воспроизводит его ткани и управляет его дыханием, пока он спит? Мог ли он сказать, что вся эта деятельность была делом случая? Какие-то случайности могут произойти. Но систематические, непрерывные и прекрасно координированные случайности противоречат логике и здравому смыслу. Разум в форме лепестков розы и окрашенный в цвета крыла колибри был реальным разумом, несмотря на то, что Ланни не познал его секреты.
   Сознание мадам было совершенно обычным, медленным и безынициативным. Но когда она откидывала голову назад, закрывала глаза и входила в один из ее трансов, она демонстрировала совершенно другое сознание. Она говорила разными голосами и знала то, что у мадам не было никакой возможности узнать. Что это было за сознание в трансе, и откуда оно взялось? Разве оно было присуще ее мозгу, или же оно существует без мозга, а если так, то выживет ли оно после того, как мозг мадам превратится в горстку серой пыли? Был ли это человек? Дух? Ментальное создание, как сновидение или как персонаж в романе или пьесе? Ланни был готов поверить во что угодно, при условии, если сможет доказать это. До этого времени он будет держать свой разум открытым, не обманывая себя идеей, что он что-то знает, когда он этого не знает.
   Всякий раз, когда он бывал в Бьенвеню, он экспериментировал с этой старой женщиной, которая в душе обожала его как сына. Он надеялся получить информацию от своей покойной жены. Хотя он никогда не сможет заставить себя поверить, что то, что он получил, исходило от Труди, не от его собственных подсознательных воспоминаниях о Труди, как тогда, когда он мечтал о ней. Но она больше не появлялась в сеансах. По-видимому, эта страница его жизни была повёрнута. Точно так же как дед Самуэль Бэдд, казалось, оставил этого незаконно рожденного внука как безнадежного, отказавшегося прислушаться к Слову Божьему, изложенному в Ветхом Завете.
   Сообщения мадам стали утомительными и разочаровывающими. Текумсе, индийский контроль, был сердит на Ланни, а Кларибель, древняя английская леди, надоела ему своей слабой поэзией. В их сообщениях было только одно новое. Эти оба "контроля" сказали сыну президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт торжественным голосом: "Твоя судьба скоро решится!" Но когда он попытался выяснить, что это за судьба, они либо не знали, либо не потрудились ответить ему. В ходе выполнения своих необычных обязанностей Ланни побывал в опасности несколько раз и может оказаться там снова. Его сознанию это было хорошо известно, и, несомненно, об этом его подсознание было в равной степени уведомлено.
   II
   Парсифаль Дингл открыл другой способ общения с этими метальными антиподами. Он завел себе хрустальный шар и поставил его на стол в своем затемненном кабинете. Зажечь свечу и установить её сразу за шаром, а потом сесть за стол, положив голову на руки, сосредоточенно уставиться на шар в тишине. Такая концентрация и фиксированный взгляд являются одним из установленных способов стимулирования трансов. Это способ прикосновения к подсознательным силам. Отчиму Ланни было интересно, потому что так он видел изображения буддийского монастыря Додандува на Цейлоне. В течение многих лет он получал сообщения от тамошних древних монахов. Он написал письма и получил от ныне живущих монахов ответы. А фотографии монастырских зданий, которые они ему прислали, точно соответствовали тому, что он видел в хрустальном шаре.
   Конечно, Ланни хотел попробовать этот эксперимент. Изображения возникали не в шаре, а в сознании смотрящего, так что предположительно Ланни мог использовать шар Парсифаля, не видя того, что видел там Парсифаль. Но нельзя быть уверенным в этом. Кто мог бы сказать, какой эффект может оказывать сознание на материю, и какие следы умственной деятельности могут оказаться на куске стекла? Существуют способности, называемые "психометрией", позволяющие видеть на объектах следы их владельцев и пользователей. Если Ланни видел Додандуву, то были ли это видения Парсифаля Додандувы, или мысли Ланни о том, что Парсифаль рассказывал ему? Вселенная настолько полна фантастических вещей, и кто мог бы сказать, насколько они слишком фантастичны?
   То, что увидел Ланни, с самой первой попытки, были многолюдные улицы на Востоке. Китайские магазины с китайскими иероглифами, быстро бегущие рикши, пагоды и стены с башнями. И везде китайские лица. Все виды мужчин и женщин, молодых и старых, богатых и бедных, некоторых сердитых, некоторых смеющихся. Всё удивительно ярко и увлекательно. Ланни никогда особенно не интересовался Китаем. Он встречал несколько путешествующих студентов и дипломатов. И он, конечно, видел фотографии, но никогда с такой живостью деталей, которые он получил в этом хрустальном шаре. Очень удивительно. И, естественно, Ланни не мог не вспомнить случай предыдущей осени, когда он посетил молодого румынского астролога в Мюнхене, где ему было сказано: "Вы умрете в Гонконге". Ланни не имел тогда и не имел сейчас никакого интереса к Гонконгу, но он понял, что ему, возможно, придется заинтересоваться, если подсознательные силы так решительно настаивают на этом.
   Здравомыслящий искусствовед не любил все формы суеверия, и особенно, когда они принимали уродливую форму страха. Но он не мог исключить возможность предвидения, одно из самых древних верований. Современная физика в настоящее время поддержала концепцию Канта о времени, как о форме человеческого мышления. Так почему не может быть, что среди многих форм разума во Вселенной не могут некоторые, которым будущее было ясно, как наше собственное прошлое? В один прекрасный день может быть создано общество по изучению сновидений, с тысячами членов, записывающих свои сны в соответствии с методикой Дж У. Данна, и глядящих, сколько из них сбылись.
   В хрустальном шаре прошёл длинный караван верблюдов с одетыми в рванину китайскими погонщиками. Они прошли через узкие городские ворота, и Ланни последовал за ними, так же, как если бы он был на одной из этих киносъёмочных тележек, с помощью которых киноаппаратура перемещается за движущимся объектом. Он не слышал никаких верблюжьих колокольчиков или криков погонщиков, но смотрел на беззвучный караван и видел его проход через пустыни мимо руин древних городов наполовину похороненных. Они, возможно, были дворцами Озимандия, царя царей, где далеко растянулись безграничные голые одинокие пески.
   Ланни рассказал об этих видениях Парсифалю, а также своей матери. Бьюти напомнила ему, что он в детстве прочитал книгу о Марко Поло. Может быть, это было возвращением в детство. Что же касается его "судьбы", которая скоро решится, то Бьюти надеялась, что это так и случится. Для неё это слово означало одно. Женщину, подходящую женщину, чтобы Ланни мог бы осесть, желательно здесь в Бьенвеню, и произвести больше детей, которые могли бы играть во дворе и сделать старость для бывшей профессиональной красавицы менее нетерпимой. Десять лет назад она сыграла свою роль в браке с Ирмой Барнс, но эта неудача не обескуражила её. Она не сдастся пока ещё останется хоть одна наследница на Ривьере, в Париже, Лондоне или Нью-Йорке.
   III
   Через несколько дней Ланни снова испытал хрустальный шар, и там появилось что-то новое. Голубая вода, сверкающая в солнечном свете. Всё всегда было ярким в этом шаре, как в фильме, снятом на плёнке Техниколор. Проплывали маленькие лодки, и это было одним из самых известных видов, какие Ланни мог вспомнить. Потом появилась яхта, бросающаяся в глаза, белая, с блестящими медными аксессуарами и всё с иголочки. Она скользнула мимо, оставив за собой след. Это можно было увидеть не только у Мыса, но и во всем Средиземноморье и Атлантическом океане. В отрочестве Ланни совершал круиз на Греческие острова на яхте Синяя птица, принадлежавшей создателю мыла Синяя птица. Позже на яхте Бесси Бэдд, названной в честь его сводной сестры. Немецко-еврейский финансист Йоханнес Робин катал семью Бэддов по всему Средиземноморью, а затем по Северному морю вплоть до Лофотенских островов, а затем через Атлантику в Ньюкасл, штат Коннектикут, место Оружейных заводов Бэдд и теперь Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Так что ничего странного в яхтах не было.
   Но эта была другой. Изображение было маленьким, поэтому Ланни не смог прочитать название, но картинка была настолько яркой, что у исследователя паранормальных явлений было возбуждено любопытство. Он встал и вышел из своей студии взглянуть на Залив Жуан. В точку! Там была яхта, только что обогнувшая Мыс и скользящая мимо берега в сторону мола Канн. На удалении не больше двух километров в ясный день на спокойной воде, что казалось прямо у входной двери. Немедленно в мозгу у исследователя паранормальных явлений начался спор. Была ли это та же яхта, которую он видел, или он просто обманывал себя? И было ли это совпадение? Конечно, в разгар зимнего сезона не было ни дня, чтобы яхты не ходили вдоль Лазурного берега.
   Ланни взял маленький бинокль, которым он обыкновенно рассматривал корабли. Когда он поднял бинокль к глазам, то яхта прыгнула к нему, как будто она была прямо у берега. Её имя было Ориоль. Смутно знакомое, но он не сразу осознал его. У поручней стояла группа людей, наслаждаясь видом. Один был высокий джентльмен в белом костюме и яхтенной фуражке, а рядом с ним стояла девушка. Ланни мог видеть, что она была блондинкой и грациозной, а затем он увидел, как она подняла бинокль к глазам. Свой он быстро опустил вниз, было бы не вежливо разглядывать даму даже на таком удалении. Когда он снова поднял бинокль, яхта прошла дальше, а девушка опустила бинокль и перевела взгляд на человека рядом.
   Ланни улыбнулся про себя при мысли: "Твоя судьба скоро решится!" Несомненно, что так и произойдет, если Бьюти Бэдд возьмётся за дело. Девушка, которая получит Ланни, должна прибыть на большой и элегантной частной яхте! Конечно, она должна быть хорошей девушкой, такой же праведной, как Парсифаль Дингл и его супруга. Но не было никаких причин, почему она не должна быть на яхте, принадлежащей ее отцу или ее брату или какому-то другому близкому родственнику.
   Ланни нашел это забавным, чтобы рассказать своей матери за обедом: "Я обнаружил свою судьбу на пути к яхтенной стоянке. Название звучит знакомо, Ориоль".
   0x01 graphic
   "Ну, конечно!" - вскричала Бьюти, чья память представляла международный справочник Кто есть кто. - "Ориоль, Балтимор. Она принадлежит мистеру Холденхерсту, ты встречался с ним у Эмили три года назад".
   Ланни вспомнил, но смутно, потому что он интересовался владельцами яхт, только если они коллекционировали картины, или, если они принимали участие в профашистской деятельности. - "Рядом с ним стояла красивая девушка".
   - "Это было бы его дочь. Я забыла, как ее зовут. У неё были косички, когда она была здесь раньше".
   "Ну, я не могу сказать об этом", - ответил неисправимый. - "Она не поворачивалась".
   "Он совершает круиз каждую зиму", - заметила его мать, не обращая внимания на глупости. - "У него деликатное здоровье. Это очень благородное семейство в Балтиморе, старые друзья Эмили. Нет сомнений в том, что мы встретимся с ними снова".
   "Это моя судьба!" - усмехнулся Ланни.
   IV
   Миссис Парсифаль Дингл, урожденная Мэйбл Блэклесс, затем Бьюти Бэдд и мадам Дэтаз, лишь слегка интересовалась проблемами подсознания. Её не волновало, если она испортит эксперимент, вмешиваясь и взяв на себя ответственность за будущее. У неё не заняло больше минуты, чтобы связаться с ее богатой подружкой Эмили Чэттерсворт по телефону и дать ей знать, что прибывает Ориоль. "О, да", - сказала Эмили. - "Я получила открытку от Реверди из Каира, говорившую об их прибытии. Нет сомнений в том, что он будет звонить мне, и что у нас будет шумная вечеринка".
   - Ланни видел их через бинокль и говорит, что там на борту приятная девушка.
   - Это Лизбет, его дочь. Она была прекрасным ребенком. Ей примерно восемнадцать, и она должна быть готова к дебюту.
   Это было все, что было необходимо знать на данный момент орудию судьбы. Она ждала, пока закончится обед и Ланни отправится заниматься своими загадочными делами. Потом она снова позвонила и показала свою темную цель. - "Ланни, кажется, заметил эту девочку, что происходит не очень часто. Может быть хорошей идеей пригласить его в одиночку, а меня исключить из этого. Ты знаешь, что я имею в виду".
   Да, Эмили знала. Она была более чем на десять лет старше Бьюти. И даже меньше, чем Бьюти, была довольна тем, что видела в зеркале. Она поняла, что мать выполняла акт самоотречения, ибо никто в мире не получал больше удовольствия от светских обедов и ужинов и рассказов людей, только что сошедших с яхты. Но молодых людей, в глубине души, возмущает существование старых. Поэтому мудрая хозяйка поместья Семь дубов пригласила отца и дочь и одного Ланни, чтобы встретиться с ними. Она займёт "Реверди" и даст возможность Ланни поинтересоваться Лизбет, если он захочет. В любом случае он будет вежливым и дружелюбным. Так было всегда, когда его мать и почти крёстная мать выводили на ковёр перед его прихотливыми глазами разных дебютанток.
   Обычно в любом месте мира, когда де люкс яхта швартуется рядом с пирсом, то на её борт подаётся кабель, чтобы владелец и гости могли общаться с внешним миром. И Эмили сейчас же сообщила, что отец и дочь будут к ужину. Рекомендуемый стиль одежды: черный галстук и смокинг. Бьюти оставалось только достать ее своенравного сына и отправить его наверх на виллу. Мать провела почти полдня, названивая в различные места, где мог быть Ланни. Но там его не было. Несносный парень пришел пешком, равнодушный и беспечный за полчаса или около до назначенного времени ужина. Бьюти схватила его и затолкала его в его комнату и своими руками раскладывала его вещи, пока он мылся и брился.
   Тем временем она сообщила ему все детали, которые она была в состоянии собрать в отношении людей, с которыми он должен был встретиться. Когда она привела его в полный порядок даже с волнистыми каштановыми волосами и увидела его сидящим в автомобиле, она вернулась в свой будуар и заперлась на несколько минут молитвы, которой ее научил ее муж. Бог был всесилен, мудр, и ему не надо говорить, что делать. Надо сказать: "Да будет воля Твоя, а не моя". Но в глубинах души Бьюти покоилось твердое убеждение, что Бог не мог согласиться с ней на этот раз. И, в дополнении ко всем остальным ее молитвам, у неё была ещё одна: "Дорогой Бог, пожалуйста, прими намёк".
   V
   Джентльмен с несколько громоздким именем Реверди Джонсон Холденхерст был отпрыском одной из старых семей Балтимора. Он был назван в честь судьи Верховного суда, демократа, отстаивавшего права штатов, ставших Союзом, и, следовательно, занимал почетное место в истории штата Мэриленд. Отец нынешнего Реверди был одним из тех властных мужчин, кто шёл своим собственным путём независимо от обстоятельств. В быстро растущей гавани он видел доки, железнодорожные подъездные пути, а также другие привилегии, которые можно получить от законодательного органа податливого городского совета и законодательного органа штата. И он захватил их. Мировая война сделала его одним из самых богатых людей города. Он оставил после себя трёх сыновей, заброшенных озабоченным отцом и испорченных снисходительной матерью. Семейное состояние теперь было представлено ценными бумагами, в том числе наиболее безопасными в стране, так что все сыновья могли только стричь купоны по облигациям и вносить чеки дивидендов в депозит семейного банка, а затем жить легкой жизнью.
   Другие сыновья были "пьющими мужчинами", по вежливому определению Эмили. Реверди был лучшим из них, и, к своему несчастью, он был слишком хорош. Добросердечный парень, от которого все хотели что-то получить. Некоторые политики убедили его баллотироваться в сенаторы Соединенных Штатов, желая, конечно, его деньги. Он обнаружил предательство и коррупцию в своём родном городе и своём штате. Это нанесло ему психическую травму и заставило его удалиться от мира.
   "Он бережёт своё хрупкое здоровье", - сказала Эмили, и это не было "спекуляцией". Она имела в виду, что ее друг, заботясь о своём долголетии, выбрал себе хорошую болезнь и пёкся о ней. Его беспокоило горло. Оно начинало давать предупреждения при малейшем воздействии холода и сырости. Он убедил себя, что ему придёт конец, если хоть одна снежинка когда-либо ляжет на его плечо. Поэтому он завел себе отличную яхту, изготовленную на заказ, и в начале каждого ноября Ориоль из Балтимора отплывала из Чесапикского залива, направляясь на юг. Куда не имело большого значения, и как долго и далеко, лишь бы это было место, свободное от атмосферных возмущений. Он брал с собой любого, кто хотел пойти, при условии, чтобы он был свободен от эмоциональных расстройств.
   Реверди был высокий, стройный человек лет пятидесяти или около того. Он не выглядел тростинкой и хорошо загорел под тропическим солнцем. Черты его лица были чувственны, его подбородок был довольно слаб, а его поведение было нерешительным и рассеянным. Но когда он начал говорить, все удивлялись, обнаружив, что он был совершенно откровенен. Ланни догадался, что он принял такое поведение, как способ борьбы с своим комплексом неполноценности. Он был совестливым человеком и много думал, что он должен делать. Некоторые из его решений были необычными и требовали некоторого времени, чтобы к ним привыкнуть.
   VI
   А потом Лизбет. Это было ее полное имя, а не уменьшительное. Так же, как в день равноденствия есть момент, когда солнце находится в высшей точке, так и в развитии девушки должен быть какой-то момент, когда она находится в самой прекрасной форме. И Ланни Бэдд считал, что это быть день и час для Лизбет Реверди Холденхерст. У неё были светлые волосы, очень лёгкой текстуры, что вряд ли их можно было уложить. У неё были милые черты, цвет лица заставлял думать о всех существующих цветочных лепестках, а губы были такого сорта, который заставил древнего английского поэта зазывать: "Вишни спелы, спелы, спелы". Несомненно ей сказали, что она должна встретиться с "привлекательным" мужчиной. И без сомнения на яхте были женщины и хорошо обученная горничная, которые помогли ей выбрать это платье с глубоким вырезом из тонкого розового шифона и бархатные туфли в тон платью. Ланни знал, сколько могут стоить такие вещи, потому что видел, как дамы одетые в них, болтали о ценах, начиная с того времени, когда он под стол пешком ходил.
   Ее отец обожал ее, это можно видеть в каждом его взгляде. Без сомнения, он сделал все возможное, чтобы испортить ее, как его мать сделала с ним. Насколько ему это удалось, было вопросом, на который вряд ли можно было бы ответить за короткое знакомство. Когда люди не имеют ничего общего, кроме как съесть правильно подготовленную еду и вести легкую беседу по поводу мест, которые они посетили, и друзей, которых они встретили, можно только получить самое приятное впечатление о них. И именно это они запланировали. Так образуется "приличное" общество, и его не надо исследовать глубоко, говоря: "Ну, милая красавица из Балтимора с цветочными лепестками щек и губами из спелых вишен, как это с вашей душой? В какой вере вы живете, и какова ваша концепция вашего долга по отношению к вашему ближнему?"
   Бабушка Реверди училась в одном классе с матерью Эмили Чэттерсворт. Ланни хорошо запомнил последнюю старую леди, миссис Салли Ли Сибли, приехавшей из города, который она называла "Баламо", и видела, как был атакован Пятый Массачусетский полк, идя по городу в начале Гражданской войны. Теперь он говорил о ней и слушал воспоминания двух семей, а затем о круизе Ориоля, семь восьмых пути вокруг света. У Лизбет была подруга, чьи родители были медицинскими миссионерами на Фиджи, и они взяли ее домой по Панамскому каналу. Так было и со всеми другими круизами. Отец объяснил, что кто-то хотел пойти в какое-то маловероятное место, и они брали его. У них был знакомый на Бали, поэтому они пошли на этот остров. Кузен проводил зиму в Каире, и это был следующий порт, а теперь они остановились в Каннах повидать Эмили. Они останутся здесь на неделю или около того, если не задует мистраль, холодный северный штормовой ветер. А если это так, то Ориоль пойдёт по подветренным берегам Франции и Испании и убежит вниз к побережью Африки.
   И вот Ланни обнаружил, что сидит наедине с Лизбет в библиотеке. Так было много раз в Семи дубах. Матери и отцы получали заверения хозяйки поместья, что Ланни относился к тому правильному виду мужчин, с которыми можно было оставить наедине молодых девушек. Ланни расскажет им о своих путешествиях и приключениях, случившихся с ним в связи с его профессией художественного эксперта, уникальной и выдающейся. Он совершил две поездки в "Красную" Испанию, чтобы вывести старых мастеров, и одну в "националистическую" Испанию для той же цели. Пули свистели в его ушах в Барселоне, а несколько прошли через верхнюю часть его автомобиля с самолета близ Сарагосы. Он обнаружил, что Лизбет ничего не знала о политике, участниках в этой войне, а он не пытался просветить ее или рассказать ей что-нибудь о новых войнах, ожидаемых в ближайшее время на этом несчастном старом континенте. Это напугало бы ее, а зачем?
   VII
   Вернувшись в Бьенвеню, Ланни столкнулся с одной из тех сцен, которые стали обычным делом. "Ну, на что она похожа?" и "О чём вы говорили?" и "В чём она была одета?" и даже "Что у вас было на обед?" На все эти вопросы должны были быть даны подробные ответы, и не один ответ не был когда-либо достаточен, он должен вернуться назад и вспомнить больше, чтобы удовлетворить нетерпение своей матери.
   "Слушай, старушка", - сказал сын, и это тоже было обычным делом. - "Она красавица, и, видимо, хорошая девушка, она сделает какого-либо мужчину счастливым, но это буду не я, так что не трать свое время на происки".
   "О, Ланни! " - А потом все аргументы, - "Что это с ней?" и "Что с тобой?"
   Тут была довольно любопытная история, и её Ланни рассказать не мог. У него была работа, и это была не покупка картин. Но он не мог дать своей матери даже маленького намека на этот факт. Он только доставил ей большее беспокойства, чем факт, что у него не было жены. Все, что он мог сказать: "Я никогда не смогу сделать такую девушку счастливой. Опять повторилась бы история с Ирмой. Она захочет, чтобы я катался на яхте, или поселился в пригороде Балтимора, а что бы я там делал?"
   "Ты это говоришь, ничего не зная о ней! Может быть, что она найдет Бьенвеню самым романтичным местом в мире. У вас там будет коттедж". Это был дом, который построила Ирма, но прошли годы, и его хорошо, так сказать, продезинфицировали другие друзья, которые занимали его. "Девочка в этом возрасте ещё не сформировалась, и мужчина, который заслужит её любовь, может превратить ее в то, что ему угодно".
   "Да, старушка. Но я так не думаю. Это обычный обман, который вы, женщины, пытаются нам внушить! Но правда состоит в том, что она была сформирована, когда была ещё в колыбели, и все эти годы спустя ее мать и ее няньки и служанки и каждая женщина, которая была рядом с ней, все они старались научить ее обычному поведению. Теперь она то, что ты называешь "готова", и я был бы дураком, если я позволю дамам обмануть себя".
   Бьюти Бэдд, которую никто не мог обмануть, сидела, внимательно глядя на сына. - "Ланни, ты по-прежнему связан с этой немкой!"
   Ему хотелось бы ответить: "Эта немка мертва". Но если бы он так сказал, у него не было бы предлога отказаться говорить о ней. Когда, где, и как она выглядела, и есть ли у тебя её фотография и так далее? Лучше держать ее в качестве защитного щита, за которым укрываться, когда его мать начнёт копаться в его личной жизни! "Господь с тобою!" - он уклонился. - "Я хотел бы быть тем, что ты хочешь, и делать то, что ты хочешь, но ты знаешь, что у всех у нас есть различные идеи и интересы, и мы должны жить своей собственной жизнью".
   - Ланни, я никогда не возражала против твоей собственной жизни, но я не могу понять, почему ты должен скрывать её от своей матери.
   - Я всегда рассказывал тебе о своих собственных секретах, но я не могу говорить тебе о секретах других людей. Это как закон мидян и персов, который нельзя нарушать 8.
   Бьюти Бэдд была дочерью проповедника и знала, что он цитировал.
   VIII
   Конечно, она не могла сдаться. Но она будет действовать подпольно. Социальной обязанностью Ланни было сопровождать свою мать и их лучшего друга на яхту. Оказавшись на борту, он считал своим долгом находиться на палубе рядом с Лизбет и рассказывать ей о достопримечательностях гавани. Показать остров Сент-Маргерит, где были интернированы немецкие жители Ривьеры во время мировой войны, и место, где он мальчиком видел подводную лодку, вынырнувшую из Залива в ночное время, и, место, где наблюдал, как взорвался и горел танкер. Он рассказал о рыбной ловле с острогой. О цветоводстве на Мысу и парфюмерной фабрике, где работали женщины, наполовину зарытые в лепестки роз, от которых у них болела голова. Всё это он старался рассказывать по-отцовски, но он знал, что девушка готовая к своему дебюту, не спутает подходящего мужчину со своим отцом. Она собиралась уплыть в Австралию и Бразилию, и он никогда, наверное, больше ее не увидит. Он не хотел, чтобы она унесла любые воспоминания или мечты, которые омрачили бы ее счастье.
   Но судьба ещё не до конца сопутствовала Ланни и не стайке светских дам, сотрудничающих с судьбою и против Ланни. На это были причины, почему семья и гости Холденхерстов должны были попасть в объятия американского общества на Ривьере. По Ривьере скоро распространился слух, что Бьюти и Эмили играли в сватовство, восхитительную игру, в которой все желают всем успехов. Например, старая добрая Софи, баронесса де ля Туретт, она была еще баронессой согласно европейскому обычаю, хотя давно развелась со своим французским мужем и заменила его на мужа из своей родной земли. Софи затеяла настоящее событие на своей вилле на другой стороне Мыса. Прием на открытом воздухе с негритянскими оркестром в красных и золотых мундирах и танцами на специально построенной для этого приёма площадке. Сооружение собиралось из секций, которые могли быть разобраны и перенесены в другое место из-за погодных условий. Скобяная леди из Цинциннати всегда получала то, что она хотела, включая хорошую погоду. Всё было похоже на первый день весны, и пришла вся светская публика, дамы в головокружительных костюмах и головных уборах, которые были созданы еще со времен Марии-Антуанетты.
   Софи знала Ланни Бэдда с пелёнок. На стенах ее гостиной весели полдюжины французских картин, которые он привез из Испании и продал ей по цене, которой она могла похвастаться. Она устроила это шоу для прославления своего протеже. На лоджию выкатили рояль, и гости подтащили свои шезлонги и слушали, как Ланни демонстрировал технику своих пальцев, смесь полудюжины стилей, преподанных ему в отрочестве полдюжиной учителей, которых помогла выбрать Софи. "Сейчас ничего заумного", - скомандовала она. - "Они любят короткое и приятное". Так Ланни сыграл Рахманинова Прелюдию до-диез минор, которая вызывает у людей мурашки, хотя они и не знают, о чём идет речь, и, возможно, композитор тоже не знал. И на бис переложение для фортепиано Посвящение Шумана. "Я люблю тебя во времени и в вечности!" Лизбет Холденхерст никогда не слышала слова, но она получит эмоциональное возбуждение, если она хоть чуть разбиралась в музыке. В любом случае она поймёт своим молодым разумом, что здесь был талантливый человек, известный всем важным людям в этом ультра-модном месте, которые радушно аплодировали ему.
   Кроме того, он хорошо танцевал. И даже если делал это без обожания, а дружески и уважительно, то это было, пожалуй, лучшее, что он мог бы сделать. В душе девушка была еще ребенком, взволнованным, но не испуганным. Это было на самом деле ее дебютом, и замечательным событием за пределами воображения. Все эти важные великие люди, многие из них иностранцы с титулами. Женщины смотрели на нее через лорнет, а мужчины пожирали ее глазами, даже старые. Ей нужен был кто-то, кто бы рассказал ей, что это европейское поведение, и ей не нужно бояться. Кто-то рассказал ей, кто есть кто, и откуда. Имена звучали романтично прямо из книг по истории.
   На яхте у Лизбет был учительница, дама, которая давала ей уроки по истории и литературе каждое утро. Девушка училась, не утруждаясь, но какие-то обрывки знаний она получила, и, конечно, узнала географию в штурманской рубке яхты, видя, что маячит на горизонте. Она могла болтать по-французски, и когда она спотыкалась на слове, то краснела так изящно, что не было француза, который не простил бы ее. И уж, конечно, не на Ривьере! Они роились вокруг неё, как пчелы у блюда с сахарной водой. Они изливали свои чувства к ней на танцах, вводя её в значительной степени в замешательство. За десять дней стоянки Ориоля ее отец получил полдюжины официальных предложений по почте. "Французы быстро работают там, где есть американские деньги". - Так заявила баронесса Малой башенки, которая сама была обработаны таким образом, но теперь она сказала: "Никогда больше!"
   IX
   Бьюти Бэдд не делала никаких официальных предложений, это было бы не по-американски. Она просто пригласила отца и дочь в Бьенвеню. Никакой показухи, только тихий ужин по-семейному с Эмили и Софи с мужем, вот только такие другие гости. Бывшая натурщица предпочитала вечер, когда она могла глядеть на освещение во всех помещениях. Здесь в доме она могла показать, что она из себя представляет. На стене висела картина, на которой её изобразил Марсель, стоящей в дверях студии в полноте ее славы. А мисс Лизбет из Балтимора наверняка не могла бы увидеть ничего подобного в ателье художников Парижа. На противоположной стене была картина под названием Сестра Милосердия, которую сделал Марсель после того, как его лицо обгорело в первые дни войны, и после того, как Бьюти вернула его к жизни. Это была одна из самых известных картин современной Франции и демонстрировалась на персональных выставках в Париже, Лондоне, Нью-Йорке и Берлине. В Мюнхене она была показана Гитлеру в Коричневом доме. И, хотя это не добавило ничего к стоимости произведения искусства, но, безусловно, помогло завязать салонный разговор.
   На стенах этого дома были и другие работы Дэтаза, пейзажи и морские виды Мыса, Греции и Африки, которые были нарисованы Марселем во время круиза на яхте Синяя птица. Семья с Ориоля могла узнать, что другие люди, также, видели мир с палубы нарядного белого судна. Существует собственность доков и железнодорожных терминалов на Чесапикском заливе, и существует такая вещь, как владение сокровищами красоты, которыми человечество будет наслаждаться в течение веков. И кто, кроме зазнавшегося богача, мог решить, что является более почетным? Реверди Холденхерст, по-видимому, не входил в число ищущих ответа на этот вопрос. Он просто попросил принять себя в студии Ланни и показать ему больше картин. Перед отъездом он сделал робкий запрос на закупку пары картин для салона Ориоля. Он должен был быть осторожным в эти дни, сказал он. При новом порядке исчисления подоходного налога владеть и управлять яхтой было накладно. Но когда он узнал, что может выбрать пейзаж и морской вид за восемь тысяч долларов каждый, то решил прийти на следующий день и посмотреть их при дневном свете.
   Ужин в один день и чай на следующий получились действительно дружелюбными. Ланни открыл хранилище, которое представляло заднюю часть его студии, а Хосе, хромой испанец, выносил картины и устанавливал их на мольберты для осмотра. Ланни произнёс одну из самых тщательно подготовленных лекций, чем произвёл впечатление и в то же ознакомил состоятельного человека. Так как деньги тратятся на искусство, то их можно истратить на хорошее искусство. А повышение общественного вкуса было не только занятием, а также средством для комфортного существования. Ланни оказывает помощь в создании нескольких коллекций, которые когда-нибудь будут открыты для публики, и он принял возвышенный тон, не только для того, чтобы произвести впечатление на своих клиентов, но и потому, что так оценивал свою работу. Кто-то должен был изучать, думать и сравнивать, распознавать художественные ценности и их денежное выражение. Если у людей нет для всего этого времени и они хотят совета эксперта, то Ланни Бэдд готов предоставить его им на комиссионной основе в десять процентнов. Они должны доверять его честности. И если в какой-то момент они показали бы сомнения в этом, то он посоветовал бы им найти другого эксперта.
   X
   Просмотр картин закончился, и Ланни показал красавице с Ориоля территорию Бьенвеню. Территория навевала воспоминания обо всей его жизни, и он рассказал ей о некоторых из них. Вторая студия была построена для Курта Мейснера, здесь в течение многих лет он готовился стать великим немецким композитором. Лизбет никогда не слышала о нем, и Ланни рассказал о Курте, конечно, не говоря о том, что он был любовником Бьюти, или, что сейчас он был нацистским агентом в Париже. Ланни упоминал нацистов только, чтобы рассказывать забавные и колоритные вещи, такие как, маршал Геринг держит львенка в своём доме, и убежище, которое построил сам Гитлер на вершине горы с единственным доступом через туннель и шахту, в которой бронзовый лифт поднимается на высоту около двухсот метров через твердые скальные породы.
   Это было, как будто Ланни говорил: "А не хотите ли вы поехать в Германию и увидеть все эти увлекательные достопримечательности?" И снова: "А не хотите ли вы жить в этих домах и видеть эти виды и встречать этих друзей каждый день?" Он мог быть уверен, что Лизбет так думает. Без сомнения, ее отец делал то же самое, и, конечно, Бьюти, Эмили и Софи помогали всем, чем могли. К девушке приходят такие мысли о каждом мужчине, которого она встречает, она следует советам старших женщин и следит за тем, что думает мужчина. В ее сердце смятение, потому что это все так ново и необычно для нее. Она застигнута врасплох и у неё всё бьётся внутри и краска заливает щеки. Она должна принять важное решение, а иногда это сейчас или никогда.
   Ланни понял, что Лизбет была в состоянии крайнего возбуждения из-за волнения. Мир для неё казался великолепным. Это всегда казалось трагичным для Ланни, потому что он знал, что это был во многих отношениях жестокий мир, и особенно тяжелый для женщин. Многие виды испытаний были перед ними, а те, кто жил лёгкой жизнью, часто были наименее подготовленными. Эта, как он понял, вела замкнутую жизнь, очень похожую на ту, что вела его собственная маленькая дочь Фрэнсис, теперь живущая в Англии. Другая "бедная маленькая богатая девочка" со слугами, обслуживающими ее и дающие ей все, что она попросит. Никогда не делающая никаких усилий, не ведущая никакой борьбы и не испытывающая никаких напряжений, ничего, что могло развивать её умственные мускулы. В результате она была женщиной телом, но по уму и характеру ребенком. Никто не мог сказать, какими способностями она располагала, даже она сама.
   Он говорил с ней на ее собственном уровне. На этом маленьком пляже под ними он играл в детстве с детьми рыбаков. Они тащили маленькие сети, они одетые в лохмотья и босые, а он в плавках. Сети приносили странных существ. Он описал их, и Лизбет было интересно. На пляже у деревни, теперь усеянном почти обнаженными телами ищущих удовольствий, тридцать лет назад было лишь несколько купальщиков, и туда каждый день приходил странствующий скрипач. Мать Ланни подавала сантим, за который человек играл некоторое время, а дети танцевали и прыгали. Это тоже порадовало Лизбет, для которой развлечения всегда устраивали, и она никогда не знала, что ей хочется самой. Всегда гувернантка или кто-то ещё говорили ей, куда идти и что делать.
   Ланни тактично задавал вопросы и решил, что у нее не было никаких следов того, что он называл "социальным" чувством. Она принимала великих и могущественных за тех, кем они себя объявляли. Она восхищалась ими и испытывала трепет, встречая их и выдумывая себе сказки о них. Она была снобом, но не самостоятельным. Она слушала мнения людей о себе, но никогда не пыталась спрашивать их. Богачами были те, кто имел право ими быть, потому что они были выше других. Бедные существовали для того, чтобы быть слугами, производить вещи, получать оплату и быть за это благодарными. Мир был садом наслаждений для семьи Холденхерстов и их друзей. И теперь Лизбет собиралась свободно вращаться в нем и делать то, что угодно ее фантазии.
   Ланни мог бы научить ее некоторым из своих идей. Во всяком случае, он мог бы сделать слабую попытку, чтобы увидеть, какой интерес он мог разбудить. Но его язык был связан, его работа сделала его немым. Можно представить, что Лизбет говорит своему отцу: "Мистер Бэдд думает, что мы, богатые люди, имеем слишком много денег, и что подоходный налог справедлив". Можно представить, как она говорит гостям на яхте: "Мистер Бэдд считает, что на всех не хватает рабочих мест, и именно поэтому это вызывает недовольство трудящихся". Такая история могла бы дойти до ушей всего светского общества в течение нескольких дней. И как потом Ланни мог рассчитывать на конфиденциальные разговоры с Хуаном Марцем и герцогом Альба, с Шарлем Бедо и бароном Шнейдером, с Бивербруком, герцогом Виндзорским, а также с бывшим королём Испании Альфонсо? В юности Ланни подозревался в принадлежности к "розовым". Потребовались годы тщательных и тонких маневров, чтобы поставить себя в положение обитателя башни из слоновой кости и сочувствующего статус-кво. Даже его собственная мать и отец должны были оставаться в неведении, а людей, разделявших его тайну, можно было пересчитать по пальцам двух рук. Бернхардт Монк и супруги Пальма, президент Рузвельт и один из его помощников, а также члены семейства Помрой-Нилсонов в Англии. Это было все, и не должно быть больше.
   Так что если бы Ланни попросил эту девушку выйти за него замуж, то он скрыл бы свою истинную сущность, и тем самым подвергнув опасности её счастье и своё собственное. Что она получит от его поездок в Германию, загадочных заметок и встреч на уличных углах в ночное время? От визитов в Вашингтон, о которых не может быть сказано ни одного слова? И предположим, что его схватили в Нацилэнде, как это несколько раз могло случиться в прошлом? Он мог бы услышать слова Лизбет, как он слышал слова Ирмы: "Какое ты имеешь право лгать мне? Если ты меня любишь, то почему ты не можешь доверять мне?" Имея в голове такие мысли, Ланни стал сдержанным. В то же время понимая, что эта сдержанность только делает его ещё более привлекательным.
   XI
   Холденхерсты должны были вернуть гостеприимство, какое им было оказано, и поэтому отец запланировал экскурсию. В первый же теплый и спокойный день, Ланни привёз свою мать и ее мужа, а Софи привезла своего мужа и Эмили к яхте около одиннадцати утра. И они отправились на восток вдоль побережья, с обедом на борту. В Монте-Карло они сошли на берег, посетили казино и испытали свою удачу в азартных играх. Они могли потанцевать или посетить киносеанс, пообедать в самом шикарном Сиро, а затем вечером вернулись домой. Восхитительная экспедиция для гостей, которые прошли семь восьмых пути вокруг света на Ориоле, и для учительницы французского языка и секретаря.
   В ходе плавания Ланни оказался на палубе, прогуливаясь с хозяином, который только что послал ему чек на шестнадцать тысяч долларов, а теперь удивил его приглашением стать гостем для поездки в Соединённые Штаты. Они могли бы пройти вниз побережья Африки, но не высаживаясь на берег в районах лихорадки. Пересечь Атлантику в самом узком месте у Бразилии и нанести визит в Рио. Затем на север, возможно, в Гавану и на Багамы и во Флориду. Реверди всегда планировал свои круизы, чтобы прибыть в Чесапик по второй половине апреля. Но если дела призовут Ланни Бэдда, то он может сесть на самолет в Рио или в любом другом месте по пути.
   Опытный человек сразу же понял, что значит такое приглашение. Он был тем, что его мир называл "подходящим", а Реверди был внимательным отцом, который не мог не отметить удовольствие своей дочери от компании этого подходящего человека. Реверди слушал разговоры Ланни, а также его игру на фортепиано. Он посетил его дом и познакомился с его матерью и людьми ее круга. Самое главное, он имел продолжительные разговоры со своим старым другом держателем салона в Каннах, которая знала как Ланни, так и Реверди с пелёнок и говорила с ними обоими, как мать. Реверди, не колеблясь, сказал ей, что было у него на уме, и задавал вопросы по поводу возможного зятя. Эмили объяснила развод Ланни полным эгоизмом Ирмы Барнс. Помогая составить этот брак, Эмили держала этот развод на своей совести, и она любила Ланни, как будто он был ее сыном.
   Упомянула ли она, что отец Ланни никогда раньше не женился на матери Ланни и не разводился с ней, во что заставили поверить весь мир? Вероятно, так. Эмили знала горькую тайну и о самом Реверди, которая разрушила его семейную жизнь и воспрепятствовала его слишком суровому отношению к нарушениям других мужчин. Через несколько лет после его вступления в брак его строгая и добродетельная жена нашла его в объятиях горничной в доме. Жена никогда не смогла простить его, несмотря на все его усилия искупить свою вину. Они никогда больше не были мужем и женой, хотя она держала дом и соответствовала всем приличиям. Она была красивой женщиной, богатой по своему происхождению, и посвятила себя музыкальной и другой культурной жизни своего родного города, который рос слишком быстро по её мнению. Реверди до сих пор обожал ее, и, возможно, как средство сделать жизнь терпимой, убедил себя, что жизнь целибата желательна для его деликатного состояния здоровья.
   Несомненно, он принимал на себя много, планируя будущее своей дочери, не дожидаясь совета матери. Конечно, он делал это намеренно, когда предложил общительному и обворожительному Ланни Бэдду быть спутником дочери в течение десяти недель или около того. Лунный свет в тропическом и субтропическом климате, шелест воды под носом яхты и искры на волнах, шепот ветра в пальмовых ветвях на берегу, эти вещи, безусловно, не способствуют безбрачию. Что Реверди Джонсон Холденхерст говорил Ланни Прескотту Бэдду, всего лишь на десять лет или около того моложе его, можно было интерпретировать вроде этого: "Я предлагаю вам первый шанс перед всеми вздыхателями, которые будет ждать ее и начнут осаду сразу, когда она окажется под крылом своей матери".
   И аналогично Ланни точно знал, что он делает, когда он ответил: "Вы оказываете мне честь, мистер Холденхерст, и я хотел бы принять её, но я только что получил письмо от моего отца, сообщающее, что он очень скоро будет в Париже, и требует, чтобы я сопроводил его в Германию. У меня тоже там есть бизнес, и обязательства, которые я не могу нарушить".
   XII
   Затем эти двое опытных человека поговорили о государственных делах. Реверди знал, что Ланни имел контакты с влиятельными людьми в больших столицах, и он спросил, каковы перспективы. Ланни должен был сказать ему, что он думал, что они были хуже некуда. Европа находится на грани войны, и вряд ли её можно отложить более чем на год. Ланни сказал, что ему было позволено рассказывать о подготовке в Германии, Франции и Великобритании. Он был в центре событий, потому что его отец производил истребители B-E P11 самую последнюю модель, хотя в Армии США у истребителя было другое название. Робби Бэдд поставил свое будущее на кон, веря в то, что такие самолеты будут решать судьбы народов, и теперь он выигрывал. Те же чиновники армии и флота, которые ранее оказывали ему холодный приём, теперь приезжали к нему, или звонили ему по телефону из дальних уголков мира. Раньше они были требовательны и медлительны. Теперь они будут принимать все, что смогут получить, и цена была для них не вопросом. Завод работал на полную мощность, как Робби мечтал о нём и обещал своим акционерам в течение многих лет.

0x01 graphic

   Реверди было интересно. Он обнаружил, что занятие бизнесом слишком напрягает его, но ему нравилось слушать о делах других людей. Успех Робби Бэдда был типичен для Америки. Он провел всю свою молодость и зрелость под строгим надзором своего старого пуританского отца. И его дела были своего рода вызовом этому отцу, даже после того, как отец умер. Десять лет назад семья попалась на панике, и синдикат с Уолл-стрита захватил себе Оружейные заводы Бэдд. Но здесь у Робби было свое дело, показывающее его землякам, что он был лучшим из всех Бэддов. Если действительно разразится война, компания окажется в центре событий. Ланни видел это четверть века назад на примере Оружейных заводов Бэдд, и это произвело неизгладимое впечатление на его мальчишеский ум.
   Возможно, все это произвело впечатление на инвалида, удалившегося от зарабатывания денег, но который до сих пор жил в мире, который управлялся деньгами? Он сказал: "Ваш отец должен быть замечательным человеком. Я хотел бы встретиться с ним".
   Ланни, который также жил в мире денег, и которому никогда не было позволено забывать это, вежливо ответил: "Я уверен, что это доставило бы ему огромное удовольствие". Он не добавил: "Если бы вы могли доехать до Парижа". Это могло бы быть расценено, как рвение с его стороны.
   "Я полагаю", - рискнул Реверди - "что бизнес расширяется так, что он всегда может использовать больше капитала".
   - Да, действительно, это вечная проблема для него.
   - Я в эти дни много не вкладывал, потому что, как вы знаете, наше правительство, похоже, решило уничтожить нас 'экономических роялистов'. Но несколько долларов у меня осталось.
   Это была старая, старая песня в ушах Ланни, и он знал, что должен отнестись к этому серьезно и выглядеть трезвым, как на похоронах. Богатые становятся бедными, и все катится к чертям. Люди больших дел не могут видеть, как мир мог бы обойтись без них. И все же Ланни видел их, одного за другим, уходивших в свои могилы и становившихся бестелесными духами, пытающимися подавать советы через мадам Зыжински. И никто, кроме Ланни и его отчима, не обращал на них ни малейшего внимания!
   XIII
   Он не мог не рассказать матери о приглашении на яхтенный круиз. И, конечно, это было, как растревожить улей. - "О, Ланни! Как ты мог отказаться?" и - "Разве ты не видишь, что это значит? Девушка влюблена в тебя! Он никогда не думал приглашать тебя, если бы она не хотела этого". А потом шквал вопросов: "Что тебе действительно нужно делать в Германии. Робби знает всех там сейчас, и, что такое продажа картины по сравнению с шансом, как этот?"
   Дамы улья получили занятие. Яхта должна была отплыть на следующий день, но Эмили Чэттерсворт, самая достойная и даже самая простая из хитрецов, села на телефон. Она вызвала виллу в местечке под названием Калифорни выше Ниццы, временно занимаемую некоем Эдуардом Альбертом Кристианом Эндрю Джорджем Патриком Давидом герцогом Корнуоллом и графом Честером, недавно произведённым в Виндзорские герцоги. Она говорила с новобрачной Его Милости, которая была урождённой Уорфилд и окрещенной Бесси Уоллис, и выросла в маленьком красном кирпичном доме на улице Биддл в Балтиморе. Это был немодный район, и лишь немногие балтиморцы обратили внимание на её рождение или крестины. Но сейчас они все слышали о ней и вспомнили, что ее мать была Монтегю. А Монтегю были "П.С.В.". Все, кто живет в той части мира, знает, что означает "Первые Семьи Виржинии".
   Эмили сказала, что Ориоль собирался отплыть, но, казалось, что Холденхерсты должны встретиться с Уоллис и быть в состоянии рассказать дома, как живёт их самая известная дочь. "Уолли", конечно, никогда не забудет Балтимор или внушительный особняк из красного камня на Монумент Сквере, который был городским домом семьи Холденхерстов в ее детстве. Она должна была бы быть супер-человеком, если ей не понравится получить от них дань уважения. Уроженка родного города подтвердила это словом! "Приводите их к чаю завтра", - сказала герцогиня.
   Так, конечно, отплытие яхты было отложено, и все дамы были в трепете, больше всего Лизбет. Она знала, что так ей быть не следовало, потому что, в конце концов, любой американец, также хорош, как и любой король, не говоря уже о бывшем короле или герцогини, надеявшейся быть королевой и не достигшей желаемого результата, кто мог сказать, насколько близкого? Но Лизбет хорошо знала, что первым вопросом у себя дома будет, встречала ли она "Уолли", и на что она похожа, что она сказала, и что она носит, и что у нее было, что у них не было, кроме герцога.
   Конечно, идея заключалась в том, чтобы Ланни отвез Эмили и Реверди с Лизбет к чаепитию. Так как он уже был знаком с хозяевами, то не было бы никаких нарушений правил. Но упрямый парень заартачился. У него было назначено другое мероприятие, и он не собирался отменять его. В первый раз за всю свою жизнь, он отклонил просьбу своей почти приемной матери. "Нет, дорогая", - сказал он по телефону, - "Я не буду не на один шаг ближе к этой девушке. Я не люблю ее, и было бы несправедливо по отношению к ней, если я позволю ей думать, что я её люблю, или что я смог бы это сделать. Мне было достаточно Ирмы, и это должно быть понятно для всех моих друзей".
   А правдой было, что он собрался в Chateau de l'Horizon, потому что узнал, что там был гостем Шарль Бедо. Этот француз, который сделал свои миллионы в Америке, был золотым рудником и сокровищницей для агента президента. Это был тот особый тип человека, который ослеплен известными именами и летит к знаменитости, как мотылек на пламя свечи. Он наблюдал подъем Муссолини, а затем Гитлера, а теперь Франко, и ему стало ясно, что это были люди будущего, которым будет принадлежать история. Он пристал к ним, обеспечивал их жильём, кормил их, финансировал их. У него было шато здесь на Ривьере, вилла в Оберзальцберге и охотничий дом в Шотландии, все они были всегда переполнены его фашистскими друзьями. Он знал их тайные схемы, инвестировал в их предприятия, переводил их доходы за границу и хранил их там в безопасности. Всё, что он просил взамен, было установление системы Бедо на предприятиях этих стран. Система Бедо определяла время каждой операции, произведенной каждым рабочим!
   Шофер Эмили привез ее и ее друзей на виллу в Калифорни, в то время как Ланни сидел рядом с сине-зеленым бассейном и потягивал имбирный эль, рассказывая, как он почти был пойман французской полицией во время заговора Кагуляров в прошлом году. Это задало направление разговора. В течение нескольких часов после этого он слушал рассказ Бедо о новом перевороте, который начнётся из Алжира и французского Марокко. Так же, как переворот Франко начался с испанского Марокко, вы помните! В Бельгии также готовятся события. Через два или три года, вы не увидите, ни одного профсоюза в Европе, ни политического демагога, кормящегося на трудовом недовольстве, ни налога на прибыль и наследство, подавляющих "систему свободного предпринимательства". "Я экономический роялист", - заявил изобретатель системы Бедо с мрачным вызовом.
   XIV
   Общепринятые правила хорошего тона, конечно, вынудили Ланни сопровождать свою мать и ее друзей к причалу, чтобы увидеть отплытие Ориоля из гавани. До этого все они взошли на борт и выпили. Лизбет выглядела свежей и прекрасной в простой матроске, и Ланни подумал, что у неё не будет много проблем в поисках мужа в Балтиморе.
   Перед тем как они расстались, отец сказал: "Я, вероятно, зайду в Нью-Йорк, и я мог бы прибыть в Ньюкасл и поговорить с вашим отцом."
   "Конечно", - ответил сын. - "Если вы там будете, то посетите нас?"
   - Я прибуду на яхте. Я мог бы прийти прямо в Ньюкасл, прежде чем я приду в Чесапик. Я полагаю, что лучшим способом было бы прийти в Лонг-Айленд с востока.
   - Любым способом постарайтесь избежать перегруженности порта Нью-Йорка и Ист-Ривер. Может быть, я буду иметь удовольствие видеть вас в Ньюкасле. Я всё устрою, если смогу.
   Он не мог сказать меньше, ибо в предыдущем разговоре он упомянул, что он вернётся в Америку, когда разделается до конца со своими делами в Германии. По дороге домой он подумал и нашел странным, что человек, который был вдали от дома в течение более полугода, минуя свой дом, делает большой крюк только для делового разговора. Ведь легко было бы связаться с Робби по телефону и назначить встречу с ним в Нью-Йорке. Но при этом там не будет ни Лизбет, ни сына Робби!
   Чем больше Ланни думал об этом, тем больше он тревожился. Может быть, что Лизбет полностью подпала под чары американца, который был наполовину европейцем, который играл на фортепиано лучше, чем кто-нибудь, кого она знала, и читал интересные лекции по искусству, и кто, в то же время, знал всех известных людей, о которых дебютантка из Балтимора никогда не слышала, и который, казалось, проводит большую часть своего времени в дворцах и замках? И того, кто не бегал за ней и за деньгами ее отца, как это делают другие люди, а, наоборот, отверг ее вежливо, но твердо! Что он хотел, чего у Лизбет Реверди Холденхерст не было?
   Может быть, что Лизбет рассказала об этой проблему своему отцу и потребовала его помощь? Девушка, которая всегда имела все, что она хотела, с трудом откажется без борьбы не получив того, что она хотела больше всего. Может ли быть, что приглашение Ланни на круиз Ориоля была ее идея? И что она тогда уговорила своего отца посетить Ньюкасл, штат Коннектикут, прежде чем вернуться в свой дом, чтобы увидеть человека, которого она хотела иметь мужем, прежде, чем увидеть даже свою мать?
   Ланни понял, что его судьба все еще решается!
   ГЛАВА ТРЕТЬЯ
   Золото будет тебе хозяином 9
   I
   ОТ РОББИ БЭДДА пришла радиограмма. Он был на пароходе и собирался в Париж. Так Ланни упаковал чемоданы и написал несколько писем. Когда он собирался спуститься к своей машине, почтальон принес открытку, подписанную "Брюгге" и сообщавшую: "Я хочу показать вам картину". Искусствовед очень обрадовался этому сообщению, так как оно было подписано кодовым именем его старого друга Рауля Пальма, о котором он сильно беспокоился.
   В прежние времена "салонной розовости" Ланни радовался возможности побывать в рабочей школе в Каннах и не делал секрета из своих симпатий к идеям школы. Но теперь он не мог позволить себе даже пройти рядом с этим местом или показаться вместе с Раулем или его женой. Пока этот директор школы был в Испании, Ланни обычно писал Джулии Пальма, называя час, когда он сможет забрать ее на тёмной улице и отвезти ее в сельскую местность. Это гляделось подозрительно окружающим, но мало кто мог предположить, что цель встречи состояла в том, чтобы дать ей деньги на поддержку социалистического образования.
   Теперь Ланни напечатал письмо, назначавшее свидание. Он не подписал его, но запечатал его плотно в конверте с адресом Рауля. На конверте он напечатал: "Заплати два франка предъявителю", а затем сел в машину и отправился в путь, который лежал через город Канны. Школа находилась в рабочем районе, называемом "Старым городом" недалеко от гавани. За два или три квартала Ланни припарковал свою машину и пошёл пешком. Обнаружив бездельничающего парня, он предложил ему четыре франков за доставку письма, два заплатит Ланни, а два получатель письма. Парень согласился, а Ланни вернулся к своей машине и сел читать утреннюю газету, пока его испанский друг не сел на заднее сиденье автомобиля.
   В лесу дружелюбных дубов, которые, несомненно, не выдадут никаких секретов, Рауль рассказал, что случилось с ним за последние шестнадцать месяцев. Он ещё не отошёл от своих воспоминаний. Бомбёжки иногда прерывались, но их ожидание никогда. И даже сейчас, когда в небе над головой слышался гул самолета, сердце Рауля замирало. В Барселоне в течение последних нескольких недель царил кошмар голода, болезней и смерти. Этот сотрудник пресс-бюро МИДа был всегда слишком оптимистичен, надеясь, что вторгшиеся войска будут отогнаны. Потом он надеялся, что Франко поступит цивилизованно со своими захваченными врагами. Только тогда, когда он понял, что фашисты хватают каждого чиновника правительства лоялистов вплоть до скромного клерка или привратника и ставят их у стенки и расстреливают их без всяких церемоний, он решил, что его испанское достоинство позволяет ему бежать.
   Дороги были забиты и непрерывно обстреливались из пулеметов с воздуха. Поэтому пришлось идти пешком по бездорожью, и Рауль ослабел от длительного недоедания. Он и двое его коллег нашли рыбака, который согласился за очень высокую цену отвезти ночью их на весельной лодке вдоль берега. Они считали это преимуществом, а также возможностью отдохнуть. Но, к сожалению, была лунная ночь, и они были замечены итальянским гидросамолетом. Пилот забавлялся бомбардировкой и расстрелом из пулемётов больших и малых судов. Рыбак и один из пассажиров были убиты, а лодка была изрешечена пулями. Раулю и одному из его друзей удалось выбраться на берег и на деньги, вытащенные из карманов мертвого рыбака, они купили ослика. По очереди, один верхом, а другой шёл рядом, они сумели проделать путь через всю страну и подпольно проникнуть во Францию.
   II
   И вот здесь был этот бывший директор школы, похудевший на десяток килограммов и страдающей от несомненной язвы желудка. Его деликатно точеные черты лица никогда не проявлялись так ясно. Своими грустными глазами и черными неподстриженными волосами он выглядел как один из святых Гойи. Но был по-прежнему оптимистичен, уверенный, что Мадрид будет держаться. Он был там и понимал дух народа. Узнав о зверствах в захваченных городах Валенсии и Барселоне, каждый мужчина и женщина поймет, что лучше умереть в бою.
   Ланни должен был сказать: "Вы можете также забыть и Мадрид, Рауль, считайте этих людей мертвыми, а также всю Испанию. Нельзя противостоять бомбардировщикам и артиллерии с винтовками и револьверами, по крайней мере, больше нескольких недель".
   Слезы текли по бледным щекам социалиста, и он не пытался вытереть их. Он слышал, как другие говорили то же самое, и обвинял их в пораженчестве. Но он знал, что сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт находился среди людей, которые решали судьбы народов. - "Это все товарищи, Ланни! Мы просто должны спасти их!"
   - Мы просто не можем их спасти, Рауль. И зачем обманывать либо их, либо себя. Только несколько дней назад я разговаривал с человеком, который собрал деньги и уже внёс большую их часть. Чтобы то не было, он поставит оружие или уже поставил. Когда деньги уже в банке, а оружие закуплено и отгружено на борт судна, мы не можем это изменить, как не можем изменить приход весны или фазы луны. Давайте сосредоточимся на нашей следующей работе и попытаемся сделать её лучше.
   - Что за работа, Ланни?
   - Попытаемся спасти Францию. У нас здесь больше рабочих, и они лучше организованы, и если мы сможем заставить их понять, что затевается против них, то они могут начать действовать во время.
   Так Рауль вытер слезы и вынул карандаш и бумагу и стал записывать то, что Ланни знал о Кагулярах, чей заговор свержения республики был раскрыт около четырнадцати месяцев назад, когда Ланни последний раз видел своего друга. Ланни не сказал от кого он получил эту информацию. Он старался быть всё более осторожным, ставя свои обязанности агента президента выше всех остальных. Но не будет никакого вреда рассказать о внутренних делах, которые Рауль изложил бы в статьях для социалистической прессы Франции. Такую помощь люди с обостренным чувством социальной ответственности могут оказать массам. И когда в последующие годы будут открыты архивы и раскрыты секреты, будет установлено, что в каждой стране были мужчины и женщины, боровшиеся против финансового деспотизма и находившие способы опережать своих противников.
   Положение Марианны в изображении Ланни было на самом деле опасно. Кагуляры, или "Люди в капюшонах", были раскрыты, но никто не был серьезно наказан, а зачинщики заговора были настолько высокопоставленны, что они не были даже названы. Главы "двухсот семей", которые правили Францией, решили, что их интересы требуют свержения Третьей республики, а также создания своего рода диктатуры, которая переломила бы власть профсоюзов, как это было так эффективно сделано в Италии, Германии, Австрии и Испании. Сейчас заговорщики ушли "в подполье", но они были сильны, как никогда, и настроены решительно. Там были крупные промышленники и банкиры, члены кабинета и другие должностные лица, а также руководители армии и флота, такие люди, как адмирал Дарлан, генерал Вейган и маршал Петен, самые почтенные имена во Франции.
   Такова была ситуация, а триумф Франко обещал её обострить. La patrie была в тисках, враги находились по обе стороны от нее, а другие были внутри. Средние классы Франции уже были под воздействием фашистского яда, и каждый день оплаченная пресса кормила их новыми дозами. Единственная надежда была на рабочих. Это была задача Рауля и его друзей, чтобы заставить их осознать опасность, показать им ненавистный образ фашизма и убедить их, что для масс это был вопрос о свободе или рабстве, жизни или смерти.
   Директор был дома всего лишь несколько часов, но уже был проинформирован женой о ситуации в школе. Там в миниатюре отражалась ситуация, существовавшая во всей стране. Мир рабочего класса был разделен на фракции, которые использовали большую часть своей энергии в борьбе друг с другом, вместо того чтобы сосредоточиться на общем враге. Коммунисты, безусловно наиболее активная группа, настаивала следовать по стопам России. Они дошли до такой крайности, что утверждали, что с точки зрения рабочих не было никакой разницы между буржуазной республикой и фашистской диктатурой. Поэтому, зачем бороться за Францию? Все войны были капиталистическими войнами, а рабочие никогда не могли их выиграть.
   "Мы учили рабочих пацифизму в течение столетия", - объяснил Рауль - "и почти невозможно заставить их забыть выученное, даже после того, что они видели в Испании. Некоторые из наших лучших ребят перешли к коммунистам, потому что Джулия настаивала на том, что сейчас Франция должна вооружаться".
   Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт произнёс: "Человеку трудно исповедовать пацифизм, когда его сосед под его домом устанавливает динамит".
   III
   Ланни передал своему другу пачку банкнот, достаточную, чтобы содержать школу еще два-три месяца. Это не было дорогостоящим мероприятием, ибо здание было старым и изношенным, а Рауль и его жена жили скромно. Жена изобрела тетушку в Париже, которая должна была быть источником средств. Таким образом, Ланни, купаясь в роскоши, мог успокоить свою совесть мыслью, что он делал что-то конкретное для рабочих Юга Франции, с которыми ему было запрещено иметь прямой контакт. С детства ему хотелось узнать о таких людях, с которыми он сталкивался в окрестностях, о рыбаках, крестьянах, рабочих парфюмерной фабрики. Но теперь он был приговорен жить среди этих жадных и чёрствых людей, которые называли себя grand monde.
   Ведя машину по знакомой трассе route nationalle вверх по долине реки Роны, Ланни размышлял над путаницей этого мира, в котором должен находиться. Люди изобрели средства производства, способные обеспечить всех, но их умственное развитие не поспевало за техникой, и их нравственность отстала на столетия. Они всё еще оставались хищными животными, пытающимися обогатиться за счет других, и тем самым, заполняя свои сердца ревностью и ненавистью. Если кто-нибудь предлагал развитие кооперативных методов, его называли "чокнутым". Или, как Максин Эллиот назвала Уинстона Черчилля, "социальной угрозой".
   "Тот человек в Белом доме", другая такая угроза, сказал Ланни: "Считайте себя солдатом, выполняющим приказ". Так сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт будет продолжать вести двойную жизнь, связываясь исключительно с лицами, чьи идеи и цели, он презирал, изучая их желания, говоря, что они хотели услышать, придумывая способы, как заставить их раскрыть ему свои сокровенные тайны. Потом он удалится в свою комнату, запрётся в ней и напечатает то, что он узнал, и найдёт способ, как всё благополучно отправить по почте. Он будет это делать даже со своим собственным отцом. И не будет беспокоиться об этом, потому что он делал своего отца счастливым, подарив ему надежду, что его сын стал послушным и тем, что его отец называл "здравомыслящим".
   IV
   В аэропорту Ле Бурже Ланни ожидал, готовясь отвезти на своём автомобиле в отель Крийон президента Бэдд-Эрлинг и выслушать новости о большой семье Бэддов и о городе Ньюкасл, штат Коннектикут. Семейство между собой не ссорилось и считало, что они ладят, как и положено в семье. Среди них были различные виды эксцентриков, но все они были горды собой и научились приспосабливаться к своему миру. Все они делали деньги, или, во всяком случае, жили на то, что сделали их предки. Все они должны были гордиться Робби Бэддом, хотели ли они этого или нет. И осознание этого доставляло Робби удовлетворение, куда он не ездил.
   Они называли его сумасбродом, а позже авантюристом и игроком. Он начал новую азартную игру в возрасте шестидесяти лет или около того, когда разумный человек был бы осесть и заняться хобби, коллекцией старинного фарфора, или постройкой игрушечных кораблей, или посылкой миссионеров к готтентотам. Все старые Бэдды, леса кишели ими, трясли головой и говорили, что он вылетит в трубу. Подумать только! Боевые самолеты! Но он прошел свой упорный путь и теперь он сидел за игровым столом, готовясь загрести монету, ухмыляясь на тех жителей города, которые отказались принять его приглашение.
   Даже Робби был удивлен недавним всплеском интереса к своему бизнесу и хотел, чтобы Ланни рассказал ему, что случилось в мире. Только четыре или пять месяцев назад премьер-министр Великобритании вернулся домой со слезами радости на глазах и сказал своим людям, что это был "мир для нашего поколения", а тут все сразу правительства Европы были захвачены безумный порывом увеличить свою военную авиацию!
   Ланни сказал: "Наконец-то они поняли Гитлера".
   - Ты думаешь, что англичане решили драться с ним?
   - Они должны где-то встать на защиту, и они почти достигли точки. Кабинет разделен, и различные члены раскачиваются туда-сюда. Даже почти фашист Бивербрук решил, что они не могут постоянно идти на уступки.
   Ланни должен оказывать своему отцу такие услуги, служить своего рода мировым разведчиком и предсказателем. Робби был похож на фермера, который знает, как сажать и правильно возделывать культуры, но ему нужно сказать, будет ли увеличиваться или уменьшаться спрос на урожай, и как лучше продать урожай сразу или использовать его для откорма свиней. Бизнес Робби предусматривал заказ большого количества разнообразных материалов, а также сотни устройств, которые использовались в истребителе, и все они постоянно усложнялись. Они должны прибывать в сборочный цех завода точно по времени, иначе все остальное будет тормозиться. Заказы должны были быть размещены заранее и редко могли быть отменены. Так, по-настоящему, это была азартная игра, на кону которой стояло всё, чего он достиг до сих пор. Всё зависело от его способности угадать, что будут делать через шесть месяцев правящие группы полтора десятка больших стран.
   Это была работа не для деда. Но он, казалось, процветал под таким бременем. Он был общительным, крепким человеком, и только его седые волосы указывали на его возраст. Он только что прошёл осмотр врачей и ограничил себя коктейлем перед обедом и вторым перед ужином и одной сигарой после каждого из этих приёмов пищи. Он гордился своей способностью подчиняться этим строгим правилам и был разумным человеком, ставящим главные вещи на первое место. О чём он никогда не переставал заявлять. На первое место он никогда не ставил получение больших сумм денег. И страшно обижался на это всю свою жизнь и при малейшей провокации постоянно объяснял это своему идеалистическому сыну.
   Первым делом для него была защита своей родины, собственной страны Бога, величайшей в мире, самой свободной и лучшей. То, что Робби продавал в Европу, было просто побочным продуктом. Что на самом деле было важным, так это инструменты и ноу-хау, которые принадлежали Робби. Когда-нибудь Америка захочет иметь самолеты для обороны и захочет их в спешке, и тогда она получит Бэдд-Эрлинг в защищенном и безопасном месте всегда готовый к работе.
   Мальчиком Ланни во всё это верил. Молодым человеком он считал, что это была "мура". Но теперь он опять согласился со своим отцом, по крайней мере, в том, что необходимо производить истребители. Вместо того, чтобы делать заносчивые замечания отцу и уходить смотреть картины или слушать концерты, Ланни был рад сопровождать своего отца везде, быть ему шофером и личным секретарём, помогать ему встречаться с нужными людьми, а потом сидеть и слушать, а то и вставить умное слово, чтобы направить разговор. Это были ценные услуги, и Ланни мог получить место на фирме и иметь щедрую зарплату, если бы он захотел этого. Но он сказал, что сделал много денег, гораздо больше, чем правительство позволяет ему иметь. Это высказывание было воспринято, как пощечина Новому курсу, и делало такой разговор приятным для богатых и могущественных.
   V
   Ланни наблюдал, как этот уравновешенный и жизнерадостный человек мылся после долгого путешествия и готовился к своим бизнес набегам. Ланни вспомнил высказывание "Тигра" Клемансо о правых, они были не просто глупы, они были безнравственны. Был ли Робби глупым? Конечно нет по обычным стандартам. Он был проницательным, хорошо осведомленным в тех пределах, которые он сам для себя выбрал. У него было чувство юмора, что делало его хорошим компаньоном. Но он был похож на человека, который строит дом под себя, а затем заходит внутрь и закрывает дверь, которую не откроет на любой стук. Робби Бэдд отказался беспокоиться о большей части Вселенной. Если кто-нибудь, в том числе Ланни, играл что-нибудь выше класса песен колледжа, он будет сидеть и думать о своём бизнесе. Он высоко оценивал изобразительное искусство, но так, чтобы картина выглядела, как вещь, которую она должна была представлять. Но более тонкие качества означали для него мало. Так мало, что Ланни, как школьному учителю, приходилось ему объяснять. У него не было никакой религии, он никогда не смотрел на звезды, и тайны рождения и смерти его вообще не беспокоили.
   Был ли Робби безнравственным? Это снова зависит от стандарта суждения. Такой вопрос заставлял Ланни морщиться и на протяжении последних лет стоил ему много душевных страданий. Ланни любил своего отца, а в детстве обожал его. Теперь его отношение было полно противоречий, столкновение идей и эмоций, тайная война, которая внутренне продолжалась всякий раз, когда они встречались. Восхищение было смешано с отвращением, любопытство со скукой, нежность со гневом.
   В своих собственных глазах Робби Бэдд был надёжным и здравомыслящим человеком, полезным гражданином и мастером своего дела, продемонстрировавший свою способность руководить тысячами других людей. Он получил это право, по его мнению, от Бога, и пусть кто-нибудь попытается отнять его у него! Он считал, что Новый курс пытается это делать, и он был готов, по своим словам, драться до последнего. Как далеко он мог зайти в этой борьбе, он, возможно, не думал. Но когда он прибыл в Париж, он не обнаружил никаких трудностей в ведении бизнеса с людьми, которые пошли так далеко, что организовали и финансировали тайное общество убийц. Если бы Ланни рассказал о том, что Кагуляры захватили братьев Росселли, редакторов итальянской антифашистской газеты Парижа, увезли их в лес и забили их до смерти, то Робби холодно ответил бы: "Ну, они напросились на это".
   Обстоятельства сделали Робби при его собственном участии "торговцем смертью". Он начал продавать оружие, как только окончил Йельский университет, что было примерно сорок четыре года назад. Его мрачный старый отец пуританин снабдил его полным набором интеллектуальных и моральных защитных средств, подкрепленных многочисленными цитатами из Ветхого Завета. Робби забыл цитаты, но освоил методы продаж и заметно улучшил их. Теперь он был сбытовой машиной, и никогда не допускал мысли, что это не было самой высокой человеческой судьбой. Он называл это патриотизмом, здравым смыслом, природой жизни, которую создал не он и которую никто не мог изменить. Критику этого он отвергал с тихим презрением, которое превращалось в раздражение, если критика была слишком настойчива.
   VI
   Робби рассказал домашние новости, а потом выслушал, что там было в Бьенвеню. Там было не очень много. (Французский философ сказал: "Счастлив народ, чья история скучна 10".) Тогда без предисловий Робби начал рассказывать о целях этой поездки. Главная цель посетить Берлин и выяснить отношения с Германом Вильгельмом Герингом, рейхсминистром и рейхсмаршалом. Робби не удовлетворяли результаты сделки, которую он заключил с бароном разбойником из прежних времён. Люди, которых Геринг послал в Ньюкасл, получали все, что было на заводе Бэдд-Эрлинг, а тем, кого Робби послал в Берлин, не позволяли видеть и знать то, что они хотели. Один из них сообщил Робби, что к нему был сделан подход с попыткой его купить. Всё было именно так, как ожидал Ланни. Об этом он предупреждал своего отца. Став теперь экспертом по искусству и приятелем толстяка маршала, его неблаговидные поступки он проигнорировал.
   Робби сказал, что ему надоели нацисты. Они не играли по американским правилам. Он решил, что в долгосрочной перспективе отношения, которые он установил с бароном Шнейдером в Париже, скорее всего, окажутся более выгодными. Но ситуация была сложной, и Робби был готов выслушать данные, которые добыл его сын. Он внимательно слушал и задавал много вопросов. Шнейдер собирался производить самолеты Бэдд-Эрлинг в Чехословакии, и это означало, конечно, что в случае войны, Геринг получил бы как самолеты, так и завод. Робби это не беспокоило, поскольку он получил наличные деньги, и как бизнесмен, он должен был занять позицию, не имеющую ничего общего с ссорами Европы, и при которой не имело никакого значения, кто выиграет в следующей войне. Но если Германия добьётся успеха в преодолении линии Мажино, то Шнейдер будет "потерян", как клиент, и Робби мог бы пожелать сохранить свою дружбу с Der Dicke, независимо от того, насколько большим мошенником он был.
   Ланни сказал, ну, если Германия вторгнется во Францию, то Англия, безусловно, должна вступиться, и в этом случае будет плотная блокада, и у Геринга могут возникнуть проблемы в получении самолетов Бэдд-Эрлинг, или с оплатой того, что он, возможно, уже был должен. Робби не любил англичан, так как они были слишком могущественными торговыми конкурентами, и их военные очень жесткими и чопорными. Но он согласился с замечанием Ланни, что британский флот будет тогда держать нацистов подальше от Лонг-Айленда.
   Ланни утверждал, что в случае войны в Европе с участием Великобритании, Робби не придется беспокоиться, потому что это означало бы, что американское правительство будет вынуждено начать покупать самолеты для своей собственной защиты, и завод Бэдд-Эрлинг будет загружен полностью. Ответ Робби был: "Может быть и так, но у меня так мало веры в нашу военщину и в их способность предвидеть что-либо, так что я не буду ставить будущее нашего завода на них. Мне говорят прямо сейчас, что французское правительство достаточно напугано, и что я могу получить денежный заказ от них сразу. Если это так, то я буду в состоянии говорить начистоту с толстым Германом".
   VII
   Итак, это был план работ. Робби телеграфировал барону о своём приезде, и теперь Ланни позвонил секретарю и был приглашен вместе со своим отцом на ужин. Они достали свои вечерние костюмы и отдали их в утюжку. Так как шел дождь, они поехали на такси, чтобы Ланни не утруждался парковкой своего автомобиля. Они вошли в особняк, в котором в предыдущих случаях они встречали большую компанию. На этот раз не было никаких других гостей, и троих мужчин обслуживали дворецкий в торжественном облачении и лакей в ливрее.

0x01 graphic

   Шарлю Просперу Эжену Шнейдеру было чуть больше семидесяти. Он был щеголем, элегантным, очень французским. Его, возможно, можно было принять за денди тому, кто не понимал этот народ. У него были тщательно подстриженные небольшие седые усы, и он говорил по-английски каким-то неестественным голосом. Но Робби хорошо знал его, и в нем никогда не ошибался. Он был человеком власти, одной из самых могущественных в мире. Он был тщательно подготовлен для этой роли своим отцом и дедом. Полученную семейную стальную и оружейную отрасль он расширил в империю. Он владел не просто огромными заводами в Ле Крезо, но и верфями и кабельным заводом в Гавре. Он контролировал еще большие заводы Шкода в Чехословакии. И вообще ему принадлежало или он контролировал около четырехсот предприятий тяжелой промышленности как дома, так и в различных частях Европы. Он был одним из ведущих умов Комите де Форж, реального правительства Франции.
   Снаружи он был сама вежливость, спокойствие и обаяние. Но внутри одно беспокойство и напряжение, что для него было трудно скрыть в разговоре с друзьями из-за рубежа. Он с горечью оспаривал в судах действия, которые были приняты правительством Блюма по национализации Ле Крезо. Он ненавидел это так, что отгородил частную часть своего завода от той части, которая перешла в руки правительства, так что между ними не осталось никакой связи.
   И иностранные дела беспокоили его еще больше, потому что его квалификация не позволяла ему управлять ни большевиками, ни нацистами, двумя злобными силами, которые возникли в его мире, вторая в результате первой, и каждая воюющая друг против друга. На протяжении более двух десятилетий барон и его соратники пытались подорвать империю Ленина и Сталина, но безуспешно. На протяжении более десяти лет они наблюдали подъем Гитлера, интересуясь, был ли это правильный ответ, попеременно испытывая надежду и страх, или даже одновременно, пытаясь составить свое мнение и, даже ссорясь между собой. Это был набор проблем, не имевших до сих пор аналогов в истории.
   У Франции существовала одна самая старая проблема, которая была выражена в одном предложении проницательным старым Клемансо. Немцев было слишком много. Сорока миллионам французов противостояло восемьдесят миллионов наследственных врагов, если считать тех, которых Гитлер включил в свой Рейх или требовал взять под свою власть. У Франции был союзник, Великобритания, но Британия была морской державой, и не могла направить на континент армию, достаточно большую, чтобы хотя бы удержать баланс. В последний раз Франция была спасена своим союзником на востоке, но теперь этот союзник был поражён раком большевизма. Борьба внутри Франции была между левыми, которые заключили союз с красными, и правыми во главе с Комите де Форж, который хотел разрушить этот союз и дружить с Германией и присоединиться к ней, чтобы полностью уничтожить красных.
   Такова была ситуация. Но теперь самые ужасные сомнения одолевали душу некоронованного оружейного короля Европы. Предположим, что он совершает ошибку! Предположим, что Гитлер откажется дружить с французскими королями стали! Предположим, что он был хуже, чем большевики, и откажется бороться с ними! Вот он, прожевав Чехословакию, планирует сжевать Польшу. И предположим, что он пришел к какому-то пониманию с большевиками. Где тогда будут Англия и Франция? Именно такого рода кошмар лишил сна барона Шнейдера из Шнейдер-Крезо, испещрил морщинами забот его лицо и угрожает ему язвенной болезнью желудка.
   VIII
   Что-то должно было быть сделано, объявил великий человек. Мобилизация армии в прошлом сентябре перед Мюнхенским урегулированием с Гитлером стоила Франции восемь миллиардов франков. Их необходимо собрать в виде налогов. А откуда? Профсоюзы восставали против роста стоимости жизни, а также против отмены сорокачасовой рабочей недели. В авиационной промышленности проходили отчаянные стачки, а там Франция была наиболее необходима лояльность и эффективность. Барон и его друзья требовали "сильного" правительства, которое не потерпит никаких глупостей. Премьер Даладье получил от Палаты право на управление "по указу". Он разогнал стачки, мобилизовав бастующих. В результате профсоюзы были доведены до бешенства и прибегли к саботажу, к своего рода тупой и медленной гражданской войне, шедшей все время. Внутренние враги грызли сердце Франции, в то время, как ее внешние враги угрожали ее жизни.
   Барон не раскрыл бы никому эти мучения, за исключением своих близких. Но эти гости прибыли из счастливой земли из-за океана, которая сумела сохранить немного преуспевания старого времени. Возможно, они могли увидеть проблему свежими глазами и пролить свет на неё. Que faire, que faire? Робби Бэдд должен был сказать ему, что у него дома дела были не такими радужными. Там была злая штука под названием Новый курс, и страна в настоящее время переживала кризис и, возможно, еще одну панику. Единственное преимущество Америки заключалась в том, что между ней и любым возможным противником лежал великий океан.
   Оружейный король Европы рассказал новости, которые не попали в американскую прессу, по крайней мере, в такой форме, которая привлекла бы к себе внимание Робби Бэдда. Муссолини требовал часть Французской Северной Африки, что на самом деле означало угрозу её захвата. "Это неблагодарный негодяй!" - воскликнул барон. - "Мы правые дали ему деньги, помогая ему придти к власти и боролись за него, поддерживали его в течение семнадцати лет, мы поддержали его претензии на Абиссинию, мы позволяем ему действовать в Испании, а теперь он лезет на нас! Он хочет иметь собственный 'Мюнхен' за счет la patrie!"
   Неблагодарность с сердцем из кремня! 11 Робби Бэдд испытал такое, хотя и не в таком космическом масштабе. Он выразил сочувствие, так тепло, что француз ответил, доверив ему ещё один секрет. Он планирует начать строительство большого оружейного завода в Канаде. Свергнутый монарх артиллерии и танков, возможно, хотел иметь у себя, по крайней мере, одно княжество!
   "Существует, как вы, несомненно, знаете, мсьё Бэдд, небольшой анклав Франции в этой огромной стране. Его народ по-прежнему лоялен католической вере и не развращен цинизмом и извращениями своей несчастной родины. Уже не возможно предугадать, что ждет мою страны впереди, но я уверен, что ни один враг не сможет добраться до завода в Сореле, Квебек. Вы согласны со мной, Мсье? "
   Робби сказал: "Вы можете рассчитывать на то, что мы сами сможем защитить его, если возникнет угроза".
   IX
   Мысли барона Шнейдер разбегались, но к одной он постоянно возвращался. Франция должна иметь больше самолетов. На этот момент, он сказал, у неё было около шестнадцати сотен самолетов первой линии, в то время как в Германии их было в три раза больше. Робби Бэдд подтвердил это. В течение нынешнего 1939 года, барон продолжил, Франция построит около двадцати пяти сотен боевых самолетов всех типов - "и снова Германия будет бить нас три к одному. Не так ли?"
   "По моей информации в этом году Геринг планирует производить от девятисот до тысячи самолетов каждый месяц". - Робби не нарушал никаких тайн, когда он сказал это, потому что знал, что толстый маршал надеялся получить то, что он хотел, устрашив своих врагов.
   - "Eh, bien? Мы должны иметь больше без задержки, а это означает американские самолеты". Робби знал, что это означало Бэдд-Эрлинги. Оружейный король убедился, что у Робби был самый быстрый одноместный истребитель в мире, и с некоторыми изменениями он может удовлетворить французские требования.
   "Что вы можете сделать для нас, мсьё Бэдд?" - Они поговорили о календарном плане работ, а затем хозяин сказал: "Я провёл небольшую кампанию и хочу, чтобы вы встретились с некоторыми из моих друзей". Через три дня в этом дворце состоится ужин, мальчишник, такой же, как тот, который Шнейдер устроил для Ланни год назад. Придут те же самые люди встретить отца и сына: Франсуа де Вендель, сенатор Франции и глава крупного горного треста. Макс Давид-Вейль, представляющий наиболее мощную банковскую группу во Франции. Рене Дюшмен из химического треста. Эрнест Мерсье, электрический магнат и так далее. Радикалы любят говорить, что Францией управляли две сотни семей, но Робби знал, что ни одна страна в мире никогда не управлялась таким количеством народа. Всегда было несколько человек, кому доверяли другие, и кто имел последнее слово. Это были люди, которые подписывали документы или произносили слова и направляли французскую промышленность двигаться в том или ином направлении. И Шарль Проспер Эжен Шнейдер во многих отношениях был самым могущественным из всех. Он предложил им встретиться с американским промышленником, солидным и основательным, как они сами, и еще проницательным человеком, который предвидел, что будет и подготовился к этому, а теперь в этом кризисе он мог бы переломить ход истории и сохранить Марианну от судьбы хуже, чем смерть.
   X
   Робби понимал, что для него это важное событие. И, наверное, наиболее важное из всех его событий последних лет. Оно может означать не только большой заказ на самолеты, но и новое расширение, свежий капитал. Эти люди имели золото, все золото Банка Франции, хранящееся в самом удивительном хранилище в мире, под тротуарами Парижа. Конечно, эти люди этим золотом не владели. Но они могли заставить его израсходовать политиков, чья карьера финансировалась ими и чье будущее они определяли. Если Робби действительно удалось напугать их. А он был экспертом по запугиванию, имея опыт сорока четырёх лет, То при этом трудно догадаться, что может выйти из этого. Заводы Бэдд-Эрлинг в Квебеке, в Северной Африке или даже в самой Франции?
   Впервые с момента паники на Уолл-стрите десять лет назад, Ланни увидел, что его отец нервничал. Робби хотел поговорить об этом ужине и обо всех, кто собирался быть там. Он встречал некоторых из них, и в старые времена имел дело с ними. Но другие, на что они были похожи, и какие вопросы они задают? Робби послал за финансовым справочником и увидел впечатляющие списки директорских наименований и их связей. Захотят ли они посмотреть документы, или они отложат деловую встречу на потом? Понимают ли они по-английски? Робби нерегулярно говорил на деловом французском две трети своей жизни, и как-то обходился, но знал, что его произношение было далеко от совершенства, а ему хотелось звучать, как его сын.
   Когда Робби захотел узнать об их личностях, Ланни сказал: "Не беспокойся об этом, там так много осложнений, что в них не разберёшься. Во Франция помнят дольше, чем даже в Новой Англии, например, де Вендель смотрит на Шнейдера свысока, потому что предок Шнейдера служил у них сотрудником, а потом ушел и создал конкурентный бизнес". Когда Робби спросил, о чём они хотели бы знать, то беспечный сын улыбнулся и ответил: "Не волнуйся, они тебе скажут. Они схватили меня и допрашивали, как будто я был в допросной камере по делу об убийстве".
   "Не рассказывай им слишком много", - предостерег отец, зная, что его мальчик, так он по-прежнему думал о нем, владел, что называется, "шармом" и вовсю пользовался им.
   "Упаси господь!" - ответил мальчик. - "Я не скажу ни слова, пока меня не спросят. Но не удивляйся, если они захотят знать о Гитлере больше, чем о Бэдд-Эрлинг".
   XI
   Вот здесь сидели правители современной Франции в столовой с гобеленами пяти вековой давности, изображающими крестовые походы. За столом уселись близко, так что дюжине мужчин можно было разговаривать, не напрягаясь. Согласно французскому обычаю хозяин сидел в середине, а не во главе. Робби, в качестве почетного гостя, сидел справа от него и Ланни на его левой стороне. Чтобы не задеть ничьих чувств, остальные были ранжированы по старшинству, самым молодым достались места наименьшего достоинства, au bout de la table. Некоторые из них были старыми, частично лысыми, с белыми волосами и тщательно подстриженными бородами или усами. Другие были образчиками современных должностных лиц в пенсне, и один с моноклем. Все выглядели официально педантично с быстрой реакцией, всё на французский манер. В свое время все они прошли военную подготовку, и никто из них не разваливался в своем кресле и не вел себя чересчур свободно, как американцы на обеде, где не было дам. Некоторые носили розетку Офицера Почетного Легиона, крошечный маленький красный значок, не больше ногтя, который вряд ли можно заметить, если не знать, что он значит в этой земле древней культуры.
   Им подавали элегантную еду на блюдах из чистого золота. На каждом месте стояло несколько сияющих хрустальных бокалов, и слуги в бархатных штанах и в розовых плюшевых ливреях постоянно наполняли их правильным вином в соответствии с подаваемыми кушаньями. Когда еда была закончена, и эти люди ушли, хозяин встал и коротко сказал, что он предложил им встретиться с американским деловым партнером, проницательным человеком, который предвидел, что произойдёт в мире, и готовился к этому - "quelque chose que nous Francais, helas, ne pouvons pas dire". Он говорил по-французски, что было сигналом для Робби сделать то же самое.
   Гость стал вставать, но хозяин предложил, чтобы все говорили со своих мест, и, таким образом, сделать разговор менее формальным. Это было облегчением для Робби, кто чувствовал себя достаточно непросто. Но вскоре он разошёлся. В конце концов, он должен был сказать им то, что говорил тысячу раз в течение своей жизни. Он упомянул Оружейные заводы Бэдд, которые основала его семья, которые он около тридцати пяти лет представлял в Европе. Он рассказал, как, предвидя, что будущие войны будут вестись в воздухе, поставил себе целью построить завод на реке Ньюкасл, чуть выше территории, занимаемые Оружейными заводами Бэдд. Это было исключительно выгодное расположение, у входа в Лонг-Айленд и у оборонительных сооружений Нью-Йорка, таких мощных, какими их могло сделать только американское мастерство. Он описал транспортные пути, железнодорожные и водные по реке Гудзон и множеству каналов. Он рассказал о юном гении, которого он субсидировал и обучил, и о двигателе Тайфун, который до сих пор даёт больше лошадиных сил на единицу веса, чем любой двигатель в мире, хотя, конечно, их соперники сильно стараются их догнать, в том числе и французы. Очень тактично для докладчика из-за рубежа.
   Робби рассказал о сегодняшнем объёме производства своего завода, а также рекордах, достигнутых истребителем Бэдд-Эрлинг р11. Он упомянул о своих попытках заинтересовать британские и французские авиационные власти, но они оказались очень медлительными, и ему пришлось признаться, что американцы были такими же. Робби был бизнесменом, и занял позицию, обслуживать первым того, кто первым пришел. Генерал Геринг, тогда он был в этом чине, сделал ему выгодное предложение для совместного использования производственных секретов. Это соглашение проработало в течение двух лет, и любая из сторон имела право выхода из соглашения. Будет ли соглашение действовать по-прежнему, зависит отчасти от того, что предложит маршал Геринг, теперь он был в этом чине, а отчасти от того, насколько будут заинтересованы французы в сотрудничестве с организацией Бэдд-Эрлинг.
   Робби изложил все это кратко, как советовал его сын. Так как французы были очень самолюбивы, он не пытался говорить им о европейской ситуации или опасности, стоящей перед Францией. "Пусть они спросят твоё мнение, если захотят", - рекомендовал Ланни. Поэтому отец ограничился тем, что сказал, что он имел удовольствие очень хорошо знать главу немецкого Люфтваффе, и ему показали всю базу Кладов и другие секретные базы. То, что он видел, убедило его, так же, как убедило полковника Линдберга, что Германия была исключительно сильна в воздухе. Он свободно говорил об этом с разрешения Геринга. Германия не имела никаких секретов, как об этом объявил Рейхсмаршал.
   Робби слегка улыбнулся, когда говорил это. А его слушатели улыбнулись еще более открыто. "Германия хочет мира", - добавил он, - "Во всяком случае, это то, что маршал уверял меня. Он хочет, чтобы другие страны уважали силу Германии и уступали ей то, что она считает, принадлежит ей по праву".
   XII
   Докладчик остановился. Хозяин поблагодарил его и спросил: "Нам всем хотелось бы знать, что считает Германия, принадлежит ей по праву?"
   "Это политический вопрос", - уклонился Робби - "он вне моей компетенции бизнесмена. Гитлер говорил в своих многочисленных выступлениях о том, что он хочет".
   "Да", - вступил в разговор сенатор де Вендель. - "Но он имеет в виду то, что он говорит? Он сказал нам: 'Я не хочу никаких чехов'; но теперь начинает казаться, что он хочет Прагу".
   "Ну", - ответил американец, - "по-видимому, он имел в виду ответить действием, и тогда мы оба узнаем". Мужчины за столом засмеялись, но в их смехе не слышалось веселья. "Я никогда не встречался с герром Гитлером", - добавил Робби, - "но мой сын хорошо его знает".
   Так компания обернулась к этому сыну, выросшему во Франции, ведшему себя правильно, давая своему родителю вести разговор. "Вы встречались с Гитлером после того, как вы в последний раз говорили с нами?" - спросил Мерсье, который контролировал большую часть электроэнергии своей страны.
   Ланни ответил, что был в Мюнхене во время Пакта четырех держав в сентябре прошлого года и вскоре после этого имел беседу с фюрером в Коричневом доме. Фюрер казался очень веселым и довольным урегулированием. Он весьма высоко отзывался о красноречивом заявлении Чемберлена о мире. Он называл себя человеком мира.
   - И вы считаете, что он имел в виду ограничить свои требования возвращением Рейху тех территорий, где проживают более пятидесяти процентов немцев?
   "Я хотел бы дать вам тот ответ, который порадовал бы вас", - ответил Ланни; - "Но я узнал, что герр Гитлер является человеком настроения. Я бы сказал, что он имеет в виду то, что говорит, когда он говорит это. Но позже возникает какое-то новое обстоятельство, и он думает что-то другое". Это был ответ человека, который понимает, что его слова повторят, и который планировал в скором времени поехать в Германию.
   Началось обсуждение, в котором все высказывали свое мнение, и Ланни слушал с большим вниманием, переводя глаза от одного выступающего к другому, и думая свою собственную думу с неортодоксальными мыслями. Это были люди денег, хозяева жизни Франции. Они говорили рабочим, где жить и какую работу выполнять. Они говорили редакторам, что печатать, и, таким образом, доносили французской публике, во что верить. Они говорили политикам, как голосовать, а это означало, указывать полиции, кого арестовывать, и солдатам в кого стрелять. Они устроили экономическую жизнь страны так, что нельзя купить заколку на платье жены или гвоздь для подковы лошади, не платя им дань. Здесь сидели они, наслаждаясь своими деньгами, насколько это было возможно. Им надо было постоянно думать, как защитить их и увеличить их. Две проблемы, которые были в основном одинаковы. Так как для того, чтобы удержать деньги, необходимо иметь их больше, чем у того парня, который старается их отнять.
   Поэтому они были здесь, пытаясь выяснить, как получить больше денег, чем денежные воротилы Германии, которые превращают свои деньги в инструменты войны с целью подчинить себе денежных воротил Франции и лишить их денег. По крайней мере, это было то, чего боялись французы, и поэтому они собрались по зову своего денежного руководителя. Они действительно не могли думать ни о чем другом, потому что они были людьми денег. Деньги сделали их, и деньги держали их там, где они были. Деньги делали все возможным, а отсутствие денег делало все невозможным. С их деньгами все они были всемогущи, и без их денег они будут несчастны. Старые полубольные изгои, униженные и никому не нужные. Все, кто был рядом с ними, все, с кем они имели дело, думали об их деньгах и хотели что-то от них. Как может кто-нибудь думать о чем-то, кроме денег в таком мире денег?
   У Ланни, наблюдавшего за ними и слушавшего их выступления, возникали старые вопросы: "Они глупы? Они безнравственные люди?" И, как всегда, ответ зависел от стандартов суждения. Они были тем, какими их сделал этот мир. Они были частью целой эпохи, этапом цивилизации. Системы, которую они называли бизнесом и которую Ланни называл капитализмом. Они имели одно и то же присловье, что и американцы: "Les affaires sont les affaires" бизнес есть бизнес. Но если говорить так, то нужно отбросить моральные соображения в сторону, как не имеющие значения. Человеческое братство и отцовство Бога были праздными мечтами. Свобода, равенство и братство были приманкой, чтобы поймать голоса. Единственный вопрос был, сколько стоит? Поэт Расин писал: ""Point d'argent, point de Suisse!" Нет денег, нет швейцарцев, имея в виду швейцарскую гвардию. Солдат можно было нанять, и если хочешь защитить свою жизнь, то плати стоимость плюс прибыль.
   Так обстояли дела на этом ужине. Эта элегантность, это сложное наследственное достоинство, эта освящённая временем, постоянно проявляемая любезность, все это было ширмой. Эти люди сюда пришли не для дружбы, не для хорошего ужина, не за красивые глаза Робби. Они пришли, потому что Робби владел самой смертоносной машиной для убийства в мире, самой высоко летающей и самой быстрой. Сам Робби никогда не убивал никого в своей жизни. И вероятно, что эти французские господа никогда не делали этого. Они были членами "двухсот семей", правителями Франции, которые убивали, подписывая бумаги, и говоря по телефону, а также задавая вопросы и выражая мнения за сигарами, кофе и ликерами. Они не убивали в розницу, только оптом, и предпочтительно миллионами. На их руки не капала кровь, а на их совести не было даже вины. Они убивали по закону, вежливо и с достоинством. Если кто-то назвал бы их глупыми, то они знали бы, что человек был невоспитан, и если кто-то назвал бы их безнравственными, то они знали бы, что он был опасным большевиком.
   "Оказалось, что мы должны обязательно иметь самолеты". - Так Шнейдер подвел итог дискуссии. "Мы не можем быть уверены, будем ли мы использовать их против Германии или против России, но в любом случае, желательно их иметь". - Он сказал это с улыбкой, но это был действительно очень серьезный вопрос, правители Франции не могли составить свое мнение, кого они выбрали врагом.
   XIII
   Кто-то, должно быть, дал команду, ибо события стали происходить сразу же после этого ужина. Президент Бэдд-Эрлинг был приглашен на конференцию с Ги ля Шамбром, новым министром авиации. Просто еще одним политиком, по мнению Робби, он ничего не знал, а только контролировал голоса он в Палате депутатов. Так делались дела во Франции. Кабинет менялся каждый год или около того, большая перетасовка, и каждый должен был знать всё, а в результате никто ничего не знал. В какой бы стране Робби Бэдд не был, он мог бы рассчитывать на дискуссию с политиками.
   Но в министерстве были подчиненные, знавшие свое дело, и прибыли армейские офицеры, знавшие больше, чем даже Робби. Также пришло приглашение для отца и сына в американское посольство, через дорогу от отеля. Посол хотел видеть их по срочному делу. Он был старым другом Ланни. У них были одни и те же идеи и идеалы в дни мирной конференции двадцать лет назад. Уильям Буллит, богатый филадельфиец, недавно был послом в Стране Советов, и возненавидел её всем сердцем. Теперь, как посол во Франции, он пылко работал против франко-русского союза.
   Почему всё внезапно изменилось? У Ланни не было никакой возможности спросить его. Все, что он узнал, было, "Билл" хотел, чтобы Франция получила американские самолеты, и сделает всё возможное, чтобы добиться этого. Он узнал, что у Бэдд-Эрлинга был контракт на производство самолетов для американской армии, и в настоящее время Армия получает их. Он хотел согласия Робби поставить этот вопрос перед президентом Рузвельтом и получить от Армии эти самолеты для французов. Он даже хотел, чтобы Робби забрал самолеты из Армии и внес в них изменения, которые требовали французы. Захочет ли Робби отправить пилотов испытателей во Францию, и инженеров, чтобы обсудить эти вопросы?
   "Я согласен", - сказал президент Бэдд-Эрлинг, - "если они оплатят расходы". Он сел на трансатлантический телефону и приказал двум своим лучшим специалистам прибыть вместе с секретарем, который знал бы французский язык.
   Им повезло сесть на быстрый пароход, самолет встретил их в Шербуре. Такси доставило их в Крийон, и они пошли работать даже не имея времени умыться.
   В гостиницу приходили различного рода чиновники. Они занимали у Робби весь день, а социальные обязанности отбирали у него ночное время. Это было, как будто кто-то сказал: "Этот американец очень важен, и его и его сына необходимо отнять у немцев". Приглашения приходили больше, чем Робби мог их принять. Когда он ворчал, а его сын улыбался и говорил: "La patrie est en danger" - боевой клич старой французской революции.
   XIV
   Во Франции женщины не голосовали, они интриговали. Этим искусством они владели несколько сотен лет, и все эти годы они совершенствовались. Они знали, как льстить и обхаживать, искать благосклонность и предоставлять её. Они умели выведывать секреты, а также делать тонкие намеки, а при случае угрожать. Они могли найти слабые места и играть на них, устроить скандал и повторить его деликатной инсинуацией, возможно, даже её выдумать. Они понимали мужчин, и как получить то, что они хотели от них. Как только какой-нибудь пылкий молодой человек из народа наберёт голоса и достигнет политической власти, то к нему придёт изысканная знатная леди, готовая пристать к нему и руководить его карьерой. Из-за этого она получит славу и возбуждение от власти, возьмёт верх над соперниками, которые, возможно, в прошлом ее оскорбляли. Между прочим, это была служба своему классу, способ сохранения французского консервативного правительства, сохранения стабильной политики.
   Американский производитель самолетов и его сын были приглашены на soiree в дом богатой маркизы де Крюссоль, красивой голубоглазой молодой дочери семьи, сделавшей состояние на консервировании сардин, и жены французского аристократа. Ланни, знавшей всё, сказал, что они не должны пропустить это, так как здесь они, вероятно, встретятся с премьером Франции. И они не пропустили и пришли. Эдуард Даладье был человеком из народа, сыном пекаря, начавшим карьеру скромным учителем лицея. В политике он начинал радикальным социалистом, что во Франции означало либерализм и антиклерикализм старой традиции. В настоящее время на шестом десятке он был полноватым, грузным политиком, который узнал, что в общественной жизни своей страны было мало чести и доброй воли. Вместо того, чтобы кричать об egalite, он пытался сохранить свой кабинет, выяснив, как поддержать интересы большого бизнеса Франции. Он был благонамеренным человеком, но благоговеющим только перед богатыми и аристократами и страдающим нерешительностью, общей болезнью в своей стране на данный момент.
   У него всё походило на капитана корабля в шторм, гнавший его в сторону скал. Капитан должен знать, что делать, но он не знает, и все от первого помощника до юнги кричат ему в уши. А чьим советом он должен воспользоваться? Даладье выслушал умиротворителей и уехал в Мюнхен и подписал документ Гитлера. Вернувшись домой, он нашел огромную толпу в аэропорту Ле Бурже и ожидал, что его затопчут, но они отнесли его на своих плечах к Триумфальной арке. Он думал, что все успокоится. Но, увы, спустя четыре месяца эти лавры увяли, и каждый оскорблял его, В его кабинете шла война между категоричными, твердолобыми мюнхенцами, и теми, кто хотел ехать на двух лошадях сразу, дружить с Гитлером и сохранить русский альянс, который мог понадобиться позже. Никто не ожидал большой лояльности во французском кабинете, ибо все его члены знали, что это было временным делом, и полдюжины надеялись занять место своего шефа. Так же происходило и в социальной жизни. Лицемерные друзья роились в доме его amie, ели его еду и пили его вино, выбирая случай свергнуть его и вцепиться в его политическую глотку. Вот так это было. А Робби и его сын встретили Боннет, министра иностранных дел, длинноносого с широко раскрытыми глазами, с его прогерманской женой. Эррио с очаровательной молодой актрисой из Комеди-Франсез. И Поля Рейно, министра финансов и неутомимого маленького интригана против Даладье, его начальника. Ланни сообщил, что у Рейно был шанс получить должность премьер-министра, так что было необходимо сделать что-то приятное ему и его amie, мадам де Партес. Нервная, впечатлительная, с глубоко сидящими глазами, она была каждой бочке политической затычкой, реакционеркой и другом всех мюнхенцев. Робби лучше поладил с ней, говоря, не то, чтобы он хотел бы помочь la patrie, а что он пытается заработать деньги как предприниматель, и что он не забудет наградить тех, кто ему помогал.
   Но у этой роли также были недостатки. Франция была бедной, а ее налогоплательщики выполняли свои обязанности с большой неохотой, по отзывам всех политиков, которые должны были так говорить в целях сохранения своих политических жизней. Действительно это было сомнительным делом, чтобы тратить большие суммы за рубежом, предоставляя работу жителям в Коннектикуте, которую работники во Франции были в состоянии и готовы выполнять. А спешка при покупке самолетов была признанием, что кто-то проявил небрежность. А кто хотел взять на себя это бремя? На приемах и ужинах с посетителями из-за рубежа все будут вежливы, но будет большой процент желающих, чтобы они вернулись туда, откуда они прибыли, или прямо к чёрту.
   Такая обстановка требовала понимания и такта, и в ней Робби была необходима неустанная помощь своего сына. Ланни, похоже, кроме этого было нечего делать, и он был настолько полезным, что Робби настоял на оплате его счетов компанией. Ланни знал большинство вовлеченных личностей. А если он не знал, то умел это выяснить. Он внимательно слушал все, что было сказано, и если задавал вопросы, то только для того, чтобы помочь Робби разобраться до конца в каком-то важном деле. Только изредка, когда отец был поглощен техническими вопросами, планами и спецификациями и ценами, Ланни запирался в своей комнате и ничего не говорил о том, что там делает. В Вашингтон Большому боссу будет напечатан и отправлен ещё один доклад.
   ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
   Предвестники нависшей угрозы 12
   I
   "GAY PAREE" (Весёлый Париж) уже никогда не будет таким. Люди, имевшие деньги, казалось, не видели у них конца, и тратили их так, как если бы они боялись, что у них не хватит времени их потратить. На модных торговых улицах сразу за отелем Крийон элегантные дамы выходили из своих лимузинов, чтобы осмотреть драгоценности, меха и предметы роскоши, которые были привезены со всех уголков мира, чтобы искусить их воображение. Шляпники, портные осматривали их, обсуждали их "стати" и шептали советы, как усилить их прелести. Предыдущим летом король и королева Англии были с государственным визитом в городе. Королева меняла свои одежды три раза в день, и все, что она носила, было сфотографировано и поминутно изучено. Так что теперь в одежде был "английский тренд". Все дамы просили быть одетыми Ю l'anglaise. "Но, конечно же", - бормотали кутюрье, - "Все моды пришли отсюда, они все принципиально французские". Для того, чтобы стать одной из "десяти лучше одетых дам", не надо ехать в Лондон для ансамбля!
   По вечерам блестящие лимузины выстраивались перед особняками, где две сотни семей давали приёмы и развлекали друг другу. А в окрестных театрах, шикарных ресторанах и ночных клубах шампанское лилось рекою. На сценах можно было увидеть сотни молодых женщин, с кожей, окрашенной во все цвета радуги, танцующих danse du ventre или что-то ещё, что могло возбудить пресыщенных стариков, толпящихся у рампы. Французы скажут, что такие развлечения были только для туристов, и что парижане не посещают их. И, возможно, что читатели газет могли бы найти это забавным, если кто-либо взял на себя труд устроить перепись.
   Роскошный город удовольствий был окружён пригородами со старыми и новыми заводами, где рабочие ютились в переполненных пятиэтажных многоквартирных домах, стандартных для городов на всех пяти континентах. Снова наступали тяжелые времена. Массы были отданы на милость экономических сил, которые они лишь смутно понимали. Они жили в условиях нищеты и неуверенности, а их недовольство переходило в ненависть к их хозяевам, чей образ жизни демонстрировался в витринах, в газетах и на экране кинотеатров. Великая мировая столица моды был адом классовых антагонизмов. Рабочие видели в богатых погонщиков рабов с бичами, в то время как для богатых рабочие были дикими зверями в клетках. Где запоры сделаны не из стали, а из законов и установлений, которые теперь оказались на грани разрушения.
   Ланни ходил по улицам этого древнего города, в одних местах настолько великолепных и так и в других в такой же степени гнетущих. Город был одним из его домов с детства. В его зданиях и памятниках он читал историю тысячи лет, в то время как другие места будили его воспоминания о приключениях с юности. Он знал, что Париж был осажден и оккупирован более чем один раз, что он был ареной революций и гражданских войн, но всегда ему удавалось выжить. Несомненно, что он переживёт все бедствия, которые были у него впереди. Но, зачем страдания, бесполезная трата жизненных сил! Страдания бедных, которые не играли никакой роли в славе завоевателей, в коррупции политиков, в вине предателей, но кто будет платить своей кровью и слезами на промахи и преступления!
   Этот светский человек, кого в юности называли плейбоем, и кто до сих пор был одет и вел себя, как плейбой, остановился перед одним из киосков и обозревал на прилавке книги, газеты и журналы. Его сердце обливалось кровью и приходило неописуемое горе при взгляде на безумие, глупость, растрату человеческих усилий, которое было воплощено на прилавке! Ему не нужно платить ни гроша, чтобы оценить это. Ему даже не нужно читать заголовки. Названия газет рассказали ему всё. Эта пара, самые респектабельные газеты находились под контролем барона Шнейдера и его Комите де Форж. Они финансировали Огненные кресты, а затем, более тайно Кагуляров. Несколько газет были на содержании у нацистов и публиковали материалы, поставляемые им немецким министром пропаганды и народного просвещения. Эта газета представляла упадочных и довольно глупых роялистов, а другая была органом беспощадных "Королевских молодчиков". А здесь была газета Пьера Лаваля, предателя друзей народа, и как такой мерзкий человек мог появиться во французской общественной жизни. Рядом с ней, орган коммунистов, следующий партийной линии, которую не так легко предвидеть. Жалкой казалась газета Леона Блюма, старого друга, которого Ланни больше не осмеливался посещать. Он оставался еще вице-премьером, но с минимальным количеством власти, требуя защиты того, что осталось от Чехословацкой республики, и публично признавая свою грубую ошибку, не сумев защитить Испанию.
   II
   Через эти темные джунгли французской общественной жизни пробирались нацистские охотники, вооруженные самым смертоносным из всех видов оружия, золотом. Казалось, что они имеют его в неограниченных количествах. Аристократические и элегантные агенты покупали издателей газет, политиков, светских дам, влияние которых ценилось в гостиных. Вращавшиеся в менее высоких кругах, но не менее хорошо обученные агенты под сотней разных прикрытий сводили знакомство с клерками в военных учреждениях, работниками оборонных заводов, теми, кто имел доступ к секретам, которые могли бы быть полезными для страны, готовящейся напасть на своих соседей.
   Тот факт, что нацисты так готовились, и что их бизнесмены, коммивояжеры, ученые, студенты, художники, туристы, работали на десятки правительственных учреждений, эти факты были известны всем, кто хотел их знать. Но эти обвинения утонули в общем шуме французской журналистики, французской политики, французской интеллектуальной жизни, в которой слова фашист и нацист, коммунист и большевик стали не больше, чем ругательством, и никто больше не воспринимал их буквально. Назвав своего противника cochon, никто не думал, что он хрюкает и ест из корыта, а назвав его chien, никто не думал, что он бегал на четырех лапах и поднимал одну из них в общественных местах. Это только означало, что он мешался и его ненавидели.
   На одном ультра-светском soiree Ланни и его отец столкнулись с Куртом Мейснером. Робби довольно долго не встречался с ним, и теперь обрадовался встрече, продемонстрировав это. Музыка высоколобых ничего не значила для производителя самолетов, но другие люди восхищались ею, и Робби восхищался Куртом, как человеком, который выбрал себе дело и добился в нём успеха. Достойный и самодостаточный человек, а не длинноволосый и жирный гений. Тот факт, что Курт был секретным агентом германского генерального штаба в Париже во время мирной конференции, не беспокоил Робби. Он об этом не знал, пока все не закончилось, а потом он подумал, что это была хорошая шутка. Тот факт, что Курт сейчас играет ту же роль, и играет её в течение нескольких лет, должен был беспокоить только французов, если они считают это нужным. Робби знал, что все страны Европы шпионили друг за другом, он и сам нанимал множество секретных агентов.
   Знал ли Курт, что Робби теперь собирается поставлять французам самолеты? Конечно, его делом было знать, а он был эффективным работником. Он поймет, что бизнесмен янки здесь, чтобы заработать деньги. Робби не претендовал на что-нибудь другое и хотел бы вести дело только на этой основе. Если рейхсмаршал Геринг хотел бы самолеты, то он предложил бы более высокую цену, а если он этого не сделал, это означало, что он дома делает достаточное количество самолетов и по качеству лучше. Что касается Ланни, он будет сопровождать своего отца, принимая вещи легко, как всегда. Курт будет относиться сердечно и к отцу и к сыну, потому что они были источниками информации и имели важные связи. Оба рейхсмаршал и фюрер открыто выражали симпатию к Ланни, и это было необычно. Это должно означать, что они от него что-то получают, вероятно, информацию о Великобритании и Франции.
   Поэтому длинное серьёзное прусское лицо Курта просияло приветственной улыбкой. Он спросил о Бьенвеню, и о Бьюти Бэдд, чьим любовником он был на протяжении многих лет. Он достойно относился к этому факту, он был бесконечно благодарен женщине, которая научила его многому и на самом деле спасла ему жизнь. Он спросил о Марселине, которую он помогал воспитывать. Да, он слышал об ее успехе как танцовщицы, но многие его обязанности не оставили ему свободного времени, чтобы увидеть ее. Он был дома на Рождество и рассказал новости о Штубендорфе. К настоящему времени у него было шесть малышей в семье. Старшие еще помнят Ланни Бэдда и спрашивали о нем, хотя они не виделись длительное время. Старший брат Курта, генерал, теперь квартировал недалеко от Берлина, и Бэддам надо обязательно увидеть его при этой поездке в Германию.
   III
   В ходе вечера хозяйка попросила Курта сыграть им, и он сыграл. Он играл с чувством собственного достоинства и страстью свои собственные композиции, которыми бурно восхищался в последние годы Ланни. Теперь Ланни решил, что они были в основном "вторичными". Они были отголосками немецких классиков, которых эти двое знали наизусть. Но нужно было хорошо знать немецкую музыку, чтобы так судить, и лишь немногие в этой светской аудитории могли так сделать. Курт продвинул несколько своих композиций и играл их с несколькими симфоническими оркестрами Парижа, необычная честь. Для своих друзей он счетов не выставлял, и это было в порядке вежливой взятке хозяйке, что служило причиной, почему его постоянно приглашали.
   Так он знал всех ключевых фигур не только в музыкальном и театральном мире, но и тех, кто управлял Францией, элегантных богатых и высокомерных дам, которые создают социальную атмосферу и могут изменить ход событий, выражая мнение своим мужьям или любовникам. Знаменитый немецкий Komponist будет учить этих дам уважать немецкую музыку. а потом он скажет им в своей серьёзный и помпезной манере: "Наши две страны являются истоками европейской культуры и её хранителями, почему мы не можем объединиться и защитить наше общее наследие. Мне было поручено передать это послание нашим друзьям здесь во Франции. Наш фюрер говорил мне в сто раз: 'Скажи им, что я уважаю французскую культуру как и свою собственную, и что я ничего больше в мире не желаю, как полного и постоянного мира и дружбы с Францией' ".
   Ничто не могло быть более впечатляющим. Если случалось, что Ланни Бэдд был рядом, то Курт обращался к нему и говорил: "Вы тоже слышали, как он говорил это. Скажите, разве это не так?"
   Ланни отвечал: "Это то, что он говорит постоянно". Ланни не нравилось говорить что-нибудь, что помогало нацистам, но это была его роль, и он должен был её играть. Он выразил свое беспокойство по этому поводу президенту Соединенных Штатов, и ему было сказано: "Информация, которую вы приносите, стоит цену, которую вы за неё должны заплатить".
   IV
   Дядя Джесс Блэклесс, уроженец Новой Англии, но теперь гражданин Французской Республики и член её Палаты депутатов. Он не ел с пиршественных столов богатых и не появлялся на их вечерах. Он по-прежнему жил в скромном многоквартирном доме на Монмартре, и не имел элегантной amie, а только свою жену, преданного партийного работника. В прежние времена Ланни мог прикусить их хлеб и сыр и хлебнуть их дешевого вина, но в последние годы он должен был быть осторожным. Он не мог себе позволить, чтобы его друзья реакционеры узнали, что он связан с одним из самых оголтелых "красных" во Франции. Кроме того, это обеспокоило бы его отца. Робби не решился бы запретить взрослому человеку посещать старшего брата своей матери, но эта мысль постоянно тревожила бы его, и, возможно, в его шляпе стал жужжать рой пчел. Так что пусть пчелы спят.
   Париж был полон картин всякого рода, новых и старых, хороших и плохих. И это давало Ланни предлог. Он мог сказать: "Мне надо посмотреть картины". Он пешком дошёл до самых дорогих дилеров рядом с отелем. После осмотра он позвонил своему красному дяде, назначил встречу и забрал его на улице. Потом поездка по дорогам, где нельзя встретить богатых и известных. Их никто не заметит и не подслушает. Джесс принимал как должное, что его племянник собирал информацию для своего испанского друга Рауля и его английского друга Рика, оба социалиста. Как член Коммунистическая партии Джесс с социалистами не дружил, но не с Ланни. Они подшучивали друг над другом, и любой спор Ланни обращал в шутку. Они обменивались информацией, были откровенны друг с другом и наслаждались обществом друг друга.
   Дядя Джесс был лыс с тех пор, как Ланни помнил его. Теперь он был стариком, худым и морщинистым, но все еще бодрым, полным задора и других специй. Он ненавидел богатых и все их дела. Он любил бедных, и в часы досуга рисовал их, следуя партийной линии как в искусстве, так и в политике. В своей собственной революционной жизни, он был святым и первым познакомил своего племянника с левыми идеями. Это произошло четверть века назад, когда линия партии существовала только в головах нескольких фанатиков в России, так и тех, кто находился в изгнании за её пределами.
   Ланни рассказал новости из дома, о побеге Рауля Пальмы из Испании, а также о новом малютке, который приходился внучатым племянником Джесса. Кроме того, о том, как Бьюти ладила со своим мужем и ее молитвами. Брат прокомментировал, что она добрая душа, но всегда была немного слаба на голову. (Это тоже была партийная линия: Религия опиум для народа!) Ланни и его отец пойдут посмотреть танцы Марселины. Но ее красный дядя сказал, что не пойдет, потому что это будет стоить ему много голосов, если его увидят в ночном клубе. Когда Джесс говорил такие вещи, у него в глазах светился огонек.
   V
   Почти шурин Робби хотел бы знать, что в Париже делает Робби, и Ланни сообщил, что у Робби было большое дело с правительством. Робби ненавидел даже имя Джесса, но у Джесса не было таких же чувств к нему. Робби подходил Джессу, потому что он прекрасно укладывался в формулы экономического детерминизма. Робби, большой капиталист, зарабатывает деньги, даже если он разрушает мир в этом процессе. Джесс может указать на своего почти шурина и сказать: "Вы видите?" И все сразу увидели бы всё. Джесс рассматривал Робби под "классовым углом", как любили говорить коммунисты.
   Красный депутат только что выступил со страстной речью в Палате, осуждая сотрудничество правых с гитлеровцами, заявив, что светское общество в Париже кишит нацистскими агентами и назвал их поимённо. Газеты крайне правых ополчились на него. Еженедельник Гренгуар назвал его обезьяной, а также гиеной, эти два существа, казалось бы, довольно трудно совместить, даже в виде метафоры. Коммунисты, которые проповедовали диктатуру, использовали свободу Франции, чтобы уничтожить эту свободу. Капиталистическая пресса, писала, чтобы защитить свободу они предложили уничтожить свободу и создать против диктатуры антидиктаторскую диктатуру. Посмотрите на Даладье и его управление "по декретам"!
   Ланни сделал своему красному дяде ряд "намёков", которые могли бы быть ему полезными. Он отметил, что барон Шнейдер колебался по вопросу о Мюнхене и Праге. Джесс ответил: "Дер Адольф заколеблет его до морской болезни". Джесс рассказал любопытный анекдот борьбы за союз с Советами, который был сутью французской политической жизни в течение последних двух-трех лет. Договор по-прежнему действовал на бумаге. Но французские генералы, большинство из них на восьмом десятке, а несколько и на девятом, были не хотели позволить правительству осуществить сделку путем обмена информацией и планами. Шнейдер-Крезо должен был по контракту поставить большие пушки для советских укреплений, но не поставил. Советское посольство в Париже умоляло и спорило, но безрезультатно. Это было пару лет назад, когда правительство Блюма находилось в процессе национализации оборонных заводов, и Шнейдер боролся против национализации не на жизнь, а на смерть. Однажды директор Ле Крезо и член семьи барона пригласили советского посла и тактично предложили ему способ ускорить поставку орудий. Если советское правительство намекнёт французскому правительству, что оно не хочет национализации Крезо!
   Ланни доходили слухи об этом эпизоде, и он спросил: "Вы действительно это знаете, дядя Джесс?"
   А тот ответил: "Мне сказал это человек, которому было сделано это предложение".
   VI
   Этот франко-русский союз в мире Джесса Блэклесса был самой важной вещью. Критерием, по которому он судил все идеи, все страны и отдельных лиц. Теперь, когда исчезла Испания, этот союз представлял собой последний контакт России с западным миром, ее последнюю надежду на дружбу в Европе. Советы хотели защиты от гитлеризма и были готовы обещать защиту взамен. Они были готовы помочь Чехословакии, но английские тори и французские Правые продали эту маленькую республику. Теперь стоял вопрос о Польше. Что Россия могла бы сделать для Польши, когда поляки им не разрешали? Польша, по мнению Красного депутата, было не намного лучше, чем франкистская Испания. Страна управлялась кликой крупных землевладельцев и военных. Они не допустят русские армии на польскую землю даже для защиты Польши от Германии, и Франция не будет требовать от них изменить эту политику. Так, что Советский Союз должен был делать?
   Сложная ситуация, это дело Ланни зондировать и исследовать. Всюду, куда бы он ни пошел, он спрашивал людей всех классов и групп, и разработал тонкие способы выявления их отношения. Теперь он сказал: "Я продолжаю слышать слухи о том, что Советский Союз может пойти на сделку с Гитлером, которая оставит их в безопасности и вне войны".
   ''Можешь выбросить это из головы, как пропаганду реакционеров", - был быстрый ответ красного депутата. - "Это самое худшее, что они могут сказать о нас. Будто бы у нас нет больше принципов, как у них самих".
   - Вы никогда не думали о такой возможности, дядя Джесс? Советы много раз страдали от предательств, и почему им не сыграть зуб за зуб.
   - Но сделка такого рода будет означать зеленый свет для Гитлера, чтобы напасть на Запад!
   - Конечно. Но тогда, я мог бы назвать десятки реакционеров прямо здесь и в Лондоне, которые работают день и ночь, чтобы дать Гитлеру зеленый свет для нападения на Россию.
   - Боже, Ланни! Ты думаешь, что люди в Кремле не видят дальше собственного носа? Если Гитлер прорвёт линию Мажино и возьмёт Париж, какой шанс будет у русских после этого? У Гитлера тогда будет открыт путь в Испанию, он создаст там свои подводные базы и аэродромы. И какие шансы у англичан удержать Гибралтар? После того, как Гитлер будет иметь Средиземное море, он возьмёт все Балканы. Он двинет на Кавказ и захватит нефть. А остальная часть России засохнет, как неснятый фрукт.
   - Я надеюсь, что они это ясно видят, дядя Джесс.
   - Конечно, они видят это. Выбрось это из головы. Это идеологически чудовищно. Мы во всем противоположны Гитлеру. Мы интернационалисты, пролетарии, современные люди, в то время как гитлеровцы поклонники крови и почвы, мистики человеческих жертвоприношений из темных лесов Германии до рассвета цивилизации.
   - Я могу вам сказать, дядя Джесс, что фюрер имеет какое-то предложение в рукаве. Он только что произнёс длинную речь, и в первый раз он пропустил осуждение Советского Союза. Он может придти к вам с предложением в любой день.
   "Мы дадим ему под зад", - сказал красный депутат. Только он использовал менее изысканный и элегантный язык.
   VII
   Герр фон Риббентроп, министр иностранных дел Германского Рейха был с продолжительным визитом в Париже месяц назад или около того. Он подписал торжественное заявление о дружбе с французами и произнёс бесчисленное число тостов под бесчисленное количество бутылок Поммери-Грено. Марка шампанского, над которым шутили остряки Парижа. Эту марку Рейхсминистр раньше продвигал на рынок, как коммивояжер, и на которой он женился. То есть его жена происходила из семьи, владеющей этим процветающим винным учреждением. Чтобы отпраздновать свое продвижение в мире, он уговорил тетю усыновить его и, таким образом, предоставить ему право на заветный "фон". Шампанское было не из лучших, но светский Париж им запасся, в качестве дополнения к своему знаменитому и в некоторой степени опасному гостю.
   Бывший коммивояжер оставил после себя штат деятельных интриганов, снабжённых неограниченным количеством средств. Они нашептывали сомнения относительно добросовестности Великобритании, особенно ненавистной бывшему коммивояжеру. Англия всегда была готова сражаться до последнего француза, и теперь она заключила сделку с Муссолини, одним из последствий которой было расширение Италии за счет Франции. Никто не мог когда-либо расширяться за счет Великобритании! Отто Абец, статный и общительный интеллектуал, друг всех интеллектуалов Парижа, был неутомим в поисках талантов, и любой писатель, который мог бы убедить осознать опасность, которой британская интрига грозила французскому народу, мог быть уверен, что продаст свои труды. И некоторые издатели тоже. В списке Абеца была куча газет, и он платил им весьма щедро.
   Среди сотрудников посольства был прусский дворянин, граф Герценберг, гостем которого Ланни был в его загородном поместье Шато-де-Белкур. Графской любовницей была австрийская актриса Лили Молдау, с которой Ланни и его мать подружились. И эта пара была неутомимыми интриганами. И на одном вечернем приёме Ланни был в группе слушателей Его высокородия, объяснявшего страстный интерес, который нацисты проявили к свободе украинского народа. В процессе дробления Чехословацкой республики нацисты стали называть провинцию Рутения новым именем. Теперь это была Закарпатская Украина. И как было бы хорошо для европейского благосостояния, если бы эти украинцы могли бы объединиться с остальными своими братьями, стонущими теперь в цепях большевизма!
   Конечно, это было бы за счет России. И элегантные дамы и господа, которые танцевали в бальном зале герцога де Белломона и сметали всё с его вкусного шведского стола, запивая всё съеденное Поммери-Грено, с восторгом слушали, что Франция должна порвать с ненавистными красными и дать нацистам свой знак согласия на создание "независимой" Украины под нацистским протекторатом. Граф учтиво объяснил, что это, вероятно, обойдётся без войны, ибо большевики хорошо знают немецкую силу и понимают свое собственное бессилие. Все, что было нужно, это дружественный нейтралитет Франции, а затем два великих народа, могли бы разделить гегемонию над континентом. Германия возьмёт восток, как сферу своего влияния, а Франция запад. Конечно же, в доброжелательном и конструктивном ключе. Англия имеет столько земли за морем. Безусловно, Британия не должна вмешиваться в дела Европы!
   Это означало бы мир в течение ста лет, может быть, и тысячи, объявил граф. - "Стремление к взаимопониманию с Францией стало почти навязчивой идеей фюрера. Он говорит об этом всем, кто бывает в Берхтесгадене. Герр Бэдд, который был гостем там много раз, может подтвердить это".
   Так что еще раз Ланни должен был сказать: "Да, действительно, lieber Graf", избегая формальностей. Он знал большинство из этих гостей, а некоторые из них были его гостями в этой же гостиной. Этот дворец арендовала Ирма Барнс несколько лет назад, начиная свою карьеру, как salonniere.
   Странные вещи происходили в этом современном мире, где партнеры менялись местами, как если бы брак был кадрилью. И не менее странные вещи происходили в дипломатическом мире, где так же свободно менялись местами союзники.
   VIII
   Беседуя с die schone Lili, сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт заметил: "У меня не было возможности вернуть гостеприимство Его Высокородию, которое он мне предоставил в час опасности для меня. Прямо теперь моя сестра танцует в Шантеклер, и я полагаю, что она из себя что-то представляет. Вы позволите мне пригласить вас вдвоём туда как-нибудь вечером?"
   Актриса, которой в один прекрасный день, возможно, придется вернуться к своей профессии, не могла позволить себе свысока глядеть на это предложение. И Лили сказала, что она слышала о Марселине, и была бы рада увидеть ее выступление. Она переговорит с графом. Они выберут какой-нибудь незагруженный вечер, и она позвонит Ланни. Он сказал: "Не медлите, потому что через несколько дней я с моим отцом должен уехать в Берлин, он пообещал увидеть маршала Геринга перед отъездом маршала в Италию".
   Они поговорили о Der Dicke, но, конечно, не используя это неуважительное имя. Тем более, что он похудел. В результате диеты и он сбросил не менее двадцати килограммов, так он сказал Робби по телефону. Но это ослабило его сердце, и ему было приказано убыть в Италию на отдых. Робби подумал, было ли это так, или шеф ВВС Германии возможно пытался вытащить его от французов. Угадать было невозможно, и, конечно, Ланни не пытался угадывать в присутствии этой нацистской чаровницы. Вместо этого он отметил, что Герман Геринг стоит для Рейха несколько тысяч самолетов, и все они должны заботиться о нем. В случае необходимости Бэдды могут поехать и в Италию для встречи с ним.
   Очевидно, Герценберг посчитал этот вопрос важным, и Лили позвонила на следующее утро. У них был свободный вечер, и она пригласила Ланни на ужин в её квартире, а потом оттуда они поедут в ночной клуб. Старший сын графа, Оскар, лейтенант СС, стал недавно атташе полпредства, и они взяли бы его с собой, если Ланни не возражает. Ланни сказал, конечно, он был бы рад встретиться с сыном графа.
   А своему отцу он сказал: "Они хотят узнать о твоём бизнесе. Что мне сказать им?"
   Робби ответил: "Скажи им правду. Я бизнесмен, и я здесь, чтобы продать самолеты. В настоящее время я еду в Германию, чтобы продать их там, если смогу. Конечно, ничего о моем недовольстве Герингом не говори".
   IX
   Но всё обстояло по-другому. Это была еще одна попытка заручиться услугами Ланни в деле франко-германского взаимопонимания. Уютный ужин на четверых. Графа, бритоголового пруссака верхней касты, носящего монокль и через него снисходительно обозревающего мир, хотя он был достаточно осторожен и не использовал его при сыне президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Хозяйки с золотисто-каштановыми волосами, прошедшей обучение в течение десяти лет в государственном театре Вены, и до сих пор играющей инженю в личной жизни. И следующего поколения, светловолосого высокомерного молодого аристократа с дуэльной шрамом на левой щеке, находящегося здесь, чтобы постичь технику налаживания контактов с первоклассным секретным агентом из праздного класса. В то время пока служанка Лили разливала консоме, Лили разливала лесть. Она продемонстрировала, что знала все о семье Бэддов, и о Марселе Дэтазе и его картинах и о его прекрасной жене. Она знала о высокой репутации Ланни эксперта по старым мастерам, а также о социальных триумфах, которые он выиграл в Мюнхене и Берлине. Затем, пока слуга опорожнял дымящуюся кастрюлю от двойных отбивных из ягненка с зелёным горошком на одном конце и шампиньонами на другом, граф доверительно говорил о ситуации Германии на данный момент. Конечно, никаких реальных секретов, но так, чтобы всё выглядело не подлежащим разглашению.
   Ситуация в Центральной Европе прямо сейчас была самой деликатной. Нарушить баланс могла даже пушинка. Жалкие слабоумные чехи вместо того, чтобы добиться согласия с фюрером, вели идеологическую войну против него, угрожая великолепному правительству отца Тисо в Словакии, одобренному фюрером.
   Безответственная британская пресса подстрекает их, не взирая на последствия для мира во всем мире. Даже сейчас, когда Мадрид собирается пасть, французские демагоги еще осуждают Франко и угрожают российским альянсом всей Европе. Это именно еврейские банкиры Парижа - "но я не должен рассказывать вам такие вещи, ведь вы, герр Бэдд прожили здесь большую часть своей жизни и понимаете ситуацию гораздо лучше, чем мы".
   И так далее. Граф хотел тактично предложить герру Бэдду остаться в Париже на некоторое время, или вернуться после того, как сопроводит своего отца в Германию. Его помощь в консультировании сотрудников посольства и содействие развитию дружественных чувств между народами двух стран получит вечную благодарность не только от графа, но и от фюрера и всех его друзей в Германии. - "Я не решаюсь предложить любую награду человеку вашего высокого положения, герр Бэдд, но вы можете быть уверены, что, если есть что-то в нашем распоряжении, что вы захотите, то вам стоит только указать на это".
   Действительно очень щедро. И Ланни сказал: "Будьте уверены, что я ценю вашу доброту, mein lieber Graf. То, что вы мне предлагаете, это то же самое, что рейхсмаршал Геринг предлагал мне более чем один раз. И то же самое, что фюрер предложил мне в Бергхофе. Я объяснил им обоим, что если я согласился бы на их предложение, как бы вежливо оно не было замаскировано, то я ограничу мою способность быть полезным для них. В первую очередь, они будут ожидать от меня больше, чем я буду в состоянии сделать, и, во-вторых, секрет скоро станет известен, и я потеряю те возможности, которыми я сейчас пользуюсь, встречая влиятельных людей везде, где я путешествую, и которые откровенничают со мною. Моя профессия искусствоведа приносит мне все, что мне нужно, и мне удобнее быть фрилансером и говорить то, что я думаю. Маршал Геринг был достаточно любезен и позволил мне продать некоторые из его картин, от которых он хотел избавиться, и это дает мне повод посещать его время от времени и рассказывать ему все, что я узнал, и что может быть полезно. Я буду рад сообщать вам это, насколько в моих силах. В Шато-де-Белкур есть много французских исторических картин, которые для вас, вероятно, не имеют особой ценности, а герцог де Белкур дал мне понять, что он смог бы рассмотреть цену на них. Если вы, как арендатор, согласились отказаться от них, то я мог бы заинтересовать ими некоторых из моих клиентов в Штатах, или рейхсмаршал мог бы иметь их для коллекции, иллюстрирующей различные периоды в истории Европы".
   "Конечно, герр Бэдд, я не буду возражать. Я мог бы даже рассмотреть вопрос о приобретении одной из картин себе и предложить её в коллекцию рейхсмаршала".
   Так всё было улажено самым элегантным способом, который можно себе представить. Граф считал, что этот учтивый американец так же хорош, как и цена, которую ему предложили. Очень дешево. Они могли бы перейти к обсуждению проблем Германии, ее надежд и страхов. А потом, заработав себе право на отдых, они отправились в ночной клуб с улыбками на четырёх лицах.
   X
   Шантеклер был местом ярких огней и очарования. Когда лимузин графа въехал в крытый подъезд, то его дверцы открыл величественный персонаж в пурпуре и золоте, а двери заведения уже открывал мальчик в небесно-голубой форме с четырьмя рядами медных пуговиц. Ланни, конечно, позвонил и заказал столик, рассказав Марселине, кого он привезёт. Так что все будет сделано при полном параде. Помощник церемониймейстера встречал их в переполненном вестибюле, кадр, знающий множество языков и хорошо умеющий кланяться. - "Bon soir, Ihre Hochgeboren", а затем: "Добрый вечер, мистер Бэдд".
   Крашеные ночные бабочки, молодые, страдающие от недоедания, и бесконечно жалкие, роились в этом вестибюле, и одинокий джентльмен испытает большие трудности, пытаясь проникнуть в помещение без сопровождения. Но при такой помпезной встрече компания графа избежала назойливости. Церемониймейстер сам приветствовал их за их столом. Он знал, как правильно титуловать каждого, и когда он вернулся на свой подиум, то центр внимания был направлен на именитых гостей. Когда он представил их через громкоговоритель, каждый встал и "раскланялся". Члены посольства должны появляться в общественных местах, и аплодисменты, которые приветствовали их имена, показывали отношение к их странам со стороны тратящего деньги и ищущего удовольствия населения Парижа. Вид трех мужчин с только одной женщиной вызывал недоумение. Крашеные дамы жадно смотрели на них, проходя мимо. Обычно они бы представились, но в этом случае, вероятно, был дан какой-то тайный знак, который предостерег их.
   Ланни заказал Поммри-Грено, что выглядело вывешиванием свастики над их столом. Они сидели, наблюдая представление среди публики, в котором пара юмористов отпускала шутки на счет политиков дня, в которых было полно жаргона и выражений, понятных лишь посвящённым, которые Ланни должен был объяснить своим гостям. Затем настала очередь Марселины. Взрыв музыки и она ворвалась в зал, одетая в довольно откровенные белые вуали, преследуемая своим партнером по танцам, юношей, которого она выбрала в казино в Ницце и тренировала уже почти год. Самой Марселине был всего двадцать один год, она упивалась своей юностью, свободой, успехом и деньгами, которые он ей приносил. Сам Ланни любил танцевать с детства и имел много учителей. Он начал учить свою сводную сестру, когда должен был держать ее за её ручонки. Позже, как ребенок, она попала в труппу танцующих детей на Ривьере Айседоры Дункан, и наблюдала великую артистку и слушала, как весь мир пел ей дифирамбы. В течение десяти лет она мечтала делать то, что делала Айседора. Прошлым летом она развелась со своим итальянским мужем и начала танцевальную карьеру. Оа хотела подражать сначала Айседоре, а затем Айрин Касл, обеим американкам. Ланни говорил: "Никто никогда не видел ни одну из них танцевавших секс-танец. Они были молодостью, веселостью, весною. Пусть мужчины удовлетворяют секс своими фантазиями, если они хотят, и они будут. Но ты должна быть нимфой, которую они никогда не смогут поймать, мечтой, которую они никогда не смогут реализовать".
   "Но разве это пройдёт в Париже, Ланни?" - возмутилась Марселина.
   - Это пройдёт, если ты будешь делать это достаточно хорошо. Все знают, как быть соблазнительной, они знают все, что нужно знать. А у тебя единственный шанс быть другой".
   Она имела успех в Каннах, потому что все ее друзья пришли в Coque d'Or, чтобы поддержать ее. Она была дочерью одного из величайших художников Франции, человека, который отдал свою жизнь за свою страну. Это была своего рода история, о которой легко писать и которую легко рассказывать. Солдат, горевший на разведывательном воздушном шаре, у которого обгорело лицо. Он носил на лице белую шелковую маску и выражал на холсте своё горе и ненависть к врагу. И, наконец, когда у la patrie наступили последние безысходные часы, он возвратился в бой и погиб на Марне. Кто мог забыть такую историю. Конечно, не на пресс агенты. Это были времена счастья Франции, и Марсель видел это и нарисовал. И вот пришла его дочь перевоплотить это в себя.
   XI
   Она гляделась красивой и грациозной в каждом движении. Она убегала быстрыми шагами, и ее робко преследовал ее партнер, словно боясь поймать ее. Возможно, она полностью исчезла бы, если преследование было бы слишком смелым. Она насмешливо бросала взгляды на него. Она сделала себя воплощением той счастливой безответственности, которой никогда не существовало в природе, но которую поэты приписали природе. Это была сама Марселина, говорившая: "У меня есть всё, что я хочу. Я самодостаточна. Ни один мужчина никогда не сможет удержать меня". Она чувствовала себя в достаточной безопасности от своего партнера, вызывая смеющиеся взгляды ужинающих, которым удалось поймать ее фантазию. Она пройдет рядом с ними, задев их просвечивающейся вуалью, а затем как колибри перелетит к следующей группе цветов.
   Зная, кто пришёл с Ланни, она приготовила небольшое представление. Она остановилась, когда подошла к их столу, музыка также прекратилась. Её партнёр отступил, как будто в страхе от таких важных особ. Марселина поклонилась каждому из них, а затем протянула руку Ланни. Ей не нужно было ничего говорить, потому что она делала то же самое много раз в разных компаниях. Где бы они ни оказались, они развлекали своих друзей танцами. Они знали все прихоти друг друга, и одного слова было достаточно для целого танца. Ланни встал и взял ее за руку. Музыка заиграла вальс Венский лес, и они унеслись в танце. Церемониймейстер объявил: "Мадемуазель Марселина танцует со своим братом мистером Ланни Бэддом, Ньюкасл, штат Коннектикут". Странное индейское имя места за пять тысяч километров звучало гораздо более романтично, чем Ривьера, где каждый принимал солнечные ванны! Зрители аплодировали, и пара угощала их водоворотом белых вуалей, взлетающих, как сливки в сепараторе.
   Они вернулись к столу на фоне шквала аплодисментов. Марселина, тяжело дыша, кланяясь во всех направлениях. Ланни посмотрел на своих друзей, и заметил, что младший из двух немцев смотрел на прекрасную танцовщицу с открытым ртом и восхищенными широко открытыми глазами. Марселина не преминула заметить это, как и то, что она видела. Это был красивый юноша, хорошо сложённый, солдат и аристократ в эффектной и элегантной форме. Его щеки пыхали здоровьем, а символический дуэльный шрам их не обезображивал. У Оскара были ярко-голубые глаза, и только сейчас они не видели ничего, кроме дочери Бьюти Бэдд и ее французского художника.
   Она улыбнулась и протянула руку, и этого было достаточно. Молодой пруссак вскочил на ноги, поклонился в пояс и быстро занял место Ланни. Нет никаких "фантазийных танцев". Марселина не знала, на что он был способен, а пытаться и не суметь, было бы унизительно. Они будут танцевать так, как умели танцевать все джентльмены в те дни, серьезно и вяло. "Мадемуазель Марселина танцует с герром лейтенантом Оскаром фон Герценбергом, сыном Его Высокородия графа фон Герценберга из немецкого посольства в Париже". Объявление порадовало всех, Умиротворение было настроением и лозунгом часа. Ура нацистам фашистам и долой красных!
   Ланни наблюдал молодую пару, так хорошо подходящую друг другу и так очевидно довольную друг другом. Его голова была полна мыслей, которые он не произносил. Марселина был глубоко обижена в своей личной жизни и в ярости она заявила: "Следующий мужчина, который захочет меня, будет платить". Будет ли платить этот красивый Юнкер? Чем он будет платить? Будет ли его отец, который содержал актрису, поддерживать идею своего сына следовать тем же курсом? Ланни мог видеть, что юноша был опасно обаятелен. И узнает ли Марселина о коричневорубашечниках таким же болезненным образом, как она узнала о чернорубашечниках? Он знал, что политические идеи ничего не значили для нее. Она была воспитана быть красивой, которой можно восхищаться, и, само собой разумеется, веселиться и развлекаться.
   Один тур по залу был достаточен. Марселина вернула своего партнера на его место, а затем еще раз оркестр сопроводил ее полет от реальности. Ее партнер проводил ее уход со сцены вежливыми аплодисментами. Молодой пруссак с покрасневшими щеками и сияющими голубыми глазами воскликнул: Herr Budd, Ihre Schwester ist ein Fruhlingslied!" Весенняя песня. Ланни знал, что в Париже скоро наступит весна, и что лейтенант Оскар не преминет снова прийти в Шантеклер, и что, если он пошлет свою визитную карточку танцовщице, она не отправит её туда, куда отправила много других, в мусорную корзину.
   XII
   Уикэнд в Шато де Брюин был для Робби Бэдд обязательным всякий раз, когда он посещал Париж. В противном случае чувства этой семьи были бы глубоко оскорблены. Дени отец не был приглашен на ужин, который барон Шнейдер давал Робби и французским магнатам, и вся семья знала причину. Дени и его два сына были в тюрьме, и, хотя это было честью, но это была также сенсация, бросающаяся в глаза, а очень богатые люди не любят вещи такого рода. Они предпочитают не демонстрировать то, что они делают, и содрогаются при мысли увидеть свои имена в газетах. Не все двести семей были солидарны с Кагулярами. И особенно тогда, когда этих "Людей в капюшонах" схватили, а в их дома нагрянула полиция, и были опубликованы фотографии бетонных укреплений, которые они построили на своих усадьбах! Дени к Кагулярам привёл Шнейдер, но теперь он уже начал думать, что, возможно, зашел слишком далеко, или во всяком случае слишком рано, и поэтому он оставил Дени без ужина, на который он пригласил де-Венделя и Мерсье и других, которые все еще играли с политиками кабинета. Дот был разрушен и вывезён, что было одним из условий, на которых эти трое были освобождены. Так что теперь сад говорил только о мире, который царил здесь семнадцать или восемнадцать лет назад, когда Мари де Брюин впервые привела Ланни сюда. Ветви деревьев и кустарников стояли ещё голыми, но земля была черной и влажной и уже теплой у стены, обращенной на юг, и несколько маленьких зеленых растений робко выглядывали из хорошо обработанной и хорошо удобренной почвы. Скоро будет весна, и абрикосовые деревья забросят свои ветви на стену, как виноградные лозы, устроят завесу из розовых цветов, прежде чем покажутся зеленые листья. А ирисы, фиалки и тюльпаны образуют внизу своего рода цветник. Седой старый садовник говорил Ланни: "Comme madame les aimait, m'sieu'!"
   Из пяти женщин, которых любил Ланни в ходе своей пестрой жизни, Мари де Брюин была той, что дала ему больше всего счастья. Уже больше, чем десять лет её не было в живых, но все её вещи были на месте, цветы, пианино, книги. Секреты остались только в его памяти о ней. Сразу после ее смерти он получил то, что можно было бы представить духовной связью с ней. Но она прервалась, и у него был только один вопрос, на который он никогда не мог получить удовлетворяющий его ответ, существует ли еще где-то и в каком-то виде в этой странно непостижимой вселенной тот нежный благоприятствующий дух. И есть ли шанс увидеть ее или снова услышать ее голос. Две женщины, которые любили его в настоящее время были в этом мире духов. Мари и Труди, одна француженка, а другая немка, слишком разные во всём, как языки, на которых они говорили. Но обе были женщинами, и обе любили его, и они не ссорятся друг с другом в том месте, где не было никакого брака или разрешения на брак.
   Мари, женщина несчастная в своём браке, завещала Ланни на смертном одре, сделать всё возможное для благополучия её двух сыновей. Ланни не знал, как называть себя, приемным отцом, отчимом, крестным отцом. Но здесь он был своего рода побочным членом семьи по обычаю, свойственному Франции. Он посещал их всякий раз, когда мог, и делал всё возможное, чтобы видеть их должным образом женатыми, а их семьи должным образом устроенными. Снова по обычаю французов, в чьих аристократических и католических семьях сохранились патриархальные отношения. Дени старшему шёл девятый десяток, и он чувствовал свой возраст. Это началось, по его словам, в тюрьме, хотя к нему относились с учтивостью и позволяли ему приобретать всё необходимое для комфорта. Попытка свергнуть свое правительство является древним и респектабельным обычаем в Европе, и только нацисты слишком жестко обходятся с этим.
   XIII
   В гостиной, полной старой мебели, книг и предметов искусства, перед камином сидели трое французов и двое американцев и говорили от всего сердца о своих двух странах. Все пятеро согласились, что обе страны находились в руках злых и некомпетентных людей. У Франции опасность была выше, потому что ей не хватало преимущества в пяти тысячах километров защиты океана. Франция должна заключить мир со своим наследственным германским врагом. Но этого ей не позволяют коррумпированные и некомпетентные политики. И в скором времени будет слишком поздно, а потом придет "l'irreparable". Под словом люди их образа мышления понимают войну между Германией и Францией.
   Робби Бэдд много сказать не мог, чтобы утешить своих друзей. Он задавал вопросы армейским офицерам и предпринимателям, а также техническим специалистам, которых он привез из-за океана. Все согласились с тем, что французская авиация, по сравнению с немецкой, была в отсталом состоянии. Это было не просто потому, что бастовали рабочие и был распространен саботаж. Всё было так, но многие производители были некомпетентны. Заводы были небольшими, а отцы передали управление сыновьям, которые были робкими и старомодными в своих идеях и боялись тратить деньги на новые разработки.
   Одной из самых больших опасностей, была концентрация производства самолетов в Париже и его окрестностях. Это было бы фатальным в военное время. О "децентрализация" бесконечно говорили, но ничего не делали. На юго-западе Франции было большое количество карьеров, которые предоставляли превосходные места для укрытия производства воздушных судов. Была проведена топографическая съёмка местности и вычерчены планы, но для запуска линий электропередач и железных дорог в эти места не было предпринято никаких шагов. Кроме того, и что было хуже всего, было пренебрежение производством двигателей. Любой может в спешке произвести самолеты, но двигатели требуются литейных цехов и точных инструментов. А Франция была страной второго класса в этой области. Для Робби Бэдда все эти беды были результатом так называемой дикой "демократии". Профсоюзы вмешиваются в политику и избирают демагогов, которые осмеливаются говорить бизнесменам, как им вести их дела. Хуже всего был Красный бизнес "национализации" авиационных предприятий, что для Робби в моральном плане означало разбой на большой дороге. Во Франции эта программа произвела хаос, ибо ни один производитель не знал, когда придет его очередь. И их деловая жизнь зависела от их знаний каких политиков купить. Заводы, лишённые руководства, также выходили из бизнеса. Материалы не прибывают вовремя, следственные комиссии отрывают администраторов от их работы, стандарты были делом каприза, а рабочие места вопросом политических привязанностей. Все это знал Робби от своих собственных экспертов, которые разбирались в условиях на одном "национализированном" заводе с целью внесения изменений в самолеты Бэдда-Эрлинг согласно французских требованиям.
   Ланни слушал этот рассказ о проблемах с тайным удовольствием, потому что он тоже говорил с этими же экспертами. И он знал их вывод о том, что этот правительственный завод находился в конкуренции с одним из самых мощных частных заводов во Франции, а частный нанял французского министра авиации в качестве частного адвоката. Помощник директора государственного завода, человек, ответственный за большую часть хаоса, информировал людей Робби, что ему не надо беспокоиться никаких расследований, так как у него было такое политическое влияние, что его нельзя тронуть. Эксперты Робби доложили ему этот факт, но Робби не счел его достаточно важным, чтобы упомянуть его в разговоре. То, что большая частная фирма делает во Франции, было именно тем, что Робби делал бы, если он столкнулся бы с конкуренцией правительства дома. Клин вышибают клином!
   XIV
   Дени де Брюин отец был акционером предприятия Бэдд-Эрлинг, так что у него был двойной повод желать, чтобы его страна была обеспечена этими самолётами. Контракт не шёл так быстро, как надеялся Робби. И Дени напросился на приём к генералу Гамелену, начальнику штаба французской армии, а также к человеку, который определяет, какое оружие, эта армия должна иметь. Дени приняли в Эколь Милитэр, где генерал занимал кабинет, который когда-то служил его великому начальнику Жоффру, чья конная статуя теперь стояла на площади перед этим зданием. Дени описал зал Луи XV, украшенный золотыми коронами и лилиями, а также большими картинами, представляющими битвы при Фонтенуа и Лауфельде, которые французская армия выиграла почти двести лет назад и которые мечтала повторить. Сам генерал был аккуратным маленьким человечком с круглой головой, яркими розовыми щеками и легкими шелковистыми усами, закрученными вверх на концах, как у кайзера Вильгельма. Он был дружелюбным и вежливым к главе старой французской семьи и обсудил с ним довольно откровенно проблемы la patrie. Стояла всё та же самая старая проблема, немцев было в два раза больше. И это вынуждало французов копать большие ямы в земле, выравнивать и покрыть их бетоном. Французские ямы назывались Линией Мажино, а немецкие ямы напротив называли Линией Зигфрида, и, по мнению французского начальника штаба, каждой армии суждено было в них провести много времени. Какая сторона будет достаточно безрассудной, чтобы выйти первой, несомненно, проиграет. Этот старый джентльмен достиг пенсионного возраста, но оставался на службе, потому что был единственным генералом, которого леваки ненавидели не очень активно. Он искренне заявил, что верит в самолеты, они будут полезны в получении информации и, возможно, в случае чрезвычайной ситуации в доставке продуктов питания и боеприпасов к конкретным укреплениям. Но использование самолётов в качестве активного наступательного оружия, в это он не мог заставить себя поверить.
   Так что, по-видимому, заказ для Робби не собирался быть таким уж большим, как он надеялся. Он был, конечно, раздосадован и отметил, что, к сожалению, французы не смогли продолжить свои ямы вдоль бельгийской границы к морю. Они рассчитывали на свой союз с королем бельгийцев. Но монарх придерживался идеи оставаться нейтральным, если сможет, что поставило французских республиканцев в наиболее неудобное положение. Они оставили Робби альтернативу. Так ему необходимо держать свою линию сборки полностью загруженной, то, если он не сможет убедить французов защитить себя, то будет вынужден пойти на сделку с маршалом Герингом.
   Дени старший, сильно обеспокоенный, сказал, что пойдет в понедельник утром на встречу с премьером Даладье. Человеком, которого он не любил, потому что тот был небрежно и не очень чисто одет и всегда пах абсентом. Аннет, очень смышлёная молодая жена Дени сына взяла на себя посещение дома 103 на Авеню Анри Мартена, где жила приятная голубоглазая Мари-Луиза герцогиня де Крюссоль д'Юзес, и попытку убедить ее в серьезности ситуации. Она была той, с чьим мнением считался больше всего премьер. И это был способ, как делались дела в современной Франции!
   ________________________________________
   КНИГА ВТОРАЯ
   Опасайся бед, пока их нет 13
   ________________________________________
  
