Николаев Игорь: другие произведения.

Символ Веры (обновлено 23.05)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]

  
  Игорь Николаев Алиса Климова
  
  
  при деятельной поддержке и консультациях
  Александра Поволоцкого
  Миши Макферсона
  Михаила Лапикова
  Евгения Белаша
  Михаила Рагимова
  
  
  Символ Веры
  
  Valle umbrae mortis
  Долина смертной тени
  
  Господь - Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться:
  Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим,
  подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего.
  Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной.
  Псалтирь, 22
  
  
  Пролог
  
  Старик был незряч, уже почти два десятилетия свет впустую скользил по мертвым глазам. Тьма окружала этого человека, непроглядная и безысходная. Но проникни сторонний взгляд в его душу - созерцатель содрогнулся бы в ужасе. Ибо в сравнении с мраком тайн, сокрытых в памяти старика, тьма обычной слепоты уподобилась бы сиянию солнца.
  По левую руку от слепца стоял крошечный столик, скорее поставка в две ладони шириной, увенчанная масляным светильником. Лампа была сделана из тонкой проволоки и стеклянной фабричной лампы, в цоколе которой просверлили отверстие и вставили фитиль. Даже наполненный, светильник давал очень мало света, ровно столько, чтобы посетитель чуть-чуть ориентировался в помещении без окон. А сейчас даже неверный пляшущий огонек умер, выпив досуха скудный запас масла.
  Слепец сидел, выпрямившись, словно к спине была привязана доска. Он сложил ноги по-турецки, чувствуя холодок утоптанной земли через тонкую циновку. Оно, то есть циновка, знавала лучшие времена, проделав длинный путь вниз, к убогим трущобам от фешенебельной гостиницы в 'национальном' китайском духе. В тонких старческих пальцах сухо пощелкивали четки, необычные, странные для того, кого иногда с оглядкой называли 'Святым'. Вместо обычных бусинок из дешевого стекла на нейлоновой нитке плясали, словно живые, кубики, похожие на игральные кости - из желтого целлулоида, помутневшие от времени и многочисленных царапин. Если бы в комнате было чуть больше света, а какой-нибудь посетитель обладал орлиным взглядом, он мог бы заметить, что на каждой грани тщательно выцарапан иглой крошечный рисунок, изображающий череп и скрещенные гаечные ключи.
  Человек с четками сидел в полной неподвижности, похожий на мумию. Лишь движения пальцев и чуть сипловатое дыхание свидетельствовали, что он жив.
  Снаружи послышались голоса, перекрыв обычный приглушенный шум, который несла улица - скрип колес на тележках рикш, заунывные вопли торговцев креветочным концентратом, стук множества ног, обутых в ботинки на деревянной подошве. Заканчивалась третья рабочая смена на ближайшем заводе, работники спешили по домам и 'экономам', чтобы воспользоваться коротким отдыхом.
  Голоса стали громче. Один, знакомый, принадлежавший домовладельцу, противно ныл. Другой был требователен, обрубая короткие фразы, как вьетнамский уличный повар, что кромсает крысиную тушку двумя секачами. Тонкие губы старика чуть шевельнулись в кривой усмешке, кубики четок быстрее засновали в руке, постукивая, как настоящие высушенные косточки.
  Заскрипела шаткая лестница, затем хлопнула дверь, кто-то вошел. Обычно посетители задерживались на несколько секунд, привыкая к полутьме, но этот гость двигался легко и без заминок. Чуть замедленно, наверное, внимательно высматривая, куда ставить ноги. Для женщины у гостя был слишком тяжелый и широкий шаг. Прошуршала циновка, принимая вес садившегося мужчины.
  Пальцы старика, обтянутые пергаментной кожей, замерли, остановив щелкающий бег костяшек. Тишина расползлась по каморке, липкая и зловещая, как сеть, сплетенная тропическим пауком. Слепец поднял голову и медленно повернул ее вправо, затем влево, словно выписывая носом широкий вытянутый эллипс. Чуть обвисшая кожа, изборожденная многочисленными морщинами, не ощутила никаких изменений в температуре. Что ж, у гостя явно был фонарь, иначе он не смог бы двигаться так легко. Но пришельцу по крайней мере хватило такта на светить в лицо хозяина подземной лачуги.
  Старик молчал, спокойный и недвижимый, словно гранитный камень, у которого в распоряжении все время мира.
  - Добрый вечер, - гость заговорил первым, по-французски, очень чисто. Только растянутое и сглаженное 'р' показывало, что для него это не родной язык. Хороший, приятный голос человека лет шестидесяти или немного старше. Такой бывает у добрых и открытых людей. Или у очень умных и опытных негодяев, которые годами оттачивают могущество слова.
  - Выключи свет, - попросил, хотя скорее уж приказал старик. Голос у него оказался хриплым и каркающим, но произношение безошибочно выдало природного итальянца.
  Тихо щелкнуло. Очень похоже на переключатель электрического фонарика.
  - Прошу прощения, должно быть прозвучало не слишком вежливо, - слепец самую малость смягчил стальную нотку в голосе. - Я слишком долго живу во тьме...
  - Это понятно и естественно, - после короткой паузы отозвался гость. - Я не обижен.
  Слепец едва заметно кивнул, самому себе. Прямота пришельца ему понравилась - никакого фальшивого сострадания к чужому увечью, спокойная несуетливая сосредоточенность.
  - Итак, что привело тебя ко мне? - вопросил старик.
  - Поиски, - лаконично отозвался гость. - Долгие и трудные поиски. Я искал 'морлоков'. Хотя бы одного. И, думаю, нашел.
  Слепой отшельник остался недвижим, несмотря на темноту ни единый мускул не дрогнул на его лице. А о том, как резко сжалась костистая, похожая на птичью лапу рука - могли поведать лишь немые чеки.
  - Забавно... Я думал, что 'морлоки' - уже история, забытая за двадцать лет... И надо же, кто-то вспомнил про старый ужас повелителей мира... Что ж, ты нашел то, что искал, - старик ответил после долгой паузы, подчеркнуто обезличено, словно речь шла о совершенно постороннем и неодушевленном объекте.
  - Ты знаешь, кто я, - так же спокойно, бесстрастно вымолвил гость. Тень вопроса едва теплилась в его словах, как уголек под слоем пушистого пепла.
  - Конечно. Я часто слушаю радио, - улыбнулся отшельник. - Тем любопытнее твой визит. Личный визит... - он подчеркнул слово 'личный'. - Это ... смело, учитывая кого ты искал и нашел.
  - Мне нечего скрывать и нечего бояться. Кроме того, я пришел с миром.
  - Любопытно... - слепой старик низко склонил голову, коснувшись подбородком груди, словно утонул в глубоких думах.
  Вдали пронзительно затрезвонил гудок заводской 'железки' - по ветке проходил новый состав с углем. Они шли каждые четверть часа - с антрацитом из Корей и бурым с китайского севера - до развилки, разделяющей угольный поток на две магистрали. Одна линия проложена к Чунцину, где на заводском комплексе, принадлежащем русскому концерну, из камня будут выжимать газойль с помощью химии, нагрева и сжижения. Другая к Цэянси, 'энергокластеру', питающему электроэнергией всю промышленную зону Китая, часть русского Дальнего Востока и даже отчасти Японию. Вибрация от сверхтяжелого состава пронзила плотную землю, заставила чуть звякнуть проволочное основание светильника, сделанного из старой лампы.
  - Я знал, что когда-нибудь старые грехи настигнут меня, - продолжил старик тихо, с печалью, но без тени страха. - Однако никогда не думал, что за мной может прийти кто-то ... вроде тебя.
  - Ты не слушал меня, - негромко сказал гость. - Я пришел с миром. Наверху ждет автомобиль, за городом 'на подскоке' дирижабль. Он доставит нас в Юйшу, там зафрахтован самолет в Европу.
  - Мальчик, ты сошел с ума от избытка многих знаний, в коих многие печали? - осведомился слепой террорист. - Ты действительно думаешь, что я отправлюсь с тобой на суд власть имущих?
  - Я не мальчик и старше тебя, - отрезал пришелец, и лед ощутимо звякнул в его голосе. - И хоть я не убивал жителей высоких башен, не тебе говорить со мной свысока. Это не конвой, а приглашение в гости. Нас ждет долгий путь и долгая беседа. Если согласишься.
  - А если не соглашусь?
  - Я уйду. Ты нужен мне, весьма нужен. Однако не настолько, чтобы умолять или принуждать.
  Старик покачал головой, будто разминая шейные мышцы. Он был лишен зрения, но гость испытывал странное, очень неуютное ощущение, что его рассматривают пристальным, недобрым и всевидящим взглядом.
  - Любопытно... - молвил, наконец, слепой. - Когда человек живет во тьме, то поневоле очень внимательно слушает. И со временем голоса начинают говорить куда больше, чем слова. Я не слышу в твоих словах лжи... Хотя должен был бы... Ты уверен, что меня не ждут застенок и квалифицированные палачи с патентом на 'sanatio specialis'. А это приводит к интересным мыслям о разных возможностях.
  Гость терпеливо молчал, не желая прерюныхывать нить неторопливых размышлений хозяина подземелья.
  - Если не рассматривать версию с ловким обманом, чтобы заполучить меня для расправы, то остается не так уж много. Старые секреты группы уже неактуальны и представляют интерес разве что для истории. Банковские счета давно пусты. Контакты с шпионами и посредниками не входили в мою компетенцию, я занимался чистой 'боевкой'. Методика 'альтер эго' и создание 'зеркальных' биографий... Думаю, за эти годы технология давно ушла вперед. Значит, остается только одно. Кто-то решил вызвать из небытия призрак старого беспощадного врага 'погонщиков прогресса'. Не так ли?
  - Мы обсудим этот вопрос. Этот, и многие иные. Однако не здесь. Как уже было сказано, это очень долгий разговор...
  - Что ж, справедливо. И тем не менее, долгий разговор нам вероятно все же предстоит, здесь и сейчас.
  - О чем? - бесстрастно вопросил пришелец.
  - О жизни. О деяниях. Об ошибках и триумфах.
  - Мои люди будут ждать столько, сколько потребуется. Но я не столь терпелив, чтобы вести пустые разговоры о жизни и смерти.
  - Ты думаешь, что определяешь течение нашей беседы, - хмыкнул старик. - Однако это не так.
  Он легким движением накинул четки на запястье левой руки, как браслет не по размеру. Правой же приподнял уложенный аккуратными складками край хламиды, в которую был одет, извлек наружу рубчатый цилиндр, размером чуть больше банки лярда от вездесущей 'N-Y-F'. Все это очень быстро, со сноровкой опытного бойца.
  Во тьме что-то резко щелкнуло. Совершенно по-иному, нежели выключатель фонарика - резкий металлический звук ударил по ушам, низко и зловеще. Слепец вслушивался в тихий шум дыхания гостя, ловя его, словно вампир - капли живительной влаги из вскрытой кровеносной жилы. И был вознагражден - при металлическом щелчке пришелец ощутимо вздрогнул, глубоко втянул сырой воздух подземелья.
  - Кажется, тебе это знакомо, - констатировал отшельник.
  - Кто слышал подобное, тот не забудет, - гость на удивление быстро справился с собой, слишком быстро для простого человека. - Не думал, что мне еще когда-либо доведется услышать, как взводится граната.
  - Противопехотная, от Kader Industrieen, в коммерческом варианте - с дополнительным термитным зарядом. Скоба прижата моим коленом, - просветил собеседника слепой отшельник.
  - Колено 'морлока' в отставке. Какая ... тонкая грань между жизнью и смертью, - ответил гость после мрачной паузы. - Что дальше?
  - Ты не боишься.
  - Сказано 'будь тверд и мужествен, не страшись и не ужасайся; ибо с тобою Господь Бог твой везде, куда ни пойдешь' . Я не боюсь смерти.
  Они молчали, долго, минуты три, а может и еще дольше.
  - Ты и в самом деле не боишься, - наконец согласился отшельник, с неприкрытым удивлением. - Что ж, это облегчает дело... Я пойду с тобой, но при одном условии.
  - Каком?
  - Я хочу услышать твою историю.
  - Слишком долго.
  Они перебрасывались словами быстро, в четком жестком темпе, как игроки за шахматной доской нажимают на рычажок часов.
  - Не всю. Только о том, что привело тебя к...
  Слепец оборвал фразу на полуслове, однако собеседник его отлично понял.
  - Мы идем странными, причудливыми путями, - наконец вымолвил пришелец.
  - Я все еще не уверен, стоит ли мне идти с тобой и за тобой. Стоит ли мне вообще слушать твое предложение. Я хочу услышать то, чего не знает более никто. Я хочу понять, кто ты есть. Что ты есть. Если солжешь, я узнаю об этом, и мы оба ... останемся здесь.
  Старик ожидал любой реакции на свою недвусмысленную угрозу. Любую кроме той, что последовала. Скрытый во тьме пришелец рассмеялся. Негромко и, похоже, совершенно искренне.
  - Мои мысли и воспоминания становятся ходовым товаром, - заметил он, отсмеявшись.
  - Что?.. Мысли?.. - не понял старик и умолк, понимая, что вопрос прозвучал глупо и совсем несерьезно.
  - Мне были нужны три человека. От одного - память. От другого - способности. От третьего - от тебя - знания. И каждый из вас захотел узнать частицу моей жизни. Первого интересовало мое будущее. Второго - мои намерения и ресурсы. Тебя же влечет мое прошлое... Есть в этом что-то глубоко символическое.
  - Напомню, что мы можем умереть в любой момент, когда я сочту нужным, - старик оказался совсем выбит из колеи, он терял контроль над разговором и теперь старался восстановить равновесие подчеркнутой жесткостью. Но... гость просто игнорировал неприкрытую угрозу. Так, словно Бог и в самом деле стоял за его плечом, определяя срок жизни и смерти. И слепец ощутил суеверный страх, впервые за много лет.
  - Итак, во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними; ибо в этом закон и пророки , - произнес гость. - Ты узнаешь о том, как все началось. Но не просто так. Я тоже бываю любопытен... И воздам тебе равным за равное. Ты хочешь знать то, что не ведомо более никому. Тогда сам расскажи мне о том, чего никто не знает. Расскажи мне о том, что случилось двадцать лет назад. Об 'Экспрессе'.
  Слепец криво ухмыльнулся, поднял голову и тряхнул четками. Кубики не застучали, но зашуршали, будто их уже скрыл полог Времени. Времени, пред которым равны все...
  - Что ж, справедливо, - голос отшельника звучал также глухо и потусторонне.
  И призраки прошлого заполнили утопавшую во тьме каморку.
  
  * * *
  
  Скоростной немецкий ExpressZug скользил по сияющим нитям рельс, направляясь от закрытого пансиона в австрийских Альпах к не менее закрытому 'Золотому городу' на Адриатическом побережье Итальянского полуострова.
  За окнами уютно раскинулась сказка. Как будто доброе волшебство переместило поезд на страницы старинной открытки. Или в колдовской мир удивительной игрушки, где в стеклянном шарике, заполненном водой, всегда идет снегопад - нужно только слегка встряхнуть. Железная дорога то бежала двойной колеей среди холмов, то ныряла в узкие ущелья. Деревья и кусты словно кланялись человеческой технике, приподнимая белоснежные шапки. Пушистые сугробы играли призрачным светом, который обретает чистейший снег на исходе дня, когда кажется, что каждая снежинка подсвечена изнутри искоркой теплого огня. Мягкое вечернее солнце покидало сине-белое небо, чуть тронутое серой кистью - ни в коем случае не блеклым цветом городского смога или уличной грязи, но благородным оттенком glnzendem мetall, что так популярен в этом сезоне среди индустриал-авангардистов Вены и Петербурга.
  Стюард номер девятнадцать глубоко вздохнул. Нестерпимо хотелось курить. Он бросил эту привычку десять лет назад, поскольку жертвы вредных пристрастий не могли претендовать на сколь-нибудь значимое место в сложной иерархии элитной обслуги. Сильные мира сего могли предаваться любым порокам, но вокруг них все должно было оставаться стерильным и идеальным. Десять лет... ни разу за эти годы желание вновь щелкнуть зажигалкой и вдохнуть горячий дым не посещало девятнадцатого. Для этого он был слишком расчетлив и дисциплинирован. А теперь старая забытая привычка вновь вернулась, набросилась, подобно голодному зверю.
  Это все нервы.
  Номер девятнадцать еще раз вздохнул, с силой выдохнул, повторил еще несколько раз, насыщая кровь кислородом, изгоняя нервозность давно отработанными дыхательными упражнениями. Он запретил себе бояться, и страх втянул обратно бесплотные холодные щупальца.
  Теперь все в порядке.
  Стюард придирчиво оглядел себя в зеркале отсека для хранения прохладительных напитков, одернул бело-зеленую - под цвета Eisenbahen - ливрею. Скользнул взглядом по рисунку на картонной карточке 'Inegrity', которую кто-то небрежно сунул за край зеркальной рамы. На маленьком прямоугольнике среди разнокалиберных шестерней мчался красный тепловоз, символизируя прогресс и развитие. Над машиной был изображен мускулистый рабочий в каске, он сжимал какой-то инструмент и с оптимизмом взирал за край карточки.
  В детстве номера девятнадцать не было игрушек, их вообще не водилось в гиблых трущобах южной Италии. Дети играли спичечными коробками, тряпичными самоделками, жалкими поделками, которые делали увечные ветераны. И такими вот картонками, которые тогда только входили в обиход. Двух- или трехцветные картинки казались окошками в иной мир, счастливый и близкий - казалось, только руку протяни...
  Этот штрих, окошко в прошлое, открытое забытой кем-то картонкой, стало как раз тем, в чем девятнадцатый так нуждался сейчас. Вспышка злобы, холодная контролируемая ярость омыли сознание, окончательно изгнав страх. Стюард легко подхватил поднос и нажал узорный рычаг двери.
  
  Состав включал в себя восемь вагонов, влекомых паровозом нового образца - каплевидной формы, в обтекателе, скрывающем корпус от крыши до колес. Четыре вагона из восьми несли драгоценный груз, если только к их пассажирам было применимо это грубое, маргинальное слово - 'груз'. Дети и подростки из лучших семей Центральной Европы. Не 'бриллиантовая тысяча' из повелевающих всем миром семей, но самые настоящие представители 'платинового миллиона'.
  В начале карьеры стюарда на элитных железных дорогах девятнадцатый долго не мог привыкнуть к этим детям... Он тщательно скрывал эмоции, неизменно храня на лице маску безликого автомата из обслуживающего персонала, но глубоко внутри недоумевал - дети ли это вообще? Они были одеты как взрослые - в обязательные костюмы строгих цветов и не менее строгие платья. Вели себя степенно, с подчеркиваемой сдержанностью, как взрослые. Даже в играх и разговорах подражали старшим из своего круга. Не дети, но чинные и благовоспитанные наследники несметных состояний и невообразимых активов, с юных лет сознающие свое положение, готовые со временем достойно представить свой класс.
  Девятнадцатый скользил по составу, легко удерживая на весу серебряный поднос, переходя из вагона в вагон. Прохладительные напитки - лимонад, минеральная вода, китайский чай, русский 'таежный' отвар, безумно модный благодаря Великому Князю... Дети даже пили, как степенные personnes Socit. На каждом переходе через очередной тамбур разносчика остро кололи взгляды охраны. Безликие, как и обслуга, молодые люди, гладко выбритые, с одинаковыми лицами и пустыми глазами. У каждого кобура под хорошо сшитым серым пиджаком. Время от времени навстречу попадались другие стюарды, в этом случае представители персонала, не меняя выражения лица, обтекали друг друга, как ветер, словно неодушевленную преграду.
  Девятнадцатый миновал 'библиотечный' вагон, с длинными диванами, обитыми бледно-зеленым бархатом. Здесь размещались фильмотека, несколько специальных столов-парт со встроенными проекторами и зелеными лампами для чтения, а также новейший телевизионный приемник с механической 'коробкой'. Обычно в этом вагоне собиралось немало юных пассажиров, но сейчас только одинокая пара просматривала какой-то диафильм. Маленькая девочка в необычном, слишком легкомысленном розовом платье и ее гувернантка - высокая девушка в пиджачном костюме. Длинные, очень густые рыжие волосы тяжелыми волнами обрамляли точеное бледное лицо. Проходя мимо, стюард машинально стиснул зубы, ожидая неизбежного. Гувернантка проводила его взглядом ярких зеленых глаз... но промолчала.
  Список пассажиров этого рейса менялся крайне редко. Девочку - откуда-то из Германии - уже два года сопровождала рыжая дрянь. 'Дрянь', потому что она никогда не упускала возможности уколоть девятнадцатого. Воткнуть словесную шпильку, указать на выдуманную оплошность, поставить в дурацкое двусмысленное положение. Зеленоглазая стерва явно наслаждалась этим. Может быть, вымещала обиду за свое положение на ком-то более низкого статуса. Девушка явно была тренирована как телохранитель высокого класса, но сопровождала всего лишь мелкую козявку, наверное, это было для нее унизительно. А может быть ей просто нравилось унижать людей... Кто знает.
  Девятнадцатый прошел мимо, ожидая, что обидное слово полетит в спину. Но не дождался. Проход в один конец закончился, впереди оставался только вагон охраны и связи, туда вход запрещен. Девятнадцатый перехватил поднос в левую руку и слегка размял пальцы правой кисти. Походка должна быть элегантной и быстрой, но ни в коем случае не торопливой. Недаром искусству передвижения с яствами и напитками учат столь же тщательно, как телохранителей-корпоратов - джиу-джитсу и боксу. Пластика, координация движений, здесь важно все и персонал даже проходит обучение на особых курсах при венской 'Школе психоанализа', постигая азы психологии. Стюард должен появляться в ту же секунду, как потребуются его услуги, и не досаждать своим присутствием ни единого лишнего мгновения после.
  У стюарда не было часов, вообще ничего, что могло бы напомнить пассажирам о времени. Но он и не нуждался в них - тренированное зрение и опыт позволяли ориентироваться по наручным хронометрам встречных, в первую очередь - охранников.
  Девятнадцатый замер на несколько секунд, повернувшись спиной к салону. Закашлялся, прикрыл рот рукой, под пристальным и неодобрительным взглядом очередного парня в сером пиджаке, чуть топорщащемся на левом боку. Крошечная таблетка выскользнула из пальцев стюарда и замерла на языке. Девятнадцатому стоило немалых трудов сохранить на лице бесстрастное доброжелательное выражение - рот сразу наполнился густой слюной и вяжущей горечью. Еще одно легкое покашливание, движение рукой, маскирующее движение кадыка. И вот пилюля скользнула по пищеводу в желудок.
  Теперь обратного пути не было. Купленный за огромные деньги продукт передовой франко-немецкой фармакологии начал свое действие, выверенное по секундам, с учетом индивидуального метаболизма.
  Поворот, на лице снова маска вежливого андроида из постановки 'Метрополис'. Снова 'библиотека'. Розовая подопечная уже закончила смотреть диафильм, ее гувернантка-телохранитель встала из-за парты. Женщина была высока, вровень с девятнадцатым, который проходил по самой верхней планке допустимого для персонала роста - пассажиры не должны чувствовать подавленность при общении с обслугой, хоть в чем-то превосходящей их.
  Девятнадцатый поймал знакомый взгляд зеленых глаз, увидел движение губ, готовых высказать очередную колкость, формально вполне невинную, но с очевидным подтекстом. Стюарда бросало в жар и холод, попеременно и очень быстро, уши горели, низ живота будто кололи длинными иголками. Химия действовала, как и рассчитывалось. Время истекало.
  Была тому виной адская пилюля, растворившаяся в желудке и наполнившая тело коктейлем сложных соединений, или девятнадцатый наконец сбросил оковы жесточайшей дисциплины, которой повиновался годами без единого сбоя... Кто знает?.. Он поставил поднос на ближайший стол и улыбнулся молодой женщине, широко и добродушно. А затем шагнул навстречу, обнял и поцеловал. Позади всхлипнул, втягивая воздух, охранник, окаменевший от такого ненормального, немыслимого нарушения устава. Но девятнадцатому было уже все равно.
  Секунды остановились, встали в очередь, позволяя испить до дна именно этот момент. Миг торжества, когда все уже предопределено и ничего нельзя изменить. И взгляд близких зрачков изумрудно зеленого цвета неуловимо изменился. Удивление, безбрежное и бездонное, сменилось чем-то совершенно иным. Радостью?.. Узнаванием?..
  Ее узкие, но сильные ладони легли ему на плечи. Прохладные губы ответили на поцелуй. Девятнадцатый понял, с ослепительной ясностью понял, как глуп и слеп был прежде. Как превратно и ошибочно толковал ее язвительность и насмешки.
  Прежде.
  Но наступило 'сейчас'.
  И ничего уже нельзя изменить.
  Они стояли между диваном и столом с проектором, обнимая друг друга так, как будто отпустить - значило потерять смысл жизни навсегда. Ее голова лежала у него на плече, а густые волосы цвета расплавленной меди согревали ему шею. Плечи под дамским пиджаком дрогнули, похоже, она беззвучно плакала. Но дьявольский огонь допинга растекался по жилам мужчины, опаляя каждый нерв, убивая страх, инстинкт самосохранения, любые чувства, кроме яростной готовности.
  - Прости, - прошептал он, балансируя на тончайшей грани, что еще разделяла пробужденного демона и крошечный островок оставшейся человечности. Она молча кивнула, вряд ли понимая, что происходит сейчас. И чему суждено произойдет.
  Выстрел хлопнул очень тихо, словно пальцами щелкнули. Стюард первой смены номер девятнадцать, он же номер три в боевой секции группы 'Морлок', выпустил враз обмякшее тело женщины. Убитая гувернантка еще не успела осесть на паркетный пол, когда террорист развернулся всем корпусом и прострелил голову охраннику, сунувшему ладонь под пиджак. Девятнадцатый оскалился в безумной усмешке и шагнул дальше, вытянув руку, крепко сжав рукоять URE, обманчиво 'дамского' на вид и опасного, как армейский 'кольт'.
  
  Все закончилось очень быстро. Охрана состава была готова к отражению любой атаки извне и к неожиданному предательству изнутри. Но удар оказался слишком быстрым, неожиданным и масштабным. Четверо террористов перебили стражу в вагонах за считанные секунды, потеряв всего одного бойца. Затем последовал короткий перерыв, ровно настолько, сколько требовалось, чтобы вооружиться пистолетами покойников. И выстрелы загремели вновь, выкашивая уже обслугу - бонн и компаньонов. 'Морлоки' слишком долго готовились к акции, они не собирались рисковать даже в малости.
  Девятнадцатый стоял, все еще скалясь в болезненной гримасе, со свистом втягивая горячий воздух сквозь стиснутые зубы. Его мутило, голова раскалывалась от боли - сказывались последствия допинга, на несколько минут разгонявшего реакции и рефлексы до физиологического предела. Ливрея была покрыта множеством алых брызг, по шее струилась тонкая красная ниточка - еще одна гувернантка оказалась подготовленным агентом. Ее пуля скользнула по коже, чудом разминувшись с артерией.
  Террорист невольно глянул в ту сторону, где находился броневагон охраны. Там постоянно находилось полное отделение бойцов при полном вооружении, включая пулеметы, если бы 'церберы' вмешались в потасовку, у 'морлоков' не было бы ни единого шанса. Но стальная дверь, камуфлированная деревянными панелями, оставалась неподвижной. Это значило, что таймер на хорошо спрятанном баллончике с маркировкой 'Роллинг-Анилин' сработал в строго отмеренную секунду.
  Восемнадцатый покачнулся, с трудом оперся о стену вагона, оставляя на изысканных шелковых обоях кровавые следы. Его тоже зацепило, но куда серьезнее. Командир группы быстро перезарядил 'Смит-Вессон', все еще истекающий пороховым дымком.
  - Сможешь дальше? - коротко спросил он у раненого. Тот молча качнул головой, силы стремительно покидали восемнадцатого, он уже не мог стоять и осел на пол, вытянув ноги в проход.
  - Сам? - коротко уточнил командир. Раненый снова кивнул, поднял пистолет в дрожащей руке. Когда хлопнул одинокий выстрел, никто не оглянулся и не посмотрел на товарища. Мертвым не нужно сострадание или участие, а живых поджидала самая главная часть работы.
  Чтобы собрать всех детей в одном вагоне потребовалось всего две минуты. Никто не пытался спрятаться, сбежать или как-либо помешать захватчикам. Похищения являлись частью профессионального риска всех 'погонщиков прогресса', независимо от возраста. Поэтому каждый ребенок в поезде был соответствующим образом подготовлен и выучен. Никакого сопротивления, никаких прямых взглядов и обращений к бандитам. Полное, беспрекословное исполнение их приказов, покорность и терпение. Главное - сохранить драгоценные жизни и здоровье будущих повелителей мира. За них заплатят выкуп, вернут домой, а дальше проблему станут решать каратели корпоративной полиции, пинкертоны и частные армии.
  Взгляд девятнадцатого зацепился за ярко-розовое пятно - та самая девчонка, которую сопровождала рыжая телохранительница. Ребенок, как и все остальные, стоял на коленях, высоко подняв руки. Неожиданно для самого себя бывший стюард наклонился и посмотрел ей прямо в глаза. Огромные, бездонные глаза василькового цвета, без единой слезинки.
  От этого ему почему-то полегчало.
  - Нам не нужны оправдания и прощение, - спокойно, холодно произнес командир, и строки 'Литании ненависти' прозвучали особенно зловеще среди роскоши ExpressZug. - Вы высоки, но есть те, кто выше.
  - Вы сильны, но есть те, кто сильнее, - продолжил девятнадцатый, крепче сжимая рукоять пистолета.
  - Надежда - солнце для мертвых. Живые не надеются, они берут судьбу в свои руки, - вновь принял эстафету командир.
  - Неприступны башни, в которых вы скрываетесь, высоки и крепки стены их. Но есть двери, - вымолвил финальную строку стюард.
  - Ваши судьи войдут без зова.
  
  Солнце почти закатилось за горизонт. Вечер набросил серо-синий полог на снежный лес и поезд, скользящий среди заснеженных деревьев, как игрушка на серебряной нити. Ни единого звука не проникало наружу, через прочные стенки, лишь мягко светились окна вагонов, в которых мелькали частые яркие вспышки.
  
  * * *
  
  - Что они сделали не так? - спросил гость.
  - Что? - слепец будто очнулся ото сна, вскинул голову и привычно стукнул четками.
  - Почему вы всех убили? Что пошло не так?
  Старик улыбнулся, добродушно и открыто. Тем страшнее оказались его последующие слова.
  - Все произошло именно так, как и было задумано.
  - Что?.. - теперь спросил уже гость. В комнате было умеренно тепло, но ему неожиданно показалось, что одежда обледенела.
  - Видишь ли, практический терроризм - это инструмент для достижения каких-то конкретных целей. Мы же воспринимали террор, как форму искусства.
  - Искусства? - переспросил гость и коснулся мочки уха, словно сомневался в собственном слухе.
  - Да. Именно поэтому мы были самым страшным врагом для всех этих 'платиновых' и 'бриллиантовых'. Мы превратили терроризм в театральные постановки, непредсказуемые и яркие. И устрашающие. 'Морлоки' не надеялись изменить мир, потому что понимали - это невозможно. Наши действия в глобальном масштабе - как булавочные уколы, сколь бы яркими они не были. Мы просто творили возмездие максимально ужасным способом. Поэтому ничего не 'пошло не так'. Все именно так и задумывалось.
  - Пожалуй, я не ошибся в выборе, - внезапно сказал безымянный гость после краткого молчания. И с неожиданным пониманием выговорил:
  - В свое время мне довелось встретиться с одним необычным человеком. Это было давно, и все же я запомнил его слова - 'Люди спрашивают, где был Бог, когда на свете творилось то или это? Они не видят очевидного ответа. Что бы ни происходило, Он всегда на своём месте - в элитной ложе. И человеку следует играть свою роль как можно лучше' . Я с ним не согласился, по очевидным причинам, но думаю вам нашлось бы, о чем поговорить.
  - Да, умно сказано, - согласился старый террорист, обдумав слова неизвестного философа. А затем вернул разговор в изначальное русло одним кратким вопросом.
  - Итак?
  - Итак... - эхом повторил гость.
  - В библейских текстах я не силен, зато наслушался восточной мудрости. 'Не делай человеку того, чего не желаешь себе. И тогда исчезнет ненависть в государстве, исчезнет ненависть в семье'. Так сказал Конфуций. Теперь я хочу услышать твой рассказ.
  - Что ж...
  В темноте зашуршало. Пришелец устраивался поудобнее. Слепец тоже сменил позу, надежнее пристраивая гранату, чтобы скоба не сорвалась случайно, раньше времени.
   - На самом деле все началось еще раньше, - не совсем понятно начал свою повесть рассказчик. Однако старик явно понял, что тот хотел сказать, он склонил голову и кивнул, словно кто-то мог увидеть этот жест.
  
  - Трем людям, в разных концах света, совершенно незнакомым друг с другом, оказалось суждено встретиться. У каждого из них была своя дорога к этой встрече. Но как я со временем узнал... это удивительно, почти невероятно. И все же - для всех троих этот путь начался в один день, много лет назад...
  
  
  Часть первая
  Дорога, что нас выбирает...
  
  Глава 1
  
  Город был прекрасен. Он возник на пустынном побережье, менее чем за два десятилетия, как цветок из арабской сказки. Сверкающий огнями мегаполис, бриллиант делового мира.
  Поначалу здесь не было ничего, кроме бедности, грязи, пустошей, да убогих лачуг. И, еще хлама, который оказался настолько стар и бесполезен, что не заинтересовал даже немыслимо нищих и потому крайне изобретательных обитателей окрестностей. Еще хватало пиратов - не технологичных флибустьеров, действующих по наводке страховых компаний и взаимных конкурентов, а самого гнусного отребья. Настоящих отбросов, готовых убивать даже за пригоршню обесцененных послевоенных денег - не говоря о более существенных ценностях.
  Затем пришли хищники покрупнее, которые сочли, что именно это место подходит им больше всего, потому что открывает прямой выход к одной из двух ключевых точек морской торговли - на великий перекресток тихоокеанского региона и Азии. Нищих аборигенов и мусора стало меньше, зато прибавилось оружия, современных быстроходных кораблей и отпетых головорезов всех цветов кожи.
  Но за крупной рыбой всегда приходят акулы. И сильные мира сего ступили на землю, где не осталось ни закона, ни порядка, а были только деньги и возможности. Вольницу самоорганизованных негоциантов и пиратов - тех, кто не понял перспектив нового порядка - зачистили в ноль всего лишь за несколько месяцев. Там, где недавно теснились ряды лачуг и кособоких ангаров из картона и рифленого железа, поднялись к небу первые здания нового, сияющего индустриального мира.
  Как зубы дракона из легенды о Медее и Ясоне.
  У новорожденного града имелось официальное название - Дашур, но для местных это был просто Город. А для многочисленных обличителей - адские врата, Содом и нечестивый Вавилон. Территория, где не действовали правила национальных государств, не имели власти президенты, короли и их цепные 'народные' представительства. Мекка свободного бизнеса, в которой каждый может вырвать у жизни все. Или отдать более удачливому сопернику - опять же - все.
  В Городе, ставшем одним из ключевых звеньев мировой торговли, покупались и продавались услуги и судьбы - оптом и в розницу. Здесь можно было найти все - ценные бумаги, любые активы, товар живой и мертвый, вышколенных гувернеров в ливреях под восемнадцатый век, элитных проституток с экзотическими навыками, ассасинов, наемников на любой карман. Даже то, что, как считается, нельзя купить за деньги - любовь до гроба и бескорыстную дружбу.
  Главное - знать, где искать и сколько заплатить.
  
  День клонился к закату, но солнце, казалось, и не собиралось на покой. Чернокожий мужчина, стоящий у окна на тридцатом этаже одного из небоскребов, взирал на Город через огромное - во всю стену - окно. Обманчиво тонкое стекло идеальной прозрачности на деле могло бы выдержать попадание из противотанкового ружья. На кофейного цвета лице не отражалось даже тени эмоций. Бесстрастный взгляд скользил по зеркальной чешуе окон в зданиях напротив.
  Совет градоуправления, который сформировали основатели Дашура, изначально подошел к вопросу крайне организованно. Город застраивался не по прихоти арендаторов и пайщиков, а согласно строгому плану, в едином стиле, по проектам лучших архитекторов восточного побережья США (никто лучше американцев не умел строить небоскребы, даже парижские проектировщики сдавались перед искусством янки). Широкие улицы перекрещивались под прямыми углами, давая простор и пешеходам, и автомобилям. Многоэтажные постройки чередовались с прямоугольниками крошечных парков и просто 'зеленых зон' отдыха. Говорили, что по степени озеленения Дашур соперничает даже с Балтимором, который считался эталоном для всех крупных городов первого мира. Общественного транспорта как такового не существовало, однако вдоль центральных проспектов уже возводились первые мачты, на которых со временем суждено было подняться линиям воздушных - по немецкому образцу - трамваев.
  Заходящее солнце сверкало невероятно яркими бликами в полированных стеклах, но с отраженным солнечным светом эффектно соперничал блеск морской воды вдоль береговой линии. Впрочем, океана как такового почти не было видно. Дашур с самого начала развивался как транспортный терминал, буквально отталкиваясь от разветвленной системы причалов и складов. Пирсы уходили все дальше, новое поколение высотных зданий проектировалось уже на свайных фундаментах, заглубленных в морское дно. А вода сверкала и переливалась только при взгляде издалека. Приблизившись, наблюдатель узрел бы густую, студнеобразную жижу, в которой вполне можно было растворять трупы.
  По слухам, 'береговые бароны' - объединения пирсовладельцев, так и поступали. Впрочем, эти люди со времен закладки Города пользовались славой неисправимо сумасшедших. И немудрено - самые быстрые, большие и опасные 'черные' деньги крутились в основном именно на границе суши и моря, поэтому там человек мог показать слабину только единожды, в первый и последний раз.
  Негр у окна демонстративно взглянул на часы и поборол инстинктивное желание одернуть пиджак. Он и так знал, что костюм сидит идеально. Их было заказано два - близнецы консервативного серого цвета. Под белоснежную рубашку и темно-синий галстук 'рыхлой' фактуры, оттеняющей приятную и естественную гладкость ткани пиджака.
  Один костюм чернокожий надел сегодня, в другом прожил две предшествующие недели. Именно прожил - хозяин даже спал в объятиях мягкой шотландской шерсти (фланель и синтетика - это не для серьезных людей). Все для того, чтобы сжиться с новой одеждой, ощутить ее как вторую кожу, с абсолютной естественностью. Он пришел в чужой мир, чтобы общаться с людьми иного круга, и должен был стать для них своим. Не казаться, а именно стать.
  Испытание дало результат, теперь он чувствовал себя так же удобно и естественно, как в привычном камуфляже со старой брезентовой разгрузкой. Легкость и новая привычка естественным образом отражались на мелкой моторике, создавали надлежащий вид преуспевающего и достойного господина. А запонки белого золота в случае непредвиденных сложностей легко превратить в деньги...
  Однако ожидание затягивается.
  Черный человек в сером костюме оторвался от созерцания Дашура и со скучающим видом окинул взором помещение. Гостя с самого начала удивило, почему встреча должна была пройти именно здесь, а не в стандартном переговорном кабинете. Этот зал более подходил для отдыха высокопоставленных персон - или переговоров неформального образца, из тех, что ведут меж собой главы региональных представительств. Изящная компиляция европейского и японского стиля настраивала на благодушный лад. Обилие прямых линий, углов и плоскостей не резало глаз, как это обычно бывает в скверно продуманных интерьерах. Очень низкие диваны, рабочие столы в виде 'домиков', наподобие тех, что складывают из игральных карт. Несколько прямоугольных колонн делили зал на своего рода 'рекреации', одну из которых украшал огромный куст в большом горшке.
  'Вазе' - поправил себя визитер. Не горшке, а лакированной вазе, высотой почти по пояс.
  Наверное, в вазе 'росла' сакура. По крайней мере, белые и нежно-розовые цветки походили на японскую вишню. Только очень внимательный взгляд мог бы заметить, что куст был искуснейшей подделкой, соединением изящного декора и тончайшей механики. Точнее - произведением искусства, потому что при таком уровне работы природный оригинал блекнет в сравнении с творением рук человеческих. Подчиняясь работе сложнейшего механизма, сакура находилась в постоянном движении - шевелились ветки, дрожали лепестки, выступали капли влаги, имитирующие росу. Негр попробовал представить, сколько могла стоить подобная игрушка, но так и не придумал. На таком уровне слово 'дорого' совершенно определенно теряло смысл. Механическая сакура воплощала деньги и власть, которые уже нельзя просто представить, их можно было только выразить математической абстракцией.
  А еще в этом зале не имелось ни одного телефона, слуховой трубы, пневмотрубки, автотелеграфа, телекса и любого иного предмета связи. Даже разъемы для подключения портативного текстовика - и те отсутствовали или очень хорошо маскировались. Это было непривычно...
  
