Сомов, Биверов: другие произведения.

Прода (Глава 5)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Зимние Конкурсы на ПродаМан
Peклaмa
Оценка: 9.00*3  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Обновление от 25.12.2010 + 30.12.2010 + 24.01.2011 Приятного чтения)

  К Лизе меня допустили на второй день. Сразу после того, как врачебный консилиум, все таки испугался взваливать на себя всю ответственность Шестов, в составе лейб-медиков Карелля, Шмидта и Здекауера, после нескольких осмотров и консультаций сделал вывод, что здоровье моей супруги не вызывает опасений. Нельзя сказать, что это меня успокоило, но на душе стало полегче.
  Дело в том, что уровень медицины в середине XIX столетия был таков, что работа врача больше напоминала мне шаманские танцы, чем реальное лечение. Основными диагностическими инструментами были глаза, уши и пальцы. Ещё в 1863-ем(!!!), серьезно заболев вскоре по прибытию в новое тело, я был поражен действиями окружавших меня докторов. Меня лечили от чего угодно, но только не от самой болезни. Не верите? А как иначе рассматривать рекомендацию пустить больному кровь при серьезной ангине? Слушая тогда беседы придворных медиков, обсуждающих мою болезнь и медицину в общем, я просто шизел. Конечно, понимал я не все сказанное, в первую очередь из-за обилия медицинских терминов, но когда один из врачей всерьез высказал мнение, что нагноение - необходимый процесс при заживлении ран, у меня чуть волосы дыбом не встали. Задав пару уточняющих вопросов, я и вовсе выпал в осадок. Понятия о стерильности не было вообще. Доктора пренебрегали самыми элементарными правилами гигиены: оперировали, используя грязные инструменты, в повседневной одежде, с немытыми руками! И это ведь не простые врачи, лейб-медики, элита! Что уж говорить об остальных...
  Уже тогда, столкнувшись с этой проблемой нос к носу, я понял, что вопрос медицинской теории и, главное, практики стоит очень остро. Случись что, не дай Бог, конечно, и шанс умереть из-за 'врачебной ошибки' был более чем велик. Поговорив с местными светилами, в основном немецкого происхождения, я был неприятно поражен их закостеневшим апломбом и нахальством, с которым они вещали о своих дутых достоинствах и плевали в конкурентов. В итоге, полистав дневник, я выделил для себя с десяток врачей, которых впоследствии пригласил в Петербург, в спешно открытую вместо Литейной женской гимназии Императорскую лечебницу на улице Бассейной. Уверен эти действия были правильными. Кто знает, возможно, именно они спасли жизнь Лизы.
  Первоначально лечебница задумывалась, как исключительно клиническое учреждение, и состав я подбирал соответствующий: в основном опытных врачей-практиков, с хорошим опытом и не чурающихся нового.
  Главным врачом, и главой отделения хирургии по совместительству, был приглашен Николай Иванович Пирогов. Письмо ему я написал еще в том самом, 1861 году. Этот гениальный, без всякого преувеличения, врач в последние годы был фактически отлучен от медицины и потому принял мое предложение сразу и без колебаний. Единственным его условием была организация небольшого бесплатного отделения для мещан. Встав во главе лечебницы, Николай Иванович, привлек туда многих молодых, но уже весьма талантливых докторов, таких как Александр Александрович Китер и Сергей Петрович Боткин, работавший под его началом во время Крымской войны. Они в свою очередь пригласили поучаствовать в работе клиники своих друзей и единомышленников: Сеченова, и молодого, но уже талантливого Павлова. Таким образом, коллектив в клинике собрался исключительный. Всего за несколько месяцев работа лечебницы была организована настолько профессионально, что, по моему мнению, её эффективность вплотную приблизилась, а может и перешагнула, уровень привычных мне российских и советских поликлиник.