   ГЛАВА ПЯТАЯ
   Повадился кувшин по воду ходить 14
   I
   ЧАРЫ ясной погоды позволили Ланни убедить своего отца ехать в Берлин на автомобиле. Они могли бы отправиться после рабочего дня и ехать вверх по долине Уазы ночью, провести ночь в Бельгии и добраться до места назначения в следующую ночь. Ланни имел собственные планы на машину, которой он хотел воспользоваться позже. А эксперты Робби вернулись в Коннектикут с чемоданом, полным документов, в том числе несколькими контрактами, не столь большими, как надеялся Робби. Но так всегда случалось в общении с политиками и военными. Это было неизбежной судьбой Робби общаться то с одной, то с другой стороной или сразу с обоими. И ему было бы трудно определить, какая сторона нравилась ему меньше. Для президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт величайшей тайной жизни было отсутствие гармонии между производством и сбытом. Если первое было так легко, то второе так трудно. Производительность была богом Робби, а плохой спрос на продукцию был для него адом, и во всех мировых религиях эти две силы конфликтовали.
   Двигаясь на скорости ночью по прекрасной военной дороге с водителем, который знал её хорошо, отец обсуждал свои проблемы, прошлые и будущие. Он дал французам все шансы. Но они были настолько скупы, требуя долгосрочных кредитов и упорствуя с каким-то остервенением за каждую унцию того золота, которое лежало у них под улицами Парижа. Пусть их безумие падёт на их собственные головы. Не в первый раз Робби Бэдд объявлял, что все, что может случиться с Третьей республикой, не будет беспокоить его. Проблема теперь состояла в том, как получить как можно больше заказов из Германии. Но это требовало умелых действий, в Германии было очень мало золота, а американские банки в эти дни неохотно принимали гитлеровские бонны. Немецкие американцы все еще собираются вместе и хайлят друг друга и произносят нацистские гортанные речи под свое пиво, но когда дело доходит до инвестиций, то большинство из них предпочли AT&T. Об этом доктор Шахт жаловался Робби, и в этот раз он не лгал.
   Весь путь из Парижа в Берлин Робби говорил, что не собирается иметь дело с Der Dicke, который уже не такой толстый. Он показал себя недобросовестным человеком. Но потом, ведь и все другие были бы не лучше в такой ситуации, в какой оказалась Германия? Толстый Маршал был настроен на войну. Почему ему не строить воздушные силы? В случае войны, Британия могла быть держать Германию в блокаде, и симпатии Америки были бы на стороне Англии. Всё, что Геринг дал Америке, он отдаст Великобритании, поэтому, естественно, он хотел бы получить как можно больше и отдать как можно меньше.
   Хорошо, встретимся с бароном разбойником из прежних времён на его собственной земле, посмеёмся вместе с ним и воспримем его мошенничество, как само собой разумеющееся. Не ссорьтесь с ним. Если он сердится, то от него ничего не получишь. Помни, что он может выиграть следующую войну, и с ним снова придётся иметь дело. "Вот так я считаю", - сказал осторожный бизнесмен, принимая теорию своего сына за свою собственную, - "если Америка вступит в войну, мне не придется беспокоиться, будет рынок для каждого самолёта, который мы сможем произвести. Проблемы возникнут в случае нашего нейтралитета, я не хочу сделаться врагом победителя, и я, конечно, не хочу иметь никаких бумаг проигравших. Лучше беспокоиться о том, какие заказы за наличные я смогу получить".
   Вот так существовал этот мир, и не дело Ланни было к нему придраться. Ланни рассказал отцу все, что знал о британских, французских и немецких лидерах, и в свою очередь он получил право задавать вопросы, имеющие важное значение для него. Он будет делать вид, что заинтересован в стоимости акций, или, что он рассчитывает иметь в качестве возможного клиента какого-то человека, или просто, что ему были интересны слухи. Это было частью жизни в большом мире. Можно услышать так много занимательных историй. Так Ланни рассказал отцу о бывшем сенаторе от штата Мэриленд, который каждую зиму ходил по всему миру на яхте и хотел прибыть в Ньюкасл, чтобы обсудить возможность вложить деньги в Бэдд-Эрлинг. Робби сказал: "Присылай его. Я всегда найду возможности их использовать". Ланни не рассказал о его дочери на выданье, не желая, чтобы отец расспрашивал его на эту тему.
   II
   Жизнь Ланни Бэдда вошла в более или менее привычную колею. Он жил некоторое время на Ривьере, а затем в Париже. Посещал Германию, а затем Англию. В каждом месте он одевался соответствующим образом и делал всё, чтобы быть интересным для богатых и могущественных. Он рассказывал им то, что они хотели знать, и тактично направлял разговор в нужную для себя сторону. После каждого успешного разговора он направлял отчеты, только не из Германии. Там он никогда ничего не писал на бумаге. О некоторых вещах он ничего и нигде не писал. Когда такой информации накапливалось у него достаточно много, он направлялся в страну своих отцов, чтобы убедиться, что Большой Босс получил все его доклады, а также чтобы услышать его комментарии и вопросы. И набраться побольше мужества и решимости.
   Временами у Ланни возникал вопрос, как долго он сможет двигаться по этой колее? Он знал старую поговорку о кувшине, который слишком часто ходил по воду, где ему и голову сломить. Как долго он мог продолжать вести эту двойную жизнь? И обо что он разобьёт себе голову? Возможно, если он знал бы об этом заранее, то мог бы избежать этого. Он обсудил этот вопрос с молодым астрологом в Мюнхене, который сказал ему, что он умрёт в Гонконге. Ланни спросил: "А что, если я откажусь ехать в Гонконг?" и ответ был: "Если вы сможете отказаться от поездки, то на звездах не было бы записано, что вы умрёте там".
   Что Ланни стремился узнать в Берлине? Прежде всего, когда Гитлер собирается ударить снова, и в каком направлении? Сейчас только этот вопрос стоял перед всем миром. Ланни рассказал ФДР, что весной этого года он захватит либо Прагу, либо Польский коридор. Он не хотел, чтобы это произошло, но, естественно, он не мог не чувствовать удовлетворения всякий раз, когда его пророчества сбывались. Так же, как радовался Робби Бэдд, когда выпускал самый лучший истребитель в мире. Так что, когда несколько миллионов человек потеряют свободу, сын Робби Бэдда мог бы сказать: "Ну, губернатор, вы помните, что я говорил вам при моем последнем посещении?"
   Теперь, проезжая по северо-востоку Франции и Бельгии, где была сосредоточена большая часть промышленности Европы, этот конспиратор думал: "Что я собираюсь спросить у Геринга" а потом: "Что я буду говорить, если он слышал о ком-нибудь из моих красных друзей?" Он будет думать о Шахте, и Круппе фон Болен, и Шарле де-Венделе и других, кого он собирался встретить, и о том, что он хотел узнать у них. Он будет думать о Гессе, и о каких новых параномальных событиях ему надо рассказать, Рудольф быть тем, кто жил по совету духов и астрологов. Прежде всего, Ланни думал о том странном человеческом существе, полу-гении, наполовину сумасшедшем, за чьей карьерой он следил почти семнадцать лет, и конца ей не было видно. Об ефрейторе, имя отца которого было Шикльгрубер, и за чьи страдания и унижения в детстве и юности весь человеческий род платил кровью и слезами.
   III

0x01 graphic

   Отель Адлон расположен на углу Вильгельмштрассе и Унтер-ден-Линден в самом центре Берлина, недалеко от статуй, памятников и огромных холодных серых правительственных зданий. По американским стандартам это был не большой отель. В нём всего шесть этажей, но прочных и величавых, и внутри всё очень элегантно. Это было место, куда селились все американцы, если могли себе позволить цены праздного класса. Они называли здешний бар и холл "клубом", и если жить там достаточно долго, то можно встретить "всех", так же, как в Крийоне в Париже или в Савойе милого старого Лондона. Дипломаты, крупные бизнесмены, корреспонденты газет, не ограничивающих их в расходах, и искатели удовольствий с высокими доходами, все находили здесь домашний комфорт. Сзади был сад, очень приятный в летнее время. В зимнее время в помещении температура поддерживалась по американским стандартам, и жаловались только англичане.
   Президент Компании Бэдд-Эрлинг и его сын здесь были известны долгое время и оставили благоприятное впечатление. Когда они телеграфом заказали апартаменты, то им не смели отказать. Здесь все видели, как шестиколесный голубой и хромированный лимузин маршала Геринга останавливался у дверей и увозил их. Это поставило их в один ряд с обитателями Олимпа, и даже высокомерные офицеры СС в вестибюле гостиницы кланялись им. Точно так же прислуга радостно улыбалась им, зная, что все услуги будут щедро вознаграждены. Администрация отеля предупреждала газеты, и их всегда ждали журналисты, готовые спросить, что привело их в Германию. Так было удобно информировать своих друзей о прибытии в город. Для Ланни это было особенное удобство установить связь с Бернхардтом Монком.
   В этом "Палас отеле" можно приобрести любую роскошь, но конфиденциальность и безопасность ни за какие деньги. Это была не вина отеля. Такие привилегии не достижимы в Нацилэнде. Прибыв поздно ночью усталым после долгой езды, попав в конце в метель, Ланни отвернул льняное покрывало и мягкие теплые одеяла своей постели и там увидел клочок бумаги. Он поднял его и прочитал: "Achtung. Abhorapparate im Zimmer!" Внимание. Комната прослушивается! Не говоря ни слова, он передал записку своему отцу, который прочитал её. Они без звука обменялись многозначительными взглядами, поскольку оба были осведомлены о том, что новый аппарат Гестапо слышит малейший шепот.
   О смысле этого сообщения можно было легко догадаться. Der Dicke знал об их приезде, и о месте, где они всегда останавливаются. Для него было важно узнать, что они хотят и как себя поведут. У людей в отеле не было иного выбора, кроме как сотрудничать и информировать власти, когда американцы должны были прибыть и какие номера для них были отведены. Слуги, конечно, знают все, что происходит в таком заведении де люкс. Слухи распространяется как лесной пожар, и все узнают, что пришли агенты гестапо и установили аппаратуру в апартаментах, и, возможно, прослушивают его в соседнем. Среди прислуги были старожилы, красные и розовые, принявшие коричневую защитную окраску. Все, что хочет гестапо, было ненавистно этим лицам. И предупреждение двух американских гостей было актом саботажа. А американцы могли бы удвоить свои Trinkgeld всему персоналу как выражение их благодарности.
   Ланни подержал бумажку над унитазом и зажег ее. Когда пепел упал, то он направил его в отлично работающую канализационную систему столицы Рейха. Ни он, ни его отец не взяли на себя риск поиска крошечного вибрационного диска, или провода внутри ножки кровати. Они будут следовать с удвоенной осторожностью правилам, которым продавец оружия учил своего сына с детства, никогда не говорить ничего, кроме хвалебных вещей, о стране пребывания. Ограничить все откровенные разговоры, пока не окажешься в своём автомобиле, предусмотрительно заглянув в багажник до отправления.
   Поэтому Ланни сказал: "Ты заметил в этой поездке, как много заводских труб во Франции и Бельгии были мертвы, но в Германии мы не увидели ни одной не дымящейся трубы". Он позволил себе улыбнуться, поскольку диктофоны до сих пор не оборудованы телевизионными приложениями.
   Его отец ответил тем же тоном. - "Они чудесный народ, немцы. Я только хотел найти способ поучиться у них". И Ланни снова: "Интересно, пригласит ли нас Герман в Каринхалле в этот раз. Ведь сейчас эта прекрасная малышка должна научиться ходить!" Они знали из предыдущего опыта, что такую наживку на эту тему Der Dicke и его любимая Эмми не смогут не проглотить.
   IV
   Робби хотел сначала встретиться с двумя людьми, которые в течение длительного времени был представителями Компании Бэдд-Эрлинг в Германии по организации обмена патентами и техникой с Герингом. Робби не стал разговаривать с ними ни в своей гостинице, ни в гостинице, в которой жили они. Он хотел, чтобы Ланни посадил их в машину, единственное по-настоящему безопасное место. В машине было тепло при работающем двигателе. А Ланни мог ехать, куда ему захочется.
   Он был там, чтобы оказывать одолжение, и он сказал: "O.K." Робби устроился на заднем сиденье, по обе стороны от него сели его люди. Ланни повёз их в сторону Потсдама и дальше мимо заснеженных полей. На одном из них он увидел, как двигались большие танки, точь-в-точь как, как стадо слонов, мчащихся, поднимая облака снега с оглушительным ревом. Но все трое едва на них взглянули. Они были поглощены в изучении диаграмм и графиков. Каждый из этих трех принес с собою плотно набитый портфель, и их разговор был полон цифр и технических терминов, которые озадачили даже Ланни, привыкшего к терминам производства и эксплуатации самолетов за многие часы муторных разговоров. Они обсуждали некоторое время кофейник, а затем будильник, а затем птичью клетку. Ни один из этих объектов, как показалось бы постороннему, не должен был бы летать в воздухе выше десяти километров над землёй. Но эти люди так не считали и не улыбались, когда говорили это.
   Конечно, кофейник имел официальное обозначение. Это был 32-7o8-4B, но это было трудно произнести и еще труднее запомнить. Это был обогреватель для кабины пилота, крепившийся к выхлопному патрубку. Оператор в металлическом цехе, который первым изготовил его, назвал его кофейником, потому что походил на него формой. Название распространилось по всему заводу и прижилось. Редуктор выглядел как будильник. А гарнитура в хвостовом оперении выглядело как машинка для игры в кости, известная как "птичья клетка". Таким же образом трубы, поддерживающие сидения, были флейтами, а электрические провода, сложенные в коробки, были спагетти. Где-то в этой сложной конструкции были хомуты и рогатки, грабли и колки скрипки, бабочки, локти, звезды, пальцы, полумесяцы и даже уши кролика. Все это, конечно, подходило для Коннектикута. Для вдумчивых немцев это звучало бы, как оскорбление величества.

0x01 graphic

   Солнце стояло низко в зимнем небе и вышло из-за серостальных облаков. Они остановились, чтобы размять ноги. По широкой магистрали прошагала большая колонна людей в шерстяных серо-зеленых мундирах. Целый батальон, тысячу или более молодых пруссаков в самом расцвете сил, крепкие и грозные, груженные тяжелым снаряжением. Движение в походном порядке, несомненно, длинном, ибо они не могли знать, когда могут понадобятся Фатерланду. Они должны быть всегда готовы зимой и летом. Приближаясь к машине, они грянули песню: "Сегодня нам принадлежит Германия, а завтра весь мир". Это был вызов для иностранцев в автомобиле с французскими номерными знаками. Американские мальчишки в таких условиях улыбались, пока шли, но на этих лицах не было улыбки. Большинство из них смотрели прямо перед собой, как если бы они были на параде вместо утомительного марша. Это был Гитлерюгенд, который был у фюрера уже шесть лет. Ланни хотел сказать: "Спеши и улучшай свои самолеты, Робби, и не делись больше секретами с Der Dicke!"
   V
   Вернувшись в отель, Ланни остановился в вестибюле и поэтому нарвался на приключение. Он наткнулся на небольшую, похожую на птичку леди, быстро передвигавшуюся и заглядывающую по сторонам, как это делает птица, когда ищет, чем поживиться. Леди, возможно, было лет тридцать, и она выглядела бы моложе, если сняла бы золотое пенсне. Она была довольно хорошенькой и носила коричневое клетчатое пальто из английского твида с норковым воротником, которое было уместно в феврале месяце на равнинах, которые когда-то были болотами Бранденбурга и по-прежнему продувались ледяными ветрами с Балтийского моря и покрытых снегом гор на севере.
   Бдительные глаза леди углядели моложавого вида джентльмена в твидовом пальто и шляпе Хомбург, всё из Лондона. Глаза не показали никаких признаков интереса, но джентльмен остановился и воскликнул: "Ну, ну, разве это не мисс Крестон?"
   "Да", - ответила дама и остановилась. "Но-" - начала она.
   "Разве вы не помните меня?" - На самом деле это выглядело очень невоспитанно, но у Ланни вышла ссора с ней в последний раз, когда они встречались, и он решил подразнить ее.
   "Вы поставили меня в невыгодное положение", - ответила леди с той твердостью, которая была частью ее личности.
   "Я троглодит", - представился человек.
   - О, я помню. Вы мистер, мистер ...
   Опять Ланни подождал, просто чтобы выглядеть скромным. Потом сказал: "Бэдд, искусствовед, который живет в башне из слоновой кости и ничего не знает о политике или человечности, кого не волнует ничего из этих этических вещей".
   "Я вижу, что оскорбила вас", - ответила леди, выпрямляясь в полный рост. - "Я прошу прощения".
   "Не портите все это", - ответил другой. - "Вы меня сильно впечатлили. Теперь я нахожу вас в тех местах и среди тех людей, которым вы объявили войну!" Он произнёс это со своей лучшей улыбкой. И когда он увидел, что она не знала, как это воспринимать, то порадовался ещё раз. "Вы остановились в Адлоне?" - спросил он.
   -Нет, мистер Бэдд, я просто писатель и даже близко не подхожу к плутократу.
   - Но здесь хорошая точка для восприятия местного колорита! Вы заняты в данный момент?
   Когда она призналась, что нет, он предложил: "А не могли ли бы мы сесть и расширить наше знакомство? Мы находились в одной комнате всего час, и большую часть времени мы слушали других людей".
   Он подвёл ее к паре тяжелых кожаных кресел, которые находись вдали от других. И когда они уселись, он отважился: "Вы захотели увидеть этот новый мир своими глазами? Я не буду спрашивать вас, довольны ли вы тем, что вы уже увидели. Некоторые люди здесь меняют свое мнение, в то время как другие только его подтверждают".
   - Я человек с устоявшимися принципами, мистер Бэдд.
   - Я это понял из нашей дискуссии в гостиной моей знакомой Софи, и я заинтересовался тем, что вы сказали. С тех пор я искал ваше имя в журналах, которые я видел, но там я ничего не нашёл.
   - Мне посчастливилось опубликовать рассказ в текущем номере Bluebook.
   - Спасибо за подсказку. Я найду его в обязательном порядке.
   - Я не уверен, что вы найдете его здесь в Берлине, и, возможно, я лучше посоветовала бы вам забыть это. Рассказ называется Троглодит.
   "О, как мило!" - воскликнул социально обученный человек. - "Вы имеете в виду, что я имею честь быть в нем?"
   - Мы писатели должны использовать материал, который нашли, но, естественно, мы меняем вещи. Один персонаж становится состоящим из многих.
   - Я осмелюсь сказать, что вы видели более одного человека, который любит красоту и мир и пытается держаться в стороне от омерзительности, которую видит вокруг себя. Действие вашего рассказа происходит на Мысе Антиб?
   - На Капри, где я побывала.
   - Но вилла, которую вы описали, имеет некоторое сходство с виллой баронессы де ля Туретт?
   - Возможно в некоторых деталях.
   - Это может развлечь вас, услышав, что моя мать, обсуждая нашу маленькую стычку, предсказала, что та комната и все, что в ней находится, появится в вашем рассказе. Она видела, как вы делали мысленные заметки.
   - Объясните матери, мистер Бэдд, что писатели должны жить.
   - Доктор Сэмюэл Джонсон однажды заметил, что он не видит в этом необходимости.
   - Я знаю, но он продолжал жить и даже сделался жертвой своего остроумия.
   VI
   Встреча Ланни с Лорел Крестон была необычной, и каждая её деталь была еще жива в его памяти. Она слышала, что кто-то заметил, что Ланни лично знал Гитлера. Она ненавидела Гитлера и открыто говорила об этом. Ланни тоже ненавидел Гитлера, но не мог так говорить, скрываясь за своим камуфляжем. Он был искусствоведом, обитателем башни из слоновой кости в стороне от политики. Откровенная леди назвала его троглодитом, что сильно шокировало приличную компанию. Большинство из которой не знало, что означает это слово. Когда они узнали, что оно означает обитатель пещеры, то подумали, что у мисс Крестон не самые лучшие манеры. По дороге домой после этого Бьюти назвала ее совершенно одиозным существом, а ее своенравный сын воздержался от дальнейших обсуждений.
   Всю свою жизнь Ланни был в окружении женщин, и теперь ему их здорово не хватало. Конечно, он встречался со многими, но все они были светскими дамами, чьи взгляды он презирал. Он вынужден был лгать им, и это не доставляло ему удовольствия от женской компании. В старые времена с Розмэри, а затем с Мари и некоторое время с Ирмой он мог говорить, что думает, и иметь общие интересы и удовольствия с женщиной. Но теперь он не видел, как секретный агент снова мог пользоваться этой привилегией. Но когда он наткнулся на женщину, которая верила в то, во что в тайниках своей души верил он, то, естественно, ему захотелось общаться с ней, и он находил удовольствие даже в короткой беседе в холле гостиницы. Он не посмел бы это на Ривьере, где все его знали, и где встреча в гостиной Софи стала предметом сплетен. Но здесь было всё по-другому. По-видимому, мисс Крестон не обзывала фюрера плохими словами в берлинском пансионе, где она остановилась!
   Она возбуждала у него любопытство, он предполагал, что писатель интересовался разного рода людьми, даже троглодитами. Он пояснил, что находится здесь по своим искусствоведческим делам и специально не упомянул своего отца из-за страха спровоцировать дискуссию по этическим аспектам производства и сбыта орудий убийства. Он спросил, путешествует ли она в одиночку, и она ответила, что путешествует в компании с одним или несколькими короткими рассказами. Ей нравятся такие спутники, потому что они всегда делают именно то, что она хочет. Ланни заметил, что он слышал о вымышленных персонажах, которые брали в свои руки авторов и заставляли их делать, что они хотели. На что мисс Крестон ответила, что такое может случиться только с великим писателем, но она таковым не является, а была просто наблюдателем людей и стремилась узнать их мотивы и способы, как они обманывают себя.
   Один из этих людей спросил: "Когда я прочитаю Троглодита, я узнаю, как я обманываю себя?"
   Женщина ответила: "Если вы действительно обманываете себя, то вы это не узнаете".
   Он засмеялся. - "У меня есть друг драматург, который, по его словам, несколько раз вставлял меня в свои пьесы, но я никогда бы не узнал себя, если бы заранее не был предупреждён".
   - Ну, вы знаете, что говорит на эту тему Роберт Бернс. Я не буду утомлять вас его цитатой. 15
   - Может быть, вы обладаете даром, который позволит мне узреть себя со стороны? Если это так, то я обещаю щедро вознаградить вас.
   - В чем будет заключаться награда, мистер Бэдд?
   - Я пытаюсь придумать, что может быть приемлемым. Самое ценное, чем я обладаю, это знания об искусстве. Моя мать была моделью для художников, и я знаю художников и их работу с тех пор, как я себя помню. С тех пор, когда Марсель Дэтаз стал моим отчимом, я наблюдал за ним и слушал его наставления во время наивысшего периода его творчества. Теперь я зарабатываю себе на жизнь в качестве знатока картин, чьи суждения некоторые из наших коллекционеров готовы принять. Вас это интересует?
   - Очень, мистер Бэдд.
   - Ну, тогда я думаю, вам будет интересно посетить один или два знаменитых музея здесь в Берлине, а также прослушать несколько лекций, которыми я привык смущать и очаровывать наших американских меценатов и лоренцев медичей и убеждать их находить причины расставаться со своими богатствами. Однажды я убедил наследницу с Лонг-Айленда обменять четыреста восемьдесят тысяч банок спагетти с томатным соусом на кусок холста площадью в одну десятую квадратного метра. Так получилось, что на поверхности этого холста была изображена Яном ван Эйком Царица Небесная в ее золотых одеждах 16.
   - Вы хотите обрушить горящие уголья на мою голову, мистер Бэдд? 17
   - Нет, я предлагаю вылить их в ваши уши. Вы считаете час или два моих лекций достаточной компенсацией за возможность узреть себя вашими глазами?
   Они назначили встречу на следующий день.
   VII
   По просьбе своего отца, Ланни позвонил в официальную резиденцию рейхсмаршала, которая находилась недалеко от отеля. Ответил оберст Фуртвэнглер, приветствуя его со своей обычной сердечностью. Но, конечно, никто не мог сказать, что любой нацист думает на самом деле. Им было предложено посетить резиденцию в одиннадцать часов следующего утра. Их не приглашают на обед, объяснил штабной офицер, потому что Его Превосходительство сидит на жёсткой диете, живёт на молоке, кашице и других продуктах детского питания. Поэтому находиться с ним в обеденное время было действительно огорчительно. Ланни воспринял это серьезно, как это должно было быть, так как прусские штабные офицеры не шутят о своих высоких начальниках.
   Робби хотел наилучшим образом использовать свое ограниченное время и вспомнил о людях, с которыми он может встретиться в этом промежутке времени. Доктор Шахт, прожив в Соединенных Штатах, любил встречаться с американцами. Он знал все, что происходило в Гитлерлэнде, и был хорошим собеседником. Стол в обеденном зале может прослушиваться, но это были бы трудности доктора, а не Робби. Ланни позвонил, и великий человек сказал, что свободен для обеда и придет с удовольствием. Когда последний раз эти американцы беседовали с доктором, Ялмар Хорас Грили Шахт был нацистским министром экономики и президентом Рейхсбанка. Тогда он был необычайно пессимистичен в разговоре, но Ланни догадался, что все это притворство. Нацисты хотели, чтобы остальная часть мира думала, что они становятся банкротами, и поэтому весь остальной мир не будет вооружаться. Но теперь, когда прошло больше года, бедствия свалились на квадратную прусскую голову самого страшного финансового кудесника в мире. Сначала он потерял работу в правительстве, а несколько дней назад он был отстранен от поста главы Рейхсбанка. Поэтому на этот раз не могло быть никаких сомнений в подлинности его пессимизма. Видимо, он пришел сюда ради удовольствия излить своё горе на двух посетителей из-за рубежа.
   Пруссак выглядел смешно, как карикатура, нарисованная кем-то, кто не любил эту породу. Он был высокий и большой, его квадратная голова была покрыта шишками, его красное лицо напоминало луковицу. У него за большими очками были водянистые голубые глаза, и огромный кадык за аномально высоким стоячим воротничком. Он был любитель поесть и поговорить, и эти два вида деятельности конфликтовали между собой. То он быстро выплеснет из себя предложение на английском языке, а потом вдруг он вспомнит о своих ах в раковинах. То скажет, то глотнёт, то глотнёт, то скажет, и так далее. Каждый раз, кадык будет подниматься вверх, а затем будет снова тонуть в воротничке. По-видимому, финансовый кудесник думал, что с ним что-то не в порядке, потому что он будет нервно поправлять воротничок, а затем возобновит изливать причитания.
   Некоторое время спустя Ланни заметил, что эти два действия совпадали с движениями официанта в этом благопристойном обеденном зале отеля. Когда официант появлялся, гость что-то глотал, даже если это был только кусок хлеба. Когда официант отходил, разговор возобновлялся. Однажды, когда человек слишком долго задержался около них, старый индюк повернулся к нему. - "Что вы тут стоите? Занимайтесь своими делами!" Официант убежал, а гость заметил: "Этот отель полон шпионов. Вся Германия полна шпионов. Но мне все равно, я сказал им, что я думаю, я сказал это самому номеру один. Если он доверяет финансы великой страны простому клоуну, который половину времени пьян, на что можно надеяться?"
   Оказалось, что герр доктор больше всего желает высказать свое мнение о другом герре докторе, которого звали Функ и который захватил оба его поста с помощью мерзкой и гнусной интриги. Он был ленивым толстяком и называл себя "капризным художником". Он хотел стать актером и считал себя музыкантом. "Представьте себе, если сможете", - воскликнул Шахт, - "Человек, который не может выбрать, хочет ли он играть на пианино или руководить Рейхсбанком!"
   "В нашей семье мы разделили роли", - с усмешкой ответил Робби. - "Мой сын пианист, а я финансист".
   - Именно так. Но когда Функ принимает гостей и играет для них на пианино, они все согласны, что он великий финансист! Когда он выступает с речью перед руководителями партии, говоря им, как он собирается отменить золотой стандарт по всему миру и заставить все страны, которые хотят торговать с Европой, пользоваться рейхсмарками вместо фунта стерлингов, то каждый заявляет, что он является одним из самых замечательных музыкантов Германии.
   VIII
   До того, как всё было съедено, американцы узнали полную биографию этого нового администратора финансов. Доктор Функ поднялся в этом мире тем же способом, что и Риббентроп, через женитьбу на богатой. Он был с Рейна, и в первые дни увидел свой шанс и свёл Гитлера с Тиссеном и другими стальными и угольными магнатами Рура. Они взяли на себя обязательство финансировать его, а Функ прицепился к нему. Шахт, хорошо знавший английский язык, процитировал горькие слова кардинала Вулси: "Служи я небесам хоть вполовину С таким усердьем, как служил монарху, То в старости меня бы он не предал, Столь беззащитного, моим врагам" 18. Огромное тело бывшего министра было покрыто одеждой из черной ткани викуньи, но он чувствовал себя обнаженным политически. Сила была той вещью, которую он жаждал, и для которой он менял свое политическое пальто много раз на протяжении всей своей карьеры.
   Он изобрел "заблокированные марки" и другие финансовые инструменты, в результате чего рейх мог убедить другие страны расстаться со своими товарами. Незадолго до своего недавнего увольнения он вёл переговоры с Монтегю Норманом, управляющим Банка Англии, разрабатывая план, как помочь евреям, которые хотели уехать из Германии. Предполагалось, что те могут забрать свои деньги, но эти деньги должны быть использованы для приобретения немецкого импорта в стране, куда они прибудут. Водянистые голубые глаза финансового кудесника, казалось, светились, когда он рассказывал об этом. Он был очень горд финансовыми инструментами и способами для продвижения немецких кредитов за границей, и он улыбнулся, когда Робби сказал: "Не боитесь ли вы, что это будет способствовать продвижению погромов?"
   Все эти финансовые тонкости теперь прекратятся, и Рейх ждёт дикая инфляция при беспечном и радостном руководстве доктора Функа. Печатные машины собирались выпускать вещь под названием Steuergutscheine, или налоговые сертификаты, которыми должны оплачиваться все государственные обязательства. "Они являются просто средством финансирования огромных кредитов партии, которые выросли так, что начали высасывать жизненную основу нации. Это было мое преступление, когда я отказался санкционировать это". - Почтенный доктор понизил голос и нервно огляделся. Такое поведение было настолько распространено в этом Haupstadt, что получило специальное название - Berliner Blick, Берлинский взгляд.
   Официант ушел за еще одной бутылкой вина, так что гость продолжил: "Эти кусочки бумаги подлежат уплате в течение следующего года, а это означает, что правительство не будет иметь никакого дохода. Что мы должны делать?"
   - Очень многие люди боятся, что вы можете быть вовлечены в войну, доктор Шахт.
   "Никто не боится этого больше, чем я, мистер Бэдд. Глава нашего государства принимает худшие советы в эти дни". - Говоривший бросил еще один нервный взгляд, а потом сказал: "Я консервативный человек, уверяю вас, многие мои меры были нестандартными, но все они были практическими шагами, направленными на восстановление экономики Германии до полного объема производства. Что было сделано. И теперь я чувствую, что я больше не смогу приносить пользу моей родной стране".
   Теперь стало ясно, почему бывший президент Рейхсбанка пришел так быстро по приглашению американского промышленника. Не для роскошного обеда, а для того, чтобы узнать, знает ли этот джентльмен какую-либо группу финансистов, которые могут использовать его таланты для их личного обогащения! Правительства были неблагодарны, а частная промышленность была свободна и может предложить место убежища для человека скромных вкусов такого, как доктор Хорас Грили Яльмар Шахт.
   Увы, президент Компании Бэдд-Эрлинг должен был сказать ему, что Америка больше не является той сладкой землёй свободы, которую он посетил несколько лет назад. Те же злые тенденции возобладали и за океаном. Прожорливая партия и рой бюрократов переместил центр власти с Уолл-стрита в Вашингтон. Девять лет назад Робби был озлоблен против Уолл-стритовской публики, которая отобрала у семьи Оружейные заводы Бэдд. Но теперь, если послушать его, можно было бы подумать, что крупные банки Уолл-стрита управляются надёжными консерваторами, как сам доктор Шахт. Робби их очень хорошо не знал, но он пообещал немедленно навести справки по возвращении. Он сказал, что американские финансисты должны оценить способности человека, который сумел убедить завоевателей Германии дать ей взаймы миллиарды долларов, с помощью которых заплатить им репарации. Робби сказал это без тени иронии, а герр доктор принял это, как элегантный и заслуженный комплимент. Они расстались, как деловые люди, которые прекрасно понимали друг друга.
   IX
   Адлон находится всего в паре минут ходьбы до министерской резиденции Германа Геринга, а погода на следующее утро была изумительной. Но пойдёт ли Робби Бэдд пешком? Не пойдёт! Возьмёт ли он такси? Опять же, нет! Он скажет, чтобы шофер отеля в ливрее взял автомобиль Ланни и управлял им, а затем ждал их в надлежащем месте. Все должны понимать, что поездка к нацисту нуммер цвай, рейхсминистру, маршалу авиации и комиссару четырехлетнего плана, это только три из дюжины титулов, это церемония. Шепот шёл повсюду, и даже высокомерные офицеры СС в баре отеля терялись в догадках.
   Прямо через дорогу от резиденции находилось здание изысканной архитектуры Рейхстага, где был пожар. У нацистов было шесть лет отремонтировать сгоревший купол, но они не пошевели пальцем, чтобы сделать это. Они оставили развалины как памятник "Красного" злобного умысла. А если в Германии и были люди, которые знали, что нацисты подожгли это здание, то эти люди держали эти знания при себе. Ланни сказали, что там от резиденции Геринга в здание Рейхстага был проложен стометровый туннель, и он всегда думал о нём всякий раз, когда он шел или ехал мимо. Здание охранялось, но не использовалось. А сам Рейхстаг один раз в год или около того собирался в здании Кролль оперы, где слушал речи Гитлера и единодушно одобрял все, что он сделал или обещал сделать, и сразу закрывался на неопределенный срок.
   Охранников СС у дверей резиденции не было, без сомнения, им было сказано о прибытии двух американцев. Внутри их встретил оберст Фуртвэнглер со всеми знаками радушия и сопроводил их по широкой лестнице в личный кабинет маршала. Тяжелый черного дерева стол в центре, тяжелые золотые шторы на окнах, ковер из львиной шкуры перед камином и живой львенок на нем, все это было принадлежностью власти и представляло собственный вкус могущественного человека. Геринг шокировал их своим внешним видом. Когда резко сбрасываешь вес, то на коже остаются морщины и складки, и кажется, что нет иного способа удалить их кроме хирургической операции. Подогнать одежду, конечно, можно легко, и ярко-синий мундир маршала с широкими белыми отворотами и манжетами был новым и прекрасно сидел. Но сам великий человек выглядел плохо. Углы его рта поникли, и он не встал, чтобы встретить своих гостей, а протянул вялую руку, горестно говоря: "Вы меня извините, я сам не свой".
   У Ланни появилась мгновенная мысль: "Ты, старый мошенник, лицедействуешь!" У Геринга, возможно, были недоразумения с сердцем, как и сообщалось, но он остался старым разбойником бароном таким же, как и раньше. И у него были все основания ожидать неприятный разговор с президентом компании Бэдд-Эрлинг.

0x01 graphic

   Два посетители могли спокойно рассчитывать, что Геринг прочитал стенограмму их беседы в гостиничном номере, так что они не будут отклоняться от намеченного плана. Они были рады видеть его, они надеялись, что скоро все будет в порядке. И как поживают прекрасная маленькая Эдда и прекрасная большая Эмми? Маленькая Эдда была названа в честь дочери Муссолини, жены графа Чиано. И, по мнению Ланни, все трое, отец, дочь и её супруг были самые неприятные личности в мире. Он подозревал, что Геринг имел такое же мнение. Но политика делает странных партнёров. И в этом случае, что за странное имя получила нордическая белокурая девочка. Ланни пропел дифирамбы малышке, оставив своему отцу пропеть то же самое бывшей королеве сцены, статной и эффектной второй жене Der Dicke.
   X
   Со временем они перешли к делу. И через очень короткое время все следы депрессии Геринга исчезли. Он превратился в жадного торговца, которого Ланни встретил шесть лет назад в этой же комнате, за тем же самым столом из черного дерева и с теми же золотыми шторами, но с другим львенком из берлинского Зоопарка. Тогда Нуммер цвай был полон решимости отнять у еврейского Schieber каждый доллар, которым тот владел. Теперь он пытался удержать то, что он уже получил от торговца янки, и стремился получить ещё больше, если сможет добиться этого своим дружелюбием и блефом.
   Ланни наблюдал за ними, как за фехтовальщиками на рапирах. Ланни должен был держать строгий нейтралитет. Даже если он увидит какой-либо способ помочь своему отцу, он не осмелится вставить даже слово, потому что дорожил дружбой с Герингом, хотя Робби мог ссориться с ним. Бизнес президентского агента является более важным, чем дела любого продавца чего-либо. Ланни должен оставаться учтивым светским человеком, комбинацией плейбоя и любителя искусств, который знается со всеми известными людьми двух континентов и весело рассказывает об их жизни и целях. Когда этот деловой поединок закончится, он должен будет рассказать этому похудевшему толстяку, что нашёл клиента для другой картины, а также об ужине с французскими финансистами, и каковы были результаты визита Риббентропа в Париж и подписания договора о дружбе.
   Шла борьба за понимание смысла определенных слов в тщательно выверенном контракте. Включают ли, "все основные дополнительные устройства" боевого самолета в себя, например, его нагнетатель? Устройство, которое сжимает воздух и подаёт его в карбюратор, что позволяет самолету летать выше и получить преимущество над своим противником. Робби считал, что у него был лучший истребитель в мире. Но сейчас ему сообщили, что Мессершмитт летает выше, чем Бэдд-Эрлинг, и Робби настаивает, что он не получал доступа к документам. Геринг настаивал на том, что нагнетатель не был включен в сделку. И в любом случае он не располагал его тайнами. Нагнетатель производился частной фирмой, и правительство не владело патентами на него. Это, конечно, была чепуха, потому что не возможно было иметь никаких секретов от правительства нацистской Германии. Если нагнетатели и производились на отдельном заводе, то только потому, что Геринг, без сомнения, отдал такой приказ, чтобы защитить себя в данном трудном положении.
   Но Робби не мог позволить себе так говорить, если он не хотел ссориться. Он должен был сказать: "Хорошо, Герман, если это ваша интерпретация, я буду руководствоваться ею в будущем". Эта фраза предвещала угрозу и означала: "Хорошо, Герман, у меня тоже все устройства будут производиться на отдельных заводах, а ваши наблюдатели в Ньюкасл никогда не услышат о них". Вот так шли бизнес-поединки, по крайней мере, в самых верхах. Никто не кричит "Туше!" А просто жмут сильнее на жизненно важные места и с самой смертельной концентрацией.
   Пары часов было слишком много для рейхсмаршала с возможно ослабленным сердцем. Он откинулся на спинку кресла и тяжело дышал, говоря: "Боюсь, я переусердствовал". И вот тогда, конечно, Робби пришлось уйти, говоря, что ему было жаль. Инвалид, настоящий или мнимый, как правило, говорит, что он будет вынужден отдать эти решения своим экспертам. Робби сказал, со всем должным вниманием, что он был бы рад встретиться с ними. Так что на некоторое время они говорили о веселых вещах. Ланни рассказал, что нашёл клиента для одного из Каналетто на двадцать две тысячи долларов, и Герман сказал, что он оставляет это целиком на усмотрение Ланни. Деньги должны были быть зачислены на счет Германа в нью-йоркском банке. Его Герман открыл довольно давно и не счел нужным объяснить причину. Ланни слышал, что нацистские лидеры аккумулировали свои средства в Стокгольме и Цюрихе, Буэнос-Айресе и Нью-Йорке. Он понял, что это предмет не для обсуждения, и его больше не касался.
   Вместо этого он спросил рейхсмаршала о его предполагаемой поездке в Италию и упомянул, что сам может туда отправиться по картинному бизнесу. Он передал очень хорошие новости из Парижа. Крах красных в Испании имел мощный эффект, и сторонники русского альянса находятся в безысходном положении. Der Dicke никогда не рассказывал Ланни о своих агентах в Париже. Но Ланни там встречал так много нацистов, что мог легко догадаться. И он назвал нескольких и дал о них хорошие отзывы, короче говоря, все это позволило полуинвалиду удалиться в хорошем настроении. Вот так можно добиться социального успеха. А затем при получении необходимой информации агент президента мог на автомобиле перевалить через перевал Бреннер и провести несколько приятных дней в древнем средиземноморском городе Сан-Ремо, где в далекие дни участвовал в международной конференции, когда ничего не было слышно о летчике асе мировой войны по имени Герман Вильгельм Геринг.
   XI
   Ланни подошел к швейцару в отеле Адлон, полиглоту и персонажу с международным нравом, который привык выполнять необычные поручения. Ланни вручил ему банкноту в пять марок и попросил его найти где-нибудь в Берлине февральский номер журнала Bluebook. Когда он вернулся из резиденции министра, то нашел этот номер лежащим на секретере в своих апартаментах. Он тут же сел, чтобы выяснить, что собой представляет беллетрист Лорел Крестон. Раньше он видел себя действующим лицом в спектаклях Эрика Вивиана Помрой-Нилсона, и однажды его карикатурно изобразил журналист, который был раздражен взбалмошным разговором молодого "салонного социалиста". Сейчас ситуация странно обернулась. Ланни стал почти фашистом, его назвали Троглодитом и "розовый" писатель сорвал с него маску. Это был бесперспективный сюжет для редакторов и издателей в Нью-Йорке, которые, как правило, разделяют преобладающее мнение, что фашисты представляют собой оплот против большевизма. И редко любая другая точка зрения появлялась в одном из многотиражных журналов.
   Лорел Крестон решила проблему, придумав небольшую мелодраматическую комедию. В ней некие светские американцы сняли виллу на острове Капри. По крайней мере, автор сказал, что это Капри, хотя во всех деталях это был дом Софи, включая скобяную леди из Цинциннати, чьим крашеным хной волосам было разрешено поседеть. Софи с громким смехом и острым языком была отведена роль, которую сыграла в доме Софи сама мисс Крестон. Она спорила со светским молодым щеголем, который называл себя эстетом, обитателем башни из слоновой кости. Но вымышленная Софи назвала его Троглодитом, пещерным человеком, потому что у него не было никакого социального видения, и он не обращал внимания на нищету и коррупцию, которые всем бросались в глаза. Позабавило, что в споре принимал участие местный фашистский чиновник, который вполне мог бы быть Витторио ди Сан-Джироламо, бывший муж Марселины. Вполне возможно, что мисс Крестон встречалась с ним, или, во всяком случае, слышала историю о том, как он украл три картины Дэтаза из кладовой поместья Бьенвеню. Во всяком случае, обсуждение в этой истории было прервано воплями из верхнего этажа. Горничная увидела человека, грабящего шкатулки хозяйки. Грабитель убежал, а фашистский чиновник побежал его искать. Кульминации рассказа приходилась на встречу чиновника с грабителем в близлежащих лесах и дележе драгоценностей. Этот хитроумный план они разработали, как способ наказать американку, которая кощунственно отзывалась относительно дуче и его новой Имперо Романо. Будучи виновной в совершении такого преступления, она едва могла рассчитывать, что фашистские чиновники будут упорно работать над возвращением ее собственности.
   Что заставило редакторов принять этот рассказ? По мнению Ланни, это были искусство создания образов и остроумные диалоги. Кульминация этой истории была тщательно подготовлена. Фашистский чиновник был настолько мягким и терпимым, что нельзя было понять, как к нему относиться, получив идею, что последователи дуче были склонны быть несколько самонадеянными. Но обнаружив, кем чиновник был на самом деле, то эффект был подобен удару хлыста, как у О.Генри.
   Ланни подумал, что происходит внутри этой маленькой женской головке! Здесь был писатель, который знал, что хочет, старательно собирал материал для этого, и ткал из него материал, вызывавший иронический смех. Ланни, конечно, не беспокоило, как она изобразила его самого. Это был не Ланни, а маска, которую он носил. Он не ожидал, что любой человек с социальной проницательностью будет восхищаться ею. Совсем наоборот, он любил тех людей, которые не любили эту маску. Явление, которое тревожило его мать, которая была так раздражена мисс Крестон. "Это похоже, что ты, посмотрев на неё, в нее влюбился!" - воскликнула Бьюти. Ланни не собирался идти на такие крайности. Но думал, что с ней было бы приятно познакомиться. И он пытался представить себе, на каких условиях они могут стать друзьями. Это должно было бы быть более или менее скрытно, потому что ей не нравились его богатые и важные знакомства, и он не мог объяснить им свой интерес к писателю, который так явно принадлежал к стану врагов.
   Мог ли он доверять ей, хотя бы частично? Ланни рассматривал эту проблема в связи с другими людьми, с которыми он встречался. Без исключения, те, кто разделяет его тайну, были старыми и испытанными друзьями. Он приносил им информацию в течение многих лет, и они привыкли к мысли, что он жил двойной жизнью. Они понимали, что они не должны говорить о нем. И если бы их спросили о нём, они покачали бы головами и заявили, что, к сожалению, он потерял интерес к "делу". Но мог ли он ожидать от любой новой знакомой оценки важности этого и сохранения такой тайны? И уж тем более от писательницы, которая жила, превращая свои ограниченные личные переживания в рассказы? В его руках был рассказ под названием "Троглодит". А предположим, что он когда-нибудь попадёт в рассказ под названием "Секретный агент" или, возможно, "Шпион", или "Подполье"?
   XII
   Погода была приятная, и в пансион он на машине не поехал, чтобы не привлекать к себе внимания. Это было недалеко от музея кайзера Фридриха, и мисс Крестон казалась активным человеком. Он назвал свое имя горничной, и пансионерка спустилась вниз, одетая в то же коричневое клетчатое пальто с норковым воротником и крошечную шляпку в тон. Во время прогулки он рассказал ей, что прочитал ее рассказ. Его оценка литературных качеств рассказа ей понравилась. То, что он ничего не сказал о своём присутствии в нём, вероятно, она сочла любезностью. Он высоко оценил ее работу, и то, что писатели переживают. Без этого жизнь пуста. А с этим все становится возможным. Ее щеки пылали, и, возможно, от зимнего холода, плюс от усилий при ходьбе. Или опять же, возможно от присутствия привлекательного мужчины, хотя и живущего в пещере!
   Сейчас он рассказывал ей об этом великом nouveu riche городе, и о значении этих памятников кайзерам, генералам и славе. Большинство одетых гранитом зданий возникло в последние три четверти века. Это был прусский вкус, остальной части Германии это не нравилось. Слово preussisch имело полдюжины смыслов в полудюжине разных частях страны, и все неблагожелательные. Идя вниз по Зигесаллее, можно увидеть самые смехотворные скульптуры в мире. При этом линия разговора могла принять слегка розоватый оттенок, но Ланни ограничивался только искусством.