  - Приветствую, господин Торрес.
  С этими словами в помещение ступил высокий белый мужчина классического европейского типа.
  Новоприбывший наверняка давно и во всех подробностях изучил визитера. Тот же имел буквально несколько мгновений для того, чтобы оценить статус и возможный ранг собеседника. Антуан де Торрес по прозвищу Капитан в очередной раз возблагодарил всевышнего за то, что прежде чем начать свою одиссею, хорошо подготовился. В частности, взял несколько крайне дорогостоящих, но информативных консультаций у известного портного.
  Знай место новой охоты.
  Корпоративный обычай был крайне жёсток и не допускал послаблений, независимо от континента, страны и фирмы. Форма одежды, стиль, цвет, прическа, допустимые аксессуары - все подчинялось четко прописанным регламентам и ранжирам. Новоприбывший не носил ни цветов какого-либо консорциума, ни даже кокарды на галстуке или кармане пиджака - никакой видимой символики. Значит, не рядовой сотрудник и даже не менеджер. Нет галстука, тонкий белоснежный свитер, белая сорочка и черный двубортный пиджак с вырезом под самое горло. Верхнее облачение сильно приталено, чтобы показать атлетическую фигуру. Это признак принадлежности к сословию, которому с детства доступны лучшее питание, медицина и элитарный спорт. Образ эффектно завершали очки в роговой оправе, небрежно вложенные в нагрудный карман вместо обязательного платка.
  Итак, Торреса почтила вниманием весьма и весьма значимая персона. Это обнадеживало - руководители не отказывают, для того есть мелкие клерки, секретари или простое уведомление по почте. С другой стороны - не хвали день до заката.
  - Прошу, - обладатель очков радушно указал на стол-контору, солидное сооружение из стекла и никелированных боксов. В зале вообще не было ничего деревянного, только ультрамодные новинки металлургии и химической промышленности. Надо полагать - легкий (или наоборот, очень прямой, это как помотреть) намек на истоки благосостояния.
  Торрес не заставил себя ждать и сел на обманчиво-легкий, словно сотканный из стальной паутины стул. Предмет мебели повторял очертаниями классическую форму какого-то рококо, однако сделан был из тонкой блестящей проволоки, заключенной в идеально прозрачную пластмассу. Это придавало классике вид лютого футуризма.
  - С кем имею честь общаться? - осведомился Антуан с тщательно дозированной вежливостью.
  - Зовите меня Марк, просто Марк, - немедленно отозвался белый. Он улыбался, и даже сдержанная улыбка выдавала в нем человека, давно избавленного от необходимости ежедневно держать многочасовой вымученный оскал, предписанный уставом фирмы.
  Главное - не обмануться приятной иллюзией, напомнил себе Торрес. Неважно, как доброжелательный атлет занял свое место в жизни - по рождению или все же выгрыз с боем. В любом случае он будет поопаснее китайских бандитов... Антуан хотел было спросить о статусе 'хозяина' зала, но решил, что не стоит. Постороннему здесь все равно неоткуда взяться.
  - Прекрасная погода, - консультант зашел издалека, старым как мир и таким же безотказным приемом.
  - Погода всегда прекрасна для тех, кто может позволить себе жить по достойным стандартам, - ответил негр, и Марк качнул головой, отдавая дань откровенной, однако не прямолинейно-грубой лести собеседника.
  - Итак, Марк... - Торрес сделал многозначительную паузу, предоставляя собеседнику возможность принять подачу.
  - Итак, господин Торрес...
  Марк сделал небрежное движение правой рукой, откидывая крышку никелированного бокса, достал тонкую стопку листов, покрытых россыпью черных жучков-букв. Антуан узнал собственную докладную записку, которую печатал два дня кряду - его пальцам были привычнее нож и винтовка, чем тонкий механизм электромашинки. Впрочем, хочешь подняться выше - осваивай новые трюки...
  - Не стану скрывать, - ваше предложение весьма заинтересовало... нашу скромную организацию, - голос Марка тек, как вода в ручье. Мягкий, но не слащавый баритон с тщательно выстроенными интонациями. 'В поле' такой голос заставил бы Торреса положить руку на пистолет. Здесь же пришлось состроить еще более внимательную физиономию.
  Марк аккуратно, но быстро перелистал стопку, белая морда успевала одновременно и доброжелательно улыбаться Торресу, и просматривать расчеты. Это тоже, наверняка, была тщательно просчитанная игра - иллюзия озабоченности благополучным исходом переговоров.
  - В целом мы склонны одобрить вашу идею и выделить необходимые для ее реализации ресурсы, но... - продолжал Марк.
  На лице Торреса не дрогнул ни один мускул, однако внутри все сжалось. Пауза, повисшая посреди оборванной фразы, была очень красноречивой. Последний раз он слышал подобную в минувшем году, когда контрабандисты с юга в последний момент подняли цену на товар вдвое. Тогда Антуан их всех убил. Не из злобы или желания все забрать даром - просто у него не было больше денег. А неплатежеспособный покупатель никому не нужен, и сам Аллах улыбается, когда тот покидает землю.
  Здесь такой фокус вряд ли пройдет.
  Торрес вежливо приподнял бровь, как бы приглашая Марка завершить мысль.
  - Но есть некоторое препятствие, - произнес собеседник с искренней и неподдельной печалью.
  - Внимательно слушаю, - так же искренне отозвался Антуан, демонстрируя готовность всемерно способствовать сокрушению преград.
  - Цена вопроса, - печально и как-то очень простецки сообщил Марк. - Она определенно завышена.
  Такой поворот Торрес ждал и был к нему готов.
  - Общая смета предприятия просчитана до последнего франка, - сдержанно отозвался он.
  - Вот именно! - сразу подхватил Марк. - Общая сумма в целом приемлема, хотя и завышена примерно на пятнадцать процентов. Но вот структура запланированных расходов...
  - Сумма точна и взята по самому низшему краю, - коротко и жестко парировал Антуан.
  - Статистика показывает, что военные действия означенных масштабов и интенсивности стоят...
  - Дешевле? - сардонически осведомился Торрес.
  - Экономнее.
  - В этом вопросе я считаю себя более сведущим, нежели неизвестные мне статистики, - по-прежнему крайне вежливо, но решительно сказал Антуан. - Школа Иностранного Легиона Второй Империи тому порукой.
  - Статистика - мать экономики, - не менее непреклонно отозвался Марк. - И если общая сумма дискуссионна, то структура подлежит радикальному пересмотру.
  - Что вы имеете в виду? - коротко спросил Антуан.
  - Личный состав, вооружение, боеприпасы, коррупционные мероприятия... для этого не нужен расчетный золотой эквивалент. И тем более - деривативы русских энергетических компаний.
  Марк отложил заметки и посмотрел прямо в глаза Антуану. Обычно корпоративные крысы не выдерживали взгляда ветерана Легиона, но белый определенно был не робкого десятка.
  - Скажу откровенно и прямо. Мы видим в предложенной смете не только готовность к исполнению заявленных целей и обязательств, - жестко проговорил Марк. - Но и стремление пополнить личный счет. Это неприемлемо.
  Торрес глубоко задумался, перебирая в уме возможные варианты ответа. Такую претензию он тоже учитывал и готов был ответить, выбрав из трех вариантов, сообразно моменту. И все же... Чутье опытного, обстрелянного легионера подсказало на ухо четвертую возможность. Невероятно рискованную, но...
  Торрес провел пальцами по гладко выбритому подбородку, затем пригладил тонкую ниточку усов. Еще раз быстро перебрал в уме возможные альтернативы, вдохнул поглубже и сделал крупнейшую ставку в своей жизни.
  - Я хочу говорить с тем, кто принимает решения, - потребовал чернокожий легионер.
  - Простите, вы будете вести переговоры со мной, - непреклонно и как будто с некоторой скукой отозвался Марк, глядя в сторону, словно Торрес разочаровал его лучшие ожидания.
  - Ты - говорящая марионетка, - сказал Антуан. - Теперь я хочу говорить с кукловодом.
  
  Теперь уже Марк погрузился в раздумья. Он смотрел куда-то сквозь Торреса, постукивая тонким обручальным кольцом по стеклу стола. Едва заметный звук отдавался в шумоизолированном зале звонкими щелчками. Белый как будто ждал сигнала, разом утратив интерес и к разговору, и к собеседнику. И, похоже, неожиданно получил указание каким-то неведомым образом. По крайней мере Торрес не заметил ничего, что можно было бы истолковать, как знак. Все осталось как прежде, однако Марк выдохнул, склонил голову и молча, не вставая, указал на неприметную панель, что открылась в стене по правую руку от Антуана.
  'Лифт' - понял Торрес. Не прощаясь, не оглядываясь он встал и прошел к лифтовой шахте.
  Обычно в таких лифтовых кабинах находился специальный слуга, который нажимал соответствующие рычажки, однако здесь слуги не оказалось. Только стены, обтянутые темно-красным шелком, красный же кожаный диван-пуфик и медный штурвальчик, с помощью которого управлялась кабина. Остроносый указатель уже был выставлен на самый верхний этаж, оставалось только нажать большую кнопку. Кабина поднималась неспешно и достаточно долго. Хватило для того, чтобы Торрес немного подумал над изменившимися условиями переговоров. Впрочем, ничего революционного он не надумал - слишком мало информации, слишком много вариантов развития событий. Ограничился тем, что поправил узел галстука и одернул рукава, чтобы золотые запонки были видны, однако не привлекали чрезмерное внимание назойливой демонстрацией.
  Толчок, негромкий скрип подъемного механизма. Лифт остановился. Без особого усилия Торрес открыл дверцу и шагнул наружу. Двух шагов ему хватило, чтобы увидеть и понять - куда попал наемник. И на следующих двух Антуан едва заметно сбился, приспосабливаясь к новым условиям, осмысливая происходящее. На пятом шаге он снова был собран и сдержан, являя миру вид преуспевающего и знающего себе цену человека войны. Еще не варлорда, но уже кригскнехта.
  А увидел Торрес человека в здоровенном кабинете, более похожем на бальную залу. Огромное помещение, выдержанное в темно-красных и коричневых тонах, с очень узкими, но при этом высокими - метров десять высотой - окнами. Через них открывался мрачный и одновременно величественный вид на Дашур. Чтобы приблизиться к хозяину кабинета, здания, примерно четверти города и немалой части мира, требовалось пройти около пятнадцати метров по паркету, лишенному лака, но отполированному до зеркального блеска и звонко отзывающемуся на самое легкое прикосновение.
  Одинокий человек стоял у самого окна, заложив руки за спину, не отрываясь от городского пейзажа. Казалось, он полностью поглощен созерцанием другого дома, расположенного на противоположной стороне широкого проспекта. То был один из административных центров, специализирующийся главным образом на банковских операциях. Построенный совсем недавно и поэтому значительно менее консервативный по стилю, нежели типичная деловая архитектура минувшего века. В надвигающихся сумерках сотни окон восьмидесятиэтажного небоскреба светились, как иллюминаторы океанского лайнера. Мощные прожекторы, скрытые у основания здания, подсвечивали многочисленные грани, временами исполняя сложный танец, рисуя быстротечные световые комбинации в дымном воздухе. Последние лучи заходящего солнца заливали алым цветом многометровую композицию, венчающую дом - земной шар и две безликие фигуры, символизирующих стражей прогресса.
  Торрес остановился, не доходя пары метров до человека. Тот, по слухам, любил простор и не терпел, когда кто-нибудь приближался к нему без особого разрешения. В свое время немало стюардов и слуг поплатились работой, нарушив незримую границу. Антуан замер в позе, которую можно было бы счесть гражданской вариацией команды 'вольно'. Здесь и сейчас правила игры устанавливал не он, и требовалось проявить должное почтение одному из властителей мира. Человек, наконец, оторвался от созерцания городского пейзажа и обернулся к Торресу. Антуан понял, что не ошибся и верно определил, кто перед ним.
  Иоганн Престейн Талд давно перешагнул шестой десяток. Властитель 'Association of Independent Entrepreneurs', стопроцентно американского картеля, был человеком старой закалки. Он презирал повсеместную моду на уединение в специальных обустроенных анклавах и часто путешествовал, перемещаясь по всему миру, в неустанных заботах о приращении семейного состояния. И начиная от штаб-квартиры 'AIE', именуемой 'Теодор' - небоскреба строгих очертаний в самом центре Филадельфии - в каждом высотном здании, принадлежащем картелю или важном для него, имелся зал, представлявший точную копию рабочего кабинета Талда. В Европе и России, в Индии и Японии - в любом конце света Престейн решал вопросы в привычном интерьере.
  - Что ж, вы хотели видеть меня, вы добились своего, - с легкой иронией вымолвил магнат. Торрес мимолетно удивился, насколько все-таки отличается от 'классического' английского 'восточнобережное' североамериканское произношение. Впрочем, удивление испарилось, словно капля воды на сковородке. Сейчас от одного слова зависел успех всего задуманного предприятия Антуана. А возможно и жизнь.
  Торрес молчал, выдерживая паузу, ожидая сигнала, что он может высказаться. Однако молчал и капиталист, словно предоставляя собеседнику возможность высказаться первым. За окном луч прожектора скользнул по низкому вечернему небу, выхватил из туч снижающуюся курьерскую авиетку 'Millet-Lagarde'. Скорее всего еще до полуночи пойдет дождь, нечастый гость в этих краях, тем более в это время года. В свете ночного света город покажется сказочной акварелью с размытыми цветами... Добрый ли это знак или судьба предвещает ненастье?
  В мерцающем свете старомодных газовых рожков бледное лицо магната казалось почти прозрачным. По странной прихоти Талд не любил галстуки и в быту никогда их не надевал. Впрочем, и не в быту - тоже, пренебрегая всеми правилами этикета. На его уровне власти и богатства правил просто не существовало. Но при этом магнат вдевал в воротник сорочки английскую булавку для галстука, исполненную в виде стрелы с платиновым черепом. Крошечные бриллиантовые глазки черепа сверкнули холодным злым огоньком. Капиталист молча приподнял бровь, не то подталкивая Капитана к первому слову, не то выражая легкое недоумение.
  - Прошу простить меня, я думал, что встречусь с региональным управляющим, - с должной толикой почтения сказал Торрес, закладывая руки за спину. Собственные кисти неожиданно стали мешать ему, показались чужими - и это было дурным знаком. Капитан действительно не ожидал, что с ним пожелает беседовать персона такого уровня, и теперь чувствовал, как непривычное окружение и фигура магната буквально давят, сгибая волю.
  - Вы ошиблись, - констатировал Талд, складывая руки на груди. В его исполнении классический жест психологической обороны оказался легким, естественным - просто капиталисту было удобнее именно так.
  - Вам надоела Африка? - неожиданно спросил Престейн Талд, в тот момент, когда Торрес собирался произнести заготовленную речь.
  - Да, - коротко и твердо вымолвил Антуан. - В Африке можно зарабатывать деньги, но для моих намерений и амбиций она уже бесперспективна.
  - Любопытно, - склонил голову магнат, словно отражая выпад Торреса высоким гладким лбом без единой морщины. - Вы амбициозный человек, Капитан?
  - Как и любой, кто кормится с острия копья.
  Талд усмехнулся и напевно произнес, явно цитируя некое произведение:
  - В остром копье у меня замешан мой хлеб. И в копье же - из-под Исмара вино. Пью, опершись на копье. Не так ли?
  Теперь усмехнулся Торрес. И продолжил цитату:
  - Стойкость могучая, друг, вот этот божеский дар. То одного, то другого судьба поражает: сегодня с нами несчастье, и мы стонем в кровавой беде, завтра в другого ударит.
  - Вы удивляете меня, Капитан, - Престейн упорно обращался к Торресу по его давнему прозвищу. - В наши дни мало кто помнит эподы Архилоха. И тем более цитирует их, пусть даже не в оригинале, но хорошем переводе.
  - Наш капеллан в Легионе получил хорошее образование и по мере сил старался просвещать свою нерадивую паству, - церемонно склонил голову Антуан. Он уже решил, как будет действовать далее.
  Торрес сделал несколько шагов вперед и встал почти рядом с магнатом, однако на шаг дальше от окна, показывая одновременно и достоинство, и признание своего более низкого положения. На лице Талда не отразилось ни единой эмоции.
  - Я занимаюсь опасным бизнесом, - Антуан использовал подчеркнуто американизированное определение. - В котором судьба поражает часто и без предупреждения. Это вынуждает людей быть амбициозным. Или, как говаривал мой сапер - целься выше, не попадешь, так хоть ничего себе не отстрелишь.
  Престейн вновь усмехнулся, на этот раз чуть громче и веселее.
  - Надо думать, в оригинале ваш ... сапер ... выразился более откровенно?
  - Да, но я не рискнул бы привести прямую цитату здесь, мой подчиненный - определенно не Архилох.
  - Понимаю. Но давайте вернемся к прежнему вопросу. Так чем вам не нравится Африка?
  - Тому три причины. Во-первых, на черном континенте слишком много государств. Все еще слишком много. Они не умеют делать деньги и успешно мешают в этом другим.
  - Я думал, хаос - ваша стихия, - заметил магнат.
  - Хаос должен быть или контролируем, или неуправляем совершенно. То, что творится в Африке - это не хаос, это агония так называемых 'национальных интересов', смешанная с интересами деловыми. Такая субстанция конечно позволяет зарабатывать, однако уже не столь перспективна, как пару десятилетий назад.
  - А во-вторых? - магнат не счел нужным как-то фиксировать завершение одной темы и перехода к другой.
  - Во-вторых, я вижу место, где мой талант и возможности могут принести больше выгоды. Мне и моему нанимателю.
  - Могут принести - Талд сразу выделил главное. - Без гарантий.
  - Война - это мой бизнес. Бизнес - это риск, - пожал плечами Торрес. - Время от времени приходится переоценивать перспективы и делать ... далеко идущие инвестиции в расчете на будущие прибыли.
  - Вы готовы свернуть неплохой бизнес в Африке и переместиться на восток, ближе к Китаю, - констатировал магнат. - Думаете, там можно заработать больше?
  - Китай - зона свободной охоты для предпринимательства всего мира. Там почти нет государств, точнее их присутствие ощутимо меньше всего. Это как раз тот животворный хаос, который способствует открывающимся возможностям. В Поднебесной не так много ресурсов, как в Африке, но если обосноваться в юго-восточной части, то можно выйти на общемировую торговую магистраль. А больше зарабатывает не тот, кто производит, а тот, кто перевозит и продает. Тому порукой существование этого ... города.
  Торрес выразительным жестом очертил полукруг и решил продолжать, не дожидаясь очередного наводящего вопроса.
  - Третья же причина заключается в покупке вашим картелем некоторых активов, которые имеют отношение к нефтеперегонке.
  Престейн взглянул на Торреса, словно полоснул кинжалом - быстро и холодно. Молча, но его безмолвие ощутимо повеяло могильным холодом. И все же Антуан не дрогнул.
  'Это почти то же самое, что подорвать гранатой сферотанк, почти совсем не страшно, ты так уже делал, целый один раз... Совсем не страшно...'
  - Койл-ойл, 'каменное топливо', газойль, 'жидкий уголь', - Торрес тщательно подбирал каждое слово. - Время синтеза из твердых углеводородов еще не прошло, но закат уже грядет. Также, как и для растительного топлива. Будущее - за бензином из нефти. И это будущее наступит очень быстро, потому что нефтяной промышленности уже слишком тесно в ее нынешнем загоне. Мировая экономика потребляет много синтетики и пластмасс, но выход на рынок топлива обещает сказочный рост прибылей.
  Он сделал короткую паузу, переведя дух. Магнат молчал, сверля Капитана немигающим взором.
  - Нефтяники будут очень жестко пробивать себе выход на рынок, это неизбежно, учитывая потенциальные доходы. И нефтяной бензин окажется главным образом американским, по крайней мере, в первые годы. Европейские монополисты газойля станут отчаянно сопротивляться. Это будет коммерческая война, самая большая и жестокая из всех столкновений. В нее окажутся вовлечены все картели мира, потому что топливо движет вперед экономику. Я долго думал об этом и решил, что имеет смысл заранее подготовить себе место на этой ярмарке. Не в первом ряду, конечно, но рядом с победителем.
  - Вы считаете 'AIE' будущим победителем?
  - Я внимательно смотрел, какие картели готовятся к новому переделу. Собирал информацию, изучал бюллетени, посещал лекции. Это стоило недешево, однако было весьма интересно и показательно. Ваш картель, господин Талд, уже по меньшей мере два года скупает нефтяные активы. Вы намерены принять участие в бензиновой революции, а я хотел бы продать вам свои ... возможности.
  Главное было сказано. Антуан выдохнул и расслабился. Относительно расслабился, конечно, потому что пока был обозначен только предмет интереса, его еще требовалось детализировать и поторговаться.
  Разумеется, при условии, что Торрес не ошибся и магнату все это интересно.
  - Зачем вы мне? - Талд не тратил время на хождения вокруг да около, словесную мишуру и прочие времязатратные маневры. - Я могу купить столько солдат, сколько мне нужно.
  - Позволю себе напомнить, мой бизнес - война, - подчеркнул Торрес. - Национально-освободительная борьба угнетенных народов. Угнетенные народы непредсказуемы и агрессивны. Они очень терпимы к потерям и лишениям, а их, так сказать, экономический базис, труднее подорвать, нежели обычные транзакции кригскнехтам. Они могут делать то, что не по силам или не по смелости обычным наемникам - террор, массовые убийства белых, уничтожение кораблей и заводов, достаточно масштабные военные действия на условных территориях вражеских объединений. Если картель 'Association of Independent Entrepreneurs' намерен принять участие в бензиновом забеге, то ему понадобится грубая сила. Я могу эту силу предоставить. Мы уже поработали ко взаимной выгоде в малых масштабах и на не слишком приспособленной площадке. Давайте расширим сотрудничество.
  - У вас прекрасный слог и риторика, Капитан.
  Магнат снова не думал и не колебался. Это ... нервировало, потому что говорило либо о том, что все предложения Торреса просчитаны наперед, либо о сверхъестественной, нечеловеческой скорости мысли Престейна. Антуан никогда не видел настоящего, живого синкретического аналитика, однако теперь вполне представлял, как может выглядеть 'живой арифмометр'. Холодный интеллект и время реакции, стремящееся к нолю.
  - Во избежание недопонимания, - решил дополнить Торрес. - Хотел бы уточнить. Я прекрасно понимаю, что к нашим отношениям понятие 'партнерство' неприменимо. Слишком разные весовые категории и сферы деятельности. Поэтому я не стремлюсь навязать свое 'партнерство', я предлагаю услуги. Не эксклюзивные, это правда. Но учитывая специфику ... будущего - наилучшие из тех, что вы можете выбрать.
  - Вы знаете свое место, Капитан? - усмешка магната, иронически-снисходительная, вызвала вспышку раздражения. И Торрес даже не стал пытаться скрыть это.
  - Я профессионал. Профессионал всегда знает свое положение и положение нанимателя, - с мрачным достоинством сообщил наемник.
  Это была самая неприятная часть общения с высокопоставленным заказчиком при найме или пересмотре контракта. Когда требовалось с одной стороны согласиться со своим невысоким статусом, а с другой - не позволить оппоненту впасть в полное свинство и урезать гонорар.
  - Что ж... - Престейн впервые сделал долгую паузу посередине фразы и отвернулся от Антуана, посмотрев сквозь гигантское стекло на вечерний Дашур. Неожиданно для себя Торрес подумал - а ведь сейчас он с легкостью мог бы ... убить магната, представителя 'платинового миллиона' и одного из 'бриллиантовой тысячи'. Талд прекрасно развит для своего возраста - глупость это, что здоровье и силу нельзя купить за деньги. Однако при всех своих кондициях капиталист не ровня профессиональному убийце, который впервые отнял человеческую жизнь в девять лет. Один-два поставленных удара - и все. Искушение навалилось, как полуденная жара на родине Торреса. Подшаг с одновременным замахом и один единственный удар, быстрое движение, как у жалящей змеи, в основание черепа. И повелителя мира не спасет никакая медицина, даже будь она оплачена теми самыми бриллиантами...
  Торрес закрыл глаза и качнул головой, одновременно разжимая кулаки - он только сейчас заметил, что сжал пальцы до хруста в суставах. Вдохнул и выдохнул, успокаивая собственных демонов, загоняя их как можно дальше, в темный чулан подсознания. Не время... еще не время. Нужный час настанет, однако это случится не скоро. И впереди слишком много трудов, чтобы сорваться на полдороги. Кроме того, было бы глупейшей ошибкой предполагать, что такие же мысли не пришли в голову самого Престейна. Магнат наверняка подстраховался, защищая свою драгоценную жизнь, и не стоит проверять - каким образом.
  Тихо колебались синеватые язычки газовых свечей за стеклянными плафонами. Чего-то не хватало... Часов - понял Торрес. Обычно большие настенные или напольные часы являлись непременной деталью интерьера богатых домов и больших кабинетов. Их владельцы словно подчеркивали, сколь внимательно они следят за ходом времени, готовые управлять каждой минутой и секундой. Однако у Престейна часов не было ни в зале, ни, кажется, на руках. Как будто магнат полагал, что само время должно подстраиваться под него.
  - Что ж, - повторил Талд, по-прежнему не оборачиваясь. - Давайте поговорим о ваших возможностях подробнее. Первое - что конкретно вы можете мне предложить сейчас и в перспективе. Второе - что вы хотите за это сейчас и в развитии наших не партнерских, но деловых и взаимовыгодных отношений.
  