  При этом передавать докторам какие-либо медицинские знания будущего я, вполне резонно, опасался. Во-первых, потому что обосновать их наличие у меня, без раскрытия тайны моего пришествия из будущего, не было никакой возможности. Во-вторых, предоставлять какие-либо отдельные куски медицинской информации, не предоставляя фундаментальных знаний о физиологии человека, микробиологии и т.д. - было абсолютно бессмысленно. Третьим соображением, которое останавливало меня, был тот факт, что большинство хороших врачей в XIX веке были не только практиками, но и исследователями, учеными. Дайте им готовые результаты, и множество косвенной информации, полученной при медицинских изысканиях, побочных, но от того не менее важных результатов, будет просто утеряно и неизвестно, чем это обернется для будущего. Поэтому я ограничился грамотным подбором кадров и финансовым стимулированием исследований идущих в верном, исходя из опыта истории, направлении.
   В частности мною были выделены, из своих личных средств, гранты на перспективные медицинские исследования, в рамках работы в клиники. В частности особо спонсировались работы Сеченова, Боткина и Пирогова. Кроме того, с просветительскими лекциями в Петербург регулярно приглашались именитые зарубежные врачи. В 1864 году, по приглашению Императорского медицинского общества, в Петербурге побывали немецкий физиологии Карл Людвига и австрийский клиницист Оппольцер, в 1865 году - француз Клод Бернар и британец Аддисон.
  При этом большинство из них, уезжали впечатленные размахом деятельности лечебницы и новаторскими идеями, рождающимися в ней, а некоторые даже оставались в России. В частности акушерское отделение возглавил приехавший из Вены Филипп Земмельвейс. Этот венгерский врач одним из первых заметил, что смертность рожениц в больничных палатах, где проходили практику студенты, была намного выше, чем в тех палатах, где обучались акушерки. Студенты в родильное отделение приходили сразу после анатомирования трупов и Земмельвейс сделал из этого верный вывод, что родильная горячка, основная причина смертности рожениц, вызывается переносом заразного начала руками и инструментами студентов. В 1847 г. в венской акушерской клинике Земмельвейс стал применять для дезинфекции хлорную воду и быстро добился того, что смертность рожениц упала с 18 до 1%. Он же установил причину послеродового сепсиса и ввел антисептику. В 1855 г. Земмельвейс получил кафедру в Будапеште и продолжал пропагандировать свой метод. Увы, но многие авторитетные, закоснелые умы упорно сопротивлялись его нововведениям, и в 1861 году Земмельвейс был вынужден уйти в отставку. Нападки критиков и отсутствие возможности занимать делом всей жизни, он воспринимал крайне тяжело* (в нашей истории они довели его до тяжёлой болезни и, в последствии, смерти) и поэтому за мое предложение приехать в Петербург и прочитать цикл лекций он ухватился обеими руками. Прибыв в российскую столицу в 1863 году, венгр был поражен увиденным: каждый медик в лечебнице при работе в клинике был одет в форменную одежду, каждый день специально кипятящуюся в просоленной воде, дабы исключить инфекции. Все помещения клиники каждое утро и вечер вымывались хлорной водой, всех посетителей обязывали пользоваться сменной обувью из плотной ткани. Больные же туберкулезом и прочими заразными заболеваниями и вовсе были размещены в отдельном, изолированном здании, вход в которое был строго ограничен. Всех прибывающих в клинику пациентов сортировали еще на приеме, давая предварительный диагноз, после чего они получали направление к лечащему врачу. Хирургические операции проводились в отдельных операционных, руки и инструменты хирургов в обязательно порядке обрабатывались спиртом и хлорной водой. На инструментарии врачей тоже не экономили: в ходу были французские стеклянные шприцы, .?.и .?.. Более того, здесь Игнатий впервые увидел огромные керосиновые лампы, специально сконструированные так, чтобы давать как можно больше света для хирурга во время операции. Все вышеперечисленное настолько поразило венского врача, что он сразу же после окончания цикла лекций по родовым болезням и антисепции подал заявление на работу клинике и прошение о гражданстве подданстве.
  Однако, большинство известных зарубежных докторов от приглашений поработать в России вежливо отказывались. Их можно было понять: у каждого из них, была либо собственная клиника, либо теплое место на университетской кафедре и срываться с места и понятно, что ехать в далекую, холодную Россию они желанием не горели.