0x01 graphic

   Музей кайзера Фридриха стоит на стрелке острова в середине небольшой реки Шпрее. Его здание плотно прилегало к берегам, и он выглядел, как большая двухэтажная баржа, идущая вверх по течению. В настоящее время река замерзла, и конькобежцы скользили под мостами. Но летом, сказал Ланни, можно смотреть из музейных окон и видеть темную воду, текущую мимо, и баржи с грузом кирпича или бруса и кропотливо орудующими шестами мужчин со смуглой кожей и низкими лбами, потомков коренных Вендов, жителей болот и лесов Бранденбурга. Эта река принадлежала им на протяжении многих веков, и они, вероятно, до сих пор думали, что она по-прежнему принадлежит им, мало зная и ещё меньше заботясь о великой цивилизации, которая переполняла берега реки и распространялась на километры в каждом направлении.
   Музей носил имя Гогенцоллернов, но его душа была доктора Боде, так объяснил Ланни. Этот великий Kunstsachverstandiger прожил восемьдесят четыре года, и ему поклонялись любители искусства во всей Европе. Он создал образцовую коллекцию. Ланни взял свою ученицу на второй этаж, где были картины, и начал лекцию, которую обещал. Здесь были работы Дефреггера, и он рассказал, как он нашел пару хороших работ в Вене, а Nummer Eins повесил их в своем горном убежище. Это были простые жанровые картины крестьянской жизни, которую знал художник и которую любил созерцать на расстоянии этот государственный деятель. Безвредный вкус, но то же самое нельзя сказать о всех вмешательствах этого персонажа в искусство. Ланни понизил голос и оглянулся по берлинской моде, объясняя: "Вы понимаете, что в связи с этим не принято называть имен".
   А ещё работы Ленбаха. Вот был настоящий немецкий художник. Сын каменщика, он приучил себя к долгому и кропотливому труду. "Сочетание грубияна и царедворца", - сказал Ланни; - "Он восхищался миром великих, и нашёл свой путь в него. Носил длинную бороду и очки. Ему были интересны люди, и он рисовал их, когда они бывали в Берлине, гордых, холодных, методичных, деятельных, сильных, полных мыслей и забот. Его мало занимали их мундиры или фактура ткани их одежды, он не уделял много внимания рукам и ногам. А вот их лица могли рассказать всю их историю, и он изучал эти лица ежеминутно, даже был готов изучать их на фотографиях, что большинство художников расценивало как нечестную форму конкуренции. Глядите на суровую линию рта, морщины, жесткие глаза, хмурые брови. Бисмарк, граф фон Мольтке, Принц цу Гогенлоэ-Шиллингсфюрст, это те люди, которые создали современную Германию, поставив ее впереди, убирая другие государства с ее пути. Это люди, которые верили в науку, в точное знание, в вещи, которые они могли потрогать и которыми могли обладать. Я, конечно, говорю о классе господ, о людях, которые взяли власть и удерживали её. А не о мечтателях, сентиментальной публике, которая не знает, что делается с ними или со всем миром, в котором они живут".
   И работы Рембрандта, одна из лучших коллекций этого великого мастера. "Он был первым современным художником", - сказал Ланни; - "Я имею в виду то, что он рисовал то, что хотел рисовать, вместо того, что ему кто-то заказывал. Он заплатил за это жизнью печали и испытаний. Он изображал себя часто, и поэтому у нас есть свидетельство того, что делает время и страдания с прекрасным человеческим лицом".
   Остановка перед портретом Хендрикье Стоффелс: "Здесь вы видите прекрасную и трогательную молодую женщину, которая была его служанкой и стала его второй женой. Этот брак был преступлением, которое его современники не могли ему простить. Мы наблюдаем ту же ситуацию в жизни Бетховена. Только не композитора, а его брата, который хотел жениться на женщине ниже его социального статуса, и это был композитор Бетховен, который был шокирован и из этого устроил большой скандал. Нам кажется странным, потому что мы думаем о Бетховене как о демократе. Мы не в состоянии понять, насколько народы Европы были ограничены по кастовому признаку, и остаются такими же до сих пор".
   "Я не премину заметить это", - заметила писательница. - "Но что это за разговоры у эстета из башни из слоновой кости? Я не верю, что вы почти такой же троглодит, каким вы пытаетесь выглядеть, мистер Бэдд!"
   Achtung, Ланни!
   ГЛАВА ШЕСТАЯ
   Клин клином вышибают 19
   I
   ПОХУДЕВШИЙ МАРШАЛ отправился в Италию со своим окружением, а Робби остался договариваться с его подчиненными. Эти джентльмены были настолько вежливы, насколько это было возможно, и отвечали на все вопросы, кроме тех, которые были важными. Они обещали навести справки, но никогда не давали ответов, и стало ясно, что они больше не собираются приобретать самолёты Бэдд-Эрлинг и не имеют права что-либо решать. Они просто "вешали лапшу на уши". Робби сказал сыну, что эти двое могут продолжать играть в свои игры. Он поедет домой и применит те же методы к техническим специалистам, которых Der Dicke держал в Ньюкасле.
   Он предложил сделать остановку в Лондоне и еще раз попытаться с тамошними вояками. У них наверняка были веские причины опасаться, и тот факт, что Робби приехал из Берлина, должен был усилить их беспокойство. Ланни поедет с ним? Ланни ответил, что ничем не сможет помочь, и что он узнал о кое-каких картинах в Данциге, что, возможно, стоит их посмотреть. Кроме того, он хотел встретиться с Гитлером, если возможно, узнать, был ли он доволен купленными картинами, и предоставить ему возможность попросить еще. Робби сказал: "Береги себя, ездя в такую непогоду".
   Перед отъездом у промышленника янки состоялся еще один разговор с экспертами Люфтваффе, и результат заставил его разозлиться еще больше, чем когда-либо. "Они думают, что дурят меня", - сказал он и добавил: "Возьми меня покататься". Это означало, что у него есть что-то важное, что сводит его с ума. Когда они были в Тиргартене на пустой дороге, Робби сказал: "Остановись и осмотри багажник и под задним сиденьем". Автомобиль стоял в гараже отеля, и у Робби несколько раз возникал вопрос, есть ли у нацистов какой-то записывающий аппарат, который можно было бы спрятать внутри или под машиной.
   Ланни произвел обыск, но ничего не нашел. И когда они поехали дальше, отец открыл свои заботы: "Хотел бы я знать, есть ли какой-нибудь способ овладеть одним из этих новых нагнетателей".
   "Черт возьми!" - воскликнул сын. - "С чего это ты придумал?"
   - Ты понимаешь, я бы не думал об этом, если бы не заплатил за него Герингу полную стоимость и, возможно, дважды.
   - Конечно, я это знаю.
   - Я хочу это, потому что я имею на это полное право, и все, что я слышал, заставляет меня поверить, что эта вещь работает по новому принципу и может быть очень важной. Я уверен, что Геринг не рискнул бы порвать со мной, если только это было не так. Я готов отдать до сотни тысяч марок за одну из его новых моделей.
   - Это много денег. (Это было около сорока тысяч долларов.) Ты не знаешь, как это сделать?
   - Я подумал, что ты, возможно, знаешь адрес кого-нибудь из тех красных, с которыми ты встречался здесь.
   - Номер не пройдет, Робби! Ты знаешь, я давно бросил все это. Одна из причин этого заключалось в том, что я понял, как это тебя беспокоило.
   - Всё так, и я не хочу, чтобы ты взялся за это снова. Но если ты найдешь кого-нибудь из этих людей и дашь ему достаточно денег, чтобы приехать в Ньюкасл, то я смогу разобраться с этим, и в любом случае ты не будешь в этом участвовать.
   Такой подход не так сильно удивил Ланни. Поскольку он знал, что его отец всю жизнь работал по принципу, клин вышибают клином. Ланни объяснил: "Все эти люди смотрят на меня как на отступника. Они должны были прочитать в газетах о моей дружбе с Гитлером и Герингом, и они могут даже подумать, что я предал их гестапо. Их арестовали, а некоторых убили, и ты можешь быть уверен, что остальные не рекламируют своё местонахождение".
   - Я все это знаю, и, может быть, мне придется привлечь Боба Смита к этой работе. Пусть найдёт пару хороших старомодных американских гангстеров, которые приедут и сделают для меня эту работу. Но если ты подумаешь над этим, то можешь вспомнить о человеке, который ненавидит нацистов и будет рад заработать немного денег, чтобы бороться с ними.
   - У меня есть имя, но я не уверен, смогу ли я найти этого человека, и, что он рискнёт взяться за это дело. Знаешь, с нацистской точки зрения это была бы государственная измена, и ему за это отрубили бы голову топором.
   - Нет сомнений, и я не хочу, чтобы ты вмешивался в это. Тебе не нужно ничего говорить человеку, даже не признаваться, что ты знаешь, в чем дело, просто дай ему деньги на поездку и сверху, и пусть он получит туристическую визу и приедет в Ньюкасл.
   "Я подумаю над этим", - пообещал Ланни. "Нам нужен пароль, чтобы человек мог идентифицировать себя".
   Вокруг них были газоны и красивые деревья знаменитого парка Берлина. Робби сказал: "Скажи ему 'Тиргартен' ".
   Сын подтвердил, а затем добавил: "Если я напишу тебе, что у меня не было возможности посетить Тиргартен, ты поймешь, что я не смог найти человека, и, что я был вынужден бросить это занятие''. Ланни привык к подобным кодам со времен до начала мировой войны, когда его отец носил пояс, который скрывал длинный список слов, которые он использовал при общении с дедушкой Бэддом с Оружейных заводов Бэдд.
   II
   Ланни, конечно, вспомнил такого человека, и им был Бернхардт Монк. Но его отцу не следует знать, что он поддерживает контакты с немецким подпольем. И, во всяком случае, у него не было никаких сведений от Монка, как и не было никакой уверенности, что он их получит. Доставив Робби на аэродром Темпельхофер-Фельд и увидев, как он благополучно поднялся в воздух, Ланни ехал некоторое время, ломая голову, как связаться с бывшим капитаном. Прибытие Бэддов было упомянуто в газетах, но, возможно, Монку не довелось эти газеты увидеть. Он мог находиться в другом месте Германии или за её пределами. Он мог быть болен. Он мог быть в руках гестапо или уже похоронен в могиле из негашеной извести по нацистской моде.
   Подполье не могло долго работать без денег, и рано или поздно, если бы Монк был еще жив, Ланни получил бы от него сообщение. Но Ланни не мог ждать, и ему надо было сообщить о своём присутствии в Германии. Он вспомнил о берлинце, чья карточка была подарена ему около шести лет назад: Doktor phil. Aloysius Winckler zu Sturmschatten, Privatdozent an der Universitat Berlin. Это был нацистский прихлебатель, который знал, как и где распределять денежные средства, и во время персональной выставки Дэтаза в Берлине зарекомендовал себя компетентным пресс агентом. С тех пор он дважды звонил в Адлон, предлагая свои услуги, но Ланни пришлось сказать ему, что он не занимается рекламой картин.
   Теперь при условии, что герр приват-доцент был все еще жив и нуждается в средствах, от него можно было бы получить услугу. Его не было в телефонной книге. Но секретарь рейхсмаршала мог найти любого человека в Германии за пять минут и был рад оказать такую услугу другу рейхсмаршала. Ланни отправил телеграмму по найденному адресу, и через очень короткое время в отеле Адлон появился ученый в очках. Ланни вспомнил, как он носил шляпу дерби, а в середине лета вешалку, на которой можно повесить шляпу, тем самым сохраняя и комфорт, так и респектабельность. Теперь, зимой, ему не нужна была вешалка, он держал шляпу в руке в вестибюле гостиницы, и его голос, как всегда, был таким маслянистым и в то же время высокопарным.
   Ланни объяснил: "Герр приват-доцент, я не уверен, что то, что я предлагаю, будет для вас очень важным. Позвольте мне сразу разъяснить, что я ничего не рекламирую, и не собираюсь платить вам деньги. Мне пришло в голову, что с вашими прекрасными журналистскими связями вас может заинтересовать взять интервью на тему вкуса фюрера в искусстве, основанного на том, что я узнал о нем за время, прошедшее с тех пор, как я в последний раз получал удовольствие сотрудничать с вами".
   Круглое румяное лицо учёного журналиста засветилось, словно полная луна, выходящая из-под тени земли. - "Wunderbar, Herr Budd! Ausgezeichnet!"
   - Вы можете вспомнить, что во время нашей выставки в Мюнхене фюрер выразил восхищение картиной Дэтаза Сестра милосердия, которую я привозил к нему. С тех пор я несколько раз посещал его в Берхтесгадене, и он купил шесть работ Дэтаза и поместил их в Бехштайнхаусе в своём имении, а также поручил мне найти в Вене пару работ Дефреггера. И в этом и других случаях он доверял мне свои взгляды на живопись и архитектуру. Я знаю, что он стремится содействовать улучшению вкуса в Германии. И может, что вашей общественности будет интересно узнать свидетельство этого от иностранца.
   Приват-доцент потер бы руки, если бы они не были заняты шляпой дерби и портфелем из искусственной кожи. Он выразил свое удовольствие огромным количеством прилагательных, и хотел немедленно приступить к работе, чтобы эта золотая возможность каким-то образом не выскользнула из его рук. Ланни пригласил его в номер и расчистил стол. Журналист разложил блокнот, опробовал свою авторучку, а затем сказал: "Darf ich bitten, Herr Budd."
   Ланни говорил в течение часа или больше. Он рассказывал многим людям о взглядах фюрера на искусство и на свою память не жаловался. Он был знаком с немецкой публикой и нацистской идеологией, поэтому он точно знал, что сказать и как сказать. Он не говорил о себе, за исключением ответов на вопросы интервьюера. Как только последний заметил в тоне завистливого поклонения: "Наверное, дело Kunstsachverstandiger чрезвычайно прибыльно, герр Бэдд!" Ланни тут же использовал возможность, которую он хотел. Он самодовольно улыбнулся и ответил: "Я зарабатываю больше денег, чем знаю, что с ними делать". Это войдет в интервью. И когда Монк прочитает интервью, он поймёт намёк!
   III
   Другое свидание у Ланни было с Лорел Крестон. Она сердечно поблагодарила его за его лекцию. Она даже сказала, что никогда в своей жизни не узнала так много в одно утро. Это практически означало, что он должен продолжить в том же духе. Конечно, в Берлине были и другие большие коллекции, особенно Национальная галерея. Казалось, что Ланни обязан сопроводить ее туда. В один прекрасный день она, возможно, захочет написать рассказ под названием "Эксперт по искусству", и каким бы сатирическим он бы ни был, было бы лучше, если бы у нее были факты.
   То же самое относилось к музыке, которой она увлекалась, но обладала небольшим техническим знанием, как она призналась. Он взял ее на выступление Берлинского симфонического оркестра, дирижировал Фуртванглер, который помирился с нацистами, но не был родственником оберста Фуртвэнглера из штаба Der Dicke. До и после концерта Ланни прочитал ей лекции о трех Б немецкой музыки и, кстати, рассказал, что он сам стучал по клавишам с раннего детства и несколько раз имел честь играть для фюрера всех людоедов и троглодитов.
   Короче говоря, Ланни позволял себе наслаждаться компанией очаровательной и умной женщины и удовольствием производить на нее впечатление. Леди, в свою очередь, не могла не осознавать, что это был необычный человек, и с ее проницательным умом она начала понимать, что в нем есть что-то таинственное. Его Weltanschauung, как называют это немцы, оказалось в состоянии Verwirrung. Он выразил такое полное равнодушие к политике, что так раздражало ее на первой встрече. Но вскоре, в ходе обсуждения искусства или музыки, он высказывал мысли, которые, бесспорно, были политическими. Она была дамой, которая владела хорошими манерами, хотя не всегда пользовалась ими, и теперь она не оспаривала его замечания, но слушала и складывала их все вместе, и задавалась вопросом, не мог ли его бизнес вызывать такую крайнюю сдержанность. Он рассказывал забавные истории о своих богатых клиентах, хотя никогда не называл их. Все ли они были так нетерпимы к любой политической или экономической ереси, что искусствовед должен был изменить всю свою жизнь, чтобы угодить им?
   В Национальной галерее была картина Дэтаза. Ланни заметил: "Мы продали её им шесть лет назад после нашей персональной выставки в Берлине. Мы отдали её за символическую цену, потому что мы думали, что она окупит всё, находясь здесь". Это была абсолютно новая точка зрения на искусство, которую получила Лорел Крестон. Этот гениальный мистер Бэдд не был жадным человеком. Почему он должен столько говорить о деньгах и делать их так много?
   Они стояли перед картиной, вид на римские руины Антиба, и Ланни рассказывал историю Марселя Дэтаза, веселого, но мудрого француза, который был советчиком растущего мальчика. Про его технику и идеи, которые он стремился выразить, и про некоторые эпизоды его жизни. Они плавали на яхте Bluebird, принадлежащей производителю мыла, и Марсель писал каждый день, в то время как другие гости пытались выиграть друг у друга деньги в бридж. Они посетили греческие острова, прославленные лордом Байроном. Они сидели среди развалин Афин и позже Карфагена. "Руины всегда очаровывали его", - сказал пасынок художника; - "Вы видите, как он пытается передать вам чувство меланхолии, тщетность человеческих трудов. 'Даже мои картины когда-нибудь будут руинами', - говорил он с улыбкой, - 'все наши усилия в постоянстве обречены на провал, И единственное, что выживает - это перемены' ". Он процитировал сонет Шелли: "Я -- Озимандия, я -- мощный царь царей! Взгляните на мои великие деянья, Владыки всех времён, всех стран и всех морей! Кругом нет ничего... Глубокое молчанье... Пустыня мёртвая... И небеса над ней..." 20
   IV
   Позже Ланни рассказал о трагических изменениях, которые произошли в жизни самого художника. Про войну и опасность его любимой patrie и про его службу в армии, и как сгорело его лицо, и как он сидел в своей мастерской в Бьенвеню в белой шелковой маске и рисовал шедевры. - ''Его страдания во многом были связаны с его славой, потому что кажется, что человечество должно иметь мучеников. Но техника Марселя завоевала похвалу самых взыскательных критиков. Мы не прилагаем никаких усилий, чтобы продвигать его работы, но на него есть постоянный спрос, и чем больше мы поднимаем цены, тем больше людей, кажется, ценят его работы. Всего несколько недель назад в Каннах появилась американская яхта, и владелец попросил посмотреть работы и настоял на покупке двух из них''.
   ''Как называлась яхта?'' - спросила мисс Крестон. И когда Ланни сказал: ''Ориоль'', она воскликнула: ''Как странно, её владелец мой дядя''.
   Значит, у них появилось что-то еще, кроме картин, о чём можно было говорить. Ланни не задавал никаких личных вопросов о мисс Крестон. Но теперь он узнал, что она была из Балтимора, дочерью сестры Реверди Холденхерста. Она ничего не говорила о своих родителях, или почему она уехала из дому, что необычно для южных дам. Она сказала, что несколько лет назад была на одном из круизов Ориоля, и Ланни упомянул, что Реверди пригласил его в путешествие в Штаты. ''Боюсь, вы нашли бы это путешествие довольно медленным'', - заметила она.
   Она спросила, кто был на борту, и он назвал нескольких гостей, людей, которых она знала. Он упомянул Лизбет, но, конечно, не сказал ничего о заговоре своей матери и ее друзей, которые огорчили его. ''Очень милый ребенок'', - заметил он. И женщина ответила: ''На данный момент она должна быть больше. Боюсь, она немного испорчена''.
   ''Она обожает своего отца'', - возразил Ланни с обычной любезностью.
   - Она должна знать, что он несчастливый человек, он хотел бы сделать что-то полезное, но его желания превышают его возможности. Я думаю, что это верно для всех членов нашей семьи.
   ''Я не знаю'', - галантно сказал Ланни. - ''Если бы меня спросили о вас, первое, что я должен был сказать, что вы точно знаете, что вы можете сделать, и делаете это''.
   Женщина улыбнулась смелой улыбкой и ответила: ''Это означает, что вы прочли один из моих коротеньких рассказов, но вы никогда не видели кипу рукописей дома, не говоря уже о всем пепле!''
   V
   Герр приват-доцент опасался задержек с публикацией своего интервью, потому что всё, что касалось фюрера, должно было быть передано сотруднику его штата, который специально был назначен для этой цели. Но очевидно, что неизвестный персонаж был дружелюбен к американскому гостю, потому что разрешение было предоставлено немедленно, и интервью появилось в Фёлькишер беобахтер. Это была собственная газета фюрера, издаваемая его близким другом герром Амманном, который также издавал Майн кампф и огромное количество другой партийной литературы. Отсюда фюрер получил свой доход. Поэтому он мог сказать, что он не получает зарплату в качестве рейхсканцлера и тем самым повышал свою репутацию святости.
   Интервью с герром Ланнингом Прескоттом Бэддом было сдержанным и достойным, и даже мир искусства из слоновой кости не мог назвать его льстивым. Там был представлен факт, что Ади Шикльгрубер любил искусство, и прикладывал все усилия, чтобы поощрить его. Его вкусы были ограничены и несколько обычны, но в пределах такого вкуса было много хорошего, и Ланни говорил об этом. Включая работы Марселя Дэтаза. Рассказ о них немецкой публике был деньгами в карман Ланни. Он не возражал, чтобы власти, заведующие искусством, подозревали, что это было его мотивом помимо восхваления фюрера. Он хотел сохранить себя в тесном контакте с внутренним кругом и продолжить свои визиты в Бергхоф и в офис в здании Новой канцелярии на Вильгельмштрассе.
   "Все" читали эту статью, а те, кого Ланни встречал, хвалили ее. Он купил пачку номеров газеты и отправил их по почте. Один - авиапочтой Робби, чтобы сообщить ему, что происходит, и один - Герингу в Сан-Ремо, чтобы сообщить ему, какого компетентного эксперта по искусству он имел. Номера также Курту и Лили Молдау и другим немцам в Париже. Форресту Квадрату в Нью-Йорк и другим нацистским агентам и сочувствующим там. Это был шанс закрепить отношения с множеством людей, которых он мог бы использовать. У него будет несколько номеров в запасе для использования в тех случаях, когда и где бы он ни попытался объявить себя в качестве друга Neue Ordnung.
   Естественно, он послал номер и Лорел Крестон. Ее немецкий язык был далек от совершенства, но она схватит суть, и любой человек в пансионе был бы рад помочь ей. Он не вручил номер ей лично, потому что он торчал рядом с отелем, на случай, если позвонит Монк. Между тем он вел воображаемые споры, в которых статья приводила ее в бешенство, и она называла его противным нацистом. Он забавлялся тем, что позволял ей изливать ее раздражение, а затем раскрывал ей правду, видя ее ужас и принимая ее извинения. Всё это, конечно же, в его воображении.
   Как ни странно, эта последовательность сцен была совсем не новой для Ланни. Поскольку это был способ, предложенный Ниной Помрой-Нилсон, одной из его старых друзей, как он мог бы найти себе жену. Он встретит какую-нибудь женщину антинацистских взглядов, и она будет сердиться на него и будет спорить с ним. Он будет ее слушать с уважением и постепенно позволит ей обратить себя. Пока он не узнает ее достаточно хорошо, чтобы доверять ей, и быть уверенным, что он ее любит. И вот волшебная развязка! Он расскажет ей правду о себе, и они схватят друг друга за руки и будут счастливы навсегда.
   Но где? И как? Разве женщина откажется от своего антинацистского мира, уйдет и спрячется где-нибудь, не сообщив никому из своих друзей, что она общается с нацистским сторонником, известным своей близостью с Гитлером, Герингом и Гессом? Разве она откажется писать антинацистские рассказы, или она будет публиковать их под псевдонимом, скрывающим ее личность даже от издателя? Это была цепочка фантазий, далёкая от правдоподобия. Как, например, она получала бы свои гонорары?
   Так Ланни оставался рядом с отелем и следил за своей почтой. Безусловно, теперь, если Бернхардт Монк был жив и находился где-нибудь под Берлином, то он увидел это опубликованное интервью или услышал о нём от друзей. Конечно, он поймет, что это предложение денег. И какой политический агитатор не захочет денег!
   И вот письмо. Ланни узнал его, как только ему его вручили у стойки отеля. Простой конверт без обратного адреса и непримечательный почерк. Ланни сел в холл, не показывая никакой спешки. Он небрежно открыл конверт и прочел:
   "Сэр, я хочу обратить ваше внимание на работу талантливого живописца, и я был бы рад, если бы вы позвонили в среду вечером в восемь. Если это не совсем удобно, я буду ждать вас в любой удобный вам вечер. С уважением, Браун".
   Текст не возбудит подозрений ни у одного агента гестапо! Нигде не было упомянуто о месте, потому что ранее они договорились о месте на том же углу улицы в Моабите, рабочем районе, где Труди Шульц привыкла встречать Ланни в прежние дни, прежде чем она стала его женой. Absit omen!
   VI
   Финансируя подполье против нацистов, сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт разработал технику, которая для него стала полуавтоматической. Во-первых, надо было получить деньги, источник которых не мог быть прослежен. Крупные купюры из банка будут обмениваться в магазинах, где продаются предметы роскоши, красивые коробки конфет, дорогие цветы, игрушки для детей. Беременная и трудолюбивая маленькая светловолосая супруга Курта в Штубендорфе по достоинству оценит полезные подарки для своих шестерых малышей и расскажет об этом Курту, и оба найдут это трогательным, что этот богатый плейбой помнит старые времена и свои счастливые посещения тех мест. То же самое относилось и к семье Генриха Юнга. У Ланни в записной книжке были имена всех этих малышей, и он мог положить в подарки карточку для каждого.
   Конфеты были для княгини Доннерштайн, которую надо было подкормить. Цветы были для какой-нибудь другой хозяйки, которая развлекала его, или для какого-нибудь владельца картины, которую недавно купил Ланни. Так делаются и поддерживаются контакты в die grosse Welt. Поэтому у Ланни были карманы полны банкнотами различных достоинств и без последовательных серийных номеров. И если гестапо поймает одного из подпольщиков, они не смогут выяснить, откуда взялись у него деньги.
   После этого конспиратор должен был ехать всегда ночью к месту, назначенному на какой-то тёмной и пустой улице. По пути он сделает несколько поворотов, наблюдая в зеркале заднего вида автомобиля, что за ним не следят. Приближаться к месту он будет медленно, словно ищет номер дома. Увидев своего человека, Ланни подтянется к обочине несколько впереди него, и если в последний момент вдруг появится какой-то признак, что за ними следят, человек будет идти, не обращая внимания. Если все будут в безопасности, человек проскользнет на сиденье рядом с водителем, и они поедут быстрее, не забывая завернуть за несколько углов и проследить, чтобы за ними не шла ни одна машина.
   На этот раз человек Ланни, по-видимому, путешествовал по поддельному паспорту. У полиции были его фотографии, отпечатки пальцев и досье. Они были для всех в Германии и для всех, кто когда-либо бывал в Германии. Если бы по какой-либо причине они смогли выследить его, то это означало бы его конец. Его голова была бы отрублена на публичной церемонии палачом в специальном костюме. Это означало, что Монк, впрочем, как и Герцог, так и Брантинг, не считая Брауна, не мог остановиться ни в одном отеле или жилом доме, так как все такие посетители должны были сразу же зарегистрироваться в полиции. Он не мог оставаться в доме, где были слуги, без риска доклада в полицию, тогда всю семью бросили бы в концлагерь. Он должен был оставаться в укромном месте днем и никогда не появляться в любом общественном месте, где его мог узнать один из его многочисленных врагов.
   Ланни понятия не имел, как ему удавалось всё это. Первый принцип подполья, не задавать вопросов и не отвечать на них. Вопросы возбуждали подозрения. В далекие дни, которые сейчас в ретроспективе казались такими счастливыми, социал-демократы были похоже на амеб в пруду. Там можно свободно перемещаться и встречаться с тысячами других. Но теперь оставшиеся немногочисленные амебы образовывали цепочки. Одна знала ту, кто была рядом, но не знала ту, кто была связан с другой. Если исчезал ваш товарищ, приходилось ждать в страхе и трепете, ослаб ли он под страшными муками, которые ему пришлось бы вынести. Если приходил новый человек, трудно было убедиться, был ли он другом или потенциальным предателем. И за ним надо долго наблюдать, прежде чем сообщить ему, что вы были кем-то другим, а не самым верным слугой фюрера. Эта была "жизнь в опасности", как советовал Ницше.
   Ланни доверял Бернхардту Монку, потому что у него была рекомендация Труди. Но полностью он уверился в этом человеке, увидев, как тот шёл с Интернациональной бригадой на защиту Мадрида. С тех пор для Ланни этот бывший моряк и профсоюзный лидер был олицетворением антинацистского движения. Среди светской публики была мода насмехаться над "салонными розовыми", как Ланни, и изображать их жертвами коварства "красных", таких как Монк. Но Ланни считал, что если на этой земле есть героические души, то ими были мужчины и женщины, которые хранили искры правды и свободы, все еще горящие в аду жестокости и мучений, которым стала Германия.
   VII
   "Я видел это интервью о Гитлере", - начал Монк. - "Wirklich fein!''
   "Оно предназначалось для вас", - последовал ответ.
   "Na klar! Я ждал, пока не получу что-то важное, и теперь оно у меня есть". - Монк помолчал. - "Скажите, вы могли бы немедленно покинуть Германию?"
   - Я еще не закончил то, для чего прибыл, но я мог бы уехать и вернуться, если понадобится.
   - Ситуация такая. У меня есть информация, которую необходимо срочно широко распространить. Она носит такой характер, что я не ее записывал, а запомнил, и вы должны сделать то же самое. Вы сможете найти способ опубликовать её.
   - Я попробую, если это так срочно, как вы говорите.
   Вы помните, что в Пакте четырех держав, подписанном в Мюнхене в сентябре прошлого года, Гитлер обещал гарантировать границы Чехословакии, поскольку они там были согласованы. С тех пор Риббентроп неуклонно уклонялся от выполнения этого обещания. Англичане и французы давили на него, но не очень.
   "Несомненно, не очень", - сказал Ланни. - "Они до смерти боятся спровоцировать Гитлера на новый приступ сильного гнева".
   - Он предъявляет новые требования к чехам, и переговоры ведутся в течение нескольких месяцев, но внешний мир не знает, в чем состоят эти требования. Несколько дней назад Гитлер предъявил ультиматум: 'Примите ультиматум, или я возьму Прагу'. У меня есть эти условия.
   - Это действительно важно, Монк. Вы уверены, что действительно имеете их?
   - Я не могу дать вам ни малейшего намека на то, как я их получил. Я дал клятву. Но я заверяю вас, что все условия соответствуют, вне тени сомнения. Они сводятся к превращению страны в марионеточное государство. И я считаю, что остальной мир должен узнать, что происходит сейчас за занавесом.
   - Если вы захотите доверить мне эту информацию, то я отправлюсь из Германии и добьюсь, чтобы она была опубликована.
   - Вы можете заняться этим без особой опасности для собственной работы?
   - Вы помните, как были опубликованы документы Труди, этот же канал все еще открыт.
   - У вас хорошая память?
   - Ну уж так, вы можете дать мне время?
   - Сколько хотите. Я сначала подытожу условия, и позволю вам оправиться от шока.
   Монк начал читать: "Первое: полная нейтрализация чешских границ. Второе: присоединение Чехословакии к Антикоминтерновскому пакту. Третье: выход из Лиги Наций. Четвёртое: резкое сокращение численности военных. Пятое: отказ от большей части чешских запасов золота. Шестое: поставки чешского сырья за чешскую валюту, находящуюся сейчас в Судетской области. Эта валюта сейчас ничего не стоит, вы понимаете. Седьмое: товары из судетской области получают полный доступ на чешский рынок. Восьмое: запрет чешской промышленности конкурировать с ними. Девятое: чешское антисемитское законодательство должно соответствовать Нюрнбергским декретам. Десятое: увольнение всех государственных служащих, нежелательных для Германии. Одиннадцатое: разрешение всем немцам в Чехословакии носить нацистские значки и носить нацистский флаг.
   "Ну, я буду проклят!" - сказал Ланни Бэдд.
   "Так и чехи, если они поддадутся этому вооруженному налёту", - ответил подпольщик.
   VIII
   Агент президента без колебаний принял решение. Он сказал: "Я вывезу эту информацию", а затем медленно поехал по бульварам Берлина, заучивая и декламируя наизусть урок. В дни своей юности он посещал класс Библии Деда Самюэля в Ньюкасле, и там он научился читать наизусть Десять Заповедей и, по крайней мере, несколько статей, содержащихся в брошюре Краткая сводка Бостонского исповедания веры. Несколько позже, выполняя свои обязанности секретаря-переводчика на Парижской мирной конференции, он выучил Четырнадцать пунктов Вудро Вильсона. И теперь таким же образом он заучивал одиннадцать пунктов, которые были разработаны для заупокойной службы Чехословацкой Республики. Он декламировал их один за другим, а затем два по два, а когда он продекламировал их три раза от начала и до конца без ошибки, его наставник сказал, что достаточно.
   "Я уеду завтра утром, а с информацией начну работать ночью", - сказал он, не рассказывая, где и как, а Монк не спрашивал - "У вас еще что-нибудь?"
   - Не сейчас, но, возможно, позже, если вы вернетесь.
   - Я вернусь через три дня, если все пойдет хорошо. Моя почта будет ждать меня здесь. Вам нужны деньги
   - Мне они понадобятся позже.
   - Возьмите лучше их сейчас, мне пришлось потрудиться, чтобы подготовить их для вас. Ланни передал большой пачку банкнот, а затем сказал: "Теперь кое-что личное, что может быть важным для вас или не может. Мой отец только что был здесь, и он почти решил расстаться с Герингом. Он не получил то, что хотел. Это длинная история, и вам не нужны детали. Дело в том, что у Люфтваффе есть новый тип нагнетателя для самолетов, а мой отец имеет право на эту конструкцию. Последнее, что он сказал перед тем, как уехать, было, что, если бы я мог найти кого-нибудь, кто мог бы вывезти один из этих нагнетателей из Германии, то он заплатил бы за это сто тысяч марок".
   "Herrschaft!" - воскликнул Монк. - "Он не хочет многого за свои деньги!"
   - Возможно, это будет нелегко, но я помню, что у Труди когда-то был человек в офисе Геринга.
   - Я даже не знаю, жив ли этот человек.
   - Ну, если это нельзя сделать, то и ладно, я должен сказать это прямо с самого начала, сам я в этом не участвую. Это дело моего отца, и вы должны судить об этом на этой основе. Мой отец - бизнесмен, и он зарабатывает деньги для себя и своих акционеров. Он хочет, чтобы истребитель Бэдд-Эрлинг был самым лучшим в мире, и, конечно же, Геринг хочет обмануть его, если сможет. Я предупреждал его, что это так и произойдет, но он вполне уверен в себе и думает, что может соперничать с ходами Der Dicke. В настоящий момент ход за Робби, а Der Dicke скалит зубы.
   - Вы рассказывали отцу обо мне?
   - Ни слова, Считается, что я порвал с красными, так называет их мой отец. Он ненавидит их, но он не против их использовать. Он спросил, могу ли я найти кого-нибудь из них, и я сказал, что я попробую. Он хочет, чтобы я не вмешивался в это, и предложил отправить человека в Ньюкасл, притворившись, что я не знаю, для чего это нужно. Но, конечно, это будет пустой тратой времени. Если вы достанете нагнетатель, то все, что вам нужно сделать, это отвезти его моему отцу. Он человек слова, и он заплатит деньги на месте.
   - А что такое нагнетатель?
   - Устройство для приема разреженного воздуха, его конденсации и впрыскивания в самолетный двигатель. Цель состоит в том, чтобы самолет мог поддерживать свою скорость на больших высотах.
   - Каков его вес?
   - Трудно догадаться. Каждый производитель самолетов стремится снизить вес всего, и заслуга этого нового аппарата заключается в том, что он выполняет больше работы на единицу веса. Мой отец хочет узнать, чего добились инженеры Геринга. Мое лучшее предположение - тридцать пять или сорок пять килограммов. Вы, конечно, понимаете, что чертежи тоже сойдут.
   - Это будет зависеть от того, с кем я смогу установить связь - с конструкторским бюро, производством или с одним из аэродромов. Вы знаете, где это производится?
   - Один из наших людей убедился, что его производит Сименс здесь в Берлине.
   - Ну, конечно, я бы хотел заработать кучу денег для движения. Я сделаю запрос и дам вам знать.
   - Должно быть ясно одно: нужна только новейшая модель. Если есть какая-то неопределенность, то мой отец покажет вам, что у него уже есть, и какие у него характеристики.
   "Надо быть дураком, чтобы появиться на заводе вашего отца, а потом вернуться в Германию!" - рассмеялся бывший матрос. - "Нет, на самом деле, это работа, которую нужно выполнить в безлунную ночь. Если пропадут устройство, или чертежи, гестапо начнёт работать по всему миру, и вы можете быть уверены, что место вашего отца будет одним из первых".
   - Это правда, и вы понимаете, что моего отца ни в коем случае нельзя называть никому, это будет практически то же самое, что назвать меня. Нужно сказать, что это устройство хотят англичане или французы, это совершенно правдоподобно. И, без сомнения, они заплатили бы за это хорошую цену. Не думаю, что вашим товарищам было бы очень важно знать, кто его возьмет.
   - Мы бы согласились с тем, что все, что может навредить нацистам, поможет нам. В наших глазах это банда преступников, и речь идет не о патриотизме.
   - Хорошо, как скоро я могу рассчитывать услышать о перспективах?
   - Трудно догадаться, я должен проконсультироваться с тем, кто знает ситуацию лучше, чем я, и он должен начать цепочку запросов. Может быть, день или два, а может быть и неделя.
   - Я не знаю, как долго я могу оставаться в Германии, но вы можете написать мне в Адлон или Жуан. Давайте назовем устройство Дефреггером, вы можете сказать, что можете получить Дефреггера или всё, что вы хотите мне сказать о Дефреггере, если вам удастся доставить его в Англию или в Канаду, то вы можете оттуда связаться с отцом по телеграфу или телефону. Ключевое слово для него - Тиргартен. Все, что вам нужно сделать, это сказать это слово, и он пришлет кого-нибудь с деньгами.
   "Так всё просто!" - сказал Монк.
   IX
   Ланни высадил своего друга на улице, которую тот выбрал, а затем поехал обратно в свой отель. Его голова гудела от новой работы, которую он на себя взял. Обычно, когда он оправлял по почте отчёты агента президента, он выезжал в Голландию или Швейцарию. Но на этот раз он планировал поездку в Польский коридор. Причина была связана с его последним разговором с Адольфом Гитлером. Пытаясь выяснить намерения фюрера относительно Польши, Ланни придумал, особенно не раздумывая, сказку о том, что подумывает о покупке недвижимости в Коридоре, где хотел укорениться. Разумеется, цены на недвижимость будут зависеть от действий нацистов. Если бы туда вошли нацисты, то многие поляки покинули бы эти места. Гитлер улыбнулся и сказал, что немного позже герр Бэдд сможет получить лучшие цены.
   Теперь герру Бэдду было нелегко, потому что он знал, что фюрер никогда не забывал никаких подробностей, даже самых маленьких. Он вернулся бы к теме разговора и задал бы вопросы, и лучше было бы знать, что отвечать. - "Где находится недвижимость?" - "Каков её размер?" - "Сколько они просят за неё?" Ланни показалось, что лучше поехать и посмотреть на объекты недвижимости и выбрать тот, который выглядел бы правдоподобным. Поэтому он сможет ответить на вопросы, и у него появится предлог для возобновления важного вопроса о Коридоре. "Ади" заведётся и произнесёт речь, в которой смешает с грязью поляков, их британских, французских и еврейских сторонников. Он будет кричать, что он собирается сделать с ними, и, возможно, даже укажет дату!
   Этот Польский коридор проходил между Германией на западе и Данцигом и Восточной Пруссией на востоке. Это давало Польше доступ к Балтике и представляло собой одну из ярких идей Парижской мирной конференции, в которой в юности Ланни сыграл свою маленькую роль. Двадцать лет назад, возможно, в тот же день он отвез Линкольна Стеффенса и полковника Хауса на квартиру своего красного дяди, где они встретили трех представителей страшных большевиков. Это было частью плана президента Вильсона по организации конференции между русскими и западными союзниками. Как Ланни и его либеральные друзья мучились из-за ошибок, допущенных этими пожилыми государственными мужами, настолько безнадежно отличавшихся своими взглядами друг от друга! Молодые либералы кричали, предвидя множество бедствий, но не таких ужасных, которые произошли в реальности.
   В Европе появился Гитлер. Хитроумной комбинацией обмана и силы он повёл за собой слепо фанатичный немецкий народ, как и он сам. Всякий раз, когда он хотел захватить какую-то территорию, в этом месте его нацисты начинали петь, кричать и избивать своих оппонентов. Когда правительство прекращало беспорядки, то это вызывало возмущение отношением к Herrenrasse, как одному из видов зверств. Доктор Геббельс помещал описание этих зверств на первых страницах газет, которые он контролировал, это были газеты внутри Германии и в пограничных странах, так и во многих больших городах мира, включая Нью-Йорк и Чикаго.
   Одной из первых жертв такой техники был "свободный город" Данциг, который должен был находиться под контролем Лиги Наций. Данцигские нацисты захватили правительство, и Лига отказалась от борьбы. Гитлер теперь требовал, чтобы и Данциг, и Коридор были переданы ему. Переговоры с Польшей продолжались так же тайно, как и с Чехословакией. Ланни планировал отправиться в Коридор и выслать условия ультиматума чехам авиапочтой. Затем вернуться в Берлин и развернуть кампанию, чтобы узнать условия для Польши.
   X
   В Нацилэнде крутилось множество американских журналистов, и сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт с трудом держался от них подальше. Он не хотел никакой рекламы, за исключением, конечно, своей деятельности эксперта по искусству. Поэтому он обычно быстро шел через вестибюль Адлона и никогда не заходил ни в бар, ни в комнату для отдыха, которые эти журналисты называли своим "Клубом". Но в тот вечер он сделал ошибку. Он столкнулся с Пьетро Корсатти в холле, лицом к лицу, и не мог не узнать его. Пит был его другом, начиная с тех дней, сразу после прихода Муссолини к власти и когда его бандиты забили социалиста Маттеотти. Ланни, посетивший Рим, узнал об этом и сообщил об этом Питу, а затем был выдворен из Новой Римской Империи Дуче.
   Всё было давным-давно и было забыто, и должно было остаться таким. Ланни должен был выдумать какое-то быстрое оправдание и нырнуть в лифт. Но у него была слабость, он любил людей. А здесь был человек, которого он не видел уже несколько лет. Пит помог Ланни жениться на Ирме Барнс, и, естественно, хотел спросить, как там Ирма, как Ланни и что он делает в Берлине. Этот рожденный в Бруклине американец итальянского происхождения, который называл уроженцев своего отечества "макаронниками", теперь работал разъездным корреспондентом, подбирая интересные истории, где бы он их ни находил. Иногда Ланни видел его материалы в нью-йоркских газетах, которые можно было купить в газетных киосках отелей в столицах, которые он посещал.
   Они немного поболтали, и со стороны Ланни это было самооправданием, потому что Пит был одним из тех журналистов, который не восхищался нацистами и фашистами. И, конечно же, шпионы в Адлоне возьмут на заметку всех, с кем он разговаривал. Вскоре он сообщил: "Я собираюсь к польской границе, я пронюхал там одну историю".
   Затем Ланни сделал что-то еще более неразумное, сказав: "Я ранним утром уезжаю в Коридор. Могу забрать тебя в свою машину?"
   - Место, которое я должен посетить, находится дальше на юг у границы недалеко от Шнайдемюля.
   "Я могу поехать и таким путём", - сказал Ланни. - "Я буду рад твоей компании".
   - Договорились!
   С опозданием предостережение пришло к агенту президента - "Тут одно дело, Пит, ты не должен вводить меня ни в какую историю. У меня есть на то свои причины".
   "Ну, конечно", - ответил журналист. "Никогда не забывай, я держал в секрете тебя и Ирму, и это было не просто, поверь мне!"
   XI
   Они рано позавтракали и покатили серым зимним утром по плоским равнинам Пруссии, глубоко засыпанным снегом. Почва, которая лежала внизу, была песчаной и бедной. А когда стает снег, то туда привезут польских рабочих сажать картошку, основной продукт питания немецких рабочих. Земля была разрезана множеством небольших ручьев, но где они проходили, нельзя было узнать с дороги, которая была четырехполосным автобаном, которые инженер Тодт построил для войн своего фюрера. По обычаю этой бережливой страны по обе стороны дороги были посажены фруктовые деревья. По размерам деревьев можно было бы сказать, когда была построена дорога. Дорога была очищена от снега, и по ней можно было двигаться с любой скоростью.
   По дороге журналист рассказал о том, что его позвало в дорогу. Кто-то рассказал ему, где он может найти отца Гершеля Гринспена. Имя звучало знакомо, но Ланни не мог его вспомнить, пока его друг не рассказал ему о еврейском юноше, который застрелил Эдуарда фон Рата из нацистского посольства в Париже. О, да, вспомнил Ланни. Он не сказал, что встречался с этим прусским дипломатом в Париже за год до его смерти. Еврейский мальчик, которому всего семнадцать лет, разрядил в него свой револьвер, и теперь он был пленником французов, ожидающим приговора. Пит получил информацию, что семья мальчика принадлежала тем десяткам тысяч польских евреев, которых выгнали из Германии всего за неделю или две до убийства. Весьма вероятно, что жестокость к его родителям вынудила его к этому безумному поступку. Во всяком случае, человек с нюхом на новости решил, что миру будет интересно узнать об этой семье, и что ее члены могли бы рассказать о сыне и его преступлении, и о трагических последствиях, которые он навлек на беспомощных евреев, находящихся все еще Нацилэнде.
   Они говорили об этих ужасных событиях, Ланни, конечно же, следил за каждым своим словом. Прошли те времена, когда он был молодым бунтарем, полным мечтаний о более счастливом обществе и готовым рискнуть за дело неудачников. Здесь вместо этого был безмятежный светский человек, который знал, что несчастную планету нельзя изменить за одну ночь, и что старый европейский континент был устроен особенно бедственным образом. Ланни объяснил, что его профессия эксперта по искусству обязывала его встречаться с разными людьми, а его отец, как производитель военных самолетов, заставил его вести дела с нацистами. Сын обнаружил, что он восстанавливает против себя всех, кого он знал, и решил, что его единственный путь - забыть политику.
   Секретный агент много раз использовал этот камуфляж. Но это всегда причиняло ему боль, и он не был утешен ответом Пита, что он мог понять, как чувствовал себя Ланни, поскольку у него была такая же проблема. Он был репортером, и ему не предлагалось выражать свое мнение, а просто рассказывать то, что он видел и слышал. Его работа зависела от его способности и желания "принимать политику", как это формулировали газетчики. Ланни оставалось только гадать, действительно ли так думал его старый друг, или он просто пытался успокоить сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. В первом случае это означало, что Пит был коррумпирован, а во втором это означало, что теперь Ланни помогал развращать его плохим примером. В любом случае это было болезненно, и Ланни пожалел об этой совместной поездке. Он снова решил, что он не должен позволять себе роскоши встречаться с друзьями своих розовых дней. Кроме того, он отказался от мысли, которая приходила ему в голову, о том, что Пит может быть тем человеком, который может показать всему миру требования фюрера к правительству Чехословакии!
   XII
   Поездка в Шнайдемюль, столицу провинции Гренцмарк, заняла около трех часов. Это было у самой границы, и они получили визы и вскоре были в Польше. Это можно было узнать сразу, потому что дороги, а также дома выглядели значительно хуже. Они искали деревню с избытком согласных в ее названии. Просёлочная дорога, по которой они следовали, была расчищена от снега только на ширину единственного транспортного средства. При встрече с другим транспортным средством, нужно было вернуться к месту разъезда. Вскоре они прибыли в деревню, а затем столкнулись со странными явлениями. Они искали еврея по имени Давид Гринспен. Но никто не знал, где жили какие-то евреи? Более десяти тысяч их были разбросаны по всей границе, и никто не знал их имен, или даже, что они у них были.
   Надо было перемещаться с одной дорожке на другую и расспрашивать каждого встречного еврея. - "Bitte, wo wohnt David Grynspan?" Все они понимали немецкий язык, но не все отвечали. Они не были глухими, но от страха были немы. Любой в автомобиле должен быть Autoritat, что означало больше проблем для детей Израиля. Когда Ланни понял это, он решил сказать: "Wir sind Amerikaner". Это волшебное слово развязало языки, но не принесло информации. Не существовало никаких списков ссыльных, не было средств связи, и никто не знал никого, кроме тех немногих, кто был соседом по несчастью.
   Эти толпы польских евреев были собраны со всей Германии прошлой осенью. Многие никогда не были в Польше и не знали ни слова на этом языке. Но потому, что их родители приехали из этой страны, они были поляками. Их погрузили в вагоны для скота, вывезли на границу и высадили только с теми вещами, которые они могли унести в своих руках или на голове. Польша не хотела их, и не допустила их в страну. Они существовали в самой невероятной беде на некой "ничейной земле" вдоль границы, всегда на польской стороне, потому что германская сторона была отделена колючей проволокой, и вооруженные нацисты были готовы стрелять в любого, кто осмеливался перебраться через нее. Изгнанники укрывались в палатках или в спешно построенных дерновых хижинах, многие из которых находились наполовину под землей, и покрыты жердями, старыми досками и обрывками просмоленной бумаги и жести. Где они получали пищу, у путешественников не было возможности спросить.
   Понадобилось несколько часов, чтобы найти семью Гринспенов. Они жили в заброшенном коровнике с грязным полом и крышей, которая текла от таящего снега. С ними вместе там находились ещё три семьи, у каждой из которых был свой угол. Давид Гринспен, чернобородый мужчина лет пятидесяти, закутанный в старый халат, сидел, дрожа, в углу этого плохо отапливаемого помещения. Его сильно встревожило появление двух хорошо одетых незнакомцев, и даже слово Amerikaner не успокоило его. Он не хотел общаться и не хотел говорить ничего о своем сыне. Он был потрясён тем, что сделал мальчик, и ужасным погромом, который последовал в Германии. Так много новостей пришло из-за границы.
   В углу Гринспенов была его сгорбленная и морщинистая жена, также сын и дочь, оба старше несчастного Гершеля. Они были ортодоксальными евреями, а у них говорить или молчать мог только старший из домочадцев. Они были грамотными людьми, отец был портным в течение двадцати шести лет в Ганновере, и они думали, что они немцы, и что пожизненная тяжелая работа и честная жизнь гарантировали им безопасность. Ланни, чей немецкий язык был лучше, чем у Пита, должен довольно долго стоять, там не на что было сесть, стараясь объяснить, что они друзья, и что единственный способ помочь евреям, это дать знать внешнему миру об их состоянии. Польское правительство очень нуждалось в дружбе Америки, и опубликованная там история может послужить поводом для убеждения поляков в том, чтобы предоставить ссыльным работу.
   "Они позволят нам работать на полях весной", - сказал отец. - "Но зимой нет никакой работы".
   Мало-помалу Ланни удалось завоевать доверие несчастного человека. Он был сильно избит агентом гестапо во время депортации, и не был уверен, что он поправится. Со времён нацизма ни одному из его семьи не разрешили работать в Германии, и они выживали, время от времени продавая свое имущество. Вот почему у Давида теперь не было пальто перед лицом суровой зимы на польских полях. Ценой тяжелых жертв семья отправила Гершеля в сельскохозяйственную школу во Франкфурте-на-Майне, чтобы подготовиться к эмиграции семьи в Палестину. Но неприятности с арабами свели на нет этот план, и мальчик уехал в Париж, где стал работать на швейной машинке у дяди. Он всегда был тихим, прилежным парнишкой и никогда не принимал никакого участия в политике, единственной организацией, к которой он принадлежал, была еврейская Мизрахи.
   Когда отец попытался говорить об убийстве, он сломался, и его жена должна была обнять его и удерживать. Он не слышал ничего о мальчике со времени трагического события и не знал, что случилось. Старший брат написал Гершелю, рассказывая ему об избиении отца и депортации семьи. Без сомнения, что это известие свело Гершеля с ума. Никто из семьи никогда не слышал об Эдуарде фон Рате. Можно только предполагать, что мальчик решил расстрелять первого высокопоставленного нацистского чиновника, к которому он мог бы подойти. Ланни ничего не рассказывал об ужасных зрелищах, свидетелями которых он был в Мюнхене и Регенсбурге, сразу после того, как известие об убийстве дошло до Германии.
   XIII
   Это был конец разговора. Ланни хотел дать пару сотен марок несчастному, но он боялся последствий. Как мог бы еврей разменять такие банкноты или избежать ограбления? Об этом пошли бы рассказы, и внимание немецких властей могло бы быть привлечено к визиту и посетителям. Ланни вынул из кармана мелочь, какая у него была, и журналист сделал то же самое. Бедный изгнанник не мог отказаться и попытался излить свою благодарность, но снова сломался. Оба американца поспешили прочь, потому что их воспитывали в другом мире, и вид этих страданий заставлял их мысленно, если не физически страдать.
   Они сели в машину и поехали обратно в деревню со слишком многими согласными в ее названии. По дороге им было стыдно за себя, за их образ жизни и за слова, которые они произносили в течение дня. Они проехали мимо Быдгоща, так поляки произносили название Бромберг. Корреспондент хотел там написать и отправить свою историю, поскольку её нельзя было отправить из Нацилэнда. Ланни Бэдд, смущенный, должен был сказать: "Не говорите ничего о том, кто у вас был в компании, Пит. Это может быть очень плохо для меня. Я бы предпочел, чтобы вы не говорили обо мне вообще". Пит сказал, что не будет. И Ланни подумал: "Каким подлецом он, должно быть, меня считал!" Он успокоился, запершись в своем гостиничном номере, установил свою маленькую портативную пишущую машинку и отпечатал программу из одиннадцати пунктов Адольфа Гитлера ликвидации Чехословацкой Республики.
   Он сделал копию и добавил на другом листе дополнительную информацию, которую он получил у герра доктора Шахта и у авиационных экспертов. Один комплект этих документов он положил в конверт, который он запечатал и обозначил "103", и запечатал это в большой конверт, адресованный человеку по имени Бейкер в маленьком кирпичном доме в Вашингтоне. Другой комплект был адресован миссис Нине Помрой-Нилсон, в малоизвестной деревушке на реке Темзе. Оба авиапочтой. Ланни посылал важные письма Нине, потому что Рик был известен как писатель, а женское имя меньше привлекает внимание.
   Рик, будучи бывалым антинацистским пропагандистом, сразу почувствует мировую сенсацию, как только увидит. У него была договоренность с Ланни, что он никогда не использует такой материал под своим именем, что могло бы вызвать подозрения агентов гестапо к Ланни. Рик знал члена парламента, который прочитал бы этот документ в Палате общин, сохраняя в тайне источник, из которого он его получил. Так клин выбивают клином. И именно поэтому Адольф Гитлер ненавидел демократию с такой яростью и не мог вынести демократической страны нигде рядом с ним, или даже где-нибудь на одной с ним планете.
   ГЛАВА СЕДЬМАЯ
   Heute gehort uns deutschland 21
   I
   ПОЛЬСКИЙ КОРИДОР находится на так называемой Прибалтийской равнине. Равнина с множеством озер и небольших ручьёв, пробивающихся в разных местах. Если бы её не осушали, и то эти места были бы болотами. Это сельскохозяйственная страна со смешанным населением. С самого начала истории за неё дрались и покоряли жители Померании и Бранденбурга, Польши, Дании и Франции. Оставшиеся в живых обосновались тут и, казалось, готовы были спокойно жить, если им это позволили бы их политики. Но они не позволят. Только сейчас нацисты, расхаживая в своих блестящих сапогах, требовали свободы, которой они лишили всех.
   Там было много небольших имений, подходящих для джентльмена. И возле небольшого городка Картузы Ланни нашел подходящее. С дороги к нему вела аллея из древних буковых деревьев. Дом, казалось, был в хорошем состоянии, там был сад, и ручей, в котором водилась форель, или это был карп? Во всяком случае, запрашиваемая цена, тридцать две тысячи марок, была справедливой. "Это мой дом", - сказал себе путешественник с внутренней усмешкой. Поместье выглядело опустелым с голыми деревьями и снегом, но весной здесь было бы достаточно приятно, хотя и одиноко, хотя он мог здесь плодить и выращивать местных дворянчиков.
   Хозяином был поляк, ветеран последней войны, лет пятидесяти, высокий, прямой, с мерцающими темными глазами и черными усами, начинающими седеть. Он был взволнован появлением американского миллионера. Таким выглядел Ланни со своей прекрасной машиной. Он настоял на том, чтобы посетитель зашел внутрь, чтобы осмотреть дом, а затем после этого подал кофе. Он очень хотел найти покупателя и объяснил множество причин. Он был вдовцом, двое его сыновей были офицерами в армии, он имел дела в Варшаве. Всё так. Только он не упомянул, что боялся нацистов и тех бед, которые должны наступить. Ланни привлек его к разговору, потому что стоило знать, что думают поляки. Этот был в кавалерии, и его длинная пика весела на стене его курительной комнаты с саблей и перевязью пистолетов под ней.
   Огонь битвы все еще тлел в его глазах. Он заявил, что поляки являются миролюбивыми людьми, но гордыми. Их никогда нельзя растоптать. Они построили великолепный новый порт у начала этого Коридора и хотели сохранить его. Они видели, что случилось с чехами. С поляками такого, конечно же, не случится. Как будто нынешний говорящий снял бы пику и поскакал на правнуке своего боевого коня, на котором он проделал путь до самого Лемберга, который он писал, как Львов, а произносил, как Львуф. У Ланни внезапно появилось видение польской кавалерии с вымпелами на их пиках, атакующих ужасные танки, которые он видел, ревущими на полигонах под Берлином и Мюнхеном. Любой из них мог уничтожить целый эскадрон лошадей и людей. Но он ничего не сказал. Он был здесь, чтобы слушать.
   Землевладелец забыл свою роль продавца, и говорил о железной решимости своей страны. Дух армии был великолепен, и нацисты, если бы они рискнули напасть, испытали бы удар. Но, конечно, удержание столь выдвинутого района будет зависеть от незамедлительной поддержки со стороны Запада. Разве мосье Бэдд, они говорили по-французски, а не на ненавистном немецком, полагает, что французы по достоинству оценят важность быстрого нападения? Ланни ответил, что трудно сказать. Линия Мажино не планировалась для нападения, и отношение Бельгии было проблематичным.
   "Я полагаю, вы не примите помощь у русских", - заметил посетитель, а другой ответил: "Jamais, jamais! Les Bolcheviques sont pire que les Nazis-si une telle chose est possible".
   Бывший кавалерист свободно рассказывал о событиях в Данциге, которые находился в получасе езды, где нацисты захватили власть и пытались вырвать у поляков контроль над иностранными делами города. Пограничные инциденты были частыми. Все они были построены одному образцу: агрессия, сопровождаемая наглой ложью в нацистской прессе. Цивилизованному человеку было трудно поверить, что такие вещи могут происходить. У польского хозяина, казалось, была идея, что если он сможет убедить этого американца в фактах, то тот, выйдя, сможет исправить ситуацию.
   Только, когда гость был готов уйти, он, похоже, понял, что вёл себя неправильно, как продавец недвижимости. Он поспешил заявить, что ни один из этих фактов не должен беспокоить американца. Немцы очень уважали этот народ из-за взбучки, которую они получили в Мёз-Аргоне, и которую не скоро забудут. Ланни сказал, что понял это. Он осматривает объекты недвижимости, но ещё не принял решения. Хозяин выразил удовольствие встретиться с ним, и гость-полиглот ответил: "Dziekuje tobie, panie", что он выучил в этой стране, когда был там в последний раз семнадцать лет назад.
   II
   Возвращаясь в Берлин, Ланни включил радио и настроился на станцию, передававшую аранжировку Восьмой симфонии Бетховена. Нацисты играли Бетховена постоянно. Они играли всех классиков, имея очень мало собственных творческих личностей, а те немногие были третьестепенными. Бетховен в связи с пропагандой доктора Геббельса всегда будоражил мозги Ланни. Он взял на себя смелость быть душеприказчиком великого композитора и говорить от его имени, что не хочет иметь ничего общего с этой бандитской командой, этими отравителями цивилизации. Подобно тому, как Бетховен разорвал страницу посвящения в Героической симфонии, когда Наполеон принял корону, и теперь он отвергает восхваления, исходящих от наймитов Юппхена Геббельса.
   Пессимистические мысли осаждали любителя искусства на этой одинокой дороге. Ему казалось, что Германия Бетховена умирает, по крайней мере, четверть века. Бесстрашные и проницательные люди были убиты или томятся в концлагерях, будучи физически и морально надломленными. Современная Германия была садом, в котором цветы были вырваны с корнем, а сорняки превратились в ядовитые джунгли. То же самое было в отношении Италии Гарибальди и Мадзини. Это было верно в отношении Испании, а теперь и Австрии. Скоро это будет справедливо для Чехословакии, а затем для Франции. С детства Ланни он наблюдал, как революционная Франция медленно разлагается. 1939 год был годом самых мрачных перспектив!
   Но музыка Бетховена продолжала танцевать, продолжала петь, продолжала взывать к Ланни Бэдду. Великий покоритель душ был обременен множеством забот, страдал от боли, испытывал мучения, зная, что его глухота усиливается, и что он больше никогда не услышит ни свою собственную музыку, ни музыку других. Но он поднялся выше этих печалей и написал эту веселую симфонию без печали. Быстрые темы возвращались снова и снова, приглашая Ланни к смеху, приветствуя его. В них был Бетховен в его "непринуждённом настроении", которому нельзя сопротивляться. Он провозглашал, что в человеческой груди надежда вечна. Что возникнут новые поколения людей, которые станут сильнее, храбрее и мудрее, чем те, кто в настоящее время так неудачны в своих свершениях. Пройдут беды, и Бог не всегда будет насмехаться.
   Музыка подлетела к тому кульминационному моменту, который обычно воспринимается как пародия на напыщенную музыку времен Бетховена, удары и рев, которым каждый композитор считал необходимым заканчивать каждое сочинение любого размера. Ланни, отвлеченный от печалей Европы, подумал: "Что такое шутка в музыке, и как можно быть уверенным, что это шутка, если композитор не говорит об этом?" Он подумал: "Как много из критиков сегодня узнали бы, что это шутка, если им не рассказали бы об этом в музыкальной школе? Сколько неподготовленных слушателей знают об этом, и многие считают, что это великий и волнующий кульминационный момент, какой должен быть у всякой композиции любого размера?"
   Эти вопросы заставили Ланни вспомнить о Лорел Крестон. Она спрашивала об этом, а он отвечал ей еще одной ученой лекцией. Он любил говорить, и ей, судя по всему, нравилось слушать. Они отлично ладили друг с другом, и теперь казалось естественно, что мисс Крестон должна была услышать Восьмую симфонию и хотела бы узнать, что он думает о ней, и что его сводная сестра Бесс и ее муж Ганси Робин говорили об этом. В искусстве хранится масса человеческого опыта, который обсуждался и комментировался в миллионах книг и миллиардах разговоров. Это называется "культурой", а у мисс Крестон она была, и она хотела её ещё больше. В воображении агента президента часто возникали её вопросы.
   III
   Работа Ланни Бэдда требовала одиночества. Здесь в стране, с населением в семьдесят миллионов человек, только что увеличивавшимся до восьмидесяти миллионов, не было ни одного человека, которому бы он мог поведать свои настоящие мысли. Монк был частичным исключением, но Ланни даже не был уверен, что снова встретится с ним. Но здесь была одна женщина, с которой он мог, по крайней мере, поговорить о музыке и искусстве, семье, друзьях и доме. C которой он мог бы, как минимум, пошутить на тему о смешном поведении немцев zu Hause. Великий соблазн, и Ланни обдумывал это с многих сторон. У него только что был опыт встречи со своим старым другом Питом, и он его не порадовал. Каким он будет с этим новым другом?
   Трудным со всех точек зрения, какие он мог придумать. До сих пор он встречался с мисс Крестон почти тайно. Но как долго это может продолжаться? Она жила в пансионате, и Ланни знал, что эти места - очаги сплетен. Его друг Джерри Пендлтон женился на дочери хозяйки одного такого в Каннах и помогал управлять им. Он рассказывал о нём смешные истории. Все знали всё обо всех, и Ланни мог быть уверен, что в пансионе Баумгартнер в Берлине все уже задавались вопросом об этом элегантном американском герре Бэдде, с которым "die Miss" выходила.
   Несомненно, они прочитали статью об американском Kunstsachverstandiger по имени Бэдд, который пользовался дружбой фюрера. Ланни мог вообразить шум: "Ach, Fraulein, ist das Ihr Herr Budd?" Это ваш мистер Бэдд? Она вряд ли могла ответить Nein. И если бы она сказала Ja, то у всех у них появилось бы жгучее желание встретиться с ним или, по крайней мере, взглянуть на него в следующий раз, когда он придет. Для слуг и гостей пансиона фюрер был Богом. Настоящим и просто Богом без каких-либо оговорок. Конечно, не еврейским богом с длинной седой бородой, а современным echt deutscher Gott с маленькими усами а ля Чарли Чаплин. Preis und Ehre sei Gott!
   И что могла бы die amerikanische Miss сказать об этом Боге? Будет ли это чем-то меньше, чем полное почтение? Если так, то произойдёт скандал. Американка встречалась с близким другом фюрера, но она сама хмурилась, морщилась, ухмылялась или, во всяком случае, демонстрировала что-то меньшее, чем адекватное понимание величия величайшего человека в мире. Этот скандал мог продолжаться до тех пор, пока он не станет предметом внимания гестапо.
   И мог ли Ланни предупредить леди о такой опасности? Мог ли он сказать: "Я веду дела с этими нацистами, и мой отец делает то же самое. Наши интересы заставляют нас притворяться, что мы любим их и восхищаемся ими. Если я должен брать вас на концерты и в художественные галереи, вам придется притвориться, что вы чувствуете то же самое?" Он уже говорил что-то в гораздо более мягкой форме в доме Софи, и в ответ дама назвала его троглодитом. Теперь он будет по сути говорить: "Я троглодит и намерен оставаться им". Разумеется, это его право. Но кто захочет слышать, что троглодит думает о Бетховене, Рембрандте или о каком-нибудь великом покорителе душ всех времён?
   Нет, этого он просто не будет делать. Он не мог продолжать поддерживать дружбу с этой женщиной-писательницей в Берлине. И где еще в мире он мог её поддерживать? Наверное, не на Ривьере, где она уже устроила скандал с ним! Ни в Париже, ни в Лондоне, ни в Нью-Йорке. Эти пять мест, прибежища Ланни, были, с точки зрения светского общества, самыми важными в мире. И никто из них он не мог бы там сохранить свои отношения в тайне. У него был свой круг, и мисс Крестон имела свой, но эти круги пересекались на Мысе и, несомненно, пересекутся в любом другом месте.
   Лорел Крестон собиралась уехать из Гитлерланда, чтобы написать о нём рассказы. С этой целью она наблюдала за людьми пансиона Баумгартнер. Она так много об этом рассказывала. Её описания их выглядели сатирическими. И в её рассказах не будет их описаний с чисто человеческой точки зрения, в стиле Посмертных записок Пиквикского клуба. Нет, она будет высмеивать их как поклонников Бога Чарли Чаплина. Вполне возможно, что ее рассказы станут хитом, и из них получится книга, которая получит широкую известность. Доктор Геббельс мог бы написать статью о ней в Das Reich. А в досье к гестапо будет записано, что сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, друг ведущих нацистов, был близким другом этой женщины, очернительницы расы господ и её фюрера, посланного небесами. Nein, Nein и снова Nein! Это игра с динамитом и форма измены на посту агента президента! В жизни Ланни Бэдда просто не могло быть больше Лорел Крестон. Так он решил раз и навсегда.
   IV
   Прибыв в Берлин, Ланни получил почту. От Монка ничего не было, поэтому он вернулся к своим обязанностям сборщика слухов. Он позвонил княгине Доннерштайн, которая была давним другом Ирмы, и которая знала всех, кто был кем-то в Германии. Своеобразное психологическое явление, отношение этих старинных прусских аристократов к нацистским выскочкам - смесь презрения и недовольства. Они были грубы, они были нелепы, но они пришли и, по-видимому, останутся на некоторое время. Поэтому постарайтесь извлечь пользу из них и получите все, что сможете. Они были, по сути, мерой доверчивости немецких масс. Они были тем, что требовалось, чтобы удерживать эти массы. И хотя было унизительно представлять страну такими людьми, по крайней мере, собственность аристократов была в безопасности, и больше не было красных агитаторов, которые могли бы вмешиваться в политику или промышленность.
   Итак, в уединении в гостиной, убедившись, что слуги не находятся в пределах слышимости, можно было бы отдохнуть от забот, повторив самые последние анекдоты о том, что Die Nummer Zwei снова принимает наркотики и притворяется, что это вызвано стремлением похудеть. О последнем астрологическом наставнике Die Nummer Drei и о высокой цене шампанского Die Nummer Vier. Не у каждого был номер, и хромая коротышка доктор пропаганды все еще спал каждую ночь с новой актрисой, несмотря на строгие приказы фюрера. Доктор Лэй был пьян каждую ночь, как и доктор Функ. Ходили слухи, что доктор Шахт хотел переехать на Уолл-стрит, и что Фриц Тиссен бежал в Швейцарию и собирался рассказать историю о том, как и почему он отдал фюреру пять миллионов марок.
   Ланни сидел в уютной гостиной княгини Хильде перед камином и смотрел на эту тонкую и довольно беспокойную даму, которая курила много сигарет и получала какое-то удовольствие от чувства превосходства перед остальным миром. Это казалось ему мало приятным удовольствием, но многие наслаждались бы этим, и миллионы отдали бы свою правую руку за право называться "княгиней" и иметь возможность встречать всех этих великих и могущественных людей. Это спасало Ланни много времени вместо посещений утомительных приемов, и он отплатил hohe Dame, рассказав ей последние новости из Парижа, как французы приняли Риббентропа и что сказал тот и тот член Кабинета министров о продавце шампанского и о его предложении дружбы. Прусская аристократия не любит, когда люди врываются в их неприкосновенный круг методом усыновления. Они презирали этого Emporkommling и с трудом сохраняли патриотизм с ним в качестве министра иностранных дел.
   Ланни рассказал, что погромы больше всего ослабили престиж Германии во Франции, и Хильде без колебаний с ним согласилась. Он заметил, что французы откладывают судебный процесс еврейского мальчика Гринспена, потому что они боялись вызвать манифестации от имени евреев. Голубые глаза Хильде заблестели, и она сказала: ''Вы слышали, что случилось на похоронах Рата?'' Ланни этого не слышал, и княгиня встала, подошла к двери своей гостиной, открыла ее и выглянула. Церемония, означающая, что сейчас будут произнесены опасные слова.
   - Они с помпой доставили тело в Дюссельдорф, гроб был установлен в церкви, пришел старый отец оплакать сына. Die Nummer Eins пришёл и стал утешать его, говоря, что сын умер за Германию, и что все Нация отомстит за убийство, но отец остановил его: 'Я не хочу слышать о мести', - сказал он, - 'вы виновны в смерти Эдуарда, ваши жестокие преследования заставили бедного еврейского мальчика впасть в безумие'. Die Nummer Eins, бледный от ярости, повернулся на каблуках и вышел, отказавшись произнести похоронное обращение, но не посмел наказать отца или даже поспорить с ним из страха скандала. По-видимому, мы, старая аристократия, по-прежнему, пользуемся определенным иммунитетом.
   ''Не слишком много рассчитывайте на это'', - предупредил американец. - ''Помните генерала фон Шлейхера!''
   V
   Следующим в списке был Генрих Юнг. Ланни позвонил ему домой и услышал, как один из сотрудников Гитлерюгенда воскликнул: какое очаровательное и информативное интервью опубликовал Фёлькишер. Все говорили об этом интервью, и Генрих гордился тем, что мог сказать, что с детства знал Ланни Бэдда и действительно был первым, кто познакомил его с национал-социалистическими идеалами. - "Как далеко мы ушли за двадцать пять лет, Ланни! И как мы были бы удивлены, если бы смогли это предвидеть! Без сомнения, мы будем еще более удивлены, если сможем предвидеть следующие двадцать пять!"
   Генрих хотел представить этого знаменитого Kunstsachverstandiger своим партийным коллегам. Разве он не придет на ужин и прием на следующий вечер? Более скучного занятия Ланни не мог придумать, но это был его долг, и он согласился. Он взял подарки для детей, и их оценили как молодые, так и старые. Генрих был, по-видимому, одним из немногих партийных чиновников, которые не зарабатывали деньги на стороне. Во всяком случае, он жил в стиле, соразмерном своей зарплате. Кроме того, он и его жена одни из немногих соответствовали арийским идеалам. Они оба были светловолосы и приятны для глаз, если не обращать внимания, что мужчина средних лет здорово увеличил объём своей талии, и что мать выводка стала пухлой и толстой.
   Как они гордились принимать в их скромном доме этого изящного светского человека. И что они не делали для него, впихивая в него пищу, смеясь над его остротами и делая все, что в их силах, чтобы продемонстрировать его Parteigenossen! Живое доказательство того, что великая заморская страна прибыла, чтобы оценить расу господ, её фюрера и прекрасное движение, которое он построил! Действительно, это было так, как если бы сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт был сам по себе Америкой и немного ещё Францией и Англией. На приём пришла Германия. Они, руководители гитлерюгенда, были в большинстве своем людьми незнатного происхождения, Kleinbuerger, как и сам Гитлер, а теперь они отвечали за новые поколения и учили их, что думать, и как готовиться к защите Фатерланда и к распространению его миссии и его славы всему миру.
   Они прямо сейчас сидели на вершине этого мира. Они видели, как их замечательный фюрер идет от одного триумфа к другому, и убедил всех, что ничего существует, что он не мог бы сделать. Он ввёл войска в Рейнскую область, восстановил призыв в Германскую армию и заставил союзников отказаться от контроля над германским производством вооружения. Он получил Австрию, а затем Судеты. Неимоверные победы! Мюнхенское урегулирование показало всем партийным камрадам крушение британского и французского сопротивления воле фюрера, и они сочли само собой разумеющимся, что Прага, Данциг, Мемель, Вильно, Коридор - все упадут как кегли. Потом придёт время колоний и Украины. Фюрер предложил им подумать о чудесах, которые он сможет выполнить, если у него будут пшеница, уголь, масло, никель и марганец на этой обширной территории. И они думали об этом. Они делали это в присутствии герра Бэдда, который был не чужим, а кровным братом. Хорошо известно, что лучшей нацией в Америке были немцы, а второй англичане, родом из Германии. Это доказывали все основные слова на их языке: Gott und Mann, Vater und Mutter, Blut und Land und See und Himmel und Donnerwetter.
   Это было семейное воссоединение, такое утомительное, каким такие дела, должны быть. Мужчины почти все были ветеранами мировой войны, что означало, что они были близки к пятидесяти. У них были толстые шеи и красные лица, а когда они съели колбасные бутерброды и выпили пиво, их шеи стали толще, а лица краснее. Все они были пропагандистами, получив продвижение такими средствами, а это означало, что они выступали даже при разговоре друг с другом. Ланни Бэдд заслужил их почёт потому, что у него был здравый смысл признать их и их достижения. Он сиял отраженным светом и был благодарен за то, что этот свет пролился на него. Parteigenossen брызгали слюной и кашляли глотками, набитыми гортанными звуками и колбасой. А Ланни не должен был вздрагивать от любой атаки, будь то слюнная или диалектическая. Это был Neue Ordnung, и лучше поторопиться и научиться любить его.
   VI
   Рудольф Гесс, заместитель фюрера и рейхсминистр, также прочитал статью в Фёлькишер и нашел ее в порядке. Так он сказал по телефону. Он был очень занят, так как на нём было все руководство НСДАП. И по мере того, как рейх расширял свои границы, так же расширяла их и партия, а партийный руководитель должен был отбирать и назначать новые группы подчиненных. Но он нашёл время, чтобы взять Ланни на обед в ресторан Хорхерс на Лютерштрассе, место, часто посещаемое ведущими нацистами. У них был отдельный кабинет, и они долго сидели, обсуждая то, что было близко их сердцам.
   Ланни потрудился продумать паранормальные вопросы, которые смогут заинтересовать его хозяина. Ибо этот чернобровый, суровый фанатик, который приводил в ужас всех самонадеянных и самоуверенных партийных вождей, по своей природе был мягким человеком. Он встречался с паранормальными явлениями, но он не мог разобраться, что может быть истинным, а что не может. Он был покровителем всякого рода эксцентричных астрологов, хиромантов, гадателей по числам и предсказателей по чайным листьям. Ланни привозил к нему мадам Зыжински и мог привести ее снова, и это было одной из причин, по которой он всегда имел доступ к главе НСДАП даже в самое напряженное время.
   После их последней встречи Ланни посетил Америку и узнал о работе, проводимой в Университете Дьюка. Там эту работу называли "парапсихологией". Ланни предпочитал иметь дело с правдой везде, где истина служила его целям. Поэтому теперь он рассказал, как сотнями тысяч опытов было доказано, что один человек действительно может увидеть лицо игральных карт, которые другой человек переворачивал в другой комнате. Некоторые люди могли даже сказать, какие карты перевернут до самого события. Астрологи, хироманты и ортодоксальные психологи могли бы легко убедить, как это сделал со своими современниками Галилей, когда он приглашал их смотреть, как он бросает тяжести из падающей башни Пизы. Ланни рассказал об этом Гессу, и депутат с готовностью прислушался и, без сомнения, воспримет это как повод верить всему, что скажет ему какой-нибудь из его астрологов и хиромантов.
   В своих собственных целях Ланни заставил Гесса поверить в паранормальный дар некоего престарелого профессора оккультных искусств Прёфеника, который практиковал в Берлине. Теперь Ланни спросил, видел ли его Гесс в последнее время, и заместитель ответил, что он был у него еще один раз, и ему было сказано много важных вещей, в том числе, что фюрер вскоре должен добиться еще одной великой победы. "Добьётся ли он?" - улыбаясь, спросил американец. И ответ был таким: "Похоже, что ему придется, хочет он того или нет". Это было замечание, которое не требовало предсказателя для толкования.
   Ланни поинтересовался, как поживает фюрер, и его преданный заместитель хорошо отозвался о его здоровье, но его беспокоил комплекс проблем, возникших из мюнхенского урегулирования. Оба фюрер и его заместитель говорили с Ланни об их опасениях, и теперь заместитель сказал, что эти опасения были оправданы. Жалкие чехи, отбросы творения, не благодарили за оказанную им любезность, позволившую им сохранить свою "независимость". Они стремились сорвать мероприятия, которые фюрер приготовил для администрации Словакии, и, конечно, англичане и французы подстрекали их. "Они, похоже, полны решимости выяснить, долго ли мы будем терпеть", - заметил заместитель. - "Они могут сделать открытие, что короче, чем они думали".
   Ланни сказал: "Я слышал сообщения о том, что фюрера раздражают те, кто убедил его принять мюнхенское урегулирование".
   - Хорошо, герр Бэдд, вы знаете, как он, у него есть предчувствие, и он научился следовать ему. Если он ослабевает и уступает другим, то в результате бывают неприятности, как сейчас. Он, естественно, говорит: 'Я должен сделать то, я что хочу. Я тот, кто знает!'
   "Значит, мы оба в одной собачьей упряжке?" - Они говорили по-английски, который Гесс знал так же хорошо, как и немецкий, родившись и воспитываясь в управляемом англичанами Египте.
   "Я бы не сказал, что это так уж плохо", - улыбнулся заместитель, приветливый человек для всех, кто попал под его обаяние, - "Во всяком случае, с вами такое не случится".
   - И поэтому Герман решил отдохнуть в Италии?
   Заместитель улыбнулся еще шире. - "У меня не было возможности спросить его, но я предупреждал его много лет назад, насколько легче не прибавлять в весе, чем снова худеть".
   Ланни знал, как это интерпретировать. Гесс был бойцом, спортсменом, который поддерживал себя в порядке. Как его обожаемый фюрер, он не пил и не курил. Но Геринг был одним из тех нацистов, который испытывал ненасытную жадность как к деньгам, так и к еде и питью. Что было позором в глазах заместителя. Наверное, не стоило ожидать слишком многого, чтобы номер три полностью одобрял номера два. Однако Ланни знал, что Геринг и Гесс довольно близки друг к другу в своих взглядах на политику. Они были консерваторами из группы, окружавшей фюрера, и хотели, чтобы он шел медленно и помирился с Великобританией и Францией, по крайней мере, сейчас. Геббельс и Риббентроп были радикалами и активистами. Эта пара испытывала жгучую ненависть к Герингу и Гессу. Но фюреру нужны были все четверо, и он управляли ими, как дрессировщик множеством диких животных.
   VII
   Ланни сидел, изучая лицо этого апостола национал-социализма. Его тяжелые черные брови срослись над глазами, образуя прямую линию на его лице. Его губы образовывали еще одну такую же линию, когда он был в суровом настроении, которое бывало часто. У него были серовато-зеленые глаза, и, когда он смотрел ими на какого-то члена партии, не выполняющего своих обязательств, то приводил того в дрожь. Первые дни он был секретарем фюрера и помогал ему писать Mein Kampf в крепости Ландсберг. Он был фанатичен в своей преданности, а Ланни достаточно насмотрелся на мир, чтобы понять, что такое качество принадлежало немногим.
   Это был человек, с которым Ланни мог дружить в счастливые дни. Возможно, они играли бы в теннис и гуляли бы в горах. Они, возможно, исследовали бы природу и причины паранормальных явлений и попытались разобраться в причудах этой вселенной подсознания. Но они родились в период войн и революций, и судьба развела их по разные стороны. Кто из них был прав, это решит история. Между тем Гесс был фанатически настроен заставить Европу идти его путем. А Ланни был здесь коварным другом, наблюдавшим за ним и стремившимся выведать его секреты, с намерением в конечном итоге сбить его с ног и связать его по рукам и ногам.
   Всякий раз, когда Ланни хотел что-то получить, он сначала щедро отдавал. Он проанализировал отношение французских политиков к новому германскому соглашению о дружбе. Он рассказал о банкете Шнейдера и о том, что там было сказано. Крах красных в Испании почти сломал им хребет в Париже, и теперь "умиротворение" было воспринято как неизбежность. То же самое было и в Лондоне, где Ланни ещё раз побывал с тех пор, как в последний раз видел Гесса. "Вы не должны слишком обращать внимание на их коммерческую прессу", - заявил американец. - "Люди, которые действительно управляют Великобританией, теперь почти созрели для урегулирования с Германией".
   "То, что вы сказали, для меня очень много значит", - ответил собеседник. - "Я только что рискнул своей репутацией у фюрера по этому вопросу. Он плохо знает английский, и вопрос заключается в том, послушает ли он меня или Риббентропа".
   - Это потребует времени. Но я уверен, что при доброй воле с обеих сторон, трудности могут быть устранены.
   Ланни упомянул о своей поездке в Коридор, чтобы еще раз взглянуть на свой будущий дом. "Я жду", - заметил он с улыбкой, - "потому что я не хотел бы жить в Польше".
   - Я думаю, вы можете быть уверены, что ситуация не останется в нынешнем неудовлетворительном состоянии.
   - Да, но я меркантилен. Я не вижу никаких причин платить поляку больше денег, чем я должен.
   "Я не уверен, что цена упадет", - заметил заместитель фюрера. - "Очень много немцев имеют те же желания, что и вы, и планируют перебраться в Коридор и в Данцигский район, как только он станет частью рейха".
   "Может быть, и так", - рассмеялся Ланни, - "но этот польский помещик не встречал никого из них. Он вел себя как еврейский владелец магазина поддержанной одежды, пытаясь привлечь клиента".
   - Кто-то должен объяснить этим людям, что они не могут вести себя так, как это делали чехи несколько месяцев назад, и делают это до сих пор. У фюрера нет настроения попадаться на удочку во второй раз, и я сомневаюсь, что кто-нибудь попытается. Я знаю, что я точно не собираюсь.
   "И Герман тоже?" - с усмешкой спросил Ланни.
   VIII
   Ближайший друг фюрера больше всего на свете хотел узнать об отношении Франции к их союзу с большевиками. Идут ли в рамках этого союза военные приготовления? А тайные обмены планами и информацией? Ланни рассказал о визите Дени де Брюина к генералу Гамелену, немного его приукрасив. Французский высший командный состав был старым и усталым. А мировая война была для них слишком большой, и они ничего не узнали за двадцать лет. Они смотрели на Россию с тем же отвращением, что и Гесс, и их представления о правопорядке мало отличались от нацистского. С каждым днем они стали более ясно понимать, что российская сделка привела их в неправильный лагерь.
   "Ради Бога, постарайтесь разбудить их! " - воскликнул Гесс. - "Эта ситуация вечная провокация для нас, красная тряпка, машущая в лицо фюреру. Почему французские лидеры не могут решиться, быть им нашими друзьями или нашими врагами?"
   - Необходимо время, чтобы преодолеть наследственный антагонизм между двумя странами. Фюреру нужно набраться терпения.
   - Терпение не является самым заметным из его качеств, герр Бэдд. Мы видим нашу страну в окружении интриг и предательств, а мы люди, которые знают, что хотят, и откровенно говорят о том, что думают.
   - Я знаю, поэтому я здесь, как ваш друг и друг фюрера. Скажите мне вот что: есть ли какая-нибудь правда в слухах относительно возможности вашей сделки с русскими?
   - Никто не может сказать, что может или не может выйти из этой ситуации. Я могу только рассказать вам о своем собственном отношении. Я бы счел это величайшим бедствием в истории. Все мои надежды опираются на дружбу между Германией и Англо-Саксонскими народами, в том числе и вашим. Это потому, что я частично англичанин, выросший в английском окружении и хорошо знающим их. За двадцать лет, что я был секретарем фюрера и ближайшим его соратником, я пытался убедить его в этом, и я знаю, что у меня было какое-то влияние. Можно увидеть много следов этого в Mein Kampf. Но я не всесилен и не могу творить чудеса. Одна уступка за другой, но британские правящие классы кажутся безнадежно привязанными к их традиции баланса сил. Как мы можем убедить их доверять нам?
   - Я вижу много признаков того, что вы продвигаетесь вперед, герр Гесс.
   - Они наши друзья, пока они видят Францию богатой и сильной. В тот момент, когда Франция проявляет признаки слабости, они вновь становятся нашими врагами. Они играют в грязные политические игры с большевистскими бандитами, достаточно, чтобы беспокоить нас и принуждать тратить огромные суммы на вооружение. Когда фюрер представляет мне новые доказательства этой предательской политики, что я могу сказать в ответ? Когда он цитирует мне древнюю фразу, perfide Albion, то я могу ему показаться, только мечтателем и простофилей?
   - Надеюсь, что вы не уступите, мой друг. Я знаю кое-кого из компании Риббентропа и слышал аргументы, которые он представляет фюреру.
   - Не проходит и дня, чтобы я не слышал их, герр Бэдд. Германия и Россия являются естественными союзниками, потому что мы индустриальная страна, а они сельскохозяйственная, они могут снабжать нас неограниченным количеством сырья, принимая взамен наше машины. Наши враги в прошлой войне установили барьеры, чтобы держать нас в отдельно, и ничто в мире не причинило бы этим врагам столько боли, как увидеть, как мы разрушаем эти барьеры и разделяем землю между нами. Ничто не стоит на этом пути, кроме идеологических различий, а люди, которые циничны и не имеют реальных убеждений, могут легко снять одно пальто и надеть другое.
   - Это действительно очень больно, герр Гесс. Некоторые, кто утверждает, что знают всё, говорят мне, что в Москве сейчас сильна прогерманская партия.
   - Я не думаю, что Сталин расстрелял их всех, и, возможно, жалеет, что не расстрелял так много.
   - Я собираюсь скоро уехать в Лондон, и один из первых вопросов, которые задаст мне лорд Уикторп, это возможность умиротворения между вами и Советами. Ничто так не волнует британцев.
   - Это самый опасный элемент в этой ситуации. Мы используем эти угрозы, чтобы вызвать беспокойство друг у друга, и в настоящее время мы попали в ситуацию, когда у нас возникает соблазн осуществить угрозы. Я бы предпочел, чтобы вы сказали правду, что я смотрю на эту идею с отвращением и изо всех сил стараюсь разрешить все проблемы, стоящие между нами и Британией и Францией.
   - А что я скажу об отношении фюрера?
   - Я думаю, он предпочел бы рассказать вам об этом сам.
   - У него будет время увидеться со мной?
   - Я уверен, что он найдёт время.
   - И он не слишком сердится на меня за то, что убеждал его в Мюнхенском урегулировании?
   - Он сердится на меня, потому что я немец, и он думает, что я не должен позволить втянуть себя в лагерь врагов Германии. Но для него совершенно естественно, что американец должен умолять о терпении и понимании. Как британцам удалось втянуть Америку в ссору, и он, конечно, не хочет, чтобы это повторилось.
   - Конечно, нет, герр Гесс, моему отцу и мне так больно наблюдать, как вы ищите сотрудничества с большевиками.
   - Скажите об этом фюреру и попытайтесь убедить его не слишком серьезно относиться к лондонской прессе. Я собираюсь встретиться с ним завтра и постараюсь устроить вашу встречу. И настроить дружелюбно, насколько это возможно, хотя я не могу обещать, потому что сейчас жалкие чехи ведут себя как шайка хулиганов на нашем заднем дворе.
   IX
   Несмотря на все свои решения и заботы, Ланни думал о Лорел Крестон. Жила ли она по-прежнему в пансионате Баумгартнер, и если да, то чем она занималась и, в особенности, что она думала о нем? С его стороны было крайне грубо прервать знакомство без единого слова. А какое слово он мог бы сказать? В конце концов, если он брал даму на концерт и водил её в музеи два раза, то является ли это обязательством приглашать ее еще куда-нибудь или объяснить, почему он этого не сделал? Она знала, что он здесь по делу, и не могла бы она предположить, что он внезапно оказался занятым и просто не имеет времени на осмотр достопримечательностей?
   Но Ланни знал, что она так думать не будет. Она предположила бы, что он потерял к ней интерес. И решила бы, что она не оправдала его ожиданий, какими бы они ни были. Ну, это было бы его правом. И, безусловно, и никаких моральных ошибок. Она получила право рассказать ему, что она думает о нем. И он, разумеется, имел право больше не слушать об этом, если он этого не хотел! Он удовлетворил свое любопытство и теперь решил отправиться в другое место и встретиться с людьми, которые будут говорить ему приятные вещи или, по крайней мере, не будут называть его длинными именами греческого происхождения.
   Ей было бы больно. И Ланни был мягким человеком, который не хотел обижать чьи-то чувства, особенно той, кем он восхищался и был бы рад иметь другом. Об этом, конечно, не могло быть и речи. Он обдумывал это со всех точек зрения и считал это безнадежным. Он не мог написать ей вежливую записку и дать какое-то оправдание, потому что не было никаких оправданий. Сказать, что он был слишком занят, было бы хуже, чем ничего не говорить. Потому что его работа была явно не такой. Он наверняка нашел бы пару минут, чтобы позвонить и сказать, что его вызвали из города. Теперь он вернулся в город. И если она увидит его или прочтет о нем в газете или кто-то из пансионеров расскажет о нем, все будет ещё хуже.
   Он просто должен был бросить ее. У него не могло быть никакой подруги, кроме тех, кого он уже имел. Большинство из них в возрасте его матери. Его долг требовал этого. Но Мать-Природа создала человека так, что он часто вступает в конфликт со своим долгом, чаще всего искусственно созданной вещью. Ни природа, ни Бог не создавали агентов президента и не налагали на них запрет притворяться любить то, что они ненавидели, и ненавидеть то, что они любили. Матушка-природа продолжала втискивать Лорел Крестон в мысли Ланни Бэдда и заставляла его волноваться, потому что он обращался с ней с бессердечной несерьезностью.
   Нечего было думать о ней, так он сказал себе. Что она за человек на самом деле и как она додумалась до мыслей, резко отличавшихся от идей "хорошего общества" в консервативном старом Балтиморе? Однажды он может снова столкнуться с ней, будь то у Холденхерстов или у своих друзей на Ривьере. И он был вынужден представить, как он будет вести себя при встрече, и о чем они будут говорить. Он не должен быть слишком сердечным. Нет, скорее холодным, обладающим чувством собственного достоинства, чтобы сказать: "Да, конечно, я тот, кем вы можете меня называть. И меня это нисколько не беспокоит". Ланни, в своей двойной роли, должен был научиться чувствовать эмоции, которые он выражал, и когда он произносил такие речи, он должен был спокойно презирать дерзкую мисс Крестон.
   Но потом, в другом настроении, ему стало любопытно, что она за писательница. Талантливая женщина, которую действительно следует поощрять. В большой Прусской государственной библиотеке, которая находилась в Унтер-ден-Линден рядом с гостиницей Ланни, были многочисленные толстые тома справочников Reader's Guide, в которых перечислены все статьи, которые были опубликованы во всех американских журналах. Эти тома восходили к началу века, что было значительно дальше, чем период творчества Лорел Крестон. У Ланни возникло соблазн остановиться и посмотреть ее имя, и он нашел полдюжины коротких рассказов. Три были в переплетенных книгах в библиотеке. Так Ланни провел часть дня в компании той леди, от которой он только что окончательно отказался.
   Он нашел эти рассказы, похожими на тот, который он прочитал ранее. Полные острого и даже едкого юмора. Все они описывали американцев из праздного класса, в котором автор был воспитан. Местность не имела значения, так как такие американцы всегда были одинаковыми, исполненными благих намерений, но бесполезными. Мишенью сатиры было их чванство. Они все хотели быть "кем-то". Им было скучно дома, но они уезжали, беря с собою дом, куда бы они ни ехали. Они привозили только несколько ярлыков на чемоданах и несколько избитых иностранных фраз. Один из рассказов в заумном журнале назывался "Coelum Non Animum". Название было взято из строки Горация: "те, которые едут за море, меняют лишь небо, а не душу". Все три рассказа имели то, что Ланни было приятно назвать "социальной" точкой зрения. Когда он вышел из библиотеки, ему хотелось высказать автору свое истинное мнение.
   Потом он сказал: "О, черт!" И вернулся в Адлон, чтобы узнать, нет ли сообщений от Монка или Гесса.
   X
   Ланни наблюдал за согласованной прессой в Берлине. Утренние, дневные и вечерние выпуски не отличались друг от друга, тиражи продолжали падать, потому что немцы думали, зачем платить деньги, если заранее знать, что найдёшь? В эти первые дни марта именно Прага занимала первые страницы, потому что Прага нападала на правительство отца Тисо, которое нацисты создали в Словакии. Берлин неистовствовал по отношению к Праге, и было очевидно, что что-то готовится. И не за горами. В своем выступлении перед Мюнхенским урегулированием Гитлер отрицал, что есть такая страна, как Чехословакия, и теперь он доказывал это, отделяя словаков от чехов, готовя для каждого отдельную судьбу.
   И в это время Лондон взорвался заголовками газет. Одна из его ненавистных "демократических" газет опубликовала то, что, по ее утверждению, было ультиматумом, который Гитлер предъявил Праге. Скоординированная пресса Берлина не указала, каковы были предполагаемые условия, но объявила их фантастическими, не имеющими ничего общего с действительностью, а затем продолжила объяснять невозможность ведения дел с людьми, чья печать была бесконтрольна и безответственна, принадлежала евреям и финансировалась большевиками или банкирами. Ланни понял, что авиапочта дошла до Рика, и Рик знал, что с ней делать. Он понимал также, что нацисты узнают, что среди них есть высокопоставленный шпион, и существует серьезная утечка в их тщательно сконструированном дипломатическом аппарате.
   В тот вечер Ланни планировал посетить приём в городском доме своего старого друга графа Штубендорфа. Там соберётся цвет нацистов, и Ланни знал, о чем бы они ни говорили, первым делом в их мыслях была бы эта загадка. Они будут смотреть друг на друга и внутренне спрашивать, кто был предателем, который продался, или дураком, который проболтался? Ланни видел их мысленно, поскольку он несколько раз бывал в этом дворце из серого шведского гранита на Конигине Августаштрассе и встречал элегантную компанию в обшитых панелями гостиных. Он видел противного маленького доктора, хромающего там и сям на своих косолапых ногах. Его не обманывала его собственная пропаганда. Он знал, что кто-то предал фюрера, и он будет вглядываться своими острыми темными глазами в лица всех, пытаясь проникнуть в их тайные мысли. Очень опасно находиться рядом с "Юппхеном" Геббельсом в тот вечер!
   И продавец шампанского, красивый, с изысканными манерами, выглядящий как дипломат из кинофильма. Циничный, беспринципный и с огнем ненависти, горящим в его сердце к Англии и англичанам, которые считали его клоуном и ни в коем случае не джентльменом, к чему тот стремился. Он ненавидел американцев, потому что они говорили по-английски и выглядели, как англичане, и, как правило, были на стороне англичан, когда дело доходило до раскрытия карт. Он оглядит комнату и неожиданно обнаружит там американца. По всей вероятности, единственного, потому что Штубендорф был юнкером из юнкерства Восточной Пруссии, и только он терпел внука президента Оружейных заводов Бэдд, потому что тот с детства был гостем в замке Штубендорф и знал старого графа и, кроме того, был женат на одной из самых богатых женщин в мире.
   Риббентроп не знал этого. Его глаза высветили бы Ланни, и его мысли были бы такими: "Что, собственно, делает этот чужак среди нас, а может ли он быть источником этой опасной утечки?" У других может тоже возникнуть такая же мысль, и любой из них может взять телефон и позвонить в штаб Гестапо и поговорить с бывшим школьным учителем с чистым лицом и душой демона, шепча: "Вам когда-нибудь приходило в голову посмотреть на этого парня Ланни Бэдда, который может похвастаться тем, что он друг фюрера?" Генрих Гиммлер никогда не ходил на приемы, у него не было времени на такую ерунду. Днем и ночью он был в своем кабинете, устраивая ад своим подчиненным, потому что они не ликвидировали эту утечку. Он будет рыться в своих досье и в своей памяти, пытаясь получить какой-то намек на личность предателя или дурака. И если когда-либо его внимание будет обращено на Ланни Бэдда, то карьере агента президента придёт конец. Даже если у них не будет ничего определенного, они будут следовать за ним всюду, куда бы он ни пошел, вскрывать всю его почту, подвергать перекрёстному допросу его друзей и вообще не позволять ему наслаждаться жизнью в Нацилэнде.
   XI
   Ланни решил вести совершенно неприметную жизнь в течение следующих нескольких дней. Он вспомнил Эмиля Мейснера, брата Курта, которого обещал навестить. Звук голоса Ланни по телефону затронул глубокие чувства прусского генерала. Он слышал голос не эксперта по искусству средних лет, а маленького американского мальчика, который приехал в качестве гостя к его отцу домой на Рождество, с изумлением глядя на огромный замок со снегом на башнях и любя всех и все немецкое. Ланни Бэдд завоевал сердце матери и отца Эмиля, теперь уже умерших. Он был верным поклонником Курта и его покровителем в течение долгих лет. И эти вещи делали его членом семьи Мейснеров, если он захочет. "Приходите обедать по-семейному", - сказал Эмиль, и Ланни ответил: "Прекрасно!"
   Мейснеры никогда не были богатыми людьми. У отца была скромная зарплата управляющего большого имения Штубендорф. Но у Эмиля был прекрасный дом и он жил с размахом, намного превосходящим его зарплату генерала рейхсвера. Он следовал практике прусской касты офицеров и не женился, пока не смог найти дочь богатой буржуазной семьи и побудить родителей невесты дать ей хорошее приданое. Поскольку нельзя получить всё, жена Эмиля была несколько долговязой и костлявой. Но она родила ему полдюжины детей. Мальчики были в военных училищах, готовые идти по стопам отца. Фрау Мейснер, дочь производителя кожаных изделий, прекрасно понимала своё высокое положение и была одета элегантно даже для семейного обеда, сидела прямо как шомпол, следила за каждым движением слуг и редко высказывала своё мнение.
   Ланни мог оглянуться назад на то время, когда лейтенанту Эмилю Мейснеру было интересно изложить гегелевскую философию, очень абстрактную и метафизическую, и такую же патриотическую разработку Фихте. Тогда он посещал художественные выставки вместе со своим младшим братом и играл на флейте на семейных рождественских торжествах. Но эти дни были в далеком прошлом. Генерал Эмиль Мейснер был теперь профессиональным военным, поглощенным техническими проблемами самого быстрого и эффективного уничтожения своих собратьев. Как это ни странно, его очень мало интересовали те силы, которые могли привести к войне. "Я оставляю политику политикам", - заметил он, подразумевая достойное и патрицианское презрение к подобным действиям. Задача армейского офицера была проще и элементарнее: быть готовым к войне на тот момент, когда будет отдан приказ, и с этого момента двигаться вперед к победе.
   Задача Ланни состояла в том, чтобы узнавать что-то от каждого человека, с которым он встречался. Так теперь он стал сыном производителя самолетов, знакомого с техническими условиями этой отрасли как на английском, так и на немецком языках. Эмиль воодушевился, поскольку его специальностью было координация авиации с деятельностью пехоты и артиллерии. Он и его коллеги развлекались, ставя перед собой такие задачи. Этот высокий, длиннолицый, торжественный и туго застегнутый офицер достал схемы и диаграммы и вел себя, как ребенок с его первым набором оловянных солдатиков.
   Так Ланни, который ни разу в жизни не убивал и не собирался этого делать, научился рассчитывать убийство тысяч и даже десятков тысяч с помощью математики, функций траекторий, огневой мощи, скоростью расширения газов и других наук с длинными техническими названиями. Его старый друг не скрывал от него никаких секретов, поскольку Ланни был Бэдд-Эрлингом, и Эмиль много знал об эффективности самолетов Бэдд-Эрлинг, но не знал, что отец Ланни находится на грани ссоры с главой Люфтваффе. Ланни внимательно слушал и запоминал всё, что смог, потому что Рик был летчиком, как и сын Рика, Альфи, и они были близки с людьми королевских военно-воздушных сил, которые были бы рады получить эту информацию. Кроме того, это могло бы быть интересно для Дени де Брюина для того, чтобы привести розовощекого старого генерала Гамелена в подобие умственной деятельности.
   XII
   Вернувшись с этого тихого вечера, Ланни обнаружил в своей почте одно из тех незаметных писем, отчего его сердце забилось быстрее. Письмо сообщало ему в одном предложении, что есть возможность получить хорошего Дефреггера, нужно встретиться сегодняшним вечером или следующим. Сегодняшним вечером уже было поздно, поэтому Ланни пришлось провести целый день довольно беспокойно. Он пытался заняться картинным бизнесом, раздумывая, почему все его подпольные дела сошлись так близко. Если самые важные секреты Вильгельмштрассе и Люфтваффе будут выкрадены на одной и той же неделе, то гестапо просто сойдёт с ума!
   Бернхардт Монк влез в машину Ланни в точно назначенное время. И по своему обычаю сразу перешел к делу. - "Я не могу сказать определённо, но я уверен, что у нас есть хороший шанс получить то, что мы хотим. Мне не сообщили никаких деталей, кроме того, что если это можно будет сделать, то это сделают в следующую субботу вечером. Идея состоит в том, что всё раскроется не раньше утра понедельника, что даст нам время, чтобы вытащить материал из страны".
   - Это чертежи или образец?
   - Образец. Я предполагаю, что это заводская работа, кто-то на заводе.
   - Вы узнали что-нибудь о размере или весе?
   - Речь идет о размерах двух чемоданов, расположенных рядом, а вес около двадцати килограммов. Проблема в том, как добраться до границы. Мои связи с кораблями утрачены, и я боюсь пытаться их возобновить. У Труди были контакты с машинистами локомотивов, которые раньше возили посылки для нее, но большинство этих товарищей сейчас находятся в концентрационных лагерях. Сейчас литература ввозится контрабандой в Германию под грузом сена в крестьянских повозках, но на это нужно время. И если будет объявлена тревога, они будут осматривать каждое транспортное средство, покидающее страну. Я подумал о возможности разобрать устройство и разделить его на части или, возможно, спрятать их в разных местах автомобиля или под ним. Образец, как мне сказали, состоит в основном из труб, и я полагаю, что эксперты вашего отца будут знать, как собрать их снова.
   - Это обоснованное предположение.
   - Самый лучший способ вывоза образца, это быстрый автомобиль, который доставит меня до голландской границы за несколько часов.
   Это звучало как намек, и Ланни сказал: "Я хотел бы помочь вам, Монк, но я рассказал вам о своих обстоятельствах".
   - Все, что я ищу, - это совет - две головы лучше, чем одна. Денег, которые вы мне дали, будет достаточно, чтобы купить хороший автомобиль, единственная проблема в том, что если я сделаю покупку, а образец будет недоступен, то я потрачу много денег.
   - Автомобиль можно продать снова, и в любом случае, не колеблясь, воспользуйся возможностью. Когда мой отец чего-то хочет, то он этого хочет, и он использует дюжину машин, чтобы добиться результата.
   - Хорошо, если это так, то я пойду дальше. Я могу договориться, чтобы мне купили мундир шофера, и если автомобиль будет зарегистрирован на имя какого-то человека, который живет за границей, то я думаю, что смогу пересечь границу, если не будет объявлена тревога.
   - Мне это кажется рискованным проектом, Монк.
   - Конечно, было бы лучше, если бы у меня был пассажир, кто-то, кто будет владельцем автомобиля, и кто будет выглядеть так, что его постоянно возит шофер. Знаете ли вы человека с либеральным складом ума, который мог бы прокатиться на автомобиле, скажем, до Гавра?
   Ланни ответил: "Даже если бы я знал либерального человека в этой стране, я бы не осмелился общаться с ним, и он вряд ли доверял бы искусствоведу, который только что публично восхвалял Гитлера".
   "Это правда", - согласился Монк. - "Но если бы у меня было бы имя заслуживающего доверия человека, то я мог бы обратиться к нему сам или сделать так, чтобы кто-то ещё это сделал".
   "Подождите немного", - сказал искусствовед. Он подумал: "Пит Корсатти! У него циничные высказывания, но он порядочный человек в душе. Он показал это, когда встретил этих несчастных евреев". И затем: "Да, но он журналист, и даже если бы он ничего не написал об этой истории, вряд ли можно было бы ожидать, что он не расскажет об этом своим друзьям".
   Вслух Ланни сказал: "Полагаю, что если я смогу найти честного человека, то вы могли бы связаться с ним, не раскрывая, что я в этом замешан".
   - Что-то вроде этого я и имел в виду.
   - Человеку даже не нужно знать о нагнетателе. Это может быть просто предложение помочь подпольщику бежать из Германии.
   - Правильно.
   - Даже если этот план не удался бы, и полиция поймала вас, я думаю, что это не было бы таким серьезным делом для иностранца. Он купил машину и нанял шофера, чтобы отвезти его, или вы пришли к нему, сказав, что у вас есть машина напрокат и предложили отвезти его туда, куда он пожелает. У вас могут быть рекомендательные письма, полагаю.
   - Их легко приготовить, и люди редко проверяют их.
   - Я думаю о своём друге венгре Золтане Кертежи, возможно, вы слышали, как я говорил о нем в Париже. Он эксперт по искусству и научил меня большей части того, что я знаю о торговле. Я могу позвонить ему и сказать, что у меня есть на примете отличная картина, он сел бы на самолет и немедленно прилетел бы. Если бы у него была картина, которую нужно было вывезти, а я не был бы в состоянии его отвезти, то он принял бы предложение человека, который выезжал бы на машине и предложил подвезти его за разумную цену.
   Звучит неплохо. Но затем, подумав об этом, Ланни умерил пыл. - "Проблема в том, что Золтан попрыгунчик, он был в Лондоне в последний раз, когда он писал мне, а сейчас он может быть в Нью-Йорке. Тогда и телефонные звонки - дело прослушки, и телеграммы открыты для гестапо. Этим должен быть кто-то, кто уже здесь, и с кем вы можете общаться напрямую".
   XIII
   Они катались по широкому бульвару мимо огней множества автомобилей. Богатые берлинцы выезжали на свои развлечения или возвращались с них. В больших городах ночь не отличалась от дня. Пока Ланни соблюдал правила дорожного движения, никто не мог остановить его машину. Он мог ездить повсюду всю ночь, если пожелает. А Монк сказал, что он не торопится.
   Наконец пришла новая многообещающая идея. - "В этом городе находится проездом американская леди, писательница и умница. Она симпатична, и я уверен, что она честна. Я имею в виду, что даже если она откажется помочь вам, то она сохранит ваш секрет. Я мало знаю её. Но у неё никогда не должна появиться мысль, что я связан с этим делом".
   - Как я с ней встречусь?
   - Она живет в пансионате, и я боюсь, что вам придется пойти туда и вызвать ее. Риск одного посещения будет небольшим, потому что горничная, которая открывает дверь, вряд ли имеет доступ к досье гестапо.
   - Наверное. Но я не могу ни с кем разговаривать в общественной приемной пансиона.
   - Вы должны тщательно подобрать слова, убеждающие ее, что вы честный человек, и уговорить ее выйти с вами прогуляться по какой-нибудь не слишком пустой, но и не очень оживлённой улице.
   - Что я могу объяснить, как узнал о ней?
   - Один из служащих пансиона заметил выражение ее лица или слышал кое-какие слова, которые она произнесла. Это заставило вас пойти в Государственную библиотеку, где вы нашли её имя в справочнике Reader's Guide и отыскали несколько ее коротких рассказов. Вы прочитали их и сделали вывод, что она человек, которому можно доверять. За вами охотится гестапо, и вам необходимо выбраться из Германии, ваши друзья достали деньги на машину, и она должна купить её и взять вас шофером. Когда вы окажетесь за пределами Германии, то автомобиль перейдёт в ее собственность.
   - Donnerwetter!
   - По мнению моего отца, это будет небольшая цена, а с точки зрения леди, это будет опыт, полезный для ее карьеры писателя. Пока ее наблюдения ограничиваются одним небольшим кругом. А вы могли бы преподать ей больше знаний о Германии за один день, чем она узнала бы в пансионе Баумгартнер за год.
   "Все это кажется достаточно разумным", - заявил подпольщик. - "Конечно, вам нужно будет рассказать мне о ее рассказах, я не могу пойти в Государственную библиотеку".
   - Конечно, я расскажу вам все, что знаю о ней. Но я не могу принять такое решение без оценки ситуации. Мне нужно будет перебрать все детали операции и выявить все моменты, которые могут привести ко мне. Если женщина попадёт в беду, полиция будет расспрашивать всех в пансионе, и станет известно, что я имел с ней контакты. Я в невыгодном положении, потому что не знаю, как вы спрячете нагнетатель в машине, и поэтому, каковы будут риски. Я должен предусмотреть множество чрезвычайных ситуаций, к которым вы должны быть морально подготовлены. Дайте мне время до завтрашнего вечера, и я дам вам знать.
   XIV
   Ланни вернулся в свой гостиничный номер, разделся и лег в постель, но не заснул. Он лежал, ругая себя, потому что снова нарушил свои обещания. Он делал то, чего не должен был делать, и пренебрег всем, что должен был сделать, и нет целого места в нём. Так говорило учение епископальной церкви, которое он давно изучал в академии Сент-Томас. Ты же, Господи, помилуй нас и разреши нам в последний раз сделать это, и мы обещаем быть вечно праведными!
   Дело было в том, что должность агента президента Ланни должна быть основной. Её он должен был бы выполнять в первую очередь, а всем остальным не заниматься. Он должен был оставить похищение нагнетателей Бобу Смиту, бывшему ковбою, который был секретным агентом Робби в течение тридцати лет и в настоящее время возглавлял частную полицию на заводе Бэдд-Эрлинг. Вместо этого он поддался соблазну помочь заработать сотню тысяч марок для антинацистского подполья и, кстати, помочь самолетам своей страны догнать самолёты Der Dicke. Это были определенные и осязаемые вещи, тогда как доклады для Ф.Д.Р. казались стрелами в пустоту. Неужели этот перегруженный работой человек действительно их читает и помнит, что он читал? И использует ли он когда-нибудь что-нибудь из них. Отклонит ли ход человеческих событий на миллионную часть градуса все блуждания Ланни Бэдда по земле, его интриги, расспросы, печатание отчетов и их рассылка?
   Ланни всегда говорил себе, что не верит в тревоги. Но на этот раз, по его мнению, это была не тревога, это было предвидение. Он ожидал возможных событий и принимал необходимые меры. Он представлял себе дюжину различных способов упаковки чемодана двойного размера в автомобиль, не позволяя ему выглядеть таким, каким он был. А затем много разных способов убедить пограничников, что нагнетатель в действительности был косметичкой леди или чем-то ещё. У него накопилось много всего, что он должен был рассказать Монку. Он не осмеливался делать письменные заметки, но он фиксировал их на своих пальцах и учил наизусть, как он делал это с одиннадцатью пунктами требований Гитлера в отношении Чехословакии. Он разработал всю последовательность визита Монка в пансион. Он выдумал всю его речь шепотом, которая убедила бы должным образом воспитанную светскую леди из Балтимора выйти на прогулку с бывшим матросом, которого она никогда не видела прежде, и который мог показаться ей чем-то вроде грубого субъекта.
   Ланни особенно не беспокоился о Лорел Крестон, потому что, в конце концов, никто её не мог заставить выйти на прогулку, если она этого не захочет. Она может не отправляться в автомобильное путешествие. Если бы она согласилась. Ну, Ланни подумал о замечании Франца Листа относительно какой-то женщины, у которой был голос, но не было темперамента, так что он захотел жениться на ней и разбить ее сердце так, чтобы она могла действительно запеть. Если бы Лорел Крестон действительно испугалась нацистов, то это внесло бы трепет в ее писания, а если бы они арестовали ее, и она попала бы в газеты, то она вчетверо увеличила бы цены, которые она могла бы взимать с редакторов журналов.
   Но тут же Ланни подумал: "Господи, она может написать об этом эпизоде! Она вставит его в рассказ!" Поэтому он загнул ещё один палец на еще одно предостережение, которое он должен передать Монку. Он должен взять у благородной леди торжественное обещание, что она никогда не будет писать ничего, что могло бы дать гестапо какой-либо намек на методы, с помощью которых подполье ввозит своих эмиссаров в Нацилэнд и вывозит! Наверное, было почти утро, когда Ланни впал в смутный сон. После этого он не мог вспомнить, что произошло, но, должно быть, это было ужасно. Потому что, в конце концов, он оказался привязанным к плахе, и над ним стоял Der Dicke, восстановивший свой полный вес и мускульную силу. Он был одет во фрак, какой надевает нацистский палач в государственных случаях, но его грудь была украшена наградами, включая большую золотую восьмиконечную звезду. Его лицо исказилось от ярости, и он помахал над головой Ланни огромным окровавленным боевым топором и кричал: "Dummer Narr! Mit solcher Stumperei wollst du mich hinters Licht fuhren? 22" И Ланни, судорожно стараясь освободиться от пут, открыл глаза. И обнаружил, что он забыл выключить отопление в своей комнате, и на него была наброшена перина, которую называют plumeau, которые в Германии толстые, как подушки, но короткие. Поэтому половина туловища потеет, а вторая половина мёрзнет.
   ГЛАВА ВОСЬМАЯ
   Лицом с опасностью 23
   I
   НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО Ланни планировал долго гулять в Тиргартене. Он еще не решил, что он скажет, да или нет. Два коротких слова, которые решали судьбу людей и империй. Он хотел снова проанализировать все трудные моменты и проверить по пальцам те вещи, которые Монку необходимо выучить наизусть. Но он не успел умыться и побриться, одеться и съесть поздний завтрак, как раздался телефонный звонок. Звонил герр обер-лейтенант СС Джекел из личного окружения фюрера, которого Ланни встречал в Берхтесгадене и вёз на своей машине на последний партийный съезд в Нюрнберге. Ланни спустился в холл, церемонно поклонился и пожал руку молодого офицера. Секретари, помощники и адъютанты великих людей являются важными личностями. Они договариваются о встречах, делают тонкие намеки, и то и дело создают или разрушают карьеры. Они начинают осознавать своё собственное могущество и с подозрением относятся к всякого рода подходам. Поэтому имея дело с ними, необходимо соблюдать точно выверенное количество достоинства, но с оттенком сердечности и осведомленности о них, как о человеческих существах.
   Ланни проинформировали, что фюрер примет его в своем новом офисе в канцелярии два часа дня. Это было, конечно, царское повеление, и для агента президента самое главное в мире. Герр Бэдд сказал, что для него это большая честь, и что он явится точно в срок. Итак, Ланни отправился на свою прогулку в парке в лёгкий и скорее приятный снегопад. Ни Монк, ни мисс Крестон не занимали его мысли. Все его мысли были сосредоточены на Ади Шикльгрубере. Он думал, что можно получить от него, и, как подойти к каждой теме.
   Такой разговор, как сражение, и командир, который желает победить, должен изучить противника, а также карты местности, и предвидеть каждый шаг противника и планировать свои ответные ходы. В этом случае местностью была душа Ади, и Ланни изучил её тщательно, бывая гостем в его доме. Он изучал её при различных обстоятельствах. Ади был личностью, патологически испытывающей сильное пристрастие, и его рефлексы были автоматическими, как у электрической машины. Если нажать определенные кнопки, машина будет работать гладко и в течение длительного времени. Но если нажать другие, то у машины произойдёт короткое замыкание, и, возможно, она взорвётся и взрывом выметет вас из помещения. Achtung, Ланни!
   II
   Здание старой канцелярии вполне устраивало кайзеров, но не устраивало бывшего обитателя приюта для бездомных в Вене. В Гитлере жил несостоявшийся архитектор. Он хотел следовать этой профессии и теперь хотел показать Австрии и Германии, что они отвергли и унизили одного из великих строителей всех времен. Так, теперь вдоль Вильгельмштрассе простиралось трехэтажное гранитное здание, похожее на казарму. Этот эффект подчёркивался вооруженными автоматами охранниками СС из собственного лейбштандарта фюрера. У Ланни был пропуск, и он прошел в огромный длинный коридор с красными мраморными полами. Пройдя по этому коридору, он подошел к двойным дверям с бронзовым гербом, составленным из инициалов AH. Открыв одну из этих дверей, он встретил секретаря, который знал его лично и проводил его во внутреннее святилище.

0x01 graphic

   Было бы оскорблением величества предположить, но Ланни был совершенно уверен, что фюрер скопировал идею офиса у Муссолини точно так же, как он скопировал его программу, его технические приёмы и множество его атрибутов. Офис диктатора должен быть огромным, чтобы поразить посетителя. Стол должен быть огромным, и посетитель должен был пройти длинный путь к нему, совершенно один, чтобы ничто не могло поддержать его нетвёрдые шаги. Конечно, сам диктатор должен был быть сверхчеловеческого роста, как скульптурный египетский фараон. Но, к сожалению, Дуче был приземистым парнем, любившим хорошо поесть, а Фюрер был едва среднего роста, и его можно было бы принять за владельца Kolonialwarenladen в маленьком немецком городе, то есть бакалейной лавки.
   Комната была обшита панелями из темного дерева и имела большие двери, ведущие в парк Канцелярии, покрытый снегом. Там был камин с пылающими бревнами, над ним весел один из нескольких портретов Бисмарка работы Ленбаха. Рядом была статуя Фридриха Великого, намного превышавшая настоящие размеры этого маленького человека. Там были тяжелые шторы, толстые ковры и огромные люстры, свисающие с высокого потолка. На столе лежали очки в роговой оправе, которые фюрер надевал, когда хотел читать, но которые он не надел бы ни на одно публичное мероприятие даже за десять миллионов марок.
   На нем был простой деловой костюм и приятная улыбка. Он встал и сказал: "Wilkommen, Herr Budd,", и повел своего гостя к одному из больших кресел перед огнем. Ланни сказал: "Sie erwiesen mir eine grosse Ehre, mein Fuhrer", а затем он подождал королевского выражения интереса к приёму данного посетителя.
   ''Вы были в Америке с тех пор, как я вас видел в последний раз?'' - поинтересовался фюрер всех немцев.
   - Да, Exzellenz, также в Британии и Франции.
   - У вас самая восхитительная профессия, герр Бэдд. Мне больше всего хотелось бы путешествовать по миру, выбирая шедевры для великих коллекций произведений искусства.
   ''Вы были бы другим доктором Боде, если бы взяли на себя такие обязанности''. - Это был комплимент, который один Kunstsachverstandiger мог сделать другому.
   ''Вы знаете, как мне польстить'', - ответил фюрер. Улыбка показала, что он принял комплимент, но этого было мало. Спустя мгновение великий человек добавил: ''Руди сказал мне, что вы поговорили с некоторыми из наших друзей в Лондоне и Париже''.
   Итак, это был намёк. Фюрер хотел услышать мнение Ланни о международной ситуации. Ади был в положении солдата, который идёт ночью через поле, которое его враги усеяли смертоносными минами. Каждый шаг, это новое решение. И если бы только кто-то наблюдал за посевом и смог сделать карту поля! Того фюрер будет слушать с удовольствием. Но когда тот закончит, то фюрер не будет абсолютно уверен, действительно ли его фаворит знает то, что он утверждает, и точно ли нарисована его карта. В конце концов, великий человек решит следовать тому, что он называет своей ''интуицией'', поднимая ногу и одновременно закрывая глаза.
   Говорить о мнении правящего класса в Лондоне и Париже - это специальность агента президента. Он слушал их разговоры подряд часами, неделями и месяцами, и при каждом предложении, которое он откладывал у себя в памяти, он замечал: ''Это заинтересует Ади!'' Затем при следующем предложении: ''Это скажет ему больше, чем он должен знать!'' Деликатный вопрос, который постоянно взывает к совести Ланни. Чтобы поддерживать интерес этих высокопоставленных нацистов, он должен приносить им информацию, которая стоит того, и какое-то время должна быть актуальной. Но если он передаст секреты, которые слишком сильно помогут им, то он может сокрушить свое дело.
   Что, в частности, должен был сделать Ланни с войной, которую он теперь считал неизбежной? Собирался ли он подтолкнуть её или отложить? Во время нападения на Испанию он хотел войны, потому что знал, что диктаторы к ней не были готовы и должны были отступить. Теперь у них было почти на три года больше времени, за которое они могли подготовиться. Для достижения этой цели они напрягали все свои ресурсы. Англичане и французы должны были делать то же самое. Их усилия ограничивались частично общественным мнением из-за отсутствия у него информации. А отчасти потому, что их правящие классы на самом деле не хотели бороться с фашизмом, а наоборот хотели того же в своих собственных странах, чтобы противостоять профсоюзам, но в модифицированной форме, чтобы не выглядеть столь грубо или так противно, как Муссолини, Гитлер и Франко!
   III
   Эта позиция была предметом выступления Ланни Бэдд. Он рассказал о банкете, который дал барон Шнейдер в своем городском доме, и о том, кто там присутствовал, и что именно говорил. Ади, как женщина, проявлял интерес к личностям, особенно к тем, от кого он ожидал что-то получить. Он тщательно их изучал и помнил о них всё. Эти ведущие французские финансисты были для него просто именами. И он хотел бы знать, как они выглядели, их семейное положение и интересы в бизнесе, и просто, как к ним можно подойти. Несколько из них понесли потери в связи с изменениями, связанными со Шкодой и другими предприятиями в Чехословакии. Они поднимают шум вокруг этого, и Гитлер, который рассчитывал взять себе все и везде, был приверженцем законности и был готов платить взятки, если они не будут слишком большими. "Они должны спросить кого-то в этой стране", - сказал он. - "Мои предприниматели не имеют каких-либо проблем со мной. Они сейчас делают в три раза больше денег, чем они когда-либо делали в своей жизни. Это в буквальном смысле".
   Это действительно был вопрос огромной важности. Для этого плейбой Бэдд вернётся к вражеским финансистам, и то, что он скажет им, будет принято во внимание. Так Ади перешёл к частностям. - "Когда я пришел к власти, более сорока процентов немецких предприятий были не в состоянии вообще выплачивать какие-либо дивиденды. До моего прихода среднее значение всех выплаченных дивидендов составило 2,8 процентов. Когда сегодня средняя выплата превышает шесть процентов".
   - Вы не возражаете, если я это запишу?
   "Конечно, нет, герр Бэдд'', - и Гитлер повторил цифры, а Ланни быстро записал их. - "Вы, несомненно, знаете, доктора Круппа фон Болен унд Гальбах. Он сказал мне на днях, что валовой доход его металлургического бизнеса увеличился более чем в семь раз за последние шесть лет, и в настоящее время составляет более половины миллиарда марок. Или спросите Кирдорфа, почетного председателя нашего стального картеля, он скажет вам, что в прошлом году он заплатил пятипроцентный дивиденд, и в то же время выделил на расширение завода и в качестве резерва для покрытия амортизации сумму больше, чем первоначальный капитал своей корпорации. Мы заставляем нашу промышленность работать, герр Бэдд, иногда даже быстрее, чем ей нравится".
   "Я понимаю вас, герр рейхсканцлер", - сказал Ланни, отвечая на улыбку великого человека.
   - Наши враги скажут вам, что это происходит потому, что мы вооружаем нашу страну, но наш ответ состоит в том, что мы можем повернуть те же силы на дело мира в любой день, когда они будут готовы предоставить нам наши права и разрешить нам наслаждаться чувством безопасности.
   - Я рад иметь точные цифры, и я эффективно использую их. Люди, о которых я говорил вам, хорошо осведомлены о ваших достижениях, и немало завидуют им. Это особенно справедливо в отношении Англии, где у них нет тех же наследственных подозрений в отношении немецких достижений.
   - Скажите откровенно, герр Бэдд, что, по вашему мнению, является основным препятствием на пути к Британо-немецкому взаимопониманию? Я уверен, что не нужно повторять, что эту цель я больше всего желаю достичь.
   - На данный момент, Exzellenz, это, кажется, вопрос о Праге. Везде, где я пытался спорить с людьми, я слышу: 'Да, но он гарантировал независимость Чехословакии, и теперь он не намерен выполнять свои обязательства'.
   - Но когда я гарантировал независимость страны, разве это означало, что я гарантировал им право вести идеологическую войну против меня? Я хочу мира на моей восточной границе. А что я нахожу? Постоянные оскорбления и унижения, булавочные уколы в мой адрес. Я считаю, британская и французская пресса толкает чехов на поддержание пропагандистской войны. Если я возражаю, мне рассказывают, что означает свобода печати. Если я говорю о подпольных еврейских влияниях, меня называют фанатиком. Но я узнаю крысу, когда я вижу её, и особенно, когда я чувствую, что она грызёт кончики пальцев моих ног.
   Ланни не хотел, чтобы Ади начал охоту на крыс, которая может продлиться оставшуюся часть дня. И он не хотел говорить о судьбе Чехословакии. Поскольку он считал, что эта несчастная маленькая страна уже находится в желудке боа-констриктора, о чём он так и доложил Ф.Д.Р. Он поспешил сказать: ''Я могу сообщить вам только то, что слышу, Exzellenz. Второе возражение связано с вашими намерениями в отношении Польши''.
   - И снова у вас есть ответ на это, герр Бэдд. Они упрекают меня такой же ситуацией, что и в Судетской области. Я вижу, как немецкие граждане подвергаются насилию и ущемляются в своих правах умственно недоразвитыми и отсталыми людьми, и, если я возражаю, то меня называют агрессором и тираном. Я могу лишь ответить, что агрессия была совершена Версальским диктатом, и что я не собираюсь отдыхать до тех пор, пока те земли, в которых проживает большинство немецкого населения, не вернутся в мой рейх, которому они принадлежат и полны решимости там быть.
   - Я так и привык отвечать, герр рейхсканцлер, и, кстати, вам может быть интересно узнать, что я только что вернулся из поездки в так называемый Коридор.
   - Вы купили то поместье, о котором говорили?
   - Я поехал еще раз взглянуть на него. На данный момент оно выглядит не так весело, покрыто снегом, но через пару месяцев все изменится, я полагаю.
   - Каков размер поместья?
   - Около двадцати гектаров. Это немного, если быть фермером, но этого достаточно для частной жизни и семьи. Оно принадлежит польскому джентльмену, который воевал с пикой против ваших войск в прошлой войне. Я воспользовался случаем, чтобы рассказать ему о нынешней ситуации, и узнал, что он считает, что польская армия полностью подготовлена и готова продемонстрировать себя лучшей в Европе.
   - Те, кто поощряет польский народ в таких тщеславных заблуждениях, оказывают ему плохую услугу. Я терпелив и вежлив с поляками, потому что я знаю, что они просто пешки, которых используют более сильные и коварные силы. Но при увеличении оскорблений и унижений, кровь будет не на моих руках.
   ''Я держу моего польского кавалериста в полной зависимости'', - сказал искусствовед с одной из своих очаровательных улыбок. - ''Я не сказал ему, что не соглашусь жить в Польше, но я намекнул, что беспокоюсь о ближайшем будущем''.
   ''Он может посеять в Польше еще один урожай'', - ответил фюрер немцев. - ''Но я думаю, что вы можете с уверенностью сказать, что он пожнёт его в Германии. Но ему нечего бояться, потому что мы не грабители, и будем относиться к нашему польскому меньшинству с беспристрастным правосудием, конечно, при условии, что они подчинятся нашим законам и будут держать язык за зубами''.
   Так вот оно было, и казалось, что президентский агент полностью окупил свою автомобильную прогулку в Коридор и обратно.
   IV
   Некоторое время они говорили о том ужасе, который скрывался на другой стороне Польши, так назвал это фюрер. Он сказал, что не хотел ссориться с бедными трогательными поляками, die armen traurigen Polen, по одной из причин. Эта причина была в том, что они были достаточно умны, чтобы ненавидеть большевиков, и были политическим и географическим барьером для них. Тактично, насколько возможно, Ланни подвёл к тому, что государственные деятели Франции и Англии теперь были обеспокоены слухами о секретных переговорах, ведущихся для достижения какого-то взаимопонимания между Германией и Россией. Фюрер вскипел: "Это их совесть страдает от сознания вины! Франция сама совершила это преступление против западной цивилизации. И Британия уже годами преследует ту же идею. Теперь их пугает страх, что я могу выстрелить первым".
   - Они действительно напуганы, герр рейхсканцлер. Они задают мне вопрос: 'Это серьезно или это блеф?' Что вы хотите, чтобы я рассказал им?
   - Скажите им, что в мире всеобщего недоверия, который они создали, невозможно отличить реальность от блефа. Что, является блефом сегодня, становится реальностью завтра. Я простой человек из народа, герр Бэдд, и не знаю трюков этих тонких дипломатов, я говорю, что думаю. Совершенно случайно я сделал открытие, что это самая эффективная форма дипломатии. Все готовы верить в то, что я имею в виду, за исключением того, что я говорю. Разве это не странно?
   - В этом есть свои юмористические аспекты, Exzellenz.
   - Nun wohl, позвольте им наслаждаться юмором, если они могут. Я говорю им, что я пытаюсь защитить западную цивилизацию от самого скверного бедствия, которое появилось в современной истории. И я приглашаю их помочь мне. Если они захотят это сделать, то все в порядке, мир в безопасности. Но если они попытаются продать западную цивилизацию, то речь пойдёт, кто получит плату. Тогда пусть у них дрожат колени при мысли о том, что я могу оказаться впереди. Как вы говорите на своем диком Западе, я выстрелю быстрее, чем они.
   "Я удивлен, узнав, что вы знакомы с нашими американскими обычаями", - улыбнулся Ланни.
   - Вы забыли, что я воспитывался на рассказах Карла Мая. Неужели я не показывал вам свою коллекцию Верной руки в Бергхофе?
   - Я слышал о ней, герр рейхсканцлер.
   - У меня есть целая комната, заполненная первыми изданиями и реликвиями этого восхитительного романтика, который сделал вашу страну живой в моем юношеском воображении. От него я узнал, какую большую роль сыграли немцы в создании вашей культуры. И это одна из причин, почему я хочу так сохранить дружбу, которая никогда не должна была быть нарушена войной. Вы читали что-нибудь из этих книг, герр Бэдд?
   - Должен признаться, что я никогда не слышал о них, пока не имел честь познакомиться с вами, Exzellenz. Затем я прочитал несколько из них, потому что я хотел понять ваши мысли и влияния, которые их сформировали.
   Ланни хотел бы добавить: "Мне показалось, что создатель Верной руки читал о Кожаном чулке Купера". Но он знал, что подобное заявление вычеркнуло бы его из жизни. Вместо этого он заметил: "Говоря о Бергхофе, я вспомнил о мадам Зыжински и о странных опытах, которые мы проводили с ней. Она снова вернулась на Ривьеру и уже поправилась. Мы провели еще несколько экспериментов с интересными результатами".
   V
   Этот вопрос очень интересовал фюрера, но он не хотел, чтобы об этом знали, поскольку он запретил оккультные искусства в своем рейхе и не мог позволить себе нарушать свои собственные законы. Ланни заверил его, что держит обещание никому не говорить об этом, но добавил: "Я живу в надежде, что исследование подсознания и его секретов вскоре станет таким же респектабельным, как, например, исследование природы атома. Несколько дней назад я рассказывал герру Гессу о работах, которые сейчас идут в Университете Дьюка в штате Северная Каролина".
   Ланни долго говорил о "экстрасенсорном восприятии" и "психокинетическом эффекте", а также о других явлениях с длинными и впечатляющими названиями. Даже в немецком университете они прозвучали бы респектабельно. Гитлер заметил: "Возможно, я могу организовать, чтобы наши авторитеты рассмотрели эти вопросы, и, возможно, летом мы с вами сможем провести некоторые из этих экспериментов. Надеюсь, к тому времени я освобожусь от множества мелких недоразумений, которые в последнее время занимали мои мысли. Я собираюсь сделать все возможное для достижения этой цели".
   Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт улыбнулся одной из своих самых обаятельных улыбок и заметил: "Все мы в ожидании истории, Exzellenz, вы ее создаете". И после того, как позволил своей лести проникнуть в диктаторский ум, продолжил: "Знаком ли Exzellenz с глубоким высказыванием Наполеона, что 'политика - это судьба' "
   Гитлер сидел и смотрел в пылающий камин. Это замечание пришлось именно по его вкусу, как знал Ланни. "Один из величайших умов", - проговорил задумчиво фюрер. - "Очень жаль, что он не был немцем и не имел справедливой возможности испытать свои политические идеи".
   В течение девяти лет Ланни пристально изучал фюрера немцев. Он понял, что судьба всех диктаторов слушать лесть и становиться более восприимчивым к ней. Немногие осмеливаются сказать "нет" в их присутствии, и им всё меньше хочется слышать это самонадеянное слово. Точно так же, как Ланни наблюдал при каждом посещении, как щеки Ади становятся немного круглее, и его луковичный нос немного худеет, он наблюдал растущую удовлетворенность великого человека самим собой. И как могло быть иначе? Когда все в его стране считают его творцом чудес, почему он должен быть тем, кто не верит им?
   Ланни считал, что можно с уверенностью сказать: "Наполеон начал свою карьеру полтора столетия назад, герр рейхсканцлер, и человечество многому научилось за это время. Я действительно верю, что для второго 'маленького капрала' будет возможно достичь того, о чем мечтал первый, то есть объединения Европы".
   Второй маленький капрал воспринял это так же, как и ожидал Ланни, то есть, как само собой разумеющееся. - "Вы, герр Бэдд, можете видеть мою карьеру только издали, и, возможно, вы не понимаете, насколько жизнь легче для вас, чем для меня. Для человека больших дел жизнь слишком часто принимает вид ряда вероломств его врагов и глупостей его последователей. Жизнь такого человека подобна шагам ощупью в темноте по неведомой тропе, окруженной ловушками и обрывами".
   - Вся жизнь такая, Exzellenz, и великий человек - тот, кто знает свою дорогу и держится за неё. Время от времени вспыхивает молния, которая делает ее ясной для всего мира: Рейнская область, Аншлюс, Мюнхен, и что дальше?
   - То, что дальше, оказалось чередой жалких интриг, тщетных действий, оскорблений и унижений, что заставило меня почувствовать, что то, что мир называет моей последней победой, а на самом деле оказалось моим первым поражением. Я принял ваш совет, вы помните, я ждал, действовал осторожно, искал компромиссов, и что я вижу? Мои оппоненты решили, что я слабак, что я не думаю, что я говорю, что меня можно обмануть, и что надо мной можно издеваться. Чехословакия, это гнездо многих видов паразитов, с которыми я, предполагается, должен жить в мире, чтобы они могли гудеть под моей кроватью и находить их, извивающихся у меня в тарелке! Знаете ли вы этих несчастных 'патриотов', с которыми мне приходится иметь дело? Со словацкими, русинскими, закарпато-украинскими и какими ещё политиками, к чьей идиотской болтовне я должен прислушаться и чьи предательские заговоры я должен расстраивать?
   "Да, Exzellenz", - смиренно ответил Ланни, - "я читаю вашу прессу, и я слушаю ваше радио".
   VI
   Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт знал, что он виноват в глазах Ади, и он принял положение школьника рядом с учителем с поднятой линейкой. Он был готов к тому, что сейчас получит удар по пальцам. Но в критический момент его спасло одно из тех совпадений, которые заставляют людей размышлять о возможности экстрасенсорного восприятия. Дальняя входная дверь открылась, и в комнату вошел благопристойный, одетый в черное секретарь, очень робко, как будто не был уверен, что его примут, и был готов испариться, как минимум, при первом намеке на враждебность. Фюрер обернулся и посмотрел, затем стал ждать. Так поощряемый человек быстро подошёл, почти пробежал через большую комнату.
   В руке он держал полоску бумаги, которая, по-видимому, была лентой от телетайпа. Ни слова не говоря, он положил ее в протянутую руку фюрера, и великий человек взглянул на нее. Если бы его кресло было подключено к электричеству, которое внезапно включилось, таков был эффект. "Teufelsdreck!" - вскричал он и подскочил один раз, а затем второй сильный удар поднял его на ноги. Затем последовал поток слов, которые не могли быть напечатаны ни в одной немецкой книге. Поток был прерван одним взглядом на секретаря и словом - "R-r-rґ raus!" Человек убежал даже быстрее, чем вошел, и Гитлер сделал полдюжины шагов по комнате, яростно выругался, затем повернулся и подошел к своему гостю, протягивая клочок бумаги: "Sehen Sie, Herr Budd-die gottverdammten Schurken!"
   Ланни взял клочок и прочел четыре слова: "Hacha hat Tiso abgesetzt". Ему не нужно было задавать никаких вопросов. Он действительно не мог этого сделать, потому что Гитлер снова пошёл по комнате, гневно бушуя таким хриплым голосом, который весь цивилизованный мир знал по радио. Это была одна из его особенностей, которой Ланни не переставал удивляться, он кричал так же громко на одного человека, как на десять тысяч, и был готов ругать или увещевать, воспитывать или вдохновлять как одного человека, так и миллионы. - "Видите, герр Бэдд, что я должен терпеть! Это убогое, самонадеянное существо было представлено мне как прирученный чех, человек, который будет развивать дружбу с Германией, слабак, больной человек, который ничего не может сделать, даже если пожелает. Но этот человек интригует, лжет моим агентам, ставит препятствия на моем пути почти полгода. Он осмеливается быть недовольным правительством, которое отец Тисо возглавил в провинции Словакия, и на каком основании, кроме того, что этот способный священник благоприятен для нашей национал-социалистической идеологии и больше не допустит, чтобы его родная земля стала жертвой еврейских интриг, и чтобы его крестьян грабили еврейские ростовщики! И вот я читаю: 'Гаха низложил Тисо!' Неповиновение моей воле, моих точных наставлений! Итак, вы видите, как это происходит, они больше не верят, что я думаю то, что я говорю, они заставляют меня снова учить их. Gut, Sie sollen haben was Sie wollen!"
   Фюрер бросился к столу и нажал кнопку. По-видимому, какой-то телефонный аппарат погрузился в стол, и, вероятно, аппарат не требовал громкого голоса, но голос фюрера всегда был громким, когда он сердился. - "Ich wunsche Ribbentrop! Keitel! Rudi! Sie sollen so schnell wie moglich kommen!" Можно подумать, что в Германии произошла революция, когда глава правительства упомянул этих августейших людей без их титулов. Разумеется, кайзер никогда бы не сделал этого, независимо от того, кто бросил вызов его имперской и властной воле!
   VII
   Хорошее воспитание предполагало, что при данном стечении обстоятельств Ланни Бэдд должен уйти. Но его обязанности агента президента побудили его остаться и услышать, что Ади Шикльгрубер собирается делать с этим роем паразитов, которые гудели над его постелью и извивались в его тарелке с одним яйцом-пашот на вершине. И, видимо, это устраивало Ади. С ним должен был быть кто-то, перед кем он мог неистовствовать до прибытия в здание Новой канцелярии его министра иностранных дел, его фельдмаршала и его заместителя фюрера и главы партии. Если бы в такой чрезвычайной ситуации он остался бы один, то у него мог бы лопнуть кровеносный сосуд, или даже его легкие!
   Ланни видел несколько раз Гитлера в таком состоянии исступления, и всегда оно было то же самое. Он ходил по полу, почти бегом. Изливал поток слов, так быстро, что для иностранца было трудно понять их, особенно, когда он переходил на иннтальский диалект места, где он родился. Он тряс кулаками на своих мнимых врагов и назвал их самыми мерзкими именами, которые он знал, Marxisten, judische Schweinehunde, Agenten der plutocratischen Democratie. Было довольно неприятно находиться близко от него. Выкрики сопровождались мелкими брызгами. Постепенно они собирались в уголках его рта и создавали пену. Ланни слышал много раз, что, когда такой гнев достигал кульминации, он становился своего рода приступом эпилепсии, и Ади Шикльгрубер бросался на пол и жевал ковер. Но Ланни никогда этого не видел.
   Конечно, он должен был согласиться со всем, что говорил фюрер, в противном случае это был бы конец их знакомства. Да, конечно же, словаки имели право на независимость, которую для них требовал отец Тисо, и Глинкова гвардия, которую он сформировал, была организацией героических патриотов. Гаха, президент Чешской Республики и набожный католик, был, несомненно, марксистским орудием. Генерал Кейтель наверняка согласится немедленно мобилизовать войска. ВВС, без сомнения, были готовы действовать. Гитлер бросился к передающему устройству и потребовал передать сообщение Герингу, приказав ему сразу вылетать из Сан-Ремо независимо от состояния его здоровья.
   В слепом гневе, который наблюдал Ланни, была специфическая особенность. Ади точно знал, что он делал, частью своего ума наблюдая и вычисляя происходящее. В богатых домах, особенно среди американцев, Ланни видел испорченных детей, которые научились получать что хотели, впадая в такие истерики. Они тоже знали, что они делают, и когда они получили то, что они хотели, истерика прекращалась. Они даже знали, что существуют определенные лица, которые не поддаются истерике, и с этими людьми они использовали другую тактику. Ланни подозревал, что сын старого Алоиса Шикльгрубера, единственный ребенок обожающей его молодой матери, узнал, как жевать ковер, когда ему было год или меньше, и продолжал это, потому что обнаружил, что это пугало людей и заставляло их уступать его требованиям.
   VIII
   Прибыл Рудольф Гесс, а через пару минут маршал Кейтель, недавно назначенный начальником Верховного командования рейхсвера. К этому времени Ланни узнал столько, сколько ему нужно было знать, и ему действительно пора было убираться. Он сказал, что уверен, что у фюрера есть государственные вопросы для обсуждения, и что он должен извиниться и откланяться. Что оценили прибывшие люди. Он появился на Вильгельмштрассе всего за несколько минут до появления дополнительных выпусков газет. "Юппхену" Геббельсу, le diable boiteux 24, не нужно было ждать указаний от своего фюрера. Они сотрудничали почти два десятилетия и знали технику друг друга. Ланни читал заголовки газет и думал, что печать Нацилэнда стала средством распространения фюрерских истерик всей немецкой публике. То же самое состояние ума, те же слова, те же образы, те же угрозы. Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт мог представить, что с наступлением темноты каждый Spiessburger Фатерланда будет валяться на полу, жуя собственный коврик или, возможно, бетонное городское покрытие места, в котором он проживал.
   Для агента президента здесь было делать нечего. Обо всем этом он уже сообщил своему шефу. И теперь телеграф и радио распространяли новости о мобилизации немецкой армии и о том, что готовится ультиматум Праге. Ланни пришлось выкинуть из головы все международные дела и решить, хочет ли он дать зеленый свет Бернхардту Монку. Вмешается ли в проект Монка приезд маршала Геринга и приведение в боеготовность немецких ВВС? Наверное, нет, если это была "заводская работа". Но Ланни не мог быть в этом уверен, и ему пришлось подождать до вечера, чтобы спросить об этом своего коллегу конспиратора. Был четверг. Если делать работу, то она должна быть сделана в субботу вечером. Это означало, что Монку понадобится два дня и две ночи, чтобы убедить Лорел Крестон, купить себе машину и получить необходимые документы, чтобы выехать из Берлина в Голландию. Нельзя терять время на колебания!
   Было бы действительно трудно сказать "нет", когда дело зашло так далеко, и другого плана не предвиделось. Ланни не мог думать о других планах. И когда он встретил своего друга в тот вечер, его первый вопрос был: "Что вы решили? " Монк ответил: "Я ничего не решил, я ждал вашего решения. Кроме того, я в шоке". Ланни сказал: "Хорошо, вы можете попробовать мисс Крестон, если хотите. Что бы она ни делала, я уверен, что она вас не выдаст".
   IX
   Двое подпольщиков долго ездили по улицам главного города Нацилэнда, держась главных бульваров, где хороший автомобиль ничем не отличался от любой другой хорошего автомобиля. Тщательно соблюдая правила уличного движения и двигаясь ни быстро, ни медленно, водитель наблюдал в зеркале заднего вида за отсутствием слежки. Тому, кто водил машину четверть века и занимался конспиративной деятельностью почти так же долго, такие вещи были второй натурой и очень мало мешали разговорам.
   Ланни рассказал всё, что знал о Лорел Крестон, о ее характере, ее идеях, ее манерах и воспитании. О её дядюшке, её двоюродной сестре, их яхте и семье в Балтиморе. Затем о её коротких рассказах и журналах, в которых они появились, и как можно их найти в Прусской государственной библиотеке на Вильгельмштрассе. О литературном стиле эпизодов, их социальной значимости и обо всём, что могло бы пробудить интерес марксиста бывшего моряка и профсоюзного лидера, получившего образование самостоятельно и любящего читать. Ланни рассказал о пансионате Баумгартнер, о людях, которые там жили, и которых Монк скорее всего увидит, и которые увидят его. После того, как он убедился, что его друг все это хорошо усвоил, он, как отличный драматический актёр произнёс красноречивую и трогательную речь, которую Монк должен был повторить в надежде убедить эту даму выйти на улицу со странным человеком. То, чего не делала ни одна настоящая леди из Балтимора за триста лет с тех пор, как английский лорд впервые основал этот город.
   Монк задавал вопросы о психологии таких леди, так резко отличавшейся от его собственной. Ланни объяснил, что они сдержаны, и не пожимают руки человеку, когда знакомятся. Им не нравятся возбуждение, громкие голоса или сильные эмоции любого рода. Какими бы сатирическими не выглядели их рассказы, которые они пишут о своем собственном классе, они подсознательно связаны с его манерами, предрассудками и отвергают всё чужое или эксцентричное. Монку не надо выглядеть человеком, во всем следующим моде, но он должен быть одет в не привлекающий внимания костюм и быть чисто выбритым. Он должен говорить по-английски, не обязательно хорошо, но медленно и отчетливо. Его манера должна быть спокойной и сдержанной, и он должен льстить леди только одним способом, предполагая, что у неё есть понимание психологии, а прозорливость ее ума позволит ей признать его целостность и идеализм, когда она с ними встретится. "И, конечно, без даже самых слабых намеков на секс", - добавил старомодный Ланни Бэдд.
   X
   Итак, в девять часов утра, после того, как работающие постояльцы успели уйти на работу, "Die Miss" вызвали к телефону. Она услышала, как глубокий голос произнес на отчётливом английском: "Мисс Крестон, меня зовут Антон Зиберт, вы никогда не слышали обо мне, но я являюсь большим почитателем вашего литературного таланта, и я позволю себе просить разрешения сказать вам об этом".
   На данный момент леди из Балтимора еще не достигла той стадии, когда число ее "поклонников" стало обузой, и она не могла не порадоваться, как и испугаться. "Я не знала, что у меня есть читатели в Германии", - ответила она.
   - Я только что прочитал все ваши произведения, которые можно найти в нашей большой государственной библиотеке, и на меня огромное впечатление оказала социальная проницательность и спокойная ирония, которые я нашёл в ваших рассказах. Я знаю, что я очень самонадеян, когда звоню вам, но существует братство в мире литературы, которое выходит за рамки обычных социальных условностей.
   - Могу ли я спросить, мистер Зиберт, как вы узнали, что я здесь?
   - Я знаю лиц, проживающих в этом пансионе, и слышал, как они говорили о вас. Это заставило меня прочитать то, что вы написали, и теперь я прошу оказать мне честь выслушать моё почтение. Так случилось, что я много путешествовал по миру, и у меня есть опыт, который вы, возможно, найдете подходящим для своего пера. Именно поэтому я прошу вас простить это необычное обращение.
   Был момент, когда результат висел на волоске. "Ну, действительно, мистер Зиберт ..." - начала обеспокоенная леди.
   - Уверяю вас, вы найдете во мне уважительного человека, и я обещаю не тратить много вашего времени. Мне не потребуется много времени, чтобы дать вам представление о моей истории, и я предлагаю её совершенно свободно. Я должен ясно заявить, что я человек, который преуспел в этом мире, и история о том, как я это сделал, решительно отличается от обычной.
   Леди, пытающаяся писать для популярных журналов, не может не знать об ограниченности своего опыта, и если ее не зовут Джейн Остин, она не может оставаться в атмосфере званых чаепитий и не более того. Лорел Крестон ответила: "Вы очень любезны, сэр. Когда вы хотите зайти? "
   - Я в вашем районе, и был бы рад приехать сейчас, если вы позволите. Я обещаю уйти, как только вы скажете мне, что у вас есть другие дела.
   И женщина, чувствуя себя восхитительно смелой и нетрадиционной, ответила: "Вы можете прийти, сэр".
   XI
   Она вышла в гостиную пансиона, одетая в сшитый на заказ шерстяной коричневый костюм. Он увидел, что она маленькая, довольно красивая, с карими глазами и каштановыми волосами. Она носила очки и была довольно бледна, как будто слишком долго сидела в закрытом помещении суровой берлинской зимой. Она увидела мужчину крепкого телосложения, с широкими плечами, бычьей шеей и руками, очевидно, привыкшими к грубой работе, с темными коротко стрижеными волосами на круглой голове, которую он склонил к ней с почтением. Она решила, что он очень немецкий, но не могла ни о чём больше догадаться. Она ожидала встретиться с интеллектуалом, и здесь, похоже, был моряк или что-то в этом роде, и что он мог понять в ее замысловатых историях о богатых праздных американцах? Она устремила на него пару встревоженных умных глаз и приготовилась открыть для себя что-то новое в этих чужих и явно пугающих людях.
   Он сел на стул в нескольких шагах от нее и не наклонился к ней, а сложил руки перед собой и начал говорить на слегка запинающемся английском и таким тихим голосом, что она едва могла его услышать. - "Мисс Крестон, как я мог понять из ваших рассказов, моя попытка установить контакт должна показаться вам странной, но я также знаю, что вы разбираетесь в людях. Вас гипнотизируют проблемы личности, вы внимательно следите за людьми и пытаетесь понять, что действительно ими двигает. Часто их мотивы бывают не самыми высокими, и чтобы не слишком сильно расстраиваться, вы учите себя улыбаться их притязаниям. Это правда, не так ли?"
   "Я должна сказать, что это разумное предположение обо мне", - ответила чопорная леди.
   - Я надеюсь, что вы примените свои психологические приёмы к нынешней ситуации. Незнакомец из совершенно другого мира, человек, который прожил тяжелую и трудную жизнь. Но у него есть фундаментальные человеческие качества, целостность духа и моральная добросовестность, которую где угодно можно распознать и чтить. Я надеюсь, что вы найдете во мне эти качества.
   - Продолжайте, мистер Зиберт.
   - Я начал работать мальчиком и очень мало учился, но я читал всякий раз, когда у меня была возможность. История, философия, поэзия, все, что попадало мне в руки. То, что я собираюсь сказать, не должно демонстрировать мой литературные навыки, а имеет гораздо более важную причину. Были времена и места, когда ученые и мыслители считали желательным говорить притчами, использовать метафоры, исторические аллюзии, ссылки на древнюю мифологию и религии.
   Эту заученную речь Ланни Бэдд втолковал своему другу, и он знал её почти наизусть. - "В истории Рима, мисс Крестон, были два брата, которых звали Гракхами, их рассказ был рассказан Плутархом, вы случайно об этом не помните?"
   - Боюсь, я забыла своё классическое образование, мистер Зиберт.
   - Тогда давайте перейдем к истории Виргинии. Вы читали что-нибудь о Патрике Генри?
   - Конечно.
   - Он произнес речь, я не могу утверждать, что прочитал ее, но там есть одна фраза, семь слов, которые мне говорили, знает каждый школьник в вашей стране. Не произносите эти слова, а просто скажите, что вы знаете их.
   - Я их хорошо знаю.
   - Подумайте о них немного, но не как в школе, а как о реальности этого часа.
   Странный посетитель сделал паузу, чтобы позволить леди, рожденной недалеко от Виргинии, сказать себе: "Дайте мне свободу или дайте мне смерть". Затем он продолжил: "Вот из таких чувств создается великая литература, возможно, не такая, которая популярна в журналах. Но она затрагивает глубочайшие чувства человеческой души, и она призывает ко всему лучшему и самому благородному в нас. Вы знакомы с поэзией лорда Байрона?"
   - Конечно.
   - Он написал сонет о старинном замке, который стоит на озере в Швейцарии. Не помните ли вы его, случайно?
   - Да, я думаю, что да.
   - Первые слова: 'Свободной Мысли вечная Душа'. Может показаться, что я устраиваю вам экзамен, но есть определенные причины для такого моего выступления. Посетитель осмотрел гостиную пансиона. Еще один Berliner Blick!
   - Полагаю, я понимаю, что вы имеете в виду, мистер Зиберт.
   - Напомните себе первые две строки сонета, если сможете. - Он подождал, пока она мысленно повторит:

Свободной Мысли вечная Душа,

Всего светлее ты в тюрьме, Свобода!