  Глава 2
  
  Было жарко и душно. И вообще - плохо со всех сторон. Люто хотелось пить, причем жажда оказывалась непреходящей - сколько в себя ни влей, все равно живительная влага бесследно испарится где-то на уровне гортани. Наверное, так мучаются грешники в аду, не в силах напиться. Если бы не маленький квадрат выцветшего добела брезента, натянутый на четырех бамбуковых шестах, было бы совсем плохо. Впрочем, вне спасительного пятачка тени солдат уже давно свалился бы в беспамятстве.
  Олег достал флягу, литровый сосуд из полупрозрачной зеленоватой пластмассы. Глотнул отвратительно теплой воды, которая показалась горькой, словно медицинская микстура, хотя на самом деле была сладковато-соленой. Медицински, мать его, обоснованный состав... Сунул флягу обратно в чехол, отметив, что воды осталось от силы на треть объема, а трехлитровая канистра пуста и впереди еще вся ночь. Поправил тяжеленный и древний карабин Манлихера на широком потертом ремне. Винтовка оттягивала плечо и казалась веригами мучимого грешника. Но оставлять ее было запрещено. Дозорный всегда должен оставаться начеку. Мертвый солдат без оружия - это позор всей идеи милитаризма, а мертвый боец с ружьем в руках - герой и пример для подражания. Так говаривал Злобный Хартман и с ним спорить не стоило, разве что заочно и так, чтобы Злобный ни в коем случае не прослышал.
  Жарко...
  Олег достал из кармана часы на облезлой, кое-где начавшей ржаветь цепочке, щелкнул разболтанной крышкой. Часы он купил в Каире, на базаре Соук аль-Гома'а, прельстившись солидным видом латунного корпуса и благородным блеском сапфирового стекла. Через неделю дешевое покрытие окислилось, и 'латунь' заиграла всеми оттенками радуги. А 'стекло' на солнце помутнело так, что оксирановый кругляшок пришлось выбить и выкинуть. Однако часы на удивление продолжали работать, отставая в сутки ровно на час и двадцать три минуты. Так что Олег приноровился подводить их каждое утро.
  Вечер близится. Олег закрыл часы и спрятал поглубже в карман.
  В Африке темнеет быстро. Солнце катилось к горизонту, оно казалось громадным и немыслимо ярким по сравнению с привычным Олегу среднерусским светилом. Не солнце, а круг расплавленного золота, в котором растворялись всевозможные оттенки багряного. И все в мире, оказавшись под яростными золотыми лучами, тоже становилось желтым, с явной примесью красного и оранжевого. Раскаленный воздух дрожал, как студень, искажая очертания, превращая мир в подобие шизофренической галлюцинации. И уже нельзя понять, где граница между желтым небом и желтой саванной. Все едино.
  Это ад. Настоящий ад...
  Олег машинально поправил широкополую австралийскую шляпу, затем вообще снял ее и обмахнулся, как веером. Шляпа была на два размера больше головы, чтобы можно было надеть ее на матерчатую повязку, впитывающую пот. Повязку, казалось, можно было выжать, набрав с полведра жидкости. Олег рисковал тепловым ударом, но пот в глазах казался еще хуже.
  'Господи, что я здесь делаю?..'
  Ответ был в общем тривиальным - в данный момент старший солдат Туркестанской милиции, нанятый на разовый 'пакетный, по умолчанию согласия' договор конторой 'Тезей', стоял в нулевой линии охранения, медленно поджариваясь на адской сковородке африканской саванны. Примерно километр периметра, убогий навес, три литра воды в канистре и еще литр во фляге. Смена в три часа ночи. 'Нулевая' - это значит скорее для проформы, за пределами собственно охраняемой территории, чтобы укрепить в ценных клиентах чувство безопасности. Как известно, рубежей безопасности много не бывает.
  Старший милиционер... Крутой боец самого известного иррегулярного формирования в России, добровольческого легиона империи... Олег безрадостно усмехнулся, выругался, отер мокрое лицо. Утром он забыл побриться, и, хотя в силу молодости щетина росла плохо, сейчас она словно собирала весь пот, не давая ему ни стекать, ни толком испаряться.
  Он перевесил винтовку с правого плеча на левое, однако лучше не стало, оба плеча были одинаково натерты и болели. Снова выругался, перекинул ремень на загривок, подвесив оружие на шее. Полегчало, однако теперь винтовка тянула к земле, напрягая шею и спину, так что облегчение обещало стать сугубо временным. Ну и черт с ним.
  Олег выругался в третий раз, опасливо глянул из-под навеса на солнечный диск. Золотой шар все еще словно ронял капли расплавленного металла, накаляя воздух. Но уже почти коснулся условного горизонта. Вернее, широкой полосы, где небо сплавлялось с землей в дрожащем оранжево-алом мираже. Еще от силы час, скорее гораздо меньше - и наступит облегчение. Воды мало, а ночь будет ненамного мягче, но без солнца пережить жару окажется легче. Перед рассветом его сменят, там можно будет наконец напиться, перехватить пару часов сна, а затем ...
  Олег машинально положил руку на грудь, где за пазухой выцветшей и потрепанной гимнастерки ядовитой змеей притаился почти квадратный конверт. Настолько плотный, что даже не поймешь, то ли это бумага, то ли тонкий картон. Банковский картель 'Строганов и сыновья' не экономил на уведомлениях, конверт почти не истрепался за неделю полевой жизни, не промок от пота. И по-прежнему хранил бумагу, что страшнее самого злого африканского солнца...
  Ветер катнул мимо пучок какой-то спутанной травы, похожей на перекати-поле. Прохлады дуновение ветерка не принесло, скорее, как из сталеплавильни дохнуло. Олег снова, прищурясь, глянул на солнце, которое уже коснулось края земли. Со стороны лагеря донеслись звуки пробуждающейся жизни. Высокие клиенты жили в перевернутом суточном ритме - жарким днем отсыпались в уютных домиках, возведенных на время 'voyage', а вечером пробуждались для активного времяпровождения, то есть кутежей, пьянства и прочих развлечений, коими можно предаться вдали от общества и условностей цивилизации. Хотя черт его знает, может они так все время жили... Вампиры чертовы... Впрочем, днем клиентура тоже забавлялась, главным образом охотой и некоторыми иными развлечениями, которым трудно в полной мере отдаться ночью.
  Вспомнив про эти самые развлечения Олег сглотнул подступившую к горлу желчь. Он и так третий день мучился изжогой, а сейчас в пищевод словно залили концентрированной кислоты.
  Шея устала, милиционер перевесил оружие на многострадальное правое плечо. Посмотрел налево, затем направо. Начинало темнеть, или, если подобрать более точное определение, ослепительная яркость солнечного света немного поблекла. утратила слепящую силу. Золота вокруг стало меньше, а чуть более мягких красноватых тонов - больше, как будто на весь мир бросил отсвет гигантский пожар. Выглядело красиво, но страшновато. В подступающих сумерках дрожащее марево раскаленного воздуха придало всему неверные, зыбкие очертания. Мир превратился в иллюзию, фата-моргану. Не менялась лишь боль в плечах и гнусное ощущение плотно облепившей мокрое тело формы. Как будто намазался вазелином и залез в каучуковый водолазный костюм.
  Лагерь тем временем пробуждался. Не обошлось без ежевечернего фейерверка, затем гулко хлопнула маленькая бронзовая пушка, по традиции возвещавшая конец дня и начало веселья. Короткие тени побежали от бамбуковых шестов и недалеких деревьев, похожих на ... черт его знает, на что похожих. Растительность здесь была странной, как будто сплющенной, растянутой в ширину и грубо обрезанной сверху.
  Тени удлинялись на глазах, густые и угольно-черные. Ветерок усиливался, чуть-чуть освежая разгоряченное лицо, стянутое высыхающими потеками пота. Господи, неужели вечер?.. Олег снова машинально дотронулся до мундира, нащупывая под тканью конверт. Захотелось достать и перечитать, хотя он и так помнил каждое слово на желтоватом листе дешевой - не ровня конверту - бумаги с факсимильной росписью кого-то из дирекции банка.
  Олег вздохнул и начал подумывать, что можно вообще снять оружие, хотя это и категорически воспрещалось. Снять, поставить у шеста... Все равно никто не подойдет незамеченным. Хорошо, что эта мысль пришла в голову достаточно поздно и думалась достаточно тяжело, потому что вахмистр Ян Цвынар по прозвищу 'Злобный Хартман' появился как из ниоткуда, чисто демон какой-нибудь.
  Ну, не совсем из ниоткуда, просто Олег, задумавшись, подзабыл, что смотреть надо не только в саванну, но и назад. Впрочем, Хартман на этот раз обошелся без пинка, которым он обычно наставлял нерадивых часовых. Сегодня вахмистр пребывал в хорошем расположении духа и даже щурился без особой злобы.
  Поляк Цвынар, который, наверное, уже забыл, когда последний раз ступал на отчую землю, пригладил длинный вислый ус, сплюнул на землю и обозрел Олега снизу вверх. Затем повторил процедуру в обратном направлении, сверху вниз - от макушки до стоптанных каблуков полевых ботинок английского образца, то есть с высокими голенищами и на шнуровке с крючками. Английская форма вообще была самой популярной к югу от Сахары, прочно вытеснив любых конкурентов, даже немцев с их демпингом. Британцы конечно проиграли свою империю французам, но, по единодушному мнению, лучше них военную амуницию не делал никто.
  Олег замер по стойке 'смирно', перехватив оружие должным образом, стволом вверх, ладонь под приклад.
  Цвынар посмотрел на солнце, окрасившееся к тому времени в ровный багровый цвет. Толкнул носком пустую канистру и скривился, не услышав плеска.
  - Бестолочь, - констатировал Цвынар-Хартман. - Все выхлебал, как ночь простоять думаешь?
  - Простою, - отозвался Олег, уставившись вдаль. Встречаться глазами с командиром он не хотел и боялся. Он вообще опасался любого начальства.
  Строго говоря вахмистр из 'Тезея' был его временным командиром, по условиям договора, а непосредственное официальное начальство милиционера, сдающее внаем свой персонал частной охране и 'пинкертонам', прочно засело в Каире. Но от приставки 'временный' суть дела не менялась. Хартман все равно был страшный, злобный, и мог причинить массу неприятностей.
  - Простои-и-ишь, - процедил Ян сквозь зубы с невыразимым презрением. - Вольно ... старший милиционер... Отставной козы барабанщик.
  Презрение осталось, но все-таки прозвучало почти беззлобно. Олег выдохнул и чуть расслабился. Только чуть, на всякий случай.
  - Вольно, я сказал! - приказ будто кнутом хлестнул. - Ну вот так лучше.
  Хартман обошел вокруг Олега, принявшего стойку 'вольно'. - Кинь железо в угол, пусть постоит пока.
  Молодой человек не сразу понял, о каком железе идет речь и где здесь можно найти угол. Наконец сообразил и под насмешливым взглядом Цвынара кое-как пристроил винтовку к стойке, прикладом вверх, кое-как зафиксировав на бамбуковом стержне. Получилось не с первого раза, Хартман ехидно цыкал зубом и гнусно ухмылялся. Олег страдал и опять взмок под и так насквозь пропотевшей формой.
  Командир вздохнул и достал портсигар, обычную жестяную коробочку без всяких вензелей и гравировок, излюбленных прочими курильщиками. откинул крышку, вытянул толстую длинную папиросу, похожую одновременно и на сигару, и на крошечный дирижабль без кабины.
  - Огоньку? - спросил он, проведя сигаретой под носом и втягивая табачный аромат, как будто держал первосортную 'гавану'.
  - Спасибо, не курю, - автоматически отозвался Олег.
  - Дурень. Я у тебя спросил огня! Далеко за спичками лезть.
  Олег зашарил по карманам, суетливо и нелепо, пытаясь найти зажигалку. Не нашел и подумал, что забыл ее в палатке.
  - Бестолочь, - повторил Цвынар, выудил откуда-то коробок и прикурил от длинной французской спички. Сделал он это настолько ловко - обращаясь сразу с портсигаром, коробком, спичкой и сигарой - что только зависть взяла. Затем все лишние принадлежности отправились по местам - в бездонные карманы длинной 'пустынной' куртки Цвынара.
  Командир глубоко затянулся, меланхолично пустил в алеющее небо сизый клуб дыма.
  - А вот скажи мне ... дружище... - начал было он и замолк так же внезапно, как и начал. Олег стоял, не зная, что делать или сказать. Пауза затягивалась, Цвынар курил, причем сигарета тлела очень медленно. Табачный огонек светился ярко, словно крошечное солнце.
  Лагерь расцвел огнями, как новогодняя елка. Он истекал светом и шумом. Красивый 'lа ville' (или le, кто их разберет, эти французские артикли), разбитый в свое время на пустом месте, но при этом выглядящий как элитный поселок для богачей, заложенный самое меньшее десятилетие назад. Место, куда 'золотая' молодежь отправляется, чтобы отдохнуть. 'Отдохнуть' в своем понимании, то есть оказаться подальше от назойливого внимания старшего поколения и всех его условностей. Что происходит в далеких, диких краях, того нет и никогда не было. Здесь можно позволить себе многое. Точнее - почти все.
  Из-за этого 'всего' Олег и стоял теперь на самом непрестижном и бессмысленном посту, ожидая завтрашней авиетки, чтобы вернуться на ближайшую базу 'Тезея', а потом и в Туркестанскую милицию.
  Молодежь веселилась. Даже сюда, к дальним рубежам охраны долетал безумный, истерический смех, явно женский. Он все длился, не заканчиваясь, словно и не человек смеялся, а крутилась лента 'Livre sonore' . Олега передернуло. За короткую службу в Милиции он повидал разного и уже понял, что человечество довольно несовершенно. Однако прямое и однозначное знакомство с досугом сильных мира сего все-таки шокировало.
  Цвынар заметил неосознанное движение Олега и глянул на лагерь, где наконец-то заткнулась безумно ржущая истеричка.
  - Мусор, - скривился вахмистр. - Человеческий мусор. Век бы его не видал. Отбросы общества.
  Сумерки потихоньку побеждали умирающий день. В смягчившемся свете заходящего солнца жесткое лицо Хартмана чуть разгладилось, ушла вечная кривая усмешка, исполненная презрения ко всему миру. Теперь перед Олегом стоял немолодой, но жилистый и уверенный в себе человек. Просто человек. Настолько, что старший милиционер рискнул вставить словцо.
  - Сливки общества?..
  - Чего? - буркнул Цвынар, и Олег стушевался.
  - Какие сливки? мальчик? - усмехнулся Хартман, стряхивая коротенькую шапочку пепла с сигареты. - Европейские нищеброды, среднее звено картелей. Родители накопытили тяжелым трудом немного 'бумажного' золота, а эта шваль его прожигает. Погонять зверье с геликоптеров, сделать из носорожьих ног урны для бумаг и стойки для зонтиков... Прибить львиную башку над камином. Дешевка. Есть конечно и кое-кто классом повыше, Цербская например, но это редкие исключения.
  Олег шмыгнул носом. Он как-то привык к мысли, что видит действительно элиту общества, и слова командира, а также неприкрытое презрение вахмистра к гуляющей клиентуре ... удивляли.
  - Настоящие богатеи гуляют совсем по-другому. И в других местах, - скривился Цвынар. - Но нам до них еще расти и расти. И там другие конторы при деле, вроде какого-нибудь 'Деспера' и прочий первый эшелон. Не вшивый 'Тезей'.
  Олегу очень хотелось спросить, что же делает вахмистр в непочтенном 'Тезее'. Но юноша сдержался, решив, что в молчании - благо. Что бы ни нашло на Хартмана, это пройдет, и как бы после не огрести проблем за неудачное словцо.
  - А вот скажи мне ... дружище ... - повторил Цвынар те же слова, с той же интонацией, вызывая у Олега острое чувство дежавю. - Точнее расскажи...
  Вахмистр затянулся дымом и глянул прямо в глаза Олегу Остро, внимательно, с холодным прищуром.
  - Расскажи мне. что же ты здесь забыл?
  Юноша несколько раз открыл и закрыл рот, как сломанная игрушка 'квакунчик' на заводной пружине. Больно уж необычным оказался вопрос. В голове крутились обрывки штампованных фраз из рекламных брошюрок и разные красивые словеса про долг.
  - Упрощу вводную, - хмыкнул Цвынар. - Вот я на тебя смотрю...
  Вахмистр повторил процедуру осмотра снизу вверх и обратно, чуть быстрее, но столь же внимательно.
  - И вижу обычного тюфяка из глубинки. Городской, но не столичный. Оружия прежде в руках не держал. Не шпана из подворотни. Руками работать не умеешь. Головой тоже. Сидел где-то младшим делопроизводителем, щелкал 'нумерикой' или арифмометром, бумажки перекладывал. Мимо образования ходил - слова умные в голове болтаются. Ну и хлюпик, конечно - в неграх людей видишь, что вообще тянет на списание по медицинской непригодности к службе.
  Цвынар опять сплюнул, а Олег поежился, вспоминая недавний инцидент, который и привел его на 'нулевой рубеж'.
  - Так что ж ты здесь забыл, дурень?.. Почему решил заработать копеечку в кригскнехтах?
  Олег снова коснулся груди напротив конверта. А затем... затем неожиданно рассказал все. Быстро, путано, сумбурно, как оно обычно и случается, когда внезапно начинаешь говорить о наболевшем, прожигающем сердце и душу страшнее самого злого солнца.
  - Ясно, - подвел итог короткой и грустной исповеди Хартман. Вечерняя тень легла на его лицо, скрадывая выражение, только алая точка тлеющей сигареты светилась. - Все как обычно. Взял немножко в долг у барыг. Потом еще и еще. Не за то отец бил, что одалживался, а за то, что перезанимал. Но кто же в своем уме подписывает писульку о переводе взыскания на родственников? Ты совсем идиот?
  Голос вахмистра прозвучал странно. Лица его Олег не видел, но в словах Цвынара ему почудилась необычная нотка. Юноша не мог понять, что именно ... как будто старый солдат принял его историю близко к сердцу, но скрыл эмоции за броней выдержки.
  Но ведь такого быть не могло, не так ли?.. С чего бы Злобному, который славился черствостью и бездушием, внезапно интересоваться проблемами какого-то наемного милиционера?..
  - Условия очень хорошие были, - выдавил Олег. - Ну, то есть показались очень хорошими. Вроде все успевал отдать, все получалось.
  - И не получилось, - резюмировал Цвынар. - Что, в других местах денег найти не смог, пришлось вербоваться?
  - Столько - нет. А в Милиции обещали хорошие деньги. Да еще контракты у кригов, неплохая подработка...
  - Что теперь?
  - Последнее предупреждение. Потом обращение взыскания. Я думал, премия за это дело поможет внести очередной взнос, - Олег махнул в сторону лагеря, где разгорался огонь, во всех смыслах.
  - А нехрен было пигмеев разных жалеть и кривиться, - буркнул вахмистр. - Остался бы в обойме и с премией.
  - Да, не стоило, - понуро согласился Олег.
  Какое-то время оба молчали. Цвынар наконец домучил сигарету и запалил вторую.
  - Притащил мне как-то знакомый брошюрку хорошую, 'О вреде онанизма и пользе курения', золотые прямо слова, - сказал Цвынар прежним злобноехидным тоном. - И так там ясно расписано, почему в курении благость... а все равно больше двух за раз уговорить не могу. Не ложится душа и все.
  - Ага, - вымолвил Олег, потому что так и не придумал, что можно ответить на такое откровение.
  - Хорошо, наверное, двух сестренок иметь, - протянул вахмистр. - Везучий ты. Симпатичные хоть?
  - Да, наверное... - замялся юноша. - Симпатичные...
  - А ты их, паскудная душа, под такую раздачу подвел, - заметил Цвынар. - Как жить дальше будешь теперь?
  - Зарабатывать буду, - огрызнулся Олег, потому что именно этот вопрос - 'что же делать дальше?' - он с переменным успехом задавал себе весь последний год.
  - А если не сможешь? - Олег мог бы поклясться, что глаза вахмистра блеснули отраженным светом как две стеклянные линзы. Или как зрачки ночного хищника.
  - Смогу.
  - Ну, бог в помощь. Хорошо, когда у тебя кто-то есть. Хорошо, когда не поздно еще все исправить.
  - Что? - Олег не понял и посмотрел на Цвынара.
  - Хорошо, когда ты можешь еще все исправить, - медленно, чуть ли не по складам повторил вахмистр. - Или хотя бы попробовать.
  Олегу показалось, что Хартман хотел что-то добавить, но если вахмистр и собирался сказать лишнее, то передумал. Он словно оборвал себя на полуслове, захлопнув чуть приоткрытый тайничок души. Закрыл прочную крышку и запер надежным замком.
  Со стороны лагеря донеслись выстрелы. Бахало узнаваемо - охотничий винчестер, классическая рычажная скорострелка. Народ разогревался. Кто-то пел, мешая французские и немецкие слова, вклинивая английские фразы. преимущественно сугубо непристойного содержания - это было понятно даже Олегу с его убогим знанием иностранных языков.
  Среднее картельное звено, так сказал Хартман... Олегу стало интересно - если это и в самом деле так, то как же на самом деле выглядит отдых настоящих сливок общества? Чем развлекаются люди, которые с рождения отгорожены от прочего мира непроницаемой стеной абсолютной власти и невообразимых денег?
  - Ты вообще везучий человек, - Хартман довольно резко оборвал неожиданные философские размышления.
  - Наверное.
  - И даже сам не представляешь, насколько везучий. В хорошую контору попал.
  - Правда? - услышанное не вязалось с уже проявленным пренебрежением к 'Тезею', так что Олег старался быть предельно обтекаемым и дипломатичным.
  - В нашем деле главное - что о тебе знают и что думают. Репутация прежде всего. И главнее всего. А ты нашим хозяевам репутацию малость подмочил.
  - Чем?!
  - Что в рекламках разных писано? Что устроители обещают? Полный комфорт, все лучшее из лучшего, надежная и суровая охрана. Никаких сантиментов и соплей. А ты был надежной и суровой охраной? Кто игрушку пожалел, да еще и не втихомолку? Ну что значит 'это же человек все-таки'? Как ребенок, ей-богу. Бушменка эта, если что, даже для банту и прочих дикарей стоит чуть выше обезьяны. Ну, настолько, чтобы сношать не позорно было.
  - Но я же... - Олег осекся, так и не сумев оформить внятно суетливые мысли и крутящиеся в голове обрывки фраз.
  Хартман малость подождал и продолжил повествование.
  - То, что ты себя наивным дурачком выставил - это ладно. Но ты показал нанимателей слабаками, которые набирают с улиц абы кого. Понятно, что с иррегуляров брать нечего, но всему есть предел.
  Цвынар вздохнул и в третий раз измерил Олега критическим взглядом, на этот раз только в одном направлении, от макушки до пят.
  - А это очень, очень плохо для репутации, - тоном ниже сообщил вахмистр. - С этого может ничего не случиться, а может пойти нехороший слух. и среди клиентуры, и среди своих, гильдейских. Мир кригскнехтов, он только кажется большим, на самом деле все друг друга знают. Достаточно один раз слабину показать - сожрут.
  Олег замер, боясь даже вздохнуть. Цвынар посмотрел на сигарету, от которой осталась едва ли четвертинка. Помахал окурком в воздухе, выписывая красные зигзаги.
  - Вот я и говорю, - как ни в чем не бывало продолжил вахмистр. - В хорошую ты контору попал. Какие-нибудь другие, негодные организаторы... они бы подумали - как же такую конфузную ситуацию порешать? Надо промашку исправить, а репутацию подкрепить. И выход сам собой напрашивается.
  Хартман с силой затянулся и щелчком пальцев послал окурок в красивый полет. Красная точка упала далеко в стороне и растворилась в подступающей темноте.
  - Напрашивается, - повторил вахмистр. - Пусть этакая тютя постоит пока подальше, не мозолит никому глаза. Надо ему еще пообещать, что вскорости сядет на быстрокрылый ероплан и отправится обратно. А утром ... а может и раньше ... надо представить избранным, совершенно особым гостям какое-нибудь совершенно особое развлечение. По особому тарифу. Пигмеи - это же в конце концов скучно и приедается. И все проблемы решены. Можно даже выставить дело, что все так и было задумано. Клиенты довольны, организаторов никто не назовет слабаками. И тюфяк больше никому козью морду не подстроит.
  - Так не бывает, - прошептал Олег.
  - Э, дружок, чего только на свете не бывает. Главное, чтобы никто концов не нашел и кляуз не писал. Насчет концов, - Хартман широким жестом обвел сумеречный пейзаж. - Африка большая, люди в ней пропадают часто. Лев покушал, стадо буйволов прошло, негры остатки снаряги подобрали - и все, никаких следов, никакой пинкертон не найдет. Очень для таких вещей удобное место - эта самая Африка. А кляузы... кто ж их писать то будет? У нас вообще половина кнехтов неграмотна, получку сосчитать умеют и ладно, на что им грамота?
  Хартман потер ладони, словно смахивая пыль, и пригладил ус.
  - Но ты не тушуйся. - ободрил он юношу. - Я же говорю, такое в какой-нибудь другой, скверной конторе могло бы случиться. А 'Тезей' - общество солидное, почтенное, слово у них - что камень. Сказали - завтра в ероплан и обратно, значит так и будет. Ладно, пойду я, а то что-то заговорился с тобой. Бди до утра и это ... с поста ... не отлучайся.
  - Почему?.. - прошептал Олег в спину уходящему вахмистру. Очень тихо прошептал, однако Цвынар услышал, остановился и пару мгновений помолчал, не оборачиваясь. И ответил - все также не оборачиваясь, скорее даже самому себе, чем юному собеседнику.
  - Хорошо, когда еще не поздно что-то исправить.
  И пошел дальше, решительно, быстро, печатая шаг почти как на параде.
  Олег немного постоял на нетвердых, занемевших ногах, а затем опустился на колени прямо в тяжелую пыль, хранящую тепло умершего солнца. Юношу колотила дрожь, пальцы тряслись, как у сумасшедшего пианиста. Живот скрутило болезненными спазмами. Олег сбросил шляпу и сорвал с головы повязку, задубевшую от пота и кажется, даже на ощупь соленую.
  - Господи... - прошептал он дрожащими губами. - О, господи...
  Все, что сказал Ян Цвынар, казалось безумным и нереальным. И в то же время - очень приземленным, логичным и вполне насущным. Прежний Олег, обычный городской житель, мещанин и - по совести говоря - недотепа, не мог и представить себе такого развития событий. Нынешний Олег, малость потаскавший винтовку и солдатские ботинки, понимал, что и такое вполне возможно. Более чем возможно. И это было самым страшным - простая, абсолютно житейская мудрость рассуждений Цвынара.
  Мир раскалывался и рушился, как в сказке. Ломались, рассыпаясь в скорбные осколки все надежды и расчеты. Олег попытался вспомнить лица сестер и не смог, хотя последний раз смотрел на их фотокарточку нынешним утром. Образы милых родственников ушли куда-то во тьму, растворились в памяти.
  - О-о-о-х, - простонал Олег и свалился на бок, скрючившись в позе эмбриона, подтянув колени к подбородку. Ему стало очень холодно, как будто жаркая, пропотевшая форма подернулась тонким ледком, высасывая из тела последние крупицы тепла. Юноша впервые увидел воочию призрак скорой смерти, а еще - в полной мере ощутил, что от него зависят две других жизни, до которых никому нет дела, кроме старшего брата. Того самого брата, которому Злобный предельно откровенно предсказал остаток жизни в несколько часов. И также откровенно посоветовал уносить ноги куда угодно, немедля.
  А затем холод сменился волной жара. Надежда окатила мальчишку, словно водой из ведра. Ведь так быть не может! Кто в конце концов этот Цвынар? И с чего бы ему помогать какому-то милиционеру на разовом договоре? Кому вообще интересна мелкая сошка с винтовкой в дальнем оцеплении?
  Подстава? Злая шутка? Или милосердие незнакомца?
  - Господи, что же мне делать? - вопросил Олег, обращаясь к темному небу, на котором одна за другой вспыхивали очень крупные, бриллиантово-яркие звезды. - Что делать?!
  Однако безразличному небу не было дела до отчаянной мольбы одинокого маленького человека с винтовкой в дальнем оцеплении. Небо и звезды молчали, предоставив человеку самому определить свою судьбу.
  
  Глава 3
  
  - Ничтожный еретик! Презренный отступник!
  Папа поднялся с трона, белоснежное одеяние взметнулось за его плечами, подобно ангельским крыльям.
  - Склони голову пред святым престолом!
  Фридрих Гогенштауфен, император и король, повелитель большей части христианского мира, сжал кулаки в бессильной злобе. Пальцы его от напряжения и едва сдерживаемой ярости побелели, словно у покойника, губы дрогнули. Император набычился, меча молнии из-под кустистых бровей. Однако Григорий IX не убоялся гнева и злобы мирского владыки.
  - На колени! - воскликнул понтифик, устремив к небу костистый, сухой кулак. И хотя папа уже пребывал в почтенном возрасте, здесь и сейчас как будто сам Господь осенил его своей дланью. Взор старческих глаз пылал священным, не мира сего огнем. Не просто князь церкви, но сама Церковь, единственно верная и благочестивая, встала ныне против короля-отступника, что позволил себе умалить силу Дома Господнего.
  - На колени, несчастный! - прогремел нечеловечески прекрасный и грозный глас Григория. Яростный ветер налетел на короля, рванул за вызывающе роскошное одеяние бесплотными когтями, словно сам сатана примеривался к душе великого грешника. Седые волосы растрепались и обвисли, будто водоросли на лице утопленника. Взгляды папы и короля скрестились, подобно мечам. Однако первый клинок был выкован из стали бесконечной любви к Господу, в горниле послушания и верности, а закален всей жизнью понтифика, принесенной в дар великому служению. На второй же пошло железо негодное, суетного мира сего, изъеденное раковинами тщеславия и кислотой скверноверия. И слабое уступило сильному.
  - Пади не предо мной, - возвестил Pontifex Romanus. - Но пред Господом нашим!
  Ослепительная молния рассекла темное небо, злобный ветер дергал и рвал одежды. Но платье императора буквально трещало по швам, готовое разлететься лоскутьями, как вороньи перья, а красная накидка папы вилась ровными складками, как морская волна. И едва заметное сияние струилось от тончайшей шерсти, окрашенной в цвет крови, пролитой Спасителем во искупление людских грехов.
  - Ибо Господь справедлив, но гневен, - голос понтифика упал до шепота, прорезающего гул беснующейся стихии. - И кто встает против Его наместника на земле, тот отрицает Отца нашего на небе. И если ты не боишься наказания при жизни, так убоись возмездия посмертного!
  Фридрих вытянул вперед дрожащие руки. Длинные пальцы словно вытянулись, удлинились, будто и не человеку принадлежали, но вампиру. Казалось, что император вот-вот вцепится в горло старому понтифику и задушит несчастного. Но бессильные руки императора упали, как плети, повиснув вдоль туловища.
  Вторая молния полыхнула небесным огнем, фиолетово-красным, одновременно и сгущая тьму, и рассеивая ее. Замогильный алый свет прыгнул, заплясал в зрачках короля, усугубляя его сходство с нежитью. Однако папа не дрогнул ни душой, ни телом, и владыка Германии, император Священной Римской империи - уступил той воле, что стоит превыше мирской и человеческой.
  - На колени, - повторил Григорий. И король медленно склонился, судорожными, дергаными движениями, обуреваемый страхом и растерянностью, ибо не привык уступать ни единой живой душе.
  - Восславим же Господа нашего! - воскликнул понтифик, раскидывая руки в стороны и закинув голову, молясь, обращаясь к самому небу. Третья молния словно зажгла разом все низкие, сумрачные тучи, воспламенила их гроздьями праведного гнева. Но даже сквозь оглушительный гром были слышны пронзительные слова Григория. Фридрих Гогенштауфен в ужасе пал ниц, цепляясь за каменные плиты, как будто хотел скрыться от Божьего гнева, зарыться вглубь, как настоящий вампир.
  - Confracta est superbia! Сломлена гордыня! - возвестил папа. - Ибо ...
  Небеса вздрогнули, смешались кривыми полосами и рассыпались, тая серыми осколками. Со звуком тоже происходило нечто неправильное, неестественное. Вой мятущегося ветра глох, звенел тусклыми колокольчиками и умирал. Божественная сила более не струилась по кончикам пальцев князя Церкви. Все вокруг становилось зыбким, нереальным.
  
  - Брат Гильермо... Брат Гильермо...
  Голос назойливо бился в уши, исходя со всех сторон одновременно. Но это был явно не божественный глас, а скорее брюзгливое ворчание. И при чем здесь какой-то 'Гильермо'? Его имя - Григорий IX, сто семьдесят восьмой понтифик, победитель еретика и отступника Фридриха, учредитель инквизиции, благословитель нищенствующих орденов...
  - Леон...
  А понтифик словно поднимался вверх из глубокого колодца, пытался сбросить вяжущие путы - и не мог. Где-то там, вдалеке светился бледно-желтый кружок, как олицетворение спасения и освобождения. Но добраться до спасительного сияния казалось совершенно невозможным.
  - Брат Гильермо, черт тебя побери!
  Он проснулся, теперь уже окончательно. Не папа и не победитель владык мирских, но смиренный брат Гильермо, монах-доминиканец сорока восьми лет от роду, из скромной обители, что расположена близ тех мест, где сходятся границы Германии, Франции и Швейцарии.
  Монах встрепенулся, ошалело посмотрел вокруг и чуть не упал с удобного деревянного кресла. Маленькая керосиновая лампа казалась невыносимо яркой и резала глаза, как молния из сна. В ее свете страницы раскрытой на пюпитре книги казались темно-желтыми, а буквы - черными букашками, ведущими геометрически строгие хороводы.
  - Брат Гильермо, нехорошо вводить в грех собратьев, - трагическим шепотом воззвал старенький настоятель-приор, набожно крестясь и всматриваясь в низкий потолок, словно там можно было обрести божественное откровение. Или хотя бы прощение за невзначай вырвавшееся крепкое словцо кое, как известно, есть добровольно отверстые ворота для дьявола.
  - Грех, простите... - Гильермо все еще пребывал на узкой грани, что отделяет сон от яви и, хотя уже склонялся к миру людей, а не грез, но все еще плохо понимал, что происходит вокруг.
  - Вам следовало бы уделять больше внимания молитвам, а не этому! - возопил приор, потрясая схваченной с пюпитра книгой. На темно-коричневой обложке отчетливо читалось название 'Guerre de l'Empereur et le Pape . 1229 - 1241'.
  Хотя старый упитанный монах не закончил фразу казалось очевидным, что он глубоко не одобряет ознакомления с мирскими текстами, пусть даже на вполне богоугодные темы.
  - Простите, - повторил Гильермо и осенил себя крестом. - Я решил почитать немного после повечерия и молитвы... и заснул...
  Ему захотелось добавить 'и немудрено', потому что монастырская библиотека была маленькой - под стать самой обители, но дивно уютной. Тринадцать монахов и столько же послушников могли приобщиться не только лишь к душеспасительным текстам, но и к хорошей подборке исторической литературы, составленной по образцу лучших французских и немецких 'collection de livres'. Однако незадачливый чтец воздержался от сего комментария, ибо здраво рассудил, что 'non tempus aut locum' - не время и не место.
  Тем более, что, пребывая в душевном расстройстве приор иногда совершал скоропалительные действия. И вполне мог вспомнить, что среди книг сокрыт маленький радиоприемник с приводом от ручного маховика - вещь не запрещенная явно, однако весьма предосудительная. А собратья не будут благодарны Гильермо, если из-за него они более не смогут потакать малой слабости и узнавать, что происходит в мире... Особенно сейчас, когда понтифик Пий XI намерен произнести проповедь о неверии как 'Petra scandali', сиречь камне преткновения современного мира. И говорят, что все это будет происходить в радиоэфире...
  - Идите, скорее идите за мной, - торопливо приказал приор, подхватывая лампу. - Вас ждут.
  - Меня? - не понял Гильермо. За много лет, посвященных служению Богу и Ordo fratrum praedicatorum - Ордену братьев-проповедников - он привык, что старый приор есть высшая власть, с коей приходится иметь дело скромным братьям. Конечно, где-то есть провинциальный приор, то есть глава провинции - объединения нескольких монастырей, а еще выше - генерал и прокурор Ордена, но кто их видел?.. Столь высокие персоны далеки, словно какой-нибудь Франсуа IV, он же король Луизианы, герцог Акадии, маркиз Квебека и прочая, и прочая...
  Чтобы настолько взволновать брата Арнольда, настоятеля монастыря и заставить всегда степенного, довольного служителя церкви метаться испуганной курицей - для этого следовало произойти чему-то крайне странному. Необычному.
  Гильермо устыдился недостойных мыслей, в особенности сравнения настоятеля с курицей. Поправил монашеский хабит - белого цвета, как и положено по уставу, однако изрядно поношенный и по совести говоря не столько белый, сколько однотонно-серый из-за почтенного возраста и многократной стирки. Пропустил меж пальцев крупные можжевеловые четки, отполированные четвертью века службы до зеркального блеска. Это прикосновение вернуло монаху душевное равновесие.
  - Я готов, - мирно и спокойно ответствовал Гильермо. - Но кто призывает меня?
  - Beata stultica, блаженная глупость! - нетерпеливо отозвался настоятель, всплеснув руками. - Тот, кто имеет право звать и не любит ждать! Поспешите! Кардинал Морхауз посетил нас нынче...
  - Кардинал? - прошептал Гильермо и почувствовал, как ноги слабеют и наливаются предательской слабостью. Вот сейчас он понял, отчего так всполошен добрый приор обители...
  
  Пока приор вел Гильермо к скрипторию (который давно превратился в подобие комнаты для особо важных гостей), он бегло просветил монаха относительно сути происходящего.
  Кардинал слыл весьма современным человеком, не чуждавшимся веяний времени и технического прогресса. Однако в одном отношении Морхауз оставался безнадежно консервативным. Из всех возможностей для путешествий он признавал исключительно свой 'Spher-Skarabus', автомобиль, сделанный по специальному заказу, преподнесённый Ватикану германскими промышленниками - тех из них, что продолжали оставаться верными Святой Матери-Церкви своих предков. Это был настоящий домик на колесах в котором не имелось разве что ванны. Кардиналу приходилось много ездить по Центральной и Северной Европе, улаживая многочисленные дела Ордена и Престола, поэтому 'Spher' проводил в пути гораздо больше времени, чем в гараже.
  Но даже строжайший график и предусмотрительные служки вынуждены были смириться с путями Господними, кои, как известно, неисповедимы. Кардинал к великому своему неудовольствию оказался задержан неотложными делами и был вынужден остановиться на ночлег в маленьком монастыре, что незаметно притаился близ пересечения границ трех стран. Этим фактом прелат был крайне недоволен, что сказывалось на скромной и упорядоченной жизни обители самым ярким образом.
  И вот теперь Морхауз потребовал встречи с Гильермо...
  
  В миру, перед фотокамерами и микрофонами кардинал был обаятельным, очень дружелюбным человеком. Мужчина в возрасте, однако весьма далекий от старческой дряхлости. Взор открыт и доброжелателен. Легкая полуулыбка крайне располагает к общению и ни в коем случае не переходит в ироническую, а уж тем более - не выражает сарказма, боже упаси. Хорошо поставленный, размеренный голос проповедника - но без какого-либо следа той толики менторства, что неосознанно вызывает раздражение у людей образованных или имеющих положение в обществе. Такому человеку искренне хочется довериться, поведать все сокрытые в памяти тайны и грехи. Юные девы вклеивают его фотографии и ленты речей в альбомчики с виньетками, а зрелые матроны ..., впрочем, не будем о них.
  'Благообразный' и 'достойный' - были самыми лучшими определениями для всемогущего кардинала.
  В миру.
  Сейчас же Гильермо видел совсем иного человека. Чуть растрепанные от долгого путешествия волосы встопорщились у висков, приподняв линию прически, так что голова казалась почти квадратной, а уши - заостренными. Словно у кота или филина. Горизонтальные морщины пересекли лоб, а брови хмуро насупились. Левый глаз щурился, что в сочетании с линией бровей превращало его в узкую щелочку, сквозь которую холодно сверкал зрачок. Улыбка покинула лицо кардинала, губы сжались в тонкую бледную линию с чуть опущенными краями. Перед монахом сидел угрюмый, властный человек, привыкший к послушанию окружающих и не считающий нужным надевать безупречную маску смирения. Он даже не удостоил Гильермо достодолжным приветствием, просто махнув в сторону крепкого деревянного стула. Монах осторожно опустился на него, выбитый из колеи и откровенно растерянный.
  - Я приветствую ... - Гильермо замялся, вспоминая канон обращения. - Ваше преосвященство, Высокопреподобный кардинал ...
  Тут он совсем сконфузился, забыв имя собеседника (если так можно назвать человека, пока что не проронившего ни единого слова). Монах почувствовал, как густая краска заливает лицо. Такого позора ему еще не доводилось переживать... А ведь буквально четверть часа назад он грезил о карах для нерадивых государей.
  - Александр, - брюзгливо подсказал кардинал, мрачно хмурясь. Хотя это казалось совершенно невозможным, его губы утончились еще больше.
  - Александр... - послушно повторил монах и в очередной раз запнулся, думая, что же делать дальше. Наконец он решил, что молитва - это всегда хорошее решение в любых сложных ситуациях и начал. - Господи, вот уже заканчивается этот день, и перед ночным покоем я хочу душою вознестись к Тебе...
  - Оставьте, брат мой, - все так же брюзгливо и мрачно оборвал его кардинал. - Не сомневаюсь, что вы в должной мере благочестивы, и я вызвал вас не для молитвы.
  Ошеломленный Гильермо закрыл рот, открыл и закрыл вновь. Видимо со стороны это казалось потешным, потому что Морхауз усмехнулся. При его насупленной физиономии выглядело это страшновато, а прозвучало скорее, как злобное фырканье. Однако настроение кардинала похоже несколько улучшилось, и он начал разговор чуть более дружелюбно:
  - Скажите, брат Гильермо...
  Кардинал рассеянно погладил мягкую ткань пелерины с откинутым капюшоном, которую не снял даже несмотря на очень теплый вечер. Глянул на лампу, что стояла у самой двери - в монастыре не было электричества и даже самым важным гостям приходилось довольствоваться керосиновым светильником. Вздохнул с плохо сдерживаемым раздражением, как человек, вынужденный мириться с нечеловеческими условиями быта.
  - А почему вас назвали Леоном? - неожиданно сменил тему разговора кардинал.
  - Гильермо Леон Боскэ, - машинально ответил монах, все происходящее удивляло его безмерно. Обитель была маленькой и практически никогда не удостаивалась визитов сколь-нибудь высоких особ. Поэтому Гильермо очень слабо представлял себе, как должны выглядеть и вести себя столь близкие к святому престолу люди, как епископы и кардиналы. Но в любом случае - как-то совершенно по-иному.
  Он устыдил себя за недостойные, неправильные мысли и склонил голову под пронизывающим взглядом Морхауза.
  - Я подкидыш и не знал своих родителей. 'Bosque' по-испански 'лес', меня нашли на окраине города, почти в лесу ... кажется. А Леоном меня назвали в честь Леона Тавматурга...
  - Святого из Равенны, - продолжил кардинал, перебирая четки из розового коралла на шелковой нити. - Умер в семьсот шестьдесят пятом году.
  Гильермо никогда не считал себя знатоком человеческих душ, но ему показалось... показалось, что могущественный князь церкви испытывает странное неудобство. Словно ему что-то нужно от обычного монаха, и сия нужда с одной стороны велика, с другой - крепко смущает нуждающегося.
  - Скажите, Гильермо, - на этот раз Морхауз решил обойтись без 'брата', и это немного укололо монаха. - Я слышал...
  Кардинал резко поднялся со стула и прошелся по маленькому скрипторию. Яркий огонек керосиновой лампы запрыгал в стеклянной трубке, скрипнули гладко оструганные и пригнанные доски пола. Гильермо невольно отметил, что у кардинала немного укороченная дорожная сутана и отменно сшитые кожаные туфли с длинными носами и рантом. В кожевенном деле монах чуть-чуть разбирался, монахи вели почти что натуральное хозяйство, обеспечивая себя большинством повседневной утвари. Кардинал остановился у высокого стола, старого и буквально черного от времени. В задумчивости постучал по дереву костяшками пальцев. На пальце сверкнул перстень с рубином, большой граненый камень поймал луч света и метнул в глаз Гильермо, словно беспощадную стрелу.
  - Скажите... до меня дошли слухи, что вы играете в го?
  - Нет, простите, это ошибка, - качнул головой Гильермо, морща лоб в недоумении. - Я не знаю, что это такое.
  - Я так и думал, - досадливо махнул рукой Морхауз. - Так и думал, - повторил он с неприкрытым разочарованием. - Ступайте, брат, простите, что задержал вас на ночь глядя.
  - Я не знаю, что такое го, - на всякий случай уточнил Гильермо. - Я умею играть в сеги. И даже немного ... играю по переписке.
  - Сеги?.. - поднял лохматую бровь кардинал. Его прищуренный глаз сверкнул, соперничая в яркости с рубином в перстне. В голосе князя разочарование смешалось с малой толикой любопытства. - Первый раз слышу об этой... сеге.
  - Я могу показать, - несмело улыбнулся Гильермо. - С вашего дозволения, сейчас принесу все необходимое.
  
  - Это похоже... на шахматы и шашки одновременно, - отметил кардинал, всматриваясь в доску и горстку пятиугольных деревянных плашек на ней. Он провел рукой по доске в то время, как Гильермо разделял плашки на две группы - одна с красными значками, другая с зелеными. - Вы сами все это сделали?
  - Да, - ответил монах, стараясь побороть приступ гордыни. - Я немного столярничаю, а здесь не сложная работа. Канон требовал, чтобы клетки не рисовались, а вырезались особым образом, лезвием меча. Но я подумал, что обычный нож тоже подойдет.
  Он ловко расставил фигурки - плоские, похожие на маленькие наконечники стрел. Кардиналу красные, себе же оставил зеленые.
  - Это похоже на шахматы, - вымолвил Гильермо. - И даже фигуры именуются сходным образом. Но есть два основных различия. Первое - 'съеденные' фигуры не 'умирают' безвозвратно.
  Как бы иллюстрируя сказанное монах взял плашку с красной закорючкой и положил ее по правую руку от себя.
  - Допустим, я ее 'съел'. Она снимается с доски и теперь находится в моей руке, так и называется - 'в руке'. Или 'в резерве'. И теперь, в любой момент, когда сочту нужным, вместо своего хода я могу выставить ее на доску, уже как свою.
  - А если в резерве или 'в руке' несколько фигур? - уточнил кардинал, в чьих глазах мелькнул отблеск интереса.
  - Одну, любую, по выбору игрока, за один ход. Это первое ключевое отличие. А второе - на каждой стороне три последние линии называются 'полосой переворота'. Фигура, которая дошла до вражеской полосы, не обязана, но может быть перевернута.
  Гильермо поднял одну из своих плашек и покрутил ее, показывая, что символы на обеих сторонах разнятся.
  - То есть каждая фигура имеет alter ego, вторую ипостась, скрытую до времени?
  - Да, так и есть.
  - То есть... - кардинал в задумчивости погладил подбородок. - Следует одновременно держать в уме обстановку на доске, взятые противником фигуры и возможные превращения на 'полосе'?
  - Именно так! - подтвердил монах. - Мой соперник говорит ...
  - Соперник?.. - с непонятным выражением протянул Морхауз.
  - Да, игрок ... он с другого конца света... - смутился Гильермо. - Я нашел описание этой игры в одном старом журнале, немецком. Написал в редакцию, там неожиданно ответили и даже подсказали, как найти партнера и сыграть по переписке. Есть игрок, в Японии, мы списываемся и так разыгрываем партию. Обычно получается один ход в две-три недели. Но мы никуда не торопимся. Я отправляю и получаю почту в городке, что по дороге дальше к северу, он называется...
  - Я знаю, как он именуется.
  - Да, простите, - Гильермо виновато улыбнулся. - Простите.
  - Переписка с неизвестным японцем, - критически заметил Морхауз. - Может быть даже буддистом? Или... женщиной?
  - Я не знаю, - еще более виновато сутулился Гильермо, проклиная ту минуту, когда решился признаться в своем скромном увлечении. - Мы только обмениваемся записями ходов...
  - Так или иначе, - неожиданно сказал кардинал, улыбнувшись чуть-чуть дружелюбнее. - Переписка не есть прегрешение пред Богом или проступок пред Церковью. А в этой игре я не вижу пагубного азарта, который способен привести к дурным последствиям. Успокойтесь, брат, я не считаю ваше увлечение чем-то недостойным и не стану вас порицать. Более того, слово Господне сейчас проникает в самые дальние уголки мира, и в той же Японии премьер-министр - католик. Как знать, быть может и ваша невинная игра приближает какую-нибудь заблудшую душу к свету истинной веры.
  - Спаси... бо, - с искренней радостью выдохнул монах, запнувшись от избытка чувств. С его плеч словно гора свалилась.
  Кардинал встал и наконец скинул пелерину, оставшись в дорожной сутане из тонкой шерсти, окрашенной в темно-фиолетовый, почти черный цвет.
  - Интересная игра, - задумчиво поразмышлял вслух Морхауз, приглаживая встопорщенные волосы над ушами. Теперь он чуть меньше напоминал сердитую сову. - Она чем-то похожа на сражение... Хотя нет. Даже не поле боя.
  Кардинал прищелкнул пальцами, словно пришпилив мысль громким звуком, не дав ей сбежать.
  - Твоя фигура всегда может сыграть против тебя, там и тогда, когда этого захочет противник. Но и ты сам решаешь, убрать ли его фигуру в небытие или со временем использовать в своих целях. А то, что на виду и кажется очевидным, всегда имеет оборотную сторону и готово открыть ее в любой момент. Знаете, Леон...
  Морхауз улыбнулся. На этот раз почти тепло, почти радушно. Почти совсем искренне.
  - Если бы вы не находились на своем месте, а были, скажем, моим э-э-э ... оппонентом в некоторых... сугубо богословских спорах, я бы, пожалуй, испугался ad extra, то есть до крайности. Человек, который играет в такую игру - должен быть весьма опасным противником. Игра дипломата, интригана...
  Морхауз сделал многозначительную паузу. Похоже капризное раздражение покинуло его окончательно, уступив место саркастическому добродушию.
  - Убийцы, наконец.
  - Suum cuique, - ответил Гильермо, которому с одной стороны стало радостно из-за того, что гроза вроде прошла, а с другой - было немного обидно из-за того, что кардинал расшифровывает простейшие латинские обороты, словно недоучке какому. - Каждому свое.
  - Отнюдь, - коротко отрезал Морхауз. - Более точный перевод - 'каждому по заслугам'. Что, впрочем, весьма справедливо в нашем случае, так что благодарю за точную формулировку.
  Гильермо не ответил, четко уяснив для себя, что в разговоре с кардиналом не стоит обманываться сиюсекундными переменами в его настроении. Он лишь склонил голову ниже, стараясь уподобиться раскаявшемуся грешнику.
  - Не обращайте внимания, брат, - вымолвил Морхауз. - Иногда я бываю... чрезмерно резок и не сдержан. К сожалению, мне приходится видеть слишком много глупых и жестоких людей, с которыми приходится разговаривать на понятном им языке. Это ожесточает, поневоле. Теперь же вернемся к нашим насущным заботам.
  Кардинал осторожно - по-настоящему аккуратно, стараясь не стронуть плашки - передвинул доску сеги подальше, на противоположный угол стола. Достал откуда-то из-под стола и поставил на гладкие черные доски два странных горшка.
  Гильермо вспомнил, что под столом укрывался дорожный саквояж Морхауза. Видимо оттуда кардинал и достал горшки. Были они довольно странные - гладко-коричневые, глазированные, словно сплющенные сверху. Под глубоко утопленными крышками побрякивало, как будто внутри пересыпались мелкие камни.
  - Я вижу, сложные восточные игры вам не в новинку. Это хорошо. Мы вернемся к вашим японским шахматам, но как-нибудь в другой раз. А теперь приобщимся к иному занятию, ab origine, с азов. Вы показали мне игру ассассина и разведчика. А я научу вас го. Это игра стратегов. Людей, которые меняют себя и мир.
  Кардинал достал и разложил довольно большую деревянную доску, расчерченную клетками. Отчасти игровое поле было похоже на то, что использовалась для сеги, только не прямоугольное, а квадратное. Доска даже на беглый взгляд казалась очень дорогой - полированная, переливающаяся перламутровыми отблесками благородного дерева, покрытая тонким слоем идеально прозрачного лака.
  - Забавно, что в одном месте и в одно время сошлись два человека со столь экзотическими увлечениями, - сообщил Морхауз. - Истинно говорю, это промысел Божий и грешно было бы ему противиться. Правила го крайне просты, однако вы увидите, что эта игра неисчерпаема, как любовь Господня.
  - Боюсь, я не сумею, - растерянно проговорил Гильермо, нервно хрустя суставами, будто ломал пальцы. - Я плохо познаю новое и бываю рассеян.
  - Gutta cavat lapidem, капля долбит камень, - обнадежил его кардинал, и в тоне князя монах ясно прочитал отнюдь не просьбу. - Мне крайне трудно найти достойного партнера и думаю, что вы сможете стать сильным ...
  Кардинал сделал короткую паузу, открывая горшки. В них на самом деле оказались камни - белые и черные, маленькие, гладкие, похожие на большие пуговицы или медицинские пилюли.
  - Врагом? - спросил монах.
  - Соперником, - уточнил кардинал, и хотя холодок в его голосе был едва ощутим, Гильермо почувствовал озноб.
  - Приступим.
  