  Но в итоге все вышло более чем хорошо, коллектив в клинике сложился, работа тоже наладилась. Смертность была такой низкой, что даже сами врачи не верили. Поэтому, получив обнадеживающие заверения от докторов, я несколько успокоился.
  Перестав переживать за телесное здоровье жены, я тут же озаботился здоровьем душевным. У меня самого в голове творилось черте что, а что у неё - мне было даже представить страшно. Потеря ребенка - страшный удар для любого родителя, а уж когда это первый ребенок...
  Когда меня допустили, наконец, до Лизы, меня чуть удар не хватил. Я её буквально не узнал. Словно механическая кукла, с кончившимся заводом, сидела она на кровати, не реагируя на окружающих. Лиза, казалось, целиком ушла в свое горе, снаружи осталась только пустая оболочка. Когда она подняла на меня свои опухшие от слез глаза, в которых стояла бездна отчаянья, мне стало откровенно страшно. Я бросился к её постели и обнял так крепко, как только смог. Лиза молча вцепилась в меня, уткнув голову в плечо, и заплакала. Весь этот вечер она провела у меня на груди, осипшим от сдавленных рыданий голосом оплакивая малыша и прося прощения, что не смогла дать мне сына, а я, давясь слезами, гладил её по голове и шептал всякие успокаивающие глупости. Что она не виновата, что это судьба, что нам надо просто жить дальше. Что я её люблю. За эту ночь, наверное, мы выплакали все наши несбывшиеся надежды. Последующие дни я тоже провел с женой, отвлекаясь только изредка на отдачу поручений министрам и разговоры с соболезнующими родственниками.
   Несмотря на все мои опасения, к концу недели Лиза стала показывать признаки выздоровления, как физического, так и морального. Все таки опять у меня сработали стереотипы человека 21 века. Для нас смерть ребенка, особенно младенца - вещь редкая, исключительная, катастрофа для родителей. Для 19 века - не сказать, что обыденность, это трагедия, но трагедия повседневная. И у Лизы, и у меня, в смысле Николая, были в семье родственники умершие в детстве и младенчестве.
   Кроме того, самого страшного - вердикта врачей о невозможности для Лизы подарить мне наследника в будущем - мы, Слава Богу, не услышали. Преждевременные роды не повлияли на её здоровье. Наверное, с этой новостью Лиза и начала оживать. Когда же до императрицы стали допускать и других членов семьи, её тут же окружила толпа старших родственниц, начавших утешать её, на своем, женском опыте доказывая, что смерть ребенка - это конечно ужасно, но жизнь на этом не заканчивается. Постепенно оцепенение, тоска и отчаянье сменились глубокой скорбью, а затем и просто печалью.
   Когда же к Лизе вернулся аппетит, и она начала гулять в парке, я понял, что все страшное позади. И Лиза, и я, мы переживем наше горе. Конечно не сейчас, и даже не в ближайшее время, но все вернётся на круги своя.
   С этими мыслями с души буквально рухнул груз, который висел на мне все эти недели. Честно говоря, только с этой трагедией я наконец-то понял, какое место в моей жизни занимает Семья. Будучи занят различными проектами, я воспринимал своих родственников скорее как обременительную ношу, нежели как действительно родных мне людей. Мне были ближе мои министры, чем мать, братья. Женитьбу на Лизе я же и вовсе считал мелким штрихом к моей внешнеполитической игре. И только пережив общее горе, я понял, какое на самом деле место занимают эти люди в моей жизни. Что семья - это стержень, который не дает сломаться, когда жизнь гнет и корёжит тебя. Основа и опора, без которого всё остальное - карточный домик, грозящий рассыпаться в любой момент.
   Сашка, молчаливой тень ходивший за мной все эти дни. Мама, наседкой квохтавшая вокруг нас. Володя и Леша, которые каждый день носили Лизе сделанные собственными руками открытки и бумажные кораблики. Многочисленные дяди и тёти, бабушки и дедушки, которые скорбели вместе с нами. Я бы не пережил эти дни без них.