   Затем он продолжил: "У каждой нации есть свои стихи, связанные с этой высокой темой, и когда мы ее читаем, в нас что-то шевелится, и у нас возникает чувство единства с поэтом. Вы может вспомните, что в последней строчке этого сонета есть слово 'Бог'. Я не религиозный человек, но у всех нас есть чувство идентичности с Вселенной. Вы знаете отношение Вордсворта, без сомнения".
   - Он - один поэт, которого я хорошо знаю.
   - Он любил природу и отождествлял себя с ней каким-то пантеистическим образом, это был вопрос чувства, инстинкта, который он вряд ли смог бы оправдать своим разумом. Он был счастлив, когда находился на открытом воздухе, гуляя среди любимых им красот природы, которые приносили пользу его здоровью, и в то же время давали темы его стихов. Он избегал часто посещаемые места. Вы помните, он писал: 'Чрезмерен мир для нас'.
   Снова говоривший остановился, и его глаза бродили по комнате с тремя дверьми и множеством оконных штор. Может быть там и не было подслушивающего устройства, но кто мог быть уверен?
   - Иногда поэт бродил по холмам один, но в остальное время он радовался, когда с ним был его друг, и они обсуждали великие события тех дней. Вы помните эти события, мисс Крестон?
   - Смутно.
   - Они дали тему великой поэзии Вордсворта, Байрона, Шелли и других поэтов разных стран. Они также стали темой беллетристики. Многие писатели были бы рады услышать из первых рук о таких событиях, От тех, кто на самом деле был свидетелем тех событий и испытал героизм человеческих усилий и глубину человеческих страданий и отчаяния. Гениальный писатель может представить себе эти вещи, но даже он должен иметь местный колорит и детали личности. Шекспир ухватился за истории в хрониках Холиншеда и за итальянские россказни о кровопролитиях и ужасах, которые он слышал. Эти вещи много значат для писателя. Не слишком много времени я у вас отнимаю, мисс Крестон?
   - Вовсе нет, мне очень интересно.
   - Я заметил, что сегодня довольно приятное утро, серое небо, но это лучшее, что мы можем ожидать в марте. Вордсворт учил любить такие небеса и туман на холмах его Страны Озер. Вы могли бы прогуляться и насладиться свежим воздухом. Это было бы хорошо для вас и доставило бы мне удовольствие сопровождать вас и разговаривать с вами во время прогулки.
   Таинственный человек сказал свое слово, тщательно используя притчи, метафоры, исторические аллюзии и ссылки на мифологию, все, что было преподано ему ученым Ланни Бэддом. Он ждал, пока леди всё обдумает, тем временем не сводя с нее глаз, встречая ее вопросительные и, возможно, испуганные взгляды. Она много читала о том, что происходит в Нацилэнде, и знала, что здесь должна действовать свободной мысли вечная душа, некоторые храбрые и преданные души должны бороться с террором. Своими странными косвенными словами этот человек передал ей, что он был одним из этих людей, и хотел передать свой опыт американскому писателю. Это могло быть опасно, но также интересно, и в ее душе была война между леди из хорошего общества и начинающим писателем.
   Гость прервал свое замечание: "Само собой разумеется, что, когда воспитанный мужчина идет с дамой, он разрешает ей выбирать маршрут, чтобы она могла чувствовать себя в полной безопасности".
   Так начинающий писатель одержал победу во внутренних сомнениях. "Я думаю, мне понравится прогулка, мистер Зиберт", - заметила она. - "Подождете, пока я оденусь?"
   XII
   Подпольщик стоял у окна, выглядывая наружу, но время от времени поворачивая голову, чтобы увидеть, есть ли признаки того, что за ним следят. Появилась дама из Балтимора, одетая в то же пальто и норковую шляпу, что и при ее выходах с Ланни Бэддом. Они вышли, и она решила идти в направлении Бранденбургских ворот. Они шли рядом, и перед ними и за ними никого не было видно. Мужчина глубоко вздохнул и без всяких предварительных вступлений начал:
   "Мисс Крестон, я ценю то, что вы в вашем положении приняли незнакомого человека и доверяете ему, как вы это делаете. Я благодарен вам и уверяю вас, что вы найдете во мне человека, достойного вашей доброты. Я пытался окольно рассказать вам, что я один из тех немцев, которые отказались подчиниться нынешней диктатуре и активно борются с ней. Могу я рассказать вам немного о своей жизни?"
   - Для этого я и пришла, мистер Зиберт.
   - Во-первых, я в Германии нелегально по поддельному паспорту, и полиция активно ищет меня.
   - Но тогда, как вы можете ходить по оживлённой улице?
   - По той причине, которую я вам объяснил.
   - Разве не разумнее было бы пойти по какой-нибудь более спокойной улице, чем Унтер-ден-Линден?
   - Я ведь обещал позволить вам выбрать маршрут, мисс Крестон.
   - Мы свернём в первый переулок. У меня нет желания подвергать вас ненужному риску.
   Также тихо и медленно, чтобы сделать как можно меньше ошибок в языке, который он только наполовину знал, человек рассказал о своем детстве в промышленном районе возле одного из каналов. О поиске знаний в социалистической рабочей школе. О работе профсоюзов и кооперативов. О жизни моряка, который не отказался от своих убеждений и упорно учил своих товарищей в строго дисциплинированном немецком торговом флоте. Он рассказал о войне, в которой был призван на судно, прорывающее блокаду и попавшее в плен к британскому эсминцу. О своём возвращении в Германию и попытку построить социалистическое государство, которая потерпело неудачу, поскольку лидерам не хватило смелости подавить милитаристов и крупных промышленников своей страны. О борьбе с коммунистами с одной стороны и нацистами с другой. О долгой агонии инфляции и депрессии, а затем приходе Гитлера. Монк не называл никаких имен, но рассказал о своем опыте в концентрационных лагерях и о двух своих побегах. Это были рассказы, которые вызвали головокружение у дамы, воспитанной в спокойной обстановке. Он предложил пощадить ее, но она ответила "нет", если некоторые люди могут терпеть пытки, другие должны быть в состоянии услышать о них.
   XIII
   Длинная прогулка и долгий разговор. Монк рассказал историю о Труди Шульц, не называя ее имя, не намекая на её мужа или на деньги из Америки. Он рассказал о миллионах брошюр, незаконно ввезенных в Германию, говорящих правду о нацистах и их режиме. И также о документах, вывезенных за границу и там опубликованных. Он рассказал о многих преданных камрадах, которые были пойманы, и о которых больше никто не слышал. Он рассказал об Испании и Интернациональной бригаде и о героизме молодых людей, прибывших со всех уголков земли, чтобы бороться с фашизмом на поле боя, выбранном фашизмом. "Видите ли, мисс Крестон", - сказал подпольщик, - "это борьба, которая требует всех, у кого есть совесть. Когда я читал ваши рассказы, я сказал: 'Вот женщина, чье сердце с нами, и когда она узнает факты, она сыграет свою роль' ".
   - Но где здесь моя роль, мистер Зиберт? Что может сделать посторонний?
   - Сейчас я нахожусь в особо опасном положении. За мной охотятся днем и ночью, и везде, где я нахожусь, я подвергаю смертельной опасности моих товарищей. Я не могу остановиться ни в никакой гостинице или пансионате, так как отпечатки пальцев на моих паспортах приведут меня прямо в полицию. Я должен выехать из страны без промедления, и я надеюсь быть вашим шофером и отвезти вас в Голландию.
   - Но откуда у вас такая идея, мистер Зиберт? У меня нет автомобиля!
   - Вы должны понимать, что за мной стоит движение. У меня есть друзья, которые хотят спасти меня и готовы вложить в это деньги. Я сейчас в состоянии вручить вам сумму, достаточную для приобретения среднего по цене автомобиля. Он будет зарегистрирован на ваше имя и будет вашей собственностью. Когда вы достигните Голландии или Англии, если вы будете готовы путешествовать так далеко со мной, то автомобиль будет вашим.
   - Мистер Зиберт, у меня дух захватывает. Я не умею водить машину, и я не мог позволить себе роскошь её иметь.
   - Тогда вы могли бы её продать, это полностью зависело бы от вас.
   Ни разу за время этой долгой прогулки женщина не глядела на мужчину рядом с ней, ни он на нее. Они шли прямо, поглощенные своим разговором, за исключением моментов, когда кто-то проходил мимо их, и они останавливались на середине фразы. Теперь человек поднял взгляд и увидел, что женщина кусает губы.
   "Я знаю, что вам кажется, что это безумное предложение", - продолжал он. - "Но позвольте мне объяснить мое затруднительное положение. Я въезжал и выезжал из страны десятки раз. Но только теперь все мои старые прибежища наблюдают, и большинство из моих старых соратников мертвы или в тюрьме".
   "Мистер Зиберт", - воскликнула она, - "вы просите ужасную вещь!"
   - Я не буду заставлять вас, мисс Крестон. Это вопрос вашей совести. Я указываю, что проблема состоит не в том, что я ищу что-то для себя. Я мог бы жить свободно и безопасно в Германии, если бы я был готов отказаться от моей веры в человеческую порядочность, как это и сделали многие другие. К тому же, так случилось, что у меня есть информация, имеющая жизненно важное значение для внешнего мира, если я смогу вывезти её. Германия тюрьма, но вы обладаете волшебным ключом. Вы американка, и вы принадлежите к тому классу, который имеет привилегию свободно передвигаться по миру и пользоваться уважением.
   - Вы ошибаетесь, мистер Зиберт, если вы думаете, что я богатая женщина или что-нибудь рядом.
   - Тот, кто смотрит на вас, или кто слышит, как вы говорите, будет знать, что вы, что называется настоящая леди, что вы не переправляете контрабандой товар, не водите компанию с красными, и имеете право на приобретение автомобиля и иметь шофера, который будет возить вас по Европе. Охранники на границе будут вежливы и спросят, какое количество немецких денег вы вывозите, и, возможно, попросят показать ваш кошелек. Они только глянут на вашего слугу и возьмут его разрешение на выезд без комментариев.
   - А вдруг всё пойдёт не так? Предположим, что кто-нибудь узнает вас?
   - В этом случае у вас будет совершенно ясная история. Вы планировали купить машину и нанять водителя, и появился незнакомый человек, который представился шофером и принес вам рекомендательные письма. Я предоставлю их вам. Они не будут подлинными. Но легко поверить, что вы приняли их и наняли человека. Насколько я понимаю, вы не встречали никаких красных или антифашистов в Германии. Поэтому ваше досье чистое. Нацисты не доставляют много хлопот американцам. Они хотят, чтобы ваша страна держалась подальше от следующей войны, когда она наступит. Мое твердое убеждение, что ваша страна не сможет остаться в стороне, и поэтому вы когда-нибудь поймёте, что помогая мне бежать из сумасшедшей Европы, вы также помогаете своему собственному народу.
   XIV
   Прогулка оказалась долгой. Такой долгой, что силы женщины иссякли, и она захотела присесть на скамейку в парке, около которой они проходили. Но скамья была покрашена в желтый цвет и на ней была большая черная буква "J". Спутник должен был объяснить ей и провести ее дальше туда, где была "арийская" скамейка. Там они посидели некоторое время, и никто не обращал на них особого внимания. Лорел Крестон задавала вопросы один за другим. Вопросы, которые она не задавала бы, если бы всерьез не думала удовлетворить просьбу этого человека. Он сумел с помощью прекрасных слов, которым его научил Ланни Бэдд, полностью убедить ее, что он был тем, за кого он себя выдавал. Ей даже в голову не приходило, что он может быть профессиональным преступником, пытающимся скрыться от немецкой полиции, скажем, фальшивомонетчиком или контрабандистом драгоценных камней, не говоря уже о руководителе банды, которая собирается ограбить завод Сименс унд Хальске и украсть нагнетатель для истребителя!
   Лорел Крестон хотела знать, когда он хочет уехать, и он сказал ей, что воскресенье лучший день для пересечения границы. Будет много прогулочных машин, и охранники будут заняты. - "Мы выедем примерно в девять часов утра и на границе будем в пятнадцать".
   - У меня не будет времени, чтобы уладить все мои дела, мистер Зиберт.
   - Я ничего не могу сказать об этом, но вы и не должны улаживать все свои дела, так как вы скоро могли бы вернуться в Берлин. Вы могли бы придумать в Англии друга, который заболел, и которого вы решили навестить и помочь. Этот друг мог быстро выздороветь, и вы могли бы вернуться без каких-либо комментариев.
   - Но мне придется купить машину и получить необходимые документы.
   - Вы можете сесть в такси и доехать до дилера, а через десять минут вы станете владельцем автомобиля и документа, подтверждающего вашу собственность.
   - И лицензия на автомобиль и все такое?
   - Для американской леди дилер с удовольствием позаботится и об этом и доставит машину, куда она захочет. Я заберу автомобиль, а в девять часов утра в воскресенье я предстану перед пансионом в форме настоящего шофера, и вы отбудете при полном параде.
   - Кажется, вы все продумали!
   - Нужно научиться делать это, когда вступаешь в войну с гестапо. Иногда бывают промахи, но я не думаю, что они будут в этом случае. Ваша собственная позиция слишком безопасна.
   - И вы полагаете, что вы сделали мне это необычное предложение исключительно на основе моих рассказов, которые вы прочитали?
   - Вы не представляете себе, как много себя вы вложили в свои рассказы, мисс Крестон, я обнаружил там одновременно и теплое сердце, и острый ум, две вещи, которые не всегда сходятся. Я понял, что писатель знает, что такое паразитизм, и как он ослабляет и, в конце концов, уничтожает человеческий характер. Я рискнул предположить, что такой писатель не мог бы быть поклонником нацистской диктатуры и, разумеется, не предал бы доверия, оказанного ей.
   - Я восхищалась тем искусством, с которым вам удалось передать мне свои идеи в том пансионе, не сказав ни слова, которое кто-нибудь мог бы понять.
   - Естественно, я долго думал об этом и подготовился, пользуясь книгами. Позвольте мне спросить, действительно ли вы знаете этот сонет Байрона.
   - То, что я знаю лучше, это более длинное стихотворение под названием Шильонский узник. Речь идет о человеке, который боролся за свободу Швейцарии и был заключен в темницу.
   - Его имя было Бонивар.
   - Да, я не уверена, что смогу вспомнить сонет.
   - Я выучил его по этому случаю. Позвольте мне прочитать его для вас и заранее указать на то, что буквально сотни тысяч мужчин и женщин, никто, кроме гестапо, не знает, сколько их, находятся в застенках по всей Германии в этот момент. И ни за какие-то преступления, только за то, что они отказались подчиниться воле невежественного и фанатичного деспота. Позвольте мне прочитать строки Байрона, которые применимы к нынешней ситуации, не меняя ни одного слова.
   "Пожалуйста, читайте", - сказала женщина, и Монк произнёс:
   Свободной Мысли вечная Душа,
   Всего светлее ты в тюрьме, Свобода!
   Там лучшие сердца всего народа
   Тебя хранят, одной тобой дыша.
   Когда в цепях, во тьме сырого свода,
   Твоих сынов томят за годом год,
   В их муке зреет для врагов невзгода
   И Слава их во всех ветрах поет.
   Шильон! Твоя тюрьма старинной кладки
   Храм; пол -- алтарь: по нем и там и тут
   Он, Бонивар, годами шаг свой шаткий
   Влачил, и в камне те следы живут.
   Да не сотрут их -- эти отпечатки!
   Они из рабства к богу вопиют! 25
   ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
   Для кого время скачет галопом 26
   I
   ЛАННИ БЭДД многому научился, чтобы не волноваться, когда это не приносит пользы. В пятницу вечером он отправился на просмотр американского фильма, а затем заснул, и если у него и были какие-то кошмары, то он о них не помнил. Утром его руки немного дрожали, когда он открыл письмо, подписанное Брауном. В письме было: "Леди поможет мне найти хорошего Дефреггера". Ланни подумал: "Ну, она запала на это". Так же, как Ланни западал очень часто, начиная с четырнадцати лет, когда его красный дядя отвёл его к итальянской синдикалистке Барбаре Пульезе. С тех пор он часто сталкивался с трудностями, пытаясь помочь людям, которые боролись за новую свободу в области экономики. В случае с Лорел Крестон всё было бы не так плохо, сказал он себе, потому что она не была агентом президента и, конечно, могла научиться понимать борьбу против нацистско-фашистской контрреволюции и написать об этом.
   Ланни сжёг записку и отправил золу в канализацию. Затем он сосредоточился на кричащей нацистской прессе. Он увидел, что Гитлер снова собирается воевать. Во всяком случае, он будет продолжать идти своим путем, а другие народы Европы могут противостоять этому вооружённой борьбой, если они этого захотят. В эту субботу 11 марта подлые чехи терроризировали немцев на всех их территориях. По крайней мере, этому верили немцы, которые читали газеты Гитлера или слушали радио Гитлера. Ланни решил, что у него достаточно материала, и он готов его вывезти. Но ему не стоило уезжать одновременно с вывозом нагнетателя. Поэтому он пошёл на концерт и прослушал симфонию Брукнера.
   Этой ночью предполагалось совершить кражу нагнетателя, и Ланни захотел иметь несокрушимое алиби. Поэтому он позвонил оберсту Фуртвэнглеру из штаба Der Dicke, извинился за то, что долго не встречался с ним, и пригласил его и его очень унылую провинциальную жену в спектакль "Летучая мышь". Затем он отвез их в ночной клуб, где они смотрели гротескно развратные танцы. Эсэсовский офицер и его леди выпили достаточно много шампанского и домой идти не хотели. Ланни отвел их на еще одно "мероприятие". Была мода совершать обход злачных мест. И в четыре часа утра он отвез их домой и шутил о времени, чтобы прочно закрепить это время в их сознании. Они жили на некотором расстоянии в пригороде и думали, что не стоило ему возвращаться в Адлон так поздно, поэтому они пригласили его занять свою свободную комнату. Разбейте это алиби, если сможете!
   Ланни лежал в чужой постели и считал овец, делая все возможное, чтобы не думать о том, что Монк делает в тот час. Он и его товарищи конспираторы разбирают нагнетатель с помощью гаечных ключей или ацетиленовой горелки или того, что может потребоваться. Несущая конструкция, или корпус, и то, что в этом устройстве содержалось, будет разрезано на две или более плоские секции и приварено под шасси автомобиля, где будут незаметными. Трубы и все, что было внутри, отрезали до нужной длины и свертывали в пучки, чтобы они выглядели как наборы инструментов; Они будут спрятаны под задним сиденьем, а поверх них будет сидеть мисс Крестон и лежать ее чемоданы и шляпки. Пограничники вряд ли будут двигать все это. Если не будет объявлена тревога, и все в Германии не будет перевёрнуто с ног на голову.
   II
   В воскресенье утром оберст и его леди страдали похмельем, Ланни претворился, что страдал тоже. Он читал утренние газеты и время от времени включал радио, потому что, если бы была объявлена тревога, то о ней могли бы объявить. Однако, Ланни ничего не слышал. Его хозяева убеждали его остаться, и это был безопасный способ провести воскресное утро. Он знал эту пару уже около пяти или шести лет и всегда старался быть любезным, поэтому, если у них когда-либо были подозрения о нём, то они уже давно рассеялись. Он был искусствоведом, который пользовался благосклонностью фюрера и заработал много денег для генерала Геринга, продавая картины, которые Геринг купил задёшево у богатых евреев. Рейхсмаршал уполномочил его продать остальную часть этих сокровищ за цену, которую он сможет получить, и, естественно, ожидал, что эксперт быстро получит выручку. Но Ланни вел себя по-другому. Он был очень добросовестен и настаивал на получении хороших цен, тем самым зарабатывая свои комиссионные во много раз больше. И великий человек, и его помощник оценили это, и ни одному из них не пришло в голову, что Ланни использует такую тактику, как повод для приезда в Германию несколько раз в год и наслаждения честью близости с нацистским номером два.
   Сейчас этот похудевший толстяк вернулся из Италии и был занят подготовкой немецких военно-воздушных сил к действию. Их не нужно было много готовить. Они получили опыт над Мадридом и Валенсией, Барселоной и Герникой и над многими другими городами Испании. Они отработали подготовку к бомбардировке Вены, а затем Праги, и теперь опять была Прага. Оберст гордился тем, что все, что его шеф должен был сделать, это нажать несколько кнопок и сказать несколько слов. Это был немецкий Grundlichkeit, и нацисты довели его до совершенства.
   У Ланни состоялись разговоры с Гитлером и Гессом, и оба сказали ему, что то, что они говорили, не является конфиденциальным, они хотели, чтобы это стало известно миру. Поэтому Ланни обрадовался и обольстил верного адъютанта, повторив слова этих всемогущих персонажей. Взамен адъютант говорил свободно о своем собственном начальнике, о том, что он сказал и что он планировал сделать. Это было все в духе пожеланий герра Бэдда, поскольку он тоже хотел мира между Германией и Западной Европой, предоставив Фатерланду свободу рук на востоке. Рейхсмаршал умолял фюрера пойти на Мюнхенское урегулирование, но на этот раз он, конечно, не стал бы умолять, и тысяча бомбардировщиков была загружена и готова к взлету, ожидая команды.
   III
   Ланни решил, что для него было бы разумно снова увидеть Геринга до отъезда из Германии. Трудно решиться на это в понедельник, когда наиболее вероятно Der Dicke узнает о пропавшем нагнетателе. Узнав это, он будет в ярости, и, конечно, одна из его первых мыслей будет об отце и сыне Бэддах. Он мог бы даже сказать что-то об этом. И Ланни рассудил, что будет лучше продемонстрировать ему свой испуг и дать торжественное заверение, что он ничего не знает об этом. Указав, что Англия, Франция и Россия имеют агентов в Германии, более активных и более способных, чем американцы. Геринг вполне мог в это поверить.
   Но устроить такой визит надо, конечно, совсем не через общественную приемную, где Ланни встретит десяток видных нацистов, многие из которых не знают его, кроме как понаслышке. Геринг был его другом, и в такое кризисное время для Ланни было бы неприлично уехать, не услышав, какие сообщения рейхсмаршал хотел бы передать лорду Уикторпу, Джеральду Олбани и другим высокопоставленным друзьям Ланни в Англии. Кроме того, были картины. Ланни сказал бы: "Я думаю, что я получу предложение для этого Каналетто, и, может быть, скоро сообщу вам о Сардженте". Der Dicke удивил Ланни, попросив его собрать коллекцию репрезентативных американских картин, и он не хотел, чтобы их отправляли в Германию, а чтобы их хранили в Нью-Йорке. Это было что-то многозначительное. Теперь, когда нацистская военная машина была готова к прыжку, их лидеры готовились к чрезвычайным ситуациям, складывая вещи в безопасных уголках мира!
   Ланни спросил Фуртвэнглера, сможет ли Его превосходительство найти время увидеть его во время выполнения его многочисленных обязанностей, а оберст ответил, что Его превосходительство всегда имеет время. Такой руководитель имеет компетентных подчиненных и видит, как они выполняют свою работу, оставляя его свободным для собственных дел. Ланни поблагодарил двух своих хозяев и вернулся в отель в начале полудня. Его мысли были заняты балтиморской леди и ее шофером, приближающимися к голландской границе, и многими разными вещами, которые могут произойти с ними. Он включил радио в своей комнате и сидел, слушая записи Бетховена, Моцарта и Шуберта, прерываемые нацистскими ораторами, поносившими чехов. Было три часа, и теперь машина должна быть на границе. В любой момент радио может сообщить, что известный красный диверсант и преступник был арестован, пытаясь вырваться из страны, выдавая себя за шофера американской писательницы. Были передачи новостей на одной радиостанции, а затем на другой, и ладони Ланни были влажными, когда он вращал рукоятку настройки.
   Но таких новостей не было, и тогда он подумал: "Пропажа еще не обнаружена, её обнаружат в семь часов утра или около того". Тогда он подумал: "А её может и не быть вообще! Возможно, они не достали устройство!" Возможно, Монку пришлось позвонить мисс Крестон и сказать ей, что в машине возникла какая-то проблема, и поездку придется отложить. Если бы это случилось, Ланни, по-видимому, получил бы утром записку. Возможно даже, что пропажа никогда не будет обнаружена. Если бы это была внутренняя работа, то не будет никаких следов взлома. И если устройств было много, то они хранились бы в хранилищах, и как часто они проводят инвентаризацию? Кто-то может решить, что был просчет. Или какой-либо подчиненный может обнаружить ошибку и сохранить ее в тайне, опасаясь быть обвиненным. Может случиться так, что тот, кто проводит подсчет, мог быть тем, кто совершил кражу! Разные возможности занимали воображение человека, сидевшего перед радио и слушающего нацистские марши, песни и боевые клики. Этот человек задавался также вопросом, а не летит ли тысяча бомбардировщиков к красивому и романтичному старому городу на реке Влтава, изображаемой в симфонической поэме композитора Сметаны.
   IV
   В понедельник утром Ланни снова сидел, приклеенный к радио, и между передачами просматривал газеты. По всей видимости, вся Германия была поглощена проблемой Праги и тем, что фюрер намеревался сделать с чешской наглостью. Отца Тисо, премьера Словакии, интернировали в монастырь, который казался подходящим местом для священника. Но теперь преподобный государственный деятель бежал из монастыря и направлялся к Гитлеру просить защиты от своих обидчиков. Немецкие войска были на пути к границе, этой новой границе Чехословакии, которую фюрер "гарантировал" менее полугода назад.
   О похищении нагнетателя ничего не сообщалось. И в сотый раз Ланни задал себе вопрос, объявят ли они общую тревогу, или гестапо будет действовать секретно, предупредив всех своих агентов на границе? Хотели ли они сказать миру, что у них есть секретный нагнетатель для истребителей? Ланни всё еще не пришёл ни к какому выводу, когда зазвонил телефон. Это был Фуртвэнглер, сказавший, что Его превосходительство будет рад, если герр Бэдд придет на обед. Конечно, герр Бэдд был тоже рад. И тут же подумал: "К нему, должно быть, еще не поступила информация, иначе он меня бы не кормил!"
   Это впечатление усилилось, когда Ланни вошел в министерскую резиденцию, и Der Dicke вышел, приветствуя его обеими руками. Отдых великого человека в стране солнца и цветов принёс ему пользу, и он забыл, что у него были проблемы с сердцем. Он также забыл о своем страхе перед своим ожирением, судя по тому, как он напал на палтуса, за которым следовала вареная оленина, которую он предложил своему гостю. Он был таким же толстым Германом, которого Ланни знал последние шесть лет, говоря о своей еде, не прекращая жевать, рассказывая анекдоты, многие из них сексуальные, и в целом показывал свою радость, что был таким бесподобным человеком.
   Очень быстро он ясно показал причину своей радости. Он приказал ВВС быть в готовности к действиям на следующий день, и они должны были быть готовы и должны были действовать. Мечта всей жизни Германа, которую он лелеял уже четверть века. Со времени скромного лейтенанта в окопах, который ухитрился самостоятельно попасть в авиацию, в течение двадцати лет он строил национал-социалистическое движение и в течение шести лет строил ВВС, и теперь, наконец, у него будет шанс показать, что он может сделать! Ланни воспринял это строго профессиональное отношение. Как внук президента Оружейных заводов Бэдд и сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт он относился к этому с должной доброжелательностью. Красивый и романтичный старый город будет превращён в пыль и щебень, несколько десятков тысяч мирных жителей будут уничтожены, а толстый Герман скажет миру: "Станьте на колени перед своим хозяином!"
   "Фюрер дал мне слово", - заявил он. - "И на этот раз он не собирается отступать. Мы видели, что это ни к чему хорошему не приводит". Ланни понял, что Геринг решил плыть по течению.
   "Картинные дела призывают меня в Англию, а затем в Штаты", - заметил искусствовед. - "Что вы хотите, чтобы я там сказал людям?"
   Поэтому маршал авиации перешёл к долгому перечислению тех неудобств, которые испытывало его правительство со времени Мюнхенского компромисса. Ланни уже слышал, как Гитлер говорил об этом, и он об этом до отвращения начитался в газетах и наслушался по радио. Толстяк говорил с набитым ртом, зрелище неприятное, но Ланни просил об этом и вежливо слушал. В конце концов, он не удивился, когда великий человек продемонстрировал, что он действительно не так полностью уверен в своих действиях. "Вы думаете, что Англия или Франция будут сражаться?" - спросил он.
   "Я уверен, что это не будет Англия или Франция", - сказал Ланни, просто чтобы подразнить его. - "Но если будет, то это будет Англия и Франция".
   - Это будет так?
   - У меня не было возможности спросить, но если вы хотите знать, что я думаю, то они этого не сделают. Я знаю, что они, конечно, не хотят войны, и как бы сильно их туда не толкали. Ну, я сомневаюсь, что это знает сейчас сам Чемберлен. Я сомневаюсь, что он хочет знать.
   Ланни хотел бы поставить встречный вопрос: "Что вы будете делать, если они станут настаивать на своём?" Но он был совершенно уверен, что Герман не знал ответа на этот вопрос. Герман делал то, что сказал Гитлер, и Гитлер сам не знал этого, как не знал Чемберлен. Чемберлен вёл дела с грехом пополам на английский манер, а Гитлер следовал своей интуиции на манер Гитлера. Так крутился мир. Гитлер блефовал, и когда он увидел, как его противники отреагировали на его блеф, то решал, как реагировать на их блеф.
   V
   "Я не думаю, что в таком кризисе вы захотите говорить о картинах", - заметил посетитель. И хозяин ответил: "Почему бы и нет? Если бы я должен был принимать решения в такой поздний час, я был бы очень плохим руководителем". Не считая это так, Ланни сказал: "У меня с собой моя машина, и, возможно, стоило бы вывезти Каналетто, поскольку я уверен, что получу хорошее предложение".
   "Ausgezeichnet!" - ответил Der Dicke.
   Ланни продолжил обсуждать Уинслоу Гомера, чьи картины волн и действия матросов и рыбаков неожиданно привлекли внимание военного. Он рассказал о Гранте Вуде и других американцах, чьи работы стали получать признания. Лучше заполучить работы новых художников раньше, чем их цены поднимутся слишком высоко. Ланни понял, что когда Герман Геринг покупал произведения искусства, он ожидал, что с них он получит дивиденды, точно так же, как с акций Герман Геринг Штальверке. Если наступит время, когда ему придётся отправиться в Америку через Португалию и Острова Зеленого Мыса, картины, которые он приберёг в Нью-Йорке, даже не увидев их, будут стоить достаточно, чтобы устроить имение на холмах Покантико.
   Вероятно, сейчас мысли Der Dicke были посвящены этому, после того, как он одобрил рекомендации Ланни продать старых мастеров, которых американские коллекционеры сильно переоценили, и купить американских художников, которые пока еще очень недооценены, толстяк внезапно выдохнул: "Скажите мне, Ланни, неужели возможно, что французские воздушные силы так слабы, как мне докладывают?"
   Гость ответил: "Я расскажу вам историю, которую Дени де Брюин слышал от члена кабинета около полугода назад. Прежде чем Даладье приехал в Мюнхен, чтобы обсудить это урегулирование, он вызвал Дарлана, Гамелина и Вуйимина в министерство и спросил: 'Итак, господа, скажите мне откровенно, насколько хорошо подготовлена Франция, если начнётся война?' Дарлан ответил: 'Военно-морской флот полностью готов'. Гамелин ответил: 'Армию можно мобилизовать за три дня'. Затем Даладье повернулся к начальнику ВВС, который колебался, пока премьер не заставил его отвечать. Потом тот сказал: 'Через две недели после начала войны у нас не останется ни одного самолета, способного сражаться. Будь это моя политика, я бы пустил бы вперёд пилотов второго сорта, чтобы спасти лучших, пока я не получу хорошие самолеты' ".
   Ланни рассказал эту историю, потому что знал, что она ходила по всему Парижу, и был уверен, что такие люди, как Герценберг, Абец и Курт Мейснер, наверное, её слышали. Когда Геринг добавил вопрос: "Что они закупали за последние полгода?" Ланни ответил: "Вы знаете, сколько самолётов можно купить за шесть месяцев. Я не знаю, что они заказали у моего отца, но я знаю, что он был очень раздражён, когда покидал Париж. Вы знакомы с ситуацией. Они разделены на дюжину фракций, которые ненавидят друг друга больше, чем они могут ненавидеть внешнего врага".
   "Бог знает, что мы не хотим с ними драться", - заявил Der Dicke. - "Все, что мы хотим, это оторвать их от России, и привести к власти наших друзей".
   "Конечно, так будет, если вы дадите этому время", - ответил посетитель и добавил с улыбкой: "Но я понимаю, вы больше не будете говорить это фюреру!"
   VI
   Ланни вернулся в Адлон, полностью убежденный, что Герман Геринг еще ничего не знал о пропаже своего нагнетателя. Он просто не мог быть таким хорошим актером! Получив свою почту, гость увидел открытку с цветной фотографией, которую можно было купить за пять пфеннигов в газетных киосках. На ней был штемпель Нидерландов, а на фотографии ратуша голландского города Зютфен, получившего известность из-за раны сэра Филиппа Сидни и чашки с водой, которую он отдал раненому солдату. На открытке было написано: "Тетя Салли чувствует себя лучше, и я провожу ее в Лондон".
   У Ланни не было тети Салли, и он не использовал такое имя, как код. Но на марке и штемпеле было все, что было ему нужно, и на этом Монк, конечно, сыграл. Ланни принёс открытку наверх и сжег ее. Затем он написал несколько заметок и отправил несколько телеграмм, и к тому времени из министерской резиденции прибыл курьер и привёз Каналетто, не очень большую картину, тщательно обернутую клеенкой и холстом. С ней был документ, разрешающий её вывоз из страны. А также разрешение на выезд Ланни. Оберст всегда оказывал ему услуги такого рода.
   Путешественник решил подождать до утра, решив, что могут произойти события, которые необходимо объяснить. Он нанёс Хильде фон Доннерштайн послеобеденный визит и услышал последние внутренние сплетни нацистской машины. Некоторое время они слушали радио. Отец Тисо бежал к фюреру, чтобы просить о помощи, и ему она была обещано. Гаха, дерзкий чех, был вызван в Берлин, куда и прибыл. Их всех учили прибывать на вызов хозяина. Ланни заметил любопытный факт, что эта искушенная дама, которая рассказывала столько историй, высмеивающих нацистов, тем не менее, гордилась тем, что именно немец отдавал команды. Ланни, конечно, должен был согласиться с ней. Единственным возможным существованием порядка в Центральной Европе было для меньших племён делать то, что им говорят.
   Но ничего о нагнетателе или о краже на заводе Сименс унд Хальске! Утром после обычной лишённой напряжённости рутины Ланни принял меры предосторожности и позвонил оберсту Фуртвэнглеру, поблагодарив его за его многочисленные услуги и попрощавшись. Никаких намеков на что-либо, кроме сердечности. Поэтому Ланни велел снести и уложить в машину свою картину, сумки и портативный радиоприёмник, раздал надлежащие чаевые и покатил на запад. В ту ночь он собирался сесть паром в Хук-ван-Холланд, где его каюта будет подключена к системе связи, за которой будет присматривать портье. Другие люди зальют масло в двигатель и смажут автомобиль, а в бак зальют бензин, воду в радиатор, в шины накачают воздух. Как удобно все было устроено и как все хорошо для тех, у кого было много денег весной 1939 года!
   По дороге он слушал Берлин, и когда уставал от Берлина, он мог переключиться на Амстердам, Брюссель, Париж, Лондон, то есть всякий раз, когда машина была на открытой местности. Важные события стремительно ускорялись. Президент Чешской Республики, так нацистское радио и пресса с осторожностью назвали его, так как они признали независимость Словакии, Гаха прибыл в Берлин вместе со своим министром иностранных дел и своей дочерью. Дочь сопровождала его из-за плохого самочувствия. Их приняли с воинскими почестями, с цветами и даже коробкой конфет для дочери. Никто никогда не скажет, что фюреру не хватало обходительности! Бедный старик собирался сдать свою страну, и поэтому её не бомбили. Никто никогда не скажет, что фюреру недоставало милосердия!
   В Прагу бросился рой газетчиков, и теперь весь мир, включая Ланни, движущегося на запад со скоростью сто километров в час, мог выслушать одного американского корреспондента, рассказывающего миру, как люди в Праге воспринимали перспективу подчиниться воле Гитлера.
   Будут ли они сопротивляться или нет? Поможет ли им Британия или Франция? Другие американцы в Париже и в Лондоне обсуждали намерения этих правительств. Но как корреспонденты газет и радио могли предсказать поведение государственных деятелей, которые находились в состоянии роя пчел, когда кто-то переворачивает их улей вверх дном?
   VII
   Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт некоторое время слушал, а потом его мысли переместились к нагнетателю, который к этому времени должен быть в Лондоне. Монку не потребуется много времени, чтобы извлечь детали устройства из автомобиля. После чего ему следует подняться на борт ближайшего парохода. Монк, конечно, не стал бы задерживаться. Он обладал украденной собственностью, и если гестапо вышло бы на его след, они могли бы обратиться к британским властям и посадить его в тюрьму.
   С Лорел Крестон всё было по-другому. У нее не было украденного имущества. У нее была машина, которую она купила в Германии, заплатив наличные деньги и получив квитанцию дилера. Ланни было весело размышлять над вопросом, что она будет делать с автомобилем. Научится ли она водить его и жить по последней моде, или она продаст его и использует деньги, чтобы продлить свое европейское турне? Конечно, она заслужила всё это. Она, должно быть, была в большом нервном напряжении с того момента, как она дала согласие в пятницу утром, до воскресенья днем, когда она миновала голландскую границы. Это было проверкой характера, поскольку Ланни был уверен, что она сделала это не ради денег. Она сделала это для дела, которое представлял Монк. Он убедил ее в том, что это было дело свободы и чести.
   У Ланни не было никаких проблем с воображением сцен, поскольку он знал обоих действующих лиц и написал весь сценарий. Это было испытанием женского хладнокровия, а также ее веры в дело. Ланни подумал: "Она настоящий человек. Я должен узнать ее получше". Опять в его сознании начался этот старый спор. Как он мог узнать ее? Как его можно было увидеть с ней, или её с ним? Нет, так думать было абсурдно, и он просто уклонялся от своих обязательств перед Ф.Д.Р. Почему он всегда должен поддаваться искушению и думать о какой-то женщине? Прямо сейчас ему следовало бы подумать о том, какое сообщение он отправит в Вашингтон, и какую информацию он даст Седди Уикторпу и другим сотрудникам министерства иностранных дел в Англии.
   В Хук-ван-Холланд Ланни взошел на борт длинного узкого ночного парома, очень удобного, очень безопасного. Теперь он был в свободной стране и заперся в своей каюте, поставил свою переносную пишущую машинку и начал работать. Он писал, что Гитлер определенно решил заняться Данцигом и Коридором и что это займёт не больше шести месяцев. Он писал, что Гитлер, вероятно, расширит предмет спора и займёт всю западную половину Польши. Прежнее заявление фюрера о том, что он не хочет никого, кроме немцев, теперь было забыто, как он показал это в случае с чехами. Агент президента писал, что Гитлер всерьез думает о сделке с русскими, возможно, отдаст им восточную половину Польши и, таким образом, опережая других. Он добавил, что высокопоставленные нацисты сомневаются в успехе этих предприятий и выводят деньги и собственность за границу. Но воля фюрера неумолима, и когда дело дойдёт до решения проблемы при помощи силы, никто не откажется повиноваться ему.
   VIII
   Проход через Северное море занял всю ночь. Это была бурная ночь, и когда паром вышел в открытое море, его качало самым возмутительным образом. Ланни начал чувствовать себя странно внутри и продолжал чувствовать так себя в течение многих часов. Если бы он обладал каким-то экстрасенсорным даром, который он так увлеченно изучал у других, он мог почувствовать тягостные события, происходящие в Берлине в здании Новой канцелярии, которое он посетил всего несколько дней назад. Это была ночь, или, вернее, первые часы утра, когда был подписан смертный приговор Чешской Республике.
   Бедный старый президент Гаха! После военных почестей, цветов и коробки конфет он и его министр были приняты в великолепном кабинете Гитлера, и перед ними был положен соответствующий документ. Фюрер произнес краткую речь. Это было соглашение, и все, что было предложено паре, это поставить на нем свои имена. Богемия и Моравия должны были стать частью Третьего Рейха, а Прага должна быть оккупирована на следующий день. Если Гаха и его министр откажутся подписывать, взлетят тысячи бомбардировщиков, и город будет уничтожен. Это все. Других предложений не будет.
   После своей речи Гитлер подписал свое имя, а затем вышел из комнаты, оставив пожилых инвалидов ласковым милостям Риббентропа и Геринга. Два чеха протестовали против произвола, а ответ Геринга был, что воздушные силы уже получили приказ. Вылет назначен на шесть утра. Вот документ. Подписывай. Геринг протянул ручку, и когда шокированный президент оттолкнул её, Геринг подошёл к нему. Подписывай или посыплются бомбы.
   Гаха упал в обморок, и ему потребовалась медицинская помощь. Заботливый фюрер приказал, чтобы врачи были под рукой, и больной был оживлен. Он заявил, что не может подписать, не посоветовавшись со своим кабинетом. Хорошо, там была прямая телефонная линия, и внимательный фюрер тоже это заметил, и президент может сразу же получить консультацию. Президент снова рухнул и снова ожил. Это была дуэль воль, которая продолжалась всю ночь, в то время как Ланни Бэдд качался на огромных волнах, пришедших с Северно-Ледовитого океана, спустившихся по побережью Норвегии к югу Северного моря словно в воронку. Было половина пятого утра, когда почти мертвый поставил свое имя на смертном приговоре своей страны. А в десятках мест немецкие войска уже пересекали границу.
   Пока Ланни покидал Харидж, они входили в Прагу, а когда он добрался до Лондона, в дополнительных изданиях газет сообщалось, что сам фюрер уже собирался триумфально въехать в чешскую столицу.
   IX
   Во времена, подобные этим, человек ни о чем не мог больше думать, кроме политики. Сойдя на берег в Харидже, Ланни позвонил Рику, сказав, что у него много новостей. Рик сел на поезд, и как только Ланни заселился в Савойе, там появился его друг. И тогда какой у них был праздник! Они были уверены, что этот гостиничный номер не прослушивается, и им не нужно кататься на автомобиле, чтобы насладиться уединением. Они могли сказать то, что они думали, на небольшом островке, который был свободен со времен Великой Хартии. Но как долго он будет свободен? Деспотизм распространяется как черные грозовые тучи над европейским небом.
   Эрик Вивиан Помрой-Нилсон был человеком, полностью погружённым в политику. Его вера в демократический социализм была для него религией, и для него события этого часа не были никакими расплывчатыми и далекими абстракциями, а были личными трагедиями, свидетелем которых был его разум, и ощущавшимися глубиной души. Он был в ярости, смешанной с отчаянием, со времени "Мюнхена". И теперь он видел, как наихудшие из его предчувствий оправдались. Действительно грустное удовлетворение. Случилось, что внезапная смерть Праги совпала по времени с последними муками Испании. В эти черные часы предатели разрывали эту республику на куски, а голодный, измученный болезнью Мадрид должен был пасть через пару недель.
   Рик был всего на полтора года старше Ланни, но в его волосах уже появлялись следы седины. У него не было счастливой способности своего друга укрываться в музыке или в изучении прекрасной живописи. Он беспокоился о мире, который не мог спасти. Он видел, как мир устремился к обрыву, и кричал предупреждения, к которым прислушались очень немногие. Он был успешным драматургом, и мог оставаться им, если был бы готов угождать богатой театральной публике. Вместо этого он писал политические статьи и переводил новости, которые Ланни привозил ему, в злые обличительные памфлеты, подписанные "Катон". В последнее время он так буйствовал в своем антифашизме, что Ланни боялся посещать его дом и встречался с ним наедине в гостиничных номерах.
   Ланни никогда не упоминал Ф.Д.Р. своему другу, и теперь он не рассказал о нагнетателе. Но он свободно рассказывал о своих переговорах с нацистскими лидерами и об их намерениях. Рик, опытный журналист, знал, как использовать эту информацию, не раскрывая ее источника. В течение многих лет он и Нина избегали упоминать Ланни в разговорах со своими друзьями. И все считали, что сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт потерял интерес к левым и их идеям. Этого следовало ожидать. Это соответствовало материалистическому истолкованию истории, и когда это случилось, жесткие марксисты пожимали плечами и говорили: "Видите ли, это классовая борьба".
   Рик был в таком состоянии, что едва мог сидеть. Он шагал по полу, несмотря на своё хромое колено. "Слепые идиоты" - это самая лучшая фраза, которую он нашёл, чтобы охарактеризовать людей, которые руководили судьбами его страны в этом кризисе. Он рассказал то, о чем ему рассказал старший сын Альфи. В предыдущий день в Лондоне газетная реклама буквами высотой в двадцать сантиметров провозгласила: "ЕЩЁ ОДНО РЕШИТЕЛЬНОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ!" "И как ты думаешь, что это было?" - осведомился отец. - "Решительное сопротивление Британской империи против сумасшедшего, который разрывает Европу на куски? Нет, это был матч по крикету!"
   Любимый тезис Рика состоял в том, что эта слепота британских правителей не была случайной. "Класс - это больше, чем страна", - была его формула, описывающая "Кливлендскую клику", как её называли. Они не хотели воевать с Гитлером, потому что считали, что он нашел ответ на риски, сопряжённые с профсоюзным движением, которое неуклонно посягало на привилегированные классы во всех странах, где индустриализация продвинулась вперед. Гитлер научил рабочих знать свое место и собирался завершить свою карьеру, уничтожив большевизм. Если бы он это сделал, лендлорды и лорды прессы, пива и угля, судоходства и денежные лорды были бы вполне готовы в качестве награды позволить ему захватить большую часть Европы.
   Никогда этот тезис не казался более обоснованным, чем в эти последние критические дни. "Правительство, конечно, обеспокоено", - заявил бывший авиатор. - "Они боятся каких-либо перемен, особенно когда они происходит внезапно, но им наплевать на Чехословакию, им наплевать на республику, им наплевать на свободу. Когда они знают, что совершается убийство, они просто смотрят в другую сторону. Наша утренняя пресса сегодня вызывает рвоту".
   "Прошлой ночью мне хватало рвоты на канале", - улыбнулся Ланни. - "Я так понимаю, что я был прав, когда говорил Гитлеру, что Британия не будет сражаться за Прагу".
   - Вы были правы, но я не думаю, что вы должны были говорить это ему.
   "Поверь мне, старик, у меня были причины". - Это всё, что мог агент президента сказать в своё оправдание.
   X
   Рик отправился обсуждать с редактором информацию, которую принес ему Ланни. И Ланни сел на телефон и позвонил в министерство иностранных дел в Уайтхолл. Он догадался, что в такое время трудолюбивый Седди Уикторп будет на месте, он там и был. "Я только что из Берлина", - сказал американец. - "Я разговаривал с номером два позавчера и с номером один за день до этого. Они передали мне для вас сообщения".
   "Потрясающе!" - воскликнул его светлость. - "Можешь зайти?"
   - Без сомнения ты сейчас занят. Свободен на обед?
   - Приходи в клуб, и у нас будет отдельный кабинет, я приведу Джеральда.
   "O.K.", - ответил американец.
   "Между прочим", - добавил четырнадцатый граф Уикторп, - "премьер-министр собирается сделать заявление в палате общин через пару часов. Ты хотел бы присутствовать".
   - Конечно, спасибо.
   День острых ощущений для любителя международных кризисов! Ланни поймал Прагу по своему радио и услышал, как корреспондент описывает поведение людей в этом городе при входе немецких войск. Видимо, захватчики еще не установили цензуру, и репортер описывал женщин, стоящих на тротуарах со слезами на глазах. А потом, чуть позже, все радиостанции замолчали. Гитлер собирался рассказать чешскому народу об их будущем. Ланни слушал этот хриплый голос, который он так хорошо знал, выкрикивающий тему Lebensraum, которая была навязчивой идеей Ади в течение последних двух десятилетий. С тех пор, как полицейский шпион в Мюнхене, руководивший группой из семи сбитых с толку баварцев, которые называли себя национал-социалистической немецкой рабочей партией. Всего полгода назад фюрер кричал миру: "Я не хочу чехов!" Теперь он сказал тем же чехам: "На протяжении тысячелетия богемские и моравские земли были частью Lebensraum немецкого народа. По закону самосохранения германский рейх решил снова решительно вмешаться, чтобы установить основы разумного европейского порядка и соответственно законодательно их оформить. Германия уже доказала в своем тысячелетнем прошлом, что в силу своего размера и характера немецкой нации, только она предназначена для решения этих проблем".
   После чего Ланни отправился в Вестминстер и вошел в эту массу облицованных коричневым песчаником готических зданий, в которых размещалась "Мать парламентов". Уикторп достал ему билет в галерею посетителей, и он забрался на одно из самых высоких мест, с которых можно разглядеть внизу узкую комнату, всего двадцать метров в длину, в которой обсуждались судьбы Британской империи. Спикер сидел во главе длинного стола в центре в парике на голове и булавой перед ним. Участники сидели на неудобных скамьях, расположенных по обе стороны продолговатого стола. До недавнего времени они все носили цилиндры. Затем лейбористы объявили социальную революцию, появившись в кепках. Сейчас шли горячие споры, и посетителю из-за океана были созданы все условия, чтобы он мог убедиться, что там было очень мало членов этого высокого органа, которые проявляли интерес к свободе и демократии и имели возможность кричать об этом всему миру.

0x01 graphic

   Появился высокий и долговязый одетый в черное серьёзный промышленник. Он когда-то был лордом-мэром Бирмингема, а теперь возглавлял Консервативную партию и британское правительство. Он оставил свой свёрнутый черный зонт в гардеробе, но принёс свое старое лицо и бросающееся в глаза адамово яблоко за старомодным воротником. Сухим тусклым голосом он сказал своей партии, своему народу и другим людям, которые могли бы прочитать об этом, что он "часто слышал обвинения в нарушении веры", в чём, как ему казалось, "не было достаточных оснований". Далее он заявил: "Естественно, что я должен с горечью сожалеть о том, что произошло. Но, в конце концов, это не позволит нам отвлечься от нашего курса. Давайте помнить, что желание всех народов мира сосредоточено на упованиях на мир и возвращении к атмосфере понимания и доброй воли, которая так часто нарушалась".
   Вот так. И фюрер немцев мог быть уверен, что когда он захочет погубить другую республику, то британский премьер-министр будет горько сожалеть об этом. Ланни вернулся в свой отель, чтобы переодеться на ужин. И там он включил радио и услышал, что венгерские войска перешли границы Закарпатской Украины, гоня перед собой дезорганизованные чешские войска. Ожидается, что к власти придет новое венгерское правительство, которое будет пронацистским и антисемитским. В передаче говорилось, что Гитлер согласился позволить этому правительству иметь ту часть Чехословакии, которая непосредственно примыкала к Венгрии.
   XI
   Четырнадцатый граф Уикторп был серьезным и добросовестным английским джентльменом. Он обладал великолепным поместьем, и его богатая американская жена не хотела, чтобы он когда-либо беспокоился о высоких налогах, которые разорили так много его сверстников. Он мог бы не напрягаться и наслаждаться жизнью, но он выбрал карьеру в министерстве иностранных дел, что означало тяжелую работу, и было необычно для человека с его титулом. Его титул не очень ему мешал. Но он делал его заметным, и ему было труднее оторваться от плуга, в который он впрягся. Особенно сейчас, когда Британская империя, которая была его жизнью, внезапно оказалась в такой страшной опасности. Ощущение этого медленно проникало в умы высокопоставленных англичан, и это удерживало Седди Уикторпа прикованным к его столу в мрачном задымлённом Лондоне. Хотя он мог бы надеть старый плащ и сапоги и бродить по лужайкам и лугам, глядя на лошадей, коров, оленей, кроликов, собак, лебедей и гусей.
   Его отношение к Ланни Бэдду было своеобразным, поскольку он был женат на женщине, которая бросила Ланни. Браки могут быть разорваны в соответствии с законами штата Невада, но по законам природы этот брак продолжался в форме нетерпеливой маленькой девочки, которой этой весной исполнялся девятый год. Фрэнсис Барнс Бэдд своим именем утверждала, что она была частью Ирмой и частью Ланни, и пока она жива, ее родители не могли быть полностью разделены. Поскольку она была наследницей большого состояния, ее мать хотела, чтобы она жила в безопасности в поместье Уикторпа, а это означало, что Ланни мог свободно приезжать туда и быть принятым в качестве почетного гостя.
   Для Седди это было не так тяжело, как это могло быть для некоторых других людей, поскольку он принадлежал к безликим типам англичан. При встрече он не спрашивал о состоянии души, счастлив или несчастен, влюблен или разлюблен, успешен или на грани банкротства. Самый интимный вопрос он мог задать о простуде или недавнем гриппе. "Жуткая погода", - говорил он, довольно распространенное замечание в Лондоне, он также мог спросить, что могло бы стать результатом усилий Рейно на замену Даладье, или какие могут быть намерения Муссолини в отношении Албании. Он был энциклопедией подробностей о делах Империи, в которой никогда не заходит солнце, и о людях, которые ею управляют. Можно было бы подумать, что он знает наизусть Burke's Peerage. Он мог сказать вам сразу, что барон Боскаж был пятым кузеном виконта Тарпингтона и как это произошло. Он мог назвать, никуда не заглядывая, имя поверенного в делах в Буэнос-Айресе, чьим сыном он был и в какой школе он учился.
   Теперь, конечно, он был готов услышать каждое слово, которое сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт расскажет ему о хозяевах Германии, что они сказали, что они собираются делать, когда и как. Они сидели в отдельном кабинете в Клубе Карлтон, Седди, Ланни и Джеральд Олбани, который был нескольких лет коллегой Седди и другом Ланни. Они не обращали внимания на официанта, вышколенного пожилого человека, который, как предполагалось, не имеет ушей, кроме тех случаев, когда он получал заказ. Что на самом деле хотел Гитлер, или он был совершенно безрассудным? Он торжественно заявил, что у него нет новых территориальных претензий к Европе. Он сказал: "Я не хочу чехов". Неужели он так не сдержит свое слово? И что будет дальше - Данциг, Коридор, Мемель? Это походило на жизнь в калейдоскопе!
   XII
   Ланни вёл себя с этими двумя друзьями, как искусствовед, отчужденный и несколько вычурный. Также как гражданин нейтральной страны в той половине мира, которая еще не сошла с ума. Нацисты номер Один и Два давали ему поручения, а номер Три интересовался параномальными исследованиями. Они полагались на его доброжелательность и передавали через него сообщения для влиятельных британцев. Все трое нацистских хозяев хотели дружить с Британией, хотели искренне и от всего сердца, но только на том условии, что Германия должна быть свободна забирать то, что она хотела, в тех частях света, которые не касаются Британии. Данциг, Коридор, Мемель и после этого колонии, но не колонии Британии. Нет. Только тех малых стран таких, как Бельгия, Голландия, Португалия. Эти страны имели больше, чем могли использовать, и, конечно, больше, чем могли защитить.
   Вот в чем проблема. И, поедая сначала баранину с ячменем, а затем настоящую жареную говядину, которая является английской пищей, Ланни слушал дискуссию о том, может ли британское правительство не интересоваться такими вопросами и как они могут повлиять на безопасность империи. Седди и Джеральд не имели права голоса в определении политики, но на практике кабинет сильно опирался на постоянных чиновников, поскольку традиция заключалась в том, что внешняя политика Великобритании всегда была постоянной. А это были люди, которые всегда были под рукой, у которых были все документы и ответы на все вопросы.
   Ланни знал, что оба этих человека были тверды в своей решимости "умиротворения". Но теперь они получили сильный удар и должны были изменить свою точку зрения. В тот же день в палате общин Ланни услышала, как леди Астор ужасалась по поводу того, что сделал Гитлер, и услышала издевку над собой члена лейбористской партии: "Что, Кливден, почему бы вам не устроить ещё один обед?" Конечно, это относилось к тому известному случаю, когда Линдберг вернулся из поездки по Европе и рассказал гостям её милости, что русские воздушные силы никуда не годятся, а немецкие ВВС превосходит все, что могли объединить Великобритания, Франция, Россия и Чехословакия против них. Если бы хозяйка Кливдена передумала, то столпы Британской империи должны рухнуть!
   Ланни не мог сказать: "Я был потрясен той позицией, которую сегодня занял премьер-министр. Фактически он спускает Гитлера с цепи". Вместо этого он тактично заметил: "Интересно, обратил ли кто-нибудь внимание премьер-министра, что значит сегодняшний шаг Венгрии?"
   "Что вы имеете в виду, Ланни?" - Спросил уважаемый и строгий Джеральд Олбани, сын священнослужителя и поклонник Вордсворта.
   - Венгрия, разумеется, не вторгнется в какую-либо часть Чехословакии без разрешения Гитлера, и если сообщения правдивы, то граф Телеки возглавит правительство, а это главный вопрос, поскольку Телеки практически нацист. Я обратил внимание, что в последние дни берлинские газеты внезапно перестали упоминать этот район как Закарпатскую Украину и стали называть его правильным названием Карпатская Рутения. Это чрезвычайно важно. На самом деле это кажется мне самым важным событием года с вашей точки зрения.
   Ланни остановился. Он что-то не договаривал этим двум ведущим специалистам или был настолько злым, заставляя этих экспертов дать ответ на проблему, которую они давно должны были решить для себя?
   "Вы имеете в виду", - сказал Джеральд, - "что Гитлер отказывается от своей схемы независимой Украины за счет России?"
   - Если посмотреть на карту, вы увидите, что восточная Чехословакия длинный палец, достающий прямо до России. До этой цели не хватает всего несколько километров. Карпатская Рутения является кончиком пальца. И это дает Гитлеру возможность попасть в Россию, минуя Польшу. Если он отдает ее Венгрии, то это означает, что он не собирается в Россию и хочет заверить Россию в этом факте. Сталин боится до смерти Гитлера, но он ничуть не боится Телеки, и это означает, что Гитлер работает за кулисами по какой-то договоренности со Сталиным, так же, как он намекнул мне, что он может это сделать. Получите нападение на Великобританию и Францию, была его идея.
   "Мой Бог!" - сказал белокурый и розовощекий Седди, с испугом глядя на своего коллегу по иностранным делам своими яркими голубыми глазами.
   XIII
   Обычно эти два важных человека, возможно, пытались бы скрыть свое замешательство и создать впечатление, что все это было рассмотрено на их последнем совещании в офисе. Но прямо сейчас времена были слишком серьезными, и им не хотелось устраивать представление. Они хотели, чтобы этот американец повторил им каждое слово, которое произнес Ади Шикльгрубер о большевизме, Советском Союзе, русско-французском альянсе и об отношении Англии к обеим странам. Может ли этот циничный негодяй отказаться от тех принципов, которые он провозглашал на протяжении ... ну, того периода, когда какой-либо англичанин слышал его имя? Мерзавец, хам, он был способен на все! Ланни Бэдд, который знал Седди с детства, никогда не видел его в таком состоянии душевного расстройства. Вся политика Англии была основана на программе, что Гитлер должен был расширяться на восток. И теперь он позволил венграм перекрыть этот путь.
   "Премьер-министр должен обратить на это свое внимание", - объявил его светлость, и сын священнослужителя быстро согласился. Это было то, что они могли сказать в присутствии постороннего, даже старого друга. Они, конечно, поблагодарили Ланни, но больше ничего не сказали ему.
   Однако ничего не могло помешать Ланни заметить, что премьер-министр отправился в свой родной город Бирмингем и обратился в пятницу с плановой речью, полностью отменив позицию, которую он продемонстрировал парламенту в среду. Затем, по существу, он сказал, что все, что произошло, не касается Британии. Но теперь, обращаясь к бирмингемской консервативной ассоциации и ко всей Британии, слушающей радио, он еще раз рассказал историю своих переговоров с Гитлером и о том, что фюрер подписал торжественное соглашение о том, что будущие проблемы между двумя странами должны разрешаться путём консультаций. "Вместо этого", - сказал Чемберлен, - "он возложил на себя функцию правосудия". Обращаясь к политике умиротворения, он заявил: "Я убежден, что после Мюнхена подавляющее большинство британского народа разделяло мою надежду и горячо желало, чтобы эту политику проводили дальше, но сегодня я разделяю их разочарование, их возмущение, что эти надежды пошатнулись".
   Да, и даже больше! Премьер-министр продолжал спрашивать: "Это конец старой авантюры или начало новой? Это последнее нападение на маленькое государство или за ним должны последовать другие? Или это, на самом деле, шаг в направлении попытки силой захватить мир?" Он продолжал торжественно предупреждать диктатора: "Я чувствую себя обязанным повторить, что пока я не готов связать эту страну новыми и неопределёнными обязательствами, действующими в условиях, которые сейчас невозможно предвидеть. Но не может быть большей ошибки, чем полагать, что, поскольку страна считает войну бессмысленной и жестокой, то эта нация настолько потеряла свою силу духа, что не будет в полной мере участвовать в противостоянии такому вызову, если он когда-либо будет сделан". Ланни Бэдд наблюдал за государственными деятелями большую часть своей жизни, и ему казалось, что за все эти годы он никогда не видел, как можно так полностью и за короткое время измениться!
   XIV
   Ланни рассказал об этих проблемах Рику, а затем отправил отчёт в Вашингтон, где он отважился на пророчество, что, как только буря народного протеста закончится, Чемберлен вернется к своей политике шатаний. Он никогда не сможет твердо стоять против Гитлера из-за его глубоко укоренившегося страха, что нацизм фашизм, если его победить, может превратиться в большевизм. "Это ключ к пониманию всех политических событий в Европе", - написал агент президента - "В конечном счете, в действиях каждого государственного деятеля сегодня господствует страх перед социальной революцией в его собственной стране и в соседних странах".
   На данное время работа Ланни была сделана, и он заслужил каникулы. Он позвонил Ирме и спросил, сможет ли приехать, и она ответила гладким, спокойным голосом, что его ждут.
   Эту формальность никогда не пропускали. Они были скрупулезно сердечны друг к другу. Оба были удовлетворены новым образом жизни, которому они следовали после их расставания четыре года назад, и стремились сделать так, чтобы они оба могли любить своего ребенка и охранять его душевное спокойствие.
   В более крупном коттедже в поместье жила бывшая теща Ланни, которую он до сих пор называл "Мама", и ее брат, которого он звал "Дядя Гораций". Они с ним были ласковы. Фанни Барнс не стала принуждать его играть в бридж, потому что она знала, что это ему скучно. И она быстро прекратила разговоры брата о добрых старых временах, когда он нажил себе состояние на Уолл-стрите и как он мог сделать это еще раз, если бы у него были деньги. Вся эта настороженность возникла из-за ужасной идеи, что, если Ланни не будет чувствовать себя уютно и довольным, то он может взять малышку в какое-то путешествие, скажем, в Жуан-ле-Пен или в Ньюкасл.
   У Ланни был трехсотлетний коттедж, который был переоборудован и снабжен всеми современными удобствами. Ему приходилось слегка наклоняться, чтобы войти в дверной проем, но когда он был внутри, у него было все, что он хотел. Слуга ждал его и готовил пищу, когда ему не хотелось идти в замок. Бесплатное пользование телефоном, и неважно, звонил ли он в Берлин, Жуан или в Нью-Йорк. Маленькое пианино и радиоприемник. Почту ему приносили, и любые газеты, которые он заказывал, в том числе из иностранных столиц. Мир всегда делал все возможное, чтобы портить Ланни Бэдда. И его совесть не давала ему покоя. Чем больше он наслаждался роскошью, тем больше он ненавидел систему эксплуатации, на которой базировалась эта роскошь.
   Большую часть времени он проводил с маленькой Фрэнсис, к которой он приехал. Вместе с ней он ездил верхом на лошадях. Он смотрел с нею на стада овец и кормил оленей, павлинов и птиц лир, лебедей и ручных канадских гусей. Он слушал, как она играет новые пьесы на фортепиано и играл для нее, когда она танцевала. Он читал ей и рассказывал истории о достопримечательностях, которые он видел, и о людях, которых он встречал, но изо всех сил старался держаться подальше от политики. Он был для нее романтичной фигурой, и его визиты были замечательными событиями в жизни "бедной маленькой богатой девочки". Ее жизнь была сплошной рутиной, но она была счастлива и получала отличную подготовку для карьеры хозяйки такого большого имения, как и Уикторп.
   Кроме того, он не преминул познакомиться с достопочтенным Джеймсом Понсонби Кавендишем Седриком Барнсом, виконтом Мастерсоном, которому было уже полгода, и которому суждено было стать пятнадцатым графом Уикторпом. Золотой пушок на его голове превратился в такие же волосы, как у его отца, и его глубокие карие глаза были такими же, как у его матери. Он был копией Ирмы и Седди, так же, как Фрэнсис была копией Ирмы и Ланни. Необходимо, чтобы все эти пятеро были друзьями. Поэтому Ланни похвалил благородного младенца и обнаружил у него признаки разума, и даже нашел время, чтобы завоевать уважение у высокопоставленной и серьезной леди, которая была выбрана в качестве главной няни для этой крохи объединенной аристократии и плутократии. Ланни никогда не упоминал, но и не мог забыть, что Дж. Парамаунт Барнс, король коммунальных услуг Чикаго, начал жизнь рассыльным. И вот его внук родился виконтом и собирался стать графом!
   XV
   По вечерам Ланни читал, или, если в замке были гости, он одевался и отправлялся туда. Уик-энд в замке Уикторп был занятием по британской политике и, следовательно, мировой. Приходили мужчины и женщины разных взглядов, мнений и убеждений. В основном консерваторы, также и либералы и не исключались даже эксцентрики, если знали, как себя вести. Ирма переделала и обновила замок в соответствии с идеями Лонг-Айленда. Некоторые могли придираться к ее вкусу, но вскоре они привыкли к американской температуре и оценили все другие удобства. Замок походил на большой частный отель, используемый для конференций общественными деятелями, которые хотели обменяться мнениями и расширить свое понимание событий.
   Они с большим уважением относились к американскому искусствоведу. Сколько людей в Англии могло сказать, что они были гостями в Берхтесгадене неделю или две зараз? В самом деле, был ли в Англии хоть один человек, который мог бы сказать, что его отвозили в убежище фюрера на вершине Кельштайна через тоннель и шахту лифта высотой двести метров? Был ли иностранец, кому бывший ефрейтор открыл, что считает Магомеда величайшим государственным деятелем, который когда-либо жил, и свою решимость добиваться немецкого Ordnung und Zucht методами, которые этот пророк пастухов продемонстрировал тринадцать столетий назад?
   Теперь, как никогда раньше, англичане и англичанки чувствовали потребность понять этого странного нарушителя статус-кво, этого полу-гения, полу-безумца, который возник из глубины центрально-европейских страданий и отчаяния. Они обсуждали его в пабах и на углах улиц. "Это тот Итлер" или "этот Итлер", - можно услышать, как уборщица говорит мусорщику. И в гостиных было то же самое, но на более изящном языке. Обычные благоприятные условия для отдыха в замке Уикторп были приостановлены, и вместо общего обмена мнениями они захотели, чтобы говорил один человек. Они задали ему поток вопросов. Кто на самом деле этот фюрер? Что он ест? Что он носит? Кричит ли он при разговоре, как кричит по радио? Правда ли, что он плохо говорит по-немецки? И прежде всего, чего он хочет, и будет ли он действительно удовлетворен, когда получит своё? Как можно быть уверенным, что он будет удовлетворен? И можно верить ему на слово?
   Ланни должен был быть начеку, чтобы встретить такой шквал. Ади хотел, чтобы он сказал, что тот жаждет дружбы Англии. Так что Ланни повторял это снова и снова. "Но на каких условиях? " - спрашивали гости. - "Его условия или наши?" Ланни должен был сказать: "Я боюсь, что это будут его условия". И тогда: "Каковы его условия? Он меняет их каждый день. И если мы что-то уступаем, он воспринимает это как признак слабости и пытается схватить что-то другое, не спрашивая. Когда он собирается остановиться?" Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт должен был повторить и не раз: "Я эксперт в области искусства, а не политик или психолог. Я могу рассказать вам, что он сказал мне, но я не могу сказать вам, что происходит в его голове". Ланни пришлось проявлять большую осторожность, поскольку во всей Англии были немецкие агенты, и многие из них были в высших кругах.
   XVI
   Своему другу Монку Ланни дал четыре почтовых адреса. Адлон, Бьенвеню, Ньюкасл и свой банк в Лондоне. По этому последнему адресу теперь он получил письмо, в котором прочитал: "Я плыву на пароходе Атлантик, Дефреггер в хорошем состоянии, ваша подружка очаровательна, она в отеле Эксельсиор".
   Это заставило рой пчел зажужжать в голове Ланни. Этой паре сошла с рук их рискованная затея! Интересно, как это произошло? Как эта женщина выдержала это и что теперь делает? Догадалась ли она о нагнетателе? Что она собирается делать с машиной? И собирается ли она возвращаться в Берлин? Столько вопросов он хотел бы задать из праздного любопытства!
   Он думал о Лорел Крестон по-новому. До сих пор она была способным писателем и хорошей компанией, особенно в качестве слушателя лекций по искусству. Но теперь ее подвергли реальному испытанию, и она выдержала его. Теперь она была товарищем, даже героиней! Ланни подумал: "Она справилась с этим, как если бы она была мужчиной". Он знал, что никогда не сможет даже намеком упомянуть об этом. Но могла ли она рассказать ему об этом? Сможет ли она уступить соблазну и рассказать кому-нибудь о необыкновенном приключении, которое произошло с ней? Ланни обнаружил, что говорит себе: "Если она хочет научиться водить машину, то я могу научить ее". И затем: "Если она захочет продать её, то я могу дать ей совет". И снова: "Лондон это не Берлин в отношении сплетен. Никто не обратит никакого внимания, если я встречу ее здесь".
   Этим искушениям почти невозможно устоять. Она здесь, всего в нескольких километрах от него. Под рукой был телефон и адресная книга с номером ее гостиницы в нем. Ему нужно было только взять трубку. В конце концов, он уверил себя, что Лорел Крестон ничего не написала против нацистов, пока нет. А он был несколько груб с ней, и должен был компенсировать это, просто случайной вежливостью, скажем, прогулкой по парку. Это будет своего рода шуткой, игрой в кошки-мышки. Они владели тайной, и оба знали, что это такое, но она не знала, что он знал. Он был бы в положении драматурга, который знает, чем закончится пьеса, но аудитория не знает, и он имеет удовольствие наблюдать за ее реакцией.
   Отель, имя которого Ланни никогда не слышал, был в районе Кенсингтона. Он позвонил туда, и, видимо, постояльцу нужно было спуститься к телефону. Он долго ждал, пока не услышал ее голос. "Ваш друг из Берлина", - представился он, - "нет смысла использовать имена! Почему вы так внезапно сбежали?"
   Она ответила: "Я думала, вы сбежали первыми". Ей никогда не приходилось искать слова.
   Он назначил свидание, чтобы угостить ее обедом в старом английском стиле у Симпсонов на Стрэнде. Он подсказал ей, как туда добраться. Он испытывал теплоту, слушая ее голос, и когда он встретил ее, то обнаружил, что она не изменилась. Она должна быть такой долгое время, потому что хорошо воспитанная юная леди получила самый захватывающий опыт. Несомненно, в первый раз она вступила в противоречие с законами какой-то страны, В первый раз ей пришлось думать о полиции, а не о слугах и покровителях. И только потому, что Ланни был в Берлине, он оживит её воспоминания. Она будет думать, как он был бы взволнован, если бы она рассказала ему, что она сделала!
   Они сидели за маленьким столиком в ресторане со столетней историей, теперь ставшем современным и элегантным. Но официант все еще подкатывал небольшую металлическую тележку на резиновых колёсиках. Когда он поднял крышку, то в глаза бросались огромный кусок запеченного говяжьего мяса, шипящий на сковороде. А ноздри были атакованы восхитительными запахами, и, если попросить, то он отрежет приличный кусок. Или можно подождать еще одну тележку с бараньей ножкой почти такой же большой. Гостья Ланни была потрясена такой перспективой, и Ланни предложил жареную корюшку, лучше подходящую к женским губам. Он сказал: "Байрон выразил мнение, что на женщину нельзя смотреть, когда она ест". Затем он спросил: "Вы знаете стихи Байрона?" В его голове мелькнула мысль, какую сенсацию он произведёт, если начнёт читать:
   Свободной Мысли вечная Душа,
   Всего светлее ты в тюрьме, Свобода!
   XVII
   Она сказала ему самым небрежным тоном, что она приехала в Лондон по делам и планирует через несколько дней вернуться в Берлин. "Я нахожу Германию очень интересной", - заметила она. - "Я хочу попытаться основательно её понять".
   И это все. Она не собиралась обсуждать свои дела или говорить что-либо о подполье. С троглодитом, обитающем в темноте, с человеком, в котором не предполагалось человечности. И она не собиралась ничего говорить о том, что он пренебрег ею в Берлине. Нет, если джентльмен не желает общества балтиморской леди, то она скорее прикусит язык, чем затронет этот вопрос. У него есть право держаться подальше, а у неё заниматься более важными делами!
   И она не собиралась говорить ни слова об автомобиле. Он подумал: "Может быть, она брала уроки и предложит покатать меня!" Но ничего подобного. Она говорила о лондонской погоде, которая в марте может быть плохой, и о концерте, который она посетила в Куинс-холл. "Сэр Томас Бичем - яркий и легкий человек", - заметил Ланни.
   Он сказал ей, что привёз картину из Германии. Но не сказал, что она принадлежит Герингу, потому что это наверняка вызвало бы у нее недовольство сейчас, когда она находилась в революционном настроении. Он сказал: "Каналетто, вы знаете его? Он писал Венецию в восемнадцатом веке". Он рассказал ей об этой конкретной картине, а затем спросил: "Вы посещали музеи здесь?" Когда она ответила, что ее визиты были краткими, он предложил не упустить Галерею Тейт. Галерея была в нескольких минутах ходьбы от Набережной, и он предложил сопровождать ее. Это означало еще одну его свободную лекцию, за что она поблагодарила его.
   Они шли пешком и вышли на открытое пространство, где стоял грузовик, и на нем стояло несколько мужчин с поднятыми воротниками пальто и руками в карманах, был сырой день. Один из них произносил речь толпе, которая мешала проходу. Он осуждал апатию британского правительства, когда уничтожаются один за другим свободные народы Европы. Оратор с подозрением относился к правящим классам своей собственной страны и считал, что им не нравятся республики, и особенно те, которые имеют социалистический оттенок, как, например, Испания.
   Это всё, что они услышали, пока протолкнулись через толпу. Ланни не предложил остановиться, потому что держался подальше от опасного субъекта политики. Его собеседница спросила: "Как вы думаете, будет ли война?" И он ответил: "Пока нет, но скоро, вы знаете, в Европе всегда бывают войны". Это была позиция слоновой кости, и они вышли из шума уличного движения и толпы и очутились в тишине достойной и одной из величайших в мире художественных сокровищниц.
   Теперь Ланни был дома и мог говорить от всего сердца. Поскольку у его подруги не было особых предпочтений, он отвел её к Тёрнерам. Его глаза загорелись, и его душа согрелась, когда он смотрел на них. Его манера разговора о возможности войны в Европе резко отличалась от его рассказа, как гениальный человек научился накладывать на кусок холста все чудеса неба, великолепие закатов, ужас бури, таинство огромных расстояний, покрытых дымкой. Он рассказал об этом странном персонаже, который был озлоблен, потому что его таланты не были оценены в полной мере, и который пришёл в Академию в День поминовения и добавил яркие красные и желтые цвета на свой холст, чтобы "убить" работу некоего соперника, которая была размещена рядом. Здесь была картина Последний рейс корабля "Отважный", которого тащил буксир с высокой дымящей трубой через символический закат над рекой. Ровно сто лет назад, когда художник пришел и усилил великолепие этого заката, потому что он возражал против какой-то картины, которая висела рядом с ней в течение нескольких недель!
   "Художники - странные создания", - заметил сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Но в его голове была также мысль, что Лорел Крестон, должно быть, думает, что он тоже странное существо. Человек, который мог совершенно безразлично относиться к тому факту, что народы Европы могут ввергнуться в бойню в тот самый час, когда он читал лекцию о передаче света на картинах. Говоря об окраске полотна, он забыл, что в тот момент, когда он это говорил, тысяча бомбардировщиков могла быть в пути взрывать картины и музей, в котором они находились, и город, в котором находился музей. Всё превратить в первоначальные молекулы, из которых они были сделаны!
  
  
   ________________________________________
   КНИГА ТРЕТЬЯ
   Настал любви и радости черед 27
   ________________________________________
  
   ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
   Когда улыбается удача 28
   I
   ЛАННИ позвонил своему отцу по трансатлантическому телефону, новому чуду, которое появилось за последние два три года. Сначала было шумно, но теперь было довольно ясно. Стоимость была высокой, и для не очень богатых следовало продумать, что собираетесь сказать за свои три минуты.
   Ланни сказал: "Твой друг Тиргартен уже в пути" - это кодовое слово, о котором они договорились.
   "Боже!" - воскликнул Робби. - "Не может быть!"
   "Жди его через несколько дней, насколько я знаю, он здоров и счастлив". - Ланни хотелось бы сказать больше, и Робби хотелось бы задавать вопросы, но этого не следовало делать. - "Я сам приеду, у меня есть несколько заказчиков по картинам, которых мне нужно посетить, а потом я приеду к тебе. Как все?"
   Робби ничего особенного не сообщил. Бизнес быстро набирал обороты. Мир шел своим путем. Ланни сказал: "Помни о тех мерах предосторожности, о которых мы договорились, они обязательны". Это было в отношении нагнетателя, и Робби сказал: "Поверь мне". Он привык хранить секреты, и ему не нужно было повторять дважды, особенно по трансатлантическому телефону. Ланни спросил о членах семьи, а затем сказал: "Ну, до скорого! " Ему даже не нужны были все три минуты.
   Он отправил картину экспрессом и оставил свою машину на хранение в гостинице. С пароходным кофром, одной сумкой и маленькой пишущей машинкой он сел на поезд, согласованный с расписанием пароходов. В эти дни океанские лайнеры стали дворцами, и у Ланни был приятный рейс и было достаточно времени, чтобы продумать свои планы. Он был на пути к тому, кого считал самым важным из живущих людей. Выстраивая свои мысли, Ланни мог прийти к изменению мира, нынешнее состояние которого не отвечало его вкусу.
   II
   Прибыв в Нью-Йорк, Ланни первым делом решил позвонить отцу. - "Прибыл ли наш друг?" Ответ был следующим: "Я встретил его, и думаю, что все в порядке. Нужно несколько дней, чтобы я был уверен".
   - "Я тебе нужен?" Когда отец ответил отрицательно, Ланни объяснил: "У меня есть безотлагательные дела. Я перезвоню тебе через пару дней".
   Уладив это, Ланни позвонил в Вашингтон по секретному номеру и попросил "Бейкера". Когда он услышал его голос, он назвал свое кодовое имя и номер, и в ответ было: "Перезвоните через три часа". Это дало Ланни возможность помыться и побриться, а также прочитать газеты и узнать, что его друг Ади Шикльгрубер завершил сезон грабежей, захватив Мемель, часть Литвы на восточном краю Восточной Пруссии. Мадрид был в последних муках своей агонии, которая продолжалась примерно сто сорок недель. И не было ни одной из этих недель, чтобы сердце Ланни не болело за то, что там происходит. Жуткое время для жизни. А в этот момент еще самое мрачное.
   Ланни переговорил по телефону с несколькими друзьями, включая Золтана Кертежи, которого он называл "попрыгунчиком". Последний прыжок Золтана привел его в Нью-Йорк, где он проводил персональную выставку Яковлева, одно из его открытий. Он хотел передать все свои восхищения, но Ланни сказал: "Скоро увидимся, я должен уехать из города". Сразу же после этого он позвонил в Вашингтон, и голос Бейкера попросил его вылететь в Вашингтон и быть на определенном углу улицы в девять вечера. Ланни повторил время и место и сказал: "О.К." Полет на триста километров был обычным делом, и агент президента обосновался в гостинице в Вашингтоне, поужинал, прочитал вечерние газеты и слушал радио в своей комнате, пока не подошло время. Точно в указанное время он был на условленном углу. Подъехал автомобиль, задняя дверь была открыта, и он влез на свободное место.
   Он назвал свой кодовый номер, и на его лицо посветили фонариком. "O.K." - сказал знакомый голос. Он ничего не знал о человеке, и этот человек ничего не знал о нем, кроме лица и голоса. Ланни сказал: "Я послал вам в общей сложности одиннадцать отчетов с тех тор, как я был здесь в последний раз. Это правильно?" В ответ было сказано: "Все они были доставлены".
   Ланни добавил: "В последний раз вы меня обыскивали".
   "Сейчас я вас знаю ", - был ответ.
   "Это не повредит моим чувствам, если вы убедитесь", - ответил Ланни. - "Я думаю о безопасности шефа".
   Мужчина быстро ощупал поверх пальто Ланни, а затем под ним, не пропуская подмышки и штанины. Эта церемония закончилась, он сказал: "О. К. и спасибо", и это был конец разговора. Лишние слова считались дурным тоном.
   Они въехали на территорию номер 16oo Пенсильвания-авеню, известной большей части мира как Белый дом. Они подъехали к парадному входу, тактично названной "социальной дверью" и служили целям "черного хода". Бейкер сопровождал гостя, и охранники без колебаний впустили их. Они поднялись полтора пролета по широкой лестнице, и Бейкер сказал "Хелло" цветному слуге, который сидел рядом с полуоткрытой дверью. Он постучал, и голос, который большинство в мире узнает по радио, произнёс: "Войдите". И Ланни Бэдд вошел в комнату человека, которого выбрал своим руководителем.
   III
   Как всегда в таких случаях Ф.Д.Р. был в кровати. Это была большая старомодная кровать из красного дерева с резной спинкой. На нём была пижама в синие и белые полосы, а поверх его больших и сильных плеч уютно лежало синее пончо. У него на коленях лежала кипа видимо юридических бумаг, которые он отложил в сторону. Сняв очки, он подался вперёд, чтобы поприветствовать гостя рукопожатием и веселым возгласом - "Привет". Только когда Бейкер поклонился и закрыл дверь, он произнес имя посетителя. - "Ну, Ланни, каждый раз, когда вы приходите, вы приносите мне всё больше неприятностей!"
   "Вот поэтому я и прихожу", - ответил тот с усмешкой. У него было четыре встречи здесь и одна в Гайд-парке, и он понимал, что этот гениальный великий человек любит подшучивать.
   - Ну и ну!! На этот раз вы наверняка собрали всю грязь! Эта громадная анаконда заглотала всё, что смогла?
   Это было приглашение Ланни начать рассказывать, и он тут же начал. В своих отчетах он уже изложил все необходимое. Теперь он повторил написанное, введя местный колорит и вдохнув жизнь в личности, участвующие в дипломатической битве в Европе. В Германии шла борьба за обладание влиянием на фюрера. Она шла между так называемыми консерваторами, хотя таких руководителей в НСДАП не было, но были несколько менее опрометчивые, чем другие. Среди них были Геринг и Гесс, и Ланни искал их дружбы. Другую группу, в которой были наиболее заметными Риббентроп и Геббельс, он не мог переносить даже по обязанности.
   "Губернатор" хотел знать, насколько глубоки были эти разногласия. Станут ли они когда-нибудь реальным расколом? Ланни ответил: "Это не так. Как только Гитлер объявляет о своем решении, они все становятся по стойке смирно, как скромные новобранцы. Причина этого заключается не столько в том, что они доверяют Гитлеру. Многие из них втайне думают, что он немного чокнутый. Но они знают, что ему удалось повести за собой немцев. Основа его власти это его удача. Ему удались многие вещи, и, конечно, каждая уступка со стороны остального мира повышает его престиж, делает его смелее и увеличивает обожание его народом".
   Ф.Д.Р. заметил: "У меня такое чувство, что мы сползаем к ужасной катастрофе".
   "Об этом не может быть и речи, губернатор". - Великий человек был губернатором штата Нью-Йорк, и это была простой домашней работой по сравнению с той, которую он имел сейчас. Её было достаточно, чтобы сломать спину верблюда, как он считал.
   Ланни продолжал: "Мир нуждается в ком-то, кто возьмет командование и остановит этих диктаторов".
   "Я вижу, вы смотрите на меня", - ответил мужчина в полосатой пижаме. Его слова были игривыми, но его взгляд оставался серьезным. - "Я могу только сказать вам, что я совершенно беспомощен. Американцы не прочувствовали ситуации и не слушают никаких предупреждений. Они боятся Европы, они ее немного презирают из-за ненавистных вещей, которые там совершаются. Не вижу ни малейшей причины, по которой они должны вмешаться в этот беспорядок. Изоляция - это лозунг часа, и любой малейший шаг, который я делаю, чтобы помочь нашим друзьям за границей, вызывает бурю на мою голову. Вы видели, что случилось на днях, когда я позволил французам купить несколько наших военных самолетов".
   "Да", - ответил Ланни, - "Я поговорил с Буллитом после его возвращения в Париж".
   - Ну, вы можете сказать, что у меня должна быть храбрость, чтобы противостоять таким бурям, и я это делаю, но я не диктатор и не хочу быть им, несмотря на все, что говорят мои враги. Я не могу позволить себе полностью порвать с Конгрессом. Потому что если я это сделаю, то я просто окажусь беспомощным в оставшееся время моего президентства. А если я не смогу повлиять на выбор своего преемника, то мне будет больно увидеть, что все дела Нового курса и все мои труды будут сведены к нулю.
   - Я не думаю, что вам нужно беспокоиться об этих двух годах, губернатор. Я могу заверить вас, что Гитлер вызовет кризис до этого, если, конечно, британцы не готовы полностью отступить и позволить ему относиться к Польше, как он поступил с Чехословакией.
   - Они дают мне очень серьезные гарантии, что они этого не сделают, и нас всех подбодрила твердая позиция, которую занял Чемберлен.
   "Бог знает, как я надеюсь, что он это сделает", - заявил сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. - "Но его характер полностью против этого. А силы, которые попытаются его сломить, сильны и бессовестны. Как это ни странно, не судьба Праги заставила его протестовать, а небольшой участок территории на восточной оконечности Словакии, которая отделяла Польшу от Венгрии и давала Гитлеру доступ в Румынию, а затем в Россию, если бы он этого захотел". Ланни рассказал о своей беседе с Уикторпом и Олбани в среду вечером и внезапного изменения риторики Чемберлена в пятницу. Президент усмехнулся, без сомнения, он не был горячим поклонником этого жесткого и долговязого представителя коммерции Бирмингема. Он не любил таких типов дома, и они не любили его.
   "Ланни", - заметил он, - "Вы должны преуспевать в своей работе, имея дело исключительно с мировыми знаменитостями. Как вам это удается?"
   - Во многом это случайность. Работа моего отца свела меня с известными людьми, а моя собственная работа помогает мне поддерживать эти контакты. Гитлер считает, что он поддерживает дружбу с Францией и Америкой, когда покупает картины моего бывшего отчима. Когда он посылает меня в Париж и Лондон с посланиями своей горячей любви к этим странам, я доставляю эти послания, а богатые и светские поклонники умиротворения с радостью их принимают. Я могу только надеяться и молиться, что ущерб, который я приношу, возмещался ценой того, что я приношу вам.
   "Я думаю, что вы можете рассчитывать на это", - сказал президент. - "Я прочитал все ваши сообщения и помню все предоставленные вами факты. Вы должны понять мою позицию. Американцы навалили на мои плечи убийственную работу. Никто не может знать сотую часть того, что от меня требуется, Посмотрите на это, например". Он указал на массу бумаг, которые он отложил в сторону на своей кровати. - "Я обещал принять решение завтра утром, и когда-нибудь, раз уж так суждено, мне придется принимать решения в отношении Европы. Большая часть моей информации поступает от людей, которые глядят сквозь окрашенные очки. И поверьте мне, не розовые! Плейбои нашей дипломатии встречаются только с шикарной публикой в Европе и собирают свои факты и интерпретации на чаепитиях. Вы их знаете, я уверен".
   - Знаю, губернатор!
   - Ну, человек, который знает Европу, как вы, и, тем не менее, придерживается демократической точки зрения, действительно полезен для меня. Я хочу, чтобы вы это знали и никогда не сомневались в этом.
   "Это все, что мне нужно", - горячо ответил агент президента. - "С этим я могу прожить целый год".
   IV
   Пришло время ему спросить разрешения откланяться, что он и сделал. Но его шеф сказал: "Нет, я не очень часто вижу вас. Расскажите мне о своих планах".
   - Я думаю взять несколько недель отпуска, если у вас не будет ничего срочного. У меня есть несколько сделок с картинами, которые я должен завершить. Так я зарабатываю себе на жизнь.
   - Вы понимаете, что я могу оплачивать ваши расходы, если хотите.
   - Мне этого не нужно, я получаю массу удовольствия от работы с картинами, и это дает мне возможность путешествовать и знакомиться с моей собственной страной. Не думаю, что в Европе произойдет что-то важное. Анаконда наполнила свой желудок, и все, что она хочет, это, чтобы её оставили в покое, пока она всё это не переварит.
   Ф.Д.Р. вложил сигарету в длинный тонкий мундштук, зажег её и затянулся. Затем он начал: "Вы знаете, Ланни, у нас был еще один спад в бизнесе, и, как мне не нравится, я не вижу другого выхода, кроме еще одной попытки кредитования и расходов. Конгресс возражает. Дошли до того, что они не делают ничего, если думают, что это то, чего я хочу. Они отказываются внести поправки в Закон о нейтралитете, позволяющие мне проводить различие между агрессором и мирными государствами. Они понимают, что это бессилие является одним из основных факторов, на что рассчитывают диктаторы, но Конгресс не будет действовать, и поэтому я связан по рукам и ногам".
   Это казалось удобным случаем, и Ланни им воспользовался. "Они связали всё, кроме вашего языка", - рискнул он.
   - Я боюсь его слишком часто использовать. Люди скоро устают слушать только ругань и жалобы.
   - Вы хотите, чтобы я говорил откровенно, губернатор?
   - Ничто другое не приносит мне такой пользы.
   - Вы должны понять, что у меня в Европе довольно одинокая жизнь. Я не могу объяснить свое поведение или идеи кому-либо, и это отрывает меня от всей общественной жизни. За исключением того, что вы могли бы назвать моей сценической карьерой, с нацистами и фашистами, которых я презираю и вынужден притворяться, что восхищаюсь ими. Значит, вы должны понимать, что я много думаю о вас, я все время веду с вами воображаемые разговоры и воображаю, что я буду делать на вашем месте. Мои отчёты я делаю как можно более краткими, но в моих мнимых разговорах я говорю в полный голос.
   "Скажи это сейчас!" - возразил великий человек с одной из тех усмешек, которые были для него характерны.
   - Я говорю, что вы недостаточно разговариваете с людьми, они завалены ложью, и в тысячах скрытых обманах им невозможно увидеть все трюки доктора Геббельса. Мы боремся не только с немецким нацизмом, итальянским и испанским фашизмом. Это всемирное движение, и оно принимает сотни различных форм, это по всей нашей стране, это господство привилегий и классов, это наши газеты большого бизнеса, наши гигантские корпорации, которые тесно связаны с европейскими картелями. У наших людей нет ни малейшего представления об этом, их мышление на сто лет отстает от времени.
   - Для обучения им понадобятся события, Ланни.
   - События сами по себе ничего не значат, их нужно интерпретировать и объяснять. Их уже достаточно, но люди просто их не понимают.
   - Вы хотите, чтобы я прочитал лекцию о картелях?
   - Когда я ставлю себя на ваше место, то я написал бы какое-то открытое письмо Гитлеру и Муссолини, в котором я сказал бы им: 'Чего вы хотите? Почему вы не хотите вынести свое дело на суд и не разрешить его честными переговорами? Вы ведёте весь мир к гонке вооружений, повсюду распространяете тревогу и страх, и для чего все это? Каковы ваши цели и какие гарантии вы готовы предоставить миролюбивым народам мира, среди которых находимся, безусловно, мы, американцы?' Я совершенно уверен, что такой призыв будет одобрен девяноста процентами нашего народа.
   - Вы думаете, что диктаторы обратят на это внимание?
   - Это создаст им проблему. Геббельс будет бесноваться и оскорблять вас, но тут все в порядке, это покажет девяноста процентам наших людей, какой грязной собакой он является. По всей стране в магазинах, парикмахерских и на перекрестках люди говорили бы: 'Президент задал им справедливые и честные вопросы, и смотрите, как они отвечают. Они должны быть мошенники, и они, должно быть, ищут неприятностей'. Вы можете быть уверены, что всем понравится такое письмо, и только немногие из жестких изоляционистов скажут, что вы лезете туда, куда не надо.
   Ф.Д.Р. сделал несколько затяжек, глядя перед собой. Затем он обратил свои серые глаза на своего гостя и сказал: "Вы не первый, кто обращается с такой идеей, Ланни. Билл Буллит предложил это, когда был здесь, а Генри Уоллес только что поднял такой вопрос. Скажите мне, вы хотели бы принять участие в подготовке такого документа?"
   Лицо Ланни засветилось. - "Вы действительно так считаете, губернатор?"
   - Я не даю никаких обещаний. Я думаю, что рассказал вам, как я работаю. Я обсуждаю свои речи или письма или что-то ещё с несколькими десятками друзей. Я предлагаю каждому из них попытаться принять участие в составлении этого. Может быть, я возьму абзац здесь или идею там, а может быть, какой-то парень попадёт в точку, и я использую весь его текст. Опять же, может быть, что-то заставит меня передумать и бросить все это на какое-то время. Полагаю, что у вас есть идеи.
   - Не волнуйтесь об этом, я не против того, чтобы долго работать над этим, если вы это прочтете.
   - Вы можете рассчитывать на то, что я тщательно подумаю об этом. Я планирую отправиться в Уорм Спрингс, штат Джорджия, на несколько дней отдыха. Если вы отдадите экземпляр Бейкеру, он пошлет его мне туда. Позвольте мне увидеть вас снова, прежде чем вы вернетесь в Европу, потому что мне, возможно, понадобиться что-то попросить у вас.
   V
   Ланни вышел из здания, чтобы пройтись на свежем воздухе. У него будет еще один шанс изменить мир! Как и в прошлый раз, он был так взволнован, что сон казался банальным и нелепым. Ему хотелось долго идти пешком и продумать все вещи, которые он должен был сказать Гитлеру и Муссолини. Вещи, которые накапливались у него на протяжении почти двух десятков лет, начиная со времени конференции в Сан-Ремо, когда он впервые увидел маленького итальянского интеллигента с одутловатым лицом, с темными глазами и маленькими усами, занятого политическим спором в траттории. Один из его бывших товарищей назвал его furfante и traditore dei lavoratori, которые на их родном языке были очень невежливыми выражениями. Ланни хотел бы использовать их снова, но, конечно, их нельзя будет вставить в открытое письмо президента Соединенных Штатов к дуче Имперо Романо и обладателю полдюжины должностей в правительстве Королевства Италии.
   Весна приходит в Вашингтон раньше, чем в Лондон, и это был приятный вечер. Ланни шел от одного белого мраморного здания к другому в ярком ночном освещении. В его мозгу было что-то вроде прилива, мощной волны, подобной тем, которые бывают в заливе Фанди или в гавани Шербура, или в других местах, где широкие моря перетекают в узкий канал. Все то, что внук президента Оружейных заводов Бэдд думал о фашизме, все то, что сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт думал о нацизме, должны были превратиться в один шедевр красноречия, который Франклин Рузвельт швырнул бы в головы двух диктаторов, шедевр, который, кстати, распространили бы по радио и в прессе цивилизованного мира. Агент президента вернулся в свой гостиничный номер и некоторое время сидел на кровати, делая заметки, чтобы не забыть ни одной из своих важных мыслей. Эта комната была столь же хороша, как и любая, в которой можно было работать. Так что на следующее утро, взглянув на вашингтонские газеты, одна из которых была так близка к фашизму, что можно было не глядеть на её название, Ланни устроился за своей маленькой пишущей машинкой. Весь день он печатал и даже часть ночи. Он пересмотрел всё и отверг, сжёг все, что не могло быть использовано. Он должен был делать всю работу сам, потому что, конечно, он не мог доверить это машинистке.
   На второй день результаты его удовлетворили, и он отпечатал всё набело. Он решил больше внимания уделить фюреру немцев, потому что он знал его лучше. Теперь, читая документ, он как будто был в Берхтесгадене и рассказывал о своих настоящих мыслях полу-гению и полусумасшедшему в этом убежище. Ланни заявил:
   "Я уверен, что вы понимаете, что во всем мире сотни миллионов людей живут в постоянном страхе перед новой войной или даже серией войн. Существование этого страха и возможность такого конфликта является причиной определенной озабоченности народа Соединенных Штатов, от имени которого я говорю, а также народов других стран всего Западного полушария. Все они знают, что любая крупная война, даже если она ведётся на других континентах, тяжело отразиться на них во время ее ведения, а также в течение будущих поколений".
   Далее Ланни перечислил недавние нападения на три страны в Европе и на одну в Африке, а затем написал: "Вы неоднократно заявляли, что у вас и у германского народа нет никакого желания воевать. Если это правда, то не нужно никакой войны". Он далее призвал к "откровенному заявлению, касающемуся нынешней и будущей политики правительств". Он предложил фюреру сделать такое заявление, предложив "передать его всем другим заинтересованным правительствам и предложить им дать аналогичные заверения". Будут проведены конференции, в которых "правительство Соединенных Штатов с радостью примет участие". Он заключил, подразумевая, что ни Гитлер, ни кто-либо другой не упустил бы:
   "В конференц-залах, как и в судах, необходимо, чтобы обе стороны добросовестно вступили в дискуссию, полагая, что для обеих сторон будет справедливое правосудие, и было бы привычно и необходимо, чтобы они оставили своё оружие за пределами комнат, где они совещаются".
   Ланни позвонил рассыльному и отправил свою ценную рукопись Бейкеру. После того, как он позвонил и убедился, что она была получена и будет доставлена "адресату", он сжег свою копию. Он взял себе за правило никогда и нигде не оставлять ни одного экземпляра документов агента президента или о своей личности. Если когда-либо его секрет раскроется, то причиной этому не должна быть его халатность.
   VI
   Ланни не звонил отцу из Вашингтона, потому что он не хотел, чтобы Робби понял, что у него есть какие-то особенные дела в этом городе. Он сел на первый самолет, летящий обратно в Нью-Йорк, и позвонил оттуда. Робби сказал: "Я все еще жду окончательного отчета. Приезжай и навести нас, и я расскажу тебе об этом".
   Много путешествующий агент сел на поезд Нью-Хейвен-Ньюкасл, идущий пару часов вдоль пролива Лонг-Айленд. Он взял такси до дома своего отца в пригороде города и только успел поприветствовать свою мачеху и услышать новости о большой семье до прихода Робби. После обеда они заперлись в отцовском кабинете, и Ланни рассказал свою тщательно продуманную историю, которая должна быть правдой, хотя и не всей правдой.
   - Я встречался с этим парнем в Лондоне около пяти лет назад, он немецкий социалист, и я думаю, что он когда-то был матросом. Мне довелось припомнить и прощупать его, он хотел денег, поэтому я сделал ему это предложение. Он сказал, что изучит возможности, и вскоре написал мне записку, в которой сказал, что он может всё устроить. Потом я получил открытку из Голландии, где говорилось, что он едет в Лондон. В письме на адрес Рика он сообщил, что плывёт пароходом. И это все, что я знаю.
   Робби начал рассказ. - "Он позвонил мне три дня назад из Нью-Йорка, 'это Тиргартен', - сказал он. Я решил не приглашать его в Ньюкасл, потому что в маленьких городах полно разговоров, я сказал: 'Я буду в Нью-Йорке Йорк через два часа'. Он ответил: 'Я буду стоять на северо-западном углу 35-ой и Лексингтона'. Я поехал сам, чтобы никого не посвящать в тайну. Когда я подъехал к углу, появился человек с большой коробкой, завязанной в мешковину, сел в машину и сказал: 'Поехали'. Я поехал, а он сказал: 'Мне пришлось порезать устройство на куски. Надеюсь, это не испортило вещь для вас. Я сказал: 'Нет, если все части на месте'. Он сказал: 'Я ничего не могу гарантировать. Если там что-то не так, то кто-то сыграл с нами шутку. Германия полна мошенничества. Возьмите вещь и проверьте ее, и если она не годится для вас, выбросьте ее в реку. А пока я останусь в отеле. Я сказал ему: 'Это может занять неделю или две. Я должен передать устройство двум моим экспертам, а они должны отвезти его в другое место, чтобы проверить. Я не хочу ничего делать на своем заводе. Он ответил: 'Ваш сын велел мне доверять вам, что я и делаю. Я позвоню вам через две недели, и если вам нужно больше времени, я подожду'. И это было всё. Он вышел из машины, и с тех пор я ничего о нем не слышал".
   "Он человек, который не может позволить себе много говорить", - объяснил Ланни. - "Он знает, что у вас есть нацисты на заводе, а в Нью-Йорке есть много других".
   - Ты хоть представляешь, как он мог справиться с этим трюком?
   - Ни малейшего представления. Я знаю, что он достал устройство в субботу вечером, а я пообедал с Герингом в понедельник перед отъездом, тот был совершенно любезен, поэтому я был уверен, что он ничего не заметил.
   Компетентный деловой человек сказал: "О патенте нет никаких свидетельств, поэтому очевидно, что он рассчитывал сохранить это устройство в тайне".
   "Я немного волнуюсь", - ответил менее компетентный сын, - "потому что, когда он обнаружит пропажу, мы с тобой будем первыми подозреваемыми людьми, и это может навредить мне".
   - Поверь мне, Ланни, я положил глаз на маленький заводик в Индиане, и я купил его за разумную цену. У меня есть пара молодых людей, которые досконально знают нагнетатели, и они положили эту коробку в свою машину и уехали туда. Они позвонили мне, что они собрали устройство и сейчас проверяют его работу. Пока все выглядит хорошо. Это все, что я могу сказать. Даже если это окажется настоящей вещью, я не думаю, что тебе нужно беспокоиться о Геринге, потому что, прежде чем мы изучим устройство до конца, мы сможем его улучшить, чтобы он не узнал своего собственного ребенка. Пройдет шесть месяцев, прежде чем мы сможем начать производство, и еще шесть, прежде чем Геринг узнает об этом. Может быть, он к этому времени будет воевать и думать о других вещах, во всяком случае, я буду покупать устройства у компании, абсолютно независимой от Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. И, конечно, толстый негодяй знает, что я имею право на устройство.
   "Это не заставит его любить меня больше!" - заметил Ланни. Он не мог сказать больше, потому что, конечно, Робби предположил, что Ланни думает о своём бизнесе с картинами, ничтожном предмете по сравнению с тем, о чём Робби не догадывался.
   VII
   Президент Бэдд-Эрлинг Эйркрафт расширил гараж в своем имении, и в нем было полдюжины машин. Блестящий новый спортивный автомобиль с большим багажником был отдан в распоряжение Ланни, а на следующее утро солнечного дня первоапрельских шуток любимец фортуны отправился в Нью-Йорк. Он обнаружил, что Каналетто уже прибыл. Он оформил его через таможню, а затем поехал в город, чтобы пообедать с Золтаном Кертежи и показать ему это сокровище.
   Это была прекрасная картина площади Святого Марка в Венеции, на которой были показаны колокольня и собор Святого Марка, а также знаменитые колонны на переднем плане, Большой канал с гондолами. Всё изображено в тщательной перспективе с небесным цветом и твердыми линиями. У автора был дядя по имени Канале, чьи работы приносили большие деньги, племянник подражал ему и иногда подписывался его именем. Так что были тонкие вопросы, и Золтан высказал свое мнение, что это был самый прекрасный Каналетто, которого он когда-либо видел. Он задался вопросом, неужели Der Dicke был не в состоянии это оценить? Он согласился с Ланни, что Харлан Уинстед почти наверняка захочет добавить эту работу в свою коллекцию. Золтан предложил действовать и высказал своё желание подтвердить подлинность. Поэтому Ланни позвонил по телефону и на следующий день привёз своего друга в Пастуший угол, скромное пасторальное имя для самого прекрасного поместья, которое каждый из них знал в западном мире. Поместье находилось в парке Такседо, и за его огромными бронзовыми воротами жил джентльмен Бостонского происхождения, унаследовавший огромное состояние, накопивший всю культуру веков и такой же одинокий и несчастный.
   "О, почему дух смертного должен испытывать чувство гордости?" - спросил поэт 29, и этот человек думал, что у него есть ответ. Его имущество включало в себя не только родословную и богатство, которые он унаследовал, но вкус и прекрасные идеалы, которые он приобрел. Он получил образование в Гротоне и Гарварде, и всю свою жизнь культивировал то, что было изысканно и элегантно, и держался в стороне от всего шумного и обычного. Он построил это великолепное поместье, окруженного высоким металлическим забором с копьевидными навершиями, направленными наружу против враждебного мира. Он нашел себе любезную жену, воспитанную в его собственных традициях, и она родила ему двух прекрасных дочерей. Вместе они провели около двадцати лет, воспитывая этих дочерей, тщательно охраняя их от всякого контакта с пошлой толпой. В результате одна из молодых женщин сбежала со слугой, а другая настояла на браке, столь же недостойном ее высокого статуса. Гордый отец отказался навсегда видеть их обоих, а его прекрасная жена затосковала и умерла. Так что теперь этот седой старик жил один в надменном великолепии, высоко подняв голову и никому не рассказывая о том, что происходит в его сердце.
   Все, что он оставил, было великолепной коллекцией картин, которая по его завещанию должна была перейти в музей. Эти картины представляли его вкус, подкрепленный Золтаном в течение десятка лет, а также Ланни за время вполовину меньше. У него было спокойное убеждение, что в его галерее не было ни одной второразрядной работы. Он отличался от других коллекционеров, которых знал Ланни, потому что у него не было прихотей и особенностей, которые можно было бы удовлетворить. Если он скажет: "Это искусство!", то потому, что великий художник выбрал отличную тему и выполнил её великолепно. Итак, теперь, когда картину Каналетто повесили перед мистером Уинстедом, и он сел и изучал её, то Ланни затаил дыхание. Он сказал Герингу, что сможет получить двадцать тысяч долларов за эту не очень большую картину, изображавшую Венецию двести лет назад. (Венеция не сильно изменилось за это время). Ланни не сказал, кому принадлежала эта картина, а Харлан Лоуренс Уинстед был настолько привередлив и требователен, что он, возможно, не захотел бы иметь в своем доме то, что напомнило бы ему старорежимного немецкого барона-разбойника с пивом в его дыхании и кровью на его руках.
   Но произведения искусства не имеют запаха, будь то пиво, кровь или грязные каналы древнего итальянского города. Мистер Уинстед спокойно сказал: "Я думаю, что Каналетто принадлежит моей коллекции". И это было все. Ланни объяснил: "Владелец предпочитает остаться неизвестным и разрешил мне подписать купчую". В этом не было ничего необычного, поскольку многие старые семьи Европы считали своего рода унижением, когда расставались со своими сокровищами искусства. Покупатель сказал своему секретарю выписать чек, а Ланни написал купчую, в которой указал имя художника, тему и размер. Так он заработал комиссию, которая оплатит все его поездки в самом элегантном стиле.
   Два эксперта были приглашены остаться на обед. Двое одетых со вкусом слуг молча обслуживали их. Обедать в Пастушьем углу было чем-то вроде посещения церковной службы. Только разговор касался салонов в Париже, Лондоне и Берлине, а также художников, которые "поднимались", и других, которые представляли ложные тенденции. Извращенность, как представляется, укоренилась в человеческой природе, а охота за известностью так же распространилась в области искусства, как и в литературу, политику или общественную жизнь. Но эти три элегантных джентльмена со вкусом отреклись от нее с тихой серьезностью. Всё время они говорили только об изобразительном искусстве, и если бы ничего не знать о жизни, то можно было бы прийти к выводу, что правильное наложение краски на холст, карандаша, мелка или пера на бумагу было целью, для которой Всемогущий создал вселенную.
   VIII
   Когда Ланни вернулся в свой отель, он обнаружил в своей почте простой конверт, что заставило его сердце дрогнуть. Он был адресован в поместье Робби и переслан из Ньюкасла. В письме не было ничего, кроме телефонного номера, на который Ланни тут же позвонил. Когда он услышал голос своего друга, он спросил: "Вы можете быть на северо-западном углу 35-ой и Лексингтона через десять минут?" Это, конечно, было равносильно словам: "Я разговаривал с отцом".
   Ланни подъехал и взял в машину коллегу-конспиратора. "Добро пожаловать в наш город!" - сказал он с усмешкой. И затем без промедления: "Мой отец все еще ждет окончательного отчета, но пока все выглядит хорошо".
   "Все в порядке", - ответил другой. - "Я не был в вашем городе больше десяти лет, поэтому я не скучаю".
   "То, что вы сделали, поразило меня!" - воскликнул американец. - "Как же вы это сделали?"
   - Предполагается, что я не должен рассказывать, но на самом деле я знаю очень мало. Мне повезло, когда я наткнулся на нужного человека. Он сказал, что попробует, и это всё, что я знаю. Мне сказали оставить машину в определенном месте, а устройство разобрали и уложили в машину к семи часам утра в воскресенье. Я пришёл туда в назначенное время, и этот человек сказал: 'Всё готово и всё здесь'. Я взял всё на веру, и вот я здесь.
   - Это то, что вы, немцы, называете Tuchtigkeit.
   Монку хотелось узнать: "Видели ли вы что-нибудь в газетах по этому поводу? Я читал всё, что мог получить".
   - До того, как я уехал, ни в Германии, ни в Лондоне не было ничего, и я пришел к выводу, что это, должно быть, кража в организации, совершённая своими же сотрудниками, и что кто-то заинтересован в том, чтобы не поднимать шума.
   - Можете держать пари на это. Но это стоило немалых денег, я должен был пообещать привезти пятьдесят тысяч марок.
   - Что же, вы сможете сдержать свое обещание, конечно, предполагая, что устройство настоящее.
   - Если это не так, я никогда не смогу убедить этих людей, что я не получил деньги.
   "Будем надеяться на лучшее, мой отец всё понимает, и я знаю, что он никогда не нарушит свое слово". - Затем Ланни добавил: "Расскажите мне о своей поездке".
   - Там нет ничего особенного, чтобы рассказывать. Эта леди молодчина. Я полагаю, что вы, американцы, это так называете.
   - Не женщин, как правило. У вас не было проблем?
   - Она была обеспеченной туристкой, ее документы были в порядке, у нее был шофер, и у него тоже было все в порядке. Мы прошли, как и все туристы. Но она отличается от других. Она не оставила себе машину.
   - Дьявол, что вы говорите!
   - Она не умела водить машину, и не хотела заморачиваться этим. Она привезла её к торговцу подержанными машинами и получила двести семьдесят фунтов, взяла сорок, чтобы покрыть свои расходы в Лондоне и свою поездку обратно в Берлин. Она сказала: 'Используйте остальное на дело'.
   "Ну, я буду проклят!" - заметил сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. - "Я не предполагал, что она что-то знала о деле".
   - Я не думаю, что она знала, когда начинала. Aber, Herrschaft! Конечно, это произошло, когда мы приехали в Лондон. Она просидела на заднем сиденье той машины около двенадцати часов и задавала мне вопросы, как из пулемёта. Сначала о подполье и о том, как оно работало. Я не мог рассказать ей много, но я рассказал, что мог. А потом о Социал-демократической партии, о том, как она развивалась, и какой силой она обладала перед Гитлером, и о коммунистах. И почему мы не могли работать с ними, а затем, во что верят социалисты. И как это будет работать. Вы знаете, все то, что мы узнали тридцать лет назад, и считаем само собой разумеющимся, что это каждый знает. Но каждый не знает. Кто будет делать грязную работу, и какие могут быть стимулы в коллективистской системе, и будет ли общественная собственность на зубные щетки. Все это, пока мы приближались к границе и знали, что нацисты могут захватить нас обоих!
   "Ну, это отвлекло вас от ваших проблем!" - усмехнулся Ланни.
   - Было приятно отвечать, потому что она получила то, что вы говорили. Она хотела названия книг для прочтения и хотела записать их, но я не позволил, пока мы не выехали из Германии. Я на самом деле полагаю, что она намерена достать и прочитать их.
   - Разве вы не знаете женщин, которые берут книги и читают их?
   - Не часто, как правило, они просто хотят иметь возможность сказать, что они их прочитали, но это хорошая девочка, и вы обязательно увидите от нее больше.
   - Я подумал, может быть, вы это имели в виду, когда дали мне её адрес в Лондоне, я попросил ее пообедать у Симпсона.
   "Я имел в виду", - прямо сказал капитан, - "что вы могли бы попросить ее выйти за вас замуж".
   Бывший плейбой снова усмехнулся. - "Я тоже об этом подумал, но вместо этого я привел ее к Тёрнерам в галерее Тейт". Через мгновение, подумав, что это может показаться снобистским, он добавил: "Что мне делать с женой, старик, мне, прыгающим по миру?"
   - Ну, я не очень часто вижу свою жену, но она знает, что я работаю ради дела, а не обманываю других женщин, и поэтому она терпит.
   Ланни ответил тоном, который никто не мог принять за снобизм: "Труди терпит меня, Genosse. Нет дня, когда я не думаю о ней, и когда мне нужно принять трудное решение, то она как будто всегда со мной высказывает своё суровое мнение. Я уверен, что она никогда не позволит мне ослабеть в битве с фашизмом".
   - Вы хотите этим сказать, что верите в жизнь после смерти?
   - Я никогда не мог решить этот вопрос, но память, это своего рода выживание и очень странная вещь. Мы только обманываем самих себя, если думаем, что понимаем это. Память существует только в нашем сознании, или Вселенная также имеет память? Физики прошли долгий путь со времен, когда вы изучали материалистический монизм в воскресной школе марксистов. Они говорят нам, что время может быть тем, что наш ум навязывает реальности. И если это правда, то может быть то, что когда-либо существовало, существует всегда в какой-то другой форме.
   "Если бы я попытался думать о таких вещах", - заявил серьезный социалист, - "я бы не знал, стою я на ногах или на голове".
   Ланни с улыбкой сказал: "Именно так все говорили, когда Коперник начал рассказывать им, что мир сферический!"
   IX
   Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт должен был остаться в Нью-Йорке, пока вопрос о нагнетателе не будет урегулирован. Но его нельзя было видеть со своим коллегой-конспиратором, потому что здесь было много нацистских агентов, и некоторые из них знали Ланни, а некоторые могли знать Монка. Агент президента ушёл в себя, думал о Лорел Крестон и о том необычном факте, что она отказалась от платы за помощь подпольщику бежать от гестапо. Ланни сам делал такие вещи, но он не ожидал, что другие будут делать их, по крайней мере, не члены того, что он назвал "буржуазным" миром. Но здесь, по-видимому, был товарищ, женщина-социалистка в процессе становления, что-то неожиданное и удивительное. Это было похоже на распускание плотно закрытого бутона, поставленного в вазу с водой. Все время роза была в бутоне, и никто не знал и не мог догадаться, какого она цвета, белого, розового или красного. Столетия назад в Англии были Войны Роз. Теперь были войны этих политических окрасов по всей Европе, да и по всему миру!
   "Почему бы вам не попросить ее выйти за вас замуж?" - Ланни думал об этом раньше, и теперь он еще раз подумал об этом. Она собиралась читать книги, которые читал он, и размышлять о том, о чём думал он. И он мог бы сыграть ту маленькую драму, которую предложила жена Рика. Он мог бы задавать ей вопросы и позволять ей объяснять ему их и воспитывать его, как воспитывал ее таинственный герр Зиберт. Она была бы счастлива сделать это и гордилась бы этим. Она могла бы испытать по отношению к своему подопечному те же теплые чувства, что сейчас испытывал Ланни при мысли о ее собственном обращении.
   Но потом появились старые возражения. Если он женится на ней, он расскажет ей о Ф.Д.Р.? Без сомнения, он должен получить разрешение президента на это. Тогда она помогла бы в его работе, но как? Отказалась бы она от своего писательства, или она возьмет псевдоним и попытается сохранить его в секрете? Очень трудно, потому что редакторы, знавшие ее работу, вряд ли не узнают ее под новым именем. И что она будет делать со всеми своими родственниками и друзьями, которые знали ее как свободного критика их и их установлений? Притворится ли она, что Ланни переубедил ее, и что она стала ярым нацистом-фашистом, близким к Nummer Eins, Nummer Zwei, und Nummer Drei? Очень трудно организовать это или даже представить себе это!
   Нет, нет, это был сон. Приятная и душераздирающая мечта, но далекая от реальности. Долг, суровая Дочь Голоса Бога, 30 зовущийся Ланни Бэддом. Труди, его убитая жена, звала его. Труди не ревновала и не стала бы возражать против его женитьбы. Но она напомнила ему, что его работа была чем-то, что никто другой не мог сделать. Разве он только что не написал речь, которую должен был произнести самый важный человек в мире? Ф.Д.Р. сам сказал Ланни, насколько полезны его услуги, и это должно решить вопрос раз и навсегда.
   Хорошо, тогда приступай к работе. Была работа, которую надо сделать прямо здесь, в Нью-Йорке. Агенту президента нужно было знать, что делали нацисты в Новом Свете. Ф.Д.Р. сказал, что для этого у него есть другие люди, но Ланни знал, что марионеточные нити тянутся между Берлином и Нью-Йорком. А связи, которые он завёл здесь, были полезны в Германии, и наоборот. Глава отдела нацистской пропаганды в Новом Свете познакомил его с людьми, которых он встретил впоследствии в Старом. Кроме того, что делают теперь агенты Гитлера в Мексике, Центральной и Южной Америке, показало, что он собирается делать после того, как закончит с Польшей, Украиной и Балканами.
   X
   Ланни посмотрел в телефонную книгу и позвонил в дом Форреста Квадратта. Прошел год со времени их последней встречи, и Ланни сказал: "Я встречался с нашими главными друзьями за границей, и у меня много новостей". Мягкий, притягательный голос ответил: "О, хорошо! Подходите к обеду. Я жду гостя, с которым вы захотите встретиться, с сенатором".
   Ланни поехал еще раз на квартиру на Риверсайд-драйв, полную книг и литературных призов. Этот хитрый человечек с мягким извиняющимся поведением и очками с толстыми линзами был в своё время декадентским поэтом без малейшего таланта и культивировал литературную дружбу между двумя континентами. Он родился в Америке, но хвастался тем, что был побочным внуком одного из кайзеров. В своём сердце он был прусским аристократом, тонким и бесконечно безнравственным. Прожив большую часть своей жизни в Америке, он знал грубых и доверчивых идеалистов этого Нового Мира, и ему нравилось обводить их вокруг пальцев и заставлять их делать противоположное тому, что они думали, что они делают.
   Теперь он пытался это сделать с американским сенатором по имени "Боб" Рейнольдс из графства Банкомб в штате под названием "Севе'ная Ка'олина", крупного общительного джентльмена на шестом десятке лет в черной галстуке и в вечернем костюме. Его волосы были скудными спереди и свисали по бокам, его нос был широким, а на его пухлом лице была приятная улыбка, слегка напоминающая циркового клоуна. Как сказали Ланни, он был зазывалой на уличных шоу, обычно включавших "мгновенное исцеление", что означало, что у него был дар болтуна, и он знал, как вести себя в любой компании, странная комбинация деревенского хитреца из "дегтярного штата" с детской наивностью, беспомощной в руках веками практикующей тонкости Европы.
   Он был профессиональным патриотом и одним из любимцев ненавистников Рузвельта. Они роились вокруг него, а он помещал их речи и редакционные излияния в Congressional Record. Он только что начал публиковать свой собственный еженедельник Защитник Америки и привез несколько экземпляров, чтобы показать их нацистскому агенту, чей большой список адресов для почтовой рассылки он хотел заполучить. "Америка для американцев" был его лозунгом, и его особой фобией были "чужестранцы". Он хотел преодолеть "чуждое влияние", которое стремилось подорвать его родину. По-видимому, он не думал о Квадратте как о чужом, и когда в своей статье он призвал членов немецко-американского Бунда подписаться, он пытался превратить чужестранцев в хороших американцев. Он сделал себя главой полусекретного общества, названного "Защитники", и снабдил его членов красно, бело синим значком, и красно, бело и голубым пером для шляп, и транспарантом в виде гремучей змеи с надписью "Не наступи на меня". Сейчас он организовывал молодежную группу, которую он назвал "Пограничным патрулем" также с красными, белыми и синими символами. Ланни спросил себя, этот шумливый демагог выдумал это сам или члены Бунда рассказали ему о Гитлерюгенде с их кинжалами, отмеченными Blut und Ehre, кровью и честью, и о параллельной организации, которую в Америке они назвали своей Jugendschaft, также носящей кинжалы?
   Сенатор добился избрания, путешествуя по своему штату и крича на предвыборных митингах, во-первых, что его соперник ел кавьяр, который был рыбьими яйцами, а во-вторых, что чужестранцы и красные пытаются втянуть эту страну в европейские войны. Он планировал баллотироваться на пост президента и вывезти нацию тем же методом и убрать "этого сумасшедшего из Белого дома". Он собирался в Германию, чтобы убедиться самому. Он уже знал, что он там найдёт отсутствие безработицы, и все так, как должно быть. Пора было научиться чему-то у этих "диктаторов". Он хотел знать, что думал Ланни об этом и о Защитнике Америки, которому сенатор радовался, как ребенок новой игрушке. На обложке издания было видно восходящее солнце с американским флагом на одной стороне и верхней половиной статуи Свободы на другой.
   Ланни сказал: "Если вы позволите мне сделать предложение, сэр ..."
   - Конечно, мистер Бэдд.
   - Фюрер обязан своим огромным политическим успехом тому факту, что у него была экономическая программа, которая давала надежду "маленькому человеку" в Фатерланде. Он пообещал упразднить "процентное рабство", национализацию универмагов, множество таких мер. Мне кажется, что в Америке наши друзья слишком сильно зависят от чисто негативного подхода. Они против Рузвельта и против войны, но люди хотят знать, за что они выступают.
   "Может быть, вы и правы", - признался великий человек, слегка упав духом. - "У меня была такая программа для моего штата, но как можно победить Рузвельта в его собственной игре?"
   "Я не знаю", - сказал Ланни; - "Я не экономист и не политический пропагандист, но если вы посмотрите на Калифорнию, то вы увидите, что люди будут голосовать за 'ветчину с яйцами' и другие полезные вещи: за 'тридцатку каждый четверг' и 'шестьдесят в шестьдесят'. Лозунги относятся к доллару, сенатор, и есть старая американская поговорка о том, что 'деньги говорят' ".
   Потом они какое-то время обсуждали возможность выхода из Нового курса. Но они не могли понять, как это сделать, поскольку "сумасшедший в Белом доме" имел за своей спиной Казначейство Соединенных Штатов. Когда государственный деятель ушел, хозяин с улыбкой заметил: "Вы испортили ему вечер, Бэдд, он стал консерватором и не может говорить или слышать что-либо невежливое о деньгах. Он друг миссис Эвалин Уолш Маклин из Вашингтона, которой принадлежит самый большой алмаз в мире, и который она носит на груди на коктейльных приёмах".
   XI
   Два друга Германии сидели в разговорах до позднего вечера. Ланни рассказал, что он узнал о целях фюрера, и о взглядах Геринга, Гесса и других. Он был уверен, что Квадратт имеет право знать все это или, во всяком случае, будет считать, что имеет. В ответ бывший поэт рассказал о своей работе в Америке, о ее ходе и перспективах. Они были людьми похожих вкусов и имели много общих друзей. Они любили друг друга и предвидели возможность взаимной помощи. Открыв много ценных секретов, сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт заметил: "Вы можете оказать мне услугу, если хотите, Квадратт". Он думал, что это хорошая тактика, чтобы позволить этому человеку претендовать на себя.
   "Если смогу", - был ответ.
   - Я бы хотел познакомиться с Генри Фордом. Я знаю, что его жена интересуется картинами, и для меня это была бы ценная связь.
   - Он не легкий человек для общения, но я уверен, что он вам очень понравится. Я буду рад попытаться это устроить.
   - У меня есть другие дела в Детройте, и я скоро собираюсь поехать туда.
   Поэт задумался на мгновение. - "У меня тоже там есть бизнес. Не могли бы вы взять меня с собой? Конечно, с Фордом вы можете встречаться одним".
   - О, ни в коем случае! У меня нет ничего секретного для разговора с ним. Если вы не возражаете послушать, что я расскажу ему о моих визитах в Берхтесгаден и моих беседах с фюрером ...
   - Друг фюрера всегда готов слушать это, Бэдд.
   - Ну что ж, непременно готовьтесь, я планирую отбыть в ближайшие три-четыре дня, в зависимости от вопроса, который я должен закрыть здесь. Вы согласны с этим?
   - Конечно, сообщите мне, как только вы установите дату отъезда.
   И они расстались; И Ланни поехал обратно в свой отель, похлопал себя по спине и подумал, что жизнь агента президента - это всего лишь вершина разнообразия и неожиданности!
   XII
   Ланни встретился со своим другом Золтаном, и они очень приятно провели время, посещая выставки. У этого огромного города был взрыв интереса к живописи. Один из больших универмагов собирался представить выставку с настоящими старыми мастерами, а на Вашингтон сквер независимые художники демонстрировали свои работы и продавали их за любую цену от доллара и выше. Из всего этого можно вынести что-то стоящее, во всяком случае, это лучше, чем напиваться и танцевать под музыку джунглей.
   Через два дня пришла записка от Монка, и вечером Ланни взял его в свою машину. Первым делом Монк сказал: "За всю свою жизнь я никогда не был так напуган". Это испугало Ланни, пока подпольщик не добавил: "У меня есть куча тысячедолларовых банкнот, лежащих у меня на сердце, целых сорок штук, и я понятия не имею, что с ними делать".
   "Значит, старый джентльмен был доволен!" - воскликнул сын старого джентльмена.
   - Все, что он сказал, было: 'Вот вам, герр Тиргартен, спасибо и удачи'. Он даже не сказал: 'Пересчитайте их и убедись'. Он так привык раздавать пачки денег?
   - Он начал жизнь как продавец оружия, и сорок лет раздавал разные деньги разным людям. Он всегда знает, чего хочет, и за что готов платить.
   - Я впервые познакомился с тем, что вы, американцы, называете частным предприятием.
   "Это серьезное испытание характера", - сказал агент президента - "Вы положили на свое сердце кучу капиталистических стимулов. Куда они приведут вас?"
   - Во-первых, в Германию, я должен вручить двадцать банкнот некоему человеку.
   - Вы сможете попасть в Германию без особых трудностей?
   - В стране три тысячи километров границы, а между патрулями есть промежутки.
   - Ваш человек сможет избавиться от крупных американских банкнот?
   - Это его проблема, я обещал привезти их. Я хочу остановиться в Париже и отдать пару банкнот моей жене. Они обеспечат ей и детям год или два жизни. Я думаю, что это справедливо.
   - Никто не мог возразить, если бы вы взяли бы себе их все, Монк.
   - Проблема в том, что делать с остальными. Мне было бы опасно носить их. Если у меня будет встреча с полицией, то я не смогу объяснить их происхождение. У моей жены нет опыта обращения с большими суммами денег, и это привлекло бы к ней внимание и могло бы вывести гестапо на мой след. Если я положу их в банк под вымышленным именем, то у меня могут возникнуть проблема с установлением моей личности позже.
   - Что вы хотите?
   - Я хочу, чтобы вы сохранили эти деньги. Вы привыкли к этому, и это не привлечет внимания.
   - Это большая ответственность, старик, я даже не мог дать вам расписку.
   - Понятно. Это будет просто взаимопонимание между нами, какое у нас было много раз раньше. Когда я найду возможность использовать что-то из них для дела, я напишу вам записку. Если от меня не будет известий в течение года, вы можете свободно предположить, что нацисты схватили меня, и вы найдёте другой способ заставить деньги работать.
   - Но, предположите, что что-то случится со мной?
   - Этот риск я должен учитывать. Вы выглядите довольно здоровым.
   Ланни ухмыльнулся. - "В прошлом году один астролог из Мюнхена сказал мне, что я умру в Гонконге в течение двух или трех лет".
   - Ну, вы не верите в астрологию, и я тоже. И что?
   - Я скажу вам, что я сделаю, Genosse. У моего отца есть запечатанный конверт в сейфе, содержащий моё завещание. Я вложу туда записку, в которой будет написано, что столько-то тысяч принадлежит Тиргартену. Если я умру в Гонконге, Робби откроет конверт, и, когда вы придете и попросите деньги, то вы их получите.
   - Я не вижу в этом никакого вреда.
   Ланни добавил: "Я вложу деньги в акции Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Если начнётся война, они подскочат до потолка, и вы сделаете новые открытия об американском частном предприятии. Акции будут зарегистрированы на мое имя, и поэтому не могут быть украдены".
   "О.К. со мной", - сказал бывший капитан, по-английски. Побыв в Интернациональной бригаде, он знал, как говорят американцы. Теперь он отстегнул английскую булавку и вытащил из внутреннего кармана пиджака пачку "стимулов" и, пересчитав вслух, взял семнадцать банкнот из пачки. "Я оставлю их для поездки и для использования в Германии", - сказал он. - "Без сомнения, я могу разменять их здесь".
   "Пойдите в шикарный ресторан и закажите обед", - предположил бывший плейбой. - "Скажите им, что у вас нет ничего мельче, и они должны будут принести вам сдачу". Ланни взял банкноты и засунул их во внутренний карман, но не стал пользоваться булавкой. Он привык обращаться с такими банкнотами. Иногда он покупал картину за сто тысяч долларов наличными.
   Они были по соседству с гостиницей Монка, и Ланни подъехал к тротуару. Он посмотрел на лицо другого человека в тусклом уличном свете и сказал: "Lieber Genosse, мы нечасто встречаемся и не выражаем наши чувства так свободно, как могли бы. Мы говорили о стимулах и я хочу сказать вам, что вы были им для меня. Я уважаю вас за целеустремленную преданность делу свободы и социальной справедливости, которую я встречал всего несколько раз в своей жизни".
   "Мне очень приятно это слышать", - ответил подпольщик. - "Вы сказали это лучше, чем смог бы я. И я просто скажу вам, что я чувствую то же самое о вас. Вы отказались от гораздо большего, чем я когда-либо мог дать".
   - Мы могли бы поспорить об этом, Genosse. Вы постоянно рискуете своей жизнью в течение пяти лет, которые я знаю вас, а я все это время путешествовал в классах люкс на двух континентах.
   - За дело вы расстались с одной женой, за дело вы потеряли другую. И только что сказали мне, что не можете жениться на третьей по той же причине. Я думаю, это должно уровнять нас.
   "Что ж", - сказал Ланни, - "давайте оставим это таким образом. Вы думаете, что я отличный, и я думаю, что вы отличный, и мы будем доверять друг другу и сделаем все возможное для того, во что мы верим".
   Итак, они сказали Auf Wiedersehen, до новых встреч. На нью-йоркском тротуаре, "снова", чтобы быть на тротуаре в Берлине примерно через три месяца, как обещал Ланни и добавил: "Если будет на то Божья воля".
   ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
   След Змеи 31
   I
   ЛАННИ ехал на автомобиле через весь штат Пенсильвания. Земля с невысокими холмами и множеством долин и с бесконечно меняющимися видами. Страна молочного хозяйства, страна фруктов, лугов со свежей зеленой травой и полей с недавно проросшими злаковыми. Фермерские дома прятались под огромными деревьями, а рядом были выкрашенные в красный цвет амбары, фруктовые сады с первыми зелеными листьями, извилистые ручьи и поленницы дров. Дороги были хорошо вымощены и не слишком извилисты, так что можно было проехать восемь сотен километров в день без напряжения, если не обращать внимания на частые апрельские ливни.
   Рядом с Ланни сидел учтивый и утончённый Форрест Квадратт, большой любитель поговорить, из которого лился нескончаемый поток слов, так как у него был действительно образованный слушатель. Всегда он говорил тихо с мягко улыбающимся цинизмом. Он знал мир мужчин и женщин и очень мало ожидал от них. Он находил удовлетворение в чувстве превосходства над их глупостями и предательствами. Мир был таким, и ожидать от него чего-то другого, значит вводить себя в заблуждение.
   Только при одной теме этот утомленный миром эстет менял тон, и это была Германия. Здесь жили люди, чьи великие силы были продемонстрированы во всех областях, и чье будущее было безграничным. Дисциплинированные люди, движимые глубоко укоренившимся расовым сознанием, и способные не просто править, но и обучать управляемых жизненной культуре быть управляемыми. Квадратт называл себя американцем, но был склонен забыть об этом в своем разговоре. Он редко говорил что-либо хорошее о своей родине. Её культура казалась ему безнадежно испорченной её пуританским происхождением. Она была незрелой, грубой, безнадежно наивной. Качества, которыми он гордился больше всего, индивидуализм и безмерное стремление вырваться вперед, убедили его в том, что её успех в этом мире будет коротким.
   Мировая война, как догадался Ланни, была потрясением и разочарованием для этого отставного поэта. Она не соответствовала его формулам. До 1917 года он неустанно трудился, чтобы не дать Америке войти в войну, и после войны он оказывал Фатерланду помощь до такой степени, чтобы только не попасть за решётку. Но все это было напрасно, и в течение последних двадцати лет Квадратт ругал историю. Он написал подробную книгу в защиту своего кузена кайзера, основываясь на глубоких знаниях, так как он был частым гостем в Дорне32. Поскольку Ланни никогда не читал эту книгу, Квадратт рассказал ему о ней. Длинная история, в которой фигурируют многие личности, с которыми Ланни был знаком.
   Была совершена серия великих ошибок, находящихся в процессе исправления. К сожалению, добиться этого удастся только силой, и Германия собирала силы. Бывший поэт вернулся к лиризму своей ранней юности. Это был великий и опасный час, и все, кто любил и уважал немецкую культуру, должны быть активны в ее защите. Надо заставить Америку понять, где ее истинные интересы. Конечно, не в союзе с Британией, с её великим соперником в мировой торговле и власти! Этот немец-американец ненавидел Британскую империю со злобой, которую у него не было причин скрывать. Он ненавидел её за её высокомерие, долгий период успеха и самоуверенность, которую этот успех породил. Он ненавидел её за её лицемерие, за то, что она прятала жадность под покрывалом благочестия. Как нелепо, после захвата всех самых желанных частей земли установить доктрину, что дни захватов закончены, что навсегда установлены закон и порядок и что любой, кто пытался изменить статус-кво, является преступником! Даже Версальский Диктат был объявлен священным!
   Теперь на сцену истории вышел человек, который собирался положить конец всему этому. Динамичная личность, которая доказала, что история подвижна, а не зафиксирована указом из дома N 10 на Даунинг-стрит. Они говорили о Гитлере. И Ланни, в обмен на многие тайны, раскрыл некоторые секреты Бергхофа, в том числе убежище на вершине Кельштейна. Квадратт слышал об этом, но не мог утверждать, что он когда-либо посещал его. Он никогда не слышал, чтобы фюрер откровенничал на тему Магомета, человека, который больше всех других сумел произвести впечатление своими идеями и обычаями на человечество.
   В начале своей речи Квадратт объявил одним из непреложных принципов нацизма, что им ничего не нужно в Западном полушарии, и поэтому Америке нечего опасаться. Ланни улыбнулся и пока оставил это без комментариев. Он научился распознавать настоящие идеи интриганов. Он будет придерживаться этих мнений сам и с таким красноречием, что слушатель будет склонен согласиться. Через некоторое время он поднял тему Южной Америки и отметил, что с его точки зрения Восточное и Западное полушария являются географическими терминами, не имеющими никакого отношения к политическим или экономическим реалиям. "На самом деле", - сказал он, - "Аргентина примерно на таком же расстоянии от Нью-Йорка, что и Берлин, а выпуклые очертания Бразилии и выпуклые очертания Африки привели к тому, что с Германией больше воздушного движения, чем с Северной Америкой. Большая часть населения Южной Америки состоит из невежественных и одурманенных индейцев, а культура на континенте является католической и реакционной. Я всегда считал, что Южная Америка предлагает лучшее поле для немецкой экспансии, и многие из моих друзей согласились с этим. Никаких боевых действий не должно быть. Все, что мы должны сделать, это оставить немцев в покое, и они скоро будут владеть как Аргентиной, так и Бразилией из-за своих превосходных способностей к организации".
   Поэтому после такого заявления Квадратту не нужно было продолжать лгать. Он сказал, что вся Германия хотела иметь свободные и справедливые возможности. Уже большая часть Южной Америки охвачена сетью немецких авиакомпаний, и все они привозят нацистскую пропагандистскую литературу на немецком и итальянском, испанском, португальском и английском языках. Также брошюры с рисунками для индейцев, которые не умеют читать. Ланни знал прозорливого маленького доктора, который руководил этой работой, и он сказал, что впервые в истории наука массовой психологии и методы современной рекламы и продвижения были применены для распространения политической системы. - "Для меня это одно из современных чудес, и я давно решил, что люди, которые изобрели такую технику и применили ее, имеют право пожинать плоды, которые она приносит им".
   "Бэдд, я вижу, что вы проницательный человек!" - воскликнул кузен кайзера.
   II
   Они промчались мимо песчаных дюн, обрамлявших озеро Эри и прибыли после наступления темноты в большой город Кливленд с его высокими зданиями и великолепными дорогами. Они провели там ночь, а ранним утром следующего дня отправились в Толедо, а оттуда примерно через час на север. Бульвар вывел их на край своего рода плато. И на плоской равнине под собой они увидели одно из великих человеческих свершений. Обширное пространство одноэтажных фабричных зданий с линией восьми или десяти чрезвычайно высоких дымовых труб. Окрашенные в черный цвет они напоминали трубы органа, только музыка, которая выходила из них, была звуками промышленности и торговли, а не музыкой Генделя и Баха. Это был завод Ривер Руж Форд Мотор Компани, цель их долгого путешествия.
   Четырехполосный бульвар привёл их на место. На одной стороне бульвара были гектары парковочного пространства, заполненного рядами машин, а высокий стальной мост переводил рабочих через бульвар к заводским воротам. Посетители пользовались отдельным входом. И, поскольку Ланни и его друг прибыли раньше назначенного времени, они наблюдали за шествием туристов со всей Америки, которые каждый день приезжали на это самое захватывающее зрелище своей страны. Империя "фливера" (по-русски драндулета), место рождения и питомник наиболее широко известных автомобилей.
   Посетителей завозили на завод в открытых экскурсионных автобусах, и они то и дело выходили из автобусов и входили в одно из зданий и сопровождались вдоль галереи с видом на сборочный конвейер, известный как "лента". Сначала можно увидеть только что сделанные детали автомобилей, а затем, как эти детали собирались вместе, пока готовый продукт не скатывался и не выезжал своим ходом. Можно было увидеть так много свего, о чём рассказывали, что некоторые выходили, почесывая голову, чтобы увидеть, не попала ли какая-нибудь проклятая мелочь в их волосы. Был период, десятилетие или два назад, когда любимым развлечением американцев были такие шутки. И какой-то яркий парень в отделе рекламы выдвинул идею настроить всех продавцов и агентов на сбор таких шуток и опубликовать их в брошюре Ford Jokebook.
   Точно в назначенный час они представились в офисе. Квадратт связался с Гарри Беннеттом, доверенным лицом великого человека и начальником полиции, чтобы договориться о встрече. Их без промедления отвезли во внутреннее святилище, куда было очень трудно попасть. Оно было простое и скромное, как и его владелец. Комната, обшитая панелями из ранней американской сосны, а облачение владельца можно было бы назвать современным американским деловым. Он был высок и худощав, один из тех проницательных янки, которые едят мало и живут долго. Он только что отметил семьдесят шестой день рождения и выглядел слегка выцветшим, но все еще деятельным и интересующимся тем, что происходит, точнее, тем, чему Гарри Беннетт разрешал находиться рядом с ним.
   III
   Генри Форд, "Король Фливера"! Ланни слышал о нем с детства. Он представлял Соединенные Штаты Америки во всем мире. Не было места, где не ездила бы его машина, за исключением вершин высоких гор и дна глубоких океанов. Урожденный механик сбежал с фермы, его захватила решимость создать "безлошадную карету", дешевую, которую могли себе позволить содержать и эксплуатировать обычные люди, подобные ему. Он пришел в нужное место в нужный момент. И, чем больше машин он делал, тем больше ему приходилось делать, пока он не дошёл до своей десятимиллионной. Некоторые из самых старых были все еще на дорогах, и на тропах в Тибете и в горах Анд. "Жестянка Лиззи", так их нежно называли. Продолговатые коробки на колесах, такие уродливые, какими их мог себе представить человек. Генри сказал, что у клиента может быть любой цвет, который он захочет, если только он был бы черным.
   Это был, по всей вероятности, самый богатый человек в мире. Его состояние оценивалось где-то между одним и двумя миллиардами, и он, или члены его семьи, владели всем этим. Он не мог терпеть акционеров, праздных людей, получающие доход от его трудов, поэтому он их всех выкупил. Он был самым своенравным из людей. Никто не мог противостоять ему, и снова и снова он увольнял значительную часть своего персонала. "Делай то, что я говорю", - был его жизненным девизом. Он запретил профсоюзы на своих заводах и боролся с ними всеми способами, не исключая преступных. Но Новый курс был преисполнен решимости сломить его волю и силой вернул профсоюзы на все его заводы. Это было невыносимым безобразием, которое отравило его старость, и борьба с профсоюзами стала для него навязчивой идеей.
   Это послужило основой его интереса к нацистам. Они продемонстрировали, как это сделать. У них не было представителей профсоюза в их цехах и красных на импровизированных трибунах за пределами их заводов. У них был закон и порядок, организация и массовое производство, то, чем Генри жил до и после. Поэтому, когда прибывали друзья из Германии, чтобы рассказать ему, как это делается, он с радостью их слушал. А когда они просили его найти им работу, то он уступал им. У него в штате был внук кайзера, а одним из его инженеров был Фриц Кун, основатель и глава немецко-американского Бунда. В результате его заводы наводнили нацисты, как и Детройт и прилегающие к нему города.
   В одной из ранних паник группа банков Уолл-стрита пыталась одолжить Генри Форду деньги на условиях, которые могли бы позволить им отнять у него компанию. С того дня он возненавидел всех банкиров, и, поскольку кто-то сказал ему, что они евреи, он возненавидел евреев. Он провел крестовый поход против них и перепечатал гротескную выдумку "Протоколы Сионских мудрецов". Это навредило бизнесу, поэтому Генри уговорили отступить и извиниться. Но он на самом деле не передумал. И это было еще одной причиной, по которой он восхищался нацистами. Он слушал их проницательных агентов, которые шептали ему на ухо, что для Америки нужно было стопроцентно чистое движение, сочетающее в себе все другие группы, которые процветали по всей стране. Ку-клукс-клан, Черный легион, Серебряные рубашки, Белые воины-крестоносцы, Лига американской свободы, Англо-саксонская федерация. Эта последняя была созданием и любимым детищем собственного редактора Генри и радио-пропагандиста Уильяма Дж. Камерона. В эфире был "радио час Форда", и пятьдесят минут каждое воскресенье вечером любители музыки слушали Моцарта и Бетховена, но в середине этого они скрежетали зубами в течение шести минут, а гнусный голос мистера Камерона провозглашал своё ограниченное видение социальных проблем их страны.
   IV
   "Вот где вы можете получить все деньги в мире", - так сказал Форрест Квадратт Ланни, когда они приближались к заводу. Ланни ответил: "Ради бога, не говорите ни слова о деньгах или даже не намекайте на них. Эти очень богатые люди пугливы, как горные козы, и вы должны близко узнать их, прежде чем касаться такого предмета". Бывший поэт, который никогда не был богатым человеком и всегда должен был жить своим умом, испытал новое уважение к сыну богатого человека, который был одним из инсайдеров и умел играть в игры с большими деньгами.
   Квадратт молчал и слушал, и Ланни тоже слушал. Король Фливера был большим любителем поговорить, когда у него было то, что он считал правильной аудиторией. Он был специалистом в своем специальном поле, в крупном производстве материальных благ и особенно транспортных средств. Почему люди хотели иметь возможность перемещаться со скоростью сто километров в час из одного места в другое, и что они могли сделать такого в месте номер два, что они были не в состоянии сделать в месте номер один. Это были вопросы, которые не касались Генри Форда. Он верил в полную свободу, исключая заводы Форда, и каждый владелец автомобиля Форд мог водить свою машину везде, где ему было угодно. И каким-то образом мистический принцип прогресса привел бы к тому, что человечество получит выгоду от своего перемещения. Цель Генри заключалась в том, чтобы снизить цену на автомобиль, чтобы больше людей могли его купить, и поэтому его заводы росли в размерах, а у его конкурентов уменьшались.
   Для этого во всевозможные исследования был вовлечен огромный штат, и Генри наблюдал и надзирал за ними, любовался их достижениями и любил рассказывать об этом посетителям. Он производил все, что попадало в его машину. Вызывало удивление, сколько всего это было. Всевозможные металлы и их сплавы. Пластмассы, он делал их из соевых бобов, и ему все казалось мало. И если, кстати, он научился делать сотни других вещей из соевых бобов, то это были бы сотни новых предприятий и новых способов заработать деньги. Генри не волновали деньги, так он заверил Ланни. Ему приятно было делать вещи. Так случилось, что сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт слышал это от своих отца и деда с тех пор, как он мог себя помнить. Это было то, что он слышал от каждого крупного предпринимателя, которого он когда-либо встречал во всей своей плутократической карьере. За исключением Германа Вильгельма Геринга, рейхсминистра и рейхсмаршала Германской Третьей империи, единственного, кто осмелился сказать: "Я люблю деньги, и я стремлюсь получить каждую марку и каждый доллар, фунт и франк, какие смогу".
   Генри должен был иметь резину для автомобильных шин, по пять на каждую машину. Он разбил огромную плантацию в Бразилии, и для этого ему нужно было все от пароходов до свинцовых карандашей для учителей, которые собирались учить индейских детей писать. Также он экспериментировал с искусственным каучуком, очень сложным делом. В то же время он пытался убедить американцев ценить и любить дела своих предков, и с этой целью построил деревню Гринфилд из старинных зданий, и там учил детей петь старые песни и танцевать старые сельские танцы. Пусть никто не говорит, что Король Фливера проповедует только ненависть. Он точно знал, что проповедует ненависть ко всему плохому и любовь ко всему хорошему.
   V
   После того, как пожилой хозяин сам выговорился, Форрест Квадратт заметил: "Мистер Бэдд - близкий друг фюрера и много раз был гостем в его доме". Так неожиданно Ланни стал личностью. Король Фливера, по-видимому, не понял, кем он был, просто он был еще одним человеком, которого Гарри считал нужным принять. Теперь он спросил, как обстоят дела в Германии. Политика редко интересовала его, только промышленность и ее развитие, и были ли люди удовлетворены и счастливы, хватает ли им еды, и станет действительно Volkswagen тем, что обещало правительство. Тем временем там в продаже были автомобили Форд. И там же работали несколько крупных сборочных предприятий, поэтому Форд был крупным немецким бизнесменом, удовлетворенным полностью условиями труда в этой стране.
   "Отец мистера Бэдда - Роберт Бэдд из Бэдд-Эрлинг Эйркрафт", - вставил тактичный немецкий американец после нужного интервала. И это стало еще одной возможностью для хозяина изложить свои идеи. Он был вынужден производить военные изделия в последней войне, но никогда не будет делать этого снова, заявил он. Он был человеком мира и считал, что если все производители займут ту же позицию, то производители вооружений будут вынуждены выйти из бизнеса по всему миру.
   Ланни сказал: "У меня такое же чувство, мистер Форд. Я никогда не имел отношения к делу отца".
   ''Мистер Бэдд - всемирно известный эксперт в области искусства", - вставил неизменный помощник Квадратт. - "Его отчимом был знаменитый французский художник Марсель Дэтаз".
   Самый богатый человек в мире не считал необходимым притворяться, что он когда-либо слышал о французском живописце. Он знал их, но их имена было невозможно произнести. Он сказал: "Моя жена интересуется картинами и имеет богатую коллекцию".
   У Ланни появился шанс, и он не промахнулся. - "Я слышал об этом, мистер Форд, и сочту честью, если когда-нибудь мне разрешат ее посмотреть".
   Реакция Генри была удивительной. Он вскочил со стула, как будто он был шестнадцатилетним юношей, а не прадедом. - "Я сейчас вас туда отведу". Он не сказал: "Если будет удобно". Генри было пора возвращаться домой.
   Что вызвало это? Близость с фюрером, или сыновни отношения с Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, или экспертиза в искусстве, или комбинация всех трех? Что-то проникло в жесткую раковину подозрительного пожилого затворника и заставило его решить, что это не обычный любопытствующий, а личность, заслуживающая развития отношений. "Скажите миссис Форд, я приведу двух гостей на чай", - сказал он одному из своих секретарей, взял серое пальто и серо-голубую шляпу и повел к своей машине, которая, как заметил Ланни, была не Фордом, а Линкольном.
   По дороге хозяин рассказал о своей ферме и о чудесах на ней, в том числе о двух тысячах скворечников с электрическим подогревом и с защитой от замерзания воды. Интересно было узнать, сколько птиц могут испытать соблазн изменить свои привычки и остаться на всю зиму в суровом климате Мичигана. Он развёл в своем саду триста восемьдесят пар английских певчих птиц, а в другой раз семьдесят пять пар куниц. Он долгое время жил в этом доме, и двадцать два года назад над дверью гнездилась пара коноплянок. Этим утром он посчитал семь пар этих птиц и задался вопросом, не является ли кто-нибудь из них потомками ранних обитателей.
   VI
   Ланни не смог хорошо разглядеть дом потому, что они въехали под крышу крытого подъезда и быстро вошли вовнутрь. Там была большая и удобная гостиная, а добродушная пожилая леди встречала их. Девочка из маленького городка, на которой рано женился молодой механик Генри Форд, наверняка не рассчитывала стать императрицей и никогда не пыталась выучить эту роль. Ланни не мог не задаться вопросом, насколько она знала о тех ужасных вещах, которые были связаны с созданием империи. Тридцать шесть сотен частных полицейских, многие из которых имели криминальное прошлое, и жестких гангстеров, которых нанимали избивать и убивать профсоюзных активистов в каких бы разных частях страны они ни пытались организовать рабочих Форда?
   Ланни Бэдд решил очаровать пожилую леди. Это искусство он практиковал с детства. Его пригласили посмотреть на картины, поэтому он говорил на эту тему. Его мать была моделью художников в Париже, и он жил среди них с тех пор, как помнил себя. Его отчим просиживал целые дни, с удовольствием рисуя сцены на Мысу, и всегда был готов объяснить, что, как и почему. История Марселя Дэтаза с лицом, обгоревшим на войне, в белой шелковой маске за исполнением своей лучшей картины принималась на ура любой аудиторией. Ланни не сказал ни слова о работах Дэтаза в своей кладовой, поскольку это могло бы показаться намеком. Нет, он рассказал, как художник ушёл на вторую битву при Марне и никогда не вернулся. А затем, как пожилая польская медиум принесла Ланни сообщения, якобы исходящие из мира духов. Был ли это действительно Марсель, или это были только воспоминания Ланни о нем? Ланни понятия не имел, что подумала миссис Форд по этому вопросу. Но было мало тех, кто не хотел узнать об этом, особенно те, кто знает, что они сами приближаются к тому рубежу, из-за которого они могут не вернуться.
   Между тем они пили чай. И потом они смотрели картины, некоторые из них были хорошими, а некоторые не очень хорошими. Это были картины, которые приобретали, руководствуясь именем живописца, а не самой живописью. Для Ланни этот случай был похож на викторину по радио. Он должен быть готов говорить быстро, и то, что он сказал, должно быть правильным. Его профессиональный успех зависел от его способности пройти мимо картин и впечатлить и даже поразить коллекционера богатством своей информации и уверенностью в своих суждениях. Сама миссис Форд вряд ли была авторитетом. В ходе их разговора она рассказала, что её портрет был написан художником, знаменитостью в Детройте, и этот художник начал свою работу, сфотографировав её очень много раз. Она была впечатлена количеством фотографий и думала, что так ведут себя все великие художники, когда приступают к своей работе.
   Ланни не разочаровывал её. Вместо этого он похвалил те достойные работы, какие он смог найти в ее коллекции. Он рассказал интересные истории об их авторах, и в каких музеях можно найти их самые известные работы. Когда Ланни Бэдд действительно принимался говорить об искусстве, то он мог поразить слушателей. Настолько, что, когда он предположил, что для них настало время уйти, жена Короля Фливера спросила, есть ли у них какие-либо другие дела, и если нет, то не захотят ли они остаться на обед, чем Бог послал. Ланни не беспокоился о том, что пошлет Бог на обед Форду, и сказал, что будет счастлив остаться. Квадратт согласился. И когда их сопроводили в гостевую комнату помыть руки, бывший поэт хныкал: "Вы всех их очаровали!" Ланни улыбнулся и приложил палец к губам. "Я вскоре предоставлю вам шанс", - сказал он. Они составили хорошую команду, работающую вместе, как Макиавелли и его воображаемый принц.
   VII
   У них была отличная еда, старомодный американский стиль. В доме Короля Фливера не было ничего иностранного за исключением картин его жены! После еды они сидели в гостиной, и пока миссис Форд занималась вышиванием, Ланни описал жизнь в Бергхофе, а затем в Каринхалле, что было чем-то вроде волшебной сказки для пожилой супружеской пары. Предоставив своему собеседнику обещанный шанс, Ланни рассказал о Линдберге в Германии и о том, как в Америке распространяются жизненные идеи Нового порядка. "Волна будущего", - так назвала его жена Линдберга. Квадратт подхватил реплику и рассказал, что он делал для распространения этой волны, и как различные сенаторы и конгрессмены помогали ему.
   Генри, молчавший и, по-видимому, безразличный, когда речь шла о живописи, теперь ожил и задавал вопросы. Ланни понял, что его знания о Ку-Клукс-Клане, Серебряных рубашках, Белых воинах-крестоносцах были почти такими же обширными, как и его знания о пластиках из соевых бобов. Он также не предполагал, что пропагандисты этих новых идей работали только ради любви. Он платил деньги за распространение своих идей и понял, что для перевоспитания ста миллионов людей потребуется немало денег. Квадратт заявил, что многие из его друзей считают, что мистер Форд был тем человеком, который должен был выйти на арену и победить Новый курс на президентских выборах в следующем году, но Король Фливера покачал головой. Он был слишком стар, и поклялся навсегда бросить политику после своего горького опыта баллотироваться в Сенат США более двадцати лет назад.
   Они говорили о Линдберге как о возможном кандидате, а затем о генерале Мозли. Квадратт сказал, что очень плохо, что отец Кафлин родился в Канаде, а Генри сказал, что это не имеет значения, потому что случай с Аль-Смитом показал, что Ближний Запад никогда не примет католика. Они упоминали бывшего проповедника, Джеральда Смита, как будущего лидера, и хозяин сказал: "Он выступит в Детройте завтра вечером, они попросили меня заплатить за встречу". Но он не сказал, каким был его ответ.
   Ланни догадался, что старик придерживался крестьянского режима, и поэтому он рано откланялся. Их автомобиль был привезен с завода, и когда они благополучно устроились в нем, Квадратт воскликнул: "Бэдд, это было замечательно!" Согласно правилам хорошего тона Ланни любезно ответил: "Этим я обязан вам ". Он знал, что всякий раз, когда в Европе он найдёт подходящего старого мастера, он сможет отправить миссис Кларе Брайант Форд телеграмму об этом и может рассчитывать на получение ответа.
   VIII
   На следующее утро они должны решить, как провести день. И Ланни сказал: "Я слышал, что здесь есть художественный музей". Квадратт сказал: "Я хочу сделать звонок отцу Кафлину". Когда Ланни спросил: "Вы его знаете? " Ответ был следующим: "Я считаю его очень хорошим другом. Хотите с ним познакомиться?"
   Так Ланни не смог увидеть Детройтский институт искусств. Его спутник позвонил по конфиденциальному телефонному номеру и назначил встречу на одиннадцать часов, а Ланни повез его по самой претенциозной магистрали города бульвару Вудворд на расстояние двадцать километров в город Роял-Ок. Справа от них возвышалась большая оштукатуренная церковь с высокой башней, Храм Маленького Цветочка. По странному совпадению мэр Нью-Йорка носил имя Фьорелло, что означает "Маленький цветок". Но он был наполовину еврей и большой антифашист, так что этот храм не был его местом поклонения.
   Создателем храма и его абсолютным руководителем был тот, кто называл себя "самым любимым католическим священником Америки, вещающим по радио". Во время великой депрессии он выступил с лекарством от всех народных болезней, отменой золотого стандарта. Это не было новой идеей на Среднем Западе Америки. Такую идею выдвигали ещё древние популисты. Но отец Кафлин придал ей новую жизнь. Радио-оратор со сладким голосом начинал с маленькой станции, прося деньги для увеличения аудитории. Деньги хлынули рекой, все в однодолларовых купюрах. Их привозили из почтового отделения в грузовиках, и сто пятьдесят девушек были заняты открытием конвертов.
   Постепенно преподобный оратор создал радиосеть. Он также купил участок земли и построил этот храм вместе со всеми вспомогательными постройками. Гаражом для паломников, гостиницей для их размещения, рестораном и несколькими киосками с хот-догами, чтобы накормить их, и сувенирными магазинами, где они могли бы их купить, отправить домой и доказать, что они действительно совершили паломничество. "Мы ведём дела лучше, чем кто-либо в Мекке, Кентербери или Лурде", - заметил Квадратт.
   Он не сказал, что питает отвращение к католикам и ко всем их делам. Такие чувства испытывали все нацисты, но им было нужно священноначалие в Америке, и они создали испанский фашизм, а Франко был набожным служителем Святой Матери Церкви. Поэтому этот зарегистрированный нацистский агент ограничился только тем, что заметил, что преподобный отец прекрасный деловой человек. Эти различные предприятия принадлежали компаниям, в которых он и его секретари были директорами. И эта схема сделала бы честь Дж. Парамаунту Барнсу в период его расцвета. Квадратт знал, что этот "коммунальный король" Чикаго был отцом бывшей жены Ланни. Действительно, именно благодаря Ирме Квадратт познакомился с Ланни Бэддом.
   В свои ранние дни "Серебряный Чарли" вёл популярную программу и, казалось, шел к тому, чтобы занять место Хью Лонга в качестве американского фюрера. Но внезапное богатство оказало на него такое же влияние, как на "Кингфиша", и "Банкомба Боба"33 и на многих других лидеров масс. Они стали понимать идеи богатых и больше не могли говорить ничего, что могло бы повредить чувствам тех, за чьими столами они обедали. Бывший поэт с лукавой улыбкой заметил: "Я наблюдаю это даже на себе. В молодости я был чем-то вроде социалиста, и, возможно, смог бы стать очень хорошим демагогом, но теперь я считаю, что меня превратили в получателя денег, и все, что осталось от моего радикализма, это то, что я обвиняю богатых, беря за мои услуги хорошую цену. Я замечаю, что чем больше я получаю их, тем больше меня ценят".
   "Конечно", - согласился сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. - "Картины ценят таким же образом и за них любят платить высокую цену, чтобы ею можно было похвастаться".
   "Достойный отец опубликовал несколько моих статей в прошлом году", - добавил побочный кузен кайзера. - "Это причина, по которой я могу видеть его в любое время, когда я захочу. Потому что я заставил его оценить мою ценность".
   IX
   "Серебряный Чарли" принял их в прекрасном доме, в котором он жил со своей матерью. Он провел их в кабинет и закрыл дверь. Хорошо сложенный человек моложе пятидесяти, не толстый, но с румяными круглыми щеками, гладко выбритый, как требовал его сан. На нем было облачение священника, черное, с белым воротником, закрытым спереди и с застёжкой сзади. Ланни слушал его по радио, а кто нет? Он узнал его своеобразный канадский акцент. Его поведение было нормальным, но довольно резким, а для этих посетителей отличалось сердечностью. После того, как Квадратт объяснил, что Ланни Бэдд провел большую часть своего времени в Германии и близко знал фюрера и его коллег, нового гостя слушали с серьезным вниманием.
   Каждое воскресенье в эфире можно было услышать самого любимого радио-священника Америки. Его откровенные пронацистские и антидемократические заявления тревожили его духовных начальников, но десять миллионов человек с радостью слушали его. Кроме того, у него была еженедельная газета Социальная справедливость, которая, по его утверждению, выходила миллионным тиражом. И у него был "Христианский фронт", состоявший из фанатичных последователей, которые продавали газету на улицах и проводили массовые собрания, на которых можно было увидеть гитлеровские приветствия. Там же можно было считать дни до великого Дня, когда им разрешат уничтожить своих врагов. Ланни посетил не одно из этих собраний, и взял на себя труд записаться и получить металлический крест, который Христианские фронтовики носили вместо свастики.
   Это будет чисто христианская революция, но новый вид христианства, основанный исключительно на ненависти к его врагам, и никогда не упоминающий о любви, если бы она вдруг почувствовалась. Это был продукт социального недовольства, слепого бунта обездоленных при богатстве, в котором у них не было ни доли, ни надежды её получить. Невежество, старшая дочь нищеты, следовало в след своей матери, и эта пара гарпий мучила своих подопечных и делала их жертвой любого демагога, который приходил к ним. На протяжении более двух десятилетий американский пролетариат был осажден пропагандой Красной революции, а в довершение всего был отступник Муссолини, а затем фанатичный Ади Шикльгрубер. В течение почти трех лет пожары гражданской войны в Испании удерживали это злое варево на точке кипения. И вот здесь был один из тех, кто подливал масло в огонь. Человек ненависти, почти безумный. Человек, который мог построить церковь во имя доброго Иисуса и стоять на кафедре и бредить в течение часа, требуя крови тех, чьи идеи он ненавидел и боялся. "Будь уверены, что мы будем сражаться за Франко, если это будет необходимо. Назовите это подстрекательством, если хотите, это подстрекательство. Но будьте уверены, мы будем сражаться с вами, и мы победим". - Этот оратор был ирландского происхождения, и поэтому он ненавидел Британскую империю. Он ненавидел его так, что он, вероятно, даже не знал, что империя стала Британским Содружеством. Он ненавидел евреев, во-первых, потому, что они убили Сына Божьего, а во-вторых, потому что они делали деньги слишком быстро. Хотя и не так быстро, как "Серебряный Чарли", который купил этот металл в то же самое время, когда он агитировал за повышение его цены. Он ненавидел международных банкиров, и он ненавидел большевиков, и, как и все нацисты, он сумел убедить себя, что эти две группы объединились в заговоре править миром. Геббельс рассказывал ему об этом в потоке пропаганды, и кто-то переводил это для него. А он помещал это в свою газету каждую неделю, с изменением только нескольких слов, чтобы это звучало правильно для американцев. Это был не фашизм и не нацизм, а то, что отец Кафлин собирался принести в сладкую страну свободы. Это был настоящий американский национализм, Америка, во-первых, Америка для американцев, и давайте выгоним Рузвельта и его Еврейский курс и положим конец "вздорной демократии" - собственные слова святого отца.
   X
   Ланни наблюдал, как этим ядом в разнос торгуют на улицах Нью-Йорка, и разговаривал с несколькими из его жалких разносчиков, наследниками нищеты, которые воспитывались в районах, пользующихся дурной славой, и обучавшихся в приходских школах. Их учили, что священник является заместителем Бога и высшей инстанцией над всей истиной. Теперь священник рассказывает каждому бедняге, что его полуголодный и неустойчивый образ жизни посреди немыслимой роскоши объясняется тем, что евреи захватили все золото в мире и вступили в сговор с "руссианами", чтобы сделать его рабом. И как он мог судить, что это правда или нет? Он начал кричать о своей ненависти и собирать свои медяки. А иногда использовать случай подкрасться к еврею, такому же бедному и несчастному, как он сам, и повалить его или ударить его по голове куском свинцовой трубы, символически скрытой в номере газеты Социальная справедливость.
   Здесь у истоков этого яда было место агента президента слушать и соглашаться со всем и включить свои мысли в отчет. Он знал, что Квадратт участвовал в этом деле. Поэтому он сидел, не прерывая, пока другой рассказывал о различных книгах, написанных им под псевдонимом, и об их публикации своими камуфлированными издательствами в Нью-Джерси и о новых источниках информации и пропаганды, разработанных неутомимым доктором Геббельсом в Берлине. Квадратт привез с собой портфель с документами и вырезками, где были специально отмечены параграфы для редактора-священника. Их часть настолько заинтересовала последнего, что он попросил Квадратта превратить их в статьи на обычных условиях, как он тихо упомянул.
   Ланни внимательно следил за каждым словом, представляя капкан для медведей, и, возможно, именно в этот момент в него попался один из самых больших гризли. Несколько лет назад Ланни Бэдд предложил Ф.Д.Р. принять закон, обязывающий представителей иностранных правительств регистрировать свою деятельность в Государственном департаменте. Этот закон был принят, и у него было много острых зубцов. Форрест Квадратт зарегистрировался, как сообщали газеты. Но включал ли он все виды услуг, за которые ему платили? Если он упустил из виду что-либо из них, то отчёт Ланни мог быть направлен в министерство юстиции с предложением немедленно рассмотреть этот вопрос.
   XI
   Они провели остаток дня, путешествуя по Детройту и его окрестностям, встречаясь с различными пропагандистами нацистско-фашистского дела. Ланни внимательно следил за именами и действиями, особенно в лагере Бунда, который процветал недалеко от города. Если кто-то из этих людей платил деньги Квадратту, то это стало бы острым зубцом в медвежьем капкане. Рузвельт сказал Ланни, что у него есть агенты, поддерживающие контакт с этими заговорщиками, но он добавил, что иногда намек высокопоставленного инсайдера может сэкономить много лишних усилий. Ланни знал, что у него в машине есть такой инсайдер.
   После обеда они поехали в Маккавейскую Аудиторию и заняли места среди быстро растущей толпы. Ведущие личности сидели на сцене, и Квадратт спросил, не хочет ли его друг присоединиться к ним. Но Ланни извинился, сказав: "Я должен придерживаться своей роли искусствоведа, а не принимать участие в политике. Вы когда-то обитали в башне из слоновой кости, и вы поймете".
   Другой улыбнулся и согласился. - "В любом случае, человек узнает больше, сидя среди толпы и внимательно наблюдая за ними".
   Ланни изучал лица мужчин и женщин, вливающихся в этот зал. Оказалось, что большую часть составляли пожилые люди. Люди, которые, очевидно, всю жизнь много работали. И, по крайней мере, заработали на приличный костюм или платье, в которых можно ходить на такие вдохновляющие собрания, как это. Ланни заметил их серьезные лица с глубокими морщинами и попытался представить их жизнь. Ибо это была земля его предков, которую он не так хорошо знал. Жители этого района прибыли прямо из Новой Англии, внуки суровых старых пуритан, управлявших крытыми повозками, фордами того времени. Среди них были проповедники адского огня и фанатичные аболиционисты, чьи сыновья сформировали армии, чтобы выиграть гражданскую войну.
   Ланни догадался, что в этой толпе было не так много членов профсоюзов. Если здесь были рабочие Форда, то они были "деревенщиной", которую Генри привозил тысячами, потому что они ничего не знали о профсоюзах и не могли читать подрывную литературу. Большинство зрителей были владельцами магазинов и мелкими фермерами, многие из которых продали свои семейные фермы и переехали в город, где они могли получать медицинскую помощь, смотреть фильмы и посещать собрания. Некоторые разводили цыплят и кроликов, а другие сидели у плиты и жаловались на боли в суставах.
   Они были серьёзными людьми и знали, что в их стране происходит что-то ужасное. Когда они хотели узнать об этом, то наиболее вероятным источником информации был проповедник из их же рода, кричащий евангелист старой религии. "Это было хорошо для моих отцов, и это хорошо для меня!" Сегодня вечером они пришли послушать преподобного Джеральда Л. К. Смита, красивого, крепкого луизианца с развевающимися темными волосами и завораживающей улыбкой, когда он счел нужным ею пользоваться. Он первым присоединился к Пелли, человеку, который хвастался, что провел семь минут в вечности, и кто основал Серебряные Рубашки, возможно, по полученным инструкциям. Но Пелли деньгами не делился, и Смит вернулся в Луизиану и стал помощником Хью Лонга, проповедуя Евангелие "Каждый человек - король". Когда Хью застрелили, Смит попытался занять его место и, когда не смог, то выбрал Детройт в качестве будущей штаб-квартиры американского нацизма фашизма.
   Его движение называлось "Комитетом одного миллиона". Возможно, самый крупный комитет, когда-либо сформированный. Так должно было быть, поскольку его общепризнанная цель состояла в том, чтобы "захватить правительство Соединенных Штатов". Движение было политическим, но действовало в духе религии. Крестовый поход против дьявола, священная война, чтобы спасти Америку от противных Красных, склизких евреев, бородатых чужеземцев и всех полчищ из Европы, Азии и Африки, которые пробрались в страну гордости пилигримов, чтобы предать ее. От людей, которые не верили в Иисуса Христа, и не понимали свободы, невежественных, грязных и деградировавших, в большинстве своем рабочий скот. А те немногие, у кого были мозги, были наемными агентами иностранных правительств, которые хотели втянуть Америку в их ссоры и, в конечном счете, уничтожить веру Господа Иисуса Христа и Страну, которую Бог основал, как своё убежище и свой храм.
   XII
   Таково было евангелие "Преподобного Смита", как его называли его последователи. Это было полное нацистское вероисповедание ненависти, до мельчайших деталей переведенное с немецкого на язык Среднего запада с примесью Юга. Оно проповедовало в стиле старомодного религиозного собрания на открытом воздухе, где люди привыкли кричать "Аминь!" и "Приди к Иисусу!" И, когда они действительно собирались, то катались в проходах или несли околесицу. Когда преподобный Смит разогрелся, он проревел голосом, заглушающим усилитель. Он снял пиджак, а затем разорвал воротник. Церемонию прихода духа. Пот струился по его лицу, и, когда он вытирал его платком в одной руке, то держал другую наверху со сжатым кулаком, угрожая врагам Господа Иисуса Христа. Когда он закончил, его рубашка была мокрой, а его волосы свисали, как будто он только что вышел из бассейна.
   Здесь был демагог, который еще не забыл "бедных и смиренных", и не стеснялся иметь "экономическую программу". Его сердце обливалось кровью за тех, кто жил ниже прожиточного уровня, и он представил для них яркую и сияющую утопию, которая должна была наступить в тот момент, когда удавка Еврейского курса будет снята с их горла. Бедность в современном мире была преступлением, преднамеренно совершённым над людьми международными банкирами, евреями и красными. Ветчина и яйца, тридцатка каждый четверг, шестьдесят в шестьдесят. Эти лозунги оратор взял из Калифорнии. Отмену золотого стандарта у Кофлина. Отмену процентного рабства и упразднение монополий у Гитлера старых Мюнхенских дней.
   Все это представление вернуло Ланни пятнадцать лет назад к огромной Burgerbraukeller, где он впервые услышал двухчасовое выступление Шикльгрубера. Когда этот неизвестный агитатор впервые появился на трибуне, Ланни подумал, что это карикатура на Чарли Чаплина. Но, слушая его и видя его влияние на толпу, американец понял, что это было социальным предзнаменованием. И здесь в Детройте было то же самое, с небольшими изменениями, самыми незначительными. Когда голос Джеральда Смита перестал дрожать, рассказывая матерям и бабушкам в этой аудитории о том, как международные евреи замышляли затащить американских мальчиков в свои европейские войны, и представлял ужасы, которые могут постигнуть этих мальчиков, тогда Ланни услышал стоны и крики слушателей. Оглянувшись, он увидел женщин с искаженными болью лицами и слезами, текущими по их щекам. Его сердце облилось кровью. Ему показалось, что какой-то дьявол делает карикатуру из демократического процесса, сводя его до фарса, доказывая, что люди не способны мыслить и действительно должны управляться хозяином, который будет бить их плетью.
   Когда Ланни вышел из мюнхенской пивной, он спросил: "Это немецкий Муссолини?" И теперь он спросил: "Это американский Гитлер?" Он спросил это уважительно и, конечно, без признаков отвращения. - "Мне кажется, у него есть все, что нужно, он понимает американские массы".
   "Я согласен с вами", - сказал Форрест Квадратт. - "Я поддерживаю его на эту роль, и вам будет интересно узнать, что некоторые довольно крупные силы поддерживают его сверх всякой меры".
   XIII
   На следующее утро они отправились в обратный путь, но по другому маршруту. У Ланни были дела с картинами, и его спутник с удовольствием согласился его сопровождать, поскольку он всегда был рад встретить богатых людей, которые могли бы сказать, что случится. Они проехали несколько сотен километров на юг, и по дороге говорили о трех выдающихся личностях, которых они встретили, и о большом городе автомобилей и его будущем. Квадратт считал, что Джеральд Смит сделал мудрый выбор, поскольку Детройту суждено было стать центром американского социального недовольства. - "Подождите, пока Новый курс потратит последний доллар, который сможет занять, и тогда вы увидите, как разверзнется ад".
   Ланни согласился. Массовый импорт рабочей силы с юга, и особенно негров, должен был привести к расовым беспорядкам. Нацистский агент протер свои влажные мягкие руки и пробормотал: "Американскому народу действительно придется слушать нас, Бэдд!"
   Они прибыли в Цинциннати, в наполовину южный город на берегу Огайо. Это был семейный дом Софи Тиммонс, баронессы де ля Туретт, и место большого завода металлических изделий, которое поддерживало эту рыженькую и пылкую леди в роскоши с тех пор, как Ланни Бэдд мог себя помнить. Некоторые из родственников Софи время от времени приезжали к ней в гости, и Ланни знал их и обещал навестить их и поговорить о картинах. У него был портфель фотографий картин и список цен. Показ фотографий и обсуждение цен заняли целый вечер. Его нацистский друг сидел рядом и думал, что это высококлассный рэкет, но которому не хватало исключительного будущего его собственного. Бывший поэт видел, как в Берлине, Вене и Праге происходят события, из-за которых у него кружилась голова. Он видел себя Gauleiter района Нью-Йорка или даже североатлантических государств.
   XIV
   Затем на восток. Все шоссейные дороги были одинаково хороши. Их трудно было отличить друг от друга. Их маршрут проходил через Аллеганские горы, там в долинах был апрель, а когда они поднимались, возвращался март, а затем снова апрель, когда они спускались. По пути Ланни стал секретничать и рассказал о крупных суммах, которые он получал у богатых. И Квадратт был вынужден вступить в соревнование. Его гонорары были не такими большими, но они были более регулярными. Munchner Neueste Nachrichten платил ему 500 долларов в месяц как своему американскому корреспонденту, а Немецкая библиотека информации в Нью-Йорке платила ему столько же, как их советнику. Недавно они заплатили ему двенадцать тысяч долларов дополнительно в качестве платы за конкретную "консультацию". В прошлом году во время поездки в Германию он набрал еще большие суммы. Так как руководители нацистской машины понимали, что их сотрудники должны хорошо жить и иметь возможность развлекать тех, кого они хотели завербовать. "Они сорят деньгами", - сказал зарегистрированный агент, - "и почему я не могу получить свою долю?" У Ланни не было причин возражать.
   Они проезжали по угольным районам в горах Западной Виргинии. По сторонам дороги тянулись неокрашенные двухэтажные лачуги, построенные в ряд из дюжины или более, иногда они составляли одно здание. Все было измазано угольной пылью, в том числе лица оборванных детей, которые стояли перед домами, глядя, как машина проносилась мимо. "Горные районы одинаковы во всем мире", - заметил бывший поэт. - "Представьте себе, что такие люди должны участвовать в управлении государством?"
   Искусствовед ответил: "Здесь ими правят политические боссы, ведя закулисные переговоры".
   Это было восхитительное путешествие, из которого выросла тесная дружба. Они стали называть друг друга по имени, и вскоре Ланни рассказал о своей маленькой дочери в Англии. Это заставило его собеседника расспросить о том знаменитом браке, который заключил внук президента Оружейных заводов Бэдд. Что заставило его разбиться? Ланни ответил, что человек, который любит музыку, искусство и книги, не может быть счастливым с женщиной, которая ежегодно тратит один или два миллиона долларов и озабочена публичной демонстрацией этого. "Ирма занимает правильное место, как жена английского графа", - сказал он. А другой заметил: "Я считал её замечательной женщиной, но ей немного не хватает чувства юмора".
   Он принялся в свою очередь рассказывать о печали своей личной жизни. "Моя жена - нежная и прекрасная женщина, но, к сожалению, она - наполовину еврейка. Сначала я думал, что это ничего не значит, но по прошествии нескольких лет обнаружил, что самые худшие расовые черты выходят на передний план с возрастом, вы можете понять, что это означает для меня в моем положении в это время".
   "Я действительно могу", - сочувственно ответил Ланни.
   - Это привело к тому, что мои два сына стали отвернулись от меня и окончательно перешли к врагу.
   Голос человека дрогнул, и он почувствовал, что хочет отречься от себя и от других. И Ланни почувствовал жалость к этой извращенной душе. - "Я могу посочувствовать вам, Форрест, у меня тоже есть родственники евреи, и мне пришлось избегать их по тем же причинам. Мы должны напоминать себе, что мы служим делу, и что все человечество более важно, чем некоторые люди, которым случилось породниться с нами".
   - О да, несомненно! Я научился выбрасывать из головы все личные невзгоды. Я нашел, что в Нью-Йорке много очаровательных женщин, и некоторые из них всегда готовы предоставить мне развлечение. Вы заметили тот же факт, без сомнений.
   - Я наблюдал это в разных частях света.
   - Беда только в том, что они воспринимают это так чертовски серьезно. Я иногда думаю, что самую большую услугу, которое мы, нацисты, оказали немецкому народу, заключается в том, что научили Madchen воспринимать занятие любовью, как само собой разумеющееся.
   "Это, безусловно, здорово убирает источник беспокойства", - заметил много путешествующий искусствовед. - "Но мне интересно, как вы собираетесь решить эту проблему с католиками".
   "Ах, пуфф!" - внезапно воскликнул автор Раскрепощённого Эроса. - "Мы уберём их с нашего пути в первую неделю, когда мы придем к власти!"
   ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
   Будь порознь они, а не вместе 34
   I
   ВЫСАДИВ своего спутника по дороге у двери его квартиры на Риверсайд-драйв, Ланни почувствовал такое сильное отвращение к нацистам и мыслям о нацистах, что впал в противоположную крайность, отправившись в дом своей сводной сестры Бесс и ее еврейского мужа Ганси Робина. Они любили его и доверяли ему, а когда он сказал: "Я получаю информацию о нацистах и использую ее в своей работе", они простили ему то, что он никогда не появлялся публично с двумя известными коммунистами. Когда Ганси давал концерт на скрипке, Ланни никогда не входил в зал вместе с ними, а покупал билет, как и любой другой зритель. Тем не менее, он приезжал к ним в дом на побережье Коннектикута и наслаждался музыкой. Он также изливал свое сердце на тему трагедии, которую он наблюдал висящей над старым континентом за морем.
   Но никогда не надо пытаться решать, что делать с этой трагедией, потому что тогда они начнут спорить! Нужна ли диктатура в качестве переходного этапа в коллективный мир, или же демократические страны, такие как англосаксонские и скандинавские, могли бы национализировать промышленность с помощью народного волеизъявления? Маркс говорил, что это возможно, но очень немногие марксисты знали, что он это сказал. Ленин сказал, что это невозможно, и все коммунисты приняли его слова за божественное откровение и возмущались выражениями, что крайности сходятся, и что коммунистическая тактика помогла нацистам установить власть в Германии, и что стремление диктатур увековечивать себя и признавать свое сходство с другими диктатурами.
   О, ересь, о, двойная квинтэссенция раскола! Anathema maranatha! Ланни сообщил своим родственникам, что Гитлер в это время упорно искал понимания с Советским Союзом, который предоставит ему свободу действий в отношении Западной Европы. Ланни заявил, что, похоже, есть шанс, что эти усилия увенчаются успехом, и это замечание почти вызвало слезы на глазах двух музыкантов. Ланни прекратил эти обсуждения, сев за фортепиано и исполнив полонез Шопена.
   Это была счастливая супружеская пара, что не так часто встречается среди современных интеллектуалов, страдающих от множества новых теорий. У этой пары была своя религия. Даже слово могло оскорбить их. У них было их искусство, которое стремилось в бесконечность, и в котором совершенство нужно было искать, но никогда не нельзя достичь. Они могли заработать все деньги, какие хотели. И делали это, а затем отдавали почти всё их делу, так что им приходилось планировать еще один концертный тур. У них было два прекрасных ребёнка, и это была их ответственность. И причина для их четырех родителей продолжать убеждать их, что надо что-то сэкономить.
   Двое еврейских родителей жили рядом, и это был еще один дом для Ланни Бэдда каждый раз, когда он появлялся в этих краях. Йоханнес Робин, бывший миллионер спекулянт, хорошо справлялся с должностью менеджера по продажам в компании Бэдд-Эрлинг Эйркрафт и учил себя умеренности в своих желаниях. Его хорошая добрая жена, которую все называли Мамой, была счастлива, как любая старая женщина, узнавшая столько горя и страха. Это был злой мир, совершенно непостижимый для нее, и все, о чем она просила, это найти тихий уголок, чтобы спрятаться с её любимыми. Тот факт, что их не пригласили стать членами местного деревенского клуба. Ach, du Lieber Gott, какое это имело значение для женщины, чей муж был избит в старой тюрьме из красного кирпича на Александерплац в Берлине, и чей дорогой младший сын был замучен до смерти в концентрационном лагере Дахау? Wenn wir nur unsere Ruhe haben!
   По правде говоря, Мама никогда не была счастлива в Германии. Иметь так много денег, жить такой дорогой жизнью, это было за пределами разумного и не могло не вызвать неприятностей. Все эти высокомерные богатые люди, посещавшие их, не испытывали настоящей дружбы. Они смотрели на евреев свысока и завидовали их слишком большим успехам. Мама никогда не испытывала удовольствия от их общества, потому что она знала, что не похожа на них, и если портнихи ее исправят, то её вид не изменит её сущность, и что ей делать с ее еврейским акцентом? Теперь мы сбежали, мы все, кроме бедного милого Фредди и бедного брата Рахели Аарона. Теперь, um Gottes Willen, давайте жить просто и не бросаться в глаза, и не ожидайте, что убогая унылая еврейская бабушка с кудрявыми седыми волосами нарядится, как если бы она была королевой в der hohen Welt. Давайте отправим наших детей в государственную школу, и пусть их научат говорить и выглядеть как американцы, чтобы никто не возненавидел их, и никто не захотел бить их дубинками, резать ножами или бросать их в темницы, чтобы там гнить и умирать!