  ____________________________
  
  - Есть в этом что-то от притчи, - хрипловато сообщил слепой отшельник. - Старая добрая moralit давних времен. Ландскнехт, монах и ... хм, солдат?
  - Нет, я думаю, скорее подмастерье, - сказал пришелец, немного изменив позу, для большего удобства. - На тот момент.
  - Отлично, - искренне восхитился слепец. - Ландскнехт, подмастерье и монах. Дальше по традиции их должны ждать встреча и обмен назидательными историями. Или даже совместные приключения.
  Невидимый гость усмехнулся. Безрадостно, горько. Впрочем, его голос не изменился.
  - Их ждали и встреча, и назидательные истории, и приключения. Более того, они даже вполне канонично встретились со Смертью. Но это было после. Один день отметил и связал их судьбы, но в единую нить означенные судьбы сплелись позже, гораздо позже.
  - И что же было дальше? - старик тоже сел удобнее, дав отдых незаметно затекшей ноге.
  - Дальше?
  - Дальше...
  Пришелец сделал длинную паузу, дыхание его стало глубже и одновременно прерывистее. Отшельник терпеливо ждал, пока человек во тьме приведет в порядок свои воспоминания, выстроит их по ранжиру и позволит стать чужим достоянием.
  - Далее минуло три года
  
  
  
  Часть вторая
  Episcopus Romanus
  
  
  
  Глава 4
  
  Солнце клонилось к горизонту. Последние лучи окрашивали сухую равнину багровыми отблесками, отражающимися от скалистых вершин. Дневной зной сменился освежающим ветерком, который обещал покой и прохладу. Впрочем, обещал коварно - человек уже знал, что довольно скоро приятная прохлада сменится ночным холодом. Знал на собственном печальном опыте.
  Американский BAR - не слишком удобный костыль, однако другого все равно под рукой не имелось. С трудом опираясь на импровизированную подпорку, мучительно кривясь от боли, человек прошел еще с десяток шагов. И понял, что больше не может, надо хоть чуть-чуть отдохнуть. Он попробовал осторожно сесть, однако нога подвернулась, и беглец свалился мешком. Винтовка еще и больно ударила по скуле.
  Как же хорошо присесть... Просто сказочно хорошо. Главное - ноге стало чуть легче. Пульсирующая боль в стопе не то, чтобы утихла, но по крайней мере перестала впиваться в мозг при каждом шаге. Немного посидеть, чуть-чуть отдохнуть. И уходить - как можно дальше, как можно быстрее.
  
  Ему понадобилось два дня, чтобы добраться сюда. Два дня безумного перехода с запасом галет и флягой солоноватой воды по местным пампасам (или как их тут называли? черт его знает) - не так уж и сложно, на первый взгляд. Сухари весили немного, а найти ручей или небольшую речушку вроде бы вполне по силам даже столь неискушённому человеку. Северная Африка была вовсе не сплошной пустыней, как представлял себе беглец. Во всяком случае так поначалу казалось...
  Человек осторожно подергал ботинок на больной ноге. Стопа опухла и растянула обувь изнутри. Похоже, снять без ножа не получится. Однако, надо. Сама по себе рана еще вчера казалась неопасной. А теперь началось воспаление и, видимо, заражение. Ботинок придется снять, пулю вынуть, а рану - обработать. Но тогда беглец потеряет время.
  Нужна ли мертвецу здоровая нога? Он поразмыслил над этим, механически жуя последний сухарь, заставляя себя глотать. Есть не хотелось совершенно, однако слабость и мелкая противная дрожь распространялись по телу. Организм требовал отдыха, покоя и питания.
  Человек прислушался, приоткрыв рот, крутя головой. Ничего... Кажется, ничего. Впрочем в голове шумело - сказывались усталость да еще тепловой удар. Но вроде все пока спокойно. Еще немного посидеть - и дальше. Или подождать до темноты и тогда уже попробовать сделать долгий марш-бросок по холодку. Начинается лихорадка, температура скачет, ночной холод будет к месту.
  Он поднял к небу измученное лицо, покрытое серыми разводами пыли и красными пятнами солнечного ожога.
  - Господи... - прошептал человек и сам удивился, каким тусклым, безжизненным оказался его голос.
  - Господи, ведь ты же есть?..
  
  Ему дали один день форы. Двадцать четыре часа, за которые, казалось, можно уйти неимоверно далеко. Три с половиной версты за час спокойным быстрым шагом. Почти девяносто вёрст за сутки, если постараться. Беглец справедливо не считал себя олимпийским атлетом, но за год службы в Туркестанской милиции его ноги привыкли к долгой ходьбе или стоянию на посту.
  Он верил в себя, точнее невероятным усилием воли убедил себя в этом. Самогипноза хватило на то, чтобы с достоинством отправиться в путь, под улюлюканье и подробные обещания на трех языках - что именно с ним случится в скором будущем. Он не запаниковал, не начал вымаливать прощения, не побежал в ужасе куда глаза глядят, на что, как показалось, втайне надеялись некоторые 'клиенты'. Спокойно набрал воды из бака, повесил на плечо винтовку, что вручили ухмыляющиеся загонщики, и твёрдым шагом вышел из лагеря. Две с небольшим сотни вёрст до цивилизации, небольшого портового города под защитой итальянских властей. Он ведь умный и везучий человек. Главное - никакой паники, спокойствие и точный расчёт.
  И винтовка. На удивление хорошая, не казенное барахло, а настоящий американский 'браунинг'. Без магазина, правда, и всего пять патронов россыпью, так что заряжать каждый надо отдельно. У жертвы должны быть шансы убить преследователя, иначе неинтересно, иначе это не развлечение. Но уравнивать шансы - ce n'est pas comme il faut. И все равно - пять патронов калибра 6.5мм - это лучше, чем ни одного.
  Он верил в себя...
  
  - Господи... ты же есть, тебя не может не быть? Прошу, помоги... Ты же можешь все.
  Ногу прострелило острой болью до самого бедра. Как раскаленной проволокой через все кости протянуло. Если это был ответ свыше, то он не вдохновлял. Но человек продолжал молиться, тихо, сбивающимся голосом, как умел. И был искренен, как никогда в жизни.
  - Я сделал много плохого. Но я же не плохой, я просто ошибался... Я могу исправиться. я исправлюсь. Помоги мне, а если я недостоин, помоги моим ... ведь они пропадут без меня.
  Сильный хрипящий кашель продрал глотку, небо высохло и царапало опухший язык. Болели глаза и голова, жар накатывал, заставляя тело корчиться в знобящей дрожи. Теперь бы самое время накрыться теплым пледом и выпить чашку чая с медом и лимоном. Как в детстве, давным-давно. Когда были живы родители и все было хорошо... Когда ему не приходилось думать о том, как же прокормить оставшуюся родню. Когда его собственная жизнь не стояла на кону.
  - Господи, помоги...
  Небо молчало.
  Два дня назад всё было предельно ясно. Теперь же, лёжа в чахлых иссохших зарослях, беглец даже не пытался понять, где в его тогдашние расчёты вкралась фатальная ошибка. Возможно из-за того, что думать после сорокачасового бодрствования было неимоверно тяжело. А может быть, просто понимал, что его выживание изначально не планировалось предусмотрительными управляющими.
  Он отстранённо наблюдал за игрой закатных красок. Апатия, усталое безразличие подкрались незаметно и разъели, отравили твердую решимость выжить, как хороший абсент - кусочек сахара. Думать - страшно. Думать - больно, потому что приходится сосредотачиваться, и нога словно оказывается в огне. Проще и легче провалиться в безмыслие, подпустить дрему ближе. Пропустить боль через пустую голову, чтобы та растворилась без опоры.
  Да, так легче.
  Если лежать неподвижно, нога почти не болела, только пульс противно стучал в ступне, да кто-то невидимый как будто дергал за пальцы. Рана... В Туркестане, в первый месяц службы, их учили полевой медицине, но кто тогда воспринимал полкового медика всерьёз... Что там нужно с ней делать? Говорили, индивидуальным пакетом замотать... да только про подсумок с аптечкой он вспомнил только через полчаса после начала марша... Он в лагере, и плащ-палатка в лагере, и, вообще... Что еще? Чему там старые солдаты учили? Промыть... воду жалко... Значит, прижечь... Порохом засыпать и прижечь. Зашить-то все равно нечем. А спички... точно, спички в подсумке с 'железным рационом'. Подсумок... бросил или не бросил... Винтовка... Где браунинг?.. Только же был здесь. Или оружие потерялось? Осталось далеко позади, на холме, где беглец случайно споткнулся раненой ногой о камень. Тогда он потерял сознание от боли и скатился вниз по тропке, оставив винтовку наверху, а очнувшись, решил не тратить силы на подъём обратно. Да и толку от оружия было мало, а костыль из ружья был ужасным.
  Хотя нет, ведь он же точно подобрал винтовку...
  Комары, проклятые комары звенят в ушах, гудят, как непонятно что. Голова раскалывается, скверный холод пробирает до самого сердца. Лихорадка, жар. Если он заснет, то не проснется до утра. Тогда холод окончательно добьет слабеющий организм, высосет как вампир последние крупицы тепла и сил. Останется лишь застрелиться последним патроном.
  
  Стрелять по преследователям беглец пробовал. Но он никогда не был особо хорошим стрелком и к тому же впервые воспользовался автоматическим оружием. Четыре пули ушли куда-то в сторону, одна за другой. А по нему ответили очень точно - полметра справа, полметра слева, полметра недолет. И потом еще одна пуля, малого калибра, но очень неудачная - она каким-то сложным рикошетом впилась в ногу. Ужалила слабенько, на излете - засела меж костей стопы и теперь, похоже, все-таки сведет беглеца в могилу.
  Новейшие светопризматические прицелы и дорогая немецкая оптика охотников были лучше, да и стрелки, по правде говоря, тоже. Намек оказался очень ясен - беги, кролик, беги.
  
  Надо подниматься, надо расшевелить себя.
  Нога. Прижечь. Ведь есть патрон, его можно раскурочить. Спички есть, если есть подсумок с рационом, а он... он есть. Фляга есть, воды на донышке, ну да ладно. На две трети спиленный штык вместо ножа за голенищем ботинка на здоровой ноге. Больше ничего нет. Скоро и этого не будет, если не поспешить. Если бы еще не проклятые москиты...
  С леденящим ужасом он понял, что в ушах гудят отнюдь не москиты. Повалился навзничь, ухватил за ремень винтовку и пополз, неловко подволакивая за собой раненую ногу. При каждом движении стопу словно затягивали в раскаленных тисках. Беглец шипел сквозь зубы, но продолжал ползти, несмотря на багрово-черный туман в глазах.
  Впереди несколько деревцев давным-давно засохли, скорчившись и сцепившись скелетами крон. Время и непогода выбелили их, как серовато-белые кости. Получилось нечто вроде шатра, низкого и уродливого. Туда человек и заполз, со стоном, цепляясь за обломки веток, которые кололи и рвали ткань не хуже острейших шипов.
  Шум автомобильных моторов нарастал. Человек огляделся и с ужасом понял, что сам себя загнал в ловушку. Скелеты мертвых деревьев ничего не прятали, более того, теперь они стали природной ловушкой - быстро выбраться из этой клетки не представлялось возможным. Оставалось лежать, молиться и надеяться, что сумерки укроют одиночку.
  Он прислушался, стараясь выровнять дыхание. Сердце колотило изнутри по ребрам, как заправский уличный боец. Выглянуть из своей 'клетки' беглец не решился - страшно было даже просто приподнять голову. Да и после двух бессонных дней ему казалось, будто глаза засыпало песком - каждое их движение отдавалось в голове так, как словно по глазницам и векам проводили грубым наждаком. Слух был надёжнее - целью охотников было развлечение, а вовсе не испытания или попытки что-то доказать самим себе, поэтому шумели они от души. Развлекающиеся юнцы загоняли 'дичь' на тентованых грузовиках, где было всё необходимое для комфортного путешествия, вплоть до электрических ледников и зубного порошка.
  Пустыня - а тем более эти африканские 'пампасы' - никогда не погружается в тишину, тем более по вечерам. Шуршание, писк и стрекотание местной живности здесь не прекращались ни на мгновенье. Но человеческие шаги - беспечные, размеренные - спутать с чем-либо оказалось невозможно. По меньшей мере двое, ничего не скрываются, шагают размеренно, но не тяжеловесно.
  Нашли? Просто идут мимо?
  Он крепче сжал БАР и понял, что так и не зарядил винтовку. А где патрон? Нет патрона. Кажется, сунул в карман, теперь надо будет достать, оттянуть затвор... его расстреляют при первом же лязге металла. Не получится даже захватить с собой кого-нибудь.
  Надо было больше тренироваться. Надо было учиться стрелять. Надо было... Множество этих 'надо было' вымостили его путь сюда, к старой высохшей клетке из мертвых веток. И некого винить, не на что надеяться.
  Легкий порыв ветра донес невнятный звук. Голос, человеческий голос, женский! Несколько метров, от силы десяток, не больше, с наветренной стороны. Как близко они подошли... Днем, на ярком солнечном свете его уже увидели бы. Но сейчас, когда вечерние тени уже раскрасили равнину в серый цвет - может обойдется?.. Даже нога перестала болеть. Вернее, страх близкой смерти решительно отодвинул все сторонние чувства.
  Другой голос, еще ближе, сквозь шуршание травы, жесткой и ломкой. Две женщины, беседуют мирно и безмятежно, словно ведут светскую беседу в собственном доме. Голосов он не вспомнил, но среди 'гостей' было две молодые женщины, которые всегда держались вместе - собственно 'гостья' и ее компаньонка, из тех, кто обеспечивают присмотр и охрану очаровательных наследниц европейских состояний. Ему уже доводилось слышать про навыки подобных сопровождающих, и, положа руку на сердце, он не решился бы выступить против неё даже будучи в своей лучшей форме и с привычным оружием. А уж сейчас, не способный ходить, с одним ножом...
  'Я не могу даже с девчонкой справиться'.
  Хотелось разрыдаться - от страха, от острого чувства собственного бессилия. От понимания, что один взгляд в его сторону - и все. Милые девушки убьют его, мимоходом, для забавы, и даже не вспомнят об этом на следующий день.
  - Всё же, я убеждена, фроляйн Генриетта, что сказанное Вами - полная чушь, - произнесла компаньонка. Она изъяснялась по-немецки, беглец понимал этот язык с пятого на десятое, но девушка говорила медленно, тщательно выговаривая каждое слово, будто бы закончив длительное обдумывание. Поэтому он понял почти все. В том числе и явственное 'Вами' - с большой буквы.
  - Неужели?.. - второй голос. Видимо наследницы.
  Страшно слушать. Страшно повернуть голову даже на волосок. Один лишь их взгляд... И моторы все ближе - погоня ходит сужающимися кругами, исходя радостными воплями, смехом.
  
  Удар. Грохот - страшный, раскалывающий вселенную. И снова удар. Выстрел? Его уже убили?
  Неужели именно так и выглядит смерть...
  Его со страшной силой бросило вверх. Где-то совсем рядом взревел клаксон и, почти одновременно на африканскую пустыню пролился отборный мат на полудюжине языков.
  - Чунго! Протри глаза, он же в человеческий рост!
  - Что? Лек мих ам арш!
  - Хальт ди фоцце, йото!..
  Жуткая смесь французского, испанского и немецкого, искаженная глотками, привыкшими к собственным наречиям, вернула его к жизни. Вырвала из кошмара, повторявшегося вновь и вновь.
  Проклятый пень, не замеченный первым водителем маленького каравана, остался позади, выброшенный из-под неудачливой машины. Им повезло, что во главе колонны шёл оригинальный парижский 'Renault MH Sahara'.
  - Хольг, подъем, - повторила Родригес, не выпуская автомобильный руль, чуть повернув голову в сторону заснувшего командира. - Скоро пять часов, время кричальника.
  Хольг поморщился, повел плечами, насколько позволяло тесное сиденье. Прищурился, глядя на часы - круглые, на вид старые, как сама Африка. Сияющие психоделической смесью красок облезлого и окислившегося корпуса.
  Точно, без четверти пять.
  Он поправил старый надежный БАР под рукой, привычно провел рукой по увеличенному магазину на двадцать пять патронов.
  - Тормозим, - негромко скомандовал Хольг, зажав тангенту малой рации. - В сторону вправо. Макс, тащи стреляло на крышу. Хохол, знаешь, что делать. Негры - по сторонам. Чжу крутит шарманку.
  Небольшой караван из трех машин сбавил скорость и собрался из растянутой цепочки в плотную группу. Родригес сдула некстати упавшую на лицо прядь светлых волос и выкрутила руль в сторону, съезжая с трассы.
  
  Кругом расстилался какой-то почти марсианский пейзаж. Унылая равнина, в которой торчали беспорядочно разбросанные горы, не горы, в общем какие-то 'образования', похожие на расшатанные серо-желтые зубы курильщика. Песок, камни и низкое небо, готовое обвалиться на голову всем миру. Все тоскливое, печальное, безысходное.
  Машины стали тесно, нос к корме, все три одна за другой. Два трехосных 'Рено' и старый французский грузовик с крытым кузовом. Родригес повернула ключ зажигания, мотор затих. Девушка пригладила волосы, сноровисто достала здоровенный револьвер 'Echeverria' и провернула барабан. Хольг открыл скрипучую дверцу со своей стороны и выбрался наружу. Как обычно - было нелегко, нога не поддерживала такую эквилибристику. И как обычно - он справился, почти без заминки, ухватившись за специально привинченную для опоры скобу.
  БАР он повесил на шею, под правую руку. Тяжелая железка успокаивала, делилась малой толикой уверенности. А уверенности командиру сейчас и не хватало, так что заемная была весьма к месту.
  Особых команд не требовалось, каждый и так знал, что ему делать. Быкообразный Максвелл, светя рыжей щетиной, как сигнальный фонарь, сноровисто полез на крышу передового Рено, захватив свой любимый 'Энфилд' с диоптрическим прицелом. Хохол, он же Кот, вытащил из замыкающего автомобиля свой 'стрекотальник' - русский пулемет ЛД под пистолетный патрон - и двинулся назад, искать наилучшую позицию. При этом он шепотом, мешая русский с малоросским, ругал диспозицию - каменные пики частично перекрывали обзор и обстрел с любой точки. Как ни встань, все равно останутся мертвые зоны. Два негра-аскари составили фланговое охранение, их затрепанные шинели, представлявшие собой скорее сшитые воедино лохмотья, прекрасно сливались с унылым песком.
  - Не вижу ни черта, - лаконично сообщил сверху Максвелл. - Пусто.
  Хольг достал из затертого кожаного футляра старый полевой бинокль и обозрел окрестности. После чего согласился со снайпером ганзы - действительно, ничего. Глянул на часы. Еще десять минут.
  Кушнаф и Родригес тем временем растянули антенну. Чжу крутил настройки радиоприемника, через открытую дверцу грузовика доносились хрипы и треск помех. Тряска снова сбила настройку сложного агрегата, приходилось все подстраивать заново.
  - Успею, командир, - нервно пообещал Чжу, вращая центральный верньер. На его бритой голове выступили капли пота.
  - Успей, - холодно посоветовал Хольг, пряча бинокль. Чжу занервничал еще больше, впрочем, это было его нормальным и привычным состоянием. Родригес как обычно прокомментировала ситуацию короткой тирадой на испанском. Ее никто не понял, но звучало красиво.
  Наконец через треснувший динамик донеслось:
  - ...с появлением социализма в принципе реализма и с науськиванием журнализма в животной шкурке, эмпирически внушается народу материализм, принцип слепого дарвинизма, принцип зависти на ЧУЖУЮ собственность, принцип САМОВЛАСТИЯ, при чём развивается взаимное раздражение в семейно-сословной жизни, всё и вся выходит из нормального состояния условий, при которых общественная жизнь только и возможна, единодушие народности исчезает, и слагается в народе как бы в девиз его жизни: 'Горшок пустой, да сам большой'!
  - Есть, - выдохнул Чжу, преданно глядя снизу-вверх на Хольга. Его худое желтоватое лицо этнического ханьца светилось искренней светлой радостью. Командир ограничился скупым кивком и еще более скупой улыбкой - дескать, молодец.
  Хольг отвернулся и посмотрел на дорогу, убегавшую вдаль широкими загибами. Точнее на полосу, условно схожую с 'дорогой', ведущую в потребном направлении. Мрачно глянул в небо, критически прищурился в сторону негров, добросовестно прилегших за камнями с оружием наготове.
  Чжу еще немного подкрутил настройки, добившись вполне чистого звучания. Сейчас голос еще немного поорет, а затем начнется самое главное...
  - При таком бессознательном знании СОЦИАЛИЗМА, этого орудия ЛОЙЛОВЩИНЫ, внушившее всё СКВЕРНОЕ в склад народного воззрения, - вещал динамик. - Потребность в дружелюбной семейной жизни начинает слабеть, развивается взаимное семейное раздражение, вызывается потребность раздела, причём подорвались и условия крестьянского коннозаводства, а с тем и условия хлебородия, то есть народного продовольствия...
  Кушнаф залез обратно в машину, крутя колечками пышные усы и бормоча под нос что-то неодобрительное. Чжу убавил было звук, но со стороны донеслось:
  - Оставь, пусть галдит.
  Хольг бросил удивлённый взгляд на Кота. Задумчиво грызущий кончик длинного уса малоросс, именовавший себя не иначе как вольным казаком Новомосковского Казачьего Войска, был последним из тех, кто мог бы слушать проповеди отца Петра. Или Сумасшедшего Петера - кому как нравится.
  Петр Тибо-Бриньоль настолько выделялся на поприще духовного рвения и борьбы с тлетворными веяниями современности (начиная с электричества, которое являлось несомненной причиной падения нравов), что последовательно лишился епархий сначала в Санкт-Петербурге, затем в Киеве и в Вологде и наконец оказался настолько далеко за пределами Империи, насколько это было возможно. Единственное, что ему теперь оставалось, так это нести свет истины погрязшим в варварстве чернокожим и буйному сброду кригскнехтов. В том числе посредством столь нелюбимой им современной техники.
  - Только Гамбела ловится, - пулемётчик заметил внимание Хольга и смутился. - Хранцузкую я не разумею, сам знаешь. А тут хоть понятно говорит, да по делу, хоть и москаль...
  - Социализм, как настоящая причина несвоевременных дождей с половины лета, - все так же мрачно отозвался Хольг, поудобнее перевешивая тяжелый БАР. Родригес давно советовала ему последовать ее примеру и перейти на нормальный немецкий FG-04. Благо оружие это делалось в свое время под выходящие ныне из обихода бельгийские патроны и потому продавалось с хорошей уценкой. Но командир ганзы был во многом традиционалистом и консерватором, БАР ему нравился.
  - ...вырождение крестьянской лошади стало причиной всё большего и большего бездождия, а с тем пасмурной, холодной погоды весной и несвоевременных дождей во время покосов и уборки хлебов, - продолжал вещать приёмник. - Необходимо приступить к сознательному исследованию и к определению точной причины такого изменения в явлениях природы, хотя при настоящем реалистическом направлении общественного воззрения такое исследование провести почти невозможно, так как в основании реализма лежит положение 'нам не нужно сознание дела, нам нужно пустое ремесленное знание его'. Общество, при таком реалистическом направлении, противится свободному умозрению в деле исследования какого бы то ни было проявления, благотворно или зловредно влияющего на условия общественной жизни. Но, пользуясь высказыванием авторитетнейшего из авторитетных учёных, 'Croire tout dcouvert, c'est pretendre l'honizon pour les bornes du monde', то есть 'неверие слепо, а поверяйте', я смею громогласно восстать против привычки общего воззрения, и скажу...
  Хольг сплюнул, зло двинул нижней челюстью. Его бесили вопли проповедника, а еще больше бесило то, что не слушать их - не получалось. Сволочной поп выкупал самое козырное время перед 'кричальником', так что хочешь не хочешь, а все равно в уши залезет. И откуда у паскудника столько денег?.. Радио в Шарме стоило сумасшедших монет, причем не колониальных 'печаток', а настоящих.
  - ...ты РЕАЛИЗМ, ты ТИРАН свободы мысли, ты ПРЕВРАТИЛ человека в обезьяну, ты ЗАДУШИЛ всё психическое в человеке, надевши на него ЖИВОТНУЮ шкуру страстей; ты НИЗВЁЛ всё его Божественное точно в диавольский соблазн МАТЕРИАЛИЗМА; ты НИЗВЕРГ все условия нравственного строя человечески общественной жизни в животно-сумбурное состояние СОДОМА и ГОМОРРЫ! - зашёлся в экстазе Тибо-Бриньоль, подводя этим неожиданным выводом итог своей радиопроповеди.
  Наконец Петр умолк. Пришло время серьезных вещей. Хольг подошел к машине и сунул в ухо услужливо поданный Чжу эбонитовый шарик на толстом проводе. Китаец на всякий случай приготовил клочок бумаги и обгрызенный химический карандаш, который заранее обильно послюнявил. От этого язык и губы у него посинели, что в сочетании с желтоватым цветом лица сделало Чжу похожим на хорошо провяленного покойника.
  Без объявлений и вступления началась передача. Хорошо поставленный мужской голос размеренно читал по-французски непонятный текст. Точнее разные тексты для разных адресатов. Часто он повторял сказанное по-немецки, реже встречались сообщения для англоговорящих адресатов. Иногда звучали только числа. Диктор говорил достаточно быстро, но четко, не повторяясь. Успел услышать адресованное тебе - хорошо. Не успел - твои заботы, станция оплаченную работу выполнила.
  Хольг с непроницаемым выражением дослушал весь блок объявлений до конца. Вынул из уха шарик и отдал китайцу. Вздохнул, прикусил губу.
  'Путь-шесть-двенадцатому' - это их ганзе, заранее условленный с посредником код. 'Сорок один - сорок два' - это плохо. Очень плохо.
  - Скорее всего будет засада по наводке, - кратко сообщил он компании, достаточно громко, чтобы услышали все. Кроме негров, им вообще ничего знать не надо.
  Все молчали. В любых более-менее сработанных командах вопросы решаются без лишних слов - народ уже притерся друг к другу и понимает с полуслова.
  - Раскочегаривай ворону, - скомандовал Хольг.
  Команда повиновалась без вопросов. Только Максвелл пробурчал со своей позиции что-то вроде 'зряшная трата денег, лучше б товара больше прихватили'. Но говорил он по-английски и в сторону, так что этим можно было пренебречь. Или нет... похоже у стрелка снова начиналось. И это опять-таки было скверно. Хольг тихо зверел. Внешне это выражалось в легком подергивании губы и усиливавшейся хромоте. Взгляд командира стал стеклянным, ничего не выражающим. Компания забегала шустрее.
  Чжу и Кушнаф собрали прямо на каменистой земле странную штуку, похожую на крошечный аэроплан-'утку' с толкающим винтом. По размерам аппарат как раз годился для младенца. Родригес забралась на крышу Рено и с помощью Максвелла прикрутила там болтами другую странную штуку, похожую на помесь катапульты и станка для ракеты. Взвела пружинный механизм большим гаечным ключом, кратко отрапортовала:
  - Готово.
  Хольг достал свернутую карту, затрепанную, клееную прозрачной лентой, покрытую разноцветными метками. Прижал прямо к поцарапанному борту машины и углубился в подсчеты.
  Пока Кушнаф заливал в маленький бачок 'койл-ойл' из бутылки, Чжу открыл жестяную панельку, скрывавшую самое сложное и капризное - механизм управления. Китаец порылся в одном из многочисленных карманов, достал граненый ключ-монтаж. Протер его о рукав, посмотрел против света и протер еще раз, для полной чистоты.
  - Сколько ставить? - спросил он не оборачиваясь.
  Хольг, не отрываясь от карты, быстро продиктовал значения, повторяя каждое число дважды. Китаец, высунув от усердия фиолетово-синий язык, подкручивал ключом крошечные регулировочные втулки гироскопов. Высота, скорость, дальность, ориентация...
  - Думаешь десяти хватит? - негромко спросила Родригес.
  - Если нас и в самом деле будут ловить, то на этом перегоне, - так же тихо ответил командир. - Дальше снова равнина и движуха, слишком сложно. Да и топлива в обрез. Рапсовой 'фритюры' эта железка не жрет.
  Девушка покачала головой с явным неодобрением. По-видимому, она тоже не разделяла веру фюрера ганзы в силу техники. Но промолчала.
  Китаец тщательно обмахнул блок гироскопов чистой тряпочкой, подул, стараясь выдуть самые малые песчинки, закрыл крышку. Машинку осторожно взгромоздили на пусковой механизм, завели моторчик. Щелчок, громкий лязг пружин - самолетик швырнуло высоко в воздух, автомобиль качнулся на рессорах. Еще щелчок, жужжание мотора - и самолет довольно уверенно пошел дальше своим ходом, набирая скорость .
  Хольг достал мешок и выложил на капот Рено несколько наглухо закрытых бутылочек от 'Farbenindustrie' с реактивами. Чжу обреченно вздохнул и начал готовить плотный мешок для последующих манипуляций.
  - Не поможет, только время потеряем. И деньги, - шепнула Родригес на ухо командиру. Фюрер не ответил, досадливо качнув головой. Немного обиженная девушка отошла за машину, перехватывая резинкой волосы цвета соломы.
  Негры лежали в дозоре, как мертвые. Максвелл медленно поворачивался из стороны в сторону, с винтовкой наготове. Хохол поодаль мурлыкал себе под нос что-то тихое и напевное. Китаец готовил все нужное для быстрой проявки, а ливиец Кушнаф забрался поглубже в грузовик, ближе к ценному грузу.
  Самолетик вернулся минут через тридцать или около того, когда Хольг уже начал думать, что ценное имущество потеряно. Автоматический аэроплан шел ниже и с другого азимута, нежели предполагалось, но это было нормально - при заранее выставленном через гироскопы маршруте сбои неизбежны. Да и поправку на ветер еще никто не научился компенсировать. При посадке машинка сломала крыло, но это также было не страшно. Главное - уцелели тонкий механизм управления и фотокамера в прочном каркасе. Заведенный часовой механизм сделал серию снимков в заранее установленный момент, теперь оставалось лишь проявить пленку. Чем и занялся китаец.
  Наконец Хольг зарядил в карманный проектор-мутоскоп еще влажную узкую ленту. Он проворачивал колесико и смотрел в стеклянное окошечко, а компания старательно делала вид, что все это никому не интересно.
  - Дай гляделку, - не отрываясь от просмотра скомандовал фюрер, Чжу подал большую прямоугольную лупу. Хольг еще раз посмотрел фотоленту через мутоскоп, затем вытащил ее и повторил процесс с обычной лупой. Молча передал все Родригес. Затем лента и лупа прошли через руки Чжу и ливийца.
  Девушка снова сказала по-испански нечто краткое и выразительное, с часто повторяемым 'Puta'.
  - Прости, - ты был прав, - она перешла на французский, который худо-бедно понимала вся ганза, кроме Кота. - 'Ворона' себя оправдала.
  - Что будем делать? - коротко сказал ливиец, выразив общий вопрос.
  Хольг задумался.
  - Обойдем, - рискнул предложить китаец.
  - Не выйдет, - ответила за фюрера Родригес. - Времени в обрез, хавала не ждет.
  Англичанин на крыше снова что-то буркнул, похоже выражал неудовольствие тем, что ганза ранее потратила лишний день, затариваясь хлорэтилом в дополнение к заказанному грузу. Но сделал он это опять-таки негромко и в сторону, на грани того, что командир мог спустить на тормозах.
  - Нет времени, - повторил Хольг, он снова развернул карту и перешагнул с ноги на ногу, словно разминая колени.
  Минута, другая... Все молчали. Решение было за командиром. Хотя в общем и так было ясно, что надо делать. Вопрос лишь - кто займется.
  - Ты, ты, ты... ты тоже, - ладонь Хольга в рваной шерстяной перчатке без пальцев поочередно указала на бойцов. - Со мной.
  - Щас, две минуты, - Хохол деловито достал пузырек с оружейным маслом. - Для гарантиев...
  ЛД был хорошим пулеметом, но капризным. Поэтому умельцы в Шарме немного доработали конструкцию по австрийскому образцу, буквально врезав в оружие маленькую масленку и шестереночный механизм. Теперь каждый патрон осаливался дополнительно. Не годится для обычного серийного оружия, но вполне сойдет для наемников-контрабандистов, которые ухаживают за стволами как за собственными детьми. И даже лучше, потому что дети в здешних краях товар не дефицитный, а оружие стоит денег и спасает жизнь.
  Один из негров поднялся и подошел к фюреру. На ходу он одернул драную шинель и забавно сморщил широченный приплюснутый нос. Пистолет-пулемет - дешевую английскую штамповку на веревке вместо ремня - он повесил за спину. Кушнаф сунул за широкий брезентовый пояс чудовищного калибра обрез, сделанный из старого дробовика. Обрез был с прикладом, обмотанным куском одеяла и самодельными сошками. Ливиец осторожно прихватил снаряды к обрезу - несколько бутылок из-под лучшего канадского шампанского на длинных палках, которые (то есть палки) следовало вставлять в ствол. В бутылках из самого толстого стекла вязко перекатывалась густая коричнево-желтая жижа. Англичанин бодро спрыгнул с крыши. Он мелко тряс головой, словно в ритме неслышимой сторонним музыки. Один глаз смотрел на мир нормально, другой ушел в сторону, так что зрачок почти скрылся. Губы снайпера подрагивали, покрывшись мелкими капельками слюны.
  Командир испытующе глянул на Максвелла.
  - Все путем, chief, - чуть срывающимся голосом ответил стрелок на молчаливый вопрос. - Сейчас пилюльку глотну и отпустит. Потом уже довезете...
  - Хольг, - негромко напомнила о себе Родригес.
  - Ты за старшего, - отрезал командир.
  Девушка хотела было возразить, но посмотрела на Чжу, оценила оставшиеся в прикрытии силы и молча отступила, признавая правоту фюрера.
  - Ну что, - Хольг обозрел свое маленькое воинство. Кот как раз закончил колдовать с маслом и тоже подтянулся, перекинув через плечо длинную пулеметную ленту, сшитую из двух стандартных. Глаза пулеметчика лихорадочно блестели.
  - Пошли убивать, - подытожил Хольг.
  
  Родригес молча ждала за рулем, положив на колени FG на боевом взводе. Ждать пришлось долго, больше часа, прежде чем ветер донес короткие частые щелчки - словно некто крутил трещотку и бил в маленький детский барабан. Щелкало минуту или две. Затем вдали поднялся к небу черный столб, похожий на маленькое торнадо. И еще один. Так обычно горит 'жидкий уголь' английской перегонки или самый дешевый 'фритюр' растительного топлива.
  Родригес ждала. Барабан и трещотка стихли.
  Вспыхнула красная сигнальная ракета - алая точка на фоне серых туч
  Девушка с облегчением вздохнула и полезла в багажник за канатом и крюками. Она поведет передовой Рено, китаец будет рулить грузовиком, а второй Рено придется прицепить за грузовиком. Ничего, потихоньку доедут и подберут ударный отряд. А затем дальше - в последний перегон.
  Времени в обрез, но они успеют.
  Хавала не ждет.
  
  Глава 5
  
  За время долгого пути группа оставила за собой влажные смешанные леса, фермы масличных пальм, ямсовые поля. Несколько дней вокруг до самого горизонта царила травяная саванна, поначалу оживляемая лишь редкими одиночными протеями. Впрочем, она довольно быстро пропала, сменившись чёрно-серой выгоревшей равниной. Двигаться приходилось не торопясь, объезжая торчащие тут и там обожжённые стволы деревьев, да сливающиеся с землёй закопчённые скелеты не сумевших спастись из огненной ловушки зверей.
  Сезон дождей ещё не начался, и при малейшем ветре над каменистыми пустошами поднимались настоящие тучи пепла. Пепел был везде, в волосах, в нижнем белье, в воде, в запечатанных жестянках консервов. Хольг не знал, что ещё обладало такой способностью просачиваться, как центральноафриканский жирный пепел. Он просочился по всем машинам, от колёс до цилиндров моторов, въелся в пейзаж и отравил воздух. Дул то западно-пепельный ветер, то восточно-пепельный ветер, то северо-пепельный ветер, то юго-пепельный ветер. Но приходил ли он с тёплых зелёных берегов Средиземноморья или зарождался на прохладных скалах Рас Дашена, ветер был одинаково насыщен пеплом и запахом гари. Пепел захватил весь мир, до самого неба, превращал закаты в отблески огней преисподней, а Луну красил в кроваво-красные оттенки.
  За это (в числе прочего) Хольг и ненавидел Африку. Тот факт, что рукотворные пожары были необходимы для местных полей, только усугублял и без того отвратительное отношение к чернокожим - которых он привычно обвинял во всех своих нынешних бедах. Впрочем, надо сказать, Шарм-эль-Шейх он ненавидел еще больше. Как наркоман - сатанинское зелье, без которого жизнь уже невозможна.
  
  Прежде, еще до войны, Шарм-эль-Шейх был курортом, не сказать, чтобы совсем фешенебельным, но весьма и весьма пристойным. Здесь отдыхали государственные чиновники средней руки и 'офицеры' картелей, которые не могли позволить себе отпуск в Европе или анклавах Южной Африки. Когда же война началась, Шарм был буквально национализирован военными и превращен в один сплошной склад, а также транспортный терминал, что обеспечивал операции едва ли не по всей 'ветвистой линии' в Африке. Естественно, вокруг склада сразу возник пестрый табор лихого, отвязного люда, готового рискнуть жизнью - своей, а лучше чужой - за любую, даже самую малую монетку. На армейском имуществе, расползавшемся по торговцам через 'усушку, утруску' и прочие безотказные военно-тыловые манипуляции, делались большие деньги. Кто-то богател, кто-то исчезал в небытие, проиграв конкурентную борьбу. Так Шарм родился заново, как место, где делались большие 'черные' деньги, неизменно окропленные кровью.
  Война закончилась, тихо и быстро сдохла на пике усилий, как подыхает большой, прожорливый хищник, внезапно оставшийся без пищи. Военные свернулись и отбыли восвояси, охранять весьма существенно перекроенные границы национальных государств. А оставшаяся амуниция распродавалась за бесценок по всему миру. Но Шарм остался - слишком удобным оказалось место. Мост между Африкой, Ближним Востоком и Европой, который нужен всем, от государств и крепнувших картелей до мелких контрабандистов. Миру была необходима 'черная дыра', в которой можно как найти все, что угодно, так и спрятать. Разведчикам и террористам, наемникам и пинкертонам, курьерам 'красной дороги' и банкирам хавалы... Так Шарм пережил третье рождение. У него был 'брат' - Дашур, город картелей на восточном побережье Китая. Чистый, умытый, тщательно припудренный и до блеска отлакированный большими деньгами. Но в отличие от Дашура Шарм ничего не скрывал. Здесь все было выставлено напоказ - вызывающее богатство и кромешная нищета. Короткая жизнь и быстрая смерть, что всегда стоит за левым плечом.
  И деньги, которые есть мерило всего. Возможно это было не так, однако здесь в нехитрую истину верили все. Кроме разве что немногих проповедников, что не убоялись нести слово божье в аду, созданном людьми для людей. Хотя кто знает, сколько истинной веры оставалось в их речах...
  