   Понимание ценности семьи что-то перевернуло во мне. Совсем ушло и так уже изрядно поблекшее настроение первых дней, когда весь мир казался мне одной большой игрой, а я в нём - единственным игроком. Вместо него появилось ясное и четкое понимание - что вот мой Дом, моя Семья, и я сделаю все, чтобы их никогда больше не коснулись горести и несчастья. Зубами глотку кому угодно за них перегрызу.
  А когда на 40 дней мы с Лизой впервые вышли из Дворца и отправились на службу в Петропавловский Собор, меня накрыло еще раз. Первыми в глаза бросились цветы, ветки ели и сосны, украшенные яркими лентами, лежащие у ограды Дворца. И свечи, сотни, тысячи свечей, горящих на холодном мартовском майском ветру.
   В момент, когда мы подъезжали к воротам, к ограде неподалеку от ворот подошли мужчина и женщина средних лет, явно семейная пара. Он - с непокрытой головой, в потертом тулупе поверх форменного заводского комбеза. Она - в сером, домотканом платье и платке. В руках у мужчины была свечка, а его спутницы - маленькая, темная от старости иконка. Подойдя к ограде, мужчина взял иконку у спутницы и осторожно положил её на землю, запалил свечку и воткнул в снег рядом. Пара начала креститься на икону, в воздух полилась молитва за упокой. Глядя на них, Лиза тихонько заплакала и тоже начала осенять себя крестом. Постучав по крыше, я сделал знак кучеру остановиться.
   Карета притормозила. Выйдя из неё, я сделал несколько шагов навстречу молящимся. Пара, как раз закончив молитву, обернулась в нашу сторону. Заметив меня, они поспешно, глубоко, до самой земли, поклонились.
   - Здравствуйте, - поздоровался я. - Простите, я... я хотел... Спасибо! Спасибо вам!... Кто вы? Могу я узнать ваши имена?
   - Т-тимоховы мы, государь, - все еще не поднимая глаза, запинаясь, ответил мужчина. - Я Кузьма, Ф-фролов сын, а это ж-жена моя, Светлана, - заплетающимся языком представил он себя и супругу, которая с самого начала разговора спряталась за широкую спину мужа, и сейчас испуганно оттуда выглядывала.
   - Спасибо вам, за свечи, за все... - я замялся, не зная, что еще сказать. - Икону не жалко тут, в снегу оставлять? - ляпнул от смущения и тут же чуть не прикусил себе язык с досады за дурацкий вопрос.
   - Вам сейчас нужнее, - просто ответил Кузьма, и от него повеяло такой искренностью, что другие слова как-то сразу стали не нужны.
   - Спасибо, - поблагодарил я его, чувствуя, как по щеке текут мокрые дорожки.
   - Мы тоже маленьких потеряли, - тихонько добавила его жена, - из пятерых наших только двое выжило.
   - Спасибо, - еще раз сказал я.
   В голове мелькнула мысль что-то дать в ответ. Деньги предлагать в данной ситуации мне показалось неуместным. Немного подумав, я снял с головы шапку и протянул её Кузьме:
   - Возьмите, сейчас холодно, замерзните.
   Поколебавшись, тот взял ёё и еще раз поклонился, видимо собираясь уйти, как вдруг дверь нашей кареты отворилась и из неё вылетела Лиза. Не говоря ни слова, она сняла с плеч оренбургский пуховой платок, и накинула его на Светлану. После чего, подойдя, прижалась к моему боку.
   Ошеломленные, Кузьма с женой несколько секунд стояли, не зная, что делать. Затем они снова поклонились и, держась за руку, тихонько пошли в сторону канала. Глядя на них, я протянул руку и взял маленькую, горячую ладошку Лизы в свою. Жена в ответ сжала пальцы. Так мы стояли, смотря им вслед, пока их фигуры не скрылись из виду.
   - Можно мне её...? - тихонько попросила Лиза, кивая на иконку.
   - Сейчас, - пообещал я и зашагал к ограде. Подойдя к иконке, я бережно выудил её из наста. С древнего, почерневшего от старости, дерева на меня взирал лик святой Анны. Осторожно отряхнув икону от налипшего снежка, я передал её жене. Поцеловав иконку, Лиза прижала её на груди и, с ней, забралась обратно в карету. Я еще немного постоял на морозе, подождав пока не уймутся слезы, текущие по щекам, а затем сел в карету и крикнул кучеру править на Заячий острове.