   Но когда внезапно появлялся Ланни, всё выглядело по-другому. Ланни был англосаксом, высоким и красивым, но он был не таким, как остальные. Он захотел, чтобы его сводная сестра вышла замуж за еврейского скрипача, и рисковал жизнью, пытаясь спасти Фредди от Дахау. Ланни приезжал, смеясь и полный веселья. Он целовал Маму в обе щеки и говорил, что каждый день она выглядит моложе. Он играл для них на пианино. И ничего из этого ужасного джаза. Он рассказывал им о местах, которые посетил, и о людях, которых встретил. Но ни слова об антисемитизме, который распространялся как чума в Нью-Йорке, Детройте и других больших городах этого нового мира.
   В доме жили Рахель, вдова Фредди, и их маленький сын Йоханнес, который был примерно того же возраста, что и дочь Ланни в Англии. Также второй муж Рахели и два их ребёнка. Взрослые из этой семьи научились смирению в школе страданий, и Ланни предпочел их людям, которые научились высокомерию в школе успеха. Сын Фредди был как раз в том возрасте, в котором был Фредди, когда он написал каракулями свое первое письмо светскому внуку президента Оружейных заводов Бэдд, которого его отец случайно встретил в поезде на железнодорожной дороге в Италии. Он приложил небольшую фотографию, которая всё ещё хранилась у Ланни в Бьенвеню. И было удивительно, насколько близко было сходство отца и ребенка. Ланни рассказывал об отце и делал все, что мог, чтобы увидеть, что дух доброты Фредди, объединенный с мужеством, мог жить в мире, который так сильно нуждался в обоих.
   II
   Телефонный звонок застал Робби Бэдда в Ньюкасле. Яхта Ориоль прибыла в Ки-Уэст и была готова направиться на север. Было бы приемлемо, если бы мистер Холденхерст прибыл бы в Ньюкасл и познакомился с мистером Бэддом? Мистер Бэдд ответил, что он будет весьма рад, и добавил, что Ланни находится рядом и с удовольствием и с нетерпением ожидает обещанного визита. Итак, Ланни должен был проститься с Гансибессами и ехать на восток вдоль берега пролива Лонг-Айленд, чтобы встретить судьбу, открытую ему хрустальным шаром.
   У корпорации Бэдд-Эрлинг была своя собственная пристань в реке Ньюкасл, сделанная путем дноуглубительных работ. Там была достаточная глубина даже для океанских пароходов. И когда аккуратная белая яхта осторожно появилась рядом, там уже стоял Ланни, обмениваясь приветствиями с семьей и гостями, выстроившимися вдоль борта. Был яркий солнечный день, и Ланни был одет в эффектный спортивный костюм, который его тактичная мачеха выложила на его кровать. Даже когда человеку почти сорок, ему нужно, чтобы для него делались такие вещи.
   Будьте уверены, что честная, но опытная и мудрая Эстер Ремсон Бэдд не забыла узнать всё о людях, которые должны прибыть на этой яхте. Сколько им было лет, и играют ли они в бридж или устраивают танцы? И эта Лизбет Холденхерст, как она выглядит и как она себя ведёт и о чем она говорит? Конечно, все совершенно естественные и правильные вопросы для Эстер, которая должна были развлекать ее и знать, с кем она хотела бы встретиться. Эстер не спрашивала: "Ты серьезно интересуешься ею?" Никогда в жизни! Она невинно спросила: "Что Бьюти думает о ней?" И: "Как ты развлекал ее?"
   Можно было предположить, что одна из дам на борту посоветовала Лизбет, что надеть. Для женщины на яхте нет ничего более достойного, чем яхтенный костюм, белый с голубыми полосками на воротнике и манжетах. Костюм будет восхитительным, если он сделан из лучшей французской фланели и сшит точно по фигуре. И если на борту есть опытный персонал, кто может сделать его таким, каким он и должен быть, белым, как новый снег, нежным и мягким, но без складок и морщинок. А яхту, ее тоже нужно правильно красить и лакировать каждый год, а каждый день чистить и полировать. Тех, кто на борту, также должны быть вычищены и отполированы, чтобы вся экипировка была в порядке.
   У Лизбет было что показать в этом костюме: молодость, здоровье и добродушие, прекрасные правильные черты лица, яркая улыбка, щеки, которые не требовали косметики, и все это венчали мягкие коричневые волосы, слегка потревоженные весенними бризами над заливом. У Ланни был бинокль, сквозь который он наблюдал, как медленно приближается это видение. И он видел, что путешествие из одного тропического порта в другой, высадка на берег и покупка сувениров, и между прочим игра в бридж под палубным тентом прекрасно гармонировали с ней. То же самое относилось к ее отцу и полудюжине гостей, которые теперь были выстроены в линию вдоль борта.
   Когда яхта подошла достаточно близко, чтобы можно было разговаривать, не напрягая голос за пределы приличия, эта новость была подтверждена. И когда был подан трап, все дали всем остальным почувствовать себя желанными, и это рассматривалось как та отличительная вещь, за которой можно было плыть по всему миру сто восемьдесят дней, когда едва ли стоит упоминать какой-либо другой случай. Их ждали три машины, Ланни вел одну их них. Гостей везли по главной дороге завода и вдоль шоссе с заправочными станциями и киосками с хот-догами, а оттуда в светскую жилую часть Ньюкасла в верхней части города.
   Там был въезд в тени деревьев и особняк с широким крытым подъездом. Всё такое же чистое и блестящее, как яхта. Опытным людям, таким как Холденхерст и их гости, нужно было всего лишь несколько взглядов, чтобы убедиться, что внутри и снаружи этого дома всё в порядке. Хорошо обученные слуги, дамы этого дома любезны и изящны. Эстер, седая и величавая, ее две невестки, лидеры группы молодых матрон из Ньюкасла, совершенно корректные от самой верхней волны их волос до кончиков их туфель с открытыми носами. Еще раз приятно иметь деньги и иметь их так долго, что правильное обращение с ними стало второй натурой.
   Был приготовлен ужин и приглашены почетные гости. Пришел Робби и его два других сына, чтобы потенциальный инвестор мог видеть, в какие руки попадёт будущее корпорации Бэдд-Эрлинг. Решительные и энергичные молодые бизнесмены. Этих двоих сводных братьев Ланни с детства учили, что им нужно делать. Теперь, когда им было чуть больше тридцати, у каждого была подходящая жена и несколько детей, согласно традиции Бэддов. Каждый из них был руководителем департамента, и находился на работе с восьми тридцати и до пяти, за исключением особых случаев, подобных этому. Оба были горды своим замечательным новым заводом, и у них не было никаких идей или интересов, кроме правильной работы завода и выплаты дивидендов акционерам, многие из которых были их соседями и членами загородных клубов.
   III
   С того времени хлынул непрерывный поток развлечений для компании с Ориоля. Их возили на машине осматривать город, реку и гавань. Затем вернулись на яхту, чтобы переодеться, затем был ужин в загородном клубе с танцами под музыку джаза буги-вуги. На следующий день все пошли посмотреть на чудеса производства самолетов в соответствии с новейшими методами, некоторые из которых были разработаны корпорацией Бэдд-Эрлинг. Затем обед в доме брата Эстер, который заменил её отца на посту президента Первого Национального банка Ньюкасла. Они обсуждали контракт, а вечером пошли обедать в дом одного из дядей Робби, где познакомились со всеми старшими и занудными Бэддами. Им было по-настоящему скучно смотреть на модель старинного китайского клипера под стеклом и дальневосточные сувениры, которые они недавно видели в поездке и которые им надоели. На следующий день избранные жители Ньюкасла были на яхте, где был накрыт шведский стол, а затем продолжили обсуждение контракта. Позже гостей отвезли посмотреть Беркшир-Хилс. Эти холмы не сильно потрясли их после того, как они видели горы Гавайев и Новой Гвинеи, Японии, Сицилии и Северной Африки.
   Во всех этих делах Ланни был обязан развлекать Лизбет Холденхерст. Это была его социальная обязанность, потому что он ввёл их в свой круг. И это был его служебный долг, потому что здесь был важный клиент, или как его назвать, и отец Ланни мог использовать эти деньги. Если случалось пользоваться автомобилем, все принимали как должное, что Лизбет должна ехать на сиденье со стороны Ланни. При игре в бридж она стала его напарницей, а на танцах, он не мог полностью пренебрегать ею, независимо от того, сколько может быть под рукой оживленных поклонников. Они составляли прекрасную пару, с этим все согласились, и светское общество в Ньюкасле и его окрестностях вошло в заговор, чтобы соединить их вместе и так сохранить их.
   Старший сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт был мил и дружелюбен, потому что такова была его природа. Он спросил Лизбет о поездке из Канн в Ньюкасл через Дакар и Рио, о портах, которые они посетили, и о достопримечательностях, которые они видели. Он рассказал ей новости из Бьенвеню, которых было немного. Он рассказал ей о людях, которых он встретил в Париже, Лондоне и Берлине. Он обнаружил, что её интересовало все, что связано со светским обществом. Но имена мало что значили для нее без объяснения. Она знала титулы, но она не знала личностей, а политические движения и идеи уже были ей не по силам. Ей была бы очень интересна история его встреч с ее двоюродной сестрой Лорел, но осторожность запретила ему упоминать ее. Даже визиты в музеи, даже короткие рассказы, которые он читал! Чем меньше светское общество будет болтать об этом, тем безопаснее будет для агента президента!
   Он был самым приемлемым из подходящих холостяков, больше похожий на старшего брата, чем на жениха. Он рассказал гостье о Ньюкасле и о людях, с которыми она встречалась. Об Оружейных заводах Бэдд и о том, как семья потеряла их во время паники. О Бэдд-Эрлинг и о том, как его создал его отец. О Захарове и как его подписка на акции стоимостью в миллион долларов создала хорошую ситуацию. Об охоте Захарова за сокровищами, и о его различных посланиях из мира духов. В детстве Лизбет слышала рассказы о привидениях, но ее учили, что только негры верят в подобные вещи. Она никогда не слышала о паранормальных исследованиях и проявила гораздо больший интерес к этому вопросу, чем о возможной неизбежности очередной европейской войны.
   Ланни Бэдд был опытным светским человеком, и благодаря всему этому он знал, что он делает и что делалось с ним. Он не пропустил улыбок и значительных взглядов своей семьи и друзей. Все человечество любит влюблённых, и все женщины любят помогать устраивать браки.
   Также Ланни не мог не заметить, что эта девушка любит быть с ним и готова слушать его разговоры до тех пор, пока он снисходит до них. Она была спелым персиком, висящим на ветке, и он мог догадаться, что даже при самом легком прикосновении, что она упала бы ему в руки. Он посмотрел на нее и оценил ее красоту. И не мог не заметить, как тепло охватывало его при мысли о ней. Но он решил, что его работа должна на первом месте, а всё остальное нигде. И когда они закончили танцы, он передал ее следующему претенденту, а не предложил прогуляться на веранду.
   IV
   Робби Бэдд пригласил мистера Холденхерста в свой кабинет на деловые переговоры. Он позвал туда своих трех сыновей и был всегда осторожным, чтобы не проявлять фаворитизма ни к одному из них. Он обрисовал гостю в общих чертах финансовое положение корпорации Бэдд-Эрлинг и назвал имена её основных акционеров, включая семью де Брюинов, графиню Уикторп, урождённую Ирму Барнс, и наследников сэра Бэзиля Захарова. Он рассказал о том, что сделала компания, и о том, в чем заключалось ее задолженность, и о том, как можно использовать новые средства. Хозяин Ориоля задавал вопросы, и если кто-то представлял его бездельником и дилетантом, то этот человек должен был изменить свою точку зрения, потому что его вопросы касались сути дела и показали, что он понимает, как ведется бизнес и откуда берётся прибыль. Робби попросил своего старшего сына проанализировать тему Европы и что там может произойти. И Ланни мог сказать с полной искренностью, что, похоже, спрос на военные самолеты будет расти.
   На следующее утро Робби привел своего гостя в контору завода и усадил его за длинным столом конференц-зала. Своему секретарю он поручил представить мистеру Холденхерсту все финансовые отчеты компании, производственную документацию, списки акционеров и все остальное, что ему потребуется. От него не было никаких секретов, и он мог оставаться там до тех пор, пока ему было угодно. К концу дня потенциальный инвестор был удовлетворен, а вечером в кабинете Робби он объявил о своем решении. Ланни присутствовал и узнал много нового о том, как богатые люди заботятся о своем имуществе в этом изменчивом и неопределенном мире.
   Реверди Джонсон Холденхерст был готов подписаться на покупку двух миллионов долларов привилегированных акций Бэдд-Эрлинг, с которыми можно было бы получить бонус в равном количестве обыкновенных акций. Он заплатит за это в течение четырех лет равными полугодовыми взносами. Покупка будет производиться на имя сорока двух разных лиц, включая его жену, двух его сыновей и одну дочь, а также кучу племянниц, племянников, двоюродных братьев и пенсионеров его самого и его жены. Соглашение должно быть подписано всеми этими лицами, и отдельные пакеты акций различных размеров будут оформлены на их имена и таким образом зарегистрированы.
   Это всё, что покупатель должен был заявить по этому вопросу. Но он был впечатлен откровенностью Робби и объяснил причины такой странной процедуры, которая была его протестом против подоходного налога, и особенно против системы повышенных налогов на высокие доходы. Этот протест был принципиальным, поскольку целью этих налогов было уничтожение частных состояний, на которых основывались прогресс и процветание Америки. У президента корпорации Бэдд-Эрлинг была точно такая же идея, поэтому они поделились своими мыслями по этому вопросу. Реверди объяснил, что дивиденды на акции будут выплачиваться различным членам семьи, каждый из которых будет хранить деньги на отдельном банковском счете. Каждый был под честным словом с главой семьи, что не будет прикасаться к этим деньгам, кроме как инвестировать их, когда и куда будет сказано. Если бы Реверди получил весь этот доход сам, то ему пришлось бы заплатить подоходный налог в восемьдесят два процента, что было практически конфискацией. Но по этому методу преждевременному распределению наследства в некоторых случаях удавалось избежать повышенных налогов, и во всех случаях ставки налогов были в нижних пределах. Кроме того, в случае смерти Холденхерста, не нужно было бы выплачивать налоги на наследство и даже плату душеприказчикам.
   Ланни хотел было сказать: "Вы предлагаете высокую премию, чтобы отравить вас". Но он боялся, что его юмор может не понравиться. Он выслушал, когда глава семьи Холденхерст заявил, что пока ни один человек не нарушил своего слова. Процедура управлялась семейным адвокатом, который контролировал все детали. Всякий раз, когда Реверди делал инвестиции, вся семья двигалась как одна фаланга к одной цели. Всё, что каждый должен был сделать, это подписать чек и отправить его обратно адвокату. Они владели акциями и облигациями, но физически их не имели. У них были деньги в банке, но они никогда не прикасались к ним.
   Робби подумал, что это самая хитрая схема, и хотел иметь что-то подобное. Но все его деньги были "активными" в его бизнесе. Собеседник ответил, что некоторые из его денег тоже были активны, особенно яхта, которая ходила вокруг света один раз в год. Реверди улыбнулся, сказав это. Он объяснил, что несколько лет назад он имел в качестве гостя известного авторитета в оценке драгоценностей. Реверди заинтересовался и воспользовался возможностью, чтобы изучить предмет. В морях Сулу они купили жемчуг, и из Кейптауна они поднялись к алмазным копям. Таким образом, совершенно случайно Реверди получил не только форму отдыха, но и способ эксплуатации частной яхты, несмотря на то, что налоги на доходы были чем-то, что немногие из его знакомых могли себе позволить.
   Капитан усмехнулся, когда он сообщил, что он изменил регистрацию Ориоля; Она перестала быть прогулочной яхтой и стала торговым судном. Он, его жена, двое его сыновей и одна дочь владели ею в партнерстве. И каждый год отец оказывался в выигрышном положении у алмазных и жемчужных дилеров, которые думали, что они знают все. Они часто нуждались в деньгах, в то время как Реверди было не нужно ничего. Поэтому он вернулся из рейса с ценными камнями, запертыми в сейфе в его каюте. Там было много чего сейчас, и дилеры приедут в Балтимор и выкупят их, а Реверди получит прибыль. Конечно, этого было недостаточно, чтобы покрыть расходы на путешествие на яхте. Но это не было целью. Исключительно яркая идея заключалась в том, что расходы на содержание и эксплуатацию яхты ежегодно списывались, как деловые потери, и таким образом уменьшались доходы отца и матери, дочери и сыновей, и ставки их подоходных налогов смещались к нижним пределам!
   V
   "Просто поразительно!" - был комментарий Робби Бэдда, и он попросил имя адвоката, который создал эту схему. Робби был так благодарен за эти откровения, что посвятил своего нового друга в свой собственный секрет. Он рассказал, что пара его подающих надежды молодых людей только что разработала новый нагнетатель для истребителей, одноступенчатое устройство, которое работало на совершенно новом принципе, и было на двадцать процентов легче, чем любые устройства, которые Робби ранее видел. Он объяснил детали этого вопроса. Существуют нагнетатели, приводимые в действие редуктором от двигателя, и турбо-нагнетатели, приводимые в действие выхлопными газами. Первые были простыми и легкими, но проблема состояла в том, что каждая модель хорошо работала только на определенной высоте, но была не очень хороша на других высотах. Было очевидно, что истребителю на высотах с десяти километров до шести километров необходим наддув, т. е. сжатие разреженного воздуха, поступающего в его двигатели.
   Он заявил, что нашел решение этой проблемы. Он организовывал то, что он назвал "Аскот Корпорэйшн", и ожидал, что она войдёт в строй через несколько месяцев. Тут дело в шляпе, потому что вся продукция пойдёт на Бэдд-Эрлинг, по крайней мере, в настоящее время. Это закрытая корпорация, в которую Робби пригласил только нескольких членов своей семьи и своих ближайших друзей. Разумеется, он позволил бы мистеру Холденхерсту иметь умеренное количество акций, скажем, на пятьдесят тысяч долларов, конечно, после тщательного изучения этого вопроса. Реверди ответил, что к настоящему времени он уже довольно хорошо знаком с мистером Бэддом и понимает его метод получения хорошей вещи и её удержания. Робби может предоставить ему пятьсот акций по сто долларов номинальной стоимости, и не надо связываться с семейной фалангой. Реверди мог бы взять эти акции на своё имя, и, если он заработает слишком много денег, он мог бы найти способ для увеличения деловых потерь Ориоля.
   Ланни Бэдд вышел с этих переговоров с осознанием того, что он сильно недооценил шкипера этого торгового судна, которого он считал довольно наивным взрослым плейбоем. Ланни задал себе вопрос, было ли имя Лорел Крестон среди тех членов семейной фаланги, которые терпеливо или нетерпеливо ждали, когда Реверди Джонсон Холденхерст решит умереть. Ланни подумал с иронией, какую сенсацию он мог бы произвести, раскрыв какую роль, сыграла одна из племянниц Реверди, помогая Робби Бэдду разработать новый тип одноступенчатого нагнетателя!
   VI
   Однажды посреди этих развлечений сын президента корпорации Бэдд-Эрлинг взял утреннюю газету и обнаружил на главной странице сообщение о том, что президент Рузвельт обратился телеграммой к Адольфу Гитлеру с копией Муссолини. Он пригласил эту пару выложить свои карты на стол и изложить свои цели и требования, а также причины, если таковые имеются, почему они не могут сотрудничать с миролюбивыми народами мира. Глаза Ланни поспешно пробежали по тексту и увидели, что его шеф использовал ряд предложений агента президента, но изменил многие и добавил другие. Предложив передать ответ другим нациям, Президент перечислил тех, от имени которых он выразил свою озабоченность:
   "Готовы ли вы дать заверения в том, что ваши вооруженные силы не будут атаковать или вторгаться на территорию или владения следующих государств: Финляндии, Эстонии, Латвии, Литвы, Швеции, Норвегии, Дании, Нидерландов, Бельгии, Великобритании и Ирландии, Франции, Португалии, Испании, Швейцарии, Лихтенштейна, Люксембурга, Польши, Венгрии, Румынии, Югославии, России, Болгарии, Греции, Турции, Ирака, Аравии, Сирии, Палестины, Египта и Ирана?"
   Этот перечень с Ланни не согласовывался, и он сомневался в его разумности. Ибо страны, которые боялись, были бы настолько в страхе, что они не посмели бы признаться в этом, а этот перечень дал бы сообразительному Ади благоприятную возможность, которой он вряд ли не смог бы воспользоваться. Ланни внимательно изучил документ, отметив те места, которые он мог вспомнить как свои, так как он не сохранил копию. Он выслушал комментарий своих родственников и друзей и обнаружил, что глава правительства Соединенных Штатов бросил кирпич в осиное гнездо. Ланни давно не видел такого негодующего отца. "Боже мой, мой Бог, этот человек безумен!" - восклицал он. И шкипер Ориоля воспринял такие реакции как церковное собрание, декламирующее ектению: "Совершенно безумный бред!"
   "Представляете?" - продолжил Робби. - "Он перечисляет тридцать одну страну. Посчитайте их! Чьи дела мы берем на себя!" Ему тут же вторили: "Чтобы не допустить их в войну! " Затем Робби: "И с нами, балансирующих на грани очередной паники, с миллионами безработных и государственным долгом, исчисляемым миллиардами!" А затем ненавистник подоходных налогов: "И всех нас ощипывают, как толстых гусей!"
   Ланни, конечно, не мог сказать ни слова; Он просто должен был слушать. Повсюду, где он бывал, было то же самое. Раздевалка Загородного клуба Ньюкасла напоминала Стену плача Иерусалима. Мы собираемся взять на себя заботы всего мира, воевать во всех войнами всего мира, оплачивать долги всего мира, а бизнесмены страны бессильны помочь себе, потому что ещё двадцать один месяц они не смогут избавиться от этого сумасшедшего в Белом доме. "Кто-то должен убить его!" - заявил авторитетный гражданин, и Ланни наблюдал, собираются ли другие выполнить угрозу. Но нет, они кричали. Они кричали об этом в загородных клубах от Портленда, штат Мэн, до Портленда, штат Орегон. Это была их Богом данная свобода слова.
   VII
   Адольф Гитлер знал все, что говорилось в Америке. И он ещё знал, как завладевать вниманием самых искусных толп в мире. Поэтому эта непрошеная и непредвиденная благоприятная возможность давала ему шансы извлечь максимальную пользу. Он отправил своих агентов в разные страны. Доктора Геббельса на Ближний Восток, Геринг вернулся в Италию и т.д. Он получил заявления от большинства из тридцати одной страны о том, что они не боятся подвергнуться нападению со стороны Германии. С помощью своих советников он подготовил ответ с двадцатью четырьмя пронумерованными пунктами. Каждый пункт был хитроумно обращён к игрокам в гольф и теннисистам в раздевалках. Затем он созвал свой ручной рейхстаг, так как никогда Ади не довольствовался телеграммой или бесстрастным документом, когда у него могла быть аудитория и радио, которые могли бы охватить весь мир.
   Окруженный всеми атрибутами правительственной и военной власти, бывший ефрейтор два с половиной часа выступал с речью перед своими пятью или шестью сотнями депутатов. Он еще раз рассказал об истории Германии за прошедшую четверть века. О всех ее обидах и об отказе иудо-плуто-демократическо-империалистических стран исправить эти обиды. Мистер Рузвельт хотел разоружить Германию и провести конференцию. Но Германия испытала это однажды в Версале, и то, что она получила, было "самым жестоко продиктованным договором в мире". С тех пор Соединенные Штаты своим отказом присоединиться к Лиге Наций выразили свое мнение о самом методе конференции. У Соединенных Штатов есть свой собственный метод борьбы с соседними странами, который они называют "доктриной Монро". Ади провозгласил: "Мы, немцы, поддерживаем подобную доктрину для Европы, и прежде всего для территории и интересов Большого немецкого рейха".
   Мистер Рузвельт хотел обеспечить мир. Все в порядке, сказал с юмором Ади, он, фюрер немцев, занимается этим. В Чехословакии он только что получил контроль над 1 582 боевыми самолетами, 501 зенитной установкой, 2175 артиллерийскими орудиями, 785 миномётами, 469 танками, 43 875 пулеметами, 114 ooo автоматическими пистолетами, 1 o9o ooo винтовками и многими другими видами вооружения. Так он убедился, что это оружие не попадет в руки "какого-нибудь сумасшедшего или кого-нибудь другого". Недавно в Соединенных Штатах Америки произошла паника, вызванная драматической пьесой, переданной по радио, о высадке армии с Марса. Гитлер посмеялся, показывая, что могут сделать безответственные демократические радио и пресса. У него была ещё другая причина для смеха, потому что Рузвельт сказал, что ирландцы боятся немцев, в то время как ирландский премьер только что произнес речь, говоря, что ирландцы боялись "непрерывной агрессии" Англии. Мистер Рузвельт назвал Палестину, упустив тот факт, что Англия подвергает эту страну "жестокому обращению в пользу евреев, вмешивающихся в чужие дела".
   Фюрер немцев заявил, обращаясь к своему мировому оппоненту с продуманным сарказмом: "Условия, преобладающие в вашей стране, находятся на такой высоте, что вы можете найти время и досуг, чтобы обращать внимание на глобальные проблемы. Следовательно, мир, несомненно, настолько мал для вас, что вы, возможно, считаете, что ваше вмешательство и действия могут быть эффективными везде". Слушая радио в доме отца, Ланни представлял себе игроков в гольф и теннисистов в раздевалках, читающих перевод в газетах и соглашающихся со всеми его словами. Они бы признали это точно так, как Смит сказал Джонсу только накануне. - "Какого черта мы не можем остаться дома и заняться своими делами?"
   Ланни был подавлен и находился в страшном отчаянии, думая, не был ли он тем, кто заставил президента Рузвельта "влезть в это" и еще больше усугубить беспорядки и раздоры внутри демократических стран. Ланни думал о тех странах, которые заявили, что они не боятся, и представил себе все дипломатические запугивания, которые, должно быть, продолжались и сейчас. Он не обладал даром предвидения, но он сохранил эту газету с телеграммой президента, и спустя годы он проверил ее. Из тридцати одной страны, названной Ф.Д.Р., восемь были захвачены Гитлером в течение немногим более двух лет, а через два года он завоевал шестнадцать, не считая России, в которой он захватил большую часть, и Англии, с которой он сделал все возможное, чтобы уничтожить её бомбардировками.
   VIII
   Однажды днем Эстер вошла в комнату Ланни. Он укрылся там и сидел в удобном плетеном кресле у открытого окна, читая книгу сэра Джеймса Джинса о современной физике, странном и замечательном предмете. Мачеха сказала: "Могу я тебя оторвать?" И Ланни, ожидавший этого, приготовился к шоку. "Конечно, мама", - ответил он. Он накопил трех матерей и одну маму в ходе своей активной карьеры.
   Он усадил её в удобное кресло и взял себе еще одно. Эстер не могла придумать какой-либо косвенный подход к этому вопросу, поэтому она начала без предварительных вступлений: "Я хочу поговорить с тобой о Лизбет. Тебя она интересует в какой-то мере?"
   Ланни мог бы огородить себя и обсудить, что означает "интересует". Но он знал, что это не поможет делу. - "Я думаю, что она очень милая девушка, но я не люблю ее".
   - Самое время подумать о женитьбе, Ланни. Твой отец так думает и попросил меня поговорить с тобой об этом.
   Они уже это делали раньше, и не раз, но вежливость требовала, чтобы Ланни выслушивал их внимательно всегда, когда это происходило. - "Мне очень трудно думать о женитьбе, дорогая мама. Мне нужно много путешествовать по миру, и я не могу представить, чтобы я мог сделать женщину счастливой".
   - Я бы хотела, чтобы ты поверил мне, Ланни, есть много женщин, которым удается быть счастливыми, даже если бизнес их мужей заставляет их уезжать. Мы в Новой Англии мореплаватели, и мы привыкли к тому, что женщины не видят своих мужей год или два. У женщины есть ребенок, и это заставляет ее напряженно трудиться, а когда муж возвращается, у нее появляется еще один ребенок, и она учится делать все ещё лучше.
   - Может быть, и есть такие женщины, но я не встречал таких, на которых мог бы положиться. Ланни, конечно, не мог объяснить свои истинные причины, и это было лучшее, что он мог придумать.
   - Я хотела бы я убедить тебя серьезно подумать о Лизбет. Она милая и прекрасная натура, и очевидно, что она увлечена тобою.
   "Я знаю", - сказал обеспокоенный холостяк, женщины не позволяли ему оставаться без их внимания, где бы он ни был, и это стало большой проблемой. - "Я сделал все возможное, чтобы не поощрять её, я был вежлив и дружелюбен, но не более того".
   - Я это заметила, и, конечно, это твоё право, но мы с Робби согласны с тем, что это будет самый подходящий брак, о котором мы могли подумать. Она - домашняя девушка, она хотела бы иметь детей и будет счастлива в Бьенвеню или здесь, у нас, если бы она знала, что ты занят своей работой и вернешься, когда сможешь.
   Язык Ланни был связан. Он не мог ничего сказать о своей работе, которая так обеспокоила бы и пожилую, и молодую женщину. Всё, что он мог придумать: "Лизбет ничего не понимает о том, о чем я думаю".
   - Я знаю, Ланни, но она всего лишь ребенок, ее ум только начинает открываться миру. Я наблюдала за ней, и она с удовольствием слушает все, что ты ей рассказываешь. Такая девушка всю свою жизнь посвятит человеку, которого она любит. Если вы дашь ей книги, она прочтет их, она сделает все, что, по ее мнению, сделает тебя счастливым.
   - Это то, что Бьюти и все ее подруги рассказывали мне об Ирме, но всё получилось не так. Ирма точно знала, чего она хочет, и шла прямо к этому.
   - Что ж, Ланни, я ничего не могу сказать о вашем европейском мире и даже о светском обществе в Нью-Йорке, для меня он кажется бессердечным и испорченным, и я никогда не посоветовала бы тебе жениться на Ирме Барнс, даже за все ее миллионы. Но Лизбет другая. Она воспитывалась дома и обожает отца, она даже не училась в пансионе благородных девиц. Нахождение на яхте становится довольно однообразным. Так она рассказала мне.
   IX
   Ланни пришлось вежливо слушать и терпеливо отвечать. Это было частью его работы. Он мог ясно понять точку зрения Эстер и своего отца. То, что они хотели для него, было тем, что он должен был бы иметь, будь он тем, кем они его считали. Теперь он мог только сказать, что боялся связать себя обязательствами, которые он не мог выполнить. Предположим, что однажды он встретил бы женщину, которую он искренне и глубоко полюбил, и обнаружил, что женился на женщине, которую он никогда не любил. Это означало бы трагедию для двух женщин, не говоря уже о себе. Ланни мог догадаться, что его отец рассказал Эстер о Мари де Брюин и, возможно, также о Розмэри графине Сэндхэйвен. Не сейчас, возможно, а когда они обсуждали проблему его будущего.
   Он сказал: "Я был действительно влюблен, и я знаю, что это значит. Если это когда-нибудь случится со мной, то я боюсь, что это будет какая-то взрослая женщина, разделяющая мои мысли и интересы. На девушек приятно смотреть и танцевать с ними, но они редко знают что-либо. Они даже не знают, что они собой представляют, и я боюсь того, кем они станут, когда узнают".
   Эстер боялась, что, если она скажет слишком много, то это может вынудить его уменьшить частоту его посещений. Она задала один вопрос, который озадачил его: "Скажи мне, может Робби объяснить твоё отношение мистеру Холденхерсту?"
   "Какой ужас!" - воскликнул пасынок. - "Он спрашивал? "
   - Нет, но мы оба думаем, что он хотел бы знать. Если бы мать была здесь, то она бы спросила.
   - Полагаю, что спросила, но я понятия не имел, что дело зашло так далеко.
   - Разве тебе не приходило в голову, что, может быть, именно поэтому он приехал? Ньюкасл не такой уж интересный город для человека, который только что объехал вокруг света.
   "Ну, извини, если я такой интересный человек", - ответил Ланни с легким озорством. - "Я просто пытался помочь Робби продать акции. Надеюсь, я ничего не напортачил".
   - Скажи мне откровенно, Ланни.
   "Хорошо", - сказал он, готовясь к очередному шоку. Когда люди говорят "откровенно", это наверняка было чем-то неприятным.
   - Есть ли в твоей жизни другая женщина?
   - Нет, мама, нет.
   - Я должен знать. Есть ли есть, то я буду зря тратить время.
   - Если когда-либо будет, то я обещаю тебе рассказать. Нечего стыдиться.
   "Хорошо, подумай о Лизбет". - Эстер с трудом сдалась. - "Она здесь, и, возможно, пройдет какое-то время, прежде чем ты встретишь кого-нибудь более достойной твоей любви".
   X
   Да, она была здесь, и она оставалась в гостях. Суть приятного образа жизни этой семьи заключалась в том, что они никогда не торопились. Если они проводили приятно время, то они продолжали проводить его. Немногочисленные детали контракта, которые нужно было прояснить, могли послужить достаточным оправданием, если таковые были необходимы, но никто не поднимал тему. Яхта вошла в реку и встала там на якорь носом, направленным вверх по течению, за исключением случаев сильного прилива. Когда кто-то хотел сойти на берег, то катер отвозил их. Они ночевали на борту, и когда их не приглашали, то они ели на борту. Шезлонг под полосатым навесом был самым приятным местом, чтобы играть в бридж или читать роман, если таковой можно было найти. Так зачем беспокоиться или задавать вопросы?
   Эстер сказала: "Подумай о Лизбет". И Ланни должен был это сделать, или нет. Он видел ее каждый день, и было бы невежливо не встречаться с ней. Она была в центре внимания, "на ковре", и ему сказали, что это его ковер, если он получит его. Интересно, что она решила? В настоящее время молодые штучки, казалось, знали, чего они хотят, и прямо шли к цели. Ланни был целью не один раз. Лизбет, решил он, не была импульсивной, но кто мог сказать, что может происходить внутри нее? Когда-нибудь он может ошибиться, держа ее за руку на долю секунды чуть дольше. И прежде чем он это осознает, она окажется в его руках.
   Он подумал об этом и решил никогда не оставаться с ней наедине. Но даже когда он думал об этом, его кровь говорила ему, что, возможно, не так неприятно подержать ее на руках. Это была ловушка, созданная природой, это адское занятие сексом, которое не позволяет мужчинам и женщинам быть одинокими. Как только она появлялась в его поле зрения, он понимал, насколько соблазнительной была ловушка. На неё было так приятно смотреть, что это заставляло его слегка дрожать. Как он мог быть искусствоведом и не ценить красоту? Он сказал Эстер, что не любит эту девушку. Но, может быть, эта дрожь и была любовью, и, может быть, идеи, которыми он изводил себя, были всего лишь попытками удержаться от любви.
   Во всяком случае, он делал то, что просила его мачеха, думал о Лизбет! Он задавался вопросом, что происходит в ее голове. Конечно, он не мог её спросить. Что было тогда? Он попал бы прямо в ловушку природы. Вместо этого он наблюдал за знаками. Но если он его увидел, то должен быстро отвести взгляд, прежде чем она обнаружила, что он смотрит на неё. Она тоже смотрит? И быстро отводит взгляд, прежде чем он узнает, что она делает? Это была опасная игра. А что, если бы их взгляды встретились? Она покраснеет, и вполне возможно, что он покраснеет тоже, и они не смогут сказать ни слова, чтобы скрыть неловкий момент.
   Он задавался вопросом, посветила ли она дам из своей компании в свои тайны, и все ли они наблюдали и строили предположения? Одна из них незамужняя дама неопределенного возраста была преподавателем Лизбет по различным предметам. Когда яхта была в море, у них были регулярные часы занятий, но когда яхта была в порту, были каникулы. Знала ли мисс Чишолм, что ее ученица влюблена в искусствоведа, который путешествовал по Европе и знал знаменитых людей в каждой стране? Любовь не входила в перечень предметов, которые она должна была преподавать, но возможно она взяла её как факультатив, но из какого опыта?
   Ланни тоже задался вопросом о Реверди Джонсоне Холденхерсте, какую роль он играл в этой внутренней драме? Он догадывался или ему сказали? Если бы его любимая дочь сказала ему в Каннах: "Папа", - так она назвала его, - "это тот человек, за которого я хочу выйти замуж. Пожалуйста, пригласи его плыть с нами и дай мне шанс повлиять на него". И когда этот заговор потерпел неудачу, она сказала: "Пожалуйста, найди повод, чтобы отвезти меня в Ньюкасл"? А если отец ответил: "Хорошо, я куплю акции Бэдд-Эрлинг и подружусь с семьей". Так ли делались дела в современном мире? Здесь был мужчина, сознательно удерживающий единственную дочь от матери, человек, который, естественно, должен был найти ей мужа. Реверди Джонсон Холденхерст говорил себе, что Лизбет должна выйти замуж за его мужчину, а не за мужчину её матери, кем бы он ни был? За того, кто жил за границей, а не в Балтиморе? За того, кого можно было бы посещать на яхте и, возможно, брать с собой?
   XI
   Ланни заверил Эстер, что в его жизни нет другой женщины. И это было правдой, или, во всяком случае, он хотел, чтобы это было правдой. Он сказал себе, что больше никогда не увидит Лорел Крестон. Но это не означает, что он не будет думать о ней. Он не мог этого сделать, потому что каждый раз, когда он думал о возможности влюбиться в Лизбет, он тоже думал о Лорел. В своих мыслях он сравнивал их, взвешивал их на весах. И иногда они качались в одну сторону, а иногда и в другую. Вместе они были невозможны, так он говорил себе, но иногда одна кажется менее невозможной, чем другая. Каждая странным способом заставляла его меньше осознавать недостатки другой. Это была своего рода пародия на старую песню. Как счастлив с любою б я был, Будь порознь они, а не вместе!
   Ланни танцевал с Лизбет в загородном клубе, и снова и снова осознавал её прелести, которые тщательно взращивались и теперь демонстрировались в этот важный момент её жизни. К какому мужчине она собиралась пристроиться и приспособиться к его привычкам и вкусам?
   В чьём доме она будет жить, чьих детей она будет вынашивать? Очевидно, это были вопросы номер один для девушки. И если она выбрала Ланни Бэдда из многих других, то каковы были на это ее причины? И какой свет они бросали на ее характер и вкусы? Это были вопросы номер один для Ланни, и он серьезно думал о них.
   В Балтиморе она, должно быть, встречала много подходящих мужчин, и, конечно же, она встречала их в Ньюкасле. Многие из них были красивыми, также богатыми или убеждёнными стать таковыми. Почему этот ребенок, так он назвал ее в своих мыслях, выбрал искусствоведа, одного слегка эксцентричного и очень неоднозначного? Было ли это потому, что ей рассказала Эмили Чэттерсворт или некоторые другие дамы Ривьеры? Было ли это из-за иностранной атмосферы, иностранных языков, путешествий? Ланни догадался, что скорее всего это было его знакомство с знаменитыми и великими. Ребенок не мог оценивать государственных деятелей, художников, писателей или музыкантов. Но она заметила, что каждый раз, когда о ком-то говорили, Ланни Бэдд всегда знал его и рассказывал о нем забавные истории, свидетельствующие о близости и, возможно, о небольшом превосходстве. Она нашла Ланни distingue. Это слово было избитым и слегка насмешливым. Но Лизбет Холденхерст таким его не считала. Она воспринимала его как вершину желательности, вещью, ради которой она готова поступиться своей долей денег своего отца. Ребенок тянулся к Луне!
   Ланни танцевал сдержанно, держа ее не слишком близко. И это заставляло его казаться величавым и равнодушным, таким далеким, как луна. Но он был совсем не таким. Он был прямо здесь, в танцевальном зале, и знал, что он держит прекрасную молодую девственницу. Осознавал ее тёплое отношение и красоту, улыбку на ее нежно округлом лице, взгляды ее глаз, состояние мечтательного блаженства, которое овладело ею в объятиях человека, которого она хотела. Она пользовалась тонким и экзотическим парфюмом. И, конечно же, Ланни знал все об ароматах, знал, что их выставляют в причудливых бутылках с нелепыми сексуальными ярлыками и продают по фантастическим ценам в магазинах, которые охотятся за женской доверчивостью. Он знал, что её волосы были уложены именно такими людьми, которые называли себя художниками, и что вечерние платья были скроены из самых дорогостоящих материалов таким образом, чтобы точно отобразить должным образом женщину.
   Да, он знал все это, и в холодном свет наутро после этого он сказал себе, что недостойно позволять себе быть под влиянием телесных соблазнов здорового молодого животного с очень небольшим количеством мозгов, по крайней мере, каких он хотел. Брак, чтобы быть достойным чего-либо, должен быть союзом умов. Потому что мы действительно живем в наших умах, именно благодаря нашим умам мы выжили и поднялись выше уровня животных. Какими бы молодыми, какими бы здоровыми они ни были. И как приятно на них не было смотреть!
   XII
   Такие размышления заставили его снова подумать о Лорел Крестон. (Как я был счастлив с каждой!) У Лорел были мозги, даже в избытке. Ланни обнаружил, что немного боится их, задаваясь вопросом, что будет, если когда-либо эта сатирическая энергия будет обращена на него и его мирские притязания. Возможно, это уже произошло в тайных мыслях Лорел. Решила ли она избегать его, когда он решил избегать ее? Но нет, не так, решил Ланни в своих тайных мыслях. Лорел будет непреодолимо тянуть писать рассказы и, возможно, книги. Избыток её мозгов будет проявляться каким-то публичным способом и не позволял бы агенту президента быть связанным с ней. Только тайно, но как объяснить, почему так должно быть. И какая порядочная женщина будет встречаться с мужчиной потихоньку, даже не зная повода для такой унизительной процедуры?
   Нет, у Ланни должен выбросить это из головы, и это была пустая трата времени, чтобы пережить это снова. Возможно, в конце концов, разумно было выбрать здоровое молодое животное, на которое было приятно смотреть. Проблема стала еще проще, когда молодое животное само выбрало его и спасло его от хлопот. Жена, которая никогда не потревожит его своими мыслями, но создаст для него дом и оплатит львиную долю расходов! Та, кто принесет ему детей и разрешит ему их воспитывать в соответствии с его идеями. Ланни всегда любил детей и с удовольствием наблюдал за ними и учил их. Но они всегда были чужими детьми. Марселина, мальчики Робби и мальчики Робины, а также мальчики Мари и Розмэри. Теперь один ребенок Фредди, два Бесс и Марселины. Даже ребёнок Ирмы принадлежал Ланни только наполовину.
   Но если у Лизбет будут дети, и он сохранит ее уважение и привязанность, то они действительно могли бы быть его. Когда он будет уезжать шпионить, то в качестве прикрытия он будет всегда проводить одну или несколько картинных сделок, а когда будет возвращаться, то будет говорить об искусстве и литературе и паранормальных исследованиях, а не о политике или о войне. Лизбет была бы вполне приличной женой в глазах всех его богатых друзей-реакционеров. Даже Гитлер и Геринг одобрили бы ее. Это была мысль, которая заставила Ланни содрогнуться и заставила все его существо отшатнуться. Предположим, она будет восхищаться Гитлером и Герингом, как это сделала Ирма! Предположим, что в Англии или Франции или куда бы он ни взял ее, она выбирала бы фашистов для общения! Вряд ли она могла этого не делать, если бы пыталась следовать за Ланни и придерживаться его идей. Она никогда не узнает его, но только его роль. И он возненавидит ее, как ненавидит всех этих ядовитых людей, которыми он притворно восхищался!
   XIII
   Наступил день, когда был подписан последний документ. Кроме того, если в сердце у кого-то была надежда, что Ланни Бэдд собирается сделать предложение, то эта надежда, должно быть, умерла. Шкипер Ориоля объявил, что настало время закончить этот восхитительный визит. Он просил, если кто-либо из семейства Бэддов, старых или молодых, когда-либо будет в районе Балтимора, то пусть считают его дом своим. Это относилось к любым другим жителям Ньюкасла, которые развлекали его компанию. Короче говоря, все формальности были соблюдены, и жизнь богатых была достойной и безоблачной, согласно тщательно разработанным правилам поведения.
   Ланни оказал дополнительную любезность, взойдя на борт для поездки по реке и выхода в пролив. Он вернётся на катере с лоцманом. Он стоял у борта со своими друзьями, указывая на достопримечательности, сначала на завод Бэдд-Эрлинг, потом на Оружейные заводы Бэдд, потом на город. Яхта мягко скользнула через два открытых разводных моста, один для шоссе, а другой для железной дороги. Затем они вышли в широкий синий пролив, где лоцман был не нужен. Скоро настало время расстаться, и Реверди сказал не в первый раз: "Приезжайте и навестите нас, Ланни. Это не просто вежливость, мы будем по-настоящему счастливы видеть вас".
   Ланни ответил: "Мне немного сложно установить даты, потому что мои приезды и отъезды зависят от прихотей клиентов, но я позвоню вам, когда узнаю, что я свободен".
   "Вы можете сделать это деловой поездкой", - добавил другой. - "Я собираюсь забрать своих Дэтазов с яхты и повесить их у себя дома и начать бум в Балтиморе. Когда люди услышат, сколько я заплатил за них, они будут знать, что они хороши".
   Теперь Ланни было тяжело отказываться. Поскольку его друг был в хранилище и видел работы Дэтаза, и ему сообщили, что они продаются. Ланни сказал: "Это очень любезно с вашей стороны, и я сделаю все возможное, чтобы навестить вас, прежде чем я вернусь в Европу".
   "В середине лета очень жарко, но май и июнь прекрасны", - добавила Лизбет. Что, несомненно, показывало отношение девушки к сопротивляющемуся поклоннику.
   Ланни обменялся рукопожатиями со всеми, возможно, задержав его на половину секунды дольше у нежной женской руки и бросил на полсекунды более длинный взгляд в пару приглашающих карих глаз. Лизбет была очень мила с ним, и если бы не адский бизнес секса, они могли бы танцевать и играть в теннис и гольф вместе и были бы так же счастливы, как два младенца в лесу. "До свидания", сказал он, а не "Прощай", и последовал за лоцманом по веревочной лестнице в маленький катер. Катер прошёл у борта яхты и развернулся обратно к устью реки. Люди на корме Ориоля помахали, и Ланни помахал. Расстояние между ними стремительно расширялось, и разлука была с такой сладкой печалью.
   ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
   Куда меня зовёт долг 35
   I
   ЛАННИ второй раз читал книгу, которую он привез с собой из Англии. Недавно опубликованную серию лекций под названием Философия физической науки. Автором книги был очень ученый джентльмен: О.М., M.A., D.Sc., LL.D., F.R.S., профессор астрономии и экспериментальной философии Кембриджского университета. У Ланни всегда складывалось впечатление, что философия - это умозрительные построения, но сэр Артур Эддингтон теперь сообщил ему, что он достиг стадии эксперимента, результата, о котором обязательно стоит знать.
   Ланни был приведен в состояние психической неуверенности почти десятью годами занятий тем, что было известно как психическими (паранормальными) исследованиями. Он видел, как много всего произошло, что было невероятно, и попытка объяснить их привела его к неортодоксальному чтению и расстроила большую часть его представлений о Вселенной. Его слишком плотная плоть расплавилась и превратилась в пустое пространство с мельчайшими электрическими зарядами, кружащимися там.
   И что еще более невероятно, пространство стало формой его мысли, а также стало изогнутым, а время стало четвертым измерением пространства, а вселенная стала круговой. Все это было не бредом сумасшедших или фантазией "сюрреалистов", а новой наукой, которая называла себя физикой. Но, похоже, она демонстрировала то, что физическое существование физического мира было вопросом серьезной неопределенности. Ланни пришлось признать себя плохо подготовленным к изучению сэра Артура Эддингтона и сэра Джеймса Джинса. Он никогда не был в колледже и даже не окончил подготовительную школу. Он когда-то знал несколько алгебраических формул, но теперь сохранил лишь смутное воспоминание о том, как они выглядели. Однако, если ученый писатель был бы любезен объяснить сначала значение слов, которые он использовал, то Ланни прочитал бы первый абзац, и если бы он не мог понять его, он бы вернулся и терпеливо прочитал его снова. Каждый философ и каждый ученый придавали своим словам особое значение, но не мог убедить других использовать одни и те же термины. В главе, озаглавленной "Сфера эпистемологического метода", астроном в рыцарском достоинстве информировал Ланни: "Термин 'электрон' имеет, по крайней мере, три различных значения в квантовой теории, в дополнение к его свободному применению к самим волнам вероятности". И затем в сноске объяснение: "Именно частица, представленная волновой функцией Дирака, частица, введенная во второе квантование, и частица, представленная внутренней (относительной) волновой функцией атома водорода".
   У этого ученого лектора было чувство юмора, и он хитроумно подкалывал большое количество ученых, которые все еще называли себя "материалистами", не осознавая, что "классическая схема физики - это проколотый пузырь". Кто-то в начале века задал вопрос: "Что мы наблюдаем на самом деле?" И таким образом это привело нас "на путь революции, у которого, возможно, еще не видно конца". Конец, по словам сэра Артура, состоял в следующем: "Мы достигаем тогда позиции идеалистической философии, которая отвергает материалистическую. Чисто объективный мир - это духовный мир, а материальный мир субъективен в смысле избирательного субъективизма".
   В этой "идеалистической" позиции в философии не было ничего нового. Когда Ланни был юным, его двоюродный дед Эли Бэдд посадил его за чтение Эмерсона, а Эмерсон отправил его к Платону, у которого было все. Ирландский епископ восемнадцатого века по имени Беркли написал книгу, доказывающую, что мы воспринимаем только ощущения, и не можем знать, какая реальность существует или не существует за этими ощущениями. Доктор Сэмюэл Джонсон ответил ему, бросив камень. Тем самым доказывая, что легче придумать шутку, чем понять метафизический аргумент. Ибо он не доказал, что камень был там, а только то, что он испытал комплекс ощущений, которые он и его соплеменники согласились назвать именем "камень".
   В дни от Платона до Эмерсона все это было предметом умозрительных построений. Но теперь пришли физические экспериментаторы и удовлетворили просьбу Гамлета расплавить его слишком плотную плоть. Плоть Гамлета и камень доктора Джонсона превратились в электроны, а электроны были, по мнению сэра Артура Эддингтона, не просто "волной вероятности", но также "частицей, представленной волновой функцией Дирака, частицей, введенной во второе квантование, а также частицей, представленной внутренней (относительной) волновой функцией атома водорода". Профессор Кембриджского университета заявил в своём игривом настроении:
   "Уместно вспомнить, что понятие вещества исчезло из фундаментальной физики, и в конечном итоге мы приходим к форме ... Волны, волны, волны ... Или для изменения, если мы обратимся к теории относительности, Кривые! Энергия, которая, поскольку она сохраняется, может рассматриваться как современный преемник вещества, в теории относительности является искривлением пространства-времени, а в квантовой теории - периодичностью волн".
   II
   Ланни читал такие предложения, а потом отправлялся гулять или кататься на лодке, принадлежащей одному из своих братьев, и размышлял о том, что он прочитал. Эти идеи представлялись ему чрезвычайно важными, в конечном счете, самыми важными в мире. Они сформировали бы основу новой религии, в которой срочно нуждалось человечество. Были ли разум, воля и совесть элементами вселенной? Были ли они силами, оказывающими какое-то влияние на вселенную? Или это были случайные и временные результаты действий материи, подобные искрам, выброшенным из точильного камня или радуги, преломленной капельками воды? Суета сует, - всё суета!, - объявил древнееврейский проповедник, и греческий философ сделал очевидный вывод: ешь, пей и веселись, потому что завтра мы умрем.
   Несколько лет Ланни жил с тем, что он называл призраком Труди, имея в виду память о своей убитой жене, которая стала голосом долга в его душе. Он получил то, что считал, сообщением от ее "духа", но он никогда не мог решить, было ли оно действительно, или это был результат его собственных живых воспоминаний. Как сказал Ланни Монку, память - это загадка, такая же загадка, как "духи", если бы решились поверить в них. Скептики смеялись над мыслью, что вселенная, или воздух, или что-то еще, может быть наполнена душами бесчисленного количества мертвых. Где они находятся и что они делают? Но эти скептики восприняли как само собой разумеющееся, что их разум должен быть полон миллионов воспоминаний. Ведь психологи доказали, что мы никогда не забываем ничего, что когда-то знали или что с нами когда-либо случалось.
   Где находятся эти воспоминания? По мнению материалиста, в клетках мозга, считая, что он что-то определил. Но как они там оказались? Каждое воспоминание находится в отдельной клетке? Но с изнашиванием тела клетки все время меняются. Воспоминание переместилось из старой клетки в новую? Клетки состоят из молекул, а молекулы из атомов, а атомы из электронов. А электроны были волнами, или кривыми, или "корпускулами". Было ли воспоминание также корпускулой? И что произвело все эти корпускулы и контролировало их, хранило их и использовало?
   Ланни хотел сказать, что это то, что он называл своей личностью. То есть, его ум, его воля, его совесть. Он спросил одного из ведущих физиков мира, имеет ли он право верить в это, и остроумный ученый ответил двумя предложениями, подобными ударам кнута. Сравнивая идеи ученых и дикарей, он сказал: "Мы теперь считаем смешным, что скалами, морем и небом движут волевые процессы, такие, какие движут нами. Было бы еще более смешно вообразить, что безвольное поведение скал, моря и неба распространяется и на нас самих, если бы мы еще не оправились от двухсот пятидесяти летних репрессий детерминированной физики".
   Это был вопрос, который лег в основу человеческой жизни. Если бы разум, воля и совесть управляли Вселенной, то человек мог бы верить в правильное поведение и стремился вести себя правильно и заставить всех в мире делать то же самое, даже если его индивидуальное сознание может не сохраниться в его нынешнем виде. Но если он был просто случайностью, винтиком огромной машины, которая не имеет никакой цели, какая разница, что он делает, к чему стремиться, поскольку он не может повлиять на результат? Что такое ум? Не важно! Что такое материя? Не важно! (What is mind? No matter! What is matter? Never mind!)
   Ланни когда-то слышал, как Адольф Гитлер высказал самую атеистическую, по его мнению, мысль, когда-либо изречённую человеком. О том, что не имеет значения, насколько духовным может быть человек, его духовность не может функционировать, если его тело избивают резиновыми дубинками. Так говорил тот, которого Ланни, за неимением лучшего слова, назвал Сатаною. Приспешники сатаны применили эту доктрину к Труди Шульц. И были ли они правы или были неправы? Истина, честь, справедливость. Это настоящие силы, реальные "корпускулы" в теории относительности? Это были вопросы, на которые стремились найти ответы сэр Джеймс Джинс и сэр Артур Эддингтон, и их ответы дали Ланни Бэдду мужество, которое ему было нужно, чтобы продолжать жить своей одинокой тайной жизнью.
   III
   Немецкая анаконда была занята перевариванием того, что она заглотала. Так что в Европе всё было тихо, по крайней мере, на поверхности. Ланни думал, что он заслужил каникулы, и его родственники предоставили ему место, где можно приятно провести их. Он играл в теннис, плавал на лодке, а иногда, когда члены семьи уезжали, то громко шумел на фортепьяно. Он совершал длительные прогулки, иногда останавливался и разговаривал с простыми американцами. Он был рад обнаружить, что они не верили всему, что читали в газетах, и не так ненавидели Новый курс, как джентльмены загородного клуба.
   Не раз он проходил мимо публичной библиотеки Ньюкасла, старинного здания в плохом состоянии в небольшом парке. Ланни вспомнил вежливую незамужнюю леди, которая работала главой этого учреждения, и испытал чувство неловкости, вспоминая, как прошлым летом он вёз эту леди домой в своей машине вечером. Вредная привычка, известная как секс, заставила его положить свою руку на руку леди и заставила ее, в свою очередь, склонить её голову на его плечо. Одно шло за другим, как это происходит, в результате чего Ланни боялся, что разбудил ложные надежды в лоне леди. Поэтому теперь он избегал ходить в библиотеку. Но он знал, что она знает, что он был в городе уже в течение нескольких недель, и, возможно, ее чувства будут обижены, потому что он не нашел случая обратиться к какой-либо книге в её коллекции. Настало время, когда в ходе его профессиональных трудов ему нужно было обратиться к книге Вазари Жизни художников. Он собрал всё мужество и вошел. Там была довольно хрупкая леди из Новой Англии мисс Присцилла Хойл, сидевшая за своим столом на одном из таких стульев с маленькими резиновыми колесиками, позволявшими быстро перемещаться с места на место от небольшого толчка. Ланни поклонился, когда вошел, и не стал останавливаться, чтобы увидеть румянец, который распространился по бледным чертам леди. Когда он получил необходимую ему информацию, он остановился поговорить с ней о предметах, касающихся библиотекарей. - "Я сейчас читаю новые книги, и когда буду уезжать, то хочу передать их вам". Это позволило леди скрыть причину, почему ее сердце быстро забилось. - "О, благодарю вас, мистер Бэдд, наши ассигнования настолько недостаточны. Вы не можете себе представить, насколько больно видеть изданные книги и отказываться от надежды на них".
   "Я читаю Джинса и Эддингтона", - продолжал гость. - "Вы их читали?"
   - Я читала о них, мистер Бэдд, но у нас их нет.
   - Я предоставлю вам свои экземпляры, они поддерживают идеалистическую позицию в философии, которую вы, вероятно, одобряете.
   "Конечно", - последовал ответ. Ланни предполагал, что трансцендентализм Новой Англии впитан с материнским молоком людям из хороших семей в этом старомодном городе. Действительно, это был город в городе. Потомки капитанов кораблей и фермеров все еще смотрели на заводских, как на чужих, даже спустя сто лет.
   Ланни вернулся в дом своего отца и сказал своей мачехе: "Я заходил в библиотеку и поговорил с мисс Хойл. Она, кажется, очень образованный человек".
   "Да, действительно", - ответила Эстер, попечитель учреждения; - "И самая верная душа. Я не знаю, что мы делали бы без нее".
   - Я задавался вопросом, почему ты не приглашашь ее в дом. У нас есть тенденция замкнуться в узком кругу, как ты думаешь?
   "Я полагаю, это правда", - призналась grande dame общества Ньюкасла. - "Я просто почему-то не подумала пригласить мисс Хойл. Как ты думаешь, она захочет прийти?"
   "Она посчитает это предварительным посещением небес", - ответил непочтительный пасынок. - "Но не делай этого до тех пор, пока не будешь готова заставить своих политиков проголосовать за ассигнования на новое здание, потому что на это настроено ее сердце".
   - Полагаю, что я должна это сделать. Но сейчас все так бедны. Новый курс вытаскивает все деньги из Ньюкасла, как ты знаешь.
   Ланни хотел было сказать, что Новый курс возвращает деньги в Ньюкасл в форме помощи безработным. Но такие замечания он прекратил делать несколько лет назад. Мачеха отложила выполнение его необычного предложения, и он уехал, прежде чем она стала заниматься этим. Это было так же хорошо, потому что он очень хотел, чтобы мисс Хойл думала, что она получит свое новое здание, но не думала, что получит Ланни Бэдда.
   IV
   В июне месяце король и королева Англии пересекли океан с государственным визитом. Они получили поистине королевский прием в Вашингтоне, 60 танков сопровождали их машины и 10 "Летающих крепостей" были над головой. Это был один из самых жарких дней, и этот бедный хрупкий монарх в тяжелом адмиральском мундире с золотой отделкой и орденами, должно быть, ужасно страдал. Но обязанности королевской семьи в Англии всегда были неудобными и скучными. И этот король, страдающий речевым дефектом, должен был часто останавливаться и думать над каждым следующим словом прежде, чем произнести его. Это Величество было катапультировано на этот пост пару лет назад, и постигало свои обязанности в действии.
   Королевская чета была здесь, пытаясь смыть старые обиды и завоевать дружбу Америки в серьезном кризисе, с которым столкнулось Британское Содружество наций. Чета была, насколько можно было судить сквозь сценические наряды, вполне приятными людьми. Конечно, каждое их движение было предписано опытными пропагандистами на несколько недель вперед. Они прибыли в Белый дом на государственный обед и концерт, который транслировался по радио. Всеамериканская музыка из баллад американских ковбоев, сельских танцев, негритянских религиозных песнопений. А затем Лоуренс Тиббетт, Мариан Андерсон и большая Кейт Смит с ее большим голосом, певшим Когда Луна Взойдёт Над Горой.
   После трехдневных торжеств Их Величества прибыли в Гайд-Парк, где у них был пикник, на котором они ели хот-доги. Они, возможно, предпочли другое меню, но пытались быть демократичными перед фотографами и операторами кинохроники, снимающих их, едящими хот-доги и улыбающимися между укусами. Британия сейчас нуждалась в самолетах, и скоро им могут понадобиться пароходы и даже военные корабли. Если это способ их получить, то Бог поможет нам любить хот-доги и не подавиться ими, пока мы находимся перед камерами, не заикаться, когда Мы пытаемся сказать: "Окидоки!"
   Ланни симпатизировал цели, ради которой проводилась эта церемония. Он хотел союза британского и американского флотов, даже Британского Содружества и Американской Республики. Но он не мог не вспомнить сценическое представление, на котором он недавно побывал, когда познакомился с тонким и остроумным искусством Ангны Энтерс. Молодая женщина вышла одна на пустую сцену с простейшими аксессуарами и под аккомпанемент пианино показала публике небольшие пантомимы, иллюстрирующие периоды истории. Она заставила Ланни вспомнить Айседору Дункан. Не из-за какого-то сходства, а потому, что впервые после трагической смерти Айседоры Ланни он увидел женщину одну на сцене, которая, не произнеся ни слова, удерживала внимание аудитории весь вечер.
   Большинство из этих пантомим были самыми простыми. Старая венская служанка надевала черные перчатки и брала свою молитвенник и кружевной платок, готовясь пойти в церковь. Затем возвращалась и заботливо с умилением укладывала эти сокровища в маленькую коробочку. Или испанский мальчик кардинал, бесконечно испорченный, одетый в желтый шелк, направляясь прогулку, бросал похотливые взгляды на воображаемых девочек. Только одна из пантомим была политической, и это было изображение Британии. Британия была одета в государственные цвета и держалась возвышенно надменной и неприступной. Но что-то ее испугало, что-то ввергло ее в панику. Она вытащила крошечный зеленый флаг и начала размахивать им, бросая соблазнительные взгляды на воображаемую Ирландию. Затем маленький американский флаг, затем еще один и другой, бросая их здесь и там, глядя умоляюще, в уничижительном смирении. Это была злая, не сказать, язвительная карикатура, но, как произведение искусства была незабываемой.
   Теперь Ланни видел в газетах множество фотографий королевских особ в облачении, и он знал, что Британия была в панике, имея на то основания. Он сказал себе, что это не Король и Королева в старом смысле этих слов, а два символа надежды британского народа. Было три Британии, и они существовали веками. Аристократия, отчужденная и непроницаемая, как всегда в каждой стране. Плутократия, лорды фунтов и гиней, слепые ко всему, кроме своей прибыли. А также Британия рабочих, демократии и спасительного меньшинства либеральных мыслителей и государственных деятелей, которые создали Британское Содружество и сохранили его в качестве инструмента прогресса. Эта третья Британия поддержала дело колоний во время американской войны за независимость. Она спасла Американский Союз в Гражданской войне, удерживая британские правящие классы от помощи рабской власти. И теперь она боролась с умиротворением диктаторов и тех сил в стране, которые симпатизировали фашистам, и которые решились выступить на ближайших всеобщих выборах с программой близкой к фашизму.
   V
   Телефонистка из Нью-Йорка сообщила, что профессор Чарльз Олстон вызывает мистера Ланни Бэдда. Дело шло к обеду, и Ланни был в доме. - "Привет, Ланни, это ваш старый друг с Мирной конференции. Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что мы с вами не встречались с тех пор, как расстались в Париже двадцать лет назад. Правильно?"
   Большой опыт в интригах научил сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт всё схватывать на лету. Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы понять, что в комнате с Олстоном должен кто-то находиться. Или Олстон считает, что в доме Бэддов может быть параллельная линия, и он не хотел, чтобы кто-нибудь на этой линии знал, что он встретил Ланни два года назад и познакомил его с Ф.Д.Р. Ланни, который разделял это желание и хранил эту тайну, спокойно ответил: "Это соответствует моим воспоминаниям".
   "Ваш отец дома?" - Был следующий вопрос. А затем: "Интересно, это тоже соответствует его воспоминаниям?"
   Тогда Ланни понял, что его друг пытается убедиться, рассказал ли Ланни своему отцу о встрече с Олстоном в Нью-Йорке. Ланни никому об этом не говорил, поэтому он сказал: "Я не сомневаюсь, что его воспоминания совпадают с моими".
   Бывший профессор географии продолжал: "Так уж случилось, что у меня есть интересные сведения, которые могут иметь большое значение для вашего отца. Я бы очень хотел увидеть его".
   - Я уверен, он будет рад видеть вас в любое время, профессор.
   - Он часто бывает в Нью-Йорке?
   - Теперь не так часто. Завод занимает всё его время.
   - Так получилось, что завтра утром во второй половине дня я должен вылететь в Вашингтон. Интересно, окажет ли он мне огромное одолжение, если заедет в город утром на час или два?
   "Я не знаю, каковы его планы",- ответил сын. - "Я лучше позову его к телефону, если это вас устроит".
   - Я не решаюсь обратиться к вам с просьбой, Ланни, потому что я чувствую себя виновным, что последние двадцать лет пренебрегал вами.
   Ланни понял, что его бывший работодатель полностью убедился, что ключевой момент не был упущен. - "Все в порядке, профессор, мои чувства не пострадали. Я знаю, насколько вы были заняты. Все в порядке".
   VI
   Ланни прошел в столовую, где его отец только сел за стол. - "Профессор Олстон на связи, звонит из Нью-Йорка".
   "Чарли Олстон?" - воскликнул Робби. - "Что за ч..." Затем он остановился, потому что здесь присутствовали его жена и пара ее подружек. Эстер разрешала им выпить коктейль перед обедом, но предполагалось, что они никогда не слышали слово "чёрт", кроме как в церкви.
   Робби подошел к телефону, и Ланни последовал за ним на случай, если понадобится. Он слушал одну сторону разговора, в то время как два товарища по колледжу, которые не видели друг друга больше двадцати лет, обменивались приветствиями. Затем с некоторым развлечением следил, как его отец продолжал борьбу за приоритет. Человек не забывает впечатления своей молодости, а для богатого и модного Робби Бэдда человек на другом конце провода все еще был "зубрилой", человеком, которого в Йельском университете никогда не принимали за своего. Не помогло делу его профессорство географии в провинциальном колледже и, тем более, его связь с Новым курсом и признание его газетами одним из членов "Мозгового треста". Президент Бэдд-Эрлинг Эйркрафт ненавидел больше всего на свете профессоров колледжа, занявших посты в правительстве, и говорящих бизнесменам, что им делать. Что за идея вызова в Нью-Йорк на встречу с таким человеком, когда это было так очевидно, что такому человеку надо сесть на поезд и приехать в Ньюкасл. И Робби вздулся, как рыба-шар, вынутая из воды.
   Но очевидно, что бывший профессор сказал что-то важное. И в глубине души у Робби возникло беспокойство. Ведь, в конце концов, эти люди были у власти, и кто мог догадаться, какие темные секреты они могут знать? Это было начало революции. Но тогда, как известно, революции происходят, а от них одни неприятности. В конце разговора было: "Ну, хорошо, я приеду". Но он не собирался быть обходительным с этим. Нет, нет и нет! "Ритци-Уолдорф, одиннадцать завтра утром", - но его голос, казалось, говорил: "Что за черт это означает, зубрила, останавливаясь в таком отеле?"
   Робби был слишком хорошо воспитан, чтобы ворчать за обеденным столом в присутствии своих гостей, но потом он выдал всё сыну. Он не собирался уступать ни капли Новому курсу, ни каким способом, ни сейчас и ни когда-либо. Ланни остановил его предложением: "Послушай, Робби, предположим, он хочет сказать тебе, что кто-то готовится взорвать твой завод?"
   Робби не думал об этом. "Кто-то?" - спросил он. - "Что за кто-то?"
   - Я точно не могу догадаться, но я знаю, что этот мир находится не более чем за год или два от войны, и когда ты взялся за изготовление военных самолетов, ты попал прямо в окопы переднего края. Ты воображаешь, что тебя будут защищать ангелы?
   Президент Бэдд-Эрлинг Эйркрафт решил, что, в конце концов, в город не такая уж долгая дорога.
   VII
   Сидя в гостиничном номере, в котором мог быть установлен или не установлен диктофон, седовласый бывший географ в золотом пенсне не терял времени на церемонии. Всего несколько слов приветствия, замечания о том, как выглядит Робби через двадцать лет, что было очень хорошо, и как выглядит Ланни, что было чудесно. Попутно прошла идея, что Олстон не видел Ланни в эти двадцать лет. Затем предложение выпить, на что Робби отказался, приняв для себя закон, один коктейль за обедом и один за ужином и не более того. Затем они сели, и выразитель идей Нового курса открыл огонь из батареи ста восьмидесяти восьмимиллиметровых орудий:
   - Бэдд, я боюсь, что тебе это не понравится, и мне это тоже не нравится, но я хочу, чтобы ты понял, что я говорю не по собственной инициативе, а по поручению очень высокой инстанции. Должен сказать, что твои нынешние отношения с нацистским правительством считаются угрозой безопасности страны, и для того, чтобы выглядеть патриотическим американцем, их нужно прекратить.
   Робби вел себя как один из тех небольших торпедных катеров, когда снаряды больших калибров рвутся вокруг него. Он выскочил прямо из воды и закачался. Кровь бросилась ему в лицо, наводя на мысль об апоплексии. - "Что, черт возьми, вы знаете о моих отношениях с Германией?"
   - Это сэкономит время, Бэдд, если ты допустишь, что я знаю о них всё. Я знаю, что у тебя есть договоренность, по которой вы делитесь идеями, и что Геринг получил твои, а ты пока не получил его. Поэтому я не думаю, что ты был бы очень огорчен идеей расстаться с ним. Я также знаю, что у Геринга на твоём заводе три человека, и что они согласны не участвовать в политической деятельности. Но они выполняют это соглашение не лучше, чем нацисты выполняют какое-либо соглашения в любых местах.
   "Если ты знаешь, что они делают что-то незаконное", - сказал Робби насмешливым тоном, - "то место, куда ты должен пойти, это министерство юстиции".
   "Я пришёл к старому однокурснику", - был снисходительный ответ. - "Когда у тебя будет время обдумать это, я уверен, что ты не захочешь очернить свой завод и свою семью скандалами в газетах. Вы должны понимать, что события развиваются быстрыми темпами, и они вне твоего контроля или моего. Наша страна находится в действительно серьезной опасности, и то, что было допустимо два или три года назад, просто невыносимо сейчас".
   - Если наша страна находится в опасности, то это потому, что у нас есть президент, который не согласен оставаться в рамках своих конституционных полномочий и позволить нам оставаться дома и заниматься своим делом.
   - Мы могли бы долго спорить, Бэдд. Ты, как производитель военных самолетов, должен быть первым человеком в стране, понимающим, что оставаться дома и заботиться о собственном бизнесе уже не так просто, как раньше. Позволь мне заверить тебя, что Генеральный штаб Армии не разделяет твоих представлений о том, что представляет собой безопасность в мире, где количество бомбардировщиков увеличивается неделю за неделей.
   - Должен ли я понять, что ты пришёл ко мне от имени Генерального штаба Армии или ты один из этих от Нового курса, пытающихся запугать бизнесмена и лишить его права вести свой бизнес по-своему?
   - Я, прежде всего друг, Бэдд. У меня есть яркое воспоминание о помощи, которую твой сын оказал мне во время Мирной конференции, и о понимании ситуации в мире, которую он показал в то время. Скажи мне, Ланни, часто ли ты бывал за границей за последние двадцать лет?
   - Я жил там большую часть времени, профессор.
   - И ты разделяешь идею своего отца, что мы можем спокойно сидеть дома и не бояться нацистов и фашистов?
   "Я не думаю, что мой отец настолько наивен, как иногда выглядит", - ответил тактичный сын. - "Он очень хочет, чтобы наша страна была хорошо вооружена для своей защиты".
   "Я возражаю против того, чтобы наша страна участвовала в войнах Британской империи и Франции", - вставил Робби, которому не нужно никого, даже своего первенца, призванного выступить за него.
   - Позволь мне задать гипотетический вопрос, Бэдд. Предположим, что ты был бы Президентом Соединенных Штатов, скажем, через два года, а рано утром тебя разбудил по телефону премьер-министр Великобритании, И сказал, что у тебя есть двадцать четыре часа на то, чтобы решить, вступать ли в войну, иначе британский флот будет передан немцам. Что бы ты ответил?
   Ланни был поражен этим вопросом, потому что именно он предложил такой вопрос Ф.Д.Р. в его спальне в Белом доме меньше, чем год назад. Неужто президент передал его Олстону и сказал ему использовать его с непокорными производителями? Или это был вопрос, который инсайдеры задавали друг у друга за чаепитием в Вашингтоне. Очень не подлежащий разглашению вопрос, не для газет.
   Робби Бэдд, изощренный изоляционист, не позволил этому вопросу поколебать его. "Твой вопрос бессмыслен", - ответил он. - "Но если бы это случилось, я бы ответил, что США уже достаточно поучаствовали в чужих войнах, и для моей администрации этого 'никогда больше' не будет".
   - Все в порядке, Бэдд, а теперь еще один телефонный звонок, через год или, может быть, только через полгода. На этот раз он придёт из Буэнос-Айреса, они сдадутся или мы будем им помогать?
   - О, нет никаких сомнений, я верю в Доктрину Монро, я бы выставил немцев из Южной Америки.
   - Боже мой, Бэдд, разве ты не знаешь, что они повсюду? В Аргентине что-то вроде миллиона немцев и столько же итальянцев, и большинство из них работают день и ночь на свои страны. Они могут захватить любую страну в Южной Америке в любой момент, когда захотят. У них есть полная сеть аэропортов, охватывающих континент. А с базой в Западной Африке они могут высаживать с воздуха экспедиции и через полгода иметь под своим управлением десяток стран. Они могут разбомбить Панамский канал и вывести его из строя, а затем, что касается морских дел, они разделят нас на две страны, восток и запад.
   VIII
   Оба участника разговора могли целый день спорить по таким вопросам. Робби Бэдд был человеком, который делал истребители, и для него эта проблема выглядела простой. Если сделать достаточно истребителей, то можно остановить любую бомбардировочную армаду, прежде чем она выйдет на цель. Нет смысла ссылаться на военное правило, что лучшая оборона - это наступление. Робби это слышал, и его ответ заключался в том, что его наступление будет массой новых BE P11, оснащенных новым одноступенчатым нагнетателем Аскотт, которые могли бы достать на любой высоте любой бомбардировщик в мире. Когда Олстон сказал: "Тогда их придется иметь сотни в каждом из наших промышленных центров". Ответ Робби был: "Почему бы и нет? Это не стоило бы и сотой части того, что стоило бы наше участие в войнах Британской империи. Дайте мне деньги и позвольте мне делать самолеты".
   Это был голос старой Америки, существовавшей до дней Генри Форда. Профессор Олстон, который, по-видимому, изучал историю и географию, спокойно ответил: "Хорошо, Бэдд, если так ты чувствуешь, что проблема проста. Делай истребители для своей страны".
   Робби уставился на него. - "А когда я отказывался их делать? Кто хочет самолеты, и сколько он их хочет?"
   - Их хочет правительство, и ему нужны все, которые ты сможешь быстро сделать.
   Робби уставился на робкого маленького человечка в пенсне, который сделал такое необычное заявление. В его голове была мысль: "Боже мой, мозговой трест!" Символ некомпетентности в астрономическом масштабе. Он говорил так терпеливо, словно маленькому ребенку. - "Слушай, Чарли, ты разговариваешь с человеком, который более пятидесяти раз был в Вашингтоне, и разговаривал с сотнями вояк и адмиралов в золоте. Они ожидают, что ты прилетишь к ним, как только они позвонят по телефону. А когда доберешься туда, они сообщат, что ты должен представить новые спецификации в пяти экземплярах и что комиссия, которая будет их рассматривать, соберется в ноябре следующего года. И что в любом случае заказ должен быть сокращен с пятидесяти до тридцати, потому что Комитет по морским делам Сената еще более сократит ассигнования".
   "Я знаю, Бэдд", - ответил бывший профессор. - "Я шесть лет хожу с парой ножниц, выстригая людей из путаницы бюрократизма, но на этот раз все будет по-другому. Могу ли я говорить с вами в строжайшем секрете?"
   - Я никогда не сплетничаю о моих делах.
   - На этот раз речь пойдёт не о бизнесе, а о национальной безопасности. Я помню, что в Париже Ланни тщательно хранил тайны своей страны, и теперь я должен попросить его и его отца делать то же самое.
   "O.K.", - сказал отец. - "Вы можете рассчитывать на нас".
   - Самолеты будут соответствовать спецификациям армии и должны будут пройти военную приёмку, но деньги будут поступать из другого источника. Ты можешь быть уверен, что получишь их быстро, но сначала ты должен убрать нацистов с завода. И отменить любые контракты с Люфтваффе.
   "Чарли", - сказал президент Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, - "я не такой благородный идеалист, как ты, пытающийся спасти человечество. Я - обыкновенный деловой человек, которому приходится каждую неделю выплачивать зарплату и держать нескольких бухгалтеров, ведущих учет и оформляющих отчеты о социальном страховании и декларации о доходах и все остальное, которое вы выдумали в своём Новом курсе. Кроме того, я убедил нескольких вдов и сирот вложить свои сбережения в мои акции в надежде, что я буду в состоянии заработать прибыль и заплатить им, на что можно жить. Моя сделка с маршалом Герингом не представляет собой только наличные деньги, которые я получаю. Сейчас это очень мало. Но это то, что я могу использовать, чтобы напугать англичан, французов и поляков, Я знаю, что это неблагородно, может быть, даже мошенничество, но это то, чему учил меня мой отец и то, что я делаю в течение сорока лет. Короче говоря, я торговец смертью. Смертью другого парня, а не моей. И прежде чем я рискну отрезать значительный кусок моего дохода, я должен точно знать, что я получу, чтобы компенсировать упущенное".
   - Ты получишь деньги в согласованных суммах и во время.
   - И где я их получу?
   - Они поступят в форме чеков из центрального офиса УОР в Вашингтоне.
   "УОР", - повторил производитель истребителей тоном, в котором, казалось, слышалось: "Меня обманывают уши?" В Новом курсе было так много этих проклятых буквенных комбинаций, что никто не мог их отследить, даже их собственные родители. Но УОР. Не означало ли это "Администрация Общественных Работ", и не было ли это двойным проклятием всех проклятий, которыми Робби Бэдд и его друзья в загородном клубе переругивались во время игры в гольф? Боже, организация по оказанию помощи! Уборщики листьев, строители плавательных бассейнов и прудов для диких уток, ослы, которые ставили ребят из Гринвич-Виллидж (район Нью-Йорка, пристанище богемы) рисовать сумасшедшие фрески на почтовых отделениях по всей земле! УОР! "Послушай, Бэдд", - сказал выразитель идей Нового курса, которому было нетрудно читать мысли бизнесменов. - "У нас в Конгрессе есть люди изоляционистских взглядов, которые отказываются принимать меры по национальной безопасности. Они не будут голосовать за ассигнования на боевые корабли, танки и самолеты, но они проголосовали за крупные суммы, чтобы заставить безработных работать. И разве не так же важно создать рабочие места для изготовителей линкоров, танков и самолетов, как для тех, кто выполняет какие-либо другие виды работ?"
   "Ах, вот это так! " - воскликнул глава Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. - "Так вот что происходит!"
   - Это происходит довольно давно, Бэдд, и это один из самых строго хранимых секретов в стране. Не забывай, что ты дал слово молчать об этом.
   - И поэтому я собираюсь быть поставленным на пособие!
   - Ты можешь это называть так, но я думаю, что было бы лучше сказать, что ты попал в список чести твоей страны. Ты предпочтёшь это, Ланни?
   Поэтому, обратившись к нему, сын поспешил налить в эти беспокойные воды струю масла. "Еще с детства", - заявил он, - "мой отец объяснил мне, что причина, по которой он делает оружие, несмотря на всю брань и оскорбления, состоит в том, что, когда придёт время и его страна будет нуждаться в его услугах, то он будет там с готовой продукцией".
   "Точно!" - сказал член "Мозгового треста". - "Пришло время, и вот ты - Робби на месте!"
   IX
   Везя отца домой, Ланни выслушал полную оценку этого неслыханного развития в жизни бизнесмена. "Я буду прикован к этим сыновьям дикого осла", - было пессимистичным заключением Робби. На что его сын ответил: "Ты всегда говорил, что хотел массового производства, и вот оно у тебя! "
   "Там где-то есть ловушка", - ответил отец. - "Не получится".
   Ланни должен был быть осторожным и взвешивать каждое слово. - "Из того, что я видел в газетах об Олстоне, он должен иметь большое влияние, и он определенно говорил правду".
   И в подтверждении этому довольно рано утром Робби получил звонок из Вашингтона. Высокопоставленный офицер из Управления снабжения, человек, с которым Робби в прошлом не раз имел дело и не очень успешно, этот генерал Армистед хотел узнать, может ли мистер Бэдд быть в Вашингтоне на следующее утро по важному вопросу. Робби позвонил Ланни в дом, прервав его чтение сэра Джеймса Джинса. - "Не хочешь меня отвезти?", А затем: "Ты мог бы остановиться на обратном пути и сообщить об этом звонке Холденхерсту". Вот такой бесхитростный родитель был Робби Бэдд!
   Ланни согласился, так как ему было очень любопытно узнать об этом неожиданном развитии в делах корпорации Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Они уезжали в конце рабочего дня, обедали где-то в пути и добрались до места назначения к полуночи. Отец сказал: "Между прочим, здесь пришло из Германии авиапочтой письмо, адресованное мне на мое попечение. Без каких-либо надписей на нем".
   Ланни знал, что это значит, но в его голосе не было никакого возбуждения. "Я заеду за ним утром", - ответил он.
   Он заехал на завод, и когда секретарь его отца дал ему письмо, он положил его в карман и не открывал, пока не вернулся в машину. В письме, написанном знакомым почерком, он прочитал: "Я совершенно уверен, что ваш друг Виноманн собирается купить Верещагина. У меня есть еще одна или две другие картины, которые, я думаю, заинтересуют вас. Надеюсь, вы скоро приедете. Браун".
   Они договорились, что Монк должен был писать о выборе картин, чтобы дать намек на то, что он имел в виду. Ланни никого не знал по имени Виноманн, но он знал Риббентропа, продавца вина, и этого было достаточно ясно. Верещагин, русский, ненавидящий войну, живо представил ее ужасы в серии картин. Ланни не упустил фразу "собирается купить", а не "купит", что более естественно для немецкого письма на английском языке. В сообщении говорилось, что нацистский министр иностранных дел планирует посетить Москву, чтобы договориться о каком-то мирном соглашении, о сделке, о которой намекали Гитлер и Гесс. Второе предложение рассказало Ланни, что у Монка есть свой проект, и он хочет денег. Третье иносказательно говорило, что эти вопросы очень срочны.
   X
   Такие важные новости, как эти, должны быть переданы Ф.Д.Р. немедленно. Ланни узнал из газет, что Большой Босс вернулся в Белый дом, и это соответствовало планам Ланни. Он поехал в близлежащий город и из самого маловероятного места, где кто-нибудь мог его узнать, букмекерской конторы в бильярдной позвонил по телефону, набросав в него кучу четвертаков и попросив Бейкера. Ему сказали, что этого человека ожидают через час, поэтому он сказал: "Скажите ему, чтобы он ожидал важного звонка".
   Затем он прогулялся, задумавшись о будущем мира, в котором он жил, каждый час становившимся чернее. Воистину, это было, как стоять посреди прерии и наблюдать приближающийся смерч. Поразительная тишина и приближающееся большое пылевидное облаков в виде желтой репы, корни которой тянутся вниз, которые вбирают в себя из разных мест дома, амбары, крупный рогатый скот и всё, что взбрело им в голову. Ланни никогда не видел этого зрелища, но читал о нём. Здесь был циклон, который шёл по всей земле, сгоняя страны и народы в свой смертельный вихрь: Манчжурию, Абиссинию, Испанию, Австрию, Чехословакию, Албанию, а теперь он повис над Польшей.
   Ланни пришел на новое место, чтобы позвонить второй раз. Он произнес свою формулу и добавил: "Я не могу приехать сегодня вечером. Устройте это на завтра ночью или позже, если это возможно". Ему сказали снова позвонить в четыре, что соответствовало его планам. Тем временем он хотел поговорить с кем-то, но не было ни души, кому он мог рассказать то, что знал. Гансибессы были рядом, поэтому он зашел к ним, чтобы сказать им, что он отправится в Европу через несколько дней.
   Разговор повернулся к Советскому Союзу. Рано или поздно Гитлер собирался напасть на них, заявила Бесс, и они это знали и, несомненно, делали все возможное, чтобы подготовиться. Ланни согласился с этим и задался вопросом, не могли ли их союзник Франция и ее политики, которые отказались выполнять свой союзный договор, вызвать у них отвращение. А также британские тори, которые пытались играть с обеими сторонами. Не могут ли Советы решить, что Гитлер был ничуть не хуже Чемберлена?
   "Ты хочешь сказать, что они могут договориться с этой нацистской обезьяной?" - Так сказала Бесс. Это было абсолютно немыслимо, непристойная идея, следствие связи Ланни с гнилыми правящими классами, с людьми, у которых не было никакой политической морали.
   Приходящий сводный брат заявил: "Разве тебе не приходит в голову, что советские руководители, возможно, знают, что клин выбивают клином?"
   Но нет, Бесс не хотела даже слышать об этом, не говоря уже, чтобы серьезно это обсуждать. Коммунисты были людьми принципиальными. У них есть дело, за которое они борются, и оно было полной противоположностью нацизму. Их целью было бесклассовое общество, а нацисты строили мир рабов. Ланни не стал спорить. Он просто сидел и слушал, пока они безнадежно спорили. Он задавался вопросом, как они воспримут это, если бы катастрофа действительно произошла. Он любил их обоих. Ганси был гениальным человеком, а Бесс сделала из себя, по крайней мере, хорошую пианистку и преданную помощницу. У них была вера, которую они строили вокруг себя как своего рода броню против жестокостей и порочности мира. Они признают, что в коммунистическом движении могут быть злые и эгоистичные люди. Да, они встречались с такими, это случалось в каждом движении. Но само движение было движением рабочих и крестьян России и борющихся революционеров других стран, они показывают путь всему миру! Они были надеждой на мир, и без них не было бы будущего! Так говорил дядя Джесс, и теперь Ганси и Бесс.
   XI
   Ланни нашёл место, где сделал третий звонок, и ему сказали, что он должен быть на обычном углу улицы в девять часов на следующий вечер. Затем он пошел домой и собрал свои вещи, не забывая, что может заехать на один-два дня в Балтимор. Он вёз своего отца на север и пересек мост Джорджа Вашингтона, чтобы обойти движение переполненного мегаполиса. По дороге Робби рассказал о том феномене, который внезапно появился на его пути. Ланни никогда не видел его в такой растерянности и таким снисходительным к рассуждениям своего сына бывшего плейбоя. Отец не забывал, что в течение многих лет Ланни был связан с Новым курсом и никогда официально не отказался от своего интереса к нему. С Конгрессом производственных профсоюзов на своем заводе и теперь с Управлением общественных работ, источником своего финансирования, президент Бэдд-Эрлинг Эйркрафт походил на генерала, который оказался в окружении своих врагов, и который может только размышлять, какие условия они ему предложат.
   И затем вопросы о ситуации в Европе, подверженной таким внезапным и непредсказуемым изменениям. Ланни никогда не приходилось так трудно. Что сказал Гитлер, Геринг и Гесс? В недавнем выступлении Гитлер заявил, что он представил окончательные условия Польше. Какими они были, и собирался ли он их выполнять? Если поляки уступят, предаст ли он их и возьмет Варшаву, как он взял Прагу? Что сделали нацисты в отношении Шкоды, и что сказал об этом Шнейдер?
   Конечно, Робби не забыл вопросы, которые задавал весь мир. Собирался ли Гитлер воевать с Россией, когда и как это пойдёт? Ланни мог рассказать о намеках, которые делали фюрер и его заместитель о возможности заключения сделки с Советами. На этот раз, он обнаружил, эта идея не вызвала ни малейшего удивления. Почему нет? Нацизм и коммунизм были практически одним и тем же, не так ли? Почему бы им не собраться и разделить Европу между собой?
   Ланни ответил, что они в чем-то похожи, а в другом абсолютно разные. Оба имели то, что они называли "монолитными" правительствами, то есть партийные диктатуры. Но когда дело дошло до экономики, они были на противоположных полюсах. Советы лишили собственности капиталистов, а нацисты предоставили им все, что они только могли попросить. Ланни рассказал, что Гитлер повелел ему довести до крупных бизнесменов Британии и Франции об огромных расширениях заводов и огромных дивидендов крупных картелей при его режиме. "В конце концов", - сказал Ланни, - "какое дело им, кто платит им деньги? Они выпускают товар и имеют постоянный рынок".
   "Как я и Новый курс! " - сказал президент Бэдд-Эрлинг Эйркрафт с гримасой на лице, которую его сын не мог видеть в темноте.
   XII
   На следующее утро отца и сына приняли в Американской Армии. Они обнаружили это огромное заведение в таком состоянии, какого Робби не видел в течение примерно двадцати одного года. Никакой паники или чего-либо подобного, но твердое спокойное осознание того, что великим Соединенным Штатам необходимо иметь больше истребителей. Сколько B-E P11 может мистер Бэдд произвести в следующем финансовом году и что он хотел бы за это? Какие изменения он готов был бы внести, чтобы соответствовать требованиям заказчика, если часть продукта будет приниматься британским или французским правительством? У Робби были все ответы в его портфолио. Он рассказал о чудесном новом нагнетателе Аскотт, и Армия сразу же захотела узнать, когда и где его можно испытать, и как скоро и в каких количествах он будет в производстве.
   Действительно, всё было, как во сне. В таком часто встречающимся сне, в котором спящий внезапно наделяется силой левитации и парит над местами, где раньше приходилось пробираться через пашни и лужи грязи. Словно какой-то робкий маленький седой джентльмен в пенсне пришел с острыми ножницами и срезал все рогатки бюрократизма в этом огромном офисном здании. Разумеется, о причинах не надо было догадываться. Армия, как и все другие институты в условиях демократии, держится на бюджете и должна быть осторожна в тратах своих денег. Но если приходит кто-то и говорит: "УОР заплатит", то вояки ведут себя как любая семья, которая ставится на пособие. Они начинают тратить, пока им позволяют тратить. У безработных Ньюкасла будут рабочие места, торговцы Ньюкасла будут продавать товары, а теннисисты и игроки в гольф загородного клуба будут заниматься своим обычном делом, проклинать этого человека в Белом доме.
   Робби Бэдд был занят весь день, а вечером у него было много подсчётов и диктовки, поэтому Ланни было легко освободиться. Он хочет посетить важного клиента, сказал он, и это не было неправдой. Его взяли на улице и доставили к клиенту в спальню с высокими потолками с темно-синими обоями. Он спросил: "Вам понравились хот-доги?" И ему ответили одной из тех ухмылок, которые он узнал. Ф.Д.Р. любил свою работу, но только на своих условиях, которые заключались в том, что он мог оставаться самим собой и получать удовольствие от работы. Он не хотел становиться чопорным и официальным, мрачным и угрюмым, как это делал его нелюбимый предшественник.
   "Они очень простые и дружелюбные люди", - сказал он, говоря о своих королевских гостях. - "Все прошло очень хорошо, за исключением того, что наш дворецкий в Крум Элбоу поскользнулся на ковре с загруженным подносом".
   "Ну, я осмелюсь сказать, что такое случалось и в Букингемском дворце", - прокомментировал Ланни. Затем, любопытствуя о делах Робби, он заметил: "Мой отец здесь, в Вашингтоне в лапах Армии".
   "Не может быть!" - воскликнул президент. - "Надеюсь, они не слишком сильно его обижают". Мерцание в его оживленных серых глазах подсказывало, что он знает, что происходит. Он знал столько всего!
   XIII
   Ланни понимал, что это был один из самых напряжённых периодов в жизни великого человека, поскольку он был вовлечен в длительную и изнурительную борьбу с Конгрессом за поправки к закону о нейтралитете. Кипа бумаг на его столе давала намёк посетителю, и Ланни решил быстро доложить свою информацию и сразу уйти. Но Ф.Д.Р. хотел поговорить, и его нельзя было остановить. "Как вам понравилась моя телеграмма фюреру?" - осведомился он.
   - Все было в порядке, губернатор, только если бы у меня был шанс отредактировать её, я бы убрал Ирландию и Палестину.
   "Он нечестный боец!" - воскликнул другой, показав, что он чувствовал, как его задели через Атлантику.
   - Многие из загородных клубов в Ньюкасле согласились с ним, но я воспользовался случаем прощупать простых людей и обнаружил, что они поняли суть дела. Один старый фермер сказал: 'Кто-то должен будет сесть на этого парня и сдержать его'.
   "Он имел в виду меня или Гитлера? - спросил президент. И затем, получив удовольствие от своей шутки: "Что он собирается делать дальше, Ланни?"
   - Он продолжит свои дела с Польшей, но сначала он заключит какую-то сделку с русскими, чтобы они успокоились. Вот о чем я пришел вам рассказать.
   Ланни сжег письмо от Монка, предварительно выучив его наизусть. Теперь он прочитал его и кратко рассказал об авторе. - "Он уравновешенный и осторожный человек, и никогда бы не сделал такого заявления о Риббентропе, если бы не получил точной информации. Вы знаете, как это происходит с подпольем. У них есть сторонники на высоких должностях, а иногда секретари и служащие берут документы на уик-энд и фотографируют их. Я сам помог вывезти такие документы из Германии. Они были из сейфов Геринга".
   - Это сулит весьма плохую перспективу, Ланни. Если нацисты и Советы объединятся, они смогут захватить Европу.
   - Не читайте больше в моем сообщении, чем там есть, губернатор. Если бы Монк имел в виду военный союз, он использовал бы имя какого-нибудь живописца патриотических или милитаристских направлений. Мы очень тщательно обсуждали наш код, сидя на краю поля боя в Бельчите в Испании, где он командовал ротой. Мы не могли взять словесное кодирование, потому что никто из нас не мог иметь при себе записи, это должны были быть художники, потому что это мое дело. Он сказал, что не разбирается в художниках, но сможет получить помощь от эксперта. Как я понимаю, Верещагин выступает за мир, и это будет своего рода пакт о взаимном ненападении.
   - Но ведь русские должны знать, как только Гитлер выбьет Францию, он сразу захватит Украину!
   - Без сомнения, они знают все, что нам известно, и даже больше. Но они будут выигрывать время, чтобы подготовить новые войска, и время, чтобы построить за Уралом новые заводы.
   - По рассказам, которые приходят ко мне, в России дела идут не очень хорошо, люди бедны, и даже товары первой необходимости в дефиците.
   - Не позволяйте вас дурачить, губернатор. У меня есть дядя в Париже, который является депутатом от коммунистов, и он воодушевленно говорит о партийной линии. Он довольно уравновешенный старик, и я от него получил немало подсказок. Он говорил мне, что советское правительство распределяет достаточное количество гражданских товаров, чтобы содержать население, все остальное идет на оборону, и это колоссально.
   - Очень жаль, что мы не можем иметь их ресурсы на нашей стороне, Ланни. Что я могу сделать?
   - Не много, если только вы не можете обещать помощь Советам в случае, если Гитлер нападет на них.
   - Вы знаете, я не могу этого сделать. Во-первых, в случае войны, было бы почти невозможно доставить товары в Россию, а во-вторых, если бы я попробовал, мои оппоненты здесь объявили бы мне импичмент.
   - Что ж, единственное, что можно было бы сделать, это убедить Англию и Францию принять решение и гарантировать поддержку Советам, если они будут атакованы. Британия и Франция не могут этого сделать по той же причине, что и вы. Политическая разобщенность в странах. Большинство тори и французских националистов предпочли бы видеть Гитлера победителем, чем Сталина. Они хотят, чтобы они сражались друг с другом до изнеможения, и, конечно, это очевидно как Сталину, так и Гитлеру. И зачем им тешить своих врагов? Гитлер сказал мне по этому поводу так много слов. Тогда у меня не было ответа, и теперь у меня его нет.
   XIV
   Ланни еще раз заметил, какое тяжелое бремя нес этот глава исполнительной власти в жаркую летнюю погоду. Он хотел попрощаться, но ответ был решительным: "Нет, я хочу, чтобы вы ответили на вопросы". За шесть лет с тех пор, как Франклин Рузвельт занял свой пост, круг его обязанностей расширился и включил в себя Центральную Европу и все средиземноморские земли. Он должен был знать их географию, их политику и разных личностей, которые ведали их делами. Так же, как он должен был знать конгрессменов и сенаторов, которые теперь выступали с речами против него.
   В настоящий момент между Германией и Польшей сложилась тупиковая ситуация. Фюрер сделал свое "единственное предложение", и Польша сказала "Нет". Чей это был ход сейчас? Ланни объяснял нацистскую тактику, "подготовительный" процесс, игру запугивания, которые предшествовали каждой новой авантюре. В Данциге и Коридоре выросло количество "бесчинств", о чём кричала нацистская пресса. Может быть, разговор о сделке с Россией был лишь частью этого процесса. Может быть, Риббентроп собрал свои шмотки и сказал, что едет в Москву, и, может быть, это испугает поляков, и они откажутся от нескольких квадратных километров своей территории.
   То же самое было в каждой столице Европы. Нацистские агенты работали как термиты, рыли, подрывали, пожирали. Суммы денег, которые они тратили, были невероятными. Во Франции она составляла миллиарды франков. "Французы любят деньги", - сказал Ланни, - "и большинство из них берут то, что называют "конвертом", затем произносят речь или пишут редакционную статью или голосуют, чтобы получить другой конверт. В Англии все по-другому. У них есть то, что Линкольн Стеффенс назвал 'честным наваром', использование своего политического положения для личного обогащения без явного нарушения закона. Вы заметили, что Чемберлен отступил от позиции, которую он принял сразу после Праги. Но это не значит, что ему заплатили какие-то деньги. Даже не потому, что ему принадлежит большой пакет акций Imperial Chemical, а Imperial Chemical инвестировал $ 55, ооо, ооо в немецкий IG Farben. Все его деловые друзья привязаны к таким сделкам с немецкими картелями, и это не просто крикет, чтобы нанести урон чужим интересам. Вы заметили, что Банк Англии снова передал все чешское золото Гитлеру через Банк международных расчетов. Чемберлен сказал, что обнаружил, что у него нет полномочий, чтобы остановить это. Но, конечно же, это просто чушь. Он не осмелился остановить это, потому что это повредило бы бизнесу и устроило панику. Это разозлило бы Гитлера, и он произнес бы речь, подобную той, которую он произнес вам!"
   "Должен признаться, я понимаю точку зрения человека с зонтиком", - усмехнулся президент. Было ясно, что ему не нравится метод Ади вести публичные дискуссии.
   XV
   Большой Босс хотел, чтобы Ланни отправился в Берлин как можно скорее и узнал, что будет дальше. Ланни сказал, что это входит в его намерения. И вот, наконец, около полуночи его освободили, и Бейкер доставил его в гостиницу. Там он обнаружил, что Робби по-прежнему работает с парой своих людей, которых он вызвал самолетом. Поскольку Ланни ничего не понимал в контрактных спецификациях и в стоимости изменений военных самолетов, он отправился спать.
   Утром он сказал отцу, что, если ему не нужна его помощь, то он закажет билет на пароход в Англию. Робби сказал: "О.К., но найди время посетить Холденхерстов, иначе их чувства пострадают". Затем у него появилась другая мысль. - "Если будешь в Германии, я попрошу тебя об одолжении. Увидься с Герингом и попробуй уладить всё со мной. Он привык к мысли, что правительства контролируют то, что делают бизнесмены".
   - Что ты хочешь, чтобы я ему рассказал?
   - Скажи, что правительство вынуждает меня разорвать с ним отношения. Сгусти краски. Они угрожают бойкотировать меня, вывести меня из бизнеса, и я ничего не могу сделать.
   - Мне от этого мало радости для моего бизнеса с ним, Робби.
   - Я знаю, я как-нибудь тебе это компенсирую. Но он не будет слишком злиться, он прекрасно понимает, что меня надули, и он не будет уважать меня, если я ему это спущу.
   "Ты не можешь получить и то и другое", - возразил сын. - "Либо ты делаешь это, потому что ты хочешь, либо потому, что правительство тебя заставляет".
   - Ну, сам придумаешь, выведи его из себя и посмотри, как он это воспримет, но постарайся не ссориться.
   "Я вижу, как он смеется", - ответил Ланни, превращая всё в шутку.
   "Никто не может догадаться, что будет дальше в этом сумасшедшем мире", - объяснил капиталист, которого сажали на пособие. - "Я никогда не должен забывать, что Геринг может преуспеть в жизни, а потом мы снова будем иметь дело с ним".
   Процветающий отец достал бумажник, вынул хрустящую тысячедолларовую купюру и сказал: "Возьми это и оплати дорогу". Когда Ланни запротестовал, что он не нуждается в этом, Робби ответил: "Я включил это в счет расходов, ты заслужил это много раз".
   XVI
   Ланни доехал до ближайшего бюро путешествий. Это было то время года, когда пароходы были переполнены школьными учителями и их учениками, девушками, впервые выезжающими в свет, и их мамами или дуэньями, чтобы увенчать их культурные познания. Но Ланни удалось найти одну свободную каюту на пароходе, отбывающим из Нью-Йорка через три дня. Он решил, что этот лимит времени защитит его от хитростей Купидона. И позвонил Реверди Холденхерсту, спросив, будет ли ему удобно заехать к ним по дороге в Нью-Йорк.
   Через пару часов автомобиль Ланни уже ехал на север по главной артерии города, которую балтиморцы странно называют "Чарльз-стрит-авеню". Он проехал мимо старой серой каменной церкви Спасителя и знаменитого клуба Элкридж Хант, и остановился перед высоким кирпичным колониальным особняком в фешенебельном районе долины Грин-Спринг. Местность с небольшими холмами, многочисленными лесами и ручьями, прекрасными поместьями и достойной консервативной аристократией, которая считала, что у них есть все, что можно пожелать, и делала все возможное, чтобы сохранить это. Там была Лизбет, выглядящая ее прекрасней. Она была рада видеть его и показала это настолько, насколько это было уместно для хорошо воспитанной молодой леди. Там была семья, которая делала все, чтобы гость чувствовал себя как дома, но не убеждала его остаться дольше, так как он заранее заявил, что не сможет.
   Миссис Холденхерст оказалась толстоватой комплекции, унаследованной от матери, раскрывая, как это делают мамы, какова будет ее дочь. Она была спокойной и уверенной в своем социальном положении, но не такой суровой, какой Ланни вообразил её по рассказам Эмили. Она была благочестивой прихожанкой Высокой Церкви, и, возможно, это как-то связано с ее отношением к измене ее мужа. Это было давно, и они вежливо относились друг к другу. Ланни задался вопросом, отличались ли взгляды на будущее своей дочери миссис Холденхерст от взглядов её отца. Но в этом правильном и хорошо организованном доме не было никаких признаков дисгармонии. Хозяйка оглядела гостя и прислушалась к его рассуждениям, как это сделала бы любая мать с дочерью, которую собираются выдать замуж. Но к каким выводам она пришла, осталось ее секретом, и Ланни должен был сделать первый шаг, если он захотел это выяснить.
   Ланни не мог рассказать об унизительном пособии УОР, но он сообщил, что его отец получил контракт у Армии, самый большой за всё время. Реверди вскочил в поезд перед самым отправлением! Он хотел знать, предвещало ли это войну в Европе, и Ланни свободно цитировал то, что говорили ему государственные деятели и дипломаты в салонах Парижа, Лондона и Берлина, а также в казино, на пляжах и приемах в садах в Каннах. Пока он болтал, о чем думала матрона из Высокой Церкви? Размышляла о том, сколько женщин у него было в его жизни, и есть ли у него в Париже сейчас? Он был разведен один раз, и с ее точки зрения один раз так же плохо, как несколько.
   XVII
   Реверди проявил себя отличным организатором. Он повесил две картины Дэтаза с противоположных сторон своего вестибюля и хорошо осветил их. Он показал их одному из ведущих финансистов Балтимора, и этот джентльмен попросил сообщить ему, как только появится пасынок художника. Теперь появился банкир, толстая внушительная фигура, похожая на карикатуру на самого себя. Он хотел увидеть все работы Детаза, но не хотел для этого тащиться через океан. Когда Ланни сказал, что картины стоят более полумиллиона долларов, и это не в семейных привычках отправлять их куда-то, Реверди спросил, была ли выставка Дэтаза в Нью-Йорке. Ланни ответил, что это было почти двадцать лет назад. - "Ну, почему бы ей сейчас не быть в Балтиморе?"
   Результатом этого обсуждения стало то, что двое джентльменов выработали предложение, если Ланни и его друг Золтан проведут в октябре персональную выставку в Балтиморе, то Реверди оплатит все расходы по упаковке и доставке картин, а банкир мистер Весселс поместит их в своих хранилищах и оплатит страховку на полмиллиона долларов. В Нью-Йорке, Бостоне, Чикаго могут пройти и другие выставки, это зависит от Ланни, но Балтимор должен быть первым.
   Действительно очень щедрое предложение. И, возможно, из-за любви к искусству Реверди Джонсона Холденхерста. Но во всём его доме не было обнаружено свидетельств такой непреходящей страсти. Подозрительный Ланни Бэдд не мог удержаться от сомнений, что за всем этим стоит поведение отца, пытающегося обеспечить своего обожаемого ребенка тем, на что было настроено его сердце. Теперь она достигла того периода жизни, когда ее сердце говорило с внезапной горячностью. И, конечно, если оно желало доставить сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт в Балтимор и держать его там, то для этого не было бы более правдоподобного повода. "У вас обязательно будут очень большие продажи в результате такого показа", - сказал мистер Хьюберт Уоллес Весселс, президент Национального банка судовладельцев и Чесапик Траст Компани Балтимора.
   В имении был теннисный корт, но Лизбет предпочла играть в загородном клубе. Разумеется, это означало, что она хотела показать Ланни своим провинциальным друзьям. Людям, которые никогда не имели возможности встречаться с мировыми знаменитостями в салонах, казино и садовых вечеринках Европы. У Ланни с собой был спортивный костюм, и Лизбет отвезла его в своем блестящем спортивном автомобиле. Во время этой поездки было время, когда он мог продемонстрировать свой личный интерес, если бы он этого захотел. Вместо этого он рассказал ей о жизни в замке Уикторп и о своей маленькой дочери, выбрав отцовскую, а не любовную тему разговора.
   Короче говоря, он был настоящим другом семьи. И после того, как они сыграли в теннис и выпили лимонный напиток, она отвезла его обратно к себе домой, отвечая на вопросы о своих друзьях, которых он встретил. После того, как он принял ванну и переоделся, был элегантный ужин, люди хотели знать, что произойдет в Европе и как это может повлиять на фондовый рынок. Он рассказал им что мог. И позже, когда его попросили показать свое мастерство на фортепиано, он сыграл одну из прелюдий Шопена, очень элегантную и в то же время захватывающую. Короче говоря, он делал все, что можно было бы попросить у экспонента древних культур за океаном, а когда он отправился в Нью-Йорк на следующий день, он зарекомендовал себя в лучших социальных кругах Монументального города как подходящий соломенный вдовец.
  