  - Отлично, отлично... - Мариан быстро скользил толстым пальцем с ослепительно полированным ногтем по листу серо-желтой бумаги, отмечая позиции. Золотой отблеск массивного перстня дополнял многоцветие, хорошо контрастируя с черной кожей и белым наманикюренным ногтем.
  Хольг сменил позу, опершись для разнообразия не на правый, а на левый подлокотник старого кресла. Все тело бунтовало и ныло, требуя отдыха. Ломило кости, а плечи потряхивало мелкими судорогами от долгого ношения винтовки на ремне. Фюрера слегка мутило от недосыпа и общей усталости. Однако расслабляться было нельзя, наступал очередной ответственный момент. За спиной шумно дышал Максвелл, которому приходилось еще хуже без обычной дозы пилюль. Хольг взял с собой снайпера не без умысла - лишенный медикаментов рыжий бычара оказывал жутковатое впечатление и провоцировал завершать дела поскорее. А Хольг не намеревался долго точить лясы.
  Впрочем, если Мариан Белц, один из крупнейших перекупщиков Шарма, и был как-то впечатлен, виду он не показывал.
  - Бинты, перевязочные пакеты в ассортименте, в основном 'осколочные', - бормотал под нос вызывающе красивый и вызывающе одетый негр не старше тридцати. С такой внешностью (и цветом кожи) в Шарме обычно начинали и заканчивали в одном из многочисленных борделей на все вкусы и расценки. Каким образом Белц избежал такой участи - оставалось не то, чтобы тайной... скорее событиями мутного прошлого, которые не было смысла вытаскивать на свет божий.
  - Отлично, - констатировал Мариан. - Шейхи снова стреляются на пограничье, так что военно-медицинский товар скупается еще на складах, по спискам. Идет уже по двойной цене, значит мой навар полтора, а твое - тариф плюс четверть. Хорошая работа должна хорошо оплачиваться, pas vrai?
  Хольг промолчал, сохраняя позу внешне расслабленную, однако чуть подтянул под себя левую, здоровую ногу. На случай если придется действовать очень быстро. Правой стопе, вернее тому, что от нее осталось, он не доверял. Максвелл задышал еще чаще и мощнее, как паровозная топка. Хольг не видел, но предыдущему опыту знал, что англичанин как бы невзначай положил ручищу на широкий брезентовый пояс с двумя кольтами. Несмотря на популярность французских и немецких оружейников рыжий стрелок предпочитал классику Джона Мозеса Браунинга, пророка эры всеобщего вооружения. Хольг разделял его предпочтения.
  - А вот за хлорэтил отдельная благодарность и отдельная наценка, - широко улыбнулся Мариан. - Сейчас его почти никто не возит, а народ жаждет. Ты отличный партнер, дружище!
  - А ты очень честный негоциант, приятно иметь дело, - отозвался фюрер, очень ровно, спокойно и негромко. Восьмизарядный смит-вессон на боку почему-то показался очень тяжелым и горячим. В 'офисе' скупщика видимой охраны не имелось, однако Хольг не сомневался, что вооруженные бойцы скрываются за толстыми плотными занавесями, готовые к действию.
  - Ну надо же... - с расстановкой протянул скупщик. - 'Gilbert U-238 Atomic Energy Laboratory'. Ты действительно думаешь, что это кто-то здесь купит? Детский 'набор юного атомщика'?..
  - Даже в Шарме есть дети. Впрочем купишь его ты, а потом торжественно подаришь какому-нибудь 'барону' в честь дня рождения его сына. Дорогой подарок. Как говорят англичане - 'эксклюзив'. И цена не обсуждается.
  - Угадал, - вынужденно согласился Белц. - Эх... все-таки умеют англичане делать игрушки.
  - Он американский.
  - Ну американцы. Все равно красиво.
  - Согласен.
  - Что ж, будь по-твоему, - негоциант сцепил ладони, громко брякнув перстнями. - Пора рассчитываться, аvoir des pices amusantes! Сегодня ты станешь существенно богаче, mon digne ami.
  
  Контора Белца располагалась на первом этаже большого белого дома, который некогда действительно был белым и служил пристанищем для нескольких весьма дорогих магазинов. Теперь это было мрачное, серое сооружение, почти скрытое под копотью, наслоениями жира и пепла, рифлеными кусками железа, подпорками, пристройками и всем остальным, что способен придумать коллектив, для которого не существует эстетических канонов, а 'послезавтра' равноценно 'спустя пару веков'. Строго говоря негр-перекупщик владел всем домом, однако дела вел только здесь, в бывшем кабинете бухгалтера.
  Остатки неброской довоенной роскоши еще проглядывали кое-где, например в желтоватом и даже не очень вытертом сукне массивного стола-бюро. Или в изящной статуэтке мальчика, венчающей бронзовую чернильницу. Но в целом контора давно сдалась под напором вопящей варварской безвкусицы, а так же инстинктов хомяка, стаскивающего все в свою нору.
  Отодвинув вскрытый деревянный ящик с дорогими сигарами, отпихнув пакет с копеечными открытками 'в три краски', Мариан достал откуда-то из-под стола несколько конвертов. Хольг вздохнул и с постным видом посмотрел в потолок, тщательно демонстрируя, до какой степени ему все это безразлично. Максвелл запыхтел чуть тише.
  Мариан заглянул в самый толстый конверт, сверху вниз, одним глазом, прищурив другой - словно смотрел в пустую бутылку.
  - А может воды? - предложил он, не отрываясь от сосредоточенного созерцания денег. - Мне тут подбросили в настоящих стеклянных бутылках, ледниковую. Стоит немерено, шло в уплату долга, но цена вышла такая, что задолжал уже я. Однако для хорошего человека пары чарочек не жаль!
  - 'Альпийские ледники'? - едва заметно и со здоровой долей иронии усмехнулся фюрер.
  - Обижаешь, - искренне огорчился Белц. - Русская вода, со всеми сертификатами, я проверял.
  Максвелл шумно сглотнул, да и Хольг почувствовал, что в глотке пересохло, так что пара капель живительной чистейшей влаги сейчас оказались бы в самый раз. Вода давно стала проблемой и 'узким местом' Шарма. Ее было очень мало, а то, что удавалось добыть из скважин, именовалось 'водой' с очень большой натяжкой. Тот, у кого в карманах водились деньги, пил привозную, которую доставляли в старых танкерах. Остальные обходились, кто как мог. Воду дистиллировали, избавляясь от соли, кипятили с местными растительными колючками, бодяжили с обеззараживающими таблетками из армейских рационов. Так что по местным меркам Белц предложил аналог стопки дорогого, марочного коньяка.
  - Спасибо, не нужно, - мягко улыбнулся Хольг, поглаживая худой впалый живот левой рукой. Правая неподвижно лежала на подлокотнике.
  - Ну как знаешь.
  С этими словами Белц перетасовал деньги с ловкостью фокусника или, что более отвечало антуражу, профессионального шулера. Мятые, сальные банкноты порхали в черных пальцах, как бабочки, с приятным для уха шелковым шуршанием. Франки, немного марок, еще франки...
  Красивым жестом Белц развернул веер фунтовых бумажек и вопросительно глянул на Хольга. После секундного колебания фюрер качнул головой из стороны в сторону.
  - Тоже верно, - легко согласился перекупщик. - Фунт нынче уже не тот, берут мало где. Кстати, доллар зато пошел вверх, присмотрись, 'конфедератки' - денежка хорошая.
  Максвелл вопросительно изогнул бровь. Он не произнёс ни слова, но Белц решил продолжить мысль.
  - На последней конференции президент Галверстон договорился с Луизианой об обоюдном прекращении использования армейских частей в северо-восточных провинциях империи. Не то, чтобы кто-то поверил в прочный мир, но корабли теперь могут спокойно ходить из Гальвес-и-Мадрида, как до Нуво-Орлеана, так и до Филадельфии или Гаваны. А деньги любят тишину.
  - Они поделили техасский уголь? - Хольг обнаружил неожиданно хорошее понимание злободневных экономических проблем.
  - Большая часть карьеров остались за конфедератами, но Франсуа заберёт своё торговыми пошлинами. Зато королевские концессионеры прочно сели на гелий и этот, как его... новая штука, с которой никто не знает, что делать, но за ней вроде как будущее... уран, вот. Кстати, если вдруг решишь переехать в Мексику - у меня найдется, кому отписать рекомендации.
  - Не думаю, что мы переедем.
  Мариан пожал плечами, всем своим видом демонстрируя искреннее огорчение по поводу прямолинейности собеседника. Этим отработанным жестом перекупщик заканчивал каждый свой диалог, так что Хольг уже привык не обращать на него внимания.
  - Ты всё же присмотрись, не руби сгоряча - на север империи приходят луизианские синдикаты, а местные алькальды озабочены разве что поддержанием ослепительного блеска ботинок перед посещением публичных домов. Там скоро будет много стрельбы и много крови. А пули и покойников легко обратить в деньги.
  - Присмотрюсь, - коротко пообещал Хольг, тут же выкидывая Мексику из головы. Долгосрочные планы фюрера касались исключительно Африки, о чём Белц не мог не знать.
  - Voil! - Мариан, сияя от счастья (видимо из-за достижения мировой гармонии) двинул в сторону Хольга солидную стопку денег.
  Хольг тяжело вздохнул. Помолчал, снова вздохнул и глянул на доброжелательного негра в золоте.
  - Мы уже почти год работаем вместе, - скучным голосом констатировал Хольг.
  - Одиннадцать месяцев и три недели, если считать от расплаты по первой сделке, - все с той же очаровательной улыбкой заметил Белц, словно шестеренками цифровой машины щелкнул.
  - Почти год, - повторил Хольг все так же скучно и отстраненно. Только очень внимательное и опытное ухо уловило бы в его словах тень осязаемой угрозы. Белц - уловил.
  - Целый год, а ты по-прежнему стараешься меня обмануть на финальном расчете, - укорил Хольг совсем уж мягко, как лучшего друга или даже любящего родственника.
  - Дружище! - Мариан светился солнечной улыбкой, затмевавшей сияние его многочисленных золотых побрякушек, но в глазах веселого негра притаился прозрачный лед. Как на ледниках, где добывали самую чистую воду. - Я бы никогда себе не позволил! Давай посчитаем вместе.
  - Какой в этом смысл? - по-прежнему в пространство спросил фюрер, имея в виду отнюдь не пересчет. - Никогда этого не понимал. Дело у нас нервное, опасное. Нервы у всех на взводе. А если бы я перед встречей еще нос 'припудрил' или нюхнул из хлорэтильной бутылочки?.. Для бодрости. А сейчас совсем огорчился бы, да пошел в разнос, со стрельбой и плясками?
  - Тогда, боюсь, у нас вышло бы ... непонимание, - Белц улыбнулся еще шире, хотя это казалось анатомически невозможно. Белоснежные зубы сверкнули в акульем оскале. Хольг усмехнулся в ответ. Куда боле скупо, однако не менее страшно.
  - Вот я и говорю, какой в этом смысл?..
  Теперь вздохнул Белц. Щелкнул челюстями, разом погасив улыбку, как рубильником щелкнул. Молча добавил к стопке несколько банкнот и откинулся на спинку своего кресла, двойника того, на котором сидел Хольг.
  - Это в тебе говорит недостаток опыта, - серьезно вымолвил Мариан, вновь сцепляя пальцы, гремящие золотом.
  - Неужели? - вежливо поинтересовался фюрер.
  - Конечно. Как ты думаешь, сколько живут люди в моем деле посредника? Живут, а не просто 'работают'.
  - А мне почем знать?
  - Теперь узнаешь. Три года, это при удаче. Тот, кто прокрутился хотя бы пятерку - специалист высшего класса. А если отбарабанил десятку и жив - становится легендой, про него былины сочиняют и песни поют. А почему?
  - Действительно, почему? - вопросил Хольг, причем не делая даже попытки взять свой 'гонорар'.
  - А потому что происходит это примерно так. Вот есть парнишка, черный, белый, желтый - не важно. Имеет мелкий ngoce, меняет то на это, а это на то и еще что-нибудь впридачу. Банчит себе, поднимает денежку на жилье, девчонок и прочий мелкий allgresse. Он при деле и уважении, его знают большие люди и здороваются при встрече. А чего бы не уважать честного барыгу? А потом однажды ему приходит в голову, что денег и уважухи как-то маловато. И парнишка решает, что может прыгнуть повыше. Так вместо честного мелкого жульничества начинаются хитрости с турецким куревом, муравьиными бегами, лотереями и все такое. То есть прет негоция, на которой уже можно поломать ножки.
  - Это ты описываешь свой путь к успеху? - с едва заметным сарказмом осведомился Хольг. Упоминание сломанных ножек ему не понравилось.
  - Отчасти. Потому что обычный парнишка обычно прокручивает пару сделок и начинает думать, что поймал фортуну за ... причинное место. И тогда он вписывается в такую, прости господи, коммерцию, где уже не ломают ноги, а сразу убивают. Сразу - если повезет. Мексовский порошок, хлорэтил, оружие и прочие интересные вещи. И его таки убивают. Если повезет. Понимаешь, к чему это я говорю?
  Хольг честно поразмыслил над сказанным и честно признался:
  - Не очень.
  - Мораль здесь простая.
  Белц склонился вперед, оперся локтями на стол. От этого движения пиджак сливочного цвета, застегнутый всего на одну перламутровую пуговицу, немного распахнулся. Рубашкой негр пренебрегал, и фюрер ганзы заметил краешек уродливого шрама, начинавшийся от ключицы Белца и уходящий ниже. Явственный след от ожога, слишком ровный для случайного.
  - Если не хочешь закончить как черный, белый или желтый парнишка, надо быть очень умным. И всегда помнить, что у окружающего мира есть только одна цель - залезть к тебе в карманы. А ты, соответственно, должен успеть залезть в карман к миру и зашить свой. Нельзя расслабляться, нельзя показывать слабину, ни в чем. У нас хорошее партнерство, меня оно устраивает. Но если я не буду регулярно проверять тебя, чего доброго ты попробуешь прокусить меня. Кроме того, а вдруг получится?.. Сантим к сантиму да копеечкой сверху.
  - Интересная философия, - качнул головой Хольг. - Только вот так и пулю получить можно? Твой сложный подход к жизни могут и не понять.
  - Профессиональный риск, - лучезарно улыбнулся Белц. - Без него никуда. Может таки деньгу приберешь?
  - Успею, - сумрачно сказал Хольг. - Пусть лежит и нервирует тебя, выводит из равновесия. Противоречит, так сказать, жизненной философии.
  - Эхммм... - неопределенно отозвался чернокожий, закидывая ногу на ногу и венчая всю конструкцию сложенными ладонями. - И?..
  - Вот этого не нужно, - холодно и жестко вымолвил фюрер. Очень холодно и очень жестко. - У нас был четкий и ясный уговор. Я свою часть выполнил.
  Белц быстро пошевелил пальцами. Золото на сей раз не брякнуло, а отозвалось высоким и чистым звоном. Из-за сложенных пальцев казалось, что Мариан играет на невидимом детском пианино. Хольгу очень некстати вспомнилось, что у него когда-то было такое же... Старое, из расслаивавшейся фанеры, оклеенное клочками бумажных обоев. На нем понарошку играли его ...
  Хольг мотнул головой, отгоняя совершенно не нужное и даже опасное здесь и сейчас воспоминание. Глянул на Белца исподлобья, уже с нескрываемой угрозой.
  - Видишь ли, друг мой, - сказал перекупщик. - Вот с этим у нас возникла некоторая проблема...
  - И какого же рода ... эта ... проблема? - уточнил фюрер, склоняя голову еще ниже.
  - Не надо было тебе крошить тех 'муравьев' - вздохнул Белц, почти искренне и с явным сожалением. - Это было необходимо, но все равно - лишнее.
  
  
  Глава 6
  
  Далеко в ночи кто-то завыл. Тоскливо, страшно и долго, на одном нескончаемом дыхании. Может быть одинокий недобитый волк, а может еще кто - Гильермо никогда не слышал подобного и перекрестился, шепча молитву. Очень уж зловещим показался этот вой где-то в направлении севера. И то, что он был далеким, странным образом добавляло ужаса, искажая вполне материальный звук. Как будто мятущаяся душа скиталась во тьме, изливая злобу и ненависть к живым.
  Доминиканец вновь перекрестился, слова молитвы застревали в горле, чего отродясь не бывало.
  - О, Иисус, ты благоволил принять страдания и раны ради нашего спасения. В моих страданиях я подчас теряю мужество и даже не решаюсь сказать Отцу Небесному: 'Да будет воля Твоя'. Но, уповая на Твое милосердие и Твою помощь, я обращаюсь к Тебе. И хотя временами я падаю духом, все же я готов принять все те скорби, которые по воле Провидения выпали на мою долю...
  Гильермо умолк, поняв, что механически повторяет слова моления во время болезни, или тяжкого испытания. Однако он не был болен и определенно не испытывал особых ударов судьбы. Если конечно не считать таковым события позавчерашнего дня...
  Монах откинул тощее одеяло, некогда шерстяное и толстое, ныне же вытертое до полупрозрачной тонкости. Спустил худые ноги на прохладный каменный пол - в монастыре поощрялись не чрезмерные, но регулярные испытания духа и тела - зябко обхватил себя за плечи. Его знобило. Вой повторился, еще более далекий, почти на грани слышимости, и оттого более зловещий и устрашающий. Волк, точно волк. Но откуда он в местных краях?
  Впотьмах Леон промахнулся мимо плетеных сандалий и прошлепал босиком к узкому вертикальному окошку. Монах дрожал, но не столько от вполне ощутимого сквозняка, сколько от общего ощущения неблагополучия. Пожалуй, это было самое верное слово - неблагополучие. Весьма пожилой доминиканец чувствовал странное и непривычное - словно весь окружающий мир нашептывал ему на ухо неслышимую повесть о своих бедах и грядущих испытаниях.
  - Immunitatem a malo, защити от зла, - тихо сказал Гильермо, снова крестясь. Но привычное, всегда умиротворяющее действо на сей раз не принесло облегчения. Скорее уж добавило печали и тревожного ожидания. Тьма прокрадывалась, сочась из каждой щели. И даже узкое оконце, прикрытое старым толстым стеклом, как броневой заслонкой - казалось ослепло, темнея слепым бельмом.
  'Что со мной?' - безмолвно вопросил монах.
  'Господи, что со мной? Почему мне тревожно, если Ты со мной, а жизнь моя идет, как было заведено много лет назад?'
  'Темная ночь души'.
  Эта мысль возникла, словно сама собой, и Леон далеко не сразу вспомнил, что она означала. Но два слова впились в разум, как репей, не давая покоя. Словно от их разгадки зависело нечто крайне важное, почти вселенское. И монах вспомнил давно прочитанную и, казалось, давно забытую главу из затрепанной брошюрки по богословским вопросам.
  Темная ночь души - малоизвестный термин из учений некоторых испанских мистиков минувшего, девятнадцатого века. Состояние полной душевной опустошенности, безысходности и отчаяния. 'El dolor negro' - черное горе, миг, когда человек явственно чувствует, что Бог оставил его одного во тьме. Когда сама преисподняя открывается перед заблудшей душой, поскольку что есть ад, как не абсолютная противоположность любви Господней?
  Именно так Гильермо чувствовал себя в этот темный час - человеком, который остался совершенно один, в бесконечном аду Его безразличия. Отныне и навсегда. Монах всхлипнул, простерся ниц, раскинув руки, словно обнимая холодный камень, намоленный поколениями смиренных служителей Божьих. Он снова взмолился, зажмурившись и с неистовой надеждой повторяя правильные, искренние слова.
  - Nam et si ambulavero in medio umbrae mortis...
  Но молитва не приносила облегчения. В уши настойчиво заползали совсем иные памятные фразы, прозвучавшие накануне в скриптории. Мысли и думы, что граничили с подлинной ересью.
  - Non timebo mala quoniam tu mecum es virga tua...
  В недобрый, злой час сошлись пути неизвестного монаха и всемогущего кардинала.
  - Et baculus tuus ipsa me consolata sunt...
  Тьма завладела миром, и мир стал тьмой. Гильермо ничего не мог сделать с этим, его единственным оружием была молитва.
  - Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох - они успокаивают меня.
  Доминиканец молился. Но все равно не мог выбросить из памяти последнюю игру с кардиналом Морхаузом.
  
  * * *
  
  Круглые фишки стучали по гладкому твердому дереву доски. Черные и белые 'камни' повисали в паутине линий, разделявших игровое поле. Игроки молчали, склонившись над доской, словно гранитные статуи.
  Стук, стук...
  Кардинал подхватывал из чаши сразу по несколько камней, выставляя их последовательно, как будто вытряхивая из широкого рукава. Монах брал черные фишки по одной, очень аккуратно, выставляя на поле по красивой, отточенной траектории.
  Стук. Стук.
  Игра закончилась быстро и внезапно. Два человека вздохнули и задвигались. Гильермо сцепил пальцы и склонился еще ниже, близоруко щурясь, как будто в хитром черно-белом узоре на доске можно было прочитать причины поражения. Александр Морхауз откинулся на спинку простого деревянного стула и склонился в правую сторону, опираясь локтем о гладкий струганный подлокотник.
  - Неплохо, но я ожидал большего, - в голосе Морхауза слышались ощутимое неудовольствие и досада. Может быть настоящие, может быть напускные, Гильермо давно перестал даже пытаться разгадать истинный душевный настрой покровителя. Это было все равно, что прочитать знаки судьбы в лунном свете или дуновении ветра. Оставалось лишь принять, что кардинал является величиной непознаваемой и стоящей неизмеримо выше в тонком искусстве притворства.
  - Позволю себе отметить, что я выигрываю уже одну, а иногда и две партии из пяти, - скромно высказался монах.
  - Да, это так, - согласился кардинал, но сразу же уязвил критика. - После трех лет обучения. В те часы, когда я слишком устаю, чтобы полностью сосредоточиться на игре. А это, к сожалению, происходит прискорбно часто.
  Как обычно, Леон постарался придумать достойный ответ и как обычно - не сумел. Потом он разумеется поймет, что следовало сказать, разыграет в лицах мизансцену, повергнет коварного злословца. Увы, все это будет потом, исключительно в воображении доминиканца. Гильермо пожалел, что не владеет искусством риторики и склонился над доской еще ниже.
  - Ваша беда, мой друг, очевидна, - кардинал решил сменить гнев на милость. - Вы тактик, не стратег.
  - Простите?.. - Леон оторвался от созерцания печального зрелища - белых камней, рассекавших и пленявших черное воинство.
  - Вы раз за разом совершаете одну и ту же ошибку, - кардинал погремел все еще сжатыми в ладони камнями. Фишки стучали сухо и громко, словно четки, отмеряющие молитву.
  - Вы увязаете в тактических комбинациях, стараясь выиграть отдельные поединки за тот или иной участок доски, - Морхауз вытянул левую руку над игровым полем, демонстрируя мысль на примере. - Вы пытаетесь окружить меня, и как правило это получается. Как чистый тактик вы сильнее. Но ввязываясь в малые поединки - упускаете всю картину в целом. Для вас нет единого поля боя и видения общей ситуации, есть лишь отдельные комбинации, в каждую из которых вы играете по отдельности. И поражение неизбежно. В то время как я отдаю часть камней и возможностей, но сохраняю целое и, в конечном счете, выигрываю.
  - Пока вы не преодолеете этот порог, вы не станете настоящим игроком и достойным соперником.
  Гильермо вздохнул и быстро вытер вспотевший лоб рукавом. Сентенции кардинала, балансирующие на грани между выговором и оскорблением, раздражали. Но христианское смирение и некоторая разница в положении заставляли терпеть. Тем более, что в словах Морхауза содержалась неприятная, но правда. Глядя на доску Леон отчетливо видел подтверждение слов кардинала - разрозненные группы черных камней, формирующие мелкие очаги окружений, а вокруг - четко структурированная сеть белых фишек, захватывающих все игровое поле. Оставалось лишь удивляться, насколько ясным это было сейчас, после партии, и насколько не очевидным казалось в процессе игры.
  Гильермо вздохнул и откинулся на стул, машинально пряча руки в широкие рукава простой рясы. Кардинал усмехнулся и прикрутил колесико реостата, так что электрическая лампочка почти угасла. Света в комнате осталось ровно столько, чтобы можно было различить лица собеседников.
  Благоволением кардинала за минувшие годы небольшой монастырь несколько приобщился к цивилизации, вплоть до отдельной телефонной линии и электрического освещения в нескольких залах, включая скрипторий. Библиотека же пополнилась несколькими редкими изданиями, в первую очередь историческими трудами эпохи становления папства и великого единоборства со светскими владыками. Никто ничего не говорил вслух, формально кардинал всего лишь оказывал периодические благодеяния смиренным братьям-доминиканцам. Однако все всё прекрасно понимали - несмотря на все несовершенство Гильермо как игрока в го, партии нравились Морхаузу, а тень того удовлетворения падала на скромную обитель. Это было хорошо, однако...
  С течением времени Леон заметил, что между ним и прочими братьями пролегла некая черта, неуловимая, как меловая линия, стертая дождями и снегом. И все же явственно ощутимая. Он больше не был одним из равных, членом маленькой семьи скромных служителей Ordo fratrum praedicatorum. Гильермо, как и прежде, трудился в столярной мастерской, выполнял все положенные работы, но все же стоял чуть наособицу. Теперь он был 'тем самым', партнером могущественного кардинала, что общается с Папой как с равным. Ну, или почти равным.
  Леона эта смена отношения огорчала, однако он воспринимал ее как испытание, посланное Господом, дабы искусить монаха тщеславием и гордыней.
  Игра закончилась, однако Морхауз не спешил закончить общение. В последний год это случалось все чаще. Кардинал выигрывал, а затем начиналась неспешная беседа. О чем угодно, от содержания утренней молитвы до отдельных аспектов политики Штауфенов в тринадцатом веке, в эпоху их борьбы с Понтификом. Иногда Гильермо казалось, что кардинала интересуют даже не столько собственно мысли доминиканца по определенным вопросам, сколько его способность подхватить на лету любую тему и быстро сформировать собственное мнение.
  Леон испытывал смешанное чувство от этих бесед. С одной стороны они оказывались весьма интересны. Гильермо с детства отличался любопытным, живым умом, а монахи жили в информационной изоляции, получая ограниченные сведения о внешнем мире. Скажем новости об окончании войны дошли до монастыря лишь спустя два месяца после подписания мира. А кардинал знал очень много, и разговор с ним открывал целую вселенную для Леона. С другой - требовалось немало усилий, в первую очередь интеллектуальных, чтобы избежать искушения просто копировать видимое отношение Александра к тем или иным вопросам. Каждый разговор - будь то обсуждение положения креольских гугенотов во Флориде, германские притязания на Гренландию или расширение русских миссий в Японии и Китае - превращался в нешуточное испытание, умственный атлетизм. Впрочем, Гильермо старался воспринимать все это как очередное испытание, искус.
  - Вы хотите меня о чем-то спросить?
  С этими словами Морхауз встал и прошелся вдоль стены. По дороге он поправил черный открытый саквояж, который стоял на старом камине, что не зажигали уже лет двадцать, а то и поболее.
  Гильермо промолчал, зябко кутая ладони в рукава.
  - Наши встречи скоро закончатся, - буднично, не оборачиваясь, сообщил кардинал.
  Леон вздрогнул. Слишком уж неожиданным оказалось известие. За три года монах привык к определенному распорядку, и внезапная новость выбила его из колеи. Леон не знал, порадоваться ли скорому завершению бремени или же огорчиться, что окошко в большой мир скоро закроется.
  - Простите, что? - спросил он.
  Морхауз сложил руки за спиной. Свободное черное одеяние повисло на его не по годам широких плечах, как темные крылья, ниспадающие почти до самого чисто выметенного пола.
  - Вы, наверное, обратили внимание, что в последние месяцы я путешествую несколько ... по-иному, - полу-спросил, полу-отметил Александр.
  Это действительно было так. Раньше кардиналу хватало одного роскошного автомобиля и сумрачного собрата, явного телохранителя. теперь машину сопровождал отдельный фургон с антеннами - явно передвижная телеграфная станция - и автобус с охраной. Ее, то есть охраны, размещение стало отдельной головной болью для настоятеля, который попросту боялся таких изменений. Разумеется, кардинал никогда ничего не объяснял, но было очевидно, что происходит нечто глобальное и значимое. Гильермо полагал, что Морхауз, как значимое лицо в Церкви, проводит постоянные переговоры и встречи, решая вопросы, которые не терпят телефонов и текстовиков. И чем дальше, тем больше этих самых встреч и насущных вопросов...
  - Да, - Леон решил ограничиться самым коротким и однозначным ответом.
  - Жизнь меняется, все меняется, - некоторой печалью отметил Морхауз. - Я привык к своей машине, привык смотреть в лицо своим друзьям и тем более... Тем более - оппонентам. К сожалению теперь это слишком обременительно. Во всех отношениях. Приходит время самолетов, шифрованной связи, прочих новинок прогресса. Дела более не требуют обширных поездок на четырех колесах. И вероятнее всего, это наша последняя встреча. Поэтому я повторю - вы хотите меня о чем-либо спросить? Напоследок.
  Гильермо потер лоб, пытаясь собрать мысли в единое стадо, поскольку они суетливо разбегались, словно агнцы, лишенные пастыря. Морхауз терпеливо молчал, все так же не оборачиваясь.
  - У меня много вопросов, - вымолвил монах, наконец, после длинной паузы. - Пожалуй, слишком много... Даже до нас доходят ... разные ... слухи. Погромы миссий в северной Луизиане. Волнения в Германии. Наконец, отмена выступления... Я хотел бы спросить, наверное...
  Он снова умолк, обдумывая вопрос.
  - Извините, но ... что же происходит со Святой Матерью Церковью? - наконец рубанул он наотмашь, действуя словом, как топором.
  Однако Морхауз как будто ждал именно этого, а может быть простой и безыскусный вопрос доминиканца не мог застать врасплох изощренного интригана.
  - Слишком обще, слишком пафосно, - немедленно отозвался кардинал. - Это не вопрос, а безадресная декларация. Перефразируйте.
  - Почему отменено пятничное радиовыступление Папы? - быстро спросил Гильермо.
  - Интересный вопрос, - так же, без промедления, отозвался кардинал. - Почему именно этот?
  - Простите, Ваше Преосвященство... - Леон словно только что вспомнил, как надлежит обращаться к особе соответствующего сана. Разговор уже откровенно тяготил доминиканца, ему больше всего хотелось поскорее закончить и уйти, чтобы вернуть душевное спокойствие в спокойном несуетливом одиночестве.
  - Вы слишком часто извиняетесь, - резко бросил Морхауз. - Слишком, даже с поправкой на разницу в нашем положении. У вас настолько мало собственного достоинства?
  - Изви... - начал было Гильермо, неожиданно для себя тоже на повышенном тоне, однако осекся. Кардинал зло усмехнулся, видя страдания монаха. Морхауза словно забавляли логические тупики, в которые он загонял собеседника.
  - Простите, - решительно, чеканя каждый слог, выговорил Гильермо, глядя прямо в чуть прищуренные глаза кардинала. Зрачки Морхауза блеснули отраженным светом тусклой лампочки, как у вышедшего на охоту тигра, но монах не дрогнул.
  - Я не понимаю сути этого разговора, - столь же четко и жестко сказал Гильермо. - Вы плетете словесные ловушки, испытываете меня, но я не постигаю цели этих ... ловушек. Вы находите удовольствие в насмешке надо мной? Это мелко и недостойно, монсеньор. Впрочем, если это возвращает вам душевное спокойствие, я не против.
  Морхауз подошел к Леону вплотную, глянул сверху вниз, с непонятным выражением на лице. Гильермо ощутил, что запас смелости в его собственной душе почти исчерпан, но постарался встретить испытующий взгляд кардинала с достоинством.
  - А ведь я в определенной мере властен если не над вашей душой, то над телом, - в с тем же неопределенным выражением сказал Морхауз. - Вы подумали об этом?
  - Никто не властен надо мной, кроме Него, - спокойно, почти покровительственно вымолвил доминиканец. - Надо мной и любым иным существом во вселенной. Все в Его руке и вы не сделаете ничего, на что Он не даст своего благоволения. А если Господь считает, что это нужно и правильно, кто я такой, чтобы противиться?
  - Оригинально, - Морхауз моргнул тяжелыми, набрякшими веками, словно погасил пронизывающие рентгеновские лучи, исходящие из его зрачков. - Тезис весьма известный и проверенный столетиями, однако, я никогда не слышал его в подобной ситуации и в такой ... творческой импровизации.
  Кардинал отступил на пару шагов, повел плечами и как будто ссутулился, весь обмяк. Теперь перед Гильермо был не грозный dominus cardinalis, епископ и член Консистории, но уставший человек в возрасте. Обычный человек, ничем не примечательный, отягощенный многими заботами.
  - Пожалуй, теперь настал мой черед извиниться, - со странной, совершенно несвойственной ему мягкостью сказал Александр. - Простите меня, брат Леон. Я был чрезмерно суров, впрочем, у меня имелись на то свои мотивы и соображения. Возможно, вы узнаете о них ... со временем. Однако это случится определенно не сегодня. Что ж, вопрос прозвучал, и я отвечу на него.
  - Кажется, я уже опасаюсь услышать ответ, - пробормотал Гильермо.
  - Дело в том, что Папы больше нет.
  Кровь буквально замерзла в жилах доминиканца. Леон сжался на стуле, обхватив себя руками, как тяжело больной, сраженный приступом боли.
  - О, Господи. Викарий Христа ... мертв?.. - прошептал он немеющими губами.
  - Нет. Хотя, да простит меня Господь за подобные мысли, так для Церкви было бы намного лучше и... достойнее. Да, 'достойнее' - самое верное, правильное слово. Но, так или иначе, urbi et orbi - для града и мира - его больше не существует.
  - Господи, - еще тише проговорил монах. - Это ведь не отречение?
  - Нет.
  - Господь милосердный, - повторил монах в третий раз, словно пытаясь найти мужества в обращении к небесному владыке. - Значит, остается лишь одно...
  - Вы все правильно поняли. Именно так и есть.
  - Воистину, тяжкие времена настали для Церкви, - сказал после долгой паузы Гильермо. - Тяжкие и смутные для всех нас.
  - И это тоже верно, - согласился кардинал.
  Гильермо встал. Деревянный стул скрипнул. В такт скрипу боль уколола ноги - все-таки Леону было сильно за сорок и долгое сидение не проходило даром для суставов. Но доминиканец презрел телесное неудобство и, не смущаясь и не чинясь, преклонил колени.
  - О, Иисус милосердный, - начал он молитву. - Искупитель человеческого рода, милостиво воззри на нас, к престолу Твоему с глубоким смирением припадающих. Мы - Твои, и хотим быть Твоими. Желая, однако, еще теснее соединиться с Тобою, каждый из нас сегодня посвящает себя добровольно Святейшему Сердцу Твоему.
  Гильермо читал знакомые и заученные с ранних лет слова, которые уже более сорока лет даровали душе покой и умиротворение. Леон закрыл глаза, как будто закрывшись от суетного мира он мог отвернуться и от всех тревог.
  Морхауз не последовал его примеру и вообще не шевельнул даже пальцем. Все также сутулясь, кардинал молча взирал на коленопреклоненного доминиканца. И если бы Гильермо в этот момент глянул на Морхауза, то вздрогнул бы и невольно вспомнил не молитву, но слова, начертанные в Евангелии от Матфея.
  Vade retro, Satana!
  Во взоре кардинала Морхауза светилось жадное внимание и мерцала странная, мрачная радость. Как у алчного, презревшего законы людские и божеские вора, который раскопал могилу и, отбросив тленные останки, нашел драгоценности покойного.
  И было в этом зловещем взоре что-то еще... некое потаенное чувство, которое пробивалось сквозь хищное удовлетворение, как слабенький зеленый росток через старую могильную плиту. Однако некому было увидеть и тем более понять истоки подлинной радости Морхауза.
  
  * * *
  
  Скрипнула старенькая деревянная дверь, из коридора хлынул поток света, кажущийся ослепительно ярким, хотя светила всего лишь керосиновая лампа в руках отца-настоятеля. Гильермо вздрогнул и посмотрел снизу-вверх на вошедших. Брат Арнольд ощутимо трясся, ряса колыхалась на его солидных телесах, как живая, а лампа в руке раскачивалась, словно часовой маятник. Кто-то, до поры невидимый в темноте, с легкостью отодвинул приора и ступил в келью. Гильермо сощурился, моргая и пытаясь рассмотреть незнакомца.
  - Брат Леон проводит ночные часы не во сне, но в благочестивом бдении и молитвах, - пробасил неизвестный. Он был велик, широк в плечах и казался еще больше, еще шире из-за ракурса, под которым Гильермо разглядывал странного гостя.
  - Истинно так, - пропищал фальцетом из-за плеча великана приор.
  - Это похвально, - одобрил титан, немного склоняясь над все еще распростертым ниц монахом. Жесткий воротничок-колоратка под сутаной сиял белизной так, что колол глаза.
  Гильермо поднялся на колени. Он чувствовал, что нежданное вторжение как будто неким образом осквернило чистоту, искренность обращения ко Всевышнему. Так неудачная шутка превращает театральное представление в глумливый и недостойный фарс.
  - Собирайтесь, брат Леон, - с печалью выговорил отец Арнольд. - за вами прислали.
  - Кто?.. Не понимаю... - пробормотал Гильермо. Глаза еще не привыкли к свету, и монах машинально закрылся от лампы.
  - Собирайтесь. Время не ждет.
  - Но куда? - возопил Гильермо, и слова его не остались гласом вопиющего.
  - Время не ждет, - повторил великан и положил на плечо доминиканца ладонь. Вроде и не придавил, однако монах ощутил тяжелую, уверенную силу. Силу, что не терпит противления и возражений.
  - Brevi manu, без проволочек, - внушительно посоветовал гость. - Вы все узнаете. Со временем.
  