   Служба прошла тихо, можно даже сказать по-домашнему: маленький собор Петропавловской крепости смог вместить только родных и близких. Наверное так и задумывал построивший его Петр. Горе - это очень личное чувство, его нельзя выставлять его на обозрение.
  Отстояв службу, я подхватил жену под руку и мы вместе вышли на крыльцо собора. Выйдя наружу, я поразился. Площадь переполняло настоящее людское море. Питаемое все прибывающим, сквозь ворота крепости, людом, оно разрослось так, что казалось бесконечным. Сермяжные армяки и овчины простонародья соседствовали с тяжёлыми шубами купцов и аристократов, скромные шинели мещан - с плащами и мундирами дворянства. Гул голосов, витавший над всем этим скоплением народа, стояло нам показаться в дверях церкви, умолк.
  Помогая Лизе спуститься на брусчатку, я огляделся. Во взглядах, направленных на нас, было столько искреннего сочувствия и разделённого горя, что в глазах снова встали слезы.
  - Спаси вас Бог, добрые люди, - прошептали замерзшие губы, - Спаси Бог.
  Я в пояс поклонился людям, стоящим на площади. Чуть помедлив, Лиза повторила поклон за мной. Выпрямившись, я повернулся лицом к Собору и, поддерживая за локоть жену, зашагал к входу. В груди рождалось какое-то новое, теплое чувство. Чувство что ты не один. Что все эти люди, что принесли цветы и свечи к дворцу, кто пришел вместе с нами проститься с нашим малышом и поддержать в трудную минуту - все они тоже моя Семья.
  
  Через неделю после поездки в Собор у меня состоялся разговор сначала с матерью. Очень многое после той трагедии, что обрушилось на нас, стало видеться по другому, и это стало поводом для серьезных решений. Мне хотелось отблагодарить тех, кто помог мне в это трудное время. Первым кандидатом на это конечно были близкие. Следующие несколько дней я потратил на написание новой редакции Павловский акт, официально разрешив всем потомкам Романовых вступать в брак вне зависимости от происхождения избранницы или избранника. Попутно были серьезно урезаны права на титулы Великих Князей. Если в документе 1797 года титулы Великого Князя, Великой Княжны и Императорских Высочеств, назначались всем Императора сыновьям, дочерям, внукам, правнукам и праправнукам, то в новой редакции их могли получить только ближайшие родственники Императора: дети, а также братья и сестры. Из внуков же титул получали только старшие сыновья, последующие поколения считались князьями императорской крови.
  Таким образом я хотел не допустить разрастания Императорского семейства до неприличных пределов, как это случилось в нашей истории**.
   При этом правнукам присваивался титул "высочество", а их потомству - "светлость". Изменялся и размер получаемого денежного содержания. Его пришлось заметно увеличить, дабы не вызвать серьезного негодования родственников. Кроме того, пришлось сделать оговорку, что обратной силы новая реакция не имеет и все титулы, полученные по старому учреждению, остаются неизменны вплоть до смерти лица, ими обладающего.
  Мать пришлось уговаривать недолго: она, как любая мать, желала своим сыновьям только счастья, и потому только одобрила мое решение. Тот же, кого этот момент касался больше всего, до последнего ни о чём не подозревал.
  Как-то вечером, после ужина, мы сидели в гостиной за обеденным столом и беседовали. Закончив дежурные темы о погоде, о родственниках и последних событиях светской жизни, мы наконец-то добрались до главного.
  - Я дам тебе свое благословение, - сказал я.
  - Благословение? - переспросил брат, замерев с куском пирога в руке.
  - На брак с Марией Мещерской, - пояснил я, помешивая серебряной ложечкой чай, - если ты её действительно любишь.
  Александр на несколько секунд застыл, переваривая услышанное. Я, не торопясь, отхлебнул из чашки душистого чая с бергамотом, терпеливо ожидая реакции.
  - Но откуда?.. - наконец выдавил он.