  
   ________________________________________
   КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ
   Медная гортань войны 36
   ________________________________________
  
  
  
   ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
   Мы счастья ждем 37
   I
   ЛАННИ оставался в Лондоне столько времени, сколько необходимо для того, чтобы забрать свою машину и поболтать с Риком. В этом огромном, довольно грязном старом городе все было нормально. Люди занимались своими делами, не слишком беспокоясь о будущем. На Флит-стрит Ланни увидел рекламу туристической компании: "Не обращай внимания на Гитлера. Устрой себе каникулы". Светский сезон был ярким, несмотря на то, что налоги были жестокими. Ланни, возможно, мог включиться в него, и пусть его старая подруга Маржи, вдовствующая леди Эвершем-Уотсон, или его средних лет бывшая возлюбленная Розмэри графиня Сэндхэйвен носятся с ним и ищут для него наследницу. Вместо этого он сидел в гостиничном номере и говорил о том, можно ли еще спасти демократию в мире.
   Затем в Уикторп, чтобы провести день со своей маленькой дочкой, а вечер с Седди и Ирмой, и их друзьями, которых они позвали, чтобы услышать новости из "Штатов". В Конгрессе шла горячая борьба вокруг Закона о нейтралитете, который запрещал продажу оружия любой воюющей стороне, тем самым лишая президента полномочий устанавливать различие между агрессорами и их жертвами. Усилия по отмене этого акта были отвергнуты минимальным большинством. И что это значило? На что могла рассчитывать Великобритания от Великой демократии за океаном? Каково настроение нации, которая так свободно давала советы и отказывалась от какой-либо реальной помощи? "Получите все, что сможете, до того, как разразится война", - предложил сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, совет которого звучал не совсем бескорыстно!
   Ланни снова обнаружил британских "инсайдеров" в настроении умиротворения. Взволнованное Прагой правительство подписало пакт, гарантирующий неприкосновенность Польши. И, конечно, они будут держать своё слово, но это не мешало им убеждать Польшу пойти на уступки. Всё, только не вступать в войну! Они разработали схему, чтобы купить Гитлера "мирным кредитом" в тысячу миллионов фунтов, самым большим в истории. Если он согласится не тратить его на вооружение, вывести войска из Праги, а взамен получил бы долю в "развитии" Китая и Африки, что, конечно же, означало колонии. Новости просочились, и правительство всё отрицало. Консультации были "частными", так они относились к государственным делам.
   Поднимался вопрос о России. Её никогда нельзя было исключать. Русские настаивали на том, чтобы Франция выполняла договор о взаимной обороне. Они также хотели, чтобы такой договор был заключен с Великобританией, и они хотели "консультации штабов", чтобы планировать операции в случае нападения. Предполагалось, что туда отправится "делегация", но она была решительно несерьезной. Граф Уикторп, который научился серьезно относиться к мнению Ланни, провёл его в кабинет после того, как ушли гости. Если Ланни собирается в Берлин, неужели он не будет так добр и не попытается выяснить настроение Гитлера, и что остальному миру стоит ожидать от него?
   Ланни объяснил: "Проблема рассказов о Гитлере заключается в том, что его настроение очень быстро меняется. И то, что было верно, когда писалось письмо, может стать неверным к моменту его прочтения. Как я могу предположить, фюрер находится в состоянии неуверенности в настоящий момент. Он не уверен, как далеко он может пойти. Это зависит от того, что он думает о том, что вы имеете в виду. Когда вы предлагаете ему 'мирный кредит', он решает, что вы напуганы, и он может двигаться дальше".
   "Но, Ланни, мы не хотим войны!" - воскликнул сотрудник министерства иностранных дел. - "Люди говорят: 'Хочешь умереть за Данциг?' "
   Ланни хотел бы сказать: "Для меня это звучит как доктор Геббельс". Но он остановил себя и заметил: "Что бы они ни говорили, фюрер это знает".
   II
   В Париж. Ланни позвонил Шнейдеру, который был в Ле Крезо и попросил его приехать туда. Когда Ланни объяснил, что у него есть отцовские дела в Германии, барон сказал: "Я приеду в Париж, я должен услышать об Америке, я её не могу понять".
   Вот ещё один ужасно обеспокоенный капиталист. Его острый ум позволял ему осознать опасности своей страны, но его воля впала в состояние паралича. Он никак не мог выбрать, какая из опасностей была самой большой. Франция должна во что бы то ни стало избежать войны. Последнее кровопролитие уничтожило целое поколение. Следующее прекратит существование французской культуры. Но с нацистами было так трудно ладить! Они вели себя отвратительно в отношении завода Шкода. И что, если они сделают то же самое с владениями Шнейдера в Польше и на Балканах. И еще хуже, если они заключат сделку с проклятыми коммунистами! Что думает Ланни об этих слухах? Ланни снова обещал узнать и сообщить.
   Он позвал своего красного дядю покататься. Джесс, теперь полностью лысый, и без шляпы, был заметным объектом, поэтому его племянник повёз его по отдалённым улицам. Его любимые пролетарии могли бы узнать его, но они не узнали бы Ланни! Депутат художник придерживался своей версии, что слухи о сделке между Гитлером и Сталиным были враждебной клеветой. Но Ланни заметил, что тот начал немного страховаться, возможно, не признав этого для себя. Каково было предложение, сделанное капиталистическими державами Советскому Союзу? Помогать в защите от гитлеровцев, но без доступа на польскую территорию, а это был единственный путь! Пусть Англия и Франция решают, на чьей стороне они хотят, чтобы Россия сражалась. И пусть они решат это в ближайшее время!
   Ланни отправился на обед к де Брюином. Отец отсутствовал, возможно, получая свои радости, даже в преклонном возрасте. Двое сыновей привели Ланни в Жокей-клуб и услышали там приятную новость о Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, хотя, конечно, без упоминания о пособии. Акционеры любят слушать о крупных заказах, и этим французам это особенно понравилось, зная, что la patrie было разрешено приобретать самолеты Американской Армии и получить часть этого нового заказа. Pere de famille посетит генерала Гамелена, как только он вернется. Дени сын только что поговорил с полковником де Голлем, офицером, который верил в будущее самолетов и танков и был глубоко обеспокоен слабым положением Франции.
   Разговор касался проблемы будущего Европы, и Ланни было интересно отметить начало раскола в мышлении этих двух братьев. Шарло, младший и более стремительный, ненавидел левых так, что, казалось, забыл о существовании иностранных врагов. У Шарло эти чувства возникали каждый раз, когда он смотрел на себя в зеркало и видел шрам, который получил в уличной схватке с красными. Он все еще был Кагуляром, готовым свергнуть правительство, отказываясь беспокоиться о том, что в это время мог делать Гитлер.
   Но старший брат, как и барон Шнейдер, заметил, что случилось с Чехословакией, и это испугало его. Может быть, в конце концов, Адольф Гитлер не был белым рыцарем, посланным Провидением, чтобы убить дракона большевизма. Возможно, он был просто немцем, и все еще верил тому, что написал в своей книге более пятнадцати лет назад, о том, что безопасность Германии требовала уничтожения Франции. Оба брата спорили об этом, и они хотели услышать мнение Ланни. Что бы ни случалось где-либо в мире, искусствовед искал убежища на самом верхнем этаже своей башни из слоновой кости. Кто мог догадаться, что на уме у любого человека, который получил власть? Это было проблемой для психологов и, возможно, для государственных деятелей, но, конечно, не для тех, кто путешествует в поисках прекрасных картин!
   III
   Золтан Кертежи был в Париже, и он с готовностью согласился с предложением Ланни взять на себя организацию выставки Дэтаза в Балтиморе. Все его интересы были соблюдены, все его расходы там компенсировались, и он получал бы десять процентов от всех продаж там. Он сказал, что из-за событий в Европе, было бы разумно, чтобы работы Дэтаза находились в Соединенных Штатах. Даже если в Европе будет война, люди все равно захотели бы посмотреть на хорошие картины в Америке, а Золтан был бы рад организовать демонстрацию этих картин в полдюжине больших городов.
   Ланни уже позвонил своей матери из Лондона и рассказал ей о проекте и получил ее одобрение. Теперь он снова позвонил ей и попросил её поручить бывшему наставнику Ланни и старому другу Джерри Пендлтону взять на себя упаковку и доставку картин. Проделав эту работу раньше, Джерри был в курсе дела. Он застраховал картины и арендовал грузовик и сопроводил драгоценный груз до Марселя и погрузил их на пароход. Лучше на два парохода, половина и половина. На Балтимор может быть прямой рейс.
   Бьюти хотела, чтобы Ланни приехал на Ривьеру, но он сказал, что у него важные дела с генералом Герингом. Мать сказала: "Обязательно навести Марселину, я беспокоюсь о ней, мне не нравится её фантазия с этим немцем". Ланни поехал в элегантную квартиру недалеко от парка Мансо, где танцовщица ночного клуба устроила свою резиденцию. Он никогда не видел ее такой цветущей. И когда он рассказал ей, что говорила их мать, она ударилась в поэзию. - "О, Ланни, я никогда не была так счастлива! О, Ланни, он самый замечательный человек! Никогда, никогда не думала, что значит быть влюбленной!"
   "Я думал, что ты думала, что влюблена в Витторио", - он имел дурной вкус делать замечания.
   "Тьфу!" - воскликнула она. - "Не унижай меня!"
   - Оскар предложил жениться на тебе?
   - Я не хочу, чтобы он женился на мне, я хочу, чтобы он меня любил. Он сделал для меня весь мир.
   "Однажды", - упорствовал сводный брат, - "ты сказала мне, что следующий мужчина, который полюбит тебя, заплатит".
   "Бедный Оскар не может", - последовал ответ. - "У него только одна зарплата".
   Ланни больше нечего было сказать. Когда-то, казалось, это было давно, он предостерегал ее против фашиста, но она не обратила на него внимания. Теперь он не мог предупредить ее против нациста. Он чувствовал себя частично ответственным, представив ее Оскару фон Герценбергу и, по-видимому, одобряя его и его дело. Это была цена, которую Ланни заплатил за свою долю секретного агента. У него самого не могло быть жены, и его сводная сестра была брошена нацистским волкам.
   У немцев есть поговорка: "С волками жить, по-волчьи выть". Итак, Ланни в волчьем логове спрашивал о Герценбергах и говорил, о них как о своих близких. Лили Молдау была очаровательной актрисой, а граф был одним из самых проницательных дипломатов в Европе. Что он думал о нынешней ситуации между Германией и Польшей? Марселина ответила, что она отказывается заниматься таким утомительным предметом, как политика. Оскар надоедал ей этим до смерти. Ланни, быстро сообразив, заметил: "Сейчас это очень важно для Робби, потому что, если будет война, его бизнес будет расширяться, и для него важно знать, чтобы он мог заранее заказать материалы. Он просил меня выяснить все, что я могу, и телеграфировать ему".
   "Полагаю, это правильный взгляд на политику", - заметила танцовщица.
   Ей не нужно было напоминать, что Робби платил её матери тысячу долларов в месяц в течение сорока лет. И это приблизилось к полумиллиону, если посчитать.
   "Более того", - объяснил Ланни, - "это важно для тебя и меня, поскольку я только что договорился с Холденхерстами в Балтиморе отправить туда работы Дэтаза и провести выставку в октябре. Это должно принести большие продажи, но я боюсь, если будет война, то всё расстроится".
   "О, Боже!" - сказала сводная сестра. - "Я была бы рада получить дополнительные деньги! Я так скажу, давай устроим званый ужин, только нас пятеро, и я буду молчать и позволю тебе выкачать из них все, что хочешь".
   - Мне не придется ничего качать, потому что у меня есть, что рассказать графу, что он будет рад услышать, и он всегда говорит свободно взамен. Единственная беда в том, что у меня свидание с маршалом Герингом, и я должен спешить, ты не могла бы всё устроить сегодня вечером? Я буду рад заплатить за это.
   "У меня свидание с Оскаром, я узнаю, сможет ли граф и Лили приехать". - Она взяла трубку, и всё было организовано.
   IV
   Имея свободное время, Ланни позвонил Курту Мейснеру, рассказав ему о Робби и о встрече с Эмилем и семьей Эмиля. Курт сказал: "Не сможешь забежать? Отто Абец здесь, и тебе лучше с ним познакомиться".
   Ланни подъехал к квартире Курта и был встречен исполнительной и приятной секретаршей и преданным слугой. Таким же рыжеволосым немцем в возрасте Ланни. Красивый и приятный Отто Абец знал всех, кто был кем-то в Париже. Он читал лекции в кинотеатре Бонапарт на площади Сэнт Сюльпис, и все светское общество приходило послушать его, особенно дамы. У него была французская жена, и он называл себя "про-французски настроенным", и его целью было добиться сближения между французскими и немецкими идеями, идеалами и политическими интересами. Он когда-то называл себя "христианским демократом" и, по-видимому, верил тому, что проповедовал; Во всяком случае, он научился заглядывать в глаза собеседнику, особенно если у этого собеседника были глаза дамы, и говорить убедительным голосом самые прекрасные и благородные слова, которые только можно себе представить. Дамы из ancien regime-tout le faubourg St. Germain, так их называли, все обожали его. Ланни даже слышал, как его хвалила его старая подруга Оливия Хеллштайн, мадам де Бруссай, принадлежащая к еврейской банковской семье, дядя которой был убит нацистами почти в присутствии Ланни. У Рика была поговорка в отношении английских умиротворителей, этот класс был больше, чем страна. Здесь, в Париже, Ланни заметил, что это больше, чем раса.
   Отто Абец был теперь человеком Риббентропа во Франции и раздавал деньги редакторам, издателям и писателям. Ничего нечестного в этом нет, потому что писатели должны жить. А если у вас есть важные идеи и вы хотите их продвинуть, вы наверняка имеете право заплатить кому-то, кто поможет вам. Курт делал то же самое, и из намёков, какие Ланни смог собрать за двадцать лет, Ланни догадался, что средства Курта приходили из генерального штаба рейхсвера. Очевидно, у всех нацистских агентов было приказание сотрудничать друг с другом, поэтому Курт и Отто были друзьями, и теперь Курт помогал Отто познакомиться с искусствоведом, который был известен по всей Германии как друг и поклонник фюрера.
   Когда герр Бэдд хотел, он выглядел тихоней. Когда он встречал нового нациста, он был самым приятным человеком, которого когда-либо встречал нацист. Он не хвастался своими интимными отношениями в иерархии, но предполагал, что другой человек уже знает или узнает. Он выяснял, что этот человек больше всего хочет узнать, а затем лил информацию потоком. Он только что приехал из Нью-Йорка, Вашингтона, Балтимора, Детройта. Он совершил турне с Форрестом Квадратом в качестве его гостя, и, видимо, это был сбор денег и информации от имени Mein Kampf, не книги, а дела. Два нацистских агента в Париже хотели знать, как это дело продвигается в этих далеких больших городах. Они читали о голосовании в Конгрессе по Закону о нейтралитете и восприняли это как огромную победу в своей борьбе. Они хотели знать, действительно ли Рузвельт безумен, и Ланни повторил выражения, которые он слышал в загородных клубах, и это доказывало его безумство.
   А потом Лондон. Герр Бэдд рассказал им конфиденциально, ведь Курт один из его самых старых друзей, что делает и планирует британское министерство иностранных дел. Чего оно хочет, чего оно боится, и как к нему лучше всего подойти и успокоить. Когда два немца обдумали это позже, то они могли бы понять, что ничего нового не узнали. Они восприняли это как свидетельство, что герр Бэдд не сумел учесть эффективность немецких спецслужб.
   Важно то, что он не задал ни одного вопроса или проявил какого-либо неподобающего любопытства. И целый день Отто Абец свободно говорил о различных личностях, принадлежавших к Комитету Франция-Германия, которые, когда говорили о войне между двумя странами, регулярно употребляли фразу l'irreparable (непоправимость). Ланни мог рассказать, что говорили по этому поводу Шнейдер, Вандель, Хуан Марц и Мишлен и даже сэр Бэзиль Захаров из могилы. В результате у него появился новый нацистский друг, и в следующий раз, когда он вернется в Париж, то, возможно, может рассчитывать получить деликатно сформулированное предложение о вознаграждении.
   V
   Вернувшись в свой отель, Ланни переоделся на вечер и принимал гостей в небольшом отдельном кабинете в одном из модных ресторанов. Пришли Его Высокородие, элегантный и утонченный, и его дама, обладавшая искусством выглядеть всегда молодой. Марселине, которой было всего двадцать два года, никогда не приходилось задумываться над этим вопросом. И белокурый Оскар с розовыми щеками со шрамом на левой щеке был в элегантной форме лейтенанта. Он и Марселина провели вечер, глядя друг на друга, а Лили прислушивалась к своему покровителю. Возможно, ей сказали молчать, потому что граф хотел узнать кое-что у Ланни, а Ланни хотел узнать что-то у него.
   Хозяин снова и снова рассказывал о Нью-Йорке, Вашингтоне и других городах. Быть агентом президента штука скучная и утомительная. Графа интересовали Генри Форд, отец Кафлин и Джеральд Л. К. Смит. А также джентльмены загородных клубов и их разговоры. Он был не настолько груб, чтобы спросить, был ли президент Соединенных Штатов безумным, но он сказал, извиняющимся тоном: "Некоторые из нас нашли его телеграмму к фюреру слегка нескладной". Ланни ответил: "Она заставила меня покраснеть".
   Опять Лондон и министерство иностранных дел, и что их беспокоило. Особенно возможность русско-германской договоренности. Обращаясь к старому другу, Ланни мог сообщить, что он обсудил этот самый тонкий вопрос с самим фюрером, и фюрер заявил, что хочет, чтобы французы и англичане знали, что его нельзя никому одурачить, и что на дипломатической шахматной доске могут быть любые ходы.
   "Конечно", - ответил Герценберг. "Трудность заключается в том, что русские требуют страны Балтии и часть Польши, по крайней мере, до линии Керзона. Мы не представляем их в качестве ближайших соседей".
   "У них когда-то была вся эта территория", - ответил Ланни. - "И, как вы знаете, у народов тоже есть память".
   - В конечном счете, герр Бэдд, это вопрос силы. Некоторые народы могут осуществить свои мечты, а другие нет.
   "Я не знаю, является ли Вашингтон хорошим источником информации о Берлине", - заметил Ланни, обойдя опасный предмет. - "Но есть сообщение, что у герра фон Риббентропа были упакованы чемоданы для поездки в Москву".
   "Упаковать чемоданы много времени не займет", - учтиво ответил граф - "или снова распаковать их, если погода окажется неблагоприятной для полета самолета. Говоря от себя, а не как официальное лицо, я считаю любой сговор с красными является катастрофой. Я верю, что если нам дадут еще шесть месяцев, то мы сможем добиться подлинного взаимопонимания с Францией и добиться отмены ненавистного союза с русскими".
   - В этом я склонен согласиться с вами, граф, у вас появилось много друзей в Париже, и речь идет только о том, как скоро они могут прийти к власти. Не хотели бы вы, чтобы я передал ваше мнение фюреру?
   - Я мало знаком с фюрером. И я должен быть осторожным, чтобы не оказаться в положении действующего через головы моих начальников.
   "Я понимаю ситуацию, мой друг". - Ланни не стал бы добавлять: "Я знаю, что Риббентроп хочет войны, а ты нет". Вместо этого он объяснил: "Я говорил с Куртом Мейснером и Отто Абецем, и они одинаково оптимистично относятся к перспективам в Париже. Могу ли я сказать фюреру, что это, по-видимому, общее мнение его представителей на местах?"
   "Это будет правильно, герр Бэдд". - Затем, искушаемый своими страхами, прусский аристократ старого типа позволил себе добавить: "Возможно, было бы лучше, если бы вы могли сообщить эту информацию как можно скорее. Не теряйте времени, прошу вас. В эти времена решения принимаются быстро, И когда будут сделаны первые шаги, их, возможно, будет невозможно отменить".
   Именно за этим приехал Ланни, и это ему стоило вечера и пары тысяч франков за отдельный кабинет в пять кувертов. Он добавил с улыбкой: "Вы оказали мне услугу один раз, если вы помните, и я надеялся на возможность вернуть ее".
   "Я не знаю многих людей, даже немцев, которые могут донести послание непосредственно фюреру, герр Бэдд". - Это было, как говорят американцы, "подсластить пилюлю", и на это Ланни улыбнуться и заверил его друга, что он оценил его любезность.
   VI
   На следующее утро Ланни напечатал отчет и отправил его авиапочтой. Затем он собрался и сел в свою машину, и сказал своему шоферу в своём лице, - "Берлин". Он остановился в Буковом лесу, чтобы ненадолго навестить свою своего рода крёстную мать. Разум Эмили был ясен, но ее физические силы были на исходе, что очень ее нервировало. Ланни обнял ее и немного погладил, чтобы ее подбодрить. Она хотела, чтобы он остался и обсудил с ней участь человека, и останется что-нибудь от нее, когда закончатся ее физические возможности. Он получил от нее обещание, что она попытается связаться с ним, если она случайно окажется там, где бы это ни было.
   Кроме того, она хотела знать, что ей следует делать с большим состоянием, которое ей удалось накопить за тридцать лет вдовства. Ланни беспокоился, чтобы она не упомянула, что она может оставить что-нибудь ему. Его второе имя, Прескотт, перешло к нему от ее сына, умершего в детстве. Он сказал ей: "Не храните много денег во Франции, время слишком неопределенное". Она ответила: "О, Боже! Снова немцы?" - вспомнив, что они сделали в последний раз.
   Он дал ей совет: "Оставьте всё какой-нибудь научной организации в Америке, для каких-нибудь исследований, скажем, рака". Затем он подумал о работе, проводимой в Университете Дьюка по определению является ли "экстрасенсорное восприятие" реальностью. Он рассказал ей об этом и добавил: "Они могут использовать деньги, без сомнения". Chatelaine со слабой улыбкой заявила: "Они могут нанять медиума и позволить мне поговорить с ней или с ним после того, как я перейду".
   "Медиумов мало", - ответил Ланни. - "И деньги не смогут их создать".
   Он объяснил, что не может остаться. У него была встреча следующим вечером в Берлине, и он её не мог пропустить. У них с Монком была договорённость, что через определенное время после отправки письма, тот выйдет на назначенную улицу в среду вечером в десять часов, а затем каждую среду и субботу. Ланни с грустью откланялся и отправился по одному из своих знакомых маршрутов вверх по долине реки Уаза. Затем он въехал в долину Мааса, которую двадцать пять лет назад топтали своими коваными сапогами армии кайзера. Софи Тиммонс, баронесса де ля Туретт, была подхвачена этим опасным сером потоком и была вынуждена бежать в крестьянской повозке, запряжённой старой белой лошадью. В кипучие времена родились Ланни Бэдд и его друзья!
   Он провел ночь в Кельне и заснул под грохот артиллерии и танков, проезжавших под большими окнами. Для него это был не просто городом парфюмерии и собора, но местом, где он испытал сильное беспокойство, встречая Ганси и Бесс вскоре после пожара в Рейхстаге. В этом городе они выступили с концертом, два известных красных, один из которых был евреем, а другой предательницей ее арийской чести. Как им разрешили дать этот концерт, и позволили Ланни вывезти их из Германии? Ланни не знал, и никто не мог ему сказать этого. Но ничего не случилось. О, Боже, если бы только Йоханнес, Мама и Фредди и все остальные приехали в то же время, вместо того, чтобы ждать несколько недель, чтобы устроить свои дела! Ланни пережил эти трагические дни, проезжая через немецкий Рур, с его десятью тысячами фабричных труб, извергающих черный дым, все восемнадцать часов светлого времени и шесть часов ночи. Это было во время летнего солнцестояния. Повсюду войска двигались в западном направлении, замедляя его движение и заставляя его ненавидеть все немецкое.
   VII
   На следующее утро прямо в Берлин по одному из этих чудесных автобанов. Они были гордостью и надеждой фюрера. И кто был умнее, бывший ефрейтор или президент Бэдд-Эрлинг Эйркрафт? Робби сказал, что это был величайший промах, потому что на войне Германии не хватит бензина и резины. Гитлер должен был строить у себя железные дороги, потому что у него был уголь в неограниченном количестве. Ответ состоял в том, что он ставил в рулетку на короткие войны. Легкие маленькие войны, по одной за раз, как в Испании, Австрии, Чехословакии. Сможет ли он их провести? Об этом думал агент президента, проезжая мимо нескончаемой беспорядочной вереницы промышленных городов, с дымящими фабричными трубами.
   В Берлине на крыше Адлона были установлены зенитные орудия, а в вестибюле было много эсэсовцев. У Ланни было время помыться и побриться, поужинать и прочитать газеты. Чтение газет была не малой частью его работы, поскольку эти "скоординированные" журналы рассказывали немецкому народу, во что их правители хотели, чтобы они верили. И из них можно было угадать, что было запланировано на ближайшие несколько недель. Можно было ручаться, что в этот период Германия не собиралась воевать с Советским Союзом, потому что вся пропаганда против ужасного монстра большевизма исчезла из нацистской прессы. Нет больше приземистой обезьяноподобной фигуры, волосатой, рычащей, с кровоточащим кинжалом в одной руке и пылающим факелом в другой! Вместо этого, поскольку нацистам нужно было кого-то ненавидеть, можно было увидеть нарядно одетого джентльмена с выступающей челюстью и длинным мундштуком с сигаретой со злобной ухмылкой. Его звали Розенфельд, а его предки были евреями, поэтому он так ненавидел арийских немцев и посылал дурацкие телеграммы арийскому фюреру!
   Ланни сел в машину и за минуту до десяти часов был в назначенном углу. Никого не было видно, поэтому он проехал вокруг квартала. На следующий круг там был Монк, только что прибывший. Согласно своей привычке Ланни заехал в темное место, остановился у обочины и отпер дверь своей машины. Через мгновение в неё влез человек, и они уехали. Ланни оставалось только повернуть за один или два угла и проследить, чтобы за ними не было машины. Потом они могли продолжать ездить и разговаривать всю ночь, если им нравилось.
   Монк не терял времени. "Риббентроп еще не приехал в Москву", - сказал он. - "Сделка была задержана".
   - Русские слишком много хотят?
   - Очень вероятно, что так. Я хочу, чтобы вы знали, что моя информация была точной. Поездка действительно планировалась. Я бы не стал бы гонять вас попусту.
   - Не волнуйтесь, я все равно должен был приехать. Ваша информация очень важна. Расскажите мне все, что можете.
   - Переговоры, безусловно, идут, решение остаётся под вопросом, Гитлер не может решить, куда он хочет прыгнуть.
   - Он не одинок в этом, Монк. Это та же история в Париже и Лондоне.
   - Вы понимаете, я не могу сказать вам, как эта информация пришла ко мне, я могу сказать, что это старый товарищ, который стал нацистом, и теперь его беспокоит совесть. Он имеет дело не со мной, а с другим. Я отвечаю за точность информации, чем может отвечать человек. Подполью было известно, что какое-то время назад Гитлер делал подходы к России, но только недавно у русских проявился интерес.
   Ланни ответил: "Я слышал несколько человек, и их мнение поддерживает то, что вы мне говорите. Что-то есть в воздухе. Я сам этим займусь и посмотрю, что смогу узнать. Это самый важный вопрос в мире. Все, с кем я разговаривал, считают, что идея носится в воздухе".
   - Печальный удар для коммунистов во Франции и Великобритании, если это произойдет, Genosse.
   - Я думаю, что мой Красный дядя в Париже приспособится к этому, но в Америке их выведет из строя.
   Ланни рассказал своему другу о Гансибессах и о своей поездке в Детройт. Об Уикторпе и де Брюинах, о которых Монк слышал в Париже. Ланни сказал: "Не говорите об этом, потому что люди могут догадаться, откуда оно взялось". Ответ был такой: "Я никогда не упоминал ни вашего имени, ни имени того, кто был бы с вами связан. Я сказал, что моя жена получает деньги от своих родственников".
   VIII
   Они обменялись мыслями о мире, каким они его видели. Мир во тьме, где живут на ощупь среди ужасных опасностей без какого-либо пути к спасению. В этом мире не было безопасного угла, свободного от нацистско-фашистских интриг. Это мучило умы двух социальных идеалистов, но в то же время соответствовало их теориям и давало им горькое удовлетворение видеть, что их пророчества сбываются. Капитализм царил в мире. И в каждой стране рабочий класс организовывался, готовился использовать свою политическую власть для налогообложения крупного бизнеса и в конечном итоге взять над ним вверх с помощью государства. Капиталистическое сопротивление этому процессу называлось фашизмом в Италии, национал-социализмом в Германии, фалангизмом в Испании. Оно слегка варьировалось в зависимости от климата, но в основном оно всегда было одним и тем же. В интересах привилегированных кругов, будь то стальные картели, или владельцы земельных поместий, или католическая иерархия, собирались средства, а гангстеры "Нового порядка" закупали оружие и совершали убийства. Тот же процесс готовился во Франции, в Великобритании, в Соединенных Штатах и во всей Южной Америке. Если бы существовала какая-либо часть мира, где такие приготовления не велись, то это должен быть какой-то одинокий остров в южных морях, где туземцы потребляли кокосы и рыбу и не имели излишков для обмена на товары.
   Ланни спросил: "Скажите честно, сколько сейчас осталось подпольщиков в Германии".
   "Боюсь, не очень много", - последовал ответ. - "Мы попали под кованый сапог, я не могу сказать, какой процент наших членов умерло или находится в концентрационных лагерях, просто потому, что я не знаю. Мы учились в школе горького опыта, как прятаться и молчать. Я сам, если бы фашисты меня схватили и пытали, не мог бы назвать им имена полдюжины людей, которые активно участвуют в нашем движении, и я знаю только, где их можно найти. Если я попрошу поддельный паспорт, то мне его вручают через день или два, вы видели, что я смог получить нагнетатель, и вы говорите, что он работает".
   - Мой отец сообщает, что он работает очень хорошо.
   - Мне предложили другой план. Я не могу сказать, как далеко он продвинется, но он обещает многое.
   - Я догадываюсь, что вам нужны деньги, сейчас я могу дать вам только иностранные деньги, если вы хотите марки, мне понадобится пара дней, чтобы достать их.
   - Речь идет о покупке радиоматериалов за рубежом, поэтому пойдут иностранные деньги.
   Ланни сунул ему в руки пакетик. - "Здесь пара тысяч долларов, если вам нужно больше, я достану. Это все ваши деньги, конечно".
   - Сейчас этого достаточно.
   Ланни продолжал: "Я хочу, чтобы вы знали, Монк, у меня лёгкий образ жизни, но мне нелегко с моей совестью, я делаю все, что в моих силах".
   - Не волнуйтесь, Genosse. Для вашего удобства позвольте мне сказать, у меня была идея, что вы принадлежите к какой-то секретной службе. Я предпочитаю, чтобы вы не отвечали, я просто хочу, чтобы вы знали, что я думаю. Поэтому я не обвиняю вас в своих мыслях, потому что вы не рискуете тем, чем рискую я.
   "Я вам скажу", - ответил Ланни. - "Я был женат на Труди Шульц, и я любил ее. Я не забыл, что сделали с ней нацисты, и я никогда не забуду. Думайте, что я выполняю приказы Труди".
   IX
   Это все, что хотел сказать Ланни, и он уже был готов остановиться у тротуара, когда Монк удивил его, заметив: "Между нами, Genosse, у нас будет другая Труди. Это мисс Крестон".
   - Не может быть!
   - Она стала новообращенной, и она это понимает. Я боюсь, что она сделает что-то безрассудное и навлечет на себя серьезные проблемы. Я хочу предложить вам увидеть ее и предупредить.
   Конечно, Ланни хотел узнать об этом, и у бывшего капитана было что рассказать. Прежде чем он расстался с Лорел в Лондоне, он сказал ей, что рано или поздно вернется в Германию, и она удивила его, воскликнув: "Вы тайком вывезли что-то, о чем вы не хотели, чтобы я знала". Когда он не стал отрицать этого, она добавила: "Я догадалась об этом, когда вы увели машину, у вас было что-то спрятано в ней!" Когда он попросил ее простить его, она ответила: "Я уже простила. Я хотела сказать вам, что не знала, что в мире остались ещё герои".
   "Итак, мы долго беседовали", - продолжал подпольщик. - "Она хотела знать все о нашей деятельности и о том, что она могла написать о ней, а что нет. Я рассказывал ей разные истории, в том числе историю Труди, но, конечно, без намёков на американского мужа. Она хотела знать, планируем ли мы свергнуть Гитлера, и я должен был сказать ей, что у нас нет никаких шансов. Нацистский режим должен быть свергнут извне, и все, что мы можем сделать, это попытаться сохранить искру благопристойности в стране. Так чтобы вторгшиеся армии, кем бы они ни были, не подумали бы, что все немцы были безумными собаками. Она заставила меня пообещать, что, если я вернусь в Берлин, я позволю ей снова увидеть меня. Я мог бы послать ей неподписанную записку, и она встретила бы меня на улице, как мы это делали раньше".
   "А вы сказали ей, что вы женат?" - шутливо спросил сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт.
   - Конечно, да, ничего такого, я назначил встречу ночью, и думал, что придёт ли она. Она пришла, и мы ходили несколько часов, пока ее ноги не устали. Как вы думаете, что сделала эта женщина?
   - Продолжайте и не держите меня в напряжении!
   - Она достала книги, о которых я ей рассказывал, купила их в Красном книжном магазине в Лондоне и повезёт их в Германию в своём чемодане! Я попытался объяснить опасность этого, но всё было бесполезно. Она рассчитывает на привилегии американской гражданки. Подумайте, что с ней может случиться, учитывая ярость, в которой сейчас находятся нацисты!
   - Вы имеете в виду телеграмму Рузвельта?
   - Я имею в виду именно это. Мы все задумываемся об этом. Неужели он действительно думал, что может произвести какое-либо впечатление на Гитлера?
   "Я не знаю", - сказал вежливый Ланни. - "Я предполагаю, что он хотел показать американскому народу, как Гитлер проявит себя".
   - Ну, может быть, так, а может, и Гитлер себя проявил. Все, что я знаю, что в это время для американца будет плохо, если его поймают с книгой Каутского Социальная революции и после.
   - Это то, что она читает?
   - Она прочитала это и всё хорошо запомнила. Я был поражен. Потом я просмотрел её рассказы в библиотеке в Нью-Йорке, и, хотя я видел, что у нее острый ум, я думал, что ее классовое мировоззрение будет ограничено. Но нет, она хотела рассказать мне о формуле Каутского: "Социализм в материальном производстве, анархизм в интеллекте". Я ожидал, что ее оттолкнет ужасное слово "анархизм". Но не так.
   "Что это значило для нее?" - спросил удивленный искусствовед.
   - Я спросил, и она ответила: 'Загородный клуб Роланд парк, в котором я когда-то была'. Я подумал, что она издевается надо мной, но она объяснила: 'Я имею в виду свободные ассоциации, которые создают люди для любых целей. Куда могут входить церкви, школы, клубы, публикации, всё, что они хотят, и которыми они распоряжаются, как хотят. Если они не вмешиваются в право других людей создавать свои собственные группы и вести их по-своему. Это ответ на беспокоящий меня вопрос. Я всегда боялась, что социализм будет означать регламентацию и ограничения личной свободы. Но я осознала различия между материальными вещами, которые мы хотим стандартизировать, спички, мыло, бензин и т. д., Мы хотим их изобилия и дешевизны, и мы хотим платить за то, что стоит их производство и доставка. Но идеи у всех разные, для них нет предела, и у каждого может быть все, что он хочет, и любая группа людей может собраться вместе и сказать то, что им нравится, и распространить свои идеи на всех, кто хочет слушать'.
   "Так оно было", - заключил Монк, он же Зиберт. "Итак, вы видите, у нас есть другой новообращенный, но я думаю, вы должны убедить ее избавиться от этих красных книг и хранить молчание до тех пор, пока она не выйдет из-под власти Гитлера. Она слишком наивна и слишком заметна, чтобы принимать какое-либо участие в нашей опасной деятельности".
   X
   Утром Ланни позвонил оберсту Фуртвэнглеру, и у них состоялась одна из их приятных бесед. Да, Его превосходительство полностью выздоровел, он, как обычно, трудолюбив и весел. Напряжённые дни для ВВС, много важных изменений, но он, несомненно, найдет время, чтобы увидеть герра Бэдда. "Как ваш отец?" - спросил оберст, а затем: "Как ваша семья? " - спросил Ланни. "Все в порядке, спасибо, новый ребенок, мальчик, будущий фюрер". - Каждый немецкий мальчик надеется вырасти в фюрера, а девочка стать матерью фюрера.
   Ланни позвонил в дом княгини Доннерштайн и узнал, что она уехала в свою летнюю резиденцию в Оберзальцберге, недалеко от Берхтесгадена. Он надеялся попасть туда позже и собрать свой урожай сплетен. Также он побеседовал с Генрихом Юнгом. Начальника Генриха послали возглавить молодежь Чехословакии, а Генрих поднялся по лестнице власти. Замечательная система, счастливый мир, heil Hitler!! Здесь также ожидался новый ребенок. Раса хозяев должна множиться, а ее враги уменьшаться. Heute gehort uns Deutschland, morgen die ganze Welt!
   Звонок из штаба маршала ВВС. Герра Бэдда ждут в три часа. Герр Бэдд написал несколько писем о своём бизнесе, комиссии от поездки в Цинциннати. Затем он прочитал B.Z.-am-Mittag и еще раз заметил, как Сталин был снят с должности "Враг номер один", а Рузвельт перешел на эту позицию. Польша была вторым номером. Была передовая статья, в которой обсуждалась непримиримость и фанатическая гордыня этого народа. Несколько месяцев назад фюрер предложил им дружбу, и чего они ждут? Это были люди, которые были неспособны осознать свое истинное положение в мире. Они были готовы пожертвовать своей жизнью и независимостью своей страны из-за сумасшедшего представления о своей собственной значимости.
   Ланни с тревогой вошел в министерство. Дело было не просто в том, что он принёс плохие новости. Он мог услышать ещё худшие известия. Что в процессе подготовки Люфтваффе к обороне против Польши, маршал авиации пересчитал все одноступенчатые нагнетатели и нашел, что одного не хватает! Или, возможно, его эффективная разведка донесла о подозрительной деятельности на заводе в Огайо, который назвал себя "Аскот"! Но нет, никаких неодобрительных взглядов не было. Там был обычный толстяк. Его нижняя половина была в белых фланелевых брюках с широкой синей полосой, верхняя половина в белой шелковой рубашке. Его тужурка со всеми орденами весела на стуле. Он издал жизнерадостный рев и крепко сжал руку толстыми сплюснутыми пальцами, на которых было надето не менее четырёх колец. Одно кольцо было с самым большим изумрудом, который когда-либо видел Ланни. Он был такой большой, что возникал вопрос, не извлекли ли его из короны короля Богемии Вацлава.
   Герман der Dicke снова стал самим собой. Он решил, что природа хочет, чтобы он был толстым, и немцы любили его таким. Ланни написал ему о цене, которую он получил за Каналетто, восемнадцать тысяч долларов на банковский счет маршала в Нью-Йорке, с миру по нитке - голому рубашка. Он потер руки так, чтобы не прятать драгоценности. "Все, Джейк!" - воскликнул он. "Все, Джим Банди!" - Он использовал сленг Робби и думал, что это заставит Ланни почувствовать себя дома. Он не совсем правильно его употребил, но Ланни не его поправил.
   Вместо этого он слушал, пока великий человек рассказывал о новых сокровищах искусства, которые попали в его руки. У этих жидовских собак иногда бывает хороший вкус! Геринг возводил новые постройки в Каринхалле. Ведь столько людей хотели навестить его! Он выбрал сокровища, которые он хотел для новых комнат. Для этого ему не нужно было эксперта. Что касается остального, то Ланни мог отвезти всё в Америку и честно и с выгодой для владельца продать. "Когда я встречаюсь с человеком, которому я могу доверять, я доверяю ему", - заявил нацист Nummer Zwei.
   XI
   Плохие новости нельзя слишком долго откладывать. Ланни сказал: "Герман, у меня плохие новости. Мне чертовски не хочется говорить о них".
   "Was zum Teufel?" - спросил Der Dicke, ему не нравились плохие новости.
   - Правительство навалилось на моего отца, как тонна кирпичей, и они не позволят ему продолжать вести дела с тобой.
   - Ach, вот как! Ваш Рузвельт!
   - Вот так, Герман, и мой отец совершенно беспомощен, ему угрожают отменить заказы из армии и полностью его бойкотировать. Несомненно, у них есть власть его погубить.
   - Sauerei! Что он собирается делать?
   - Они заставляют его отослать твоих представителей, по крайней мере, убрать их с завода. Они говорят, что ваши люди занимались пропагандой.
   - Aber-das ist eine Luge! По крайней мере, если они делали что-то подобное, это противоречило моим строгим требованиям, и я посажу их в тюрьму.
   - Правительственные люди не представили доказательств. Они просто говорят, что это так, и это всё. Ты знаешь, как это происходит с правительствами.
   Да, Der Dicke знал это, но он не собирался сейчас это признавать.
   - Dieser elende Roosevelt! Он хочет иметь проблемы с нами! Was ist los mit ihm?
   "Бог знает", - ответил Ланни. - "Для нас это очень больно".
   Он терпеливо слушал, пока командующий ВВС Германии выкрикивал тирады против президента Соединенных Штатов. Он пять минут говорил о той "дурацкой телеграмме", которая была адресована фюреру. Всем в Германии было трудно понять, как дела самой богатой нации в мире могут быть в руках такого грубого человека, настолько совершенно не понимающего реалий европейской политики и обычной учтивости между государственными деятелями. - "Это агитка"?
   "Если в сельской местности", - ответил Ланни. - "Если в городе, то это пропаганда".
   Геринг хотел объяснений, чтобы понять Рузвельта, но у Ланни их не было. Это и теория Эйнштейна, по его словам, были проблемами, выходящими за рамки его понимания. Его семья никогда не имела ничего общего с этой черной овцой из клана Рузвельтов. Робби потратил целое состояние, пытаясь победить его три года назад. На этот раз он не смог сделать так много, из-за подоходных налогов, которые были чистым ограблением. Рузвельт создал огромную политическую машину, за него голосовали все государственные служащие и люди, получающие пособия. И так далее всё, что собрал Ланни в раздевалках загородного клуба. Это очень помогло Герману, но не повредило Ф.Д.Р.
   XII
   Как можно скорее Ланни переключил разговор на собранные им хорошие новости. В стране и за рубежом быстро ширится недовольство политикой Рузвельта. Ланни рассказал о беседах, которые провел в Детройте, о массовых митингах, на которых присутствовал. Он преувеличил их количество и размеры, поскольку был уверен, что агенты Геринга поступали так же. И потом об умиротворении правительства Чемберлена, и о том, что сказал Уикторп и его друзья. О замешательстве в Париже. Ланни назвал Курта, которого он считал человеком Геринга, и похвалил его работу. Он не упустил Абеца и Герценберга. Следовало показать связи Ланни, и что он слишком важен для того, чтобы с ним ссориться из-за каких-то нескольких самолетов.
   Вскоре гость заметил: "Все ваши люди, с которыми я разговаривал, как в Париже, так и в Нью-Йорке, обеспокоены слухами вокруг переговоров по поводу какой-то сделки между вами и русскими".
   "Это сложный вопрос", - ответил Геринг, - "и те, кто за границей, не в состоянии видеть всё так же четко, как мы".
   - Это само собой разумеется, но те, кто в Париже, хорошо знают ситуацию во Франции и старались убедить меня, что все идет своим чередом, и нет нужды в чем-либо столь радикальном, как сделка с красными.
   - Расскажи мне, что ты слышал об этом, Ланни.
   Агент некоторое время говорил о Шнейдере и де Брюинах, о Курте и Абеце, и о высокопоставленном сотруднике посольства, который не хотел, чтобы его имя упоминалось. Ведь можно достичь дружбы между Францией и Германией, и для этого делалось всё возможное. Никто не хотел умирать за Данциг, и очень немногие ответственные французы думали о том, чтобы не дать Германии вернуть то, что она потеряла в Версале.
   Der Dicke сказал: "Могу я поговорить с тобой конфиденциально, Ланни?"
   "Конечно", - ответил другой. - "Мой отец научил меня в детстве, как хранить информацию".
   - Я один из тех, кого волнует то, что происходит. Мы западные люди, и мы должны противостоять ордам Азии.
   - Я давно понял, как ты к этому относишься, Герман. Вопрос в том, что мы можем сделать?
   - Я хочу, чтобы ты, если будешь говорить с фюрером, рассказал ему все, что ты только что рассказал мне. Я уже сказал все, что мог сказать. Ты знаешь, как это бывает, если ты, кажешься, навязчивым, то теряешь влияние. Есть мощные силы, действующие против нас. Несомненно, ты знаешь, кто они.
   - У меня об этом есть представление. И ты знаешь, что я никогда не прошу информацию, которую мне не предлагают.
   - Есть некоторые близкие к фюреру, которые думают, что мы можем быстро победить на западе и иметь достаточно сил, чтобы развернуться на восток. Во что я не верю. И очень сведущие люди из нашего генерального штаба, посвятившие свою жизнь изучению таких вопросов, решительно поддерживают меня. Решение должно быть принято этим летом. Оно может быть принято сегодня днем, пока мы разговариваем, и оно решит судьбу мира нашего времени.
   - Бог знает, как я хотел бы что-нибудь сделать. Но подумай, что я собой представляю, американец, и сразу после того, как Рузвельт 'дал маху', как мы это называем diese Dummheit!
   - У тебя больше влияния, чем ты думаешь, Ланни. Фюрер проницательный человек, и он понимает, что его самая большая слабость, это его незнание сил и личностей за пределами Германии. Ты представляешь такой контакт, и он знает, что ты бескорыстен.
   - Конечно, я хочу его увидеть, и если мне это удастся, то я скажу ему, что я думаю. Я всегда делал это, иначе, какой от меня толк.
   - Позволь мне сказать, что Гесс имеет большое влияние на него, и видит всё так же, как мы. Возможно, было бы неплохо подойти к нему через Гесса.
   Это было, конечно, подсказкой, и Ланни сказал: "Dunke schon". В то же время он внутренне улыбался, наблюдая за интригами в die hohe Welt. Герман не хотел использовать свой кредит, так что пусть Руди использует свой! Герман боялся "быть навязчивым", так что пусть Руди попробует!
   Последними словами Германа были: "Freundschaft mit Frankreich!" И Ланни знал, что это был лозунг, который он должен взять с собой в Берхтесгаден. Дружба с Францией. И, конечно, как следствие, война против красных!
   XIII
   Ланни вернулся пешком в Адлон и послал телеграмму: "Роберту Бэдду Ньюкасл, штат Коннектикут, все джейк все джимбанди Ланни". Он не знал, получит ли его отец её в таком виде, но если получит, то Робби предположит, что была совершена типографская ошибка. Ланни пошлет письмо с объяснениями, а у Робби будет над чем посмеяться.
   Затем он подошел к газетному киоску и купил вечернюю газету. На первой полосе был заголовок: "Abetz aus Paris Ausgewiesen!" Застыв на месте, Ланни прочитал текст сообщения из Парижа, изложенный в нацистском стиле, что еврейско-плутократические политики, которые теперь взяли верх во французском правительстве, обвинили известного немецкого лектора и литератора Отто Абеца в деятельности враждебной Франции, чьим пылким другом он был. Полиция дала ему три дня на то, чтобы собрать свои вещи и вернуться в Германию. Пока неизвестно, намерена ли полиция изъять бумаги герра Абеца, но посольство Германии предприняло шаги, чтобы предотвратить такое преступление. Сообщение продолжало цитировать посольство, выражая глубокое сожаление по поводу этого жестокого и необоснованного обвинения, в то время, как усилия герра Абеца на укрепление франко-германской дружбы были высоко оценены интеллектуальными и ответственными элементами страны.
   Ланни погулял, размышляя над этим докладом. Он попал в такое положение, когда ему приходилось трудно отделить свое настоящее я от своей роли. Событие в Париже затруднило ему встречу с фюрером и завоевание его доверия. Но, в конце концов, то, что узнал Ланни, и как он узнал, не имело никакого значения по сравнению с реальными событиями в этой дипломатической борьбе. Изгнание Абеца было ударом в солнечное сплетение для умиротворителей и признаком того, что Франция, наконец, проснулась. Итак, в то время как притворный Ланни был смущён и растерян, реальный Ланни танцевал от радости, шествуя по Унтер-ден-Линден.
   "И, кроме того", - прошептал агент президента, - "я увижу Абеца здесь, и он будет более чем когда-либо настроен для разговора!"
   ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
   Дуракам закон не писан 38
   I
   ЛАННИ позвонил в офис Рудольфа Гесса и узнал, что заместитель фюрера находится в Праге и ожидается через пару дней. У Ланни появилось свободное время. Как гласят принципы богословия, или, возможно, демонологии, для праздных рук всегда найдёт занятье Сатана. Занятие, найденное для Ланни, было связано с мисс Лорел Крестон, жившей неподалеку в пансионе. Ланни вспомнил детскую считалку о пансионе, где подавали ветчину и яйца три раза в день. Но, конечно, это не относится к учреждению в Германии, где сочетание Schinken und Eier не приветствовалось.
   Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт вообразил леди из Балтимора, изучающей интеллектуального лидера немецких социал-демократов Карла Каутского. Ланни познакомился с ним много лет назад в школе, которую поддерживал Фредди Робин. Скромный, но безапелляционный старый джентльмен с маленькой белой бородой и в очках. С ним были его жена и старший сын. Все трое были активными партийными работниками, и враги называли их Святым семейством. Отец сумел убежать от нацистов самым верным способом - умереть. Жена была в Голландии. А сын, как сказали Ланни, был в концлагере. Прошло двадцать лет с тех пор, как Ланни прочитал их сочинения, и теперь, оглянувшись, они показались ему сухими. Но так всегда обстоит дело с произведениями, содержание которых становится очевидным, и трудно вернуть ощущения первого открытия.
   Мисс Крестон читала Социальную революцию и после, в которой изучался вопрос о том, как организованные рабочие должны были взять власть, и какой мир они построят. Книга была написана задолго до Советской революции. Неортодоксальной революции. По словам Каутского-Маркса, переворот должен был произойти в промышленных высокоразвитых странах. А царская Россия к ним не принадлежала. Мисс Крестон поймет это или ей будет нужен кто-нибудь, чтобы объяснить это? Монк был компетентен, но его будет тяжело найти. И Ланни вообразил себя профессором социальных наук, очень добрым и по-отцовски настроенным. Конечно, таких объяснений никогда не будет. Он никогда не мог бы признать, что даже слышал имя Каутского, и если бы мисс Крестон упомянула это имя, то он бы притворился, что принял его за русское имя. Не Каутский-Маркс, а Каутский-Троцкий!
   Ланни должен был признать, что он недооценил разум этого ученика. Он был не просто умным и сатирическим, он был серьезным и пытливым. Он говорил с ней на более низком уровне, чем она этого заслуживала. И он обнаружил, что хочет исправить эту ошибку. Можно было быть глубоким и философским в области искусства, а также в области общественных наук, и Ланни в своем воображении начал создавать лекции, которые помогли бы начинающей женщине-писателю в создании ее мировоззрения и избежать ловушек цинизма и дилетантизма. Кроме того, Монк попросил его предупредить ее. Это было действительно долгом, и он должен был найти выход!
   II
   На следующее утро он позвонил в пансион Баумгартнер и спросил, находится ли там еще мисс Крестон. Когда его попросили назвать его имя, он ответил: "Просто скажите ей, что это старый друг из Америки". Когда она подошла к телефону, он по-прежнему не назвал своего имени, но сказал: "Это троглодит, меня не было в течение длительного времени". Он не сказал: "Я должен был предупредить вас, что я уезжаю". Он просто считал, кто старое помянет, тому глаз вон. "Дома я встретил несколько ваших друзей", - заметил он, - "и подумал, что вам может быть интересно узнать о них".
   На одной из боковых улиц у Фридрихштрассе он заметил небольшой венгерский ресторан. Он никогда туда не заходил, но, похоже, это было место, где он вряд ли столкнется с высокопоставленными нацистами. Несомненно, для большей обходительности её надо было привезти туда на такси. Он никогда не говорил ей, что у него есть машина. Но она захотела прийти в ресторан, он не стал её отговаривать. Он не мог позволить себе быть подчёркнуто любезным.
   Она пришла, выглядя очень красиво в светлом шелковом кисейном платье с большими цветочными узорами, которые носили дамы, синими цветами на белом и синими цветами на маленькой мягкой соломенной шляпе. Он заказал Fogosh am Rost, Mohnstrudel 39 и Stierblut, название последнего заказа звучало тревожно, бычья кровь, но это было просто лёгкое красное вино. Пока они расправлялись с заказом, он рассказывал ей о своем визите домой, о том, как Ориоль прибыл в Ньюкасл, и как позже он заехал в долину Грин-Спринг, осмотрел картины дяди Реверди и играл в теннис с Лизбет в загородном клубе. Он упомянул, что дядя стал инвестором в Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Он был уверен, что племянница это знает, потому что он видел ее имя в списке тех, кто должен был подписывать чеки. Но она не упомянула об этом обстоятельстве, так что он тоже этого не сделал.
   В ходе беседы он заметил: "Я ничего не говорил о том, что встретил вас".
   "Почему нет?" - Удивленно спросила она.
   - У меня почему-то сложилось впечатление, что вы не слишком дружили с ними. Ваши взгляды резко отличаются от их.
   - Они думают, что я пустяшный человек, но у нас никогда не было разногласий. Я научилась держать свои мысли при себе.
   "Ну, об этом я догадался", - сказал Ланни. - "Я не знал, говорили ли вы им о том, что были здесь, или о том, что вы делали или думали о делах здесь". Он не произнес слова "нацист" в этом ресторане, но удовлетворился тем, что сказал: "Вы так сильно не одобряли некоторых моих знакомых".
   "Я ещё не до конца разобралась с вами", - ответила она, и он оставил это замечание без ответа. Лучше остаться с ней человеком загадкой.
   III
   Потом они пошли гулять и вошли в Тиргартен, большой парк Берлина. Там в тени они нашли скамейку, на которой не было написано желтой буквы "J". Некоторое время они там посидели, он рассказывал ей о предложении провести персональную выставку Дэтаза в Балтиморе, а затем о других выставках, которые они провели в Нью-Йорке, Париже, Лондоне, Берлине, Мюнхене. Он рассказывал забавные истории о людях, которые пытались притвориться, что понимают искусство. Одна старая леди думала, что Ланни сам нарисовал все эти картины, а другая думала, что Кап Финистерре является именем художника, и иначе зачем упоминать его воинское звание? Наступило затишье, и Ланни оглянулся, чтобы убедиться, что поблизости нет никого. Затем он начал: "Мисс Крестон, есть кое-что, о чем я хотел поговорить с вами. Вы сейчас пишете?"
   - Да, довольно много. Вы знаете, что я этим живу.
   - Мне пришло в голову, что вы можете писать о том, что вы наблюдаете в этой стране. Так случилось, что я знаю Германию уже четверть века, что, как я подозреваю, почти столько же, сколько вы находитесь в этом мире. Тщательно продумайте мой совет, не пишите ничего о том, что вы видели здесь, пока не покинете страну и не соберётесь вернуться домой.
   - Вы считаете, что у меня могут быть неприятности?
   - Я имею в виду именно это. Вы понимаете, я знаком с вашими взглядами и поэтому так говорю.
   - Но вы должны знать, мистер Бэдд, что я не пишу о политике. У меня нет на это настроя.
   - У вас есть настрой наблюдать за уймой ошибок и глупостей людей, окружающих вас, и если вы напишете здесь такие вещи, они будут восприняты как политические. Так здесь принято, и последствия будут такими неприятными, какими вы не можете их себе представить.
   - Неужели вы думаете, что кто-нибудь обратит внимание на мои игривые и слегка сатирические картинки жизни заграницей?
   - Обратит и много внимания. Может быть, пройдет какое-то время, прежде чем вы это узнаете. Люди, с которыми вы встречались, будут допрошены, и могут возникнуть серьезные неприятности. Когда-нибудь вы будете удивлены, узнав, что тот, кому вы доверяли, был приставлен наблюдать за вами, и составил длинный список ваших неблагоразумных поступков.
   "Благодарю вас за добрые слова", - сказала леди. - "Вас должно утешить, что я уже рассмотрела такую возможность и предприняла шаги для ее предотвращения. Все, что я пишу, пока остаюсь в Германии, будет опубликовано под псевдонимом".
   "Это не снимает моего беспокойства", - ответил Ланни. - "Я боюсь, что это будет воспринято только как знак того, что вы были осведомлены о том, что вы делаете. Это может навлечь на вас подозрения".
   - Вы хотите сказать, что немецкие власти прочитают рассказ в американском журнале и даже возьмут на себя труд узнать настоящее имя автора?
   Ланни сказал: "Подождите!" Приближался прохожий, один из тех старомодных берлинских бюргеров, которые носят шляпу дерби в середине лета, с застежкой в жилетной петлице, на которую можно повесить шляпу. Ланни заметил: "Они кормят львов днем, и мне говорят, что это очень интересное зрелище. Мы не должны быть пропустить это!" Затем, после того, как старый джентльмен вышел из зоны слышимости: "Они следят за всем, что появляется в Америке, что они считают пагубным для своего режима, и особенно если там есть признаки информации отсюда. Они узнают, кто написал это, и если они смогут схватить его, то ему мало не покажется".
   - В моем случае, мистер Бэдд, редактор согласился сохранить мое имя в тайне.
   - Моя дорогая леди! Ведь вы получили это согласие по почте? Вы знаете, через сколько рук прошло ваше письмо, прежде чем оно дошло до вашего редактора? Есть ли у вас информация о секретарше редактора, и с кем она обедает? Ваш рассказ жизнен, и люди говорят о нём. Секретарша редактора встречается с культурным немецким джентльменом, который приглашает ее куда-нибудь и начинает расспрашивать её о рассказе: 'Есть кто-то, кто действительно знает, как сейчас обстоят дела в Германии!'. - говорит он со смехом, а секретарша отвечает: 'Да, действительно. Автор живет в Берлине, ее зовут Лорел Крестон'. Эту информацию телеграфируют гестапо. И в тот же день в пансион Баумгартнер поселяется женщина, которая обладает широкой культурой и добрыми манерами, и которая, кстати говоря, говорит на хорошем английском языке. Она встречает всех на месте и слышит то, что они говорят о вас, может быть, она встречает вас и слышит то, что вы говорите о Германии, конечно, в строгой тайне. Возможно, это может закончиться тем, что кто-то попадёт в концентрационный лагерь.
   - Вы, кажется, много знаете о деятельности гестапо.
   - Я вращаюсь в немецких социальных кругах, и хотя я не принимаю участие в таких дискуссиях, я слушаю и учусь.
   - И вам это нравится?
   - Почему вы спрашиваете об этом? Я искусствовед, и я здесь по делу. Я встречаюсь с самыми разными людьми. Вчера я провел час или два с маршалом Герингом и получил от него комиссию за направление ряда произведений искусства в Америку. Он говорил, я слушал.
   - И вашу совесть совсем не угнетает знать, какие чудовищные жестокие вещи происходят все время?
   - Меня беспокоит, когда я вижу, что земляк попадает в неприятности из-за незнания того, что такое Старый свет. Поэтому я делаю вам дружеское предупреждение. Но помимо этого у меня есть одно простое правило. Я оставляю политику каждой страны, которую я посещаю, тем людям, которые живут в этой стране. А я рассказываю им о различии между хорошим и плохим вкусом в искусстве и какую цену, я готов посоветовать моим клиентам в Америке, надо заплатить за ту или иную конкретную работу. Так я могу отправиться куда угодно и встречаться с кем угодно. Если когда-нибудь наступит время, когда я решу бросить заниматься искусством и поселиться в Ньюкасле или в долине Грин Спрингс, тогда я мог бы написать книгу или рассказать вам то, что я видел, и разрешить вам написать об этом.
   IV
   Вот такой он, троглодит, упрямый и непроницаемый. Он нашел безопасную пещеру и удобно устроился в ней, и его оттуда не выманишь никакими средствами. Мисс Крестон сдалась и позволила ему рассказать о новой книге, которую он читал, Новые рубежи разума доктора Рейна. Это был не первый случай, когда феномены паранормальных исследований попадали в лабораторию, но этот было последним. Ланни спросил ее, знает ли она что-нибудь об этой странной потаенной области, в проявления которой нельзя было поверить даже после их наблюдения. Она призналась, что многого не знала, поэтому они возобновили отношения, которые мужчина считает наиболее приемлемыми. Мужчина учитель, женщина внимательная ученица.
   Он рассказал ей о польской женщине, которая была гостем в доме его матери последние десять лет. Мисс Крестон слышала непочтительные разговоры о ней, как о причудах дома Бэддов. Ланни сказал, что знает о таком отношении. Но в той же компании, где были такие разговоры, можно найти человека, у которого был опыт, который нельзя посчитать проявлением обычных сил тела или разума. Люди с удовольствием обменивались историями о видениях, предчувствиях, воспоминаниях, толкованиях или чем бы это ни было ещё, а затем забывают о них. Но Ланни хотел понять их, он экспериментировал и читал книги, время от времени беседовал с учеными.
   Он рассказал о Захарове и его мертвой герцогине, а также о других "духах", которые посещали сеансы короля вооружений. Он рассказал, как Ирма и он сам посетили разных медиумов здесь в Берлине в одно и то же время, и получили то, что было названо "встречным - соответствием". Он рассказал о профессоре Прёфенике, пожилом мистике, который занимался оккультными искусствами, включая изгнание оборотней. Он рассказал о сеансах с Рудольфом Гессом в Берхтесгадене. Интерес заместителя фюрера к оккультизму был известен всей Германии, и он основал институт изучения психического исцеления. Все это было интересно женщине-писателю и доказательством того, что у человека могут быть серьезные интеллектуальные интересы, даже если он держится в стороне от политических вопросов.
   V
   Ланни высказал свои мысли, и хорошее воспитание теперь требовало, чтобы он предложил сделать то же самое своей спутнице. Он спросил, что интересное она читала в последнее время, и она ответила, что она тоже рискует своей репутацией, изучая непопулярный предмет. - "Я изучала нашу экономическую систему и что с ней происходит. Я хотела быть беспристрастной, поэтому сначала прочитала социалиста, а затем прочитала коммуниста , а теперь читаю анархиста".
   "Боже!" - сказал Ланни Бэдд. - "Надеюсь, вы не оставляете эти книги лежать на вашем туалетном столике в пансионе!"
   - Нет, я была осторожной и заперла их в своем чемодане.
   - Откуда вы их взяли, если вы не против моего любопытства?
   - Я купила их в Красном книжном магазине в Лондоне. Каутский Социальная революция и после, Государство и революция Ленина и Завоевание хлеба Кропоткина.
   - И позвольте спросить, вы решили, кто вы, социалист, коммунист или анархист?
   - Кропоткина я еще не дочитала, но я почти уверена, что стану социалистом. Естественно для англосакса, что при согласии большинства он может получить то, чего он хочет.
   "Я с облегчением слышу это признание", - заметил сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт.
   "Конечно, должно быть давление", - добавила социологическая дама. - "Никогда не было социальных изменений без давления со стороны определенных групп. И, возможно, без угрозы революции".
   "Понятно", - сухо сказал Ланни. - "И где вы ожидаете, что мы окажемся, когда эти группы давления разберутся с нами? "
   "В обществе без эксплуатации человека человеком". - Затем, с вызовом: "Вас это пугает?"
   "Не особенно", - мягко ответил он. - "Я полагаю, что у меня есть особые знания, и для них что-нибудь найдётся где-нибудь в мире. Возможно, ваши пролетарские друзья поставят меня во главе картинной галереи и позволят мне следить за тем, чтобы самые важные работы размещались в выгодном свете. В настоящее время это не всегда так".
   "Я сделаю все возможное, чтобы договориться об этом", - пообещала женщина.
   "Предполагая, что вы будете комиссаром или как бы это ни называли социалисты". - Говоря это, он дружелюбно улыбался, так чтобы это не выглядело слишком язвительно.
   Так начался интересный час. Лорел Крестон тоже открыла новый мир. Не подсознания, а социального развития, классовой борьбы и возникающего кооперативного общества. Она вся была воодушевлена этим, жаждала поговорить с кем-нибудь. А Ланни был рад послушать. Конечно, он не должен идти на уступки, он должен оставаться троглодитом. Однако он мог быть одним из современных, приятных троглодитов. Тем, который, так сказать, вывернул наизнанку свою пещеру и превратил её в самую красивую башню из слоновой кости, наполненную разными сокровищами искусства и пронизанную нежными запахами и звуками музыки и смехом. Вопросы Ланни были скептичными, даже насмешливыми, достаточно, чтобы быть провокационным, но никогда не грубыми.
   Под этим воздействием Лорел Крестон ожила. Такой Ланни никогда раньше ее не видел. Она стала тем человеком, которым она, как правило, была, проводя несколько часов за своей пишущей машинкой. Душевный подъем осветил ее карие глаза, в ее щеках, которые обычно были бледными, показался румянец. Он раздражал ее своей глупостью, и она просто должна была убедить его или, во всяком случае, наказать его ради собственного удовлетворения. Боже, как мог быть слеп буржуазный мир! Каким самодовольным, насколько высокомерным в своем предположении, что общество было создано для его единственного комфорта и удобства! Иногда эти люди раздражают до крика. Но, разумеется, будучи хорошо воспитанной, можно удовольствоваться уничтожающим сарказмом или, может быть, bon mot. Остротой, которую необходимо запомнить и использовать в своем следующем рассказе.
   VI
   Так поддразнивая, Ланни Бэдд смог узнать, как будет делаться грязная работа в кооперативном мире. Машины будут делать всё, что можно, а остальное будет высоко оплачиваться. Потому, что нет другого способа убедить людей делать это. Разве это не справедливо, чтобы перестать думать об этом? Важным моментом было то, что современные технологии могут оказаться настолько производительными, что каждый, кто захочет выполнить свою долю производительного труда, будет достаточно вознаграждён. Кстати, количество грязной работы можно было бы значительно сократить, избавившись от лентяев и бездельников. "Вы планируете ликвидировать их?" - спросил троглодит, демонстрируя, как он умеет раздражать. Раздраженная ответила: "Нет, просто сделав невозможным получать незаработанные деньги".
   Время от времени Ланни говорил: "Подождите! " И начинал говорить о животных в зоопарке, который дал этому парку его имя. Он говорил, пока прохожие не удалялись, а затем продолжил: "Так что вы говорили о личной инициативе при социалистическом режиме?"
   Однажды он сказал: "Не смотрите, но мне кажется, что за нами кто-то наблюдает. Давайте прогуляемся". Поэтому они встали и немного погуляли, комментируя красоту Тиргартена и восхитительное функционирование общественных институтов в Фатерланде. Когда они подошли к скамье в более удалённом месте и снова уселись, то возобновили сравнение социальных порядков, предложенных социалистами, коммунистами и анархистами. Ланни сказал: "Разве вы не думаете, что вам следовало прочитать, по крайней мере, одну работу в защиту капитализма?" Ответ был таким: "Боже мой! Я читаю это в каждой газете, которую я когда-либо читала дома, не говоря уже о разговорах моего дяди Реверди и других старейшин моего семейства".
   Ланни столкнулся с революционными теориями в четырнадцать лет, когда его дядя Джесс привел его к женщине синдикалистскому агитатору. Синдикалисты были близки к анархистам, по крайней мере, в средиземноморских странах. В Ньюкасле он столкнулся с забастовкой на Оружейных заводах Бэдд и слушал доводы красных и розовых. Это продолжалось в рабочей школе в Каннах и в Берлине, где Ланни познакомился с Труди и ее первым мужем. Но об этом ни слова! Пусть она использует его как точильный камень, чтобы обострить свой ум, и пусть она будет иметь удовольствие выигрывать каждый аргумент, но ей никогда не убедить троглодита!
   Ланни продолжал думать: "Таким путём, сказала мне Нина, я должен найти жену!" В какой-то степени он доверился жене Рика, и она предположила, как предполагаемый реакционер может преуспеть с какой-нибудь женщиной из левых. "Позволь ей спорить с тобой, и если ты её полюбишь, то сможешь доставить ей удовольствие, обратить себя в её веру!" Нина, сущая и откровенная, не видела в этом ничего смешного. Она предложила подыскать ему подходящую девушку и представить ее в Плёсе так же, как Бьюти продолжала подбирать неподходящих и представлять их в Бьенвеню. Но Нина не знала о Ф.Д.Р. И о той критической информации, которую Ланни собирал и передавал. Нет, так просто это не могло быть устроено, и Ланни не был честен с этим новоявленным товарищем, когда он позволил ей думать, что их знакомство может привести к близости.
   VII
   Он понял это еще до того, как этот летний день закончился. Он вернулся вместе с ней к пансиону, желая доставить ее до двери, как того требовала вежливость, а затем уйти, не привлекая внимания. Случилось, однако, что почтальон прибыл прямо перед ними и доставил дневную почту служанке. Почты было мало, и самым крупным предметом был пакет журналов, завернутых в коричневую бумагу и открытых на концах. "Die sind fur Sie, Fraulein Creston", - сказала служанка и вручила пакет в руки постоялицы. Мисс Крестон взглянула на них и сказала Ланни: " Bluebook. Они прислали мне три экземпляра. Хотите взять почитать?"
   "Почему, нет", - ответил он, - "если вам он не нужен".
   "Вы можете вернуть его, когда прочтёте". Это могло быть предложением или нет, поскольку, в конце концов, журнал, который был отправлен по почте, может быть отправлен по почте снова.
   Ланни принял журнал во временное пользование и, идя к Адлону, взглянул на содержимое. Ему пришла в голову мысль, редакция вряд ли бы послала три экземпляра, если бы не было особой причины. Его взгляд пробежал по оглавлению и заметил, что имени Лорел Крестон там не было. Он отметил, что автором первой истории была "Мэри Морроу". Это имя звучало скорее как псевдоним, чем как настоящее. Он взглянул на рассказ и прочел вступительные слова: " 'Bitte einsteigen', - сказал проводник поезда, - ''bitte Platz nehmen' ". Ланни не требовалось оккультных возможностей, чтобы предположить, что сцена этой истории происходила в Германии. Название было "Арийское путешествие".
   Войдя в одно из открытых кафе на Курфюрстендамме, он сел за стол и заказал лимонад с большим количеством льда. Уж эти эксцентричные американцы! В ожидании заказа он прочитал, и одного абзаца было достаточно, чтобы он узнал стиль Лорел Крестон. Никто, прочитавший ее предыдущую работу в этом журнале, не мог в этом сомневаться, и обещание редактора сохранить полную тайну могло вызвать только улыбки персонала.
   Это был рассказ о поездке по железной дороге из глубины Германии в какое-то другое место за её пределами. Центральной фигурой был маленький еврей, который держал во внутреннем кармане пиджака маленький конверт, содержащий деньги или драгоценности, или что-то еще, что он хотел скрыть. Видимо, у него был план, засунуть конверт между подушками сидений. Но купе было заполнено, и у него не было шанса сделать это. Его беспокойство стало очевидным для других пассажиров, чистых арийцев. Евреев в Германии не жаловали, и все же их выезд был самонадеянным и оскорбительным. Арийцы украдкой наблюдали за ним и видели, как его беспокойство усиливается с приближением поезда к границе. Они видели на его лбу бисеринки пота и были уверены, что у него должно быть что-то очень ценное.
   Наконец, он встал и пошел в туалет. Когда это делали арийцы, они запирались, но для еврея это было признание вины. Он глотал свои драгоценности, или он рвал деньги и выбрасывал их под поезд? Арийцы обсуждали эту проблему шепотом. Ни один еврей не выбросил бы деньги. Им они очень нравились. Он будет прятать их где-нибудь в этом крошечном купе, планируя взять их после того, как поезд переедет границу. Когда еврей вернулся, они не сводили с него глаз. И когда полицаи, всегда эсэсовцы, вошли, чтобы проверить разрешения на выезд и убедиться, что ни один пассажир не везет больше положенной суммы денег, арийцы сообщили о своих подозрениях.
   Других пассажиров попросили из купе, и испуганного еврея обыскали. Его протесты ни к чему не привели. Они вытащили содержимое его сумок и разбросали их по полу. Один из эсэсовцев был отправлен на обыск в туалет, и, когда он ничего не нашел, начальник пошел и повторил обыск. Когда поезд подошел к пограничной станции, несчастного негодяя увели с собой, неся два мешка, в которые ему разрешили закинуть его вещи, какие он смог быстро подобрать.
   VIII
   Ланни понял, откуда взялась эта история. Внешние детали, возможно, были выдуманы или собраны из наблюдений чистых арийцев где угодно. Но ее эмоции, накапливающееся чувство ужаса, охватившее читателя в первом параграфе и доведенное до конца, - это была Мэри Морроу, она же Лорел Крестон, едущая в автомобиле к немецкой границе и дрожащая от мысли, что ждёт её впереди. Ланни сказал, что опыт "даст ей возможность о чем-то написать". И, конечно же, опыт произвел маленький шедевр искусства короткого рассказа! Ланни мог вообразить, как она сидела в лондонском отеле, стремительно его печатала и потом отправляла в Нью-Йорк по авиапочте. Он мог представить себе, что случилось, когда редактор прочитал его. Он выбросил какую-то передовую статью или рассказ, который уже был в наборе, поставил "Арийское путешествие", чтобы заставить дрожать жаждущую сенсаций общественность!
   И кстати заставить злиться нацистов! Ланни было трудно поверить, что автор, возможно, не поняла, какое оскорбление нанесёт Фатерланду это путешествие в поезде. Regierung очень старался заполучить туристов этим летом и убедить их, что все в Германии сама вежливость и доброта, современные удобства в сочетании с очарованием Старого Света! Конечно, они узнают, кто написал эту историю, кто были ее друзья, и каковы были ее источники информации.
   Это решило всё, подумал Ланни. Он больше не мог подойти к Лорел Крестон и не должен был оставлять в её распоряжении записку со своим почерком. Он свернул журнал и написал адрес печатными буквами, приняв меры предосторожности, бросил его в уличный почтовый ящик. Действительно очень грубо. Но он просто не мог поступить по-другому. Пусть она считает, что он не желает знакомства с женщиной, которая не решила, быть ли ей социалистом, коммунистом или анархистом.
   IX
   Заместитель фюрера вернулся в город и пригласил Ланни в уединённое место за городом, где они могли бы говорить допоздна. Это было лето решений, и никто не знал это лучше, чем Рудольф Гесс. Он был глубоко озабочен, и Ланни Бэдд был тем, кому он позволял это знать. Он слушал все, что его гость рассказывал о Лондоне, Нью-Йорке, Вашингтоне и Детройте, о Париже, даже о Берлине. Видел ли он Геринга и рассказал ему все это? И каковы были реакции Геринга? Геринг хотел, чтобы Гесс "был навязчивым", и теперь Ланни обнаружил, что Гесс думал, что "быть навязчивым" должен быть Геринг! В конце концов, Геринг был Вторым номером, а Гесс был только Третьим!
   "Руди" - так он просил Ланни называть себя - был самым пробританским среди нацистов, которых Ланни знал. Рожденный в британском порту, он говорил по-английски, а также по-немецки и читал английскую литературу. Мечта о его жизни был союз между Великобританией и Германией, который взял бы на себя руководство меньшими племенами, живущими без закона. В узкий круг он включил "Америку", под которой он подразумевал Соединенные Штаты и Канаду. "Не стоит обманывать себя", - заявил он. - "Какую бы сторону ни взяла Британия, Америка будет следовать за ней, они умные пропагандисты, а наш народ будет смещен в сторону. Именно поэтому мы с тобой одинаково обеспокоены. Мы не хотим проснуться утром и узнать, что наши две страны воюют друг с другом".
   "Бог знает, я сделаю все, что в моих силах, чтобы это предотвратить", - ответил гость из-за океана. Он не возражал против небольшого богохульства, когда это было необходимо.
   "Фюрер никогда не выезжал туда, где не говорят по-немецки", - продолжал Гесс, и Ланни, мимоходом, подумал, что бы подумал об этом Муссолини, с которого брал пример фюрер! - "В настоящее время ему советуют такие люди, как Риббентроп, Геббельс и Гиммлер, ненавидящие Британию, и говорят ему, чтобы он не беспокоился об Америке, потому что война закончится до того, как Америка сможет начать вооружаться. Они говорят ему, что мы можем захватить Францию за несколько недель. Впереди всё лето".
   "Что они будут использовать как повод?" - осведомился гость.
   - Они утверждают, что альянс с русскими - это повод, какую цель он может иметь, только окружение Германии? Мы предъявим ультиматум, либо альянс отменяется, либо мы вводим войска через три дня.
   - Значит, они хотят воевать с Францией перед Польшей?
   - Польша не берётся в расчёт вообще, мы все знаем, что мы можем взять Варшаву через две-три недели при благоприятных условиях погоды, летом или осенью.
   - Но англичане согласились защищать поляков!
   - Может быть, да, и, может быть, они не будут. В любом случае, что они могут сделать? Если они высадятся во Франции, мы можем уничтожить их. Понимаешь, я пересказываю тебе аргументы, которыми прожужжали уши фюрера. Мы должны найти способ противостоять им.
   - Ты хочешь, чтобы я его увидел?
   - Я сомневаюсь в этом, он теперь очень ожесточен против Америки, из-за жалкой телеграммы, которую послал ему Рузвельт. Что ты об этом думаешь?
   "Это была пропаганда", - заявил посетитель. - "Он думал о домашних проблемах, о голосах на левом фланге".
   - Для нас это могло показаться не чем иным, как враждебным актом. А ведь были и другие. Я не знаю, насколько вы слышали об интригах, которые происходят. Например, Буллит постоянно пытается устроить нам пакости. Французам было разрешено получать военные самолеты, но у нас их больше не будет.
   Это было сигналом для Ланни повторить печальную историю, которую он рассказал Герингу. Гесс, видимо, её не слышал, но должен был скоро услышать. Он воспринял её тяжело, тяжелее, чем маршал авиации, подумал Ланни. "Вот оно! " - воскликнул он. - "Все это - военные действия против нас. Польша, Франция, Англия и Америка создают один фронт против нас. Высылка Абеца является ударом в лицо и говорит нам, что нам больше не на что надеяться от нынешнего французского правительства. Фюрер видит, что эти инциденты накапливаются. Нет, Ланни, я боюсь, что тебе лучше с ним не видеться прямо сейчас. Но потом, с другой стороны, немного позже может быть слишком поздно". Это была действительно дилемма!
   X
   В ту ночь они ничего не решили, разве что отложить решение. Гесс сказал: "Фюрер в Бергхофе и рассчитывает оставаться там, я скажу ему, что ты здесь, и посмотрим, как он это воспримет. Несомненно, ему придется выпустить пар, тогда, возможно, ему станет лучше. Ты понимаешь, как обстоят дела, Ланни. Для меня он величайший человек в мире, а также он мой учитель, которому я обязан всем. Какое бы решение он ни принимал, я следую за ним. Но за эти годы я научился понимать его настроение и то, как, я не буду говорить, управлять им, но приспособиться к ним. Другая сторона делает это, и я должен делать это лучше".
   "Я понимаю", - улыбнулся Ланни. - "Не забывай, что я был в Бергхофе, когда Шушниг посещал его, также, когда Текумсе или его духи вели себя плохо".
   Это, казалось, позволило легко изменить тревожную линию разговора. Ланни заметил: "Кстати, Руди, тебе будет интересно узнать, что я экспериментировал с мадам, а также с хрустальным шаром. У меня был любопытный опыт. Я уединился в своей мастерской на Ривьере, глядя в шар, я увидел белую яхту, которая пришла из открытого моря и пошла вдоль берега. Когда я встал, подошел к двери и выглянул наружу, там была яхта, которую я никогда раньше не видел".
   "Это очень интересно", - ответил депутат. - "У меня был такой же опыт, и не один раз".
   "Духи", - продолжал Ланни, - "по всей видимости, пришли к мысли о том, что молодая леди, чей отец владеет яхтой, является той, на которой мне суждено жениться. До этого я с этим не встречался, но никто никогда не может быть уверен".
   - До тех пор, пока она не повезет тебя в Гонконг!
   "Спасибо, что напомнил мне. Я с тех пор никогда не слышал об этом астрологе, и я часто спрашиваю себя, что с ним стало". - Это был намек, но заместитель не счел нужным его заметить. Если гестапо доставило молодого румына туда, где он не мог натворить зла, у них, с их точки зрения, было достаточное оправдание. Те, кто играл в опасную игру составления гороскопов, делали это только по усмотрению Гесса или кого-то из вышестоящих. И их гороскопы должны быть правильными!
   Хозяин вызвал свою жену на встречу с этим американским гостем. Ильзе Мария, таково было ее имя, и она была зрелой женщиной, высокой и худой, и, как ни странно, со строгими чертами лица, напоминающими ее мужа. Сплетни говорили, что Ади добился этого брака, чтобы успокоить злые сплетни о себе и своем Руди. Мария разделяла все убеждения своего супруга в оккультизме и даже с еще большим рвением. Она была последовательницей Бухмана ("Оксфордской группы"), а также тибетских знаний. Ланни, который обучался у самого Парсифаля Дингла, смог произвести на нее впечатление как человек глубокой мудрости.
   XI
   Ланни провел ночь в пристанище Гесса, и на обратном пути в город его хозяин спросил о его планах. Ланни сказал: "У меня есть кое-какие дела по картинам, одна сделка в Женеве, и я могу поехать туда, а затем вернуться в Мюнхен. Что если я позвоню тебе оттуда, скажем, через три или четыре дня, и ты сможешь дать мне знать, откуда ветер дует?" Другой ответил: "Хорошо!"
   Ланни вернулся в отель и собрал вещи, взял свою машину и разрешение на выезд и отправился в Мюнхен по знакомому автобану. Очень приятно смотреть на сельскую местность в зеленом летнем наряде. Видеть мужчин и женщин, занятых на полях, и дым всех фабричных труб. Если бы не было так много воинских частей, марширующих по улицам, и танков, поднимающих пыль на полигонах, и мальчишек с рюкзаками на спине, марширующих и кричащих "Хох!" и "Зиг хайль!", а также поющих о крови и почве и о своих кинжалах чести. Если бы только можно было включить радио и послушать прекрасную музыку старой Германии, не слыша хриплых голосов пропагандистов Юппхена Геббельса, ругающих преступную Einkreisung.
   Постепенно земля пошла вверх, и начались предгорья, а затем горные перевалы с темными елями и потоками чистой зеленой воды, мчащейся внизу. "Для меня высокие горы - это чувство", - писал Байрон. И всегда в этих поездках в сердце Ланни звучали мелодии Путешествия по Гарцу Гейне. В Германии этот неарийский поэт был в опале, и восторг его стихами было политическим преступлением. Ади Шикльгрубер хвастался, что он строит на тысячелетие, но если бы Ланни Бэдд собирался присутствовать в конце этого периода времени, то он поставил бы свои деньги на то, что простые стихи Гейне переживут хвастливые лозунги НСДАП. Я просто поэт немецкий, известный в немецкой стране!
   И вот Швейцария, дом свободных людей. Но агент президента не мог расслабиться даже здесь. Потому что немцы то приезжали, то уезжали, и многие были платными наблюдателями. Был разгар туристического сезона. Отели и пансионы были переполнены американцами и англичанами. Все они думали только об альпинизме и теннисе, катании на лодках и купании в прекрасных голубых озерах. Немцы должны были делать то же самое, но хорошо известно, что они люди с серьезными взглядами, которые любят математику, особенно применительно к таким задачам, как съемка и составление карт. Когда один из них находит изолированный отрог горы и сидит там с лучшим цейсовским биноклем, то, возможно, он наблюдает за альпинистами на высоких вершинах, любимым развлечением тех, кто переступил возраст активности. Но, опять же, может быть, он ищет огневые точки, уже установленные швейцарцами, или места, где их может установить потенциальный завоеватель. Ланни получил комнату в приятной гостинице и заперся со своей небольшой пишущей машинкой. Он не должен был шуметь, и поэтому подложил под неё сложенное полотенце. Он подготовил отчет, указав, что Номер один в настоящий момент пытается решить, куда ему сначала двигаться, в сторону Польши или Франции, и что в любом случае он заключит сделку с Россией, если он сможет сократить претензии России. Этим усилиям способствовал тот факт, что Польша по-прежнему отказывалась согласиться, чтобы русские войска могли бы войти в страну для защиты ее от Германии, и что страны Балтии отказываются от любых форм союза с Россией. Также, что британцы все время задерживали отправку военной миссии для консультаций или даже не назвали имена членов миссии. Запечатав и написав адрес на конверте этого письма, таинственный путешественник двинулся дальше, а в другом городе остановился на почтамте, бросил письмо и быстро уехал.
   XII
   Он направился в Женеву, где у него были друзья, а также картины, которые были в его списке уже десять лет и более, и для которых он нашел перспективного покупателя в Цинциннати. Друзья были Сидней Армстронг и его жена. Муж был важным должностным лицом Лиги Наций, а жена, женщиной, которая сначала влюбилась в Ланни Бэдда, но, к счастью для себя, одумалась. Теперь она была матерью двух детей в подростковом возрасте и успешной хозяйкой, принимающей выдающихся личностей, которые все еще приезжали в старый город часовщиков и ростовщиков, чтобы обсудить бедствия, которые продолжали падать на другие части света.
   Уже в стопятый раз Совет Лиги собирался в течение двадцати лет. Немцев, итальянцев и японцев там больше не было. Они вышли из Лиги и образовали "Ось". Это было здорово, как объяснил Сидней, потому что это избавило от необходимости выслушивать выкрики и угрозы этих хулиганов. Единственная проблема заключалась в том, что они продолжали безобразничать в Маньчжурии и Китае, в Абиссинии и Албании, в Данциге и Мемеле.
   Но, несмотря ни на что, этот серьезный и трудолюбивый чиновник не мог поверить в возможность новой европейской войны. Среднего возраста и пузатый "протиратель штанов", так Ланни не мог не думать о нем, хотя и любил его, построил свою жизнь на Лиге Наций. Она стало не только его работой и работой его жены. Лига Наций была их религией и их домом как физически, так и интеллектуально. Они жили в мечтах Вудро Вильсона, который двадцать лет назад загипнотизировал их в Париже. Мир просто не мог снова постигнуть Большой ужас. В последний момент, на самом краю пропасти, народы отшатнутся, одумаются и вернутся сюда, чтобы разрешить свои разногласия в храме разума и справедливости стоимостью в пятнадцать миллионов долларов!
   Ланни обнаружил, что та же самая утопическая надежда не разделялась правящим классом этого города Джона Кальвина. Он обедал в доме пожилого капиталиста, который был одним из его клиентов в течение многих лет, и теперь был рад превратить несколько своих картин в американские деньги. Предстоят ужасные времена, сказал герр Фрёдер, он выглядел немцем и говорил по-немецки, но ненавидел пруссаков как жестокую нацию и ненавидел нацистов как инструмент генерального штаба. Со старым знакомым он говорил свободно, поскольку хотел, чтобы искусствовед вернулся в Германию и сообщил, что каждый швейцарец, будь он немецкого, французского или итальянского происхождения, является вооруженным солдатом, готовым сражаться с захватчиками своей страны, на севере, востоке, юге или западе. Каждая дорога охраняется день и ночь, а запасы еды были погружены в огромные водонепроницаемые кессоны в ледяных глубинах горных озер. Каждый проход был заминирован, так что лавины могут быть обрушены на захватчиков, и, что еще более важно, в каждом из больших железнодорожных туннелей был заложен динамит, который мог быть приведён в действие нажатием кнопки. Таким образом, Ось будет разрезана пополам. Германия не получит никакого оружия из Милана и Турина, а Милан и Турин не получат угля из Германии. "Такого рода соображения уважают диктаторы", - сказал герр Фрёдер. - "Мы постоянно напоминаем им об этом!" Ланни позвонил Гессу в Берлин, и тот ответил: "Лучше немного подождать". Это подходило Ланни, потому что каждый раз, когда он въезжал в Гитлерланд, это стоило ему немало моральных усилий. Он позвонил Рику, который сказал, что он и Нина могут провести отпуск на континенте. "Приезжайте в Женеву", - сказал Ланни, - "у меня есть моя машина, и мы поедем на вершину мира". Гораздо приятнее, чем ехать в логово людоеда и наблюдать, как он гложет человеческие кости!
   XIII
   Сюда прибыла пара, с которой проводить время больше всего нравилось Ланни. Старые друзья, которые его любили и понимали, которые видели вещи именно такими, какими их видел он. Они знали, что он хранит глубокую тайну и, возможно, догадывались о ней, но держались подальше от неё. Они проезжали через альпийские перевалы и спускались в долины, где лежали спокойные, холодные и прозрачные озера. Они наблюдали, как в сумерках заснеженные вершины становились розовыми, а затем фиолетовыми. Они проехали вокруг Цюрихского озера и Люцернского (Фирвальдштетского) озера. Здесь была страна легенды Вильгельма Телля. И было здорово верить в неё, даже если этого никогда не случалось.
   На озере Леман они осмотрели Шильонский замок, и Ланни хотелось рассказать легенду о Лорел Крестон, но, конечно, он этого сделать не смог. Он продекламировал сонет, который они когда-то знали, но отчасти забыли. Историки соглашались с поэтами, что свобода обитает на вершинах, и это трио читало в своих Baedeker о борьбе, которая велась сотни лет в этих долинах. Чего бы они не дали за путеводитель следующих десяти лет, чтобы прочитать то, что напишут историки! И за то, чтобы прокатиться на машине времени Герберта Уэллса по одной из кривых пространства-времени Эйнштейна!
   Утром они покупали себе еду, а в полдень устраивали пикник рядом с быстрым водопадом. Они читали вслух. У Ланни всегда было несколько книг в машине, а в городах они могли купить другие. Там можно было найти дешевые книги издательства Таухница, а книги издательства Пингвина из Англии были склонны к тому, что не нравилось нацистам. После того, как солнце скрывалось за высокими горами, они садились в машину, и если гостиница будет переполнена, то они поедут к следующей. И так всё время до полуночи.
   Восхитительный способ провести отпуск. И хотя в их разговорах было много тревоги за судьбу Европы, это не мешало им наслаждаться жизнью. Поскольку природа так создала человеческую скотину, что его сознательная психическая деятельность составляет лишь малую часть его натуры. Он продолжает переваривать свою пищу и делиться радостями со всеми сотворенными существами, даже если он не уверен, что останется в живых в следующем году. У них не было финансовых забот, поскольку Ланни заработал на все их расходы, проведя сделку, которая заняла у него всего час или два. Он настоял на том, чтобы быть носителем королевского кошелька. "Где еще я мог бы купить столько удовольствия за такие маленькие деньги?" - спросил он. И это было буквально правдой. Для него самым редким удовольствием была возможность высказывать свои настоящие мысли.
   Друзей, которых испытал! 40 Прошло двадцать шесть лет с тех пор, как Ланни познакомился с Риком в школе Далькроза в Геллерау. Двадцать два года с тех пор, как он познакомился с Ниной в Лондоне, пока Рик летал во Франции, чтобы скоро оказаться рядом со смертью и остаться хромым на всю жизнь. За все прошедшие годы у них были общие идеи и замыслы, надежды и опасения. И если опасения подтвердились больше, чем надежды, то это справедливо для большинства мужчин и женщин в мире. Коллективный разум человечества просто не эволюционировал до такой степени, чтобы сравняться с проблемами, создаваемыми современными машинами и техническими процессами. Полагать, что он когда-либо сравняется, было актом веры.
   Они встретили несколько людей, которых знали. Но большую часть времени они оставались в одиночестве, обсуждали проблемы, которые их беспокоили, и вспоминали эпизоды, которые им понравились. Нина рассказала о детях, о том, что они делают и думают. Предмет, который всегда интересует мать. Рик рассказал о своих работах и пьесе, которую планировал начать, когда вернётся домой. О своих редакторах и знакомых ему политических деятелях. О старых друзьях своего отца, которые снабжали его информацией, и о молодых сторонниках левых, которым он её передавал. О лицах в руководстве Британии, большинство из которых он презирал. Но они были там, и они держали судьбу Империи в своих руках. Для Ланни было важно дополнить свои знания о них.
   В ответ он мог рассказать обо всем, что узнал о Германии и Франции, и обо всем в Америке, кроме одного общественного деятеля. Он мог рассказать о Бэддах и их делах, о том, как идут дела в Ньюкасле, даже о том, что Робби был зачислен на пособие! Но он не стал упоминать двух молодых женщин, которые вошли в его жизнь. Потому что он знал, что Нина скажет о каждой. Это было бы пустой тратой времени, так как он не мог даже обмолвиться о своей работе агента президента, которая доминировала в его жизни и определяла его отношение к теме любви и брака. В Цюрихе он обнаружил книжный магазин, где продавался журнал Bluebook. Он купил экземпляр и вслух прочитал "Арийское путешествие" своим друзьям, сказав, что он считает "Мэри Морроу" псевдонимом женщины, которую он однажды встретил на Ривьере. Они подтвердили его высокое мнение об этом рассказе.
   XIV
   Им было так хорошо, что Ланни хотелось бы, чтобы это лето длилось вечно. Конечно, без благоприятных возможностей для Адольфа Гитлера и его вермахта! Ланни чувствовал, что должен еще раз позвонить Гессу, и узнал, что заместитель все еще сомневается, что американцу благоразумно показываться в Бергхофе. Обстановка ухудшалась вместо того, чтобы становиться лучше. Вашингтон продолжал совершать одну провокацию за другой. - "Ты знаешь, Ланни, фюрер тебя не обвиняет, но само название твоей страны выводит его из себя. И я боюсь, что это тебе не понравится".
   "Я понимаю", - ответил Ланни. - "Мне грустно от этого". На самом деле всё было наоборот, потому что он воспринял это как разрешение продлить свой отпуск. "Почему бы нам не отправиться в Жуан?" - спросил он. - "Бьюти будет до смерти рада видеть вас. Бедняжка, она провела там лето, упустив все прелести Лондона, Биаррица и Кауса". Почему нет? Когда есть удобный автомобиль, опытный шофер и бездонный кошелек! "Я отвезу вас в Париж, когда скажете", - вызвался Ланни, и он позвонил Бьюти, чтобы убедиться, что в Бьенвеню есть место. Там были два гостевых дома, но большую часть времени они сдавались в аренду друзьям. На Ривьере никогда ещё не было таких толп. Было удивительно, сколько денег было у публики, и сколько обнаружилось людей с банковскими счетами, готовых их обменять на мешки франков.
   Они двинулись на юг от озера Люцерн, поднимаясь в высокие горы через узкий проход, подверженный лавинам. Это был знаменитый Сен-Готард, где располагался монастырь, не раз уничтожавшийся. Когда они достигли вершины, Ланни напомнил им стихи Гейне, говорившие, "На Сен-Готарде услышал я храп, -- Германия почивает. Тридцать шесть коронованных нянек у ней"! 41 Гейне, бунтарь, ему не нравились маленькие немецкие княжества его времени и надутые персонажи, которые ими правили. "Что бы он сказал о Гитлере и его гаулейтерах?" -- поинтересовался Рик.
   Дорога вниз была невероятно извилистой и полной крутых поворотов. Где-то внизу был железнодорожный туннель длиной свыше пятнадцати километров. Швейцария набила его динамитом, его и другое бесценное сокровище, Симплон. "Будьте уверены, что они охраняют их день и ночь", -- сказал Ланни. -- "Они стерегут их от нацистов".
   Горячие земли Италии распахнулись перед ними, как панорама. Машина покатилась вниз, пока не оказалась на равнине в Милане. Когда Ланни нужно было куда-нибудь добраться, он сидел за рулём весь день и ночь. Но это были каникулы, и они остановились, чтобы взглянуть на Брера и на то, что стало с Тайной вечерей Леонардо после реставрации. Затем в Геную, где много лет назад была международная конференция, пытавшаяся решить проблемы Европы. Там был Робби Бэдд, который старался получить от большевиков нефтяную концессию, а Захаров оставался в Монте-Карло, вложив деньги и дёргая за верёвочки. В Генуе Ланни наткнулся на тело Барбары Пульезе, избитой чернорубашечниками, и именно там он впервые дал клятву бороться с отвратительным фашизмом.
   В настоящее время был Сан-Ремо, где проходила более ранняя конференция, и где они вместе с Риком впервые познакомились с редактором по имени Бенито Муссолини, ренегатом социализма, берущего деньги классового врага на клевету и осуждение своих бывших друзей. Такова была трагическая судьба рабочих во всех современных странах. Давать образование и готовить членов своего класса для руководства рабочими и помогать им, а затем видеть, что эти лидеры продаются эксплуататорам и становятся худшими из предателей, самыми жестокими обманутыми надеждами народа. Ланни, Рик и Нина, никогда не принадлежали к рабочему классу и могли бы сказать, что это не их беда, но они предпочли печалиться зрелищем подлости, на которое способна человеческая натура.
   Теперь это была Франция, и знакомое шоссе вдоль Лазурного берега. Ментона, Монте-Карло, Ницца, Антиб, а затем рыбацкая деревушка Жуан-ле-Пен, которая теперь превратилась в знаменитый курорт, где много туристов, летом и зимой и снова летом. Агенты по недвижимости все еще умоляли мадам Бэдд, так они называли её, не обращая внимания на ее более поздние браки, чтобы она продала только небольшой уголок поместья. Но она должна была сказать им, что было юридически зафиксировано, что этого она не смогла бы, даже если бы захотела. Месье "Робэр" Бэдд спас ее от всех волнений по этому поводу.
   Странники вкатились в знакомые ворота, и семейные собаки лаяли от восторга. Парсифаль Дингл, седой и розовощекий, вышел поприветствовать их. Бьюти встретила их в гостиной, где яркий свет летнего солнца не демонстрировал тот ужасный факт, что она приближалась к шестидесяти. Там был Хосе, хромой дворецкий, которого Ланни встретил в Испании. Он помог Альфи Помрой-Нилсону уйти от фашистов, и это означало, что отец и мать Альфи были ему сердечно обязаны и оставили королевские чаевые при отъезде. Там был маленький сын Марселины, теперь уже начавший ходить и выговаривать слова. Скоро придёт время для Ланни начать учить его танцевать!
   Ланни сказал своим друзьям: "Бьюти никогда не упустит шанс устроить приём. Но вы знаете, как это происходит, я заставил большинство из этой толпы на Ривьере думать, что я почти фашист, как они. Испанцы, в особенности, знают, что делает и планирует Ось. Поэтому я не могу позволить себе рекламировать тот факт, что у меня есть друзья левых настроений". Ответ Рика был следующим: "Мы дома встречаемся довольно часто с неправильными людьми".
   Поэтому они сказали хозяйке, что хотят отдохнуть и не переодеваться. Они ходили под парусом и ловили рыбу, как это делали, когда были мальчишками. И, когда встречались со светскими людьми, то тщательно избегали темы политики. У Нины и Бьюти был ребенок, о котором можно было поговорить, и действительно было удивительно видеть, как бывшая профессиональная красавица остепенилась и стала домашней, не говоря уже о духовности. Пока не пришло выгравированное приглашение на прием в честь великого князя Владимира, который со дня смерти Кирилла считался будущим Царём всея Руси. Бьюти Бэдд была похожа на старую пожарную лошадь, которую отпустили на пастбище, но услышав звон пожарного колокола, она прыгает через забор и галопом мчится впереди пожарной повозки с баграми и лестницами.
   XV
   Кроме того, была мадам Зыжински. Обычно Рик не занимался подобными вещами, но в течение десяти лет он и Нина слушали рассказы Ланни. Даже дольше, потому что во время мировой войны у Ланни было видение Рика, лежащего раненым после авиакатастрофы. Теперь сам Рик попробовал сеанс. Возможно, причиной был его скептицизм, но духи проходили мимо него, а, те, что пришли, не были ему известны, и ему было очень скучно. Нина попробовала сеанс и получила послание от седовласого старого джентльмена, который сказал, что он ее двоюродный дед Пол. Но Нина никогда не слышала о нем, и речь шла о том, чтобы записать, что он сказал, а затем проинформировать членов своей семьи. Ланни сказал, что он опасается, что силы мадам могут ослабевать. Она была довольно старой, и, возможно, Текумсе тоже состарился. Он должен был прожить пару сотен лет как дух, но, возможно, все это время он не разговаривал.
   Тем не менее, Ланни узнал, что парапсихология в лучшем случае утомительна, и каждый раз, когда у него был свободный час, он говорил: "Я попробую с мадам". Бывшая польская служанка спускалась в свою комнату, где никто не мог потревожить их. Она садилась в удобное кресло, похожее на родной дом, закрывала глаза и входила в тот странный транс, который не могли понять самые образованные психологи. Ланни сидел безмолвно, держа в руках карандаш и блокнот на коленях, внутренне молясь, чтобы ирокезский вождь не поссорился с ним на этот раз, и что сэр Бэзиль Захаров прошёл мимо.
   Но нет, не было никакого избавления от бывшего оружейного короля, у которого, казалось, было что-то на совести. Была ли это, скрытность, которая отличала его при жизни, и теперь пытался компенсировать это? Или он просто возбуждал любопытство Ланни, и поэтому подсознание Ланни все еще играло с "самым загадочным человеком Европы"? Во всяком случае, он пришел: "этот старик с пушками, стреляющими повсюду вокруг него", так называл его Текумсе. - "Он хочет поговорить с тобой сам. Он хочет, чтобы ты внимательно его выслушал".
   "Я всегда обращал внимание на то, что говорил сэр Бэзиль", - успокаивающе ответил Ланни. А затем раздался дрожащий голос, который мог быть у командора английского ордена Бани и кавалера французского ордена Почетного легиона или у любого другого очень старого человека:
   "Ланни, я хочу, чтобы ты заплатил тысячу фунтов человеку по имени Амброз Волонски в Монте-Карло. У тебя не будет никаких проблем с его поиском. Он настоял, что я ему это обещал. Я может это сделал. Моя память здесь плохо работает. Обещай мне, что ты позаботишься обо мне".
   "Но", - возразил сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, - "где мне взять все эти деньги, сэр Бэзиль?"
   - Скажи об этом одной из моих племянниц, она заплатит за меня.
   - Но поверит ли она мне, сэр Бэзиль?
   Ответа не последовало, только большой вздох. "Он исчез", - сказал Текумсе. - "Никогда я не знал такого старика, который создавал проблемы для себя и других людей. Ты собираешься заплатить эти деньги - ха, ха-ха!" Старый человек каменного века рассмеялся. У него было острое чувство юмора, когда касалось чужих проблем.
   Ланни не думал, что когда-нибудь заплатит эти деньги. Одна из племянниц Захарова, когда в последний раз слышала о ней, жила в Стамбуле, пытаясь заботиться обо всех бездомных собаках этого города, одолеваемого собаками. Другая была замужем и жила в Париже. Ланни не мог вспомнить ее имена, потому что у нее их было около десятка. Он сомневался, что одна из этих дам вспомнит о встрече с ним, что они заплатили бы тысячу фунтов за слово медиума. Но он обратил внимание на имя Амброза Волонски, решив поискать его в следующий раз, когда будет проезжать через Монте-Карло. Если бы он существовал, то мог бы рассказать историю.
   XVI
   Длинная пауза обычно означала конец сеанса. Но Ланни никогда не говорил первым. Он научился относиться к вождю как к королевской особе и разрешать ему решать, что делать. А вдруг произойдёт один из тех случаев, которые неожиданно вознаграждают исследователя за несколько недель ожидания. Глубокий голос "контроля" заявил: "Здесь пожилая женщина, у нее кружевной воротник и платок на голове. Она говорит, что ее зовут Марджори, и она бабушка Лорел. Знаешь ли ты Лорел?
   - Да, я знаю одну.
   - Ты знаешь, где она сейчас?"
   - Я знаю, где она была месяц назад.
   - Старушка говорит: 'Мне не нравится то, что она делает, я беспокоюсь о ней'. У нее какие-нибудь проблемы?
   - Может быть.
   - Старушка говорит: 'Ты втравил её в беду, ты оказываешь на нее вредное влияние'. Она хочет, чтобы ты оставил Лорел в покое.
   - Лорел называет меня особым именем. Знает ли старуха, каким?
   - Она говорит, что не хочет с тобой разговаривать. Ты втравил Лорел в беду, и ты должен вытащить ее. У нее слезы на глазах. Она говорит, что ее люди не вели себя так, леди из их семей оставались дома и не шлялись по миру и не печатали свои имена.
   "Это все правда", - признало злое влияние. - "Но Лорел шлялась по миру еще до того, как я узнал о ней. Спроси бабушку, где она жила".
   - Она говорит, что это был старый дом на Восточном побережье. Теперь там протекает крыша, и один из столбов веранды упал.
   - Как называется это место? Ланни всегда пытался получить доказательства.
   - Место называется Фэрхейвен, старое место Кеннанов, там родилась Лорел, и она должна вернуться туда, укрепить крышу и настроить пианино. Скажи ей, что если она приедет сюда, бабушка скажет ей. Ты должен оставить Лорел, ты не должен разрушать семьи и дома так, как ты делаешь. Когда мужчина женат, он должен оставаться в браке и заботиться о своих детях, а не о чужих.
   Вот так это было. Текумсе, так сказать, повесил трубку. Мадам несколько раз застонала, затем открыла глаза, устало вздохнула и спросила Ланни хриплым шепотом, было ли у него что-нибудь стоящее. Он всегда говорил ей да, независимо от того, да или нет, чтобы доставить ей удовольствие, и она заслуживала это маленькое вознаграждение. Она была хорошим медиумом, и Ланни знал, что это редкий образец, и его нужно лелеять и потакать всем её прихотям. Являются ли они предвестниками какой-либо силы, которую набирает человечество, или возвратом к какой-то старой силе, которую человечество теряет. Ланни этого никогда не мог решить, и никто не мог ему подсказать.
   Но, конечно, они были чем-то реальным и заслуживающим внимания. Время от времени это происходило с Ланни Бэддом. Он больше не мог сомневаться в том, что сознание в трансе этой старой польской женщины имел доступ ко всему, что было у него в голове, и, что еще более странно, к сознанию его друзей. Конечно, может оказаться, что бабушку по линии матери Лорел Крестон не звали Марджори Кеннан, и она не жила на Восточном побережье Мэриленда. Но опыт научил Ланни, что так оно могло быть, и если это было так, то либо мадам сумела дотянуться до сознания Лорел Крестон, либо Ланни впитал в себя факты сознания Лорел, которыми он, конечно же, не обладал. Это, конечно, была теория, которую Текумсе назвал "той старой телепатией". Вероятно, что должен существовать общий котёл сознания, подобно океану, в который могло бы погрузиться сознание медиума. И, конечно же, это только предположение.
   Ланни обнаружил, что думает об обвинениях в разрушении домов. По правде говоря, он никогда не разрушал дом. Но то, что он сделал, походило бы на ту юную леди, которая носила платок и кружевной воротник. Она бы, конечно, подумала бы о том, что сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт "оказывает дурное влияние". Но откуда она могла знать, что он впутал Лорел "в беду"? Ланни надеялся, что она не ошиблась в характере этой беды, так как ему не хотелось бы, чтобы сплетни распространялись в мире духов. Он подумал, что Лорел сама не знала, что он имел какое-то отношение к её неприятностям. Об этом знали только два человека во всем мире, он сам и Монк. Он решил, что он не будет спешить познакомить мастера короткого рассказа с мадам, чтобы эта опасная идея запомнилась ей!
   ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
   Куда ангелы и ступить боятся 42
   I
   КОГДА внутри горы идёт работа, и могучие силы, запертые там, стремятся вырваться наружу, то дрожит земля, и дрожь, как морские волны, исходит из центра. Раздаётся грохот, и расходятся большие трещины, вырываются сернистые испарения и пар. Люди, которые обитают на склонах этой горы, напуганы и спешат к своим святыням с дарами, чтобы умилостивить разгневанных богов. Но многие не могут поверить, что фундамент дома, в котором они родились, обрушится, и что посаженные ими виноградные лозы будут захоронены под горячим пеплом или поглощены вытекающей лавой. Они дразнят своих соседей, которые собирают свои вещи и покидают район. Идут возбужденные споры о том, что боги горы собираются делать и кто или что, возможно, оскорбил или оскорбило их.
   Теперь это происходило на Лазурном берегу, месте отдыха и развлечений Европы. Люди хотели играть в поло и в бридж, пить вино и обедать, танцевать, сплетничать и заниматься любовью, и ничего не делать, кроме этих вещей. Но когда появились слухи об угрозе и подготовке к войне, и они стали восклицать: "Как неудобно! Как непростительно!" Ланни сопроводил свою мать на прием в честь великого князя Владимира и разговаривал с герцогом Альба и узнал, что Гитлер просил Испанию выплатить часть своего долга перед ним, требуя больших поставок вольфрама и разрешения немецким техникам построить укрытия для подводных лодок в испанских атлантических портах. От югославского лесного магната он узнал, что эта страна только что отклонила требование со стороны Оси о праве использовать свои железные дороги и военные центры в случае войны. Резервисты этой маленькой страны были вызваны на маневры, которые должны пройти вблизи австрийской и итальянской границ.
   И так далее, и так далее, в светском обществе, разумеется, все не подлежало разглашению. Нельзя допускать, чтобы что-то попало в газеты. Но там были люди, которые имели право знать, что происходит, и забрать себя и свое имущество с пути раскаленной лавы. Жена сотрудника посольства Эстонии, подставляя солнцу свои стройные конечности на пляже в Жуане, заметила Ланни, что ее каникулы могут внезапно прекратиться. Ее муж написал, что их крошечная страна будет продана в сделке между Сталиным и Гитлером. "У нас есть наши собственные диктаторы, и нам не нужны диктаторы из-за границы", - добавила дама. Это стало остротой летнего сезона.
   У Курта Мейснера была тетка, которая жила на Ривьере из-за своего здоровья. Ланни знал ее с детства и продолжал знакомство, потому что в ее доме он встречался с влиятельными помещиками. Теперь он посетил один из ее Kaffeeklatsche, где его принимали как важную персону , потому что он был принят в Берхтесгадене. Он слушал, как жены прусских чиновников ругали врагов своей страны. Он дружелюбно согласился со всем, что они говорили, а взамен получил привилегию выслушать жену отставного генерала рейхсвера, уверявшую вдову придворного советника фон унд-цу Небеналтенберга, что её для беспокойства не было поводов. Поскольку немецкие армии уже были тайно мобилизованы, и теперь на восточной границе насчитывается более миллиона военнослужащих, а на западе еще больше. Lieb 'Vaterland magst ruhig sein! 43
   II
   Рик написал статью, озаглавленную Глупость умиротворения, частично основанную на фактах, собранных Ланни. Статья должна была скоро появиться, и Рик сказал: "Она может привлечь внимание, старик, и я не думаю, что я должен быть в вашем доме в это время". Таким образом, Ланни пришлось примириться с окончанием этих каникул, самых счастливых из всех, что у него были за долгое время.
   "Полагаю, я должен быть сейчас в Берлине", - был его ответ. Он не мог сказать своему другу, что всего несколько часов назад он получил письмо, перенаправленное из гостиницы Адлон. Одно из этих неприметных писем, связанных с продажей картин: "Вы помните Верещагина, о котором я вам писал. Его привезли в Берлин, и я уверен, что его скоро продадут. Я наткнулся портрет Розы Бонёр, изображающий женщину с лавровым венцом, который, я думаю, вам было бы интересно увидеть. Портрет не покрыт страховкой, и это меня беспокоит. Я думаю, что вы могли бы сейчас заключить кое-какие сделки здесь. Меня интересует ваш проект коллекции исторических картин и интересно, что об этом думают ваши американские друзья. Я знаю, что такие работы есть недалеко от замка, который вы посещали в детстве. С наилучшими пожеланиями, Браун".
   Не надо быть ни Иосифом, ни Даниилом для интерпретации этого письма. Лавровый венец подходил Лорел Крестон, а отсутствие "страховки" означало, что Монк все еще беспокоился о ней и пытается переложить свои заботы на её соотечественника. Верещагин, привезенный в Берлин, означал, что переговоры с Советским Союзом, как бы там ни было, велись в Германии и приближались к завершению. "Замок", конечно, был Штубендорф, который все еще был частью Польши, и "исторические картины" там могли означать только нападение на Польшу. Ланни удалился в свою студию и написал доклад, в котором были отражены эти и другие детали, которые он собрал. Он отправлял их каждые несколько дней в эти напряженные времена. Затем он собрал вещи и отвёз своих друзей в Париж.
   Они сели на поезд до Лондона, и Ланни занялся двумя делами. Марселина отправлялась в поездку на время отпуска. И, возможно, не случайно, Оскар фон Герценберг делал то же самое. Джесс Блеклесс находился в деревне, рисуя картины. Курт уехал в Штубендорф. Он навещал его каждое лето и каждое Рождество, тем самым обеспечивая рост своей семьи. Это дало Ланни повод пошутить со смышлёным молодым секретарем Курта. Как опытный секретный агент, Ланни не игнорировал секретарей и знал, какие шутки хорошо шли между нацистами. Отто Абец был в Берлине. К нему, как узнал Ланни, отнеслось с почтением вежливое французское правительство. Стремясь избежать скандалов, оно не полюбопытствовало заглянуть в его личные бумаги.
   Но де Брюины были в городе, и Ланни провел с ними ночь, рассказывая те новости, которые мог спокойно повторить, и услышал все их проблемы и страхи. Франция была одной из "богатых" стран, и де Брюины были одной из "deux cent familles", осуждаемых каждым оратором в бистро в этой стране. А им просто хотелось сохранить то, что у них было, плюс нормальную прибыль, но их окружали шантажисты и бандиты разного рода, и им постоянно приходилось решать, кого нужно унять, и как за это заплатить самую низкую цену. Политики и политические ассоциации, журналисты, полицейские агенты, частные детективы - все это должен был оплачивать богатый человек, и все они хотели большего и могли получить это с другой стороны.
   "Богатая" страна находилась в том же положении, и те деньги, которые она выплачивала, касались "богатого" человека в форме налогов и пошлин, потери территорий, рынков и доступа к сырью. Франция предоставила Чехословакии миллиарды франков для вооружения этой страны, чтобы увидеть оружие и заводы, захваченными гитлеровцами, и свои облигации обесцененными. Миллиарды были даны взаймы Польше. И теперь это попадёт в ту же самую жадную пасть? А потом прибалтийские государства и балканские земли, все части санитарного кордона, так тщательно и с большими расходами построенные? Вся Франция была измучена чувством разочарования, а семьи были разобщены, какие государственные деятели были меньшими негодяями, а какие страны представляли меньшую опасность. В доме давно умершей возлюбленной Ланни не было больше счастья, и он был рад, что она не могла слышать эти споры. "Невозможно выяснить, что Франция собирается делать", - написал он в своем докладе, - "потому что Франция не знает, что она собирается делать".
   III
   В Берлин, откуда исходят решения. Здесь был порядок и чувство уверенности, потому что каждому говорили, что делать, и он делал это. Ему не нужно беспокоиться о политике, потому что для него её определят. Если среди немногих наверху были колебания и неуверенность, то это не вредило, потому что эти великие держали свои мысли при себе, и всем было приятно знать, что рано или поздно решение будет принято. А затем они тоже воспользуются величайшей роскошью в Германии, что является порядком, которому следует повиноваться.
   Ланни прибыл во вторник и не смог увидеть Монка до среды. Тем временем у него были дела с Фуртвэнглером, адъютантом Der Dicke. С картин, которые великий человек хотел продать, были сделаны фотографии, и теперь Ланни должен был их осмотреть и подготовить описания, а также выбрать наиболее вероятных из своих клиентов и написать письма с предложениями. Все это было работой, требующей усилий и много другого. И если бы он был свободным человеком, то ему не хотелось бы ничего лучшего, чем угомониться и заниматься этим делом, не отвлекаясь ни на что другое. Но работа агента президента была первым делом, поэтому он сказал: "Его превосходительство все еще сердится на меня? "
   "Сердится?" - повторил почтительный молодой оберст. - "Нисколько, герр Бэдд! Что заставило вас так думать?"
   - Его должен раздражать разрыв отношений с моим отцом.
   - Его превосходительство слишком большой человек, чтобы это помешало его личной дружбе. Пусть такая мысль не беспокоит вас.
   - Я рад получить такое заверение, герр оберст, потому что он один из самых восхитительных собеседников, которых я знаю, и мне бы очень не хотелось, чтобы что-то вмешивалось в наши сердечные отношения.
   Ланни был совершенно уверен, что эти замечания будут переданы Der Dicke. И, разумеется, ещё до того, как закончился день, адъютант перезвонил и объявил, что его начальник сочтёт удовольствием, если бы герр Бэдд смог бы выехать с ним в Каринхалле на следующий уик-энд и посмотреть новые постройки. Конечно, Ланни мог и хотел. И он не преминул сказать: "Я уверен, что это связано с вашей добротой, герр оберст, и я надеюсь, что когда-нибудь я смогу выразить вам свою признательность". Он знал, что ему нужно делать. Пригласить офицера СС и его жену на ужин в отель, и это будет очень скучный вечер!
   Тем временем он нанял секретаря и занялся работой со старыми мастерами. Ars longa, vita brevis! 44 Фуртвэнглер высказал пожелание своего начальника, чтобы герр Бэдд отправил все работы в Нью-Йорк или Ньюкасл под своим именем, и это было показательным обстоятельством. Это было равносильно тому, что фельдмаршал ожидал войны в ближайшее время и не возражал, если его искусствовед догадается об этом. Можно также предположить, что, возможно, фельдмаршал не был абсолютно уверен, что выиграет эту войну!
   IV
   На следующий вечер, в назначенный час, секретный агент подхватил Бернхардта Монка на улице. "Я получил ваше письмо, отправленное в Жуан", - сказал он. - "Как я понимаю, что между Германией и Россией идут переговоры".
   - По моей информации они практически завершены, результаты совершенно секретны, и некоторые их условия никогда не станут известны. Дело в том, что Гитлеру дан зеленый свет на Польшу.
   - Со стороны Советов это безумие! Разве они не знают, что нацисты сделают с ними, когда у них будет общая граница?
   "Я не посвящен в их секреты", - возразил подпольщик. - "Я могу только догадываться, что они думают, что получили отсрочку, по крайней мере, на пару лет. Если война должна быть, то Сталин, вероятно, предпочел бы ее между Германией и Францией-Британией, чем между Германией и Россией. И нацисты предоставили ему этот выбор".
   "Кроме того", - отважился Ланни , - "он полагает, что Гитлер будет вымотан, пока Россия станет сильнее. Конечно, это черный день для западного мира".
   Последствия этой новости были настолько обширны, что пара обсуждала их во время длинной поездки. Долгожданная англо-французская военная миссия прибыла в Москву несколько дней назад после долгих задержек. Начались штабные консультации, и теперь, за их спинами была заключена эта сделка! "Представьте себе их огорчение!" - воскликнул Ланни. И Монк ответил: "Они могли бы воспользоваться самолётом и прибыть туда раньше. Кроме того, они могли бы послать более важных людей с полномочиями принимать решения. Русские подозрительны, и, судя по всему, никто не пытался их разубедить".
   Ланни сказал: "Я заметил, что нацисты объявили о праздновании двадцать пятой годовщины победы при Танненберге. Люди, с которыми я беседовал в Париже, думали, что преднамеренная провокация России. Было ли это маскировкой?"
   - Я должен сказать, что это предлог для перемещения войск в Восточную Пруссию. Я заключил бы пари, что не будет никакого празднования, война начнётся до этой даты.
   - Двадцать седьмого числа этого месяца?
   - Моя информация состоит в том, что рейхсвер должен войти в Польшу двадцать пятого.
   "Боже!" - сказал Ланни. Его руки дрогнули бы, если бы он крепче не сжал рулевое колесо автомобиля. Он предвидел это и предсказывал это двадцать лет, но когда это произошло, то было похоже на горячее дыхание какого-то демона на затылке. После долгой паузы он прошептал: "Подполье ничего не сможет сделать?"
   - Совершенно ничего. Мы стёрты в порошок, и мы никогда не сможем действовать, пока СС не будет уничтожена до последнего батальона.
   Они проехали большую часть ночи, обсуждая различные аспекты этой ситуации, такой важной для них обоих. Монк хотел узнать, выполнит ли Британия своё недавнее обещание Польше, и Ланни заверил его, что в этом не может быть никаких сомнений. Любое правительство, которое не сдержало бы это слово, было бы сметено в одночасье. Таким образом, будет война между Великобританией-Францией-Польшей, с одной стороны, и Германией - с другой. Примет ли участие Италия? Граф Чиано, зять Муссолини и министр иностранных дел, теперь встречается с Риббентропом в замке последнего в Австрии. Ланни сказал: "Я предполагаю, что он умоляет Гитлера подождать, как он это делал перед Мюнхеном".
   - Он преуспел тогда, но я сомневаюсь, что он сможет сделать это снова. По моей информации, что жребий уже брошен, и выбор уже сделан. На этот раз Гитлер будет следовать своей интуиции. Он запретил кому-либо из своих советников пытаться изменить свое решение. Сейчас в Германии никому не позволено говорить иначе. Один человек решает, а остальные повинуются.
   "Я должен кое-что выяснить в ближайшие дни", - заметил Ланни. - "Я должен навестить Каринхалле в выходные. Я встречусь с вами в понедельник вечером, если что-то не помешает. Будьте на том углу и каждую ночь после этого, пока я не появлюсь. Я сделаю это как можно скорее".
   "Договорились", - сказал бывший капитан.
   V
   У этой пары в умах обоих был ещё один вопрос. "Что это за дама с лавровым венком? " - спросил приезжий.
   - Herrgott, Бэдд! Эта женщина беспокоит меня до смерти, и она полна решимости помогать нам. Вы знаете, как это происходит с новобранцами. Ничто не может остановить их энтузиазм. Она думает, что эту войну следует остановить. Людей нужно предупредить, пока не стало слишком поздно. Немецких людей, заметьте!
   - Нужно быть очень молодым, чтобы придерживаться таких идей.
   - Я знаю это, и в такие времена, как эти, нужны мудрость и опыт, даже для того, чтобы остаться в живых. Геноссе Лорел, так она сказала мне называть ее, не может понять, почему мы не действуем в этом кризисе. Я рассказал ей о тысячах, замученных до смерти, и десятках тысяч, которые медленно умирают от голода и уничтожаются в концентрационных лагерях. Она ответила, что в таком глубоком кризисе все силы, которые у нас остались, должны быть задействованы.
   - Вы сказали ей, что будет война?
   - Я не сказал ей, она поняла это сама, читая нацистскую прессу. Она сказала: 'Они делают то же самое, что и в случае с Прагой, разжигая народную ярость рассказами о зверствах. Не верю, что это происходит. Я считаю, что таможенные споры в Данциге намеренно режиссированы, чтобы спровоцировать поляков и создать дело. Я наблюдала за кампанией в Праге в марте прошлого года, и я знаю все признаки'. Понимаете, Бэдд, мы имеем дело с проницательным умом, и я не могу ей врать.
   - Вы часто встречались с ней?
   - Я встретил ее только один раз с тех пор, как видел вас в последний раз. Около двух недель назад я написал ей записку и встретил ее в Тиргартене ночью. Я обещал сделать это еще раз, но я чувствую, что это большой риск. Я попытался заставить ее понять, что в Германии нет ни одного пансиона, где бы ни было шпиона, сообщающего все в гестапо. Она сказала: 'Дайте мне имя какой-нибудь женщины, с которой я могла бы иметь дело, это будет менее подозрительно'. Я должен был сказать ей смущающий факт, что это будет гораздо более подозрительно. Если она выходит ночью и встречается с мужчиной, это будет восприниматься как факт природы, не представляющий особого интереса полиции.
   - Что она сказала на это?
   - Она не совсем наивна по поводу сексуальных вопросов, она живет в светском мире, где люди делают то, что им чертовски хочется, но в глубине души, я думаю, она остается в стороне, и не думает о таких вещах. Я сказал: 'Геноссе Лорел, если кто-то хочет участвовать в подпольной деятельности, то ему нужно знать, что такое жизнь, и что думают люди в пансионе, если молодая женщина уходит в Тиргартен в летние ночи и долго остается там без объяснений. Ради Бога, будьте наготове и придумайте свою историю. Это мужчина, и причина, по которой вы отказываетесь называть его, состоит в том, что он женатый человек. Это единственное оправдание, которое может спасти вас от ужасных последствий'.
   - А потом?
   - Конечно, она обещала принять всё к сведению. Я сказал ей, что, если мы снова встретимся, я должен увидеть, как она делает несколько поворотов в парке, наблюдая за отсутствием слежки. Где-то в кустах может раздаться полицейский свисток, и со всех сторон сюда примчатся люди на мотоциклах.
   - И все это не произвело на нее впечатления?
   - Естественно, это напугало ее, и она пообещала проявить больше осторожности, но она по-прежнему полна решимости помогать. Она убеждена, что мы, немцы, не слишком любим свободу, и что американка должна учить нас.
   "Вас, героя Мадрида и Бельчите!" - заметил Ланни и добавил: "Не говоря уже о Шато-де-Белькур!"
   VI
   Некоторое время Ланни ехал, молча, обдумывая эту проблему. Ему казалось маловероятным, что новый товарищ попытается что-нибудь сделать без совета Монка. Но когда он сказал это, его друг рассмеялся. - "Это показывает, как мало вы ее знаете! Она уже всё делает самостоятельно. Попытайтесь представить, что она накапливает в своей спальне в пансионе! "
   - Огнестрельное оружие?
   - Гораздо хуже, писчую бумагу. Она пришла к выводу, что подпольё обратится к немецкому народу в связи с неспровоцированным нападением на Польшу, используя листовки. Что более естественно для американского писателя, покупка бумаги для пишущей машинки. Итак, она идёт в один магазин и покупает пакет, а затем в другой и покупает ещё один. И приносит их в свою комнату и укладывает их на дно своего чемодана вместе с Каутским, Лениным и Кропоткиным. Её блестящая идея заключалась в том, что если я дам ей имя женщины-товарища, то она передаст ей эти пакеты по два или три за один раз ночью и после полной уверенности в том, что за ней не следят. Как вам это?
   - Труди делала то же самое, Монк.
   - Да, но Труди не была иностранкой, также, это было в первые дни, прежде чем Гиммлер упорядочил всю Германию. Сегодня это будет самоубийством, как вы наверняка понимаете.
   - Вы ей это объяснили?
   - Да, да, я снабдил её множеством фактов, и если она уедет из Германии живой, то она сможет написать много полезного. По моему мнению, она должна уехать сейчас же, прежде чем испытает на себе ужасный опыт. Она думает, что она в безопасности, потому что она американская гражданка и может обратиться в посольство. Я сказал: 'Моя дорогая леди, Германия - это страна, где люди исчезают, и о них больше никогда не слышат. Если посольство сделает запрос, то им скажут, что полиция приложит все усилия, а затем им расскажут, что полиция сделала все, что в их силах, но американская леди была очень эксцентричной и, вероятно, привязала камень к своей шее и прыгнула в один из каналов. К сожалению, таких много, и нецелесообразно их всех вытаскивать. Между тем, леди будет находиться в застенках Колумбусхауса, с щепками, забитыми ей под ногти, и ступнями ног, избитыми кусками резинового шланга. А затем ее бросят в бетонную камеру, которая была специально сконструирована так, чтобы в ней нельзя было ни сесть, ни лечь без мучительного дискомфорта. В глаза будет светить две сотни свечей, а температура и влажность будет регулироваться термостатом до условий, которые ученые-физиологи определили для приведения человеческой психики до физической, умственной и моральной импотенции. И время от времени будет раздаваться голос: 'Назовите женщину, которой вы передали бумагу, и человека, которого вы встречали в парке'.
   - И что она сказала на всё это?
   - Что ж, она ответила совершенно правильно. Если бы люди уступили страху перед пытками, как могла существовать какая-то свобода в мире, и что стало бы с нашей цивилизацией? Как я уже говорил, она должна плохо думать о нас, немцах, и особенно обо мне, как подпольщике.
   - Ваша совесть с этим справится.
   - Я пережил бы опасность, если бы думал, что это стоит того. Но я не могу позволить, чтобы моя жизнь и жизнь других товарищей зависели бы от способности иностранки деликатного воспитания противостоять технике гестапо. Не могли бы вы воздействовать на неё.
   - Как я могу, Монк? Я не могу показать, что я знаю вас, а по какой другой причине я могу подозревать, что она участвует в подпольной работе?
   - Вы можете догадаться об этом из её работ.
   - Я уже сделал это и выдал ей все предостережения, которые кажутся правдоподобными. Её не очень впечатлило мое беспокойство. Она считает меня человеком без социальной совести, и я должен позволить ей продолжать думать так.
   "Хорошо ", - сказал Монк. - "Тогда полагаю, мне снова придётся увидеть ее и заявить безапелляционно, что руководитель подполья запрещает иностранцам принимать участие в нашей деятельности. Я буду должен препятствовать ей и заставить ее понять, что с этого времени она будет предоставлена самой себе".
   VII
   На следующее утро Ланни позвонил в офис Гесса и узнал, что заместитель находится в Берхтесгадене. В августе месяце нельзя было найти светских друзей в Берлине, поэтому Ланни решил, что для него настало время заняться картинами. Он расстелил на кровати перед собой фотографии и начал делать заметки, что он должен сказать об этой картине и о другой. Эта работа Коро, несомненно, пойдёт в коллекцию Тафта. Этот наивный итальянский примитив без названия мог бы подойти мистеру Уинстеду. И так далее. Это было похоже на игру в лего. Можно построить одно сооружение, а затем переделать его в новую комбинацию.
   Какое-то время Ланни был полностью поглощен. И вот он наткнулся на портрет французской актрисы Рашель в греческом костюме с венком из каких-то листьев на голове. Его вряд ли можно было обвинить, что это заставило его задуматься о Лорел Крестон и о ее самостоятельной войне с гестапо. Сам Ланни вел такую войну в течение шести лет. И почему его должна беспокоить мысль о том, что кто-то другой делает то же самое? Было ли это потому, что войну вела женщина, и потому, что её внешность ему особенно нравилась? Или потому, что он не верил её удаче, как он верил в свою собственную?
   В его голове мелькнула какая-то маленькая искра. "Ага!" - воскликнул он, встал и стал ходить по комнате. Он знал, что с ней делать! Почему он не подумал об этом раньше? Он удовлетворил бы свое любопытство и в то же время передал бы ей предостережение не от себя, а от её бабушки Марджори Кеннан. Если это была ее бабушка! Во всяком случае, это было предостережение из мира духов!
   Еще одно предостережение из мира духов, сказал он себе, и категоричное. Чем скорее, тем лучше, кто мог догадаться, сколько пачек писчей бумаги она может купить. Достаточно для нескольких томов ее мемуаров! Он подошел к телефону и позвонил в пансион Баумгартнер. Когда подошла Die Miss, он пригласил ее на обед в тот же венгерский ресторан. Она тихо сказала: "Я буду рада прийти", и больше ничего. Она знала, что он не хочет разговаривать по телефону в владениях Гитлера.
   Он пришел раньше её и сел, читая газету, полную осуждений поляков, которые арестовали нацистских таможенников, пытающихся функционировать в Данциге. Нацисты считали, что они взяли управление Данцигом и выполняли там таможенные функции. Поляки считали, что Лига Наций поставила их управлять Данцигом и что нацисты не имеют никакого отношения к спорам между жителями Данцига и поляками. Так же, как можно "просветить" куриное яйцо и увидеть крошечное красное пятно и сказать: "Вот начало курицы или петуха, и когда-нибудь это будет кудахтать или кукарекать в курятнике". Так и сейчас из новостей из таможни Данцига можно сделать вывод: "Это начало второй мировой войны, и через какое-то время тридцать, или сорок, или пятьдесят миллионов человек будут пытаться убивать друг друга". Это могло уменьшать интерес к венгерскому меню.
   Пишущая леди появилась в том же платье с голубыми цветами. Ланни встал и поздоровался с ней, и она улыбнулась в ответ, сказав: "Как я рада вас видеть!" Она села, и Ланни оглянулся, чтобы посмотреть, не смотрит ли кто-нибудь. Они не были особенно заметной парой. По внешнему виду хорошо глядящейся и процветающий, но не более, чем средние туристы. Туристы были здесь тысячами, осматривая чудеса Гитлерлэнда, где не только поезда, но все остальное работало по расписанию, где каждый порог был начисто вымыт и каждыё перила каждый день протирались от пыли, где каждый скотный двор был вычищен, и в поле не было видно ни одного сорняка. Не говоря уже о проблеме безработицы, которая была решена, и каждый мальчик и юноша был одет в аккуратную коричневую форму и умел петь весёлые песни, которые, к счастью, мало кто мог понять!
   Она сказала Ланни, чтобы он сделал заказ. Поэтому он заказал цыпленка с красным перцем, рулет с маком и легкое вино. Затем, когда официант ушел, он сказал: "Я только что вернулся из поездки в Женеву и Париж".
   "Вы много путешествуете", - заметила дама. - "Ваши друзья должны вам завидовать".
   - После того, как проедешь по всем дорогам, и они кажутся довольно монотонными. Я включаю радио и слушаю музыку, когда считаю, что новости слишком болезненны.
   Она хотела знать, что он думает о международной ситуации, и он заметил, что эти кризисы случались часто с тех пор, как он впервые открыл глаза в Швейцарии. Он не сказал бы ни слова о политике ни в одном из ресторанов в Германии. Официанты могли тихо проходить позади. И как по сигналу из ниоткуда появлялся человек, садился за стол рядом и начинал смотреть внимательно в меню.
   VIII
   Подождав, пока была съедена еда, они прогулялись к скамейке в парке. Все больше и больше немцев встречались здесь, и полиция знала об этом. Ланни сказал: "У меня есть для вас интересная история, но не удивляйтесь, если в середине я начну рассказывать о животных в зоопарке. Я читал, что здесь есть новый детеныш бегемота".
   "Также вылупились туканы", - улыбнулась леди. - "Я думаю, что туканы восхитительны". Затем, оглянувшись: "Что это за история? "
   Ланни уже рассказывал ей о мадам и о невнятном духе сэра Бэзиля, который так сильно вмешивался в паранормальные исследования. Ему грубить было нельзя, потому что это может оскорбить Текумсе и, возможно, нарушить дар медиума у старой женщины. Просто пришлось здорово поскучать, но через много недель можно получить свою награду. Эта награда могла найти Ланни, если имя бабушки мисс Крестон по материнской линии было Марджори Кеннан.
   "Это просто восхитительно!" - воскликнула внучка. - "Это ее имя! Что она сказала?"
   - Ее дом был на Восточном берегу?
   - Да, именно там я и родилась.
   Ланни рассказал историю, точно, как всё это произошло. Кроме того, он усилил предостережение, что Лорел была в опасности, и что она должна немедленно покинуть Германию. Он обнаружил, что его спутница интересуется больше паранормальными аспектами инцидента, а не собственной безопасностью. - "Это звучит точно так же, как бабушка! Она была чрезвычайно диктаторской личностью и настоятельно пыталась управлять жизнью каждого члена семьи и даже жизнью своих друзей. Это одна из причин, по которым я ушла из дома. Мне хотелось иметь свои собственные мысли и принимать собственные решения".
   Лорел Крестон хотела поговорить об этой бабушке и о том, что сказал "контроль" о ее внешности и поведении. Также о старом особняке. Вполне возможно, что крыша прохудилась и упал столб. Лорел напишет членам семьи и узнает. Самое необычное, что старуха на Мысе Антиб могла назвать имя человека, который умер в Балтиморе несколько лет назад! Был ли Ланни уверен, что при нём никто из Холденхерстов или их друзей не упоминал ее имени? Ланни заверил ее, что этого не могло быть.
   Все очень интересно. Но Ланни понял, что он ничего не добился в вопросе о будущем поведении мисс Крестон. Когда он заметил: "Вы не воспринимаете очень серьезно предупреждение старой леди?" Ответ был следующим: "Я не позволяла ей управлять моей жизнью, когда она была на земле, и я не могу позволить ей сделать это из мира духов".
   - Я нашел ее предупреждение впечатляющим, и я подумал, не могли бы вы заняться чем-нибудь помимо написания историй, которые могли бы вызвать у вас неприятности в этой стране.
   - Вы читаете Bluebook, мистер Бэдд?
   - Да, и ваш псевдоним не сбил меня с толку. Как рассказ, это шедевр. Я задумался, что вы могли бы испытать или чего стать свидетелем, что дало вам такое необыкновенное понимание того, что происходит здесь, в Германии.
   Ланни бросил быстрый взгляд и продолжил: "Когда станет немного прохладнее, мы должны пойти и посмотреть на детеныша бегемота. Я видел такого в Нью-Йоркском зоопарке много лет назад, и они восхитительные существа, у них самые маленькие уши. И, когда их кусают мухи, они так машут ими, что их почти не видно. Их трудно вырастить, потому что их родители, по-видимому, не различают разницы между бетонной стеной и мягкой грязью на берегу реки, и иногда они разбивают своё потомство". И так далее, пока большой толстый берлинец не вышел из поля слышимости. Затем Ланни сказал: "Меня очень беспокоит, мисс Крестон, потому что власти должны прийти к выводу, что у вас есть источники информации, позволяющие писать с такой яркостью".
   - Воображение, вот что делает нас писателями, мистер Бэдд. Это всегда непостижимо для тех, у кого этого нет.
   - В этом-то и суть, полиция этого не поймёт. Поймите, милая леди, я хочу избавить вас от неприятных переживаний. Не только для вас, но и для людей, которые предоставили вам эту информацию.
   "Включая вас самих? " - осведомилась леди, немного рассмеявшись, что, возможно, было целью уйти от вопроса.
   "Я вижу, вы не позволяете мне быть серьезным", - ответил он. - "Я пытаюсь убедить вас, что псевдоним Мэри Морроу не будет обманывать гестапо дольше, чем обманывал меня. Мне кажется более чем вероятным, что расследование уже идет, чтобы выяснить, кто разговаривает с вами и снабжает вас неприятными подробностями о Третьем Рейхе. Если это так, вы можете рассчитывать на то, что ваши бумаги будут прочитаны в вашем отсутствии из вашей комнаты, и не думайте, что замки и ключи помогут, потому что у них есть устройства, с помощью которых можно открыть ваш секретер и ваш чемодан, не повредив их. Они будут знать, с кем вы переписываетесь, и когда вы пойдете в Тиргартен и встретите кого-то, они будут знать, что вы делаете это потому, что у вас есть что сказать, что вы не хотите, чтобы вас подслушали".
   "На самом деле, мой друг", - ответила дама, - "я ценю ваши мотивы, как и моей бабушки. Но я говорю вам то, что я сказала ей. Я хочу писать, и я хочу написать о самом главном, что я смогу найти. Я ищу информацию, и когда я вижу людей, которые так обеспокоены, чтобы не дать мне её получить, я убеждаюсь, что я на правильном пути. Для вашего удобства, позвольте мне добавить, что я не планирую оставаться здесь дольше".
   "Ах, почему вы не сказали этого раньше?" - воскликнул мужчина.
   IX
   Ланни подумал, что, возможно, в эти критические дни нацист Nummer Zwei мог бы отказаться от выходного дня в Каринхалле. Но когда он высказал эти мысли оберсту, то получил в ответ, что великий человек редко позволял своим обязанностям вмешиваться в свою личную жизнь. Он обучил подчиненных выполнять его приказы и мог быть уверен, что они это делают. В чрезвычайных ситуациях он мог, как и его фюрер, управлять из любой точки Рейха. Ланни, который слышал, как эти руководители ревели по телефону, про себя улыбнулся.
   Большой шестиколесный голубой лимузин подкатил к Адлону, вызвав волнение. Выход Ланни через вестибюль, перед которым проследовали его сумки, напоминал королевский выход. Он мог видеть взгляды и представил себе шепот: "Er geht nach Karinhall!" Понадобилось всего одну минуту, чтобы добраться до министерской резиденции, где его встретил Der Dicke, полностью восстановивший свою энергию и округлость, и сияющий от удовольствия быть живым. Почему ему так нравилась компания американца, на десять лет моложе его? Ланни догадался, что причина заключалась, что тот любил пикировку шутками. Энергичный человек устает от разговоров подчиненных и хочет, чтобы что-то вызывало его остроумие. Подчиненные рейхсмаршалла, даже когда они были пьяны, не посмели бы сделать замечание, которое могло бы его оскорбить. Но Ланни, даже не будучи пьяным, вернул бы все колкости, и толстяк принял бы их с радостной усмешкой.
   Сейчас он устал от политики и хотел быть любителем искусства. Ланни заверил его в том, что его сокровища находятся на пути в Нью-Йорк, и Der Dicke рассказал о фламандских гобеленах XVI века, которые он купил для мраморных стен своей огромной новой столовой. У него были точные эскизы, и он хотел показать их Ланни и узнать его мнение. Он купил их у американского газетного издателя, мистера Херста, через агента-женщину в Лондоне. - "Он будет ценным клиентом для тебя, Ланни". Когда Ланни ответил, что он никогда не имел удовольствия встречаться с этим джентльменом, собеседник описал его довольно подробно. Херст недавно посетил Германию и произвел на них благоприятное впечатление. Человек блестящего ума, типичный человек Запада, высокий, энергичный, доминирующий.
   "Американцу трудно понять национал-социалистическую точку зрения", - заметил Геринг. - "И еще труднее отстаивать её публично. Мистер Херст, я должен сказать, делает это так же хорошо, как и любой другой человек в его стране".
   Ланни ответил: "Я посетил несколько городов, где выходят его газеты, и в каждом из них есть сильное сочувствие вашему делу. Есть и движение, на которое вы можете рассчитывать в случае кризиса". Итак, они вернулись к теме политики. Ланни ответил на вопросы об американских городах. О Нью-Йорке, Бостоне, Вашингтоне, Детройте, Чикаго. Об их различных группах населения, немецких, итальянских, ирландских, и как далеко они сохранили свои древние чувства к родине и ненависти к врагам своей родины. Ланни высказал свою мысль о том, что беспрецедентный успех фюрера объясняется его проницательностью в выборе пунктов популярной программы, предлагающей надежду на экономическое улучшение положения масс. Он сказал, что отсутствие у мистера Херста политического успеха в Штатах объясняется тем, что он забыл "радикальные" идеи своей ранней газетной карьеры. - "В те дни он был полностью за 'борьбу против монополий', как мне рассказывали, но теперь его программа является чисто негативной, и в результате люди читают Херста, но голосуют за Рузвельта".
   "Это ценный комментарий", - заявил рейхсминистр, который также возглавил прусское государство. "Я всегда убеждал своих подчиненных, что мы никогда не должны забывать свои обещания людям и постоянно обновлять их".
   "Я замечаю, что вы не говорите 'выполнять их' ", - усмехнулся Ланни. И такого рода замечания забавляли Der Dicke.
   X
   Вот Каринхалле, великолепное поместье, которое, если верить сплетням, принадлежало государству Пруссия, но которое захватил Герман Вильгельм Геринг и спокойно назвал его своим. Он превратил охотничий домик во дворец, и в него поселил прекрасную Эмми Зоннеманн, высокую блондинку любимицу немецкой публики звезду сцены, и теперь их первую леди. Ланни совершил ошибку, проявляя к ней слишком любезное отношение, или так думал его отец. Теперь он будет образцом сдержанности и направит все свое восхищение крошечной Эдде, наследной принцессе, хотя еще не провозглашенной. Она была прекрасной маленькой представительницей нордической расы, и ее невозможно было не хвалить. То же самое было в отношении дома Геринга и большинства вещей в нем. На заметном месте стоял своего рода аналой из прекрасного резного дерева, а на нем великолепно напечатанный и переплетенный экземпляр Mein Kampf, как Библия в соборе. По обе стороны от нее горели свечи. И Ланни вспомнил свой разговор на вершине Кельштайна, в котором фюрер немцев объявил о рождении новой религии, сродни основанной Магометом.
   Ланни надел свой элегантный белый костюм, который был отглажен камердинером всего за час до его отъезда, и у него был специальный кофр, чтобы он мог появиться без морщин. Он вкусно пообедал и предложил красноречивый тост за успех национал-социалистических идей во всем мире. Позднее ему показали эскизы фламандских гобеленов, искусно выполненные цветными карандашами, которые должны были украсить стены новой столовой. В целом они представляли разных блондинок, и, чтобы сделать их пристойными, они были названы именами различных добродетелей: Доброта, Милосердие, Чистота и т. д. Геринг рассказал, что он показал эти эскизы британскому послу, сэру Невилу Гендерсону, высокому и благопристойному джентльмену, который не был похож на своего премьер-министра, хотя и имел такое же имя, хотя оно писалось с одной буквой л, может быть, из вежливости. Сэр Невил, комментируя этих различных дам, не увидел среди них Терпения. Герман посчитал это такой превосходной остротой, что смеялся, даже её пересказывая.
   Хозяин Каринхалле заявил: "Я думаю, что корректный англичанин был немного шокирован такой наготой в столовой, nicht wahr, Ланни?" Когда Ланни согласился, Der Dicke продолжил: "Эти дамы будут возбуждать меня и увеличивать аппетит, так почему бы и нет?" Он добавил: "Конечно, я всегда думаю об Эмми!" Он посмотрел на свою жену и крикнул: "Посмотри, как она краснеет!" И рассмеялся. Не в первый раз сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт вообразил себя в замке одного из тех старых тевтонов-грабителей-баронов того времени, которое предшествовало ткачеству фламандских гобеленов.
   XI
   Сэр Невил и его пуританские традиции снова подняли тему политики. От неё никуда не деться! Посол отправился в Лондон с докладом. Что он посоветует, и что Лондон будет делать? Ланни не сказал бы прямо: "Британия боится двинуться". Поскольку это могло бы поощрить войну. Он не сказал бы: "Британия сдержит свое обещание Польше". Потому что это могло спровоцировать Геринга на тираду. Агент президента сказал: "Идёт перетягивание каната, и Уайтхолл колеблется в разные стороны. Основная проблема заключается в том, как контролировать безответственную прессу".
   "Мы давно это поняли", - ответил Der Dicke. - "Это заставляет нас мобилизовать наши армии, что является дорогостоящей процедурой". Он ни разу не сказал в течение вечера: "Мы собираемся напасть на Польшу". Он сказал: "Фюрер принял решение, и задача отговорить его будет трудной. Я в последний раз чуть не сломал себе шею и решил больше не делать этого".
   Сердце гостя замерло, у него возникла идея, что Геринг хочет отправить его к фюреру, как это было до "Мюнхена". Но нет! Командующий ВВС заявил: "Я должен признать, что англичане внушают мне отвращение, и на стенах в моей столовой никогда не будет висеть леди Терпение сэра Невила. Поляки сумасшедшие, но большая часть этого безумия была преднамеренно вызвана хитрыми британскими интригами. Они обещают помощь, но какую помощь они могут послать?"
   - Мне было бы лучше спросить тебя, Герман, потому что ты военный человек, а я всего лишь искусствовед.
   - Пошлют флот на наши минные поля в Скагеррак? Или они пожертвуют частью своих неадекватных военно-воздушных сил? Могут ли они представить себе своевременную высадку армии на континент, чтобы спасти Польшу?
   "Им сказали, что фюрер не желает войны на два фронта", - мягко ответил Ланни.
   - Это не война на два фронта, когда один враг уничтожен прежде, чем другой может вступить в бой. Польша, с военной точки зрения, похожа на кинореквизит и бутафорию, все спереди и ничего сзади. Когда англичане это поймут, то они серьезно подумают, хотят ли они вести долгую и изнурительную войну ни за что.
   "Тогда в самом начале вы не будете бомбить Лондон или Париж?" - смелый вопрос для командующего ВВС, всего за несколько дней до вылета его самолетов.
   Но Геринг полагал, что у него в руках все карты, и был не прочь положить их на стол. "Конечно, нет", - сказал он. - "Мы не хотим войны, мы только хотим узнать, чего хотят другие. Скажи британцам, что мы предоставим им достаточно времени, чтобы всё обдумать и понять, что они хотят получить".
   - Кажется, они это уже знают, Герман. Несколько месяцев назад мне показали в Лондоне бюллетень организации, которая называет себя 'Информационной службой друзей Европы'. Ты, несомненно, знаешь о них.
   - Мы не пропускаем ничего, что делают наши враги.
   "Итак, этот бюллетень изложил процедуру, которой Германия намеревается следовать, и это было примерно то, что ты мне рассказывал". - Ланни не сказал, что именно Рик показал ему этот бюллетень, или что он его составлял, частично используя информацию Ланни.
   "Политика фюрера всегда была открытой и честной", - заявил военный эксперт фюрера. - "Все, что мы хотим, это вернуть себе то, что нам принадлежит. Мы предпочли бы получить это в качестве дара, и акта справедливости. Но если мы будем вынуждены это взять сами, тем лучше. Пусть наши враги делают то, что им нравится, и мы встретим их. Никто не сможет сказать, что Германия искала войны или когда-либо совершила акт агрессии". Ланни хотел было сказать: "Скажи это чехам!" Но он понимал, что не надо шутить, когда знаешь, что совесть другого человека страдает от сознания вины.
   XII
   В понедельник утром Ланни вернулся в гостиницу. Он позвонил в офис Рудольфа Гесса и узнал, что босс НСДАП все еще находится в Берхтесгадене. Ланни написал ему записку в это место и надеялся найти ответ в своей почте. Но была только тишина, и Ланни понял, что он был в одной собачьей упряжке вместе со всеми другими своими соотечественниками и подданными Франклина Делано Розенфельда, голландского еврея, демократически-плутократического коммунистического диктатора.
   Это было четырнадцатое августа, и, по словам Монка, дата нападения на Польшу наступит через одиннадцать дней. У Ланни было достаточно времени для поездки в Швейцарию, чтобы отправить письмо в Вашингтон. Но он уже писал из Парижа, что война начнётся не позже чем через месяц. И относительно точной даты он знал, что Ади Шикльгрубер внезапно меняет свое мнение, и он надеялся, что это может повториться. Если бы только американский психолог мог понять его и применить своё искусство!
   Ланни позвонил в офис Генриха Юнга, который был одним из немногих людей, имеющих право сказать, что он посетил вышеупомянутого Ади, в то время как Ади был в тюрьме пятнадцать лет назад. Такие люди всегда имели доступ к фюреру, если только они не находились в положении Эрнста Рёма и некоторых из его друзей, убитых во время Ночи длинных ножей. Ланни снова не повезло, потому что Генриху было приказано устроить в Нюрнберге юбилейную часть празднования недели, известную как Parteitag, которая всегда бывала в начале каждого сентября. В этом году особое внимание было уделено образованию и идейному просвещению Гитлерюгенда, так секретарша Генриха сообщила американскому другу Генриха. Она, должно быть, телеграфировала или позвонила своему боссу, потому что через пару часов из Нюрнберга пришла телеграмма, приглашавшая Ланни посетить великолепную серию мероприятий в качестве гостя Гитлера. Если информация Монка была правильной, этой великолепной серии не будет. Но, конечно же, нацисты продолжали подготовку к мероприятиям, как прикрытие.
   Ланни вспомнил об Отто Абеце, который приехал в Берлин, и теперь был рад принять приглашение пообедать в Адлоне. Этот приятный собеседник провел пару часов с американским плейбоем. Ведь Ланни все еще мог играть роль плейбоя всякий раз, когда он этого хотел. Герр Абец показал, что он глубоко огорчен неудачей своей миссии во Франции, но от этого его любовь к этой стране ничуть не уменьшилась. Ланни сразу понял, что его любовь ограничивается только теми французами, которые с ним согласны, и что он горячо ненавидел тех, кто предложил ему собрать вещи и покинуть родную землю своей жены, вернувшись в Фатерланд.
   Герр Абец философски перенёс своё личное горе. По его словам, он рассматривал то, что случилось, Sub specie aeternitatis 45. Это была судьба Франции, которая была определена, и трагедия заключалась в том, что победила не та сторона. Еврейско-большевистским политикам удалось увести страну к политике, направленной на окружение Германии, и последствия этого будут действительно болезненны для бедной Марианны. Герр Абец не назначил дату падения топора, но он сказал, что метеорологические факторы на восточном фронте определят её. Ланни констатировал, что у неофициального посла не было возможности напрямую подчиняться фюреру, а только герру фон Риббентропу. После этого Ланни повернул разговор на Париж. Он сказал, что добровольно он сделает все возможное, чтобы занять место герра Абеца. Он назвал людей, которых он считал лучшими друзьями Германии во Франции, и сделал заметки о том, что Абец рассказал обо всех их, о их честности, их компетентности и их связях. Это было все равно, что вызывать по списку Комитет Франция-Германия, а также Комите де Форж.
   XIII
   Вечером было свидание с Монком. Усадив благополучно конспиратора в свою машину, Ланни заявил: "Я встречался с Герингом, и он не назвал дату, но подтвердил ваше заявление о том, что Гитлер принял решение. Геринг заявляет, что не собирается набивать себе шишки. От Гесса я ничего не слышал, очевидно, он тоже заботится о своём здоровье".
   "У меня есть кое-что еще", - сказал немец - "Сроки для Польши и соглашение с Россией будут объявлены в течение недели".
   Монку, конечно, хотелось услышать всю историю о том, что произошло в Каринхалле, и не было причин ему отказывать. Увлекательный опыт для него, чтобы попасть в логово этого грабителя-барона старого стиля, этого кровавого бандита, который создал гестапо и задушил рабочее и социал-демократическое движения, на создание которых Монк потратил свою жизнь. Теперь Der Dicke передал эту специальную работу Генриху Гиммлеру, который был еще более методичным и холодным убийцей. Но Монк еще не перешёл от старой ненависти к новой. "Когда-нибудь придет наше время", - сказал он. - "И я буду тем, кто войдёт в Каринхалле с задней двери и выкинет кишки этого ублюдка на мраморный пол его обеденного зала".
   Но этого праздника, по всем признакам, было долго ждать, а у Монка было что ещё рассказать. "У меня была встреча с дамой из Балтимора", - сказал он. - "Мы провели пару часов в Тиргартене, я думаю, не привлекая особого внимания. У нас было то, что я могу назвать самым странным разговором, который я когда-либо слышал"
   - Что она сейчас делает?
   - Она думает о вас, она рассказала мне все о вас и просила моего совета. Она пришла к выводу, что вы должны быть каким-то секретным агентом на службе у нацистов. Она хотела знать, нужно ли ей сообщить о вас в ФБР или кому-то еще.
   "О, нет!" - воскликнул Ланни.
   - Клянусь честью, товарищ, она внимательно слушала все, что вы ей говорили, и анализировала это своим острым умом. Она рассказывала мне о вас много вещей, о которых мне было интересно узнать.
   - Надеюсь, вы не дали ей никаких намеков на то, что знаете меня!
   - В общем, я признался, что слышал о самолете Бэдд-Эрлинг. Сначала она сказала, что решила, что вы приехали в Германию по делам отца с Герингом, которые она считает постыдными. Но потом она заметила ваше внезапное исчезновение и попыталась выяснить, что вы делали во Франции и в Англии, и убедилась, что картинный бизнес только прикрытие, как и ваша любовь к музыке, литературе и искусству. Она уверена, что вы являетесь преданным и активным фашистом.
   "Вот чёрт!" - сказал Ланни. - "Я хороший актер!"
   - Можете не сомневаться - отличный! Она вызвала вас на разговор и отметила, что, в Париже вы не встречаетесь с художниками, а только с общественными деятелями. И то же самое в Англии. Она читала о высылке Отто Абеца из Франции, и она думает, что вы такой же.
   - Сегодня я пообедал с ним, и он так же так думает! Но продолжайте.
   - Что ее больше всего беспокоит, так это то, что вы посещаете Америку, и она уверена, что вы встречаете там важных людей и докладываете всё Герингу и Гитлеру. Она хотела знать, является ли это нарушением закона. Я сделал всё, что мог, не зная вашего закона, и сказал, что нарушением было бы, если бы вы передали военную информацию. Но это не касается политических, деловых вопросов и состояния общественного мнения. Правильно ли это?
   "Я боюсь, что это так", - ответил Ланни. - "В нашей стране множество всевозможных иностранных агентов".
   "Думаю, я смог отговорить ее от каких-либо действий", - сказал Монк. - "Я сказал ей, что многие бизнесмены приезжали и уезжали, собирали всякую информацию и передавали ее, и мы обычные люди ничего не можем с этим поделать. Самое забавное, Бэдд, она думает, что подозрительны ваши попытки испугом заставить ее выехать из Германии.
   - И зачем я это делаю?
   - Вы пытаетесь защитить нацистское движение, не позволяя ей слишком много узнать о нём и выставить его в плохом свете перед американской публикой. Она говорит, что вы выдумали рассказ о том, как ее бабушка по матери передала ей послание из мира духов.
   - О, она думает, что я это сделал?
   - Она говорит, что вы такой умный, как дьявол. Сначала история казалась ей правдоподобной, и она поверила вам. Только после того, как она ушла и подумала об этом, она поняла. У вас были все возможности узнать о ней от ее родственников. Вы сказали ей, что никогда не говорил родственникам о встрече с ней, и она думает, что это маловероятно. Вы когда-нибудь говорили о ней?
   - Я действительно этого не сделал, но я не сказал почему. Мне кажется, что девушка из Балтимора хочет выйти за меня замуж, и я не хотел, чтобы эти две кузины драли волосы друг у друга.
   "Ну", - сказал бывший капитан со смехом, что он редко делал: - "Мне казалось, что эта девушка может полюбить вас, но теперь она хочет посадить вас в тюрьму".
   "Эти два чувства не настолько далеки друг от друга, как вы думаете", - ответил опытный бывший плейбой. Затем после паузы: "Что мне делать со всем этим?"
   "Я подумал об этом", - заявил другой. - "Я думаю, вам следует немедленно позвонить мисс Крестон по телефону и сказать ей, что вы упустили из виду попросить её сообщить вам свой адрес, если она уедет из Германии".
   - И что это будет?
   - В настоящее время она думает, что она должна остаться в Берлине и узнать больше о вас. Если она подумает, что вы свяжетесь с ней в Париже или Лондоне, это успокоит ее, и она, вероятно, уедет.
   "У меня нет слов!" - сказал сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт.
   ______________________
   КНИГА ПЯТАЯ
   Возвещают праотцы войну 46
   ______________________
  