  
  Глава 7
  
  - Всё же, я убеждена, фроляйн Генриетта, что сказанное Вами - полная чушь, - произнесла компаньонка. Она изъяснялась по-немецки, беглец понимал этот язык с пятого на десятое, но девушка говорила медленно, тщательно выговаривая каждое слово, будто бы закончив длительное обдумывание. Поэтому он разобрал почти все. В том числе и явственное 'Вами' - с большой буквы.
  - Неужели?.. - второй голос. Видимо наследницы.
  Страшно слушать. Страшно повернуть голову даже на волосок. Один лишь их взгляд, брошенный не в ту сторону... И моторы все ближе - погоня ходит сужающимися кругами, исходя радостными воплями, смехом.
  Олег вспомнил лица девушек. У той, что относилась к 'обществу' волосы всегда были убраны под темную шелковую сеточку, по самой новой, остро-провокационной моде. А на лице застыла вечная гримаска, в которой смешались усталая брезгливость и скука. Даже взгляд у нее казался каким-то неподвижным, глаза как у игрушки из лучших итальянских магазинов 'Bambola'. Компаньонка-телохранитель казалась чуть более живой, но именно 'чуть', то есть немного. Строго функциональная машина, имеющая ровно столько индивидуальности, сколько позволяет размеренный регламент и внутренний устав службы безопасности картеля.
  Впрочем, теперь девушки отнюдь не казались ни куклами, ни даже людьми своего круга. Если бы Олег чуть меньше устал, изголодался и не был ранен, он даже мог бы подумать, что впервые видит настоящих людей без масок. Однако несчастный беглец ничего такого не думал, а просто лежал, затаив дыхание, и слушал.
  - Чушь? - вопросила Генриетта с толикой юмора в голосе. Похоже, компаньонка относилась к самому близкому кругу слуг, которым дозволялось многое, в том числе и отсутствие должного пиетета в речах.
  Несколько следующих фраз прозвучали невнятно и совсем непонятно для Олега. Похоже, дамы перешли на какой-то специфический диалект немецкого, судя по всему разговор шел о некой давней шутке, совершенно непонятной для непосвященных. Затем их речь снова стала понятна, хотя и приглушена недалеким рыком автомобилей. Молодежь разгулялась и гоняла, как на американском 'родео'.
  - ... надоело! - резко бросила Генриетта, как будто продолжая давно начатую тему. - До смерти надоело.
  Короткая ремарка компаньонки утонула в скрипе ветра, зато громко щелкнула зажигалка. Яркий бензиновый огонек прыгнул веселым чертиком, выхватил из сумерек лицо фроляйн Генриетты. Короткие темные волосы, освобожденные от сетки, завивались мягкими полукольцами, красиво обрамляя лицо. Черные глаза блестели, словно выточенные из обсидиана. Олег закаменел - казалось, что не заметить его невозможно, женщины смотрели в его сторону, буквально в упор.
  Секунды, пока Генриетта раскуривала длинную, очень тонкую сигариллу, тянулись, будто несчетные годы. Наконец зажигалка погасла. Олег украдкой перевел дух, боясь даже сглотнуть.
  - Господи, как все предсказуемо, - тоскливо протянула госпожа. - Как все надоело... Все эти правила, 'традиционное времяпровождение для людей нашего круга'.
  Последние слова Генриетта выговорила с явным презрением, словно выплюнула.
  - Репутация, - односложно отозвалась компаньонка. - Noblesse oblige, положение обязывает. Каждый человек является заложником своего сословия.
  - О, да, - с неожиданной горячностью выпалила Генриетта. - Репутация! Обязанность! Присутствовать на скачках, посещать дамские клубы и solennit. Выезжать на это вот все ...
  Она не закончила фразу, однако спутница поняла. Понял и Олег, резко вспомнив о своем бедственном положении. Нога болела все сильнее, стопу будто жгло открытое пламя, и беглец прикусил губу, боясь застонать.
  - Вся жизнь проходит в клетке долга, обязательств, которые были возложены на тебя еще до рождения! И даже tten на охоте несчастных людей, которым всего лишь не повезло - теперь и это уже почти обязанность!
  - Что поделать, сначала простое времяпровождение, затем мода. потом атрибут должного поведения, - дипломатично ответила компаньонка. - Хотя относительно клетки долга я бы поспорила.
  - О чем здесь спорить, Александра? - зло вымолвила Генриетта, нервно затягиваясь, сигарилла полыхнула, как маленький факел.
  Несколько мгновений девушки молчали. Та, которую назвали Александрой, сменила позу, что-то глухо звякнуло. Очень знакомо звякнуло, оружейно.
  - Равноправие, - не совсем понятно сказала компаньонка, наверное опять продолжая высказанную ранее мысль.
  - 'Равноправие', - с не женским отвращением процедила Генриетта. - Фальшивое золото! Обманка! Для семьи я такой же актив, как наш пакет ценных бумаг, заводы в собственности или золотые счета в банках Парижа и Дрездена. И все это...
  Олег не видел жеста Генриетты, но предположил, что она резко обвела все вокруг.
  - ... все это часть большой клетки. Как я устала чувствовать себя ходячим долгосрочным вложением, которое должно окупиться в разумные сроки и приносить дивиденды.
  - Боль и безысходность, - на сей раз ядовитый сарказм наполнил уже слова Александры.
  - Что?..
  - Боль и безысходность, - повторила компаньонка.
  - Поясни, будь любезна, - холодно попросила, точнее, приказала госпожа.
  - Пожалуй, мне лучше промолчать.
  - Настаиваю. И мы забудем об этом сразу по возвращении на станцию.
  Девушка с оружием заколебалась. Однако все же заговорила.
  - Искренне сочувствую твоему горю, душевной боли и безысходности положения, - сказала Александра. - Не менее искренне разделила бы с тобой эти чувства, если бы ...
  Она вновь помолчала, очевидно собираясь с мыслями.
  - Если бы?.. - с вкрадчивой мягкостью повторила Генриетта.
  - Если бы твои проблемы не были детским лепетом в сравнении с настоящими тяготами.
  Воцарилась тишина, даже автомоторы отдалились и гремели где-то на западе. Наверное на западе, потому что Олег успел основательно запутаться в направлениях и сторонах света. Нога болела страшно, по закушенной губе потекла горячая струйка крови, отдающая противным медным вкусом.
  - Извини, - наконец сказала компаньонка с примиряющими интонациями.
  - Хочешь сказать, что все это глупости, прихоти избалованной наследницы, по сравнению с тяготами обычных людей, - с какой-то непонятной, тоскливой безнадежностью протянула Генриетта. - Так ведь?
  - Да, - очень мягко, но в то же время уверенно вымолвила Александра. - Вспомни этого сегодняшнего zielscheibe.
  Олег не сразу вспомнил, что такое 'zielscheibe' по-немецки, поэтому потерял начало следующей фразы Александры. А затем в памяти услужливо всплыло - 'мишень'.
  - ... изначально без шансов на жизнь. Просто потому, что не так давно скучающие бездельники начали разгонять скуку самым острыми эмоциями, а затем это стало уже частью статусного времяпровождения. И ведь все равно не разгоните, что характерно.
  - Наверное ты права, - уже без злости отозвалась госпожа. - И даже наверняка права. Но все же... Я полагаю, что человек, выживший и сохранивший ясность ума в том уютном милом серпентарии, вполне переживёт проблемы низших классов. Переживет как ты говорила ... про обувь...
  - 'Не снимая ботинок', - подсказала Александра. И Олегу показалось, что впервые за все время разговора компаньонка госпожи Генриетты испытала настоящую, неподдельную злость.
  - Да, именно так.
  Девушки помолчали, каждая думая о своем. Догорающая сигарилла взмыла по красивой дуге, отброшенная Генриеттой. Снова негромко лязгнул металл в руках Александры.
  Автомобиль проехал и затормозил совсем рядом. Юношеский задорный голос что-то весело прокричал по-французски. Совсем юный голос... Беглец прикинул, что кричавший даже моложе его.
  - Что ж, пора заканчивать, - спокойно, даже с некоторой скукой заметила Генриетта, и кровь замерзла в жилах у Олега.
  
  * * *
  
  - Ты снова задумался, - мягко укорила Родригес. - Ушел куда-то.
  - Да, - невесело усмехнулся Хольг, пытаясь обратить все в шутку. - Уплыл в дальние дали...
  Девушка не ответила, лишь нахмурилась с видом крайнего неодобрения. Фюрер виновато скривился и начал разуваться.
  
  После ухода цивилизации и превращения в 'самоуправляющуюся' территорию, Шарм-Эль-Шейх застраивался в совершенном хаосе. Впрочем 'застраивался' - не совсем точное слово, правильнее было бы сказать 'обживался'. Прежние строения, помнившие золотое курортное время были снесены или захвачены наиболее преуспевшими 'бригандами' . Новые же несли неизгладимую печать временщичества, возводились абы как, из любого некондиционного материала, и не рассчитывались на сколь-нибудь продолжительную эксплуатацию. Бараки и склады, склады и бараки. Впрочем, многие обитатели и завсегдатаи бандитского города - те, кто не мог себе позволить чего-то постоянного или просто экономил - обходились даже без этого.
  Ганза Хольга относилась ко второй группе и для сбережения средств располагалась на так называемой 'vide aire de jeux', то есть открытой, но охраняемой территории, где могли обустраиваться как угодно, но строго на арендованном пятачке. Четыре старых немецких автобуса, составленные прямоугольником, образовывали некую индустриальную пародию на античный дом - жилые 'помещения и открытый дворик в центре. Хольг и Родригес на правах фюрера и его первого помощника занимали самую удобную машину. В ней даже сохранились пусть вытертые и старые, но еще вполне годные диванчики с зеленым плюшем.
  
  - Verdammt noch mal! - коротко рявкнул фюрер, пытаясь стянуть правый ботинок. Разуться не получалось, контрабандист скрипнул зубами от ярости. Родригес отвернулась, чуть закусив губу. Она щадила гордость командира и любовника.
  - Твою мать, - Хольг выругался для разнообразия по-русски и снял-таки обувь вместе со старым шерстяным носком, завязанным в узелок.
  С утомленным вздохом фюрер откинулся на диван и подергал освобожденной ногой. Теперь стало отчетливо видно, что на ней отсутствует почти вся стопа, как будто срезанная вдоль голени. А пятка вывернута на 180 градусов и сдвинута вперед, словно копыто .
  - Больно? - спросила Родригес.
  - Да, - после паузы признал Хольг. - Но терпимо.
  Нога действительно болела, впрочем, как обычно - в пограничной полосе между "невыносимо" и "можно жить". Ампутация, проведенная в свое время студиозом-недоучкой, оказалась достаточно грамотной, чтобы уберечь пациента от гангрены и сохранила ему возможность ходить, даже бегать - не быстро и не далеко. Но все же была весьма далека от стандартов - медикус что-то начудил с ущемленными нервами, так что раны затянулись, а боль - осталась.
  - Еще остался восьмипроцентный, - осторожно заметила девушка.
  - Погодим, - недобро отозвался Хольг, прикрыв глаза. - Надо подумать.
  Он полулежал на старом диванчике, закинув руки за голову, вытянув увечную ногу и слегка раскачивая обрубленной стопой, словно боль можно было убаюкать. Родригес прилегла рядом, обняла фюрера, прижавшись щекой к его груди, чувствуя сквозь жесткую ткань рубашки ровное дыхание командира и любовника.
  - Белц нас кинул, - без всяких эмоций сообщил Хольг, словно мелкую сдачу отсчитал. - Точнее, хавала нас кинула. Они не станут ввязываться в конфликт с "муравьями".
  Родригес чуть повернулась и посмотрела в низкий потолок. Когда-то он тоже был обтянут гладкой тканью веселой расцветки. Теперь материя пожухла, расползлась лоскутами и просалилась до последней ниточки. Где-то неподалеку стреляли, одиночными. Судя по частоте и слабенькому треску - малым калибром, скорее для веселья и порядка, нежели в серьезной "la fusillade".
  - Пора огонь затеплить, - нейтрально заметила девушка. - Сегодня можно позволить себе керосинку, а не свечи. Или даже немного электричества от аккумулятора.
  - Не надо, - слабо шевельнул рукой Хольг. - Мне так лучше думается.
  Привставшая было Родригес снова легла рядом с фюрером. Взгляд блондинки рассеянно скользил по книжной полке с ее личной библиотекой.
  "Politica y demagogia", "El dia decisivo", "Patria y Democracia", "Politiqueria"- классические фундаментальные труды по философии империализма. Родригес предпочитала авторов-гильдистов, как наиболее авторитетных и системных, а они были в основном испаноязычными. Еще на полке стояли мемуары Наполеона и брошюра "Tod eines Lgners" - "О смерти лжеца" - посвященная убийству Маркса.
  Родригес со всей искренностью ненавидела всевозможные левые доктрины и подходила к вопросу серьезно, обосновывая эмоции солидной теорией.
  - Итак, Белц нас кинул, - повторил Хольг, как будто и не было почти получаса затянувшегося молчания. - Хавала останется в стороне, пока мы не решим вопрос с "муравьями". Или они не решат вопрос с нами, это гораздо вероятнее. Отсюда вопрос - что делать дальше.
  Фюрер был скуп на слова и опустил всю подноготную, но Родригес и не нуждалась в подробных объяснениях. Дело было ясным и чистым на просвет, как ледниковая вода Мариана Белца.
  
  Мировая война и дележ "английского наследства" оказались золотым временем для фармацевтических картелей. Лекарства, прививки для солдат и всевозможный допинг приносили многомиллионные прибыли. Но война закончилась, спрос упал, а производственные мощности остались. И предложение начало просачиваться другими путями, благо сотни тысяч демобилизованных солдат унесли "на гражданку" память об удивительных пилюлях и порошках, дарующих силу, бодрость, а также легкость духа. Это вызвало определенные трения, когда чудеса химической науки столкнулись с интересами "картофельных королей", наводнивших два континента дешевым спиртом из означенного продукта и всевозможными фальсификатами на его основе. Как водится в условиях здоровой конкуренции - кого-то безвременно похоронили, кто-то пошел по миру, но все закончилось вполне традиционно. Заинтересованные стороны обменялись паями и деловыми представительствами, несколько "бриллиантовых" семей породнились, вопрос разрешился ко всеобщему удовлетворению и стабильному доходу.
  Государства протестовали, но за пределами их коротких рук коммерция шла своим чередом.
  Однако три года назад, примерно в то время, когда Хольг валялся на койке благотворительной миссии, в послеоперационной лихорадке, почти при смерти, в игру вошел новый участник - новорожденные картели с севера Мексиканской империи.
  Кокаин всегда считался наркотиком для элиты, эстетским, дорогостоящим увлечением богемы и верхов общества, которые не могли или не хотели позволить себе "les anneaux d'or". До тех пор, пока "мексы", при помощи луизианских денежных мешков, не сумели поднять производство до промышленных масштабов. Теперь "алмазная пыль" (пусть и многократно разбавленная) оказалась доступна даже фабричным рабочим. Кокаин хлынул в Евразию через Африку, великим контрабандным путем от Гао, что на Нигере и далее на северо-восток, через дюны Сахары. И Африка вздрогнула, потому что вместе с товаром на континент хлынули "муравьи".
  Строго говоря, первоначально "Mara Salvatrucha" называли только выходцев из окрестностей Сан-Сальватора, но довольно быстро прозвище накрыло всех заморских пришельцев, благо оно вполне соответствовало их повадкам.
  Человеческая жизнь в Старом Свете стоила не слишком много. В Новом - существенно меньше. А в многоязычном собрании, именуемом Мексиканской Империей, она не стоила ничего. Обыденный уровень тамошней повседневной жестокости с лихвой перекрывал все, что считалось нормой среди европейского и североафриканского криминального элемента. "Муравьи" плотно заняли все коммерческие ниши, связанные с бросовым кокаином, а после разинули рот на чужие куски.
  Дело шло к большой войне банд невиданного масштаба, но каждый опасался ее начинать, понимая, что кто зажжет пожар, тот первым же и сгорит, а все сливки снимут пришедшие последними. Так что хотя кровавый конфликт был неизбежен, ситуация зависла в зыбком равновесии, которое тянулось уже более двух лет.
  Все эти хитросплетения межконтинентальной экономики сказались на Хольге и его команде самым непосредственным образом. Фюрер два с лишним года гонял свой караван, перевозя мелкую, но востребованную контрабанду, картофельные "вина", немного фабричной "дури" и опиатов. За это время он неплохо себя зарекомендовал как осторожный исполнитель, который работает ровно и без эксцессов. И оказался примечен так называемой "хавалой" - "серой", параллельной системой теневых финансов. Хавала строилась на принципах, что закладывались столетия назад разными бедуинами - честное слово, сложные взаимозачеты и развитая система транспортировки всевозможных высоколиквидных ценностей. По сути это была банковская сеть без банков как таковых. И ее услуги оказались очень востребованы теми, для кого даже сверхлояльные австрийские банки оказывались слишком навязчивы и открыты для стороннего контроля. Через посредничество Белца Хольг надеялся попасть на низовой уровень перевозчиков, войдя в организацию уже совершенно иного уровня и других доходов. Шансы были неплохими, но сегодня стало очевидно, что ожидания не оправдались.
  
  - Хавала не хочет сцепляться с "муравьями" раньше времени, - проговорил Хольг, словно рассуждая сам с собой. - А мы пока еще не вхожи в систему. Поэтому от нас просто отказались. Такая вот непруха.
  - Мы были в своем праве, - отметила Родригес, скорее для порядка. - Кто устраивает засаду на Дороге, тот действует на свой страх и риск. Раскрашенные ублюдки сами напросились.
  - Да, - согласился Хольг, в крайней рассеянности глядя в потолок. - Но сейчас это не важно. Татуированные будут мстить, а заступиться за нас теперь некому.
  - Ruines villanos! - коротко и энергично сказала девушка. Хольг плохо понимал испанский, но ее тон и выразительность не оставляли простора для толкований.
  - Согласен.
  Он сел и согнув ногу в колене, помассировал увечную стопу, вернее остатки оной.
  - Но наши проблемы от этого не исчезнут, - продолжил он мысль. - Белц нас больше не защищает. Крупные и значимые бриганды, может, и помогут, но это считай рабство. А с деньгами у нас и так скверно.
  - Не так уж и скверно.
  - Скверно, - повторил Хольг. - Худо-бедно поддерживаем положение, но на развитие уже ничего не остается. Мы бьемся в прозрачный потолок и не можем подняться выше.
  За стеной автобуса кто-то глухо рассмеялся. Смех звучал диковато. с явной ноткой безумия, срываясь на рыдание и истерический визг. Затем что-то стукнуло, металлически лязгнуло. И все затихло, уступив постоянному, непрекращающемуся шуму ночного Шарма. Негромкий, вибрирующий рокот множества людей, которые занимаются каждый своим, но как на подбор - сугубо предосудительным в высокоморальном обществе.
  - Опять Рыжий буянит, - поморщилась Родригес. - Надеюсь, его не накроет снова.
  - С пулей в башке и не такое может случиться, - отозвался Хольг, по-прежнему разминая ногу. - Но таблетки у него еще есть.
  - Максвелла надо заменить, - негромко посоветовала девушка, словно продолжая давно начатый разговор. - Пока он снова кого-нибудь не порезал или не подстрелил, как в том месяце.
  - Его не на кого менять, - с той же интонацией ответил фюрер. - Он великолепный стрелок, позволить себе другого такого специалиста мы не можем. Здоровые берут слишком дорого.
  - Ох, отзовется нам это все еще...
  - Возможно, - Хольг закрыл тему не допускающим споров тоном. - Но не сегодня. Пока у нас есть над чем еще поломать голову.
  - У тебя есть идеи? - прямо спросила Родригес, заправляя непослушную прядь за ухо.
  - Есть. Одна. Только она нездоровая. Но деваться, похоже, некуда.
  Фюрер говорил кроткими, рублеными фразами, с большими паузами. И явно страшился той самой нездоровой идеи.
  Он тяжело вздохнул, как ныряльщик перед глубоким погружением.
  - А теперь набери ка мне опиума для народа, - приказал он. Именно приказал, и Родригес немедленно исполнила указание, поняв, что время разговоров прошло. Настало время действия.
  - На четверть дозы, - сказал Хольг, когда тонкая игла шприца проткнула каучуковую пробку бутылочки с надписью "Elixir de bonheur. 46%alc. 8% ingrdient actif".
  Он протяжно выдохнул, когда полупрозрачная беловатая жидкость смешалась с кровью в вене.
  - Как раз. И сделай мне еще полную дозу с собой.
  - С собой? - Родригес взглянула на него с тревогой.
  - С собой. Положи в футляр, чтобы не расколотить раньше времени.
  Родригес красноречиво пожала плечами и набрала шприц на половину цилиндра, постучала ногтем по стеклу, выпустила из иглы тончайшую, экономную струйку раствора, избавляясь от мельчайших воздушных пузырьков.
  Холь взял пистолет, щелкнул магазином, привычно проверяя патроны. Оттянул затвор и столь же привычно поймал выброшенный из патронника желтый цилиндрик. Проделал все манипуляции в обратном порядке, приведя "кольт" к обычному состоянию - патрон в патроннике, магазин в рукояти, курок не взведен. И отложил пистолет.
  Раствор опиума начинал действовать, боль откатывалась, как волны при отливе. Хольг начал натягивать ботинок, шипя и ругаясь.
  - Где у нас та луизианская дешевка, на семь шестьдесят три? - спросил он сквозь зубы, наклонив голову. Ботинок наконец-то сдался, и фюрер вздохнул с облегчением.
  Родригес молча протянула ему в одной руке старый исцарапанный пистолет - копию "люгера" в плохом североамериканском исполнении, а в другой футляр из-под очков, где обычно держала уже заправленные шприцы.
  - Gracias, - не поднимая голову и не глядя на нее, вымолвил Хольг.
  Пистолет он сунул за пояс, а целлулоидный футляр под цвет черепахового панциря - в куртку без рукавов, но с обилием карманов.
  - Буду через пару часов, может позже, - сумрачно пообещал он, без особой уверенности в голосе.
  Родригес молча кивнула. Она тоже не смотрела него, уже примерно понимая, что задумал Хольг, но говорить здесь было не о чем. Критика решений командира предполагала как минимум альтернативу, а ее здесь просто не было. Кроме разве что немедленного бегства.
  - Еще, - он словно вспомнил в последний момент, уже у самого выхода. - У тебя еще остались те знакомые в Ливане? Ты про них говорила...
  - Да.
  - Они нам могут понадобиться. Вспомни, прикинь, как с ними связаться, не афишируя.
  Хольг вышел, за ним глухо стукнулась дверца. Родригес снова прилегла на диван и постаралась успокоиться. Сердце тревожно стучало. Прочие члены ганзы тоже притихли по своим каморкам, будто ощущая важность момента. Тихо бормотал Мунис, похоже, опять молился Аллаху. Еще тише подвывал в подушку или тряпку Максвелл Кирнан, которого на этот раз обошли галлюцинации, однако накрыла невыносимая головная боль. Совсем тихонько гремел инструментами китаец, в очередной раз перебирающий свое радиохозяйство. Негры как обычно ничем не шумели, такой привилегии за ними не предусматривалось.
  
  Фюрер вернулся через три часа. Точнее его привез "рикша" - какой-то азиат, чуть ли не японец, запряженный в коляску-двуколку. Сам командир ходить не мог.
  Быстрая проверка, сопряженная с раздеванием и обтиркой мокрой тряпкой указала, что у Хольга сломаны три пальца и несколько ребер, выбиты два зуба и еще два разбиты в осколки. Правый глаз налился кровью и полностью скрылся в громадной гематоме на три четверти лица. Синяки и кровоподтеки считать не было смысла, из-за них фюрер стал черно-синим, с багровыми проплешинами, как морской зверь. Но при этом он был в сознании и даже почти способным говорить - сказывалась инъекция.
  - Удалось? - отрывисто спросила Родригес. Как практичная и много повидавшая женщина, она отложила все эмоции на потом. Сначала - дело.
  Хольг что-то невнятно пробурчал, сплюнул сгусток крови. По щеке потекла струйка розовой пены.
  - Глупая была затея, - пробормотал помогающий девушке Мунис. - Какой смысл ходить к "муравьям", они же уроды, садисты больные. "Боль очищает", "vida loca" и прочий бред. Они извинений и компенсаций не принимают.
  - Заткнись, - коротко, грубо посоветовала Родригес, и помощник обидчиво поджал губы, осторожно протирая разбитое лицо командира тампоном, смоченным в одеколоне.
  Неожиданно фюрер рассмеялся, вернее, попытался - боль в треснувших ребрах и осколки зубов превратили смех в жутковатый всхлип. Хольг снова сплюнул, на подбородке запузырилась розовая пена, мельчайшие капельки крови брызнули на лицо девушке. Она быстро отерлась рукавом и продолжила бинтовать уже зафиксированные в лубке пальцы.
  - У-да-лось, - по складам выговорил Хольг и все с тем же жутковатым хрипом закончил, уже более уверенно:
  - Поздрав-ляю, у нас новый ра-бото-датель. Завтра бе-рем груз "пыли". Для мексов.
  
  
  Глава 8
  
  Аппарат "Livre sonore" работал идеально. Французское качество, подумал Морхауз. Обычно такие агрегаты страдали двумя проблемами - обрывы ленты и неестественная, шуршащая нотка, вплетающаяся в звук. Однако кардинал пользовался последней моделью, которая хоть и была портативной, оказалась лишена обоих недостатков. Хотя, учитывая стоимость аппарата, странным казалось бы скорее наличие проблем.
  Бобина мерно вращалась, узкая лента с вплетенной для прочности стальной нитью скользила над фотоэлементом. Его темная линза превращала чернильные линии в звук - неспешный разговор двух людей.
  Кардинал Уголино ди Конти прикрыл глаза тяжелыми веками, похожими из-за складок на сегментированный панцирь насекомого. Мягким, скользящим движением пригладил бороду, сплошь седую и оттого кажущуюся легкой, пушистой. С такой бородой русские рисуют Деда Мороза, а европейцы - старых монахов, состарившихся за переписыванием высокомудрых манускриптов. Рука казалась желтоватой, обтянутой тонким пергаментом вместо кожи, с обилием старческих пятен.
  Вообще Уголино производил очень мирное и очень благообразное впечатление. Ветхий дедушка, которого где-то ждет столь же благородно состарившаяся супруга, а также почтенное семейство из десятка детей и неисчислимой орды внуков-правнуков. Очень многие верили первому впечатлению. Некоторые впоследствии сильно об этом жалели. Разменявший восьмой десяток лет кардинал был не самым старым представителем папской консистории, но единственным, кто пребывая в таком возрасте сохранил юношескую живость ума и немалое влияние.
  По большому счету никто не мог сказать в точности, на чем основывалось положение ди Конти среди заклятых друзей и коллег. Кардинал-диакон, официальный библиотекарь Ватикана не имел ни каких-то особых полномочий, ни прибыльных должностей. Однако... Как-то так получалось, что Уголино всегда все знал - обо всех и обо всем. Причем свое знание он использовал весьма не часто и крайне избирательно. Ди Конти не вступал в долгосрочные союзы, не придерживался некой единой линии и вообще старательно лелеял свое особенное положение - но в то же время не выпуская из рук тонких нитей скрытого влияния.
  Как союзник Уголино был не слишком полезен и пожалуй даже опасен - именно в силу своей особенности и непредсказуемости. При иных обстоятельствах кардинал-вице-канцлер Александр Морхауз никогда не обратился бы к нему за помощью. Однако novi temporis, сиречь новые времена, требовали новых деяний. Посему Александр пригласил в этот поздний час Уголино и после короткой речи воспроизвел одну за другой несколько звуковых записей.
  Библиотекарь молча слушал, прикрыв глаза, и низко склонившись над столом, так, что почти подметал полированное дерево бородой. На его лице не отражалось ни единой эмоции кроме благожелательного внимания. Морхауз сидел, по старой привычке перенеся вес на один из подлокотников резного кресла и талантливо делал вид, что все происходящее его совершенно не волнует.
  Аппарат на столе тихонько жужжал электромеханизмом. Звуковой рупор, похожий на вытянутый бутон экзотического цветка, отсвечивал мутноватой желтизной, ловя свет неярких электрических ламп.
  
  - ... septem decimorum весьма неоднородны, - голос Морхауза, записанный на звуковую ленту, сохранил все черты, вплоть до легкой нотки усталого превосходства. - Со стороны мы все кажемся единой семьей, однако это не так.
  - Да, я никогда не задумывался над тем, что даже высшие иерархи Церкви остаются людьми, - Гильермо Боскэ говорил негромко и задумчиво. - А человеческая природа несовершенна. Следовательно, кардиналы тоже не свободны от изъянов. Хотя эта мысль, конечно...
  Монах замолчал.
  
  Уголино склонился еще чуть ниже, оперся предплечьями на край стола и сложил пальцы "домиком", словно прикрывая бороду от невидимого дождя. По виду ватиканского библиотекаря было совершенно неясно, насколько его заинтересовала запись. Морхауз незаметно вздохнул и оперся на другой подлокотник. За окном капал дождь и сгущалась вечерняя тьма. Александр украдкой посмотрел на часы, скрывающиеся в торце столешницы - незаметные для посетителей, хорошо видные хозяину. Конклав должен собраться в одиннадцать вечера. Выходило, что Морхауз так или иначе успеет решить все дела с Уголино, но впритык. Это было не слишком хорошо - перед собранием Александр хотел побыть немного в одиночестве и помолиться. Однако не все идет, как хотелось бы...
  Запись продолжалась.
  
  - Еретична? - саркастически вопросил Морхауз.
  - Многогранна, - дипломатично пояснил Гильермо. - Она может стать, скорее поводом для сложных богословских измышлений или эссе.
  - Готов биться об заклад, раньше вы не думали о подобном, - казалось, что Морхауз искренне веселится.
  - Думал, но бегло и вскользь, - с наивной откровенностью ответил монах. - Это звучит тривиально, но ... мы маленькие люди, которые несут почетное бремя служения Господу в отдалении. Между мной и даже епископом - пропасть, которая никогда не будет заполнена. Что уж говорить о кардиналах... Так зачем тратить время на пустые размышления? Время - это единственное, чем мы по воле Божьей располагаем по-настоящему. Каждую минуту этого дара следует посвятить Ему, а не суетным мирским делам.
  - И вам, мой друг, неинтересно, какие скрытые течения и волнения обуревают наш славный кардиналитет? - осведомился Морхауз.
  
  На этом месте по лицу старого лиса Уголино мелькнула тень неудовольствия. Похоже библиотекарю не слишком понравился ироничный тон собрата, говорившего о Cardinales без малейшего пиетета - и притом с обычным монахом. Однако этим все и закончилось, больше старик ничем не выразил своего отношения.
  
  - Это интересно, но ... по большому счету бесполезно, - с обезоруживающей прямотой отозвался Гильермо. - Боюсь, что в данном вопросе не смогу быть достойным собеседником. Я слишком мало знаю об этом. Моя жизнь проходит в смиренном служении, и я не сторож собратьям своим.
  - Знать - не значит судить. Что ж... мы уже обсуждали некоторые аспекты морального, нравственного кризиса, который ныне охватил весь мир и отозвался на Церкви. Это - вызов, который брошен святому Престолу. А каждый вызов должен получить ответ.
  "Бумажный" Морхауз пару мгновений помолчал, затем продолжил:
  - Если упростить и отринуть второстепенное, то в настоящий момент священная коллегия разделена на три партии. Три течения, каждое из которых видит будущее Церкви в своем свете. Первая communitas исповедует принцип "не надо чинить несломанное". Наша Ecclesia пережила немало темных лет и суровых испытаний, переживет и это. Мы потеряем часть верной паствы и немалые доходы... Что с вами, брат Леон, вы морщитесь?
  - Я не привык обсуждать вопрос денег в таком ... аспекте. Ведь сказано - не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело одежды?
  - Истинно так, но мы ведь уже затронули момент с несовершенством людской природы, не так ли? Итак, Престол лишится части доходов, однако мы переживем эту напасть, сохранив себя в новом изменчивом мире. Тем более, что князей Ecclesia эти бедствия по большей части не коснутся или затронут весьма опосредованно.
  - Эта позиция кажется не слишком разумной, но в ней есть определенный смысл, - осторожно заметил Гильермо.
  - Совершенно правильно замечено. Эту группировку обычно именуют "авиньонцами", памятуя о временах, когда Престол располагался во французском Авиньоне. Поскольку ядро этого течения составляют кардиналы французского происхождения с твердыми позициями на континенте.
  - Главенство провоцирует консерватизм?
  - Да, именно так. Эти люди достигли вершин и готовы отдать часть, чтобы сохранить целое ... для себя.
  - Я понимаю.
  Теперь помолчал Гильермо. А затем спросил:
  - Кто же им противостоит?
  - Назовем их "радикальными обновленцами".
  - Это звучит очень ... по-анархистски.
  - Они и есть анархисты, приверженцы anarchiam, хотя и в несколько ином смысле. Эти люди полагают, что промедление смерти подобно, и Церковь стоит на пороге испытания, гораздо более серьезного, чем лютеранская Гидра во всех ее видах. Протестанты, мусульмане, наши заблудшие православные братья на Востоке - еретики и схизматики, обреченные на адские мучения, однако они тоже думают, что верят в Бога. Но выходит, что есть нечто страшнее искаженной веры. Это ее отсутствие.
  - Атеизм?
  - Атеизм, марксизм, наполеоника, гремиализм, "этика империализма"... Имя им - легион, но суть одна - вера в материальное, мирское. Весь мир вступил в новую эру, где можно позволить себе роскошь не верить в Бога, причем публично, демонстративно. Это страшнее чумы, страшнее любых дьявольских происков, Вернее такой мир и есть сам по себе триумф врага рода человеческого.
  - Но что же здесь анархистского? В желании вернуть людей к Богу?
  - Методы и то, насколько далеко готовы зайти приверженцы радикальной реформации. Впрочем, это тема отдельного разговора. Думаю, вы поверите мне на слово, что они готовы зайти весьма и весьма далеко.
  - У них тоже есть какое-нибудь национальное название? - уточнил Гильермо.
  - Между собой их называют "римлянами", потому что костяк группы составляют итальянцы, отодвинутые французами от главных вопросов, в том числе и финансовых. Однако в последнее время среди них все больше представителей Нового Света. Испаноговорящая Америка и Луизиана - наш стабильный оплот, таким образом, поневоле приходится продвигать иерархов из их среды.
  - Насколько я помню, кардиналов из Америк практически нет.
  - Их пятеро. Но там традиционно сильный и многочисленный епископат, его мнение приходится учитывать, чем дальше, тем больше.
  - И это - тоже денежный вопрос? - вопросил прямо, "в лоб" Гильермо.
  Морхауз молчал довольно долго. Уголино успел сгорбиться еще сильнее, хотя это казалось анатомически невозможно, и пригладил макушку, свободную от красной шапочки, поросшую седым пухом.
  - Да.
  - Понимаю, - лаконично отозвался монах.
  - Третья communitas - умеренные реформаторы. Немцы, австрийцы, отчасти швейцарцы. Эти люди согласны с "римлянами" в оценке угрозы, но склонны придерживаться принципа "festina lente".
  - "Торопись медленно"?
  - Именно так. Реформация необходима и неизбежна, однако поспешность - служанка дьявола, поэтому каждый шаг должен быть тщательно обдуман и взвешен. Компромисс и движение вперед - вот путь в будущее для Церкви.
  - Такая позиция нравится мне более всего, - сказал монах.
  - Я придерживаюсь взглядов, сходных с "авиньонцами", - ровным голосом сообщил Морхауз. Слова его прозвучали вкрадчиво и мягко, словно кошачье мурчание. И, пожалуй, столь же угрожающе, как звучит милое мяуканье для мыши.
  - Зная вас, пусть недолго и очень ограниченно, я ... не удивлен.
  - Правда? - мурлыкающие нотки в голосе кардинала стали еще явственнее. Многие противники Морхауза, услышав подобное, невольно вздрогнули бы. Возможно - даже наверняка - вздрогнул и Гильермо. Однако когда монах заговорил (а случилось это далеко не сразу), речь его казалась ровной и спокойной.
  - Да, правда. Я не удивлен. Вы могущественный человек. И ... состоятельный человек. Я уже понял, что во взаимоотношениях кардиналитета достаточно много мирской политики и la commerce. Возможно даже больше, нежели приличествует рулевым, что ведут наш корабль истинной Веры через бурное море испытаний. Но не мне судить их. Или вас. Придет время, и все наши деяния окажутся измерены и взвешены самым строгим, самым справедливым судьей. Не мне соперничать с ним.
  - Хорошо сказано, брат Гильермо. Хорошо сказано, - очень серьезно вымолвил Морхауз.
  
  Звякнул механизм, бобина сделала еще несколько холостых оборотов и замела. Запись закончилась.
  - Это все? - негромко вопросил Уголино. Голос у него был чуть надтреснутый, каркающий, несколько не вяжущийся с благостным образом.
  - Еще нет.
  С этими словами Морхауз быстро сменил бобину, заправил свободный конец серой ленты в пружинный захват приемного барабана. Судя по длине ленты, эта запись была совсем короткая, буквально на несколько минут. Кардинал щелкнул эбонитовым тумблером.
  
  - Путь праведника труден, ибо препятствуют ему себялюбивые и тираны из злых людей, - медленно, растягивая слова, с необычной торжественностью вымолвил голос Морхауза из рупора. - Блажен тот пастырь, кто во имя милосердия и доброты ведет слабых за собой сквозь долину тьмы, ибо именно он и есть тот, кто воистину печется о ближнем своем и возвращает детей заблудших. Понимаете, о чем я? Понимаете, что есть путь праведника и антитеза ему?
  - Кажется, понимаю... - столь же медленно промолвил Гильермо. - Сейчас ... Мне нужно немного подумать.
  Что-то протяжно заскрипело, очень уютно, можно сказать по-домашнему. Так поскрипывают ладно выструганные и пригнанные доски на полу в хорошем доме. Видимо Леон нервно заходил, часто и быстро ступая.
  - Сейчас... - повторил монах.
  Кардинал терпеливо ждал.
  - Я думаю, что понял, - сказал, наконец, Гильермо. - Да. Ведь все уже сказано и рассказано, нужно лишь внимательно прислушаться к слову Божьему. Он собрал приближенных своих, но даже среди двенадцати избранных нашелся один Иуда. Ныне нас гораздо больше, многократно больше. И даже если не каждый двенадцатый, но сотый оказывается козлищем, их все равно - армия.
  
  На этом запись закончилась.
  Уголино откинулся назад, осторожно и плавно, как будто опасался рассыпаться от неосторожного движения. Он весь как-то съежился в кресле и стал похож уже не на доброго седого старичка, а скорее на гнома из сказки.
  - Конечно, viva vox alit plenius - живое слово лучше воспитывает, интереснее было бы услышать все это вживую, - сказал библиотекарь, сомкнув тонкие артритные пальцы. - Но я понял тебя, да. Склонен согласиться. Этот человек соответствует твоему описанию. Он неглуп, честен, преисполнен чистой, искренней веры. И ... бесконечно наивен. Сколько ему лет?
  - Пятьдесят один год.
  - Да... это уже неизлечимо. Иногда я думаю, где пролегает грань между наивностью и глупостью?.. Думаю и прихожу к выводу, что они как две стороны одной монеты, суть разные грани единого. Однако здесь определенно не такой случай.
  Голос старенького кардинала стал еще менее приятным и каким-то холодным, пронзительным, как итальянский стилет. Уголино закашлялся, шмыгнул носом. И спросил:
  - Чего ты хочешь от меня?
  - Мне нужна твоя поддержка, - прямо и без обидняков рубанул наотмашь Морхауз. Александр долго думал, как наилучшим образом высказать свое пожелание, и пришел к выводу, что в нынешних обстоятельствах следует быть предельно откровенным. У него просто не было времени плести сложные обходные маневры. Старый лис либо поможет, либо нет, и решено это будет сейчас.
  - Будем откровенны и честны, - предложил ди Конти, и Морхауз с трудом сохранил постное выражение лица. Уголино, который предлагал честность - это было ... Александр даже затруднился с поиском подходящего сравнения.
  - Мне импонирует ваша позиция продуманной реформации. "Авиньонцы" жадные глупцы, к тому же французы. А радикалы - жадные сумасброды, и я затрудняюсь предположить, кто опаснее для Рима. Я даже готов мириться с полу-немцем полу-англичанином вроде тебя. Но ... сдается мне, ты опоздал, и ваша партия проиграна.
  - Еще нет.
  - Почти да. Ты слишком увлекаешься большой стратегией и временами пропускаешь незаметные уколы. Французы в последний момент переманили нескольких твоих сторонников - и вот уже все зашаталось. А тебе приходится упрашивать меня помочь.
  - Я не упрашиваю, - сказал Морхауз, и в голосе его лязгнул морозный металл. Кардинал был готов на многое для привлечения старого хитреца, однако это "многое" тоже имело пределы. - Я предлагаю. Ты волен согласиться или отказаться.
  - Гордыня, брат Александр, - поморщился старик. - Гордыня повелевает тобой, а она скверный советчик.
  Он поднял сухую ладонь, предупреждая готовые сорваться с уст Морхауза слова.
  - В иных обстоятельствах я бы даже не стал тебя слушать. Но ... твой план мне нравится. С этим Гильермо... хорошо придумано. Он вполне годится. Поэтому я скажу тебе так.
  Уголино загадочно покрутил пальцами, похожими на ломкие щепочки, улыбнулся. Из-за тонких бесцветных губ выглянули крупные желтоватые зубы, так что старичок на мгновение обрел сходство с ужасными созданиями на картинах Альбрехта Дюрера. В следующую секунду ди Конти снова сжал губы в тонкую нить, спрятал жуткий оскал в мягкую белоснежную бороду.
  - Я посмотрю, что можно сделать за оставшееся время. Подумаю, как помочь тебе. Но...
  Снова последовал неопределенный жест пальцами. Впрочем, Морхауз понял его совершенно правильным образом.
  - Твои условия? - спросил он, заранее содрогаясь от ожидания. Было очевидно, что в сложившихся условиях поддержка старого и мудрого интригана окажется баснословно дорога - во всех отношениях.
  - Я скажу. Потом. Если все-таки решу вступить в игру. И если из этого выйдет толк. Но заранее предупрежу - торг post factum меня оскорбит.
  Морхауз помолчал, машинально барабаня костяшками по деревянному подлокотнику.
  - Первый раз вижу такую интересную манеру торговаться, - медленно заметил он, глядя в стол и сощурившись. - Ты намерен выставить цену после передачи товара?
  - Я скромный хранитель знаний, библиотекарь, бумажная крыса. Откуда мне знать, как торгуются сильные мира сего? Я могу лишь надеяться, что ты не обманешь старика, - снова улыбнулся Уголино, и Александра пробрала морозная дрожь. - Ты просишь чуда, и возможно я смогу его сотворить. Но где один раз, там второй. И возможно уже не в твою пользу...
  - Я понял. Можешь не продолжать.
  - Отлично, - ди Конти хлопнул в ладошки, звук получился глухим и "деревянным". - Как говорят наши коллеги из Общества Иисуса , "Ad maiorem Dei gloriam" - к вящей славе Господней, у нас есть почти час. Употребим же его с пользой!
  