  - Ну, я же не дурак, и не слепой, - усмехнулся я, - или ты думаешь, что никто не заметил взглядов, которые вы друг на друга бросаете?
  - Глупости, - Сашка покраснел и, отложив пирог, начал вертеть в руках мельхиоровую вилку, - ничего такого не было.
  - Ой, ли, - приподнял бровь я, делая очередной глоток терпкого, дымящегося напитка, - может, еще скажешь, что наши бравые гвардейцы обознались и это не ты вылезал из её окна по простыне в позапрошлую среду?
  Брат залился пунцовой краской, явно не зная, что сказать. Вилка в его могучих ручищах сама собой свернулась в колечко. Я тоже молчал, глядя на него.
  - А мать? А Учреждение*? - наконец спросил брат.
  - Учредим новое. Ты считаешь, что твое счастье для меня стоит меньше, чем какой-то клочок бумаги столетней давности? - глядя ему в глаза, спросил я.
  В ответном взгляде было столько радости и облегчения, что я невольно улыбнулся. Сашка улыбнулся в ответ, а затем внезапно вскочил со стула и бухнулся передо мной на колени.
  - Брат мой, прошу тебя разрешения на свадьбу с Марией, - уткнув голову вниз, пробасил он.
  - Даю тебе свое благословение, - сказал я, встав и возложив руку ему на затылок.
  Почувствовав мою руку на голове Александр замер, а потом вскочил и с ревом заключил меня в свои объятья. Мои кости ощутимо хрустнули, глазах на миг потемнело.
  - Отпусти медведь, раздавишь, - отстраняясь и снова заполняя легкие воздухом, буркнул я.
  - Спасибо, Никса, спасибо, - счастливо забасил Сашка, на щеках которого заблестели слезы радости, - я так боялся тебя и маменьку об этом просить.
  - Не надо меня благодарить, Саша, - моя улыбка получилась чуть-чуть грустной, - каждый заслуживает права на счастье. Я люблю тебя, брат.
  - Я тоже люблю тебя, Никса, - смущенно пророкотал Александр, и мы снова обнялись.
  - А теперь беги, - через пару секунд шлепнул я его по плечу, - порадуй нареченную.
  Дважды просить не пришлось. Сашка, опьяневший от счастья, как дикий кабан, не видя дороги, понесся в направлении западного крыла, где располагались комнаты фрейлин.
  Судя по шуму, который будоражил дворец вплоть до глубокой ночи, радостные новости всерьез раззадорили молодых.
  
  
  * Имеется в виду "Учреждение об императорской фамилии" - сборник законодательных актов о правах и обязанностях лиц императорской фамилии, порядке престолонаследия, титулах, размерах содержания т.д. Первоначально было утверждено 5 апреля 1797 года императором Павлом I. В конце 19 века в связи с численным увеличением императорской фамилии (к 1885 насчитывалось 24 великих князя) Александр III написан новую редакцию этого документа, которая была утверждена 2 июля 1886 года.
  
  ** Учреждением 1886 г. титулы Великих Князей (Княжон) присваивались "всем Императора сыновьям, дочерям и внукам". Однако эта формулировка не остановила разрастание царского семейства и, к 1905 году, количество Великих Князей дошло рекордных до 22-х. В данной АИ это положение еще больше ужесточено. Согласно авторской редакции этого документа в том же, 1905 году, это число равнялось бы 11-ти.
Оценка: 9.00*3  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Ю.Васильева "По ту сторону Стикса"(Антиутопия) С.Панченко "Ветер"(Постапокалипсис) А.Кочеровский "Утопия 808"(Научная фантастика) А.Завадская "Архи-Vr"(Киберпанк) Ю.Резник "Семь"(Антиутопия) А.Ардова "Жена по ошибке"(Любовное фэнтези) В.Соколов "Прокачаться до сотки 3"(Боевое фэнтези) Л.Маре "Рождественские байки некромантки"(Боевое фэнтези) Л.Лэй "Пустая Земля"(Научная фантастика) Е.Шторм "Сильнее меня"(Любовное фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Батлер "Бегемоты здесь не водятся" М.Николаев "Профессионалы" С.Лыжина "Принцесса Иляна"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"