  
   ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
   Да, видно, тот, кто начал лгать 47
   I
   КАЖДЫЙ в Берлине говорил о войне. Бедные, обычные люди, говорили об этом со страхом и тревогой. - "Ist es moglich, mein Herr?" или "Was will England eigentlich?" Все они знали, что виновата Англия. Что Англия хотела окружить Германию, лишив ее Lebensraum, права на рост, которым сама Англия пользовалась на протяжении веков. Состоятельные, влиятельные и важные люди, с которыми говорил Ланни, обсуждали это как исход спортивного состязания, как люди на Ривьере обсуждали различные системы выигрыша в рулетку. Дипломатическая рулетка была самой сложной и неопределенной рулеткой в мире.
   Европу можно сравнить с калейдоскопом, в который можно заглянуть и увидеть узор, затем покрутить его и снова посмотреть. Появился новый узор. Великий Крутильщик, который жил в уединении в Оберзальцберге, решил еще раз обновить узор, так объявило его окружение. Он решил, что Британия вооружается против него, и что чем дольше он будет откладывать, тем хуже будет его положение. Он решил, что "полковники", которые управляли Польшей, были безумцами. Безумными в своём тщеславии, жажде славы, ненависти к Herrenvolk. Он собирался поставить их на место, закрыть этот абсурдный коридор и воссоединить Восточную Пруссию с остальной частью Фатерланда. Все было решено. Но он был человеком настроения, и кто мог сказать, что может случиться? Так шептали Ланни Бэдду разные дамы и господа, то и дело поглядывая по сторонам. Дела с Польшей достигли тупика. Все переговоры подошли к концу. Польшу предупредили, и Германия должна была сделать следующий шаг. У нацистов был ряд шагов, которые они опробовали в нескольких других странах. Штурмовики и оружие были контрабандно ввезены в Данциг, который должен был находиться под защитой Лиги Наций, но чье правительство теперь стало нацистским. Произойдут "инциденты". И кто должен наказывать за них, кто должен был знать или говорить правду? Нацисты хотели объявить Данциг немецким городом, но в то же время лишить Польшу права взимать пошлину за товары, ввозимые из Данцига в Польшу. Нацистский рыболовный флот вышел в море и наловил селедку. Должна ли она попасть в Польшу беспошлинно? Британский концерн в Данциге с голландским капиталом произвёл маргарин, и поляки предъявили им пошлину на импорт. Это стало международным "инцидентом".
   Дипломаты метались их одной столицы в другую, обменивались визитами, доставляли меморандумы. Британский посол вернулся в Берлин и провел встречу с ассистентом Риббентропа и спорил с ним. Так английские дипломаты не должны были делать. Дрожь пробежала по берлинскому обществу и добралась до агента президента. Сэр Невил торжественно предупредил, что Великобритания должна поддержать Польшу. Его не впечатлил аргумент, что Польский кабинет составлен из душевнобольных, и это должно освободить Великобританию от ее договорных обязательств. Итак, должна быть война! Или это была война? "Was glauben Sie, Herr Budd?"
   II
   Хильде, княгиня Доннерштайн, прилетела в Берлин из своего летнего шале. Ланни написал ей записку, и теперь она позвонила ему. - "Пожалуйста, приходите ко мне, я в такой беде!" Помощь светским женщинам в беде была обязанностью Ланни с трех-четырех лет; Поэтому он пошел, и эта нервная, высокопоставленная жена пожилого прусского аристократа вылила свою несчастную душу бывшему мужу ее подруги Ирмы Барнс. Ее старшему сыну, младшему лейтенанту выпускнику военной школы, было приказано прибыть в свой полк в двадцать четыре часа. Хильде бросилась сюда попрощаться с ним, и еще не успела вытереть слезы расставания.
   "Немецкая мать!" - воскликнула она. - "Вот для чего она создана. Прощаться, потом ждать, а затем оплакивать". Прежде чем княгиня сделал все это, она встала и подошла к двери своей гостиной и выглянула. Затем она положила шапочку из теплоизоляционного материала, устанавливаемую на чайник, на телефон. Она верила, что у гестапо был способ подслушивать, даже когда трубка лежала на рычаге. "Теперь, Ланни", - сказала она, - "скажите мне правду и не жалейте меня! Будет ли война?"
   "Liebe Freundin", - ответил американец, - "Мы догадаемся по таким признакам, как приказы вашего сына. Куда они его послали?"
   - Это самый страшный секрет, я должна была поклясться ...
   - Ну, тогда, конечно ...
   - Aber - с вами все в порядке. Кройцбург, в Верхней Силезии.
   - Я знаю, где это. Это один из районов, откуда начнется марш в Польшу.
   - Разве нам недостаточно Коридора и Данцига?
   - Наверняка нет, моя дорогая. На войне нужно победить армию врага, а не просто захватить полоску территории.
   Княгиня снова начала вытирать глаза, прося прощения у гостя. - "Мне так не хотелось верить в это, но теперь это похоже на конец света. Мой другой сын скоро будет военного возраста. Это будет долгая война, Ланни, такая же, как последняя?"
   Большинство немцев были уверены, что магия фюрера сработает и на этот раз, поскольку она работала в течение шести лет. Ланни нельзя было придерживаться любого другого мнения. Он мог полагаться на такие авторитеты, как оберст Фуртвэнглер и генерал Мейснер. Хильде в ответ сообщила ему, что сказал ее муж, и различные дипломаты и военные ее круга. Все они согласились в одном. Германия никогда больше не должна вступать в войну на два фронта. Единственный аргумент, который мог бы оправдать предстоящий шаг, состоял в том, что Польша была настолько слаба, что не была фронтом.
   Это вызвало вопрос о России. "Вы слышали", - прошептала Хильде, и Ланни шепнул в ответ, что он слышал, и что она подумала об этом? Благородная леди встала и снова открыла дверь, прежде чем она ответила. Затем она сказала: "Я действительно верю в это. Я ожидаю, что объявление будет сделано в ближайшее время".
   - Вы знаете, что находится в соглашении?
   - Это договор о ненападении. Это все, что мне сказали.
   - Там нет военных статей?
   - Я не могу сказать, вы знаете, что это такое. Есть секреты, а затем есть двойные секреты и тройные секреты. Aber, я могу сказать вам, но об этом ни слова ни одной живой душе, по крайней мере, в Германии. Они смогли убедить русских, дав им прослушать записи того, что происходило между нашим Nummer Eins и британским премьер-министром на конференции в Годесберге в прошлом году. Помните, как раз перед Мюнхеном?
   - Конечно, я почти не дышал все эти часы.
   - Ну, у нас были установлены диктофоны для скрытой записи, и записано каждое слово, которое сказал Чемберлен. Он указал, что истинным противником западной цивилизации является большевизм и довольно ясно намекнул, что это направление, на которое Die Nummer Eins должен обратить свое внимание. Мне сказали, что именно поэтому русские пошли на сделку.
   Так случилось, что вскоре после Мюнхенского соглашения Герман Геринг для собственной забавы проиграл одну из этих записей на своей машине для Ланни Бэдда. Это было в охотничьем домике Der Dicke в Оберзальцберге, где великий человек стрелял свиней. С тех пор Ланни сомневался, слышал ли он настоящий голос Невилля Чемберлена. Или это была ловкая подделка, студийный продукт. Он нисколько не сомневался в том, что легендарный барон-разбойник, на совести которого был пожар Рейхстага, чтобы обвинить коммунистов в пожоге, мог нанять какого-нибудь ренегата англичанина, чтобы сыграть роль премьер-министра его страны. Ланни никогда не сомневался, что они используют эту запись. И вот оно! Конечно, он ничего не сказал Доннерштайн, а только поблагодарил ее за лакомые кусочки сплетен.
   Это был способ утешить ее горе. Слушать ее рассказы о важных людях и хихикать с восторгом. Ланни рассказал о своих неудачных попытках увидеть фюрера в надежде предложить ему немного терпения. Кто-то охранял его, вероятно, Риббентроп. "О, эта одиозная выскочка!" - воскликнула Хильде и сразу же начала рассказывать о его характере, его карьере, его бизнесе с шампанским, его жене, тетке, у которой он получил свой "фон". "Риппи", как она его называла, теперь был хозяином замка Фушль в Австрии. Это было там, где он только что развлекал Чиано... - "О, напомните мне, у меня есть восхитительная история об этой встрече! Но сначала я собиралась рассказать. Вы знали, что Риппи забрал этот замок у еврея? Однажды он с эсэсовцами вошел в дом и выгнал евреев, и всё досталось ему. Юппхен Геббельс получил свое великолепное место на Ванзее таким же образом. Вы когда-нибудь были на одном из праздников, которые он там устраивает? Fabelhaft! Вы могли бы подумать, что вернулись во времена Тысяча и одной ночи. Иногда мне кажется, мы там находимся, если когда-нибудь не проснемся и не узнаем, что вся эта фантасмагория была во сне".
   "Вы собирались рассказать мне о Риппи и Чиано", - напомнил Ланни.
   III
   Агент президента принял совет Монка и позвонил Лорел Крестон по телефону. - "Я собираюсь покинуть Германию, но не хочу терять связь с вами. Надеюсь, если вы покинете Берлин, то напишете мне свой новый адрес. Жуан, лучшее место, чтобы связаться со мной". И все, кроме - "Удачи вам!"
   Ланни сказал себе, что больше не собирается беспокоиться о том, что с ней случится. Он честно предостерёг её, и теперь ее судьба была в ее собственных руках. Действия новичка вызывали у него небольшое раздражение. Новичок упорствовал в попытках решить задачи, выходящие за пределы ее возможностей, и вызывал беспокойство у двух ветеранов, таких как Монк и он сам. Разумеется, у него было оправдание, что его работа доминирует над всем, и что он должен умыть руки перед будущими неприятностями леди из Балтимора.
   Он закончил свои дела с картинами и слушал разговоры разных людей, которые знали, что происходит в Нацилэнде. Пришло время ему отправиться на границу и выслать отчет. Он задержался, потому что он очень хотел увидеть Гитлера, и все его мысли были заняты, как это устроить. Он был уверен, что, если он увидит фюрера наедине и особенно на вершине Кельштайна, то сможет заставить его поговорить о сделке с Россией и раскрыть "трижды секретные" условия в соглашении. Но как добраться до него?
   Ланни был уверен, что и Геринг, и Гесс относились к нему дружелюбно, и им нравились его разговоры. Но они оба знали, что фюрер считает американца "умиротворителем", то есть тем, кто до Мюнхенского компромисса прошлой осени и набега на Прагу предыдущей весны советовал ему проявлять терпение, двигаться медленно, чтобы достичь своих целей без риска войны. Прямо сейчас, казалось, фюрер был выведен из терпения своим собственным терпением. Он был убежден, что его враги не хотят позволить ему достичь его целей без войны. А он теперь сильнее их, чем будет когда-либо снова. Он не ссорился со своими друзьями-поклонниками, но просто не хотел, чтобы они беспокоили его в этот момент.
   Фактически, Ланни прояснил этот вопрос, и он решил, что он больше не хочет считаться "умиротворителем". Если бы он мог посоветовать Гитлеру, как получить Данциг и Коридор без войны, разве он мог сделать это? Британские умиротворители пытались это сделать, но мог ли американский антинацист помочь им или даже сделать вид, что помог им? Это означало бы, что престиж Ади Шикльгрубера поднимется еще на одну ступень, и к следующей весне он будет готов захватить Варшаву, так как весной прошлого года он захватил Прагу. Какой бы ужасной не как казалась война Ланни, было бы не лучше, если бы она произошла, пока еще была какая-то оппозиция нацистам в Центральной Европе?
   Ланни сказал себе, что ему следует избегать этого вопроса. Он не чувствовал себя способным судить об этом и оставил его избраннику судьбы, у которого было гораздо больше источников информации, чем у него. Каждый раз при встречах с Ади Шикльгрубером в течение десятка лет, Ланни наблюдал, как тому нравилась лесть, и сейчас он также принял бы восторги восхищения от сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Но предположим, что он действительно не знал, что хотел сделать? Предположим, что он был испуганным маленьким ефрейтором, столкнувшимся с проблемой колоссальных, даже космических масштабов, и дрожавшим в своих военных сапогах перед ней. Что тогда? Тяжела ты, шапка Мономаха! И, конечно же, это относится и к шапкам придворных, которые толпились около трона. Такая толпа в Берхтесгадене была, так как такие толпы были на протяжении веков, многочисленные, назойливые и ревнивые. Они не пропустят вперёд чужака. Если Ланни позвонит в Бергхоф по телефону и нахально скажет: "Я хочу поговорить с фюрером по важному вопросу"? Там хорошо знали его и, вероятно, передали бы его сообщение. Но что, если фюрер будет занят или не в духе? Рассказы об этом пойдут повсюду, и социальное положение герра Бэдда сильно пострадает. И многие этому будут радоваться. Он мог бы позвонить Гессу и наверняка смог бы его поговорить с ним. Но что он должен сказать? "Я больше не "умиротворитель" и не хочу говорить о политике с фюрером"? Должен ли он сказать: "У меня есть картина, которую я хотел бы ему представить"? Но это звучит, как попытка заработать деньги, что самое худшее в период кризиса. Должен ли он сказать: "У меня есть для него важная информация"? Но какая это была бы информация? Гесс сказал бы: "Приезжай и расскажи мне о ней". И Ланни должен был её иметь!
   IV
   Всё время Ланни думал о заместителе, и в его голове блеснула идея. Духи! Гесс верил в них открыто, а Гитлер тайно. В этот обширный потусторонний мир разума, который мог бы сказать, о спрятанных силах. Мудрость этого мира превосходит мудрость скромного ефрейтора, дрожащего в своих военных сапогах, и сына торговца из Египта, образование которого было прервано войной. В условиях такого кризиса, когда будущее НСДАП и всей Германии поставлено на карту, и весь мир зависит от одного решения, Руди наверняка будет обращаться к медиумам и астрологам, хиромантам, гадателям на чайных листьях и замасленных картах. Ади тоже мог бы это сделать, но под прикрытием, со многими предосторожностями, чтобы мир не смог догадаться.
   Это был пропуск Ланни в пристанище фюрера. Это был его путь к глубинам души мистика. Он предложил бы привезти мадам из Жуана на очередную серию сеансов, и пусть Текумсе сообщит, что давно умершие товарищи Руди посоветуют о следующем шаге для партии. Все может пойти не так, духи могут не дать приемлемого совета. Но, во всяком случае, Ланни попадет в Бергхоф до начала войны, и у него будет возможность найти правильные ключи к Шикльгруберу и узнать, его последние настроения в отношении Марианны, Британии, герра Розенфельда и, прежде всего, Иосифа Джугашвили, он же Сталин!
   Возможно, было бы разумно что-то сказать Гессу заранее. Ланни потрудился посетить модного берлинского мистика, который называл себя "профессором Прёфеником". Ланни убедился, что он мошенник. Но тогда есть несколько мошенников, которые хладнокровно делали состояния на жульничестве с паранормальными явлениями. У большинства из них были кое-какая одарённость, и многие по-прежнему смешивали реальность с фальсификацией. Этот старый джентльмен неопределенного происхождения знал оккультные традиции всех веков и, по всей вероятности, был достаточно проницательным, чтобы заподозрить, что Ланни смешивал обман с наукой, как в социальных, так и интеллектуальных областях. Ни один из них не мог понять другого до конца. Так могли ли они сотрудничать? В ходе беседы Ланни сделал намеки и увидел, что Прёфеник понял эти намеки и использовал их в сеансе с Гессом. Профессор, должно быть, догадался, что у Ланни была какая-то цель в этом, но у него не было возможности узнать, что это за цель. Он работал на свою цель, чтобы произвести впечатление на Nummer Drei Nazi.
   То, что было сделано однажды, может быть сделано снова, поэтому Ланни назначил встречу и посетил элегантную резиденцию. Старый джентльмен с седыми бакенбардами и в красивой шелковой китайской куртке сердечно его приветствовал. Ланни обеспечил себе такой приём, всегда оставляя конверт с несколькими сотнями марок. На этот раз он говорил о мировых делах, как это делал весь мир, и как это делали большинство клиентов профессора. Поэтому, когда профессор ушел в свой кабинет и вошел в свой транс, его "контроль", бывший король Богемии Оттокар I также говорил о политике. Его голос был ясным и громким. Но его слова были апокалипсическими. Он видел четырех всадников, несущихся в небе, он видел сожжённые города, разрушенные стены, самолёты падали с неба. Всё это не было ничем новым, поскольку газеты были полны угроз, а Герника, Мадрид и Барселона давали пример.
   Все было в порядке, потому что Германия выходила на первое место, и Адольф Гитлер собирался стать основателем партии и режима, которые продлятся тысячу лет. Это могло бы послужить фоном, а Ланни мог свободно представить любые детали, которые ему нравились. Профессор должен был быть в трансе и не знать, что говорил дух короля Оттокара, поэтому он не мог ничего отрицать, не признав, что его сеанс было мошенническим. А он не захотел бы, когда ему было заплачено двести марок за то, чтобы он молчал, не говоря уже о престиже при дворе.
   Ланни серьезно относился к паранормальным явлениям и старался никогда не обманывать себя. Но он относился к обязанностям агента президента еще более серьезно, и был готов обмануть любого нациста или фашиста в любое время и любыми способами. Итак, теперь у него была информация. Теперь он мог позвонить Гессу по телефону и сказать: "У меня только что был сеанс с Прёфеником, там шла речь о нынешней ситуации, всё действительно необычайно, и я думал, что ты захочешь узнать об этом. Я приехал в Мюнхен по делам и могу увидеть тебя в любое время, когда ты скажешь". Он мог услышать, как Руди отвечал: "Браво! молодцом! Приезжай, как только сможешь, и позвони мне, когда приедешь".
   V
   Ланни планировал доехать до ближайшей точки Швейцарии, написать и отправить отчет, а затем приехать в Мюнхен и позвонить Гессу. Примерно в девять часов утра он упаковал свои сумки, оплатил счет, оставил свой адрес для пересылки почты и сел в машину. Затем произошло то, что показывает, как судьба человека зависит от слепого случая. Гете написал в своей поэме Hermann und Dorothea: "Мгновение решает жизнь человека и всю его судьбу". Ланни поднял ногу и собирался поставить ее на стартер своей машины, когда вспомнил, что забыл телеграфировать изменение своего адреса матери. Он оставил машину на попечении швейцара отеля, зашёл внутрь и подошёл к конторке. Он сумел вывести слова Vier Jahreszeiten Hotel Munich, когда к нему подошел один из посыльных Адлона. - "Герр Бэдд, вас к телефону".
   Ланни положил частично написанное сообщение в карман и зашёл в кабину. Женский голос сказал: "Пожалуйста, ответьте Да или Нет, больше ничего. Вы узнаете мой голос?" Когда он ответил: "Да", голос продолжил: "Вы передали мне несколько советов от моей бабушки. То одолжение, о котором я прошу, связано с ними. Мне срочно нужно вас увидеть". Ланни, если даже не занимался бы тайными делами в течение многих лет, умел понимать намеки. "Я понимаю", - ответил он мгновенно. - "Где я могу вас встретить?"
   - Вы помните, где мы сидели и разговаривали в прошлый раз. На открытом воздухе?
   - Я помню.
   - Можете ли вы снова найти это место?
   - Я уверен, что смогу.
   - Можно ли взять где-нибудь или арендовать автомобиль. Я имею в виду тот, который вы могли бы вести сами?
   Он никогда не говорил ей, что у него есть своя машина. Теперь он сказал: "Это можно устроить".
   - Как скоро вы можете быть там?
   - Через пять минут, если хотите.
   - Пожалуйста, через пятнадцать.
   - О.К.
   Так Ланни не закончил свою телеграмму, и когда он сел в свою машину, то не поехал на юг, а поехал в Тиргартен и стал кружить вокруг места, где он сидел на скамейке и рассказывал Лорел Крестон о мадам, Текумсе и о духе Марджори Кеннан. Из тона и поведения женщины он убедился, что это серьезный вопрос, и теперь выглядывал любого пешехода или машину, которые могли бы показаться подозрительными. Когда он увидел её, быстро идущей, то не сразу присоединился к ней, а поехал за ней, просматривая едущих и идущих. Это был тот случай, когда он не мог ошибаться, и он ждал, пока она не сядет на скамейку. Затем он остановил свою машину, не глуша мотора, перед местом, где она сидела. Она увидела его и подошла. Он открыл дверь на задние сиденья, и как только она вошла, он уехал.
   "Вас ищут? " - спросил он, и когда она сказала ему: "Да", он сказал: "Ложитесь на сиденье, и вас не будет видно". Он сложил пальто, чтобы сделать ей подушку.
   VI
   Ланни внимательно наблюдал и убедился, что за ним не идет машина. Во всяком случае, сейчас они были в безопасности. "Теперь!" - сказал он. - "Расскажите мне, что случилось".
   Она рассказала: "Рядом с пансионом есть небольшой сквер. Там есть деревья и скамейки в тени, и я иногда приходила туда сидеть и читать, пока утром идёт уборка моей комнаты. В пансионе есть горничная, простая деревенская девушка, которой я понравилась, я дарила ей маленькие подарки, а она рассказывала мне о жизни в своей деревне. Сегодня утром она прибежала в сквер, запыхавшись: 'Ach, liebe Miss, die Polizei!' Трое мужчин в форме пришли и спрашивали, где я. Они обыскали все в моей комнате. Я не могу возвращаться в пансион. Вот и все. Горничной пришлось немедленно убежать, чтобы ее не заметили. Я как можно скорее ушла с места. Я не знаю, что делать. Я не знаю никого в городе, к кому могу обратиться за помощью, или кому я могла бы доверять, если бы я это сделала. У меня нет права беспокоить вас, но мне очень нужен совет, хотя я и знаю, как вы не согласны с моими идеями..."
   - Не беспокойтесь об этом, мисс Крестон, я дам вам любой совет, который я смогу. Во-первых, я должен знать, что вы сделали.
   - Я ничего не делала, кроме того, что вы знаете, и о чем вы меня предупреждали. Я хотела последовать вашему совету, но задержалась. Я планировала уехать на следующей неделе.
   - У вас есть рукописи в вашей комнате?
   - Довольно много.
   - Они касаются Германии?
   - Естественно, вещи того сорта, которые вы уже прочитали.
   - Вы должны понять, милая леди, эта страна находится на пороге войны, и они очень серьезно относятся к этому вопросу.
   - Вы предупреждали меня, и я должна была прислушаться к вам. Мне ужасно стыдно быть в таком положении.
   - Слишком не беспокойтесь. Я хочу, чтобы вы были откровенными, чтобы я мог составить правильное представление о вашем положении и дать вам полезный совет. У вас остались письма в вашей комнате?
   - Несколько от друзей.
   - Из Германии или нет?
   - Все извне. У меня нет друзей в Германии, только путешествующие туристы.
   - У вас есть копии писем, которые вы писали друзьям?
   - Несколько, когда я использовала пишущую машинку.
   - Вы высказывали там мнение о Германии и о нацистах?
   - Я писала всё довольно свободно.
   - Что еще у вас в комнате, что может заинтересовать гестапо?
   - Ну, у меня есть книги, о которых я вам рассказывала.
   - И другие? Антинацистские книги?
   - У меня есть книга Конрада Хайдена о Гитлере и Опилки Цезаря Джорджа Селдеса о Муссолини. Я держала их всех в чемодане и думала, что их никто не увидит.
   - Кто-то их сейчас смотрит, вы можете быть уверены, что сделает выводы, которые не принесут вам ничего хорошего. Что еще у вас в чемодане, помимо одежды и вещей, которые обычно имеют женщины?
   - Ну, у меня есть большой запас бумаги для пишущей машинки. Я использую её каждый день.
   - Сколько у вас бумаги?
   - Я не уверена, два десятка пачек, наверное.
   - Вы привезли их из Лондона?
   - Нет, я купила все это в Берлине.
   - Но почему так много?
   - Это было до того, как я решила уехать. Я думала, что наступит война, и эта бумага может оказаться в дефиците.
   - Представьте себе, что я гестапо, дорогая леди, вы должны меня убедить. Вы купили около двенадцати тысяч листов бумаги для пишущей машинки, на которых можно напечатать три или четыре миллиона слов, на которые вам понадобится много лет.
   - Вы забываете о копиях через копирку.
   - Итак, миллион слов.
   - Я неэкономный писатель, я порчу много страниц и делаю много пробных копий. Люди в пансионе знают, что я пишу, иногда весь день и даже ночью. У меня есть бумага, которая, как я думала, мне понадобится.
   Разумеется, это было неправдой. Но он сказал ей представить, что он гестапо, и это было то, что она сказала бы им.
   VII
   Ланни, ведя машину, наблюдал за отсутствием слежки спереди и с помощью зеркала сзади. Он покинул Тиргартен и часто поворачивал за уличные углы, чтобы убедиться, не следует ли за ним машина. Он избегал главных магистралей и придерживался западного направления, намереваясь выбраться из Берлина. Его автомобиль бросался в глаза из-за своего французского производства и номерных знаков. Он подумал, что в ближайшее время полиция начнёт искать его. Наверняка слуги и постояльцы пансиона Баумгартнера упомянут герра Бэдда среди знакомых опасной Amerikanerin.
   Он не мог ее видеть. Ее голос раздавался у него за спиною, а его голос должен был отражаться от лобового стекла. Он знал, что она испугана, и на это были все основания. И не надо ее успокаивать. "Позвольте мне объяснять вам", - сказал он. - "Тот факт, что мы не придерживаемся одних и тех же идей, не имеет никакого отношения к делу, равно как и тот факт, что вы были безрассудной и отказались принять мой совет. Я предвидел необходимость помогать вам и поэтому старался, чтобы вы не попали в беду. Теперь, когда вы попали, я сделаю все, что в моих силах. Вы можете рассчитывать на то, что я сохраню ваши секреты. Когда я посадил вас в машину, я стал вашим сообщником и нахожусь в такой же беде, как и вы".
   - Мне стыдно, мистер Бэдд.
   - Давайте не будем тратить время на извинения и сожаления. У нас ситуация, и я должен убедиться, насколько она плоха. Не будет ничего хорошего скрыть от меня факты, а затем ждать, пока гестапо предъявит их мне ещё до конца дня. Вы озвучивали свои антинацистские идеи кому-нибудь в пансионе?
   - Я изо всех сил старалась держать свои мысли при себе. Я хотела, чтобы люди свободно разговаривали со мной. Они так не делали бы, если бы я вела себя подозрительно. Я сказала, что меня не интересует политика.
   - Вы не показывали им свои сочинения?
   - Только те, что касались Америки. Я нашла, что они им очень понравились.
   - И вы не посвящали никого в пансионе в свои тайны?
   - Ни души. Я не знала никого достаточно хорошо.
   - Были ли кто-нибудь за пределами пансиона, кто был посвящён в ваши дела?
   - Есть один человек, к сожалению, я должна была пообещать, что никогда ничего о нем не говорить. Я встретила его случайно, особым образом, который я не могу обсуждать.
   - Когда люди попадают в беду, обычно есть один человек, которому они доверяют. Одного достаточно для гестапо.
   - Я был бы готова поставить свою жизнь за честь этого человека, мистер Бэдд.
   "Возможно, вы проиграли эту ставку", - был не очень восхищённый комментарий Ланни. Он должен был сохранить свою роль в качестве строгого судьи. - "Когда вы слышали что-нибудь об этом человеке? Я имею в виду, где он, и может ли гестапо схватить его?"
   - Я ничего не слышал от него или о нем в течение нескольких дней. Меня беспокоит, что он, возможно, попал в беду.
   - Вы пытались общаться с ним?
   - У меня никогда не было его адреса, он звонил мне без определённых интервалов.
   - Все звучит очень загадочно, и для меня ничего не ясно. Как я могу дать вам совет на такой основе?
   - Мне очень жаль, мистер Бэдд. Случилось так, что я дала честное слово, и я должна его выполнять. Я четко понимаю, в какой степени я навязываюсь вам, и я боюсь, что я должна просить вас высадить меня где-нибудь, прежде чем полиция поймает нас, и вас привлекут к моим проблемам.
   "Я сказал вам, что я уже участвую, мисс Крестон", - ответил Ланни, все еще сохраняя свой голос суровым. - "Я уже внесен в список ваших знакомых, и этого будет достаточно для властей. Все зависит от того, что они узнали о вас, насколько серьезными были ваши преступления. Если им известно, что вы оказываете помощь антифашистскому подполью, они не оставят ни одного человека, который когда-либо разговаривал с вами. Вероятно, они уже ищут эту машину, но, к счастью, я дал свой адрес для пересылки почты на отель в Мюнхене, поэтому они будут искать меня на этом маршруте. Я буду осторожен и буду держаться подальше от него".
   - В самом деле, я совершила преступление против вас, я была в панике и совершенно безрассудна. Теперь я хочу, чтобы вы меня где-нибудь высадили, и если полиция остановит вас, скажите им, что вы меня не видели, и что ваше знакомство со мной было совершенно случайным.
   - И что вы будете делать, когда я вас высажу?
   - Я возьму такси и отправлюсь в американское посольство и попрошу их защиты.
   - Боюсь, моя дорогая леди, я должен отсоветовать вам этот план. Во-первых, это испуг, и посольство воспримет это как признание вины. Вы должны понимать, что в посольстве нет возможности защитить вас, если вы нарушили немецкие законы. Также вы должны понимать, что большинство должностных лиц посольства испытывают сильные предрассудки против тех, кого они называют 'красными', и всегда неохотно помогают им. Конечно, можно рассчитывать на тот факт, что у вас есть богатый и известный дядя.
   "Прежде всего", - воскликнула она, - "я не должна втягивать в это своего дядю!"
   - Боюсь, вам придется это забыть, мисс Крестон, у вас серьезные проблемы, и вам придется использовать то, что у вас есть. Имя вашего дяди будет означать газетную шумиху, и это может быть той вещью, которая спасет вас. Если вы получите огласку в газетах в Америке, то этот факт будет немедленно отправлен обратно в Берлин, и гестапо будет гораздо более осторожной с вами.
   - На самом деле мне очень больно, мистер Бэдд, осознавать, что я сделала с вами и с другими.
   "Пока что", - ответил искусствовед, - "вы живете под защитой американского законодательства, и у вас есть чувство безопасности, из-за чего вам трудно понять ситуацию здесь, в Нацилэнде. Здесь нет никаких законов, только капризы чиновников, к которым вы попали в руки. В настоящее время у нас нет посла в Берлине, мы отозвали его, по-видимому, в надежде, что это как-то повлияет на нацистов. Все это заставило их больше нас ненавидеть, и теперь президент Рузвельт выступает с речами, называя их агрессорами и чем-то ещё, поэтому вы можете видеть, что ваше обращение в посольство может нанести вам больше вреда, чем пользы".
   VIII
   Ланни понял, что у него есть вся информация, которую Лорел Крестон могла ему дать. Отсутствовало одно важное обстоятельство, которое она не могла знать. Что вызвало рейд гестапо? Поймали ли они Монка? Ланни не считал возможным, что подпольщик мог выдать свою помощницу, но они, возможно, следили за ним и наблюдали за его встречами с ней. Эта мысль была ужасной и помогла ему понять, насколько велика опасность для женщины, и насколько серьезен риск, который он везёт в своей машине.
   Ради неё он стал думать вслух. - "В прежние времена из Германии всегда было много способов выехать из страны. В стране пять тысяч километров границы, включая водные, и я слышал много историй о беженцах и их уловках. Крестьянин в ночное время может провести через поля, гид проведёт через горы, капитан корабля спрячет на корабле, машинист локомотива провезёт в своей кабине. Но теперь прошла мобилизация армии, по крайней мере, частично. Мне сказали пару недель назад, что на восточной границе миллион человек, и также на западной. Так что теперь, когда при попытке приблизиться к границе без надлежащих бумаг, будешь шпионом, а это хуже, чем быть автором 'Арийского путешествия'. Кстати, как насчет вашего паспорта?"
   - Он остался в моем чемодане в пансионе.
   - Ну, полиция позаботится о нём. А ваши деньги?
   - У меня в моем кошельке всего несколько марок, остальные были заперты в чемодане.
   "Они позаботятся и об этом. Но вы не должны быть без денег". - Держась за руль одной рукой, другой он вытащил из кармана бумажник и извлек пару банкнот. "Спрячьте их куда-нибудь", - сказал он, поворачиваясь к ней.
   Она ответила: "Спасибо, это будет заём".
   - Я опасаюсь любого плана, который предполагает взятки при попытке выезда из страны. Если вы знаете подходящего человека, то все в порядке. Но при поисках вслепую, вы можете столкнуться с нацистом, шантажистом или преступником. Я бы не спешил посылать хрупкую женщину ночью с человеком, о котором я ничего не знаю. Я не могу позволить себе сопровождать вас по собственным причинам.
   - Я бы была идиоткой, если бы попросила вас сделать это, мистер Бэдд. Я и так принесла слишком много осложнений.
   - Вы можете переплыть реку Рейн в ее верховьях, где она не слишком широкая, но холодная, когда она исходит с гор, но я не думаю, что вы особенно сильный пловец.
   - Точно не я.
   - Есть много горных перевалов, где можно перейти границу, но нельзя путешествовать в темноте, не зная каждый сантиметр дороги, и даже при дневном свете можно потеряться и упасть на пропасть. Не говоря уже о попадании под обстрел патруля. Если вы проследуете в один из портов, то будете иметь дело с грубыми людьми, а иностранные суда внимательно осматривают, особенно в военное время. Вы должны понять, что ваш трудности умножаются на десять, только потому, что вы выбрали такое неудачное время, чтобы попасть в беду.
   - Вот почему я и попала. Я в таком ужасе от мысли о другой великой войне.
   - Ваши чувства понятны и заслуживают уважения, но рано или поздно, когда мы живем в этом мире, мы узнаем разницу между тем, что возможно, а что нет. Каждое живое существо обнаруживает, что его выживание зависит от усвоения этого урока.
   "Очевидно, я одна из неудачников", - сказала она. Он не мог быть уверен в ее тоне, было ли это иронией или отчаянием, но он подумал о последнем.
   "Мы найдём способ вытащить вас из Германии", - заявил он. - "Не будьте слишком обескуражены, когда я указываю на трудности. Правило военных, никогда не стоит недооценивать силу противника, и только зная опасности, можно найти пути, чтобы их избежать. Нам надо обсудить ситуацию со всех сторон и выбрать время и место, где будут наименьшие препятствия".
   IX
   Они выехали за пределы большого Берлина и его пригородов и ехали по проселочным дорогам, где никто не собирался обращать на них внимание. Ланни продолжал двигаться на запад, потому что это было ближе к дому, но он не был уверен, что, в конце концов, он не изменит направление. Он сказал ей, что это его машина. Но не дал объяснений, почему он никогда не приглашал ее проехаться на ней. Она была вправе думать, что может быть, он только что привез ее в Германию. Он сказал: "Мы в достаточной безопасности, пока мы продолжаем двигаться. Если, конечно, вас не подозревают в каком-либо действительно серьезном преступлении, чтобы полиция всего рейха прочесывала все дороги в поисках вас. Мы можем покупать еду и есть в дороге. Но мы никогда не сможем остановиться в любом отеле или жилье, потому что они должны были бы зарегистрировать нас в полиции".
   "Вы не можете ехать вечно", - возразила женщина.
   - Я могу ехать дольше, чем вы можете себе представить. Я постоянно ездил целый день и ночь, когда мне нужно было куда-нибудь добраться, и я мог бы продолжать, если бы мне потребовалось. Умеете ли вы управлять автомобилем?
   - К сожалению, нет, у меня ничего не получается с машинами, я не могу пользоваться швейной машинкой, не пришив себе палец.
   - Вы будете удивлены, узнав, как легко управлять автомобилем. На этих тихих дорогах я мог бы через час научить вас всему, а затем вы могли бы спокойно катиться в течение нескольких часов, пока я не посплю. Это может быть необязательно, я просто указываю, что у нас есть время, чтобы подробно обсудить ситуацию и не беспокоиться.
   - У вас есть время на такой отпуск?
   - Мое время всегда было моим. И, конечно, я не могу его лучше использовать, чем помочь земляку выбраться из затруднительного положения. Мне не нужны никакие идеи, чтобы понять, что вы попали в него через избыток идеализма.
   - Вы так любезны, что я не могу найти оправдания для себя. Я бы не позвонила вам, если бы не полностью потеряла голову.
   "Вы выбрали подходящий момент, чтобы её потерять", - ответил повзрослевший плейбой с улыбкой. - "Через несколько секунд я должен был бы катить по дороге в Мюнхен, и что бы вы тогда делали?"
   - Полагаю, я должна была взять такси в американское посольство, а оттуда позвонить своему дяде Реверди по телефону.
   Ланни Бэдд, живший среди богачей всю свою жизнь, с усмешкой заметил: "Вы остались бы его слугой до конца своих дней. Вам пришлось бы путешествовать на яхте и играть в бридж или безик, или что бы это ни было".
   "Хуже того", - ответила женщина без следа юмора в ее голосе. - "Мне пришлось бы пообещать и писать достойные респектабельные сексуальные истории для женских журналов".
   X
   Они ехали весь день, останавливаясь только на заправочной станции, и в продуктовом магазине в деревне, где покупали крекеры, сыр и фрукты. Ланни подумал, что его пассажирка будет в безопасности, сидя в автомобиле. Она могла отвернуться, когда проезжали другие автомобили. Они ехали с умеренной скоростью, потому что у них не было особой цели, и потому что такая скорость не привлекала внимания. Мысленно они обошли все границы Германии. Ланни, который пересекал эти границы множество раз со времени своего детства, мог рассказать, что они найдут в этих местах. Только без учёта страшного фактора войны. А он становился все хуже и не лучше. Если начнется война, их проблема может стать неразрешимой.
   Ланни не мог позволить себе слишком много знать о подполье и его методах, но он защитил себя замечанием: "В старые времена, когда красные захватили власть, то беженцами стали аристократы и богатые, и я наслышался бесконечных историй о способах, которыми они пользовались. Некоторые глотали пригоршни бриллиантов и жемчуга, прежде чем пересечь границу, одному из русских великих князей удалось вывести три картины Рембрандта, свернутых вместе, и он много лет жил на Ривьере на выручку от их продажи".
   В памяти Ланни была свежа история о том, как он пытался вытащить Фредди Робина из Германии в фургоне, в котором привозил картины Дэтаза в Мюнхен. Он не мог об этом рассказать, но он мог сказать: "У меня есть старый друг в Каннах, один из лучших парней, он был пехотным лейтенантом в мировой войне. Он женился на французской девушке и теперь имеет туристическое бюро, а его жена управляет пансионом. При угрозе войны туристический бизнес падает, поэтому прямо сейчас Джерри Пендлтон не будет занят. Я мог бы позвонить ему по телефону и сказать: 'Садись на первый самолет в Штутгарт' или любой город, который будет ближе, и он будет здесь через несколько часов. Он знает много людей в туристическом бизнесе, агентов и т. д., И он может знать кого-то, кто может заняться контрабандой за разумную цену. Через французскую или швейцарскую границы. Или он может вернуться в Канны и получить разрешение на выезд для вас, у меня есть подлинник, и он мог бы взять его и сделать еще один. Вы понимаете, что человек в его бизнесе занимается этим время от времени. Он знает какого-нибудь давнего пуалю, который не прочь надуть грязных бошей".
   "Ой!" - воскликнула женщина. - "Ведь это нелепо, что я должна стать обузой для вас и ваших друзей в такой беде!"
   - Было нелепо, когда вы пытались писать антинацистские рассказы в берлинском пансионе, но вы это делали, и теперь вы одобряете поэта, который сказал: 'Да, видно, тот, кто начал лгать, Не обойдется ложью малой!' Здесь мы находимся в тюрьме герра Гитлера величиной с империю...
   "Мистер Бэдд, вы не можете восхищаться этим человеком!" - воскликнула пассажирка на заднем сиденье. Поскольку она сидела, Ланни мог наблюдать за ее страдающим выражением лица в своем зеркале заднего вида.
   - Как писатель, вы найдете его самым увлекательным предметом достойным изучения в мире. Когда-нибудь я расскажу вам о нем, но сейчас я хочу рассказать о молодом друге, чей дом находится на реке Темзе. Он, вероятно, сейчас мирно плывёт на лодке с шестом и цитирует то, что он называет современной поэзией, в этот приятный сумеречный час. Он пилот, и, если бы я позвонил бы ему по телефону, то он отправил бы самолет в любой город Германии. Вы можете легко влюбиться в него, потому что он является очаровательным идеалистом, который только что окончил колледж Модлин. Ланни произнес это слово так, а затем объяснил, что англичане пишут это слово, как "Магдалин". Американцу эти английские дьявольские выверты в написании и произношении не понять. - "Его имя Альфред Помрой-Нилсон, он немного красный, как и вы, или, может быть, только розовый".
   - Я думаю, это становится моим оттенком.
   - Хорошо, Альфи подумает, что было бы восхитительно заполучить летающего комара и спуститься на луг где-то в пределах немецкой границы и забрать находящуюся в опасности девицу своего политического окраса. Единственная проблема в том, что дело идёт к войне, граница, безусловно, охраняется днем и ночью, и неизвестный иностранный самолет может быть сбит, прежде чем он перейдет через Северное море или даже позже. Поэтому, возможно, Альфи предпочтет прибыть на скоростном катере. Среди его соседей по Темзе есть несколько человек, которые привезут его, и они подойдут близко к одинокому месту на берегу ночью и начнут мигать фонарём, а розовая леди может нырнуть и сделать несколько гребков. Сейчас купальный сезон, и вода будет в норме. Понимаете, я просто воображаю приключения, даже если мы не примем участия ни в одном из них, то в один прекрасный день вы можете использовать их для своих рассказов. Проблема заключается в том, о чем я уже говорил. Если мы купим газету и прочитаем, что началась война, тогда мы будем в затруднительном положении. И вам, вероятно, придется подписаться на жизнь на Ориоле!
   XI
   Стало темно, и Ланни сказал: "А что, если вы устроитесь на этом месте и хорошо поспите".
   Она ответила: "Мне кажется, что я никогда не смогу спать, пока не покину Германию".
   - Я понимаю вашу нервозность, но вам могут понадобиться все ваши способности. А для того, чтобы уснуть есть психологические упражнения.
   - Вы имеете в виду подсчет овец?
   - Я никогда не интересовался овцами. Я обнаружил, что декламация про себя стихов была хорошим успокаивающим для меня. Я полагаю, потому что это мне нравилось, пока я был молодым. Сон приходит из подсознания, и чем глубже вы туда забираетесь, тем лучше. Длительные впечатления это те, которые мы получили в детстве. И стихи, которые мы выучили, это те, которые означают для нас мир и счастье. Знаете ли вы детскую молитву на ночь? Если так, то говорите её сейчас и снова и снова, и не механически, или как современную софистику. Будьте ребенком и спите как ребенок.
   "Очень интересно", - сказала она. - "Но позвольте мне подождать до позднего вечера".
   Они прибыли в Тевтобургский Лес, который находится в центре западной Германии. Цепь гор, невысокая, но густо лесистая. Они ехали вдоль предгорий, и Ланни сказал: "Сегодня вечером вокруг нас должны быть призраки, потому что это те горы, из которых хлынули тевтонские орды и уничтожили римскую армию под командованием Квинтилия Вара во времена Христа. Вы можете помнить из своих школьных книг крики императора Августа: "Квинтилий Вар, верни мои легионы!" Мне говорили, что эта победа должна считаться одной из причин поздней Мировой войны, а затем следующих, которые за ней последуют. Франки латинизировались и стали цивилизованными людьми, тогда как тевтоны оставались варварами в своих темных лесах и все еще лелеют свою веру в святость кровопролития".
   Тот же старый Ланни Бэдд, читающий научные лекции, будь то музыка, искусство, литература или история этого старого континента, где он родился!
   XII
   Они въехали на поляну в лесу, и на некотором расстоянии от дороги увидели горящий огонь, и услышали звуки пения. Ланни заглушил двигатель, и они прислушались к словам Песни Хорста Весселя: "Die Strasse frei den braunen Bataillonen!" Ланни сказал: "Это лагерь Гитлерюгенд, или, может быть, Юнгфольк, организации младших мальчиков. Летом они отправляются в пешие походы и разбивают лагерь под открытым небом. Три или четыре года назад нацисты мобилизовали всех детей с десятилетнего возраста, и у них есть свои полувоенные организации для обучения молодежи. Тут звучат молодые голоса, так что, вероятно, это Юнгфольк".
   "Вы, кажется, все знаете о них", - прокомментировала женщина.
   - С детства в Штубендорфе у меня был друг, который вырос, чтобы стать одним из их высокопоставленных чиновников, и каждый раз, когда я приезжаю в Берлин, он наполняет меня более подробными сведениями, которые я должен правильно заучить, иначе это сильно заденет его чувства. Пятнадцать мальчиков составляют Jungenschaft, три этих группы составляют Feldzug, а три этих Fahnlein. Четыре Fahnlein образуют Stamm, а пять этих Jungbann. Всё это доходит до трех тысяч, и я должен признаться, что моя память мне изменяет, чтобы назвать всё до миллионов. Умы немецких детей особенно податливы, и мой друг уверен, что среди этих миллионов нет никого, кто не хочет пролить свою последнюю каплю крови за фюрера.
   Лорел Крестон этого не комментировала, а Ланни ждал, пока пение не затихнет. Затем он сказал: "Это может решить нам проблему сна".
   - Что вы имеете в виду?
   - Это место, где мы можем найти жилье без регистрации в полиции. Во всяком случае, попытка не пытка. Вам нужно будет иметь другое имя. Мисс Джонс вам подойдёт?
   Она согласилась, и он свернул в узкую аллею, ведущую в лагерь. Когда они были рядом, двое мальчиков лет шестнадцати или около того вышли из тени и предупредительно подняли руки. Ланни остановил свой автомобиль и заглушил двигатель и вежливо сказал: "Zwei amerikanische Gaste wollen Ihr Lager besuchen". Ответ был следующим: "Bitte warten Sie, mein Herr''.
   Они сидели и слушали другую песню, пока один из ребят не вернулся и сказал: "Bitte, kommen Sie mit". Он провел их по дороге к месту, где было припаркованы пара других машин, и когда они вышли, он повел их к костру. Молодой человек в военной форме встретил их, и Ланни сказал: "Herr Budd und Miss Jones; wir sind amerikanische Touristen". Человек ответил на хорошем английском: "Мы с удовольствием вас примем".
   XIII
   Это была поляна в темном лесу, которую, как стены, окружали высокие прямые ели. В центре горел огонь, вокруг него на ковре из нападавших еловых иголок сидела толпа ребятишек в возрасте от десяти до шестнадцати лет. Их было около пятидесяти, поэтому Ланни решил, что это был Фельдцуг. Они носили униформу хаки со спортивными трусами, сандалиями и шейными платками. Радостные лица с синими или серыми глазами с любопытством повернулись к гостям. Открытые рты, певшие Лорелею, игнорируя факт, что слова были написаны евреем.
   Потом пели Танненбаум, О, Танненбаум, который звучал для "Мисс Джонс" по-домашнему, потому что под его мелодию пели Мэриленд, Мой Мэриленд.
   Вожатый сидел рядом с гостями. И после перерыва Ланни достал свой бумажник и вынул из него ценный документ, который он использовал для всех дипломатических целей. Это была вырезка из газеты Munchner Neueste Nachrichten пятилетней давности, рассказывающая о выставке Дэтаза в этом городе и описание того, как пасынок знаменитого живописца, отпрыск американских Оружейных заводов Бэдд, отвёз одну из картин в Коричневый дом, чтобы показать её фюреру. А фюрер рассказал о своей любви к истинному и достойному французскому искусству. Вырезка содержала портрет безупречно арийских черт Ланни Бэдда. И она была аккуратно помещена в прозрачный и негнущийся конверт, где её невозможно было помять или повредить.
   Ни один нацист не смог бы устоять перед этим волшебным документом. Это было одновременно Удостоверением личности и пропуском во внутренние святыни новой религии. Он пробовал этот трюк много раз и знал, какое время занимает чтение. И в какой именно момент читатель придет к мысли, что Ланни является старым другом фюрера, а также Курта Мейснера, композитора, и Генриха Юнга, высокопоставленного руководителя Гитлерюгенд. Скромный вожатый этого Фельдцуга сидел, читая при свете от своего маленького электрического фонарика, и когда он подошел к этому месту, он больше не мог сохранять свое волнение. "Это просто замечательно! С нами личный друг наших вождей!"
   Ему сразу же захотелось узнать, будет ли Ланни разговаривать с мальчиками и рассказывать им об этой чудесной дружбе. Ланни сказал, что ему это будет приятно. Тогда вожатый встал и представил американского джентльмена, рассказывая, какое прекрасное сообщение он сейчас сделает. Раздались громкие крики восторга, и когда гость начал говорить, они сидели, как каменные, а некоторые с крепко сжатыми руками. Пятьдесят пар синих и серых глаз были прикованы к лицу Ланни. А он рассказывал, как он в детстве побывал в замке Штубендорф и встретил Курта и Генриха, и как в последующие годы после войны Генрих рассказал ему о новом движении под названием НСДАП, и как Генрих посещал фюрера в тюрьме в крепости Ландсберг.
   Рассказчик продолжил рассказывать, как его отвезли на встречу с герром Гитлером в его скромной квартире в Берлине, и обнаружил, что он играет с двумя детьми своей экономки. После того, как фюрер захватил власть, у Ланни была привилегия посещать его много раз. Фюрер купил полдюжины картин отчима Ланни и повесил их в гостевом доме в Бергхофе. Он сказал, что сделал это в знак его стремления к дружбе между Францией и Германией. Также он поручил американскому Kunstsachverstandiger купить несколько работ австрийского художника Дефреггера, который рисовал крестьян на родине фюрера. Американец был гостем в течение нескольких недель в Берхтесгадене и рассказывал о жизни там, включая приют на Кельштайне. Ланни знал только одного другого иностранца, которого когда-либо брали на эту вершину горы, и это был французский дипломатический представитель мсьё Франсуа-Понсе.
   Этим парням туннель в горах и двухсотметровая шахта лифта, проходившая через твердый гранит, казались самой прекрасной сказкой в мире. Строение на вершине с видом на все австрийские Альпы, была небесами, истинным тевтонским местом обитания божества. Когда гость добрался до конца своего повествования, они сидели тихо, переговариваясь вполголоса. Когда вожатый спросил с уважением, не окажет ли герр Бэдд им честь пожать руки, они выстроились в линию, не толкаясь и не толпясь. Каждый щелкал каблуками своих сандалий и делал изрядный поклон от талии и торжественно жал руку, которая жала руку фюрера. Пятьдесят раз и ещё несколько Ланни слышал - "Danke schon, Herr Budd", и пятьдесят раз он поклонился и улыбнулся в ответ.
   XIV
   Костер умирал, и настало время ложиться спать. Ланни сказал: "Какое чудесное место у вас здесь!" Ряды палаток освещались ослабевшим огнем, и вожатый объяснил, что они отправятся утром, а новый Фельдцуг прибудет в конце дня. Ланни сказал: "Интересно, вас устроит, если сегодня мы останемся с вами в лагере". Это вызвало волну волнений. Der personlicher Freund des Fuhrers und seine Dame wollen ubernachten! Две палатки? Да, конечно, у них было множество палаток, потому что в такие приятные ночи большинство Kameraden предпочитают разложить свои одеяла на хвое.
   Так двух посетителей сопроводили в прилегающие палатки, в каждой из них были холщовая кровать, одеяло и маленькая тумбочка с умывальником и кувшином. Вскоре все стихло, Ланни вытянулся, но он не стал читать детскую молитву на ночь! Часами он лежал неподвижно, мысленно перебирая различные сумасшедшие схемы, которые он излагал Лорел Крестон во время их поездки. В тишине и темноте они казались более безумными, чем когда-либо. И когда он закончил перебор, то был готов молить Господа, чтобы тот взял его душу!
   ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
   Мужественно преодолевать затруднения 48
  
   I
   ПОСЛЕ завтрака с хлебом и маслом и горячим какао, туристов проводили в путь приветственными криками. Они пошли на запад. Но вскоре Ланни решил, что приближаться к французской границе не разумно, и они развернулись к югу. Пейзажи отличались разнообразием и красотой, но они не могли их оценить. Это был немецкий пейзаж, а им хотелось увидеть пейзажи любой другой земли. Утром 22 августа Ланни включил радио на своей машине и, держа громкость на низком уровне, услышал официальное заявление правительства Германии о том, что миссия во главе с министром иностранных дел Риббентропом должна была отправиться в Москву с целью заключения пакта о ненападении с Советским Союзом.
   Он знал, что это произойдёт, и обнаружил, что большинство людей из "мира великих", с которыми он говорил, слышали эти слухи. Но за пределами Германии в это верить не хотели и не верили. И теперь даже Ланни был потрясен, когда услышал это официальное объявление. Он знал, что это означает войну. Через три дня, если утверждение Монка было правильным. Для нацистов это был "зеленый свет" взять то, что они хотели от Польши, и воевать с Англией и Францией, если эти страны предпочтут вмешаться. Ланни объяснил это своей спутнице, и они слушали иностранные радиостанции, отключая их, когда проезжали мимо кого-то на дороге.
   "Это создаст большие трудности для вас и меня", - сказал Ланни. - "Меры предосторожности на границе будут удвоены, не будет и самолетов, летающих в Германию, и никаких моторных лодок, приближающихся к берегу". Правда была в том, что он был в отчаянии в отношении следующего шага. Но он не стал говорить об этом, чтобы не пугать свою компаньонку.
   "Мистер Бэдд", - ответила она, - "вы были добры ко мне сверх меры, но есть предел для моего права навязываться вам. Я думаю, вы должны высадить меня в следующем городе и оставить меня там".
   - Для чего?
   - Для возвращения в Берлин в посольство и ждать там всего, что случится со мною.
   - Я не готов сделать что-либо подобное. Даже если придётся кататься месяц по стране, проводя ночи в лагерях Jungvolk.
   "Скажите мне откровенно", - продолжала женщина. - "Что вы планировали делать, если бы я не позвала вас на помощь?"
   - Я поехал бы по картинным делам, не особенно срочным, потом я собирался позвонить Рудольфу Гессу и предложить посетить его в Берхтесгадене.
   - Это действительно важно для вас, не так ли?
   - Возможно, да, возможно, нет. Вы видели, что я смог сделать прошлой ночью, просто имея возможность говорить об этих могущественных личностях. И это так везде, где бы я ни был, в Европе и Америке. Все хотят услышать о Гитлере, Геринге, Гессе, Шахте, о всех великих нацистах. В любом доме мультимиллионера в любой столице для этого приглашают на обеды и ужины, кстати, я говорю и о картинах, и может случиться так, что такие люди, как миссис Генри Форд или ее сын Эдсел, поймут, что я предлагаю им возможность приобрести картины, не делая себя смешными. Одна вещь вырастает из другой, и никто не может предвидеть, что может стать следствием случайной беседы.
   Ланни не забыл, что эта леди из Балтимора должна была шпионить за ним, и он подумал, что это может быть добрым делом для её спокойствия. "Вы действительно должны понять мою позицию", - продолжил он. - "Я любитель искусства, мира и человечности. Я заявляю об этом, куда бы я ни прибыл, и меня так принимают. Я путешествую как своего рода международный рассыльный, посланник богов. Герр Гитлер говорит: 'Расскажите своим друзьям мою позицию', - и продолжает объяснять, как он хочет взаимопонимания между Германией, Францией и Великобританией. Когда я еду в эти страны, то деловые люди спрашивают меня: 'Чего хочет Гитлер?' А я отвечаю: 'Он сказал мне сказать так и так' ".
   - А он думает так, как говорит, мистер Бэдд?
   - Государственные деятели всегда спрашивают об этом, и я отвечаю: 'Я не психолог, и я не читаю его мысли. Это то, что он сказал мне, а вы можете верить ему, если считаете, что он этого стоит'. Затем, когда я возвращаюсь в Германию, Гитлер, Геринг и Гесс спрашивают меня об этом, и я повторяю то, что мне сказали. Обе стороны заявляют, что хотят прежде всего мира, и я делаю все возможное, чтобы поощрять это. В этот момент вы можете догадаться, что я не очень горжусь тем, что я сделал. Я считаю себя хорошим, но довольно безрезультатным дилетантом.
   II
   Некоторое время они ехали, слушая разноречивые комментарии британских и французских радиожурналистов на коммюнике из Вильгельмштрассе. Фюрер "обвёл их вокруг пальца" в том, о чём не может быть и речи. Им потребуется несколько дней, чтобы понять последствия этого действия и, возможно, годы, чтобы наблюдать последствия этого. "В Берхтесгадене вероятно вы сможете что-то сделать! " - внезапно воскликнула женщина. - "Расскажите мне об этом откровенно, я вас умоляю".
   Некоторое время он думал: "Я расскажу вам, что я планирую, если вы пообещаете никому это не рассказывать и очень серьезно относитесь к этому обещанию".
   - Конечно, вы можете рассчитывать на это.
   - Вы должны понимать, что прямо сейчас фюрер и его окружение принимают самое важное решение за всю свою карьеру, возможно, самое важное в истории своей страны. Я представляю их в полном замешательстве. Государственные деятели и генералы приходят и уходят, а вот есть решения, которые не нельзя отозвать. В такое время некоторые из них жаждут сверхъестественных советников. Гесс один из них. Я собирался предложить мадам Зыжински из Жуана и посмотреть, что духи могут сказать о будущем Фатерланда.
   - Вы действительно считаете, что в теперешнем кризисе он будет рассматривать такие вещи?
   - Я могу заверить вас, что он воспринимает их с максимальной серьезностью.
   - И вы, случайно, делаете то же самое?
   - Мне следовало бы прочитать лекцию об этом, милая леди. Я был воспитан, как и вы, считать такие вещи суеверием и мошенничеством. Но я читаю публикации современной науки. Вы помните, что я рассказал вам о Джинсе и Эддингтоне. Сейчас есть группа наиболее компетентных физиков, которые говорят нам, что время не является фиксированной и абсолютной вещью, как нам кажется. Вполне возможно, что всегда существует то, что всегда было, и что будет точно так же всегда существовать. Поэтому я решил по-новому взглянуть на мир, я готов поверить во что угодно, если у меня будет достаточно доказательств, и я всегда буду сомневаться прежде, чем скажу, что что-то невозможно. Я прочитал книгу англичанина Дж. В. Данна, которая внимательно следит за своими снами и находит, что многие из них являются пророческими. У меня не было времени попробовать это, но я, конечно, не скажу, что это утверждение абсурдно.
   "Такие идеи перевернут все мои мысли верх дном", - заявила женщина.
   - Конечно, и нам это не нравится, мы все этим возмущались от Коперника и Галилея до Эйнштейна. Так случилось, что прямо сейчас в этом кризисе я думал больше о международных делах, а не о паранормальных исследованиях. Я заметил, что Текумсе и другие контроли, которые приводит нам наша пожилая польская медиум, всегда на стороне мира и человечности. Я не знаю, связано ли это с ее природой, или мой отчим и я оказываем какое-то влияние на связи с потусторонним миром, во всяком случае, они советуют против войны, и я думал, что они могут сказать что-то особенно важное, и поэтому повлияют на Гесса и других, с которыми он общается.
   "И вы не можете попробовать это из-за меня! " - воскликнула Лорел Крестон. - "Это, конечно, несправедливо!"
   "Пусть это не беспокоит вас", - сказал он. - "Это была довольно сумасшедшая идея, и сто разных вещей, возможно, не позволили её реализовать. Возможно, уже слишком поздно, и, возможно, было слишком поздно, даже до того, как вы мне позвонили".
   III
   В голову Ланни Бэдда идеи приходили по-разному. Иногда они приходили как вспышка молнии, заставляя его вскакивать и кричать. Иногда они приходили величественно, как процессия со знамёнами и музыкой. Иногда они тихо прокрадывались, как маленькая мышь в комнату. Ланни думал о медиумах в трансе и их странной жизни. Об их личностях, реальных и тех, которые они порождали, откидываясь назад и закрывая глаза. Мадам была усталой старухой, и её испугал Бергхоф, и она не хотела туда возвращаться. Она плохо себя чувствовала, и, возможно, не могла путешествовать. Конечно, не одна. Ланни должен был увидеть Прёфеника, думая его использовать. Он посетил пару других медиумов, о которых он слышал, но не нашёл ничего стоящего. С любым немцем было практически невозможно что-нибудь сделать из-за политических последствий, соблазнов, атмосферы интриг и террора, которые окружали горный приют фюрера. В этой ситуации кто надеялся что-либо получить, или боялся что-либо потерять от встречи с нацистом Nummer Eins или Nummer Drei был бы бесполезен.
   Затем появилась идея, маленькой мышью прокравшаяся в голову Ланни. Высунула свой крошечный нос в трещину и сморщила его, понюхав. Какова была атмосфера в этом месте, и, имела бы маленькая мышь шанс, или она должна отступить и юркнуть обратно в норку?
   Женщина заговорила первой. - "Я полностью уверена, что я не должна вас больше удерживать, мистер Бэдд".
   Ланни ответил: "Подождите минуту, у меня в голове что-то появилось".
   Машина продолжала ехать, и прошло несколько минут, прежде чем он снова заговорил. Затем он сказал: "Будет ли вам интересно посетить Берхтесгаден".
   - Вы имеете в виду город?
   - Я имею в виду Бергхоф, дом фюрера.
   "От вас у меня перехватывает дыхание!" - воскликнула она.
   - Вы видели то, что мы сделали прошлой ночью. Это было смело, подумали вы, но мы с этим справились. Я не раз так поступал, и до сих мне сходило с рук. Есть несколько стихов о жгучей крапиве. Я не помню точные слова, но их идея состоит в том, что если взять крапиву осторожно, то она больно обожжёт, но если ее взять крепко, она станет мягкой, как шелк. Я думаю, что нацисты подобны ей.
   - Вы думаете, что привезёте меня туда в качестве гостя?
   - Я бы придумал хороший предлог.
   - Но ... с гестапо, идущей по моему следу?
   - Гестапо не беспокоит фюрера своими проблемами. И особенно в такое время. Гестапо работает в темноте и у неё левая рука не знает, что делает правая. Я должен сказать, что дом фюрера последнее место в Германии, где она будет искать антинацистского писателя.
   - Вы хотите, чтобы я приехала под именем Лорел Крестон?
   - Ни в коем случае, вы теперь мисс Джонс, Эльвирита Джонс, скажем так, вы из Нью-Йорка, большого и густонаселенного города, и я встретил вас на Ривьере.
   - Но что ... что я путешествую с вами по Германии?
   - Я нащупываю свой путь к идее, которую я нахожу новой и занимательной, хотя я должен признать, что она немного пугает меня. Гесс всегда ищет нового и лучшего медиума, и мне интересно, не смогли бы вы угодить ему.
   - Но, я ничего не знаю о предмете!
   - Я говорил вам, что смогу научить вас водить машину через час или два, я мог бы сделать из вас отличного медиума за то время, пока мы будем в пути в Берхтесгаден.
   - Вы имеете в виду мошеннического?
   Ланни не мог не рассмеяться. - "Это слишком сильно повлияет на ваш моральный облик?" Затем, серьезно: "Я всегда был добросовестным в вопросах, связанных с паранормальными явлениями в поисках фактов и попытках их понять. Но это совсем другое дело. Это хитрость, чтобы помочь другу избежать серьёзных неприятностей. Вы могли бы помочь человечеству, сказав Руди Гессу, что дух Пауля Людвига Ганса фон Бенекендорфа и фон Гинденбурга приказывает ему удержать Германию от войны".
   - Я в ужасе от мысли попасть туда, мистер Бэдд!
   - Вы были в ужасе от мысли о гестапо, и у вас были на это основания. Это, конечно, не хуже, чем попасть в их руки.
   - Но я так невежественна в этом вопросе!
   - К счастью, я в меньшей степени, я провёл сотни экспериментов и прочитал множество книг. Мой отчим, Парсифаль Дингл, о котором вы, возможно, слышали в Жуане, неустанно трудился над этим предметом в течение двадцати или тридцати лет и снабдил меня своими открытиями. Я могу рассказать вам, что вам нужно знать. И будьте уверенны, что мы не приблизимся к Берхтесгадену, пока вы не сможете выучить наизусть свои уроки.
   - Но ... как все это поможет мне выбраться из Германии?
   - Здесь всё просто. Если бы вы сумеете убедить заместителя фюрера, то все, что вы захотите в Германии, будет вашим. Вы можете сказать, что ваши сумки были украдены, ваш паспорт потерян, и Гесс предоставит вам документ, который будет принят в любой точке страны и на любом выходе из страны, и он будет действовать в мирное и военное время.
   IV
   Ланни повернул машину на юго-восток, сказав: "Мы можем двигаться так, как и в любом другом направлении. Если мы отбросим этот план, я снова смогу повернуть руль".
   "Как становятся медиумом? " - спросила пассажирка.
   - Многие ученые были бы рады узнать об этом. Очевидно, никто не становится медиумом, они просто есть. Маленький мальчик обнаруживает, что знает ответ на арифметическую задачу, и не потому, что он её решил, а потому, что решение было в уме учителя. Девочка знает, что скажет ее мать, прежде чем мать начинает двигать губами, она знает, что зазвонит телефон, и кто звонит. Или, может быть, группа людей из любопытства попробует эксперимент сидеть в темной комнате и держать руки вокруг стола. Раздаётся стук, и стол начинает шевелиться. Возможно, это кто-то шутит. Но опять-таки это может быть чем-то, что сбивало с толку каждого ученого, который когда-либо исследовал это. Стуком передавались послания, о которых никто в комнате ничего не знал. Стол может подняться в воздух или может начать двигаться с силой, которую трудно преодолеть. Мой отчим, очень уважаемый человек, рассказывал мне, что группа людей пробовала этот эксперимент у него дома в штате Айова. И путём исключения из эксперимента одного человека за другим он убедился, что эта сила исходит от пожилой женщины, которая большую часть жизни была семейной служанкой. Она понятия не имела, и была так же поражена, как и он. Они вдвоем положили свои руки на верхнюю часть стола с газетой под руки, чтобы они не могли двигать стол, если бы захотели. Свет не имел никакого значения, и он и другие могли наблюдать и видеть, что со столом нет контакта, кроме четырех рук на бумаге. Но стол заскользил по комнате с такой скоростью, что они вряд ли могли справиться с ним.
   - Вы ожидаете, что я буду так поступать?
   - Конечно, нет. Вы бы не знаете, как это сделать, а я не могу вас научить этому. Вы будешь медиумом в трансе и установите связь с духами.
   - И как я это сделаю?
   - Давайте возьмем мадам за модель, потому что чаще всего я наблюдал её. Вы будете сидеть в удобном кресле в тусклом свете, откинув голову назад и закрыв глаза. По желанию вы можете на глаза набросить платок. Через минуту или две вы начинаете тяжело дышать, и потом вы вздыхаете и стонете, как будто вы в беде. Затем вы замолкаете и находитесь в трансе. Никто не знает, что это такое. Это как сон, но другое. Несомненно, что сознание спит. Но что-то бессознательное, отличное от сна, прорывается наружу. Вы произносите слова, но это не вы, и после того, как вы выходите из транса, вы не представляете, что вы сказали или что случилось.
   - А что происходит?
   - Вы, как беллетрист, привыкли воображением создавать персонажей и делать их реальными и заставлять их жить своей жизнью. По-видимому, медиум делает то же самое, но по-другому. Что-то в подсознании мадам создало персонажа, который называет себя Текумсе и говорит, что он был индейским вождем, но не тем, кто известен в истории. У него яркая личность, чего не хватает мадам. Он утверждает, что появляются духи мертвых, и он сообщает, как они выглядят, как и что они говорят, иногда, когда сеанс очень успешный, эти духи начинают говорить сами за себя. Но вам не нужно пытаться этого делать.
   - И вы верите, что я смогу устроить такое представление?
   - У вас есть воображение и остроумие. Вам не нужно ничего опасаться, потому что все в ваших руках, никто не может держать вас в трансе, если вы не хотите в нём оставаться, и если вы попадете в трудное положение, вы всегда можете из него выйти. Если я слишком сильно наступаю на старого Текумсе, он приходит в ярость и говорит, чтобы я отправлялся к дьяволу и оставил его в покое. Он обижается, когда я говорю о телепатии, он даже обвиняет меня, что я воздействую на него 'мыслительной телепатией'. Вы свободно можете обвинить вашего клиента, что он сомневается в вас. Этого мало кто не делает, и Гесс сомневается в то, во что он верит. Если вы больше ничего не можете сказать за духа, то просто этот дух угаснет, и пусть появится какой-то новый дух, с которым вы будете чувствовать себя более свободно.
   - Должна ли я взять Текумсе своим контролем?
   - Ни в коем случае. Выбирайте какую-то личность, которую вы хорошо знаете, кого-либо живого или мертвого, чьи идеи и манеру речи вы знаете. Дайте ему имя, какое вам понравится, и пусть он будет любой расы и возраста. Старый негр будет то, что надо. Что-то примитивное более впечатляет, чем историческая фигура.
   - Это должен быть мужчина?
   - Нацистский мир - это мир мужчин. Достаточно женщины медиума, а женщина контроль для них будет перебор.
   - Но я не могу подражать мужскому голосу.
   - Теория объясняет, что контроль пользуются голосовыми связками медиума. Если голос звучит так, как будто вы имитируете мужской голос, этого достаточно. Это может быть вздор, я не берусь сказать, но так или иначе таковы правила игры. Я могу вам сказать, что ведущий психолог Америки последнего поколения профессор Уильям Джеймс много лет изучал эти явления, он нашёл медиума, миссис Пайпер, даму, которая ни у кого не вызывала подозрений в мошенничестве. Многие тома отчетов Общества паранормальных исследований были заполнены отчётами о ее сеансах. И заключение Джеймса из всего этого было следующим. - "Или вы верите, что разум миссис Пайпер в трансе общался с разумом умерших, или же у него есть доступ к разуму любого и каждого живого человека. Существует, конечно, еще одна альтернатива. Вы можете быть совершенно не осведомлены о предмете. Большинство людей предпочитают этот путь, но он не относится ко мне".
   V
   Машина катилась по Вестервальду. Красивые горные пейзажи, там маршируют и поют множество отрядов мальчишек. Гуляют группы взрослых, а также крепкие мужчины и розовощекие женщины с рюкзаками на спине и посохами в руках. Никто не обращал внимания на американских автомобилистов, только дружеские кивки. Ланни решил, что Германия большая, а гестапо не так уж и велика. Он позволил своей спутнице перебраться на сиденье рядом с ним. Когда никого не было видно, он учил ее искусству входить в транс и снова выходить, рассказывая ей, как вести себя в той или иной чрезвычайной ситуации.
   Она выбрала убедительного "контроля". В детстве она знала пожилого негра, который, будучи рабом, сопровождал её деда полковника Кеннана во время всей гражданской войны. Он прошёл с ним все сражения от Манассаса до Аппоматтокса и рассказывал, как выносил раненых офицеров с поля боя и делился с полковником дюжиной зерен пересохших бобов, которые составляли рацион в последние дни армии Виргинии. Лорел живо вспомнила этого "дядю Цицерона" и могла подражать его речи и смешкам. "Просто чудесно!" - оценил сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. - "Он у вас такой же реальный, как Текумсе! Его невежественность позволит вам избежать всего, что вы не знаете, или того, что вам покажется опасным".
   Хватит о контроле. Теперь о духах. Ланни объяснил: "Вашим первым экзаменатором будет Рудольф Гесс. Он тот, кого вы должны убедить. Он верит в эту идею, но скептически относится к любому новому медиуму. Это естественно. Он притягивает к себе притворщиков и мошенников. Он умный человек, в определенных пределах. У него хорошие манеры, и он прекрасно говорит по-английски. Он родился в Александрии, где его отец был своего рода торговцем. Он был в армии и ранен под Верденом, а затем сражался с красными в Мюнхене, затем встретился с Гитлером и стал его секретарем и восторженным последователем. Он был с Гитлером во время так называемого Пивного путча, а затем в тюрьме, где они вместе составили Mein Kampf. Рассказывают, что Гитлер говорил, а Гесс записывал. Гесс все отредактировал, потому что Гитлер пятнадцать лет назад был невежественным человеком, и по-прежнему им остаётся во многих отношениях".
   - Что Гесс хочет услышать?
   - О нападении на Польшу, которое они планируют, и каков будет результат. Но прежде чем вы подойдёте к этому, вы должны убедить его в том, что духи там и что они настоящие. Он будет подозрителен ко всему, что обычно известно. И особенно к тому, что он рассказывал мне. Мне придется вспомнить, что я знаю о его жизни, и что он не знает, что я знаю. Нам лучше начать с его армейской жизни или с партийных сражений. Потому что он сентиментально относится к этому периоду своей жизни. Ко мне пришла идея. Генрих Юнг посетил фюрера в Ландсберге и рассказывал мне об этом месте. Он никогда не устает говорить об этом величайшем часе своей жизни, и поэтому я знаю все детали. Некоторые из заключенных с тех пор умерли, и мы выберем одного из них, и придет его дух. Но до того, как он начнёт говорить, Руди подумает, что он вернулся в этот старый замок, где он удобно провёл пять или шесть месяцев, помогая подготовить завоевание мира. Вы создадите атмосферу славы, вы заставите его увидеть себя на страницах истории, и он решит, что вы самый прекрасный медиум, которого он когда-либо встречал.
   - Я начинаю воспринимать это как рассказ, мистер Бэдд!
   - Прежде чем мы пойдем дальше есть одна вещь, которая может разбить сердце писателя. Но вы должны понять, что я действую, чтобы спасти вас от самой страшной беды, а не для предоставления вам литературных материалов. Когда вы покинете Германию, вы и Мэри Морроу можете писать о любом из переживаний, которые у вас есть, но не о том, к чему я имею отношению. Вы можете увидеть, что если бы вы даже намеком коснётесь таких священных вопросов, как фюрер, его дом и его друзья или что к ним относится, то ни псевдоним, ни другое средство не убережёт вас. Они запомнят таинственную мисс Эльвириту Джонс, которая пришла из ниоткуда и исчезла снова. И они подумают, что я совершил одну из худших форм святотатства. Возможно, мне не разрешат снова въехать в Германию, и, конечно же, связи, которые я устанавливал двадцать пять лет, будут разорваны.
   "Я понимаю ваше положение", - ответил начинающий медиум в трансе. - "Я буду считать, что все это происходит в трансе, и когда я проснусь, я ничего не буду знать об этом".
   VI
   Ланни Бэдд любил поговорить, а здесь был тот, кто был должен его слушать, хотел он этого или нет. Ланни провёл много утомительных часов, изучая паранормальные явления. Большинство его друзей считали этот предмет скучным. Но эта леди из Балтимора должна была относиться к этому предмету серьезно! Она должна была быть готова ко всему, что могло случиться, поэтому он рассказывал ей о ряде инцидентов, которые произошли с мадам, которая должна была стать ее моделью. На первом сеансе с Захаровым, вскоре после смерти герцогини, пришли духи, которые обвиняли его в своих страданиях и смерти. Оружейный король этого выдержать не мог, и он выбежал из комнаты. Что было очень плохо для медиума.
   Ланни сказал: "Что бы ни случилось, никогда не забывайте, что вы в трансе, и ни в коем случае не должны открывать глаза во время транса. Если ваш транс будет насильственно прерван, вы выходите из него со стонами и другими признаками боли. На ее губах была пена, вам нужно показать немного слюны. Вы больны, у вас болит голова, и вы вправе сердиться, потому что клиент нарушает правила. Обычно он сидит тихо, а вы тихо выходите из транса так же, как вошли. Вы спрашиваете, был ли сеанс удовлетворительным, но вы никогда не спрашиваете подробности. Никогда ни при каких обстоятельствах вы не узнаете, что произошло".
   И так далее, и дальше. Неприятно было готовить такое крупное мошенничество, но Ланни никогда не нравилась его шпионская деятельность. Она была частью войны, которую он объявил нацистам, и которая, судя по всему, продлится долго.
   Он описывал духов и их поведение. Они вели себя так же, как и на земле, и говорили расплывчато о том, как они живут сейчас. Они, как правило, были оптимистичны и любили говорить, что с ними все хорошо. Они любили отправлять сообщения близким, и эти сообщения, как правило, были радостными, но, конечно, могут быть и предупреждения об опасности. Духи обычно говорили о себе, чтобы идентифицировать себя, и их чувства пострадали бы, если бы с ними не разговаривали бы. Ланни всегда предлагал клиентам мадам шутить с духами. Теперь он посоветовал Лорел Крестон шутить со своими клиентами.
   "В такое время, как это", - предположил он, - "те, кто придёт к вам, будет вам верить, как только вы дадите им доказательства, которые они жаждут. Они будут в ваших руках. С другими придётся сражаться, и вам лучше не рисковать. Пусть ваши духи будут немцами и нацистами, которые перешли в течение пятнадцати лет. Они должны быть образованными людьми, которые знали бы английский в земной жизни. Или у вас может быть какой-нибудь другой дух, который будет переводить, и вам не нужно идентифицировать этого духа. Если Гесс приведёт вам клиента, которая не понимает английский, он, несомненно, будет там и переведет. Если вы столкнетесь с трудностями, позвольте дяде Цицерону сказать, что он не может понять духа, который говорит на иностранном языке или плохо говорит. Не напрягайтесь, и пусть старый негр шутит над возникающими затруднениями, что он, несомненно, делал в реальной жизни".
   "Все негры, которые живут с белыми людьми, учатся это делать", - сказала Лорел Крестон.
   VII
   В Германии много гор, и они покрыты лесами, которые в течение многих лет обиходили и приводили в порядок, пока деревья не выстроились рядами, как солдаты. Это страна порядка и дисциплины, здесь даже дикие создания, животные и растения, подчиняются правилам. Ланни сказал: "Дикие олени зимуют у кормушек, и у них есть имена, присвоенные им, а даты, когда они должны умереть, записываются в книгу". Он добавил с улыбкой: "Там где-то может быть книга с вашим именем и моим!" Они были на краю Обервальда, и он стал ехать быстрее, потому что чем больше он думал о плане, тем более практичным он ему казался. Если это надо сделать, то чем быстрее, тем лучше. Он собирался прибыть в Бергхоф этой ночью. Но об этом своей спутнице он не сказал. Он постепенно готовил ее, рассказывая ей, как она приедет и как с ней обойдутся.
   - При этом кризисе будет много посетителей, самые важные военные, дипломаты и партийные лидеры. Для вас было бы тяжело встречаться с ними, да и не следует. Я скажу Руди, что вы застенчивы и слегка расстроены, большинство медиумов такие, и он это знает. Вы хотите дать ему сеанс и, возможно, одному или двум другим. Но не более. Вас проведут через боковую дверь и приставят к вам горничную, которая будет молода и красива, других там не держат. Вам придется примириться с обыском в поисках оружия.
   - О, боже!
   - Даже генералы теперь сдают личное оружие, когда они входят в дом фюрера. Меня никогда не обыскивали, но это потому, что он меня долго знает. Ходят слухи о нескольких покушениях на его жизнь, но никто никогда не уверен, чему верить. Есть одна история, которая считается общепризнанной, что девушка из подполья нашла способ сделать любовные авансы Гитлеру и была к нему допущена. Когда они обыскали ее, то нашли стилет, скрытый в ее нижнем белье.
   - Что с ней случилось?
   - Это вопрос, о котором вам лучше не догадываться. Вы, я полагаю, не планируете убивать его, и вам не нужно возражать против обыска женщинами. У вас будет удобная комната, и очень хорошее питание. Но вы должны понять, что ваша комната, возможно, будет подключена, и что кто-то может слушать каждое слово, сказанное, даже самым слабым шепотом.
   "Все это звучит довольно мрачно", - прокомментировала леди из Балтимора.
   - Не надо воспринимать всё так мрачно. Диктофоны были изобретены, я считаю, в нашей собственной стране. И если играть в игры на Уолл-стрите или в политику в любом месте, всегда существует возможность, что какой-нибудь секретарь или клерк может продать ваши секреты. Мой отец мог рассказать вам о многих подобных случаях.
   - Есть одна вещь, которая меня действительно смущает. Как я должна приехать в какой-то незнакомый дом даже без дамской сумочки?
   - Это будет важной частью нашего плана. Я скажу Гессу, что ваши сумки были украдены из машины, и он позаботится, чтобы вас обеспечили всем необходимым. Когда придет время уезжать, я скажу ему, что ваш паспорт был в числе украденных вещей. И поэтому смогу попросить у него необходимые документы.
   "Поистине изобретательно!" - воскликнула пассажирка. - "Я начинаю думать, что у вас, должно быть, был большой опыт в интригах! " Она сказала это со смехом. А он посчитал, что она не сказала бы этого, если бы все еще относилась бы к нему с подозрением.
   "Мой отец является тем, что называется 'торговец смертью' ", - сказал он ей, - "и имел дело с самыми влиятельным мошенниками в Европе. В течение всего моего детства и до последних лет он учил меня наблюдать за ними и предвидеть их шаги. Вот почему меня настолько не шокирует мошенничество, как некоторых моих друзей, которые прибыли из более молодого и наивного человеческого сообщества".
   - Америка учится быстро, поверьте мне!
   VIII
   Рудольф Гесс должен стать магнитом для медиумов любителей, поэтому Ланни решил рассказать все, что он узнал об этом преданном последователе фюрера. В комнате для сеанса будет достаточно света, чтобы его опознать, и Ланни описал его как человека спортивного телосложения, одетого в простую коричневую форму штурмовика. У него были черные волосы и черные брови, образующие прямую линию на его лице. Его рот образовывал другую прямую линию, а нижняя челюсть была массивной и выдавалась вперёд. У него на голове был большой шрам, куда его ударили пивной кружкой в одном из так называемых Saalschlachten, сражений в пивных в первые дни НСДАП. Он был фанатичным человеком, но был дисциплинирован в своем фанатизме. Он был суров и мрачен, подчиненные его боялись, но среди своих друзей он был сердечен и склонен даже к юмору.
   "Он тот, кому Гитлер доверяет как самому себе", - объяснил Ланни, - "он похож на одну из тех немецких овчарок, которую называют собаками 'одного хозяина'. Их первая встреча была на западном фронте в 1917 году. Гитлер был связным, а Гесс был лейтенантом, шедшим с командой на фронт. Мы могли бы создать сцену для духа какого-то солдата, который был свидетелем этой встречи под звуком орудий. Помните самые страшные сцены битвы, о которых вы читали. Никогда не было ничего хуже Вердена".
   Ланни развернул почти полную биографию. Политическая сумятица в Мюнхене после войны, когда Гесс был ранен в ногу в битве с красными. Затем его задача похитить двух членов баварского правительства, входящая в план Пивного путча. Затем его пребывание в крепости Ландсберг вместе с Гитлером и другими побеждёнными и деморализованными революционерами. Время от времени Ланни останавливался и прослушивал, как его подруга усвоила урок. То и дело в его голове появлялись новые детали. Его самая счастливая мысль была о некоем профессоре Хайнцельмане, которого он встретил в Мюнхене, и о смерти которого он прочитал в берлинской газете всего несколько дней назад. Этот старик был другом и коллегой Карла Хаушофера, бывшего армейского генерала, который представлял свою страну в Токио, а затем стал профессором того, что он называл геополитикой, в Мюнхенском университете. Хаушофер был человеком, который преподавал Гитлеру и Гессу свои теории о "сердцевинной земле" Европы и Азии, новом жизненном пространстве Германского Рейха. Хайнцельманн был во всем этом и был одним из старых членов нацистской партии.
   "Сразу после того, как Гесс вышел из тюрьмы", - объяснил Ланни, - "эти профессора дали ему должность помощника, своего рода клерка. Итак, Хайнцельманн, это тот, кто появится в мире духов и медленно скажет Гессу, что время еще не пришло, чтобы захватить "сердцевинную землю"! Вы можете открыть ему, что у Хаушофера жена еврейка, что приводит в замешательство Гитлера и всех нацистов. Кроме того, он может упомянуть баварского аристократа барона Зинцоллерна, который продал мне несколько картин и хорошо знал обоих этих профессоров и говорил со мной о них. Недавно Зинцоллерн умер. Так что вы можете показать его первым, говорящем о Хайнцельмане, и, конечно же, Гесс спросит о нём. А Зинцоллерн попытается его вызвать. И когда он придет, это будет триумф, небольшая драма, которая произведёт настоящий фурор на Руди. Я обедал с бароном, и, несомненно, профессор делал то же самое много раз, поэтому у вас есть встреча, Мы можем составить диалог между двумя, который убедит всех скептиков!"
   Таким образом, по мере того, как машина катилась, обогнув край Шварцвальда, пара сочинила сцену, которая была почти одноактной пьесой. Ланни описал внешний вид и подражал манере говорить толстого, круглолицего, приветливого баварца, который ненавидел пруссаков, но, будучи немцем, не мог не гордиться их достижениями. Он был в гостиной своего дворца, о котором подробно рассказал Ланни, и к нему пришел пожилой профессор по имени Андреас Хейманн или Хейземанн - "Вы не должны полностью выговорить это имя", - сказал Ланни; - "У вас не должно всё получаться гладко, вы действуете на ощупь..."
   "Это дядя Цицерон действует на ощупь", - напомнила другая.
   - Дядя Цицерон жалуется, что он не может разобрать эти странные имена и должен попросить их говорить медленнее, чтобы он мог их понять. Сначала он боится вообще обращаться к ним. Они разговаривают между собой и, возможно, не хотят, чтобы им мешали. Гесс обязательно попросит: 'Поговори с ними'. Так что постепенно вы достигнете кульминации. Лучше, если старый негр будет допускать ошибки, особенно в именах, пусть коверкает их, и Гесс его исправляет. Вам никогда не придется беспокоиться о своих собственных ошибках, потому что Вы всегда можете спрятаться за дядей Цицероном, и он всегда может сказать: 'Я не могу разобрать, что они говорят, они так странно говорят' и все, что придёт вам в голову, при условии, что это в характере немощного, но чудного старого бывший раба.
   "Он всегда жаловался на боли в суставах", - сказала Лорел Крестон. - "Я начинаю чувствовать, что он и я, возможно, действительно сыграем эту роль".
   "Мне кажется, что вам следует это сделать", - ответил он, - "если вы не можете предложить лучший способ получить разрешение на выезд".
   IX
   Это была долгая дорога и долгий разговор. Голос Ланни слегка охрип, а на затылке было ощущение, будто в него вонзилась игла. Но он продолжал ехать на восток по южной Германии, которая является предгорьем Альп, сильно лесистых и изрезанных многочисленными ручьями холодной прозрачной зеленоватой воды, вытекающей из высоких ледников, тающих на августовском солнце. Лондонская автобусная компания посоветовала публике не беспокоиться о Гитлере, и, по-видимому, кто-то дал немцам тот же совет, что и Чемберлен и Даладье. В этих лесах было много групп, вышедших на пикник, и многие гуляли по дорогам. Там же, конечно, маршировали солдаты, а также мальчики и девочки в форме. То и дело попадались колонны военной техники. Лучше всего остановиться на обочине дороги и подождать, пока они проедут. Лучше женщине, которую искала полиция, спуститься на сиденье, закрыть глаза и притвориться спящей.
   Они остановились, купили еду и съели ее во время движения. Ланни держал рулевое колесо одной рукой и добирался до еды другой. Его спутница кормила его и находила это забавным. Он обнаружил, что она хорошая компания. Она начала преодолевать свой страх и даже могла смеяться над своим тяжелым положением. Для практики она стала подражать "дяде Цицерону". Она была воспитана среди негритянских слуг и могла рассказать много смешных историй о них. В середине одной она остановилась и сказала: "Я слишком много говорю. Скажите мне, что дальше?"
   - Если вы добьетесь успеха с Руди, вот что произойдет. Он скажет: 'Я хотел бы, чтобы вы провели сеанс с одним из моих друзей'. Если он попросит вас провести его в совершенно темной комнате и будет присутствовать, как переводчик, то вы можете быть уверены, что этот человек Гитлер. Это будет самая сложная из ваших задач, к которой вы должны тщательно подготовиться. Фюрер сильно увлечён оккультными силами, но считает, что было бы плохо для немецкого боевого духа знать это. Его последователи должны думать, что он сам хранилище всей мудрости. Ходят слухи, что он консультируется с астрологами и гадалками, но мало кто знает, действительно ли это правда. Я обещал никогда не упоминать, что он сидел с мадам. Поэтому вы должны считать это тем, что надо забыть.
   - Уже забыла.
   - Возможно, вы слышали голос фюрера по радио, но вы вряд ли узнаете его, потому что он разговаривает спокойно и даже радушно. И не будет взволнован на вашем сеансе. При его первой попытке с мадам он стал довольно диким. Потому что Текумсе напомнил ему о трагедии, о смерти его племянницы Гели Раубаль, за которую он, как полагают, несет ответственность. Но вы должны говорить ему только дружеские и приятные вещи и напомнить ему, что весь мир находится у его ног. Духи никогда не могут сказать слишком много в его честь, весь мир духов, как немецкий, так и чужой, звенит от славы этого великого человека, который строит Европу в соответствии с его видением.
   "Я хочу сказать ему, чтобы он не воевал!" - воскликнула женщина.
   - Мы придем к этому. Но сначала вы должны понять подноготную его характера. Избалованный любимец молодой матери, вышедшей замуж за унылого и властного старика. Этот мелкий чиновник таможни пытался управлять своим домом в стиле сержанта-инструктора по строевой подготовке. Маленький Ади Гитлер, чей отец изменил свое имя с Шикльгрубера, ненавидел старика и имел жалкое несчастливое детство. Он хотел стать художником, но не получил никакого поощрения и ни образования. После смерти своей матери он стал заброшенным ребёнком в Вене, ночевал в общественном приюте для бездомных и зарабатывал несколько пфеннигов, рисуя слабые пейзажи на открытках.
   "Началась война", - продолжал рассказчик, - "и он, кажется, был хорошим солдатом, но война оказалась сокрушительной для его возбудимого темперамента. Он искренне верит в свою собственную легенду, что Германская армия никогда не была побеждена. Она была предана мерзкими красными дома. Он приехал в Мюнхен, обездоленный и неустроенный, и стал полицейским агентом, шпионя за рабочими в этом городе. Об этом периоде в его жизни вы ничего рассказывать не будете. Но вы должны понимать условия, с которыми он столкнулся в Мюнхене. Там происходило одновременно полдюжины гражданских войн, и было такое политическое замешательство, которое историки никогда не смогли объяснить. Идеи, которые доминировали в сознании Ади, были патриотизм, который называл себя национализмом и антисемитизмом, поскольку многие из красных лидеров были евреями. В Мюнхене лидером коммунистов, захвативших власть, был Курт Эйснер. Еврейский профессор идеалист, который носил длинную неопрятную седую бороду, длинное пальто и большую черную шляпу, что делало его вид гротеском. Месть этим большевикам и всем врагам Германии внутри и снаружи стала одной из идей Ади и останется ею в тот день, когда он умрет".
   - Мне не хочется встречаться с таким человеком, мистер Бэдд.
   - Вам не нужно волноваться, вам нужно только помнить, что глубоко внутри он все еще испуганный, одинокий, недовольный ребенок. Сейчас он сталкивается с кульминацией своей жизни. Он должен сделать выбор между двумя дорогами, одна из которых приведет его к вечной славе, а другая в бездну гибели и краха. Он не может сделать выбор, и он отдал бы всё на свете, чтобы какой-нибудь старый тевтонский бог сошел с Валгаллы по радуге и сказал, что ему делать. Исключая это, он предпочел бы дух мрачного старого Гинденбурга или, еще лучше, Бисмарка, основателя первого немецкого рейха. Боюсь, что вам лучше не пытаться с ними. Но я расскажу вам об одном из самых ранних мюнхенских товарищей Гитлера, о котором я узнал, и не от самого Гитлера и не от Гесса.
   X
   Аудитория из одного человека хотела знать, как удалось Ланни получить всю эту информацию. И он рассказал ей о поездке, которую он совершил всего год назад, отправившись на плоту по реке Изар, которая протекает через Мюнхен. Хозяином был Адольф Вагнер, одноногий политический босс Баварии и известный как "голос фюрера", потому что он мог очень хорошо подражать Адольфу Гитлеру, что иногда замещал своего хозяина на радио. В этой поездке были несколько старых партийцев из Мюнхена, и им больше всего нравилось рассказывать американскому гостю о славных старинных днях и той роли, какую они играли в них. "Они говорили о тех, кто умер", - сказал Ланни, - "и в ваших сеансах их дух может упомянуть живых и отправить им приветствия. Я могу дать вам несколько имен в обоих мирах, но будьте очень осторожны, чтобы не перепутать их!"
   Рассказчик продолжил рассказывать о так называемом обществе Туле. Туле был легендарным местом, из которого, предполагалось, немецкая раса пришла на крайний север. В Мюнхене в 1919 году несколько националистов и ярых антисемитов, переживших ужасы войны, у которых были культурные устремления, собрались вместе и назвали себя этим именем. Гесс был одним из них, а другой был человеком, которого Ланни хотел использовать для Лорел Крестон. Это был пожилой мюнхенский актер по имени Дитрих Эккарт.
   - Он был пьяницей и наркоманом и побывал в сумасшедшем доме. Но он был также поэтом и пламенным оратором, а связному из траншей, он казался одновременно изысканный и вдохновленным. Его статуя с венками украшает Коричневый дом в Мюнхене. Большой, великодушный арийский бог с огромной круглой головой, выпуклым лбом и удивительно маленькими глазами. На нем были очки в оправе из панциря черепахи для чтения, и когда он смотрел на кого-нибудь, он поднимал их на лоб. Он говорил густым грохочущим басом. Это важно для дяди Цицерона, и неотразимо подействовало бы на Гитлера. Фюреру пришлось произвести переоценку многих своих старых товарищей, но в Эккарте он не мог разочароваться, поскольку тот умер сразу после Пивного путча в конце 1923 года. Это было до суда над Ади и помещения его в тюрьму, и старый герой может рассказать Цицерону, как он присутствовал духом на суде и в крепости.
   - Может ли Гитлер следовать политическим советам от такой фигуры?
   "Я вижу, что вы намерены давать ему советы", - сказал Ланни с улыбкой. - "Он думал бы о нем как о пророке и провидце, и его дух мог утверждать, что он общался с другими великими, и сообщить ему о том, что они говорили. Но вы должны помнить, что Гитлер причислил меня к 'умиротворителям', и если вы слишком много будете говорить, чтобы не вступать в войну, он может стать подозрительным. Сначала надо бы подумать, как вытащить себя из затруднительного положения".
   "Я буду руководствоваться обстоятельствами", - ответила леди, у которой были собственные задумки.
   XI
   Незадолго до заката они были уже недалеко от города Ульма, который находится в верховьях реки Дунай, и где имеется огромный собор, а также галерея искусств. Но они даже не собирались их осматривать.
   Ланни сказал: "Я считаю, вы можете выполнить этот трюк", и она ответила: "Я готова попробовать". Он сказал: "Хорошо, я позвоню в Бергхоф, и вы можете начать сегодня вечером".
   - Мы не будем слишком поздно?
   - Фюрер плохо спит, и бодрствует хорошо за полночь. Назначение на полночь для него не будет чем-то необычным. Вам лучше забраться на заднее сиденье, лечь и притвориться спящей. И самой себе повторить уроки.
   Он въехал в город и припарковался недалеко от гостиницы, где он мог найти телефонную будку. У него были номера телефонов в пристанище фюрера, и через пару минут он услышал глубокий голос заместителя. - "Это ты, Ланни? "
   "Привет, Руди! " - воскликнул собеседник. - "У меня есть находка для тебя, медиум, настоящий, лучший из всех, я считаю".
   "Здорово!" - воскликнул другой. - "Где ты?"
   - Я нахожусь в Ульме, на автомобиле. Это молодая леди, с которой я познакомился на Ривьере, и я ее похитил, потому что я думал, что ты и твой друг хотели бы воспользоваться ее услугами в этот критический момент. Она предсказала будущее моей матери и полдюжине ее друзей, и мы никогда не видели ничего подобного. Я объяснил ей, что дело должно быть конфиденциальным.
   - Как скоро ты сможешь приехать?
   - Я могу добраться от двадцати двух до двадцати трех часов, и ты можешь сегодня устроить сеанс, если хочешь.
   - Великолепно, я буду ждать тебя.
   - Позвольте мне объяснить, Руди. Эта мисс Эльвирита Джонс деликатный человек и слегка расстроена. Её работа зависит от ее душевного состояния, и она не хочет встречаться с толпой людей. Позволь мне предложить встретить нас на воротах и увести ее через боковую дверь прямо в ее комнату, где она может отдохнуть и освежиться. Между тем, я войду через главный вход, и никто не должен знать, что со мной есть дама.
   "Будет сделано!" - сказал заместитель.
   - Вы уверены, что мы никого не потревожим?
   - Напротив, у нас готовы места, которые у вас были раньше. Приезжай!
   XII
   Жребий брошен, и Ланни двинулся прямо в Мюнхен. Уже стемнело, когда он туда добрался, но ему не надо было волноваться. Он уже был выше гестапо. Если какой-нибудь офицер остановит его, он скажет: "У меня назначена встреча с рейхсминистром Гессом в Бергхофе". Если человек не поверит ему, он скажет: "Пойдемте со мной по ближайшему телефону и позвоним самому герру Гессу". Кому хочется приключений на свою голову!
   Своей спутнице: "Теперь, повторите свои уроки. Позвольте мне услышать, что дядя Цицерон должен сказать о бароне фон Зинцоллерне и профессоре Хайнцельмане". А потом о Дитрихе Эккарте. Он исправил одну или две ошибки. Увидев, что она нервничает, он сказал ей: "Помните, что вам не обязательно быть величайшим медиумом в мире. Будет хорошо, если вы оправдаете мои надежды на вас, но если вы потерпите неудачу, это не будет преступлением. Я считаю, что девять десятых сеансов, которые я посещал, были неудачными. На это существует сотни причин. Вы находитесь в незнакомой обстановке и слишком обеспокоенны, погода не правильная, у вас болит голова или просто у духов нет настроения, и вам не нужно знать, почему".
   "Вы добры ко мне", - сказала женщина.
   - Я напоминаю вам, что наша цель достать вам разрешение на выезд, и если вы потерпите неудачу, они будут стараться расстаться с вами быстрее. Так что успокойтесь и вспомните, какие есть способы скрыть ваши промахи. Вы неправильно поняли то, что сказал старый негр, или он неправильно понял, что немец пытался сказать по-английски. Если вы поймёте, что представили дух человека, который все еще жив, то скажете, что это его прадед, у которого такое же имя. Чтобы проверить это, потребуется некоторое время. Не позволяйте поймать себя на слове, дядя Цицерон может знать только то, что говорит ему дух, а дух может онеметь, он может рассердиться или заплакать, или капризничать или может просто сойти с ума.
   Учитель прослушал, как его ученица рассказала подробности жизни в крепости Ландсберг-ам-Лех, где Гитлер продиктовал Гессу первый том Майн Кампф. Это была сцена, способная произвести самое большое впечатление и убедить заместителя. Они выдумали мнимого охранника по имени Фриц. В тюрьме должен был быть кто-то. Он сказал: "Ты не помнишь меня, но я был там, я видел всё". Он плохо изъяснялся на английском и позвал другого духа, чтобы перевести его. Он заметил: "Я время от времени входил в комнату в крепости и находил, что люди там меня видели, и это пугало их". Ланни усмехнулся: "Мы можем начать писать рассказ о призраках в старом замке!"
   XIII
   Они прибыли в город Мюнхен после наступления темноты и проехали через него с достаточной скоростью, подчиняясь всем светофорам. Никто не обращал на них внимания, и когда они снова были за городом, Ланни счел это безопасным остановиться и позволить своему подруге снова занять место рядом с ним. Он тихо включил радио, и они слушали комментатора в Мюнхене, объяснявшего значение предлагаемого соглашения о дружбе с Советским Союзом. Декадентские французы и вероломные англичане стремились заманить Россию обещаниями, которые они не могли выполнить и не собирались выполнять. Фюрер, который всегда держит свое слово, их опередил. Французы и британцы хотели вовлечь Россию в войну с Германией. Но фюрер, который хочет только мира, сорвал эти коварные планы, и теперь уже не возможно, чтобы упрямые поляки сопротивлялись его требованию вернуть германскую территорию в Рейх.
   "Понимаете, они готовят публику к войне", - заметил Ланни.
   "О, Боже, о, Боже! " - воскликнула женщина. - "Позвольте мне уехать, прежде чем начнётся война!"
   - Мне сказали, что она начнётся через три дня. Но фюрер часто меняет свои решения, и он может сделать это снова, особенно если бы Старый господин, как он называл Гинденбурга, ему это посоветовал бы.
   "Радио Мюнхен", - сказал голос. И Ланни размышлял о том, как имя когда-то доброго и весёлого города прилипло на все времена и на всех языках к трусливой дипломатии и предательству. Будет ли он, агент президента, делать еще один "Мюнхен", если он возьмет Лорел Крестон в Бергхоф и поможет ей расстроить планы фюрера? Нет, сказал он себе. "Мюнхен" состоялся из-за расстройства планов Чемберлена и Даладье. Не будет никакого вреда, если заставить сумасшедшего отказаться от своего преступления.
   Смена станции, и появился диктор из Цюриха, размышлявший о дате вылета немецкой делегации в Москву. "Значит, она еще не вылетела!" - воскликнул Ланни. "Мы можем успеть!" - он сказал это легко, потому что это была его роль. Женщина, столкнувшись со второй мировой войной, может содрогнуться и плакать. Но любитель искусства из башни слоновой кости остался там и отказался беспокоиться на какое-то время. Конечно, чтобы вытащить леди от неприятностей.
   А эта леди спросила: "Меня смущает вопрос, мистер Бэдд. Что наши хозяева подумают о моем путешествии по Германии наедине с таким очаровательным персонажем?"
   "Я боюсь", - ответил он, - "что мисс Эльвирита Джонс может быть скомпрометирована, но будем надеяться, что мисс Лорел Крестон сумеет убежать".
   XIV
   Дорога начала подниматься, и теперь они увидели огни деревни Берхтесгаден, когда-то прибежище дикой ведьмы Берхты. Кругом бежали ручьи, образуя небольшие озера. Было много лагерных стоянок, которые они в этот раз не посетили. Дорога шла серпантином, и огни машины метались по склонам, покрытым темными вечнозелеными деревьями. Яркие воспоминания возникли в голове сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. В такую же ночь четыре года назад он ехал по этой дороге с двумя женщинами в своей машине, а не с одной. Рядом с ним сидела Ирма Барнс, его жена, и на заднем сиденье Труди Шульц, его будущая жена, хотя в то время он понятия об этом не имел. Он вывозил контрабандой Труди из Германии, и теперь он занимался контрабандным вывозом другой. И опять с помощью визита к фюреру. Конечно, он никогда не планировал повторения этого опасного предприятия!
   Он обратил внимание своей пассажирки на вращающийся свет прожектора на горе, освещающего окрестности. "Это наша цель", - сказал он. - "Хорошо охраняемая крепость, вы увидите".
   Деревня Берхтесгаден была полна туристов в это время года. Там была прекрасная гостиница, где останавливались посетители Бергхофа. Те, кто не был достаточно важен, чтобы быть принятым фюрером. Альпинисты шли с посохами и канатами. Другие, менее амбициозные, сидели на скалистых утёсах и смотрели в бинокли. Если иногда они поворачивали эти бинокли в направлении пристанища фюрера, это еще не было нарушением, но вскоре могло стать таковым.
   Вперед и вверх, к въезду на частную дорогу к Бергхофу. Здесь был шлагбаум с сине-белыми полосами и вооруженные люди СС в черно серебряной форме личной охраны фюрера. Когда машина остановилась, один из них направил фонарь в лицо Ланни. Ланни вытянул правую руку и сказал: "Heil Hitler!" И нацисты вернули приветствие. Гость назвал свое имя и имя своей спутницы. У охраны были их имена, и все, что они делали, это высветили фонарями машину и убедились, что других пассажиров нет. Затем: "Alles in Ordnung, Herr Budd!' Шлагбаум поднялся, и они поехали дальше.
   Дорога шла вдоль Оберзальцберга, недалеко от старой австрийской границы, теперь этой границы уже нет. "Замечательная работа по строительству дорог", - прокомментировал Ланни. - "Это работа инженера фюрера, генерала Тодта". На пути были часовые, но никто не останавливал их, пока они не подъехали к дому. Здесь был еще один шлагбаум, и формальности были повторены. Когда они достигли широкой дороги перед домом, они заметили часового с винтовкой большой мощности, двигающейся вверх и вниз. Также пулемет на треноге, рядом с ним двух эсэсовцев. К ним подошел человек, одетый в старую форму штурмовика, такую же, какую носил Гесс. Это был одним из секретарей заместителя и хорошо знал посетителя. Они обменялись своими Хайлями, и Ланни представил "Мисс Джонс". Никто никогда не входил в дом фюрера без строгой проверки и идентификации.
   Секретарь указал на дверь, к которой Ланни должен был подъехать. То, что когда-то было скромным горным шале, теперь образовывало ряд домов. Ланни объяснил стеснённые обстоятельства мисс Джонс, багаж которой был утрачен. Он осторожно добавил, что они только что обнаружили кражу, и понятия не имели, где это произошло. Они, конечно же, не хотели, чтобы эффективная полиция была уведомлена и отправлена на поиски! "Экономка выполнит все желания мисс Джонс", - пообещал секретарь. И новоявленный спиритуалистический медиум тихо вышла из машины и исчезла в логове людоеда.
   ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ.
   Закоренелый обманщик 49
   I
   ОСНОВНОЙ ВЕСТИБЮЛЬ Бергхофа, большой и квадратный, был обшит панелями из темного дерева. На его потолке пересекающиеся балки образовывали квадраты. Пол в дальнем конце был приподнят, а у большого камина стояли кресла. Освещение шло с потолка от люстр с лампочками, и на стенах весело много картин. Среди них были картины Дефреггера, купленные Ланни Бэддом.
   В этот раз искусствовед при входе увидел там больше людей, чем раньше. На самом деле, вестибюль выглядел как лобби отеля. Все были мужчинами, большинство в форме. В разных местах он замечал знакомые лица, но многие ему были незнакомы, и он представил себе, как они смотрят на него без радушия в глазах. Во время опасности люди собираются вместе и образуют группы. "Кто этот иностранец", - спрашивают они, - "и что он делает среди нас?" Очевидно, он должен был здесь провести ночь, потому что слуга следовал за ним c двумя сумками.
   В компании был молодой врач из персонала фюрера, и он вышел и поздоровался с посетителем. Вскоре пришел секретарь, который сообщил, что мисс Джонс устроена, и что рейхсминистр Гесс находится на совещании с фюрером. Он скоро спустится в вестибюль. Ланни уселся и прислушался к разговору врача и двух адъютантов фюрера, которые обсуждали будущие приказы по нормированию продуктов питания во всём рейхе, которые вскоре будут обнародованы, и сможет ли благоденствовать Herrenvolk всего при семисот граммов мяса в неделю, то есть ста граммах в день.
   Гесс подошел и пожал руку своему гостю. Его хватка была твердой, а кожа руки была покрыта черными волосами. Его манера была особенно сердечной, как бы говоря собравшимся чиновникам и персоналу: "У этого сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт все в порядке". Затем он отвел Ланни в свою комнату и закрыл дверь. - "Теперь расскажи мне об этом медиуме".
   - Она из Нью-Йорка, ответил Ланни, и была на Ривьере, я слышал отзывы о ее возможностях, и после того, как я попробовал ее, я решил, что ты должен ее немедленно увидеть. Я не буду рассказывать, что она делала, сам увидишь. Но она была утомлена путешествием. Она изысканная женщина, и к ней надо относиться с почтением.
   - Она знает, что это за место?
   - В противном случае я не смог бы убедить ее. Кроме того, я должен был сказать ей, что ты будешь первым клиентом, но она очень мало о тебе знает. Только то, что можно прочитать в газетах в Америке. Её контроль старый негр, бывший раб, которого она знала, когда была ребенком. Ты знаешь, как это делается, ты должен притворяться, что веришь в него, и быть вежливым и вызвать его на разговор, а затем спокойно подождать, пока он не уйдет, и медиум не выйдет из транса. Сеанс может проходить в не полной темноте.
   - Хорошо, пусть сообщит, когда будет готова. Фюрер хочет увидеть тебя тем временем. Ты понимаешь, что он устал и нервничает. Он целый день проводит совещания. Миссия в Москву вылетает утром, и он просто давал свои окончательные указания по телефону. Кроме того, мы только получили сообщение, что у сэра Невиля Гендерсона есть письмо от Чемберлена, которое он хочет доставить лично фюреру. Он прилетит сюда завтра утром.
   "Я могу представить какая сейчас напряженность", - сказал симпатичный гость.
   - Повторится та же старая история. Англичане не будут признавать наше право вести дела с Польшей по-нашему. Но фюрер настроен решительно, и мы так будем иметь дело с ними. Если бы я был на твоём месте, я бы не стал отговаривать его, Ланни.
   - Ни боже мой! Да, я и не хочу, и, во всяком случае, это не роль искусствоведа.
   II
   Заместитель сопроводил гостя в эту незабываемую гостиную на втором этаже, в которой было самое большое в мире окно, из которого открывался один из самых широких в мире видов. Но не в час ночи. Тяжелые бархатные занавески были задёрнуты, и человек, выглядевший обычным, для которого было построено это окно, не думал о своих любимых лесах и горах с их легендами о ведьмах, гномах и великанах, об их Feuerzauber, Waldweben и Walkurenritt 50. Нет, он думал о людях, как внутри, так и за пределами Германии. Об их порочном стремлении иметь своё собственноё мнение вместо того, чтобы следовать интуиции вдохновленного и предопределенного мирового лидера.
   Он вскочил со стула, чтобы поприветствовать своего гостя, и энергично пожал мне руку, более чем было нормально. - "Willkommen, Herr Budd, Ihr Besuch freut mich.' 51'. Он был одет в обычный деловой костюм. С его смешными маленькими темными усами и носом луковкой он, безусловно, мало походил на лидера, но никто из тех, кто был здесь, не мог играть эту роль более приемлемо.
   Гессу он сказал: "Давай, Руди, посмотри женщину, и расскажешь нам об этом". Когда заместитель вышел из комнаты, он заметил Ланни: "Обычно мне интересны эти вещи, но в такое время я не могу остановиться на экспериментах, я должен следить за своим собственным внутренним светом. Когда я доверял ему, я никогда не попадал впросак. Только когда я позволял другим спорить со мной и вызывать у меня сомнения и страхи".
   Лицо Ади всегда было тестообразным, с тех пор как Ланни Бэдд впервые его увидел. Теперь оно стало довольно серым, и на нём отражалась глубокая усталость. Он усадил гостя на стул, но вместо того, чтобы сесть, он начал шагать по комнате, щелкать пальцами и быстро говорить, выливая свое раздражение военными, которые то и дело говорили "если" и "но" и другие определяющие слова. Затем он подошел и сел перед Ланни, все еще разговаривая, чтобы убедить себя. Время от времени он хлопал по бедрам, чтобы подчеркнуть свои слова. Еще один из его любимых трюков.
   Ему нужно было решить только один вопрос. Будут ли воевать Великобритания и Франция? Это вопрос на миллион долларов, а может на миллиард долларов. Для его оценки необходимы астрономические цифры. У фюрера был ответ, и он проверил его в шести разных случаях. Когда он переместил свои войска в Рейнскую область. Когда он увеличил численность рейхсвера свыше ста тысяч, разрешенных Версальским Диктатом. Когда он возобновил призыв на военную службу в Германии. Когда он захватил Австрию. Когда занял Судетскую область. Когда он захватил Прагу. Каждый раз, когда Британия и Франция угрожали ему войной, и каждый раз, когда его генералы и дипломатический персонал говорили, что Британия и Франция будут воевать. Но они этого не сделали. И теперь, ещё только один раз, Данциг и Коридор. Или, может быть, два раза. Поскольку он только что объявил, что ему нужны Позен (ныне Познань) и потерянные части Силезии. И, возможно, будет третий раз, если эти безумные поляки откажутся правильно себя вести, и ему придется взять Варшаву, чтобы привести их в порядок.
   III
   Правителя прерывать не разрешается, пока он хочет поговорить. И Ланни следовал этим правилам. Но, наконец, фюрер встал перед ним и спросил: "Что вы хотите мне рассказать, герр Бэдд? Что они будут делать?"
   "Mein Fuhrer", - сказал Ланни с энтузиазмом, - "не верьте, что любой живущий на Земле человек может ответить на этот вопрос, и я бы сказал, будьте осторожны с тем человеком, который утверждает, что у него есть ответ на него. Ни Британия, ни Франция не являются едиными нациями, только сборищем группировок воюющих друг с другом. Решение будет принято в последние несколько часов и только перед лицом последних событий. Я могу рассказать вам, что говорили некоторые из лидеров фракций--"
   - Скажите мне, что действительно на уме у Чемберлена!
   - Я поговорил с одним из его близких друзей пару недель назад. Он пожертвует своей правой рукой, чтобы избежать войны с Германией.
   - Тогда почему он объявил призыв в Британии?
   - Я не думаю, что он сделал бы это по своему выбору. Он возглавляет парию, и давление на него становится больше, чем он может сопротивляться. Если вы делаете шаг, он вынужден делать встречный.
   - У Германии нет никаких целей против Великобритании, но Британия продолжает политику окружения Германии. Какой еще может быть смысл союза с полуцивилизованным государством, таким как Польша? Они говорят о мире, но все их действия - война. Я решил, что никто не заставит меня больше тратить время на споры о польских таможенниках в Данциге!
   "Dann, mein Fuhrer", - сказал сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт с одной из своих весёлых улыбок, - "в таком случае я пойду и куплю то поместье в том, что они называют своим Коридором".
   Ади улыбнулся в ответ, но только на секунду. Его обуяла иррациональность, и сейчас страшные четверо всадников схватили его и галопом понеслись с ним. - "Подождите, пока вы не увидите, что произойдет в ближайшие несколько дней. Вы можете обнаружить, что жалкие поляки могли заставить меня сжечь этот дом и опустошить весь этот район". Затем, как крик боли: "Кто-нибудь воображает, что я хочу войны? Мне нравится война, я строитель, я хотел быть архитектором, и я заверяю вас, что высшей формой наслаждения для меня является проектирование больших зданий и их возведение. До сих пор я никогда не разрушал зданий, только для целей очистки территории. Если когда-либо я был вынужден это сделать, мое сердце болело за каждый камень".
   Ланни подумал: "Мадрид-Герника-Барселона-Валенсия!" Но он держал эти названия запертыми в своей голове и был рад, что Ади не обладал даром "этой старой телепатии"!
   - Но поскольку они навязывают мне войну, потому что они полны решимости иметь ее. Что я могу сделать? Я сказал Гендерсону несколько дней назад: 'Если мне придется вступить в войну, я предпочту это сделать, когда мне будет пятьдесят, чем когда мне будет пятьдесят пять или шестьдесят'. Кстати, объясните мне этого благочестивого и правильного олуха, если это можно сделать.
   Ланни сказал: "Я случайно встречался с ним и не претендую на то, чтобы хорошо его знать, но я знаю его тип. Англичанина из высшего общества учат, что его предназначение управлять, ему внушают эту идею с того времени, когда он способен понимать слова, и, как правило, в его сознании никогда не возникает никакой другой идеи. Его учат, что он должен управлять хорошо и честно. И всякий раз, когда его интересы требуют, чтобы он делал что-то определенное, он не должен искать моральные причины для этого действия. Другие люди могут быть не удовлетворены этими причинами, и именно это породило мысль о том, что англичане лицемерны".
   Это заставило фюрера немцев вспомнить, как Клайв и Гастингс захватили Индию. Они нашли для этого моральные причины. И несмотря на то, что остальная часть мира не была удовлетворена, Индия была захвачена. Очевидно, Ади нашел время для чтения истории. Или, возможно, кто-то снабдил его данными до прибытия британского посла утром!
   Фюрер хотел узнать о целой группе англичан. Например, лорд Бивербрук. Он был таким горячим другом Германии, а теперь он, казалось, становится индифферентным. Ланни рассказал, что он сказал на Ривьере. А потом Лотиан. Он тоже, казалось, ослабел в своих симпатиях. Ланни объяснил, что этот благородный лорд был последователем движения "Сайентистская церковь", поэтому его образ пацифизма отличался от нацистского. А потом французы. Кто из них заставил выгнать Абеца? Что французы не понимали, что это был фактически актом войны? Что заставило это сделать Даладье, и что еще важнее, какую роль сыграла мадам де Круссоль? И Рейно и его благородная леди, мадам де Партес, эти проклятые аристократические шлюхи, которые слишком много говорят о политике, и это был один из признаков распада Франции. Ланни без труда с этим согласился.
   IV
   Все это время там были два Ланни Бэдда. Один вежливый лектор по международным интригам, а другой дрожащий бедняга, думающий: "Сеанс длится долго, и что это значит?" Он воображал входящих Рудольфа Гесса, или, может быть, Генриха Гиммлера, которые могли бы сказать: "Мы узнали, что эта женщина, которую привел в ваш дом герр Бэдд, является известной антинацистской преступницей!" Или, может быть, не совсем так плохо, но достаточно плохо: "Эта женщина отъявленная мошенница, чьи духи не знают, что Адольф Вагнер и Карл Хаусхофер живые!" Действительно, этого было достаточно, чтобы создать случай шизофрении и расщепить личность словно топором.
   Но нет, всё было хорошо спланировано, и сюрпризы были другого рода. Заместитель фюрера вошел, быстро шагая, но не забывая о своих манерах, дожидаясь, пока его великий учитель задаст вопрос: "Also, was gibt's?" Ади обратился к своему бывшему секретарю по-братски, и Руди был единственным человеком, которого когда-либо слышал Ланни, обращавшийся к фюреру фамильярно на ты.
   "Merkwurdig!" - воскликнул другой. - "Герр Бэдд прав, у этой женщины действительно есть дар".
   - Ну, расскажи нам об этом.
   Руди начал, говоря по-немецки для фюрера. - "Пришел дух, который назвал себя Фрицем, он сказал, что он был одним из охранников в Ландсберге. Он думал, что я его не запомню, но, по сути, до того, как он закончил, я начал вспоминать его. Ланни, ты уверен, что никогда не рассказывал мисс Джонс о Ландсберге?"
   "Я был очень ос