  
  Глава 9
  
  Гильермо Боскэ никогда не стремился к приключениям. Большую часть жизни он провел в монастыре и нисколько не сожалел об этом. Конечно, временами Леону хотелось как-нибудь разнообразить упорядоченную предсказуемость доминиканской обители. Однако по здравому размышлению он приходил к выводу, что это не есть лучшее из возможного.
  Так Гильермо дожил до пятидесяти с лишним лет. Монах вполне обоснованно рассчитывал, что оставшиеся годы - сколько ему отмерил Господь - не будут сильно отличаться от предшествующих. Конечно, если не считать эпизодических визитов Морхауза. Следовало признать, что брат Гильермо ошибся, причем радикально. Жизнь переменилась - буквально по щелчку пальцев кардинала - резко и неотвратимо.
  Боскэ никогда не ездил в автомобиле, никогда не видел больше пяти десятков людей в одном месте, никогда не бывал в крупных городах, тем более в Риме - столице католического мира. Все это ему пришлось пережить в течение двух суток. Избыток впечатлений обрушился на скромного сельского монаха и накрыл его с головой. Так, что при всем желании Боскэ не смог бы внятно описать свой путь. Дороги, машины, разные люди, техника, дома, паровозы, регулярно проносящиеся в небе авиетки и цеппелины. Все - слишком яркое, слишком шумное, слишком ... чуждое.
  Разделить бремя, хотя бы поговорить оказалось не с кем. В пути Гильермо сопровождали два человека. Один - достаточно молодой, однако уже начинающий лысеть, в круглых очках. Одет он был немного странно - в пиджак, который больше походил на укороченную рясу со стоячим воротником. Вроде и не монах, однако, и не мирянин. Человек меж двух миров. Насколько понял Леон, молодой человек исполнял при Морхаузе функцию доверенного секретаря. Впрочем, имя свое он не называл, а Гильермо стеснялся спросить.
  Второй оказался еще интереснее, да и страннее тоже. Высокий и широкоплечий - именно он вошел тогда в келью и призвал (точнее приказал) Боскэ собираться. Настоящий великан, одетый в длинную рясу. Он говорил с тяжелым акцентом и вежливо попросил называть себя Байнетом Андерсеном (наверное швед, подумал Гильермо), а странным казался от того, что иногда звякал. В самом прямом смысле - под рясой что-то слабо гремело, как будто сталкивались тяжелые железки. Боскэ честно постарался угадать, чтобы это могло быть, и решил, что верзила с коротким ежиком светлых волос носит скрытые вериги.
  Означенная пара сразу вежливо, но властно, взяла Гильермо в оборот. Хотя общаться с монахом за рамками строго необходимого была категорически не расположена. Поэтому Гильермо оказался подавлен странствиями, оглушен впечатлениями, прорицал впереди еще больше сует и вообще чувствовал себя очень несчастным. Теперь он сидел в небольшой комнате, убранство которой с некоторой натяжкой мог бы назвать "элегантным" - опять же в силу скудного опыта и отсутствия возможностей для сравнения. И ждал.
  Сумерки растворились в ночной тьме. За окном пошел дождь, капли шлепали по стеклу подобно крошечным барабанщикам. Под высоким потолком светился изящный электрический светильник в виде матового шара, заключенного в сферу из тонких медных прутьев. В его свете все казалось уютным, окрашенным в приглушенно-пастельные тона - даже мрачная ряса Андерсена.
  Гильермо украдкой покачался на диванчике, чувствуя, как мягко пружинит хорошая набивка. Посмотрел на стены, где чередовались резные деревянные панели и матерчатая обивка. В таком окружении его старенькая шерстяная ряса, подпоясанная обычной веревкой, смотрелась ... неуместно, в общем, смотрелась. Почти как го или японские шахматы в скриптории, только игры были интересны и понятны.
  Боскэ закрыл глаза и чуть запрокинул голову, стараясь отрешиться от всего стороннего. Бог с ним, Он всегда рядом и все в Его власти. Какие бы испытания не ждали Гильермо, они соответствуют промыслу Божьему и окажутся не более тяжки, чем способен вынести монах.
  - Верую во единого Бога Отца Всемогущего, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого, - беззвучно и не открывая глаз прошептал Леон католический Символ веры. - И во единого Господа Иисуса Христа, единородного Сына Божия, от Отца рожденного прежде всех веков, Бога от Бога, Света от Света...
  
  * * *
  
  "Одержимость"
  Это слово было сказано и развеяно ветром. Однако не исчезло вместе с колебаниями воздуха. Нет, оно осталось в зале, словно могильный камень на свежезасыпанной могиле. Любая фраза, даже мысль теперь несли его отпечаток. Все говорилось и думалось с оглядкой на бюллетень епископа Эчеверриа, финальный документ, подводящий итог полугодовой эпопее. Написанный сугубо для своих, в одном экземпляре, от руки. Не имеющий ни единого шанса выйти за пределы комнаты иначе, нежели прочно запертым в памяти посвященных. Документ, в котором все называлось прямо, без попыток скрыться за общими словами вроде "Dementia praecox" , "диссоциативное расстройство личности" и тому подобное.
  "Топчет крест... богохульствует... провалы в памяти..."
  Безумие? Нет, для людей веры ответ был очевиден и ужасен в своей простоте. Самое страшное, что может постичь особу духовного звания. Самая скверная напасть, которая только могла обрушиться на Церковь, сразив Предстоятеля. Понтифик неизлечимо болен, скорбен разумом. Одержим.
  Александр Морхауз на мгновение прикрыл глаза и дотронулся до четок из розового коралла. Полированные шарики едва слышно стукнули, напоминая стук камней в го. Привычный звук успокоил, вернул душевное равновесие. Морхауз еще раз быстро перебрал в уме факты и события.
  Первое - скрыть все происшедшее. Сделано. К сожалению не так быстро, как следовало бы, слухи все равно поползли. Но слухи не есть знание, это яд, что опасен слабому, а Церковь сильна. Пока сильна...
  Второе - изолировать безумца, вычеркнуть его из бытия. Сделано. Одержимый старец навсегда сгинет в anus mundi, самом далеком мексиканском монастыре. Мир никогда более не услышит о нем. Понтифик Пий XI более не существует, надо лишь определиться - отрекся ли он или безвременно почил в бозе. Но это еще успеется.
  И третье...
  А вот это предстоит решить здесь и сейчас. И ради этого кардинал-вице-канцлер Александр Морхауз поставил на кон все, даже пошел на поклон к ди Уголино.
  Сегодня решится все...
  
  В зале не было ни стола, ни пюпитров, ни бюро. Ничего, кроме камня, бархата и кресел, более похожих на царские троны. Даже высокие и узкие окна в этот час скрывались за толстыми занавесями, хотя вечер давно уже сдался темной, безлунной ночи. Предполагалось, что здесь не хранят бумаг и записей, что в этом небольшом зале сидят лицом к лицу первые среди равных, решая вопросы жизни и смерти.
  Сегодня их было двадцать семь человек. Неформальные, однако, от этого не менее могущественные вожди трех основных группировок кардиналитета Католической Церкви - со свитой из ближайших сподвижников. И еще несколько человек, не выбравших сторону раскола, но важных для собрания. Среди них, разумеется, вездесущий ди Конти.
  Разные люди, но все как один - в солидном возрасте, самому младшему накануне исполнилось шестьдесят. Все в одинаковых красно-малиновых мантиях и красных шапочках "бирреттах". И все - с одинаковыми взглядами стеклянных, ничего не выражающих глаз. Здесь не место эмоциям, во всяком случае не сейчас, когда ситуация замерла в неустойчивом равновесии и даже неосторожный взгляд имеет особую цену. Лишь Бальтазар Косса, лидер обновленцев-радикалистов, нервно облизывает губы. Но это его обычное состояние, скверная привычка. которая ничего не значит и ни о чем не говорит.
  - Надо признать, хорошая ... мысль, - сказал Косса. Очень осторожно сказал, избегая слов "предложение" или "решение". Мысль, пока ничего более.
  - Хорошая мысль, - повторил Косса. - Ее стоит ... обдумать. Компромиссная фигура, которая не принадлежит к чьему-либо стану. Чистая, светлая душа из народа.
  Кардинал оглядел собрание и повторил более уверенно:
  - Да, из народа. Тот, кто окажется близок и понятен всем. Достойный человек из самых низов, символ надежды для всех истинно верующих. Он поможет нам пригасить нездоровые слухи, что ползут по миру. Явит urbi et orbi новый лик Престола. Успокоит волнения.
  "А еще это вернет душевное спокойствие прихожанам, которые с новой силой понесут деньги в наши церковные кассы" - подумал Морхауз, перебирая четки. - "И восстановит нашу репутацию в картелях, где оборачиваются капиталы Святого Престола, а также всех малиновых попугаев, что ныне собрались тут."
  "Римлянин" Косса перевел дух и закончил уже на деловой ноте, словно повторяя за Морхаузом:
  - И за его спиной мы сможем спокойно разрешить все наши разногласия. без пагубной спешки, в мире и согласии, пусть хотя бы внешнем.
  Морхауз глубоко вдохнул и выдохнул, понимая, что близится его звездный час. Или время грандиозного провала - это уже по результатам. Бальтазар Косса измерил силы и понял, что с обширным лагерем строгих консерваторов ему не тягаться. Значит "обновленцы" у него, Александра, в кармане.Теперь силы почти равны, но к сожалению только "почти". Бертран де Го, главарь "авиньонцев" буквально в последние часы переманил нескольких сподвижников от самого Морхауза. С ними у реформаторов было бы зафиксированное преимущество. Без - неустойчивое равновесие.
  Страх и волнение ушли, перегорели. Кардинал снова был собран и готов к схватке. Единственное, что нервировало, это нерешенный вопрос Уголино. Древний хрыч ничего толком не пообещал, даже не намекнул, чем он собирается помочь умеренным реформаторам. А значит, рассчитывать на него не приходилось.
  - Ширма, фиговый листок, - Раймон Бертран де Го картинно поджал губы в нарочито брезгливой гримасе. Мягкий французский акцент "авиньонца" бесил Морхауза - казалось, что уста де Го извергают не слова, но переслащенную патоку.
  - Это недостойно и глупо, - решительно продолжил француз. - Церковь превыше этих жалких трюков. Мы - князья Престола, мы не унизимся до ярмарочных фокусов!
  Среди консерваторов прокатилась глухая волна - кардиналы переглядывались, кивали, негромко соглашались. Очень негромко - сейчас поединок шел между лидерами.
  - Что предлагает нам смиренный собрат Александр? - саркастически вопросил де Го, демонстративно принижая статус Морхауза. Означенный собрат сохранил на лице смиренность, однако сжал четки так, словно то была удавка на шее поганого французишки.
  - Он предлагает нам ком-про-мисс! - выговорил противник, закатывая глаза на каждом слоге. - Компромиссный папа! Где это видано? Когда это было видано?!
  Ответ у Морхауза был приготовлен заранее.
  - Помнится, нечто подобное уже имело место, - Александр сильно наморщил лоб, как будто и в самом деле мучительно пытаясь вспомнить. - Кажется, подобный, так сказать "компромиссный папа" основал орден целестинцев?
  Легкий шум снова прокатился среди собрания, кардиналы оценили удар. Раймон де Го был целестинцем, а этот орден шесть веков назад основал Целестин V. Тот самый Целестин, который вел простую, праведную жизнь монаха и отшельника по имени Пьетро Анджелари, а затем был избран конклавом в сходных обстоятельствах - на пороге тяжелого кризиса Церкви.
  Де Го побагровел, поняв, что пропустил удар, причем глупо, по-детски. Впрочем французам всегда была присуща поверхностность в изучении истории папства, они спешили жить днем сегодняшним.
  - Да он даже не священник, этот ваш святой человек из народа! - возопил кардинал Раймон. - Если уж идти по следам предшественников, то следует избрать фигуру более известную и более заслуженную!
  Кардиналы закивали. Ободренный де Го набрал полную грудь воздуха и сказал:
  - Мы не можем позволить себе нарушать правила...
  Посох ди Конти ударил в мраморный пол, словно молния языческого бога Зевса. Дерево ударило в камень с оглушительным треском, оборвав возмущенную тираду француза. Бия посохом, кардинал Уголино прошествовал в центр зала. Морхауз мысленно перекрестился.
  Прочно утвердившись в центре внимания, Уголино обвел собрание поистине дьявольским взором, от которого некоторые собратья перекрестились уже вполне явственно. Больно уж страшен и зловещ казался старый согбенный итальянец.
  - Стыдитесь, братья! - возвестил ди Конти, подняв посох и махнув им, как будто намереваясь обломать о чью-либо спину.
  "Ты что задумал, старый осел..."
  Морхауз нервно сжал кораллы. Не то, чтобы он отказывался от поддержки, но как-то все это было ... неожиданно. Александр был готов к выпаду француза и намеревался парировать. Но Уголино сломал всю партию, разыгрывая собственные ноты.
  - Черт побери, я как будто читаю сладенькую историю для благовоспитанных девочек! - зычно проорал Конти, все так же размахивая резной палкой из прочного дуба. Было решительно неясно, как в пожилом теле может скрываться столько сил и голоса.
  - Истинно говорю вам, предпоследние времена приближаются! Потому что глупость человеческая есть тягчайший из грехов, и близок день Страшного Суда, если недуг глупости не пощадил даже моих собратьев!
  Согбенный старик в искренней ярости отшвырнул палку под ноги Раймону де Го. Француз машинально откинулся назад, вздрогнув от неожиданности.
  - Правила! - с невыразимым презрением выговорил седой кардинал. - Вы еще скажите "мораль"! Или даже "толстовщина"!
  Сложное русское слово, давно ставшее нарицательным, Уголино выговорил без малейшей запинки.
  - А может нам всем дружно сбросить эти гнусные тряпки? - ди Конти потряс полой роскошной мантии, словно намереваясь ее разорвать. - Наденем рубища, изгоним менял из храмов и уволим бухгалтеров, что ведут наши дела?!
  Итальянец выпрямился и скрестил руки на груди. Борода его воинственно задралась почти параллельно мраморному полу. Морхауз с удивлением отметил, что ди Конти на самом деле достаточно высок, просто возраст и болезни скрючили старика.
  - Позвольте напомнить вам простые истины, братья мои, - внушительно попросил Уголино. - "И Я говорю тебе: ты - Пётр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее; И дам тебе ключи Царства Небесного: и что свяжешь на земле, то и будет связано на небесах, что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах."
  Уголино поднял руку, сжатую в костистый кулак.
  - Есть лишь один Бог, и лишь одна Церковь, в чьих руках ключи Царства Небесного. А мы - суть князья Церкви. Мы - воля и рука Господня на земле. Никто не властен над нами в делах церковных, потому что нельзя быть слугой и господином самому себе. Мы - и есть Церковь, а Церковь есть мы!
  Кардинал медленно опустил кулак, обводя сумрачным взором собратьев.
  - И только мы решаем, что хорошо для истинной веры, для Святого Престола. Мы связываем и решаем дела церковные на земле, потому что так повелел Господь. И если даже адские врата нам не угроза, то что говорить о каких-то правилах, которые мы сами себе устанавливаем?!
  Уголино значительно поднял палец, указывая в невидимое небо.
  - Здесь и сейчас нам предстоит принять решение. И руководствоваться в этом надлежит лишь одним - пойдет ли сие на пользу Престолу и людям, что стоят у его подножия, то есть нам. Правила, мораль, устав... - все это мишура! Имеют значение только наша воля и наше решение. А толпа прислужников, что кормится нашими щедротами и золотом, обоснует все, что угодно. И преподнесет миру наше решение самым правильным образом.
  Итальянец сделал короткую паузу - ровно на столько, чтобы вдохнуть, не позволяя перебить себя оппонентам.
  - Священник, не священник - это не важно. Потому что если мы сочтем, что это во благо - он станет дьяконом, священником и епископом, как Мартин V в 1417 году. За три дня, как Мартин, или за один час - это опять же решать только нам. Потому что только мы есть Правило и Основание. Dixi, братья.
  
  * * *
  
  Пронзительный, громкий лязг ударил по ушам, запрыгал меж стен, отражаясь от высокого потолка. Казалось, от него даже стекла завибрировали. На самом деле шумело не так уж громко, просто в комнате было слишком тихо, и потому контраст вышел особенно оглушительным.
  Андерсен чуть склонился вперед и выдвинул мощную нижнюю челюсть вперед, как ящик стола. Одновременно он поджал губы, от чего лицо великана приобрело выражение одновременно и задумчивое, и суровое. Секретарь сноровисто подскочил и быстрой рысцой устремился в дальний угол. Только сейчас Гильермо понял, что звенел, наверное, телефон, только скрытый. И сейчас на звонок ответят.
  Так и получилось - секретарь нажал на панель, которая повернулась на оси и открыла взорам аппарат. Только с обычным телефоном он имел мало общего. Это было странное сооружение, похожее одновременно на слуховую трубку, небольшую пишущую машинку и блок пневмопочты - Гильермо видел все эти приспособления на рисунках в журналах, что изредка окольными путями попадали в монастырь. Еще из агрегата торчали странные провода и штепсели, но об их назначении оставалось лишь догадываться.
  Секретарь чем-то щелкнул, набрал короткую комбинацию на незаметном циферблате. Все это время звонок продолжал вопить. Наконец зловещая машина умолкла и пискнула, мигнув желтой лампочкой. Лишь после этого секретарь вытащил наружу телефонную трубку и поднес к уху. Трубка тоже показалась Гильермо ненормальной - один ее конец буквально вставлялся в ухо, а другой, "говорильный", выглядел непропорционально большим. После секундного удивления Боскэ понял, что на самом деле это не фантазия сумасшедшего оформителя, а хорошо продуманная конструкция. Никто, даже стоя рядом, не мог услышать ни слова из динамика в ухе, а широкий микрофон скрывал губы говорящего, да еще и глушил звук.
  Секретарь слушал и молчал, на его лице не отражалось ни единой эмоции. А вот Байнет наоборот, мрачнел с каждой секундой, как будто сам факт одностороннего разговора значил что-то крайне важное. Валики бровей надвинулись на глаза великана, как тяжелые камни. Мрачный взгляд остановился на Гильермо.
  Все так же без единого слова секретарь убрал трубку - именно убрал, а не повесил. Снова чем-то пощелкал, закрыл панель. Вздохнул и только после этого повернулся к спутникам.
  - Ну? - мрачно и кратко вопросил Андерсен.
  Секретарь, не отвечая, прошел к Гильермо, а затем... затем случилось то, чего Боскэ мог бы ждать в последнюю очередь. И даже если бы ему рассказали заранее - все равно не поверил бы.
  - Безусловно, это с одной стороны преждевременно и не отвечает канону, - мягко, безукоризненно ровным тоном сказал секретарь Леону. Каждое слово звучало отточено и без малейшего зазора ставилось в плотном ряду коллег. - С другой, не могу отказать себе в удовольствии и чести стать первым, от кого Вы услышите эти слова..
  Странная пара и раньше обращалась к Боскэ на "вы" - общались все трое на французском, где в отличие от английского "you" есть разделение на "vous" и "tu". Но впервые это "вы" прозвучало с Большой Буквы. И пока Леон старался понять, что бы это все значило, молодой человек в очках опустился на колено. А затем сказал, почтительно склонив голову, два слова:
  - Episcopus Romanus.
  Гильермо поверил, сразу и бесповоротно. Слишком много произошло за два дня, чтобы удивляться и переспрашивать. Этого не могло быть - и все же, он поверил. Потому Боскэ не стал ни переспрашивать, ни сопротивляться, когда секретарь взял непослушную, одеревеневшую ладонь монаха и поцеловал ее с должной степенью благоговения. Гильермо просто понял, что в эту минуту его жизнь необратимо разделилась на две части. До и После.
  Андерсен остался сидеть, мрачно и недовольно хмурясь. Лишь буркнул себе под нос, обращаясь определенно к Леону, однако тихо, почти на грани слышимого:
  - Что ж, надеюсь, ты всего этого стоишь... Ваше Святейшество.
  
  
  Глава 10
  
  Premier, по-французски - "первый", причем произносить это следовало с почтением, так, чтобы сразу становилось понятно - не просто первый, но безусловно Первый. Так во всем мире уже лет двадцать привыкли называть Бейрут. И если картельный город Дашур был жемчужиной Востока, то крупнейший город Ливана заслуженно считался бриллиантом Юга. Конечно, значение средиземноморского региона было уже не то, что четыреста лет назад, до открытия Америк и превращения Атлантики в большую "торговую лужу". Однако здесь по-прежнему находили занятие миллионы людей, движущих важные шестеренки мировой экономики. Миллиарды франков, рублей, талеров, долларов, луидоров, фунтов и эскудо ежедневно меняли владельцев, переписывали человеческие судьбы, давали жизнь и отнимали ее. Номинально здесь даже имелась некая централизованная власть - город по-прежнему управлялся британской колониальной администрацией. Фактически же ... Впрочем, печаль англичан относительно утерянного имперского могущества никого кроме них самих не интересовала. Да и сами англичане, во всяком случае, те, с кем сталкивался Хольг, тоже давно и с увлечением играли по новым правилам франкоцентричного мира. Благо места в нем хватало всем.
  Даже гнусным сальваторцам...
  Хольг бегло скользнул взглядом по Чоке и Бенхамину, которые увлеченно считали передаваемый товар. Третий "муравей", Хесус, разыгрывал сурового пахана. То есть грозно кривил и без того страшную татуированную рожу, поминутно хватаясь за ствол многозарядного MAS. Совершенно детская любовь "разрисованных" к французским пистолетам не переставала удивлять Хольга. Франки умели многое, но вот пистолеты у них были скверными, даже американцы делали лучше. И тем не менее каждый "мекс" считал своим долгом обзавестись именно французским пистолем, в крайнем случае револьвером, но непременно "Chamelot". Причем оружие претерпевало мистически-жуткие метаморфозы с золочением и серебрением, гравировкой, перламутровыми накладками и прочей клоунадой.
  Впрочем, варварские вкусы в оружии были наименьшей из проблем. связанных с сальваторцами.
  Хольг машинально потер правый бок, который все еще болел. Срастающимся ребрам требовался покой, а именно этого хозяин им предоставить не мог. Теперь, под новыми хозяевами, ганза работала в два раза интенсивнее, получая в два раза меньше. Но по крайней мере, компания сохранила жизнь.
  В Бейруте практически не оставалось государственного присутствия, которое могло бы придать смысл понятию "контрабанда". Однако в нем набирали силу картели, которые очень косо глядели в сторону нелицензированных продавцов и внегильдийских торговцев. Поэтому, если раньше романтики с большой дороги опасались полиции, то нынче следовало оглядываться в опасении кригскнехтов и пинкертонов. У "муравьев" здесь были на удивление неплохие знакомства и связи, так что риск оказывался минимальным, и тем не менее все работали споро.
  Хольг вытащил из кармана спичечный коробок, достал из него комок прессованного бетеля со щепоткой извести. Жвачку кинул в рот, коробок бросил на землю и притоптал каблуком. Фюрер терпеть не мог бетеля, но в умеренных дозах восточная гадость тонизировала, а бодрость ума и тела - то в чем он сегодня очень нуждался. Вязкая масса сушила рот и горчила, но Хольг методично размалывал ее челюстями, не обращая внимания на тупую боль в сломанных зубах.
  Хесус перехватил недоброжелательный взгляд фюрера и злобно ощерился. Прогавкал короткую фразу на том, что считал французским наречием. Хольг щелкнул пальцами у челюсти и односложно сказал:
  - Болят.
  Мекс улыбнулся и кивнул, корча умилительную рожу. Именно он в свое время оставил Хольга без нескольких зубов. Хесус согнал улыбку и разразился потоком слов. Фюрер как обычно почти ничего не понял, но отреагировал привычно - опустил голову, принял подобострастную позу и быстро пробормотал череду извинений. Их в свою очередь наверняка не понял "муравей", но здесь имели значение не слова, а тон и поза.
  Все прочие - ганза и трое носильщиков принимающей стороны работали не поднимая глаз, в молчании. Даже Родригес перетаскивала маленькие ящички с дефицитными медикаментами. В иных обстоятельствах фюрер помог бы, но "мексы" вообще не понимали, как может работать главарь. Тем самым, Хольг сразу опустил бы себя до уровня тягловой лошади, утратив даже подобие уважения.
  Передача товара происходила в широком поясе складов и трущоб, окруживших собственно Бейрут. Меж четырех ангаров из ржавого кровельного железа, под дырявым брезентовым тентом грузовик и оба "рено" освобождались от груза. Все происходило в молчании, при свете единственной лампы "летучая мышь", подвешенной на крюке из громадного гвоздя.
  Холь почувствовал, как пот струится по лицу, а куртку, казалось, можно вообще выжимать. Он отошел в сторону, тяжело хромая, вытер лицо старым драным платком. Хесус что-то оскорбительно проржал в след фюреру, Бенхамин присодинился, но Хольг лишь сгорбился, словно укрываясь от ветра.
  Один из негров споткнулся и едва не уронил коробку. Внимание сальваторцев переключилось на него. Хольг посмотрел на свои "бронзовые часы", в которые, наконец, вставил пластмассовое стекло. Время близилось к полуночи.
  Прохладный ветерок зашуршал по крышам, овеял потные лица. Предчувствуя конец работы, все заработали быстрее, почти с остервенением перекидывая груз. Последними шли ящики с гранатами, настоящими немецкими "кардерами", а не самоделками из консервных банок с ампульными детонаторами. Самый опасный товар за который картельные "криги" расстреливали на месте. Зачем "муравьям" понадобились армейские гранаты, не следовало даже думать.
  Хольг еще раз посмотрел на часы. Минута первого... Фюрер закашлялся, как демонстрант, надышавшийся хлорпикрина, надолго и тяжело. Тут случилась некоторая заминка - второй негр случайно толкнул Максвелла, рыжий англичанин с проклятиями сбил черного с ног и начал увлеченно его пинать, рыча как питбуль. Избиваемый тихо подвывал, сжавшись в клубок со сноровкой человека, привычного к побоям - колени к груди, ладонь на шее сзади, локоть прикрывает лицо. Второй негр суетливо бегал в стороне, жалобно вскрикивая и размахивая руками. Лохмотья его шинели топорщились, как перья диковинной птицы. Хохол сплюнул, пожал плечами и отступил к грузовику ганзы, завозился там, чем-то гремя в тени.
  Принимающие мексы остановились, без особого любопытства взирая на сцену. Уж чем их точно нельзя было удивить, так это избиениями кого-либо. Их главный - голый по пояс толстяк (как обычно - покрытый цветистыми татуировками) надул толстые, вывернутые губы и с неудовольствием причмокнул. Хесус зло покачал головой и шагнул к Максвеллу. Хольг выдохнул и посмотрел в небо, точнее в дыру, через которую небо заглядывало под брезентовый тент.
  - С-с-скотина, - выразительно выдохнул Максвелл, наконец, прекратив побои. Еще раз ударил скорчившегося чернокожего, брезгливо, самым концом ботинка. И глянул прямо в глаза Хесуса, что стоял почти вплотную, занося руку для удара.
  Видимо в последний момент "муравей" что-то понял. Может быть, запоздало сопоставил кашель фюрера и начавшийся бардак. Так или иначе мекс вздрогнул и попытался отшатнуться. Но не успел - англичанин молча и без прелюдий врезал ему в челюсть коротким хуком слева. Рыжий стрелок был крупным и сильным, удар - хорошо поставленным, а "муравей", как и большинство его собратьев, хилым и недокормленным. Поэтому кулак Максвелла сразу отправил сальваторца в нокаут. В правой же руке англичанина как по волшебству возник маленький "браунинг" - на сей раз рыжий изменил "кольту" ради малого размера.
  Негр, что стоял в стороне, прекратил причитания и выхватил из-под шинели пистолет-пулемет. Не свою обычную английскую штамповку, а турецкий "Porto", оружие далеко не из лучших, но с одним ценным достоинством - на ствол удобно и надежно навинчивался самодельный глушитель из масляного фильтра. Хохол распрямился, словно отпущенная пружина, без своего любимого пулемета, но с испанским пистолетом "Астра". Пистолет был доработан вручную, с удлиненным магазином, дополнительной рукоятью перед скобой и непрерывной стрельбой.
  Когда более-менее опытные люди составляют единый план, а затем слаженно исполняют - все происходит очень быстро. Сальваторцы не страдали доверчивостью и сами были парни не промах. Однако они уже привыкли к покорности ганзы, а разыгранная сценка распылила внимание. В итоге банда Хольга выиграла главное - инициативу и, соответственно, первые, самые ценные, мгновения схватки.
  Выстрелы звучали глухо, как удары деревянным билом по толстой, плохо натянутой коже. Разве что револьвер Родригес бахал на всю округу. Бенхамин и Чока легли первыми. Порядок целей заранее не распределялся, потому что ни одна передача не походила в точности на предыдущие, а кроме того, Хольг не настолько доверял своей команде, чтобы раскрывать план заранее и проводить тренировки. Постоянные сопровождающие до смерти надоели ганзе, вызвали всеобщую ненависть наглым высокомерием и постоянными оскорблениями - их стрелки положили первыми. Принимающая сторона спохватилась и даже успела сделать несколько выстрелов, но безо всякой пользы. Сальваторцы традиционно не умели стрелять, полагаясь на численность.
  И все закончилось. Последний "муравей" решил, что проявил достаточно героизма и неожиданно резво бросился удирать. Ему почти удалось, но тут быстро и три раза подряд жахнул револьвер Родригес - девушка стреляла в ковбойском стиле, от бедра и с курка, при нажатом спуске. "Муравей" - тот самый толстяк - захлебнулся кровью из пробитых легких и медленно повалился на самой границе между светом и окружающей тьмой.
  - Cerdo! - прокомментировала блодинка
  Хольг быстро перезарядил "кольт", замер, прислушиваясь. Досадливо поморщился - именно в эту секунду Родригес вздумалось пижонски прокрутить барабан ее "Echeverria", а тот лязгал, словно кабестан у корабля.
  - Все? - ливиец Кушнаф опасливо высунулся из кузова. Мунис стрелял еще хуже "мекса" и предпочитал решать все вопросы с помощью ножа. Китаец высовываться не стал.
  - Все, - кивнула Родригес, записавшая в личный мартиролог очередного покойника. Иногда фюреру хотелось спросить, сколько их всего на счету у любовницы, однако это казалось нескромным.
  Хохол щелкнул затвором, загоняя новый магазин в "Астру".
  - Вот же шлёндры тупорыли! - высказался он от души. - Руки з сраки, стрыляти б навчылысь! А то у воякы прямують, хай вашу грець! Дидька лисого вашой мамци за пазуху!
  - А все-таки из пулемета вышло бы лучше, - сообщил он уже персонально фюреру на отличном русском.
  Невесомый дымок струился в прыгающем свете лампы, пахло кровью и сгоревшим порохом. Мунис выскользнул из грузовика, уже с ножом наготове. Он быстро и сноровисто дорезал раненых, попутно с дивной ловкостью облегчая их карманы. Карманы выдались тощими и скудными, ливиец тихо грустил по этому поводу. Негр с турецкой стрелялкой уже перезарядился и помогал собрату подняться. Тот отряхивался и скалился в щербатой улыбке. У него была самая трудная роль - отвлечь внимание противника, и Хольг до последнего опасался, чтобы черная обезьяна все правильно поняла. Родригес тихо шагнула к командиру, подобрала пустой магазин у его ног, протянула фюреру. Тот взял, сунул в карман и досадливо качнул головой, будто вытряхивая из ушей металлический лязг. Прислушался вновь.
  Бейрут никогда не спал - ни деловой центр, ни пригороды. Так и сейчас - кругом кипела скрытая жизнь. Но вокруг неприметного уголка передачи товара распространялось молчание - словно круги на воде от брошенного камня. Округа в радиусе примерно полукилометра затихла, опасливо выжидая. Закон глуши - когда рядом стреляют, пусть даже без ажиотажа и быстро - замри и выжди. Хольг посмотрел на часы. "Летучая мышь" потихоньку угасала, но стрелки блестели в умирающем свете. Пять минут первого. Что ж, пока все шло как и было запланировано.
  Фюрер сплюнул ненавистную жвачку. Бетель окрасил слюну в красный цвет. так что Родригес вздрогнула - на мгновение показалось, что Хольга вырвало кровью.
  Неподалеку зашумело, зарычало - моторы, по крайней мере, трех машин. "Берите с собой итальянский грузовик и русский пулемет. И не дай вам бог перепутать." - некстати вспомнилась популярная в Шарме присказка. Вспомнилась - и вылетела из головы.
  - Этот жив? - кратко спросил фюрер скорее у самого себя, глядя на Хесуса. Нокаутированный сальваторец единственный пережил стремительную перестрелку. Теперь он потихоньку приходил в себя, бессистемно подергивая конечностями.
  Хольг поднял голову, оценивая расстояние до приближающихся машин. Снова посмотрел на "муравья".
  - Мало времени, - подсказала Родригес.
  - Успеем, - тихо сказал фюрер. - Было бы желание.
  Перехватив его взгляд, девушка молча и быстро вытащила из кармана медный кастет, протянула командиру.
  Хесус почти пришел в себя и даже попытался встать на четвереньки, вращая мутными глазами.
  - Здоров, - уважительно отметил Максвелл, потирая левый кулак.
  Хольг продел пальцы в отверстия на кастете, махнул рукой для пробы. Присел на одно колено у Хесуса.
  - Пальцы плохо гнутся, стрелять могу только левой, - сообщил фюрер врагу. - И глаз, похоже, потихоньку слепнет. Так что, думаю, ты мне сильно задолжал.
  "Муравей" захрипел, выплюнул сгусток крови, целясь в лицо ненавистному белому. Не попал.
  - Но мы люди цивилизованные, - сказал Хольг, занося кулак с тускло поблескивающей медью. - Так что долг я верну с процентами.
  
  Товар загнали быстро и без особых эксцессов. Хольг рисковал, назначая встречу на месте стремительной экспроприации, но с другой стороны так удалось включить в предложение все машины. В ином случае две трофейных колымаги пришлось бы бросить - вести их по ночному лабиринту было некому. Продали сразу все - машины, товар, оборудование, большую часть оружия. Оставили только самое необходимое, что умещалось по карманам и в вещмешках. И пистолеты. Рассчитались на месте, во вполне годных франках и немного эскудо.
  - Мы договаривались на пол-цены, - сумрачно и очень тихо заметил Хольг. - А не на треть.
  - Верно, - так же тихо, только для ушей фюрера согласился главарь перекупщиков, старый знакомый Родригес и давний партнер в каких-то мутных делах. - Но выбирать то вам не приходится? Кроме того, когда расписные начнут бегать по всему Ливану и спрашивать, кто что видел - мы ответим не сразу. Скажем, сутки молчания - это наш бонус.
  Хольг поразмыслил, оценил, что черноусый и чернобородый испанец говорил тихо, только для фюрера, не роняя его авторитет перед ганзой. Криво ухмыльнулся и молча сунул пересчитанные банкноты в свой конверт - пачка вышла достаточно толстой.
  - Куда теперь? - для порядка спросил испанец.
  - Далеко, - исчерпывающе отозвался Хольг.
  На мгновение показалось, что черноусый намерен поцеловать Родригес, так сказать, на правах старого знакомого. Фюрер незаметно придвинул руку к рукояти "кольта". Испанец усмехнулся, махнул рукой и развернулся к машине.
  - Все, уходим, - коротко бросил Хольг своим. Отступала ганза медленно, спинами вперед, до последней секунды готовая к схватке. Но - обошлось.
  - Вот и упростились, - потер ладони Максвелл. Перед делом он закинулся таблетками по полной программе и теперь находился в легкой эйфории. - Как эти ... сицилисты. Голые люди на голой земле.
  - С деньгами, - тихонько подсказал Чжу. Очень, очень тихо.
  - Як голый, лыше с пистолэм, - огорчился Хохол.
  - Куда теперь, командир? - высказал общий вопрос ливиец Кушнаф.
  - Прямо, - довольно зло вымолвил фюрер. Его все еще не отпускало. Сердце билось в ребра, пот струился под курткой. Увечная нога зверски болела. - Идем в город, к вокзалу, что на севере. За час быстрым шагом добредем. По пути обсудим, как дальше жить.
  Хольг пропустил всех вперед, сам двинулся замыкающим. Для человека, у которого в кармане лежало почти тысяча франков, предосторожность была не лишней. Чтобы люди не искушались, лучше просто не давать им повода искуситься. Мунис пошел первым. уверенно показывая дорогу в лабиринте темных улочек. Родригес чуть отстала и шепнула на ухо фюреру:
  - А ты и в самом деле выстрелил бы? За меня...
  - Ты - моя, - так же шепотом отозвался Хольг.
  Девушка улыбнулась и шагнула вперед.
  Ганза втянулась в лабиринт пригородных трущоб короткой колонной, как опасная, ядовитая многоножка. Нищие, сутенеры, проститутки, мелкие бандиты уходили с дороги, растворялись в тенях. Безошибочный инстинкт трущоб подсказывал им, что здесь нечего ловить, кроме неприятностей. От небольшой группы собранных целеустремленных людей несло кровью и смертью.
  Безусловно, еще до рассвета о них узнает каждая собака, но Хольг рассчитывал успеть раньше.
  Фюрер снова сверился с часами. Двенадцать десять. До поезда на Пальмиру еще два часа. Пока что они успевали.
  
  
  Глава 11
  
  Немногие умеют должным образом работать с документами. Еще меньше тех, кто любит это занятие. А людей, в которых два означенных достоинства органично сочетаются - исчезающе мало в сравнении с безбрежным океаном мировой бюрократии.
  Неизбежная пыль, резкий запах канцелярского клея, чернильные пятна, необходимость напрягать ослабевающее с каждым годом зрение в неярком свете, что проникал через узкие окошки древних помещений - увы, но князьям Церкви не по статусу было арендовать просторные светлые конторы в современных небоскрёбах Нового Света или деловых кварталах европейских столиц - всё это отвращало большинство иерархов Римской католической церкви от презренной бумажной работы. И даже неумолимая поступь прогресса, принёсшая в монастыри и соборы электрический свет, проекторы, телефоны - не сподвигала кардиналов к бюрократической прилежности.
  Александр Морхауз относился к абсолютному меньшинству и с большим удовольствием занимался тем, что у его коллег вызывало глубокое раздражение. Строго говоря, кардинал ценил не столько ежедневную обработку должного числа актов, отчетов, донесений etc., сколько возможности, которые открывались при правильном подходе к документообороту. А возможности эти были велики, почти безграничны. Нужно было только правильно читать и разумно использовать черные символы на бумаге.
  Вероятно, именно поэтому единицам удавалось достичь той власти, которой сейчас обладал Морхауз. Власть - это знание, а знание приходит лишь к тем, кто готов терпеливо просеивать тонны пустой руды и фальшивой слюды в поисках драгоценных крупиц истинного золота.
  Кардинал откинулся на спинку скрипнувшего кожей кресла. Здесь, в его святая святых, не имело смысла стремиться к какой-то демонстративной аскезе. Рабочая обстановка должна быть тем более удобной, чем тяжелее труд. Взгляд Морхауза привычно скользнул по комнате. Довольно широкие окна пропускали достаточно света, чтобы можно было без затруднений разбирать не только каллиграфически исполненную корреспонденцию Престола, но и написанные корявым почерком депеши из краёв, куда едва дотянулась цивилизация. В пасмурные же дни или - как сейчас - в вечерней тьме задергивались плотные шторы и включалось вполне современное электрическое освещение, поставленное лучшими французскими мастерами.
  Морхауз потер затекшие веки и поднял очередной лист. Мятый, с оборванным краем и колонками граф - очевидно из старой бухгалтерской тетради. Такие тщательно сохраняются в глухих местах, как источник драгоценной бумаги для записей. Вопреки ожиданиям стороннего человека, именно таких посланий - написанных грубыми, непривычными к перу руками, на замусоленных листках (иногда и на оберточной бумаге) - в канцелярии оказывалось подавляющее большинство.
  Прошения священников из городков Южной Америки, депеши из азиатских монастырей, сообщения африканских контракторов - каждая бумага, от мелованных с золотым тиснением гербовых писем до рваного клочка телеграфного бланка с Африканского Рога, на котором отчётливо были видны следы кружки с кофе - всё находило своё место в завязанных папках из плотного красного сафьяна.
  Ведь сказано в Евангелии от Луки: "Ибо кто из вас, желая построить башню, не сядет прежде и не вычислит издержек, имеет ли он, что нужно для совершения ее, дабы, когда положит основание и не возможет совершить, все видящие не стали смеяться над ним, говоря: этот человек начал строить и не мог окончить?"
  'Ведь Церковь Христова суть учёт и контроль' - неожиданно пришла в голову Александра мысль. Собственная, более "мирская" версия библейской мудрости понравилась кардиналу лаконичностью и полнотой. Некоторое время он рассматривал её со всех сторон, пытаясь найти некий изъян или более красивую формулировку, но так и не решился изменить хоть слово. В конце концов, он отложил её в дальний уголок памяти, намереваясь использовать при соответствующей аудитории. Искусный оратор, Морхауз ценил искусство импровизации и при необходимости охотно к нему прибегал, но все же старался никогда не оставлять свои речи на долю случая.
  По толстому ковру прошуршала открывающаяся дверь - вошёл личный секретарь кардинала, один из трех людей, которые могли входить к Морхаузу куда и когда угодно, без предупреждения. Двое других ныне сопровождали Гильермо Боскэ. Секретарь - дородный мужчина с щегольской бородкой и тёмными волосами до плеч - при первой встрече неизбежно вызывал мысли о Карибском море и славных временах пиратской вольницы. Свободная рубашка, чёрная кожаная повязка на левом глазу, прищуренный взгляд, шрам поперёк лба, скрипящие ботинки и шаркающая походка ассоциировали фра Винченцо исключительно с образом испанского флибустьера. Впечатление это было абсолютно ложным - всю свою жизнь секретарь посвятил Церкви, а шрам, взгляд, да и всё остальное (кроме причёски) получил после страшного пожара в монастырском архиве более двадцати лет назад. Тогда молодой монах, рискуя жизнью, вынес из всепожирающего пламени ценнейшие документы, от которых многое зависло в жизни одного скромного епископа. Епископ никогда не забывал оказанных услуг и оценил готовность архивиста пойти на риск ради будущих преференций. Надо сказать, Морхауз ни разу не пожалел об оказанной милости. Последнее, в чём можно было бы заподозрить фра Винченцо, глядя на него - это в невероятной усидчивости и внимательности. Тем не менее, указанными добродетелями монах с колоритной внешностью флибустьера оказался наделен с похвальным избытком.
  - Телеграмма, - сообщил секретарь, обнаружив патрона не занятым. - Фра Алешандри не может покинуть монастырь по причине несварения желудка. Симптомы тревожные, показана госпитализация.
  Морхауз задумался. Секретарь терпеливо ждал. Оба этих человека слишком давно и хорошо знали друг друга, им не нужно было лишних слов. Кардинал сразу понял, почему новость была сообщена ему лично, а секретарю не нужно было объяснять. почему именно этот факт он выхватил из общего потока сведений.
  Брат Алешандри, настоятель небольшой католической обители, что триста лет назад была основана португальцами, разменял восьмой десяток лет, что не прибавило ему здоровья. А продукты по дороге с нагорий имели отвратительную привычку быстро и незаметно портиться. Известный небольшой риск, на который братья из века в век шли во славу Христову. Но ещё брат Алешандри с давних пор оставался доверенным лицом Морхауза в тех краях - и, разумеется, должен был курировать предстоящие мероприятия. Из тех, что оказывались напрямую связаны с фигурой будущего понтифика.
  Неисповедимы ли пути Господни?
  Кардинал поглядел на часы. Здесь никогда не появлялись посторонние, так что настольный, солидный механизм был достоин владельца - не скрытый в столешнице скромный циферблат, а золото, слоновая кость, эбен. Подарок от абиссинского Патриарха в ознаменование грядущего великого события. И, разумеется, вполне открытый намёк на то, что древнейшая из христианских Церквей ставит себя не иначе как наравне с Римом.
  Много десятилетий назад, перед самым постригом, юному Александру казалось, что из трёх обетов самый тяжёлый - обет целомудрия. Довольно скоро будущему кардиналу довелось осознать всю наивность своих сомнений. Целибат был вопросом не столько силы воли, сколько очередным способом избегать неизбежных ошибок и провалов, сопутствующих юности. Суровейшим испытанием, единственным, которое позволяло добиться чего-либо, являлось терпение. Умение отрешиться от всего суетного и сосредоточиться на проблеме.
  Морхауз терпеливо задумался над возникшей неурядицей, отстранённо наблюдая за плавным ходом золотых стрелок.
  В хороших книгах обычно все взаимосвязано. Персонажи совершают правильные поступки, обусловленные окружением и причинами. От малого - к большему. От фактов - к строгим и последовательным умозаключениям. В жизни же случается иначе... зачастую - радикально иначе.
  Александру Морхаузу следовало бы пройтись острым умом по цепи странных совпадений, которые имели место за последний месяц, придти к определенным умозаключениям, проверить несообразности. И наконец, после сложной интеллектуальной комбинации...
  Ничего этого кардинал делать не стал. Вернее все описанное уместилось в несколько мгновений напряженной умственной работы. А затем, повинуясь не логике, а наитию, Морхауз снял телефонную трубку и приказал секретарю соединить его по официальной линии с одним из злейших врагов кардинала. То есть с Бенуа-Мари-Селестеном де Кюси, герцогом-архиепископом Реймским.
  
  На мирской взгляд, это был лишь один из высокопоставленных клириков, коих в Святой Церкви насчитывались сотни: митрополиты церковных провинций, главы архиепархий, титулярные руководители кафедр ныне не существующих древних городов. И, разумеется, не считая тех, кому столь высокий титул присваивался персонально Папой. Однако место за кафедрой собора Реймса среди посвящённых в тонкие материи Святого Престола значило больше, чем иная кардинальская сутана. Герцог-архиепископ Реймса - не просто клирик, он "пастырь королей".
  То была традиция, уходящая во тьму веков, столь значимая, что её сохранение было первым в договоре о примирении и разделении Королевства Франции и молодой Французской Республики, завершавшим почти два десятилетия формальной войны. Ибо в Реймсе над будущим королём свершалось таинство крещения; в Реймсе король венчался; из Реймского собора принц выходил властителем державы после коронации; и здесь же, в королевской усыпальнице после отпевания его бренная плоть находила свой последний приют. Париж был столицей мира и мозгом французской державы. Реймс - ее сердцем. Открыть представительство в Париже считалось правилом хорошего тона для любого сколь-нибудь серьезного картеля. Иметь штаб-квартиру в Реймсе - вот признак настоящей власти и подлинного делового веса.
  Более того, оплот в Реймсе открывал доступ к возможностям не только Старого Света, но и американских земель.
  За океаном духовенство по-прежнему уважалось в старейших традициях, не в пример республиканцам Старого Света. И церковная карьера была не менее достойна дворянина, нежели любая иная. А благородные негоцианты Луизианы отнюдь не стеснялись просить об одолжениях своего родственника или приятеля, имеющего столь широкие знакомства среди европейской католической буржуазии. Об этом никто никогда не упоминал вслух, но Морхауз примерно представлял, какие суммы числились в идущих архиепископской почтой векселях от Нуво-Орлеана до Парижа и обратно.
  Таким образом, Бенуа-Мари-Селестен де Кюси, чей номер сейчас набирал на коммутаторе фра Винченцо, был фактическим финансистом и главным бухгалтером 'французской' партии де Го. "Левой рукой", о деяниях которой не позволено знать правой.
  
  Винченцо связался с секретариатом герцога-архиепископа в течение трех минут. Там ему любезно сообщили, что де Кюси должен покинуть свою резиденцию через двадцать минут, поскольку его ждет встреча с одним из руководителей Парижско-Нидерландского синдиката. Впрочем, дела церковные всегда идут прежде мирских, поэтому архиепископ, безусловно, найдет время для беседы с почтенным собратом. Через пять минут. Или семь. Но никак не позже десяти.
  Морхауз терпеливо ждал.
  Чтобы выведать у человека правду, не обязательно приковывать его к дыбе или загонять иголки под ногти. По правде говоря, методы, обычно приписываемые испанской инквизиции или протестантским охотникам на ведьм, оказывались действенными куда реже, чем принято считать. Особенно если допрашиваемый был упорен в своих убеждениях. А иной луизианец и не смог бы подняться до поста герцога-архиепископа - даже если бы де Кюси и не защищали его статус, положение и вес в раскладах курии. Минуты утекали, а кардинал, не торопясь, снова и снова выстраивал в голове предстоящую беседу, комбинируя возможные варианты, словно головоломку.
  Душа каждого человека подобна арфе, играя на её струнах, возможно достичь очень и очень многого - подобное искусство Александр оттачивал десятилетиями. Он был одним из лучших в этом деле, и мало кому удавалось превзойти кардинала. Мало кому - но были, были такие. Игроку нельзя ни на мгновенье забывать, что он сам может превратиться в фигуру на доске, а объектом игры станут его собственные пороки и добродетели.
  Новомодные психические аналитики, адепты "австрийской школы" насчитывали три важнейшие струны человеческой души. Три самых опасных "комплекса", которые определяют сущность человека. С точки зрения кардинала вовсе необязательно было городить частокол научных теорий, ведь все это уже было написано в Книге две тысячи лет назад.
  Страх, коего насчитывают десятки, если не сотни разновидностей.
  Любопытство, приведшее Адама и Еву к грехопадению.
  Жадность, смертный грех, обрекший на адские котлы несчётное количество душ.
  Три струны, на которых можно сыграть любую мелодию - и которые в нынешней ситуации были совершенно бесполезны. Реймсский архиепископ уже давно занимал своё место и, по праву, считался одной из главных опор 'французской' партии. Пугать, удивлять и соблазнять его кардиналу было нечем.
  Великодушие, жалость? Эти две добродетели тоже раскрывали многие запертые двери, но времени на создание ключиков у Морхауза не было. Что ещё? Доверчивость? Высший свет быстро избавлял от надежд на лучшее, равно как и веры в то, что именно ИХ никто не обманет.
  Всего четыре года назад доверенный секретарь правления 'Коэтэс Феррокарилес' за полчаса до печати отправил в редакцию 'Revue financire de la Nouvelle Orlans' официальное извещение об отставке финансового директора синдиката - двоюродного брата мексиканского императора. Столь же официальное, сколь и ошибочное. Через час после выхода тиража телеграммы достигли Старого Света, а к трём часам дня по Луизианскому часовому поясу стоимость акций мексиканской железнодорожной сети упала на шестьдесят один процент, со ста тринадцати до сорока трёх песо. Стоит ли упоминать, что арестованный за 'трагическое недопонимание' секретарь через полгода оказался в Иллинойсе с весьма крупной суммой на счету?
  Таким образом оставался лишь один порок, на коем имело смысл сыграть, вернее постараться. Тончайшая струна, которая требовала столь же тонкого, невесомого мастерства. И большой удачи.
  Тщеславие, гордыня. Или, прибегая к терминологии "австрийских" психологов, желание быть великим.
  Архиепископу понадобилось не семь и не десять, а ровно тринадцать минут. Сама беседа текла ровно и бегло, словно чистый ручеек, струящийся в мелком песчаном русле, меж гладких камней.
  Голос архиепископа звучал неизменно благожелательно, его речь по-прежнему была ровна и размерена. Морхауз и сам не смог бы сказать, что конкретно утвердило его в мысли о том, что собеседник спешит. Что-то чуть-чуть за гранью осознания. То, что называют интуицией. То, что определяет грань между кардиналом и Князем Церкви.
  - Скажите, любезный Бенуа-Мари-Селестен...
  Никаких 'Да, кстати' или 'А вот ещё'. На том единственном вопросе, ради которого и ведётся разговор, ни в коем случае нельзя акцентировать внимание. Спокойное, ровное продолжение разговора, никаких посторонних интонаций.
  - ... наш будущий Папа полагает должным посетить монастырь Святой Катерины. Хотя монахи и не относятся к числу последователей Рима, но древнейший из непрерывно действующих монастырей, защищаемый личным фирманом Пророка магометан, с Его точки зрения также достоин принять Его Святейшество для демонстрации стремления к экуменическому единению всех христиан. Моя канцелярия направляла в адрес кардинала де Го протокол, на согласование с Его Преосвященством. Возможно Вы в курсе, планирует ли он вносить свои предложения по существу?
  - Да, как раз я занимался этим вопросом. У Его Преосвященства есть несколько замечаний по составу представительства целестинцев, но существенных дополнений было решено не вносить.
  - Прекрасно, тогда мы немедленно займёмся организацией...
  - Это было бы очень кстати, - нейтрально отозвался реймский собеседник.
  - И ещё один момент, чуть не забыл, - Морхауз старательно перелистал пустой блокнот, чтобы шелест листов достиг ушей архиепископа. - Относительно беринговских претензий по поводу епископства Франциска Ассизского...
  Разговор занял еще около пяти минут и завершился на столь же благостной ноте. Когда трубка щелкнула разъединенной линией, Морхауз кратко приказал "Зайди" и только после этого повесил ее.
  Фра Винченцо возник в кабинете, как сказочный джинн.
  - Что скажешь? - коротко осведомился кардинал.
  - Они согласны на предложенный протокол, без условий и торга, - то ли спросил, то ли подтвердил секретарь. - Бенуа даже не пробовал торговаться.
  - Они ничего не хотят и не требуют, - кивнул Морхауз. Слова Винченцо идеально совпали с его собственными выводами. - Протокол путешествия будущего понтифика им уже не интересен и не является предметом торга.
  - А брат Алешандри так некстати заболел, план поездки сместился на один день, - очень тихо дополнил секретарь. - Наша креатура задержится в Ливане еще сутки.
  - Вывод? - отрывисто вопросил Морхауз, словно сам опасался продолжить.
  Фра Винченцо на мгновение задумался, формулируя, как лучше озвучить следующую мысль, уже ставшую очевидной для обоих.
  - Гильермо Боскэ не покинет Бейрут.
  Пауза длилась с пол-минуты. Затем кардинал отрывисто бросил:
  - Байнета, срочно!
  Секретарь не стал тратить время даже на кивок, а тем более на уточнения очевидного приказа. Просто испарился, растаял в воздухе, словно призрачное видение.
  Кардинал откинулся на спинку кресла, скрестив пальцы. Руки слегка тряслись. Морхауз никогда не считал себя железным стоиком, готовым к любым превратностям судьбы. Просто он умел скрывать внешние проявления чувств. Здесь же скрываться было не от кого, и Александр мог на минуту побыть тем, кем являлся - насмерть испуганным человеком. А еще он мог признаться самому себе, что глупо, нелепо, невозможно ошибся. Непростительно ошибся.
  Он сам бросил все на чашу весов, рискнул положением и репутацией, желая сорвать банк. Но при этом не подумал, что противная сторона сможет пойти так же далеко и еще на шаг дальше. Они тоже поставили все, только на другую карту.
  Будущий понтифик Боскэ не переживет эту ночь. А с ним погибнет и кардинал Морхауз. Не в прямом смысле конечно, но эта катастрофа окажется равносильна смерти.
  Что делать?!
  - Телефон не отвечает, - прошелестел динамик внутренней связи, связывающей кардинала с кабинетом его секретаря. - Похоже, они добрались до связи. Пробую другие линии и номера администрации отеля.
  Морхауз обхватил виски руками и энергично потер их. Итак, телефона нет. Значит, предупредить Байнета не получится. Любые иные средства связи слишком медленные. Или нет?..
  Похоже, двум одинаково мыслящим людям приходят в голову одинаковые мысли. Динамик интеркома сообщил голосом Винченцо:
  - В рекламных проспектах наличие пневмопочты не указано, однако в справочнике развития связи отель указан в первоочередных планах. Возможно, сеть уже смонтирована. Проверяю.
  Морхауз выдохнул, резко и сильно, восстанавливая душевное равновесие. Проигрывает не тот, кто упал, а тот, кто не стал подниматься. Игра не закончена, пока не пробил финальный гонг, и даже в этом случае остается шанс подкупить судей или дисквалифицировать противника.
  Пока Боскэ не умер, он в игре, словно король в столь нелюбимых Александром шахматах. Самая беспомощная и самая важная фигура.
  - Все еще лучше, у них автотелеграф с пневматической доставкой по номерам, - сообщил Винченцо. - Сеть сдана в эксплуатацию на прошлой неделе, она работает, но пока не внесена в официальные реестры. Ищу индекс и код.
  Морхауз достал из отрывного блока чистый лист бумаги и снял колпачок с авторучки. Тяжесть ручки и блеск стального пера успокаивали, настраивая на боевой лад. Кардинал чувствовал себя бретером, обнажившим рапиру. Только одна возможность, только один удар, однако это уже лучше, чем ничего. Перо заскользило по белой поверхности, набрасывая текст короткого сообщения. А за дверью Винченцо со скоростью пулемета перерывал многочисленные справочники и проспекты, слал молниеносные запросы в секретариат, который никогда не спал, работая посменно.
  Четверть часа. Минута за минутой. Кардинал ждал, понимая, что решать вопросы быстрее секретаря он физически не в состоянии. оставалось лишь положиться на таланты верного слуги.
  А может начать бить в колокола и связываться с полицией, а также пинкертонами Бейрута?.. Соблазнительно, однако, исключено. Они не успеют. А шум поднимется такой, что замести под ковер уже ничего не удастся. Обратиться к ливанским униатам-маронитам с их патриархом? Нет, риск тот же.
  - Нет кода, - на этот раз даже железная выдержка фра Винченцо дала сбой, голос секретаря дрожал. - Я дозвонился до представителя компании связи. Автоматический телеграф уже введен в строй, но пневмотрубы еще не объединены в сеть.
  - Как отправляются сообщения? - быстро спросил Морахуз, перечеркивая первоначальный вариант сообщения. А в уголке памяти сделал пометку - обязательно похвалить и поощрить секретаря. Тот делал в буквальном смысле невозможное.
  - На диспетчерский пункт, оттуда они доставляются портье в конкретный номер. Пневматика заработает только со следующей недели.
  Готовь срочную передачу, - рубанул Морхауз, вознося хвалу небесам, что у его секретариата оплаченные абонементы во всех главных картелях связи.
  - Ваше преосвященство... у меня только номер, в котором проживает Боскэ. Номера сопровождения в отчете не указаны... Я не знаю, как послать сообщение персонально Байнету.
  В голосе секретаря прорезались отчетливые истерические нотки. Морхауз хотел было накричать на помощника, однако опомнился. Во-первых, Винченцо и без того уже совершил несколько чудес, тут и сорваться недолго. Во-вторых, крик проблему не решал. Скорее, усугублял.
  Кардинал сжал кулаки, до боли в побелевших пальцах. Тихо хрустнула сломавшая ручка из редкостного дерева зебрано.
  - Шли с доставкой сразу на весь этаж. Записывай текст.
  - На ... весь этаж?.. - Винченцо никогда не переспрашивал, тем более у патрона. Но сегодня и так была ночь удивительных событий. Одним больше.
  - Да.
  - Записываю, - кратко ответил секретарь.
  И Морхауз продиктовал короткое сообщение. Он импровизировал на ходу, ясно понимая, что в любом случае еще до рассвета его послание прочтут все участники конфликта, от вездесущего Уголино до организаторов убийства. Хотя нет, еще только покушения.
  Пусть Боскэ сегодня немного повезет, - подумал кардинал. - И наше послание дойдет до Байнета раньше, чем до убийц. В конце концов, творя дела богоугодные, надо оставить немного места и для Божественного вмешательства.
  
  Электрические сигналы мчались по кабелям, складываясь в немыслимые, непостижимые для человеческого разума комбинации электронов. Во мгновение ока они преодолели расстояние, которое раньше требовало недельных путешествий специально подготовленных курьеров на лучших лошадях.
  Глубоко под землей, в одном из подвальных помещений отеля, пронзительно заверещал звонок. Негритенок, дремлющий на шатком стуле, встрепенулся и вскочил, спросонья протирая глаза. Металлический молоточек между тем колотил по чашке, возвещая о поступлении новой автотелеграммы. Звонок оборвался так же резко, как и начался. Загудел, защелкал блок дешифратора, переводящий комбинацию электронных знаков в числа и буквы. Провернулся валик с зубчатыми колесиками на краях, накручивая новый чистый лист для сообщения. Негритенок, как обычно, с суеверным ужасом наблюдал за гремящей магией белых людей. На всякий случай он отступил подальше и одернул ливрею. Маленький чернокожий слуга не умел читать - лучшая гарантия от шпионажа.
  Каретка "живого звука" осталась неподвижной - сообщение включало в себя только текст, а не распечатку для воспроизведения голоса. Тонкие лапки буквоводителя забарабанили по бумаге, оставляя четкие оттиски чернильной ленты. Сообщение оказалось очень коротким, поэтому стрекот аппарата прогремел, словно короткая пулеметная очередь. негритенок непроизвольно поежился. Он происходил из мест, где пулеметы встречались значительно чаще пишущих машинок. Нынешнее положение ливрейного слуги низшего класса было пределом мечтаний не то, что его родной деревни - для всей округи.
  Валик провернулся под зажимами ограничителей строки, заодно обрывая лист по черте перфорации. Получившийся рулончик скользнул в капсулу пневмопочты, ее в свою очередь подхватили маленькие клешни манипулятора и поместили на лоток передачи. Клацнула крышка, закрывающая капсулу. Дальше латунный цилиндрик должен был отправиться в один из приемников, который вел к соответствующему номеру, однако манипулятор еще не был откалиброван - точная механика требовала тщательной подгонки.
  Снова провернулся валик и застрекотал буквоводитель - аппарат начал печать нового сообщения.
  Мигнула красная лампочка, и негритенок сорвался к агрегату. Повторяя тщательно заученную последовательность движений, он поднял капсулу с посланием и поместил ее в отдельно выведенный раструб пневмопочты. Далее требовалось при помощи двух маленьких колесиков установить на самой капсуле трехзначный код - этаж и номер. Закрыть приемник, опустить флажок до щелчка, нажать рычаг. Гудение, жужжащий звук - и капсула отправилась в путь до этажного терминала, где ее примет и отнесет по адресу ночной портье.
  Тем временем второе сообщение скрутилось в рулончик и оказалось запечатано в контейнере. Пока маленький слуга управлялся с ним, аппарат уже печатал третье.
  Всего их было одиннадцать, по числу номеров на этаже, за исключением апартаментов Гильермо. Морхауз здраво рассудил, что от самого Боскэ в данном случае пользы не будет.
  Отправив одиннадцатый контейнер, черный слуга в ужасе уставился на автотелеграф, но волшебная машина умолкла. Мальчик облегченно утер лоб, одернул взмокшую курточку. Ему еще никогда не приходилось обрабатывать столько сообщений подряд, мальчик безумно боялся сбиться и напутать. Для прислуги его уровня первая ошибка всегда становилась последней.
  Далеко наверху ночной администратор недоуменно сложил на поднос одиннадцать латунных цилиндриков и на мгновение задумался над тем, в каком порядке их следует разносить.
  
  Глава 12
  
  Гильермо стоял у окна, кутаясь в длинный махровый халат, и мерз.
  Конечно отель легендарного картеля "Chateau" (чьего названия монах все равно не запомнил) был оснащен согласно последнему слову бытового прогресса. Полная звукоизоляция, пылесосы на гидравлической тяге, батареи-теплопроводы за изящными бронзовыми решетками. Здесь можно жить годами, пренебрегая суетным миром за толстыми прозрачными окнами, которые не задерживали ни единого лучика света, но были способны остановить бронебойную пулю. Идеальная замкнутая среда, предельно благожелательная к человеку с деньгами.
  Но Гильермо все равно мерз. Неприятный холодок подкрался к сердцу, облизывая его ледяным языком. Скоро монах будет посвящен в священники и епископы. Затем кардиналы во главе с кардиналом-деканом соберутся в Паолинской капелле и с гимном "Veni Creator Spiritus" пройдут в капеллу Сикстинскую. Белый дым принесет радостную весть граду и миру о том, что у Церкви появился новый владыка, и прозвучат заветные слова 'Annuntio vobis gaudium magnum: habemus Papam' .
  Так сказал кардинал Морхауз, а он не ошибается. И от этого у Гильермо леденело сердце.
  Все в этом мире происходит соответственно Промыслу Божьему, и даже самая малая песчинка не сдвинется без Его дозволения. В чем же заключена воля Господня на сей раз? Ради чего Гильермо Леон Боскэ, человек без заслуг, званий и талантов, оказался поднят к горним высям? Чего ждет Он от слуги своего?..
  Гильермо прижался лбом к стеклу, перечеркнутому тонкими волосками искусно подведенной электропроводки. Окна должны сохранять прозрачность в любых условиях, поэтому в редкие дни холодной погоды стекло прогревалось и не запотевало. Там, за прозрачной преградой, жил Бейрут - близкий, но в то же время недосягаемый для будущего понтифика, скованного по рукам и ногам строгим регламентом. Иногда Леон чувствовал себя окороком, который таскают по ярмарке, демонстрируя его тонкий посол и непревзойденный вкус. Или диковинной зверушкой. Не кормить, не пугать, смотреть с почтительной осторожностью.
  Город переливался многоцветием огней, искрил газоразрядными лампами, пылал реками дорог. Электричества здесь явно не жалели... Такой роскоши Гильермо не только не видал, но и представить не мог. На мгновение ему представились сотни тысяч франков, которые ежесекундно растекались по Бейруту в миллионах ипостасей. Вылетали с выхлопами дорогих автомобилей, растворялись тончайшими ароматами парфюмерии, обращались в ослепительный свет реклам. Мир безумных трат и удивительных вещей.
  Гильермо приложил ладони к стеклу. Казалось, что едва ощутимая вибрация проникает даже через прозрачную броню - то билось громадное сердце города, что не засыпал ни на мгновение, днем ли, ночью ли. Хотя, скорее всего это было просто биение тока крови в кончиках пальцев.
  Можно открыть стеклянную дверь и выйти на балкон, окруженный низкой оградой из причудливо изогнутых чугунных форм. Кажется, такой стиль назывался "итальянским", однако Леон не был уверен. Но открывать двери и окна ему строго запретили. Франц - так звали лысого помощника в очках - самолично следил за прочностью и состоянием всех замков и петель, не доверяя охране.
  Гильермо отвернулся от окна, прошелся по "императорскому" номеру, втянул запах свежего цветочного букета - его обновляли дважды в день. Было уже поздно, хотелось спать, но Леон никак не мог себя заставить улечься в кровать - в ней можно было потеряться среди шелковых складок. Человек, полвека спавший на деревянном топчане, под тонким одеялом, чувствовал себя здесь предельно неуютно. Гильермо предпочел бы улечься вообще на полу, благо ковер по мягкости и уюту превосходил тощие тюфяки его родной обители. Но было в этом что-то неправильное, показное, сродни фарисейству. Половинчатый отказ от роскоши.
  Леон взял со стола библию - не старенький томик, который сопровождал его уже двадцать лет в трогательном сбережении, но роскошное издание, обтянутое русским сафьяном, с золотыми обрезами и закладками из тончайшего шелка. Гильермо открыл книгу наугад и прочитал:
  'Как возвестил устами бывших от века святых пророков Своих, что спасет нас от врагов наших и от руки всех ненавидящих нас...'
  Монах немного поразмыслил над прочитанным и попробовал еще раз.
  'И помолились и сказали: Ты, Господи, Сердцеведец всех, покажи из сих двоих одного, которого Ты избрал принять жребий сего служения и Апостольства, от которого отпал Иуда, чтобы идти в свое место. И бросили о них жребий, и выпал жребий Матфию, и он сопричислен к одиннадцати Апостолам.'
  Гильермо со вздохом закрыл библию и аккуратно положил ее обратно на стол, поближе к прозрачному кувшину с цветами. В Книге есть ответы на все вопросы бытия... но иногда их слишком трудно прочесть. Нужно будет обсудить с всезнающим Морхаузом, как можно истолковать эти строки применительно ко дню сегодняшнему...
  Все-таки надо пересилить себя и постараться заснуть. Завтрашний день обещал стать богатым на события, а Франц уже не раз деликатно указывал на недопустимость некоторых манер будущего понтифика. Например, зевать и вообще как-либо демонстрировать недосып.
  Но как, во имя Господа, можно по-человечески заснуть на этом ложе, которое приличествует скорее для складирования куртизанок?!
  Устыдившись гневной мысли, Гильермо перекрестился. Чего бы ни ждал от него Всевышний, Леон явно не оправдывал ожиданий. Значит, следует укрепиться духом и превозмочь. Поглощенный этими благочестивыми размышлениями он не услышал щелчок открывающегося замка.
  - Смена охраны, господин Леон, - вежливо сказал человек в темном костюме, один из двух. Третьим был ливрейный слуга с подносом и чашкой.
  Гильермо уже привык к подобному обращению. Учитывая его неопределенный статус, слуги и большая часть сопровождения пользовалась нейтральным оборотом "господин", более подходящим мирской особе. Однако монах самую малость удивился визиту. Он знал, что номер и весь этаж строго охранялись, но раньше охрана существовала в некоем параллельном измерении. Подобного вторжения прежде не случалось. С другой стороны, что он знает о правильной охране?.. Значит, так нужно.
  - Простите, нам следует проверить запоры, - с той же казенной вежливостью сообщил второй охранник. Первый прошел вдоль застекленной стены с выходом на "итальянский" балкон. Его пальцы в белых нитяных перчатках скользили по медным ручкам на рамах, проверяя состояние замков.
  - Не желаете ли чаю? - вежливо спросил второй и локтем чуть подтолкнул слугу с подносом. Чашка дымилась, издавая приятный аромат свежезаваренного чая.
  - Господин Франц заметил, что вы плохо спите, - сообщил черный костюм. - И порекомендовал угостить вас особым "сбором русских князей", он укрепляет нервную систему и улучшает сон.
  Слуга сделал еще шаг. Его руки чуть заметно дрожали. Со стороны это было почти не заметно, но серебряная ложечка позвякивала о тончайший фарфор. Звук получался исчезающе мягким, как будто вдали звенели небесные колокольчики. Гильермо подумал, что слугу следует благословить хотя бы добрым христианским словом. Тот, наверное, растерялся, оказавшись в обществе понтифика (пусть и будущего), так что несколько добрых слов здесь не помешали бы. Только вот что именно следует говорить в таком случае?..
  - Благодарю вас, я не хочу пить, - как можно более вежливо сказал Леон. - Я благодарен за заботу о ... моем сне.
  - Укрепляет нервную систему... улучшает сон... - слуга с подносом повторил слова охранника. С голосом у него тоже было что-то не то. Дрожащее, неуверенное блеяние, честно говоря.
  Гильермо стало очень жаль бедолагу. Может, слугу только что приняли на службу?.. В конце концов, это просто жестоко - направлять неопытного человека в 'императорские' апартаменты. Тот наверняка думает, что столкнулся с очень важной особой. Откуда ж ему знать, что важная особа совсем недавно ела с деревянного блюда и пила колодезную воду из простой глиняной кружки.
  - Благодарю, - не желая обижать человека, Гильермо взял чашку. Пить ему не хотелось, кроме того чай был слишком горячим, а монах не любил кипяток.
  - Я выпью чуть позже, - сказал Леон, надеясь, что непрошеные гости вот-вот уйдут.
  - Франц настаивал, чтобы вы попробовали этот чай, пока он еще свежий. Это необходимо для лучшего усвоения полезных веществ, - настоял охранник. Его напарник тем временем открыл замок на застекленной двери. Сквозь приоткрытую щель проник не по сезону холодный ветерок, смешанный с ночным гомоном и шумом Бейрута.
  - Спасибо, я выпью позже, - непреклонно повторил Гильермо, который, конечно, был человеком смиренным, однако не любил, когда на него начинали давить по непонятному поводу. Получилось резковато, но горячая чашка начала ощутимо печь пальцы. Монах ждал, когда же нашествие закончится, чтобы, наконец, поставить ее куда-нибудь. На стол не хотелось - полировка сверкала, будто чистейшая водная гладь под утренним солнцем. Температура убила бы это произведение искусства в пару секунд.
  Слуга поджал губы, его руки дрогнули совсем явственно, в глазах мелькнул неприкрытый страх. Гильермо понял, что, скорее всего, нарушил какие-то строгие нормы этикета, совершенно непростительные для постояльца. Однако упрямство и раздражение пересилили чувство неловкости. В конце концов, он не просил ни этого номера, ни отеля для королей и магнатов. И грандиозную кровать... И чаю тоже не просил!
  - Нет, - четко и прямо сказал Гильермо.
  На мгновение в номере повисла тишина, в которую мягко вплетался шум вечернего Бейрута.
  - Жаль, - ответил из-за спины первый охранник, открывая настежь балконную дверь. - Франц будет огорчен.
  Второй снял с плеча слуги широкое полотенце из кремового полотна с лохматой каймой и провернул несколько раз, превращая в жгут.
  - Тогда мы рекомендуем вам вечернюю прогулку на свежем воздухе.
  Случается, что даже профессионалы допускают ошибки. Постфактум - очевидно и предельно глупые, однако на конкретный момент кажущиеся вполне естественными. Незваные гости были уверены, что им никто не воспрепятствует. Что немолодой уже Гильермо точно не представлял ни малейшей угрозы, что его спутники отошли ко сну по своим номерам. Поэтому люди с "чаем" полностью сосредоточились на текущей работе, которую следовало исполнить как можно более чисто и аккуратно. И пропустили тихо открывшуюся дверь. Впрочем, здесь помог еще и высший класс отеля "Chateau", где дверные петли никогда не скрипели.
  Гильермо не видел покойников иначе, нежели в гробу и никогда не слышал звук пистолетного выстрела, тем более с глушителем. Поэтому в первое мгновение он не понял, что случилось. По ушам ударил резкий, жесткий звук, похожий на удар молотка, что разом вбивает гвоздь по самую шляпку. И еще клацнул металл, как удар двух напильников. Один из черных костюмов, тот, который уже подступил к Леону с полотенцем, споткнулся на ровном месте, пошатнулся и уронил жгут. Снова повторился тот же сдвоенный звук - щелкающий "деревянный" стук и лязг металла. Костюм все так же молча упал, стукнувшись головой о стекло "итальянского" балкона. В электрическом свете повисло туманное облачко карминового цвета, как будто из косметического пульверизатора распылили порцию краски.
  Гильермо отступил на шаг и уперся спиной в прозрачную стеклянную стену. Слишком много событий случилось чересчур быстро. Инстинкты подсказывали монаху, что происходит, однако неискушенный разум отказывался воспринимать информацию настолько быстро. Леон осмысливал происходящее по частям, как уличный "барботаж", который разливает порции самого дешевого английского бурбона и глотает за раз только монетку в пять сантимов.
  Слуга выронил поднос и с невероятно резвостью нырнул прямо под кровать. Его ноги в белых туфлях дернулись, скрываясь за пологом. Второй костюм развернулся, бросив руку за лацкан пиджака, к небольшой наплечной кобуре, но опоздал. Пуля пробила ему плечо навылет и с глухим шмяком засела в дверной раме балкона. Выстрел оказался ювелирным (впрочем, как и первые два) - кость осталась цела. Раненый утратил боеспособность, но при этом остался в сознании и здравом рассудке.
  Гильермо вжался в стекло еще сильнее, от души прося Господа о небольшом чуде - отправить его, Леона Боскэ, как можно дальше отсюда.
  Раненый опустился на колени, борясь с дурнотой и болью. Пораженная рука повисла плетью, сам человек скособочился в ее сторону, пытаясь зажать рану. Гильермо никогда не видел, чтобы человек бледнел настолько быстро и резко.
  - Дверь закрой, - бросил Байнет, ступая к центру номера. Франц, маячивший за его широкой спиной, споро выполнил указание, аккуратно прикрыв дверь в "императорский" номер. Бледностью секретарь мог поспорить с подстреленным ассасином, руки у него тряслись, однако губы были сжаты в упрямую полоску, а в глазах горела решимость.
  Байнет двигался быстро и плавно, короткими шагами, как будто плыл над пушистым ковром, необратимо испорченным кровью. Сутана была расстегнута по невидимому шву и висела, как сложенные крылья у вампира. Теперь Гильермо понял, чем гремел здоровенный швед - под сутаной торс Андерсена был прикрыт корсетом из плотной ткани, похожей на нейлон. А поверх корсета висела сбруя из широких кожаных ремней на шнуровке, с двумя подвесными кобурами и еще какими-то футлярчиками прямоугольной формы.
  По обширной зале потекли, сливаясь, два резких, будоражащих запаха. Один был хорошо знаком Гильермо, выросшему в монастыре с маленьким скотным двориком - так пахла только что пролитая кровь. Второй ощутимо технический, резкий - новый для Боскэ запах сгоревшего пороха.
  Байнет остановился в паре шагов от раненого - ровно настолько, чтобы стрелять безошибочно и не рисковать неожиданным броском. Человек в окровавленном костюме - черное на черном - посмотрел снизу вверх, мучительно кривя губы. Франц меж тем быстро метнулся к Гильермо, оглядывая и ощупывая подопечного. При этом он что-то бормотал по-французски, очень быстро и с каким-то акцентом, так что Леон разобрал только "Слава ... успели ..."
  - Расскажи мне что-нибудь, - странно, почти мягко попросил Байнет.
  - Не дождешься, - все так же криво усмехнулся подстреленный.
  Профессионалы помолчали пару мгновений, в которые уместился невысказанный диалог, очевидный для обоих.
  "Я могу сделать с тобой все, что угодно."
  "Не успеешь."
  "Я постараюсь."
  "Такие вещи не доверяют одному эшелону. За нами придут контролеры."
  - Оставь меня, тебе зачтется, - попросил вслух раненый.
  Байнет едва заметно качнул головой.
  - Не зачтется, - отметил он вполне очевидную вещь.
  Ассасин опустил взгляд, показывая, что говорить здесь больше не о чем. Однако Байнет придерживался иного мнения.
  - Три пули в живот, одна в мочевой пузырь, - ствол с глушителем едва заметно качнулся, отмечая будущие попадания. - Никакая медицина не поможет, будешь умирать долго и страшно. А если вытянешь, остаток жизни проведешь в коляске, с резиновой трубкой в животе и банкой мочи на коленях.
  Гильермо, дергающийся безвольной куклой в цепких руках Франца, отстранено подивился тому, как четко, быстро и грамотно говорит дубоподобный швед, который прежде не произносил двух слов подряд.
  Еще пара секунд. Раненый молчал. Так же молча Байнет прищурился, готовясь исполнить обещанное.
  - Штык, надо уходить! - тонким фальцетом возопил Франц.
  - По-дож-ди, - тяжело, трудно вымолвил раненый. Лицо его приобрело совсем потусторонний оттенок белого с синим - сказывалась кровопотеря.
  Байнет склонил голову чуть вбок. В его глазах подстреленный убийца ясно прочитал, что говорить следует очень, очень быстро. Счет времени шел в лучшем случае на минуты. В самом лучшем.
  Но еще пару мгновений раненый потратил, строго взвешивая на внутренних весах - что он может рассказать в обмен на быструю и легкую смерть, не слишком нарушая профессиональную этику.
  - Вторая группа будет уже с огнестрелом, - сказал он. - Мы вышли за лимит времени, они наверняка поднимаются.
  Байнет не стал ничего отвечать. Пистолет в его руке щелкнул в третий раз, и теперь Гильермо понял, откуда идет лязг - это скользил затвор. Дымящаяся гильза нырнула прямо в вазу с цветами и зашипела умирающей гадюкой. Ассасин повалился на ковер, пуля пробила ему висок. и снова повисло красноватое облачко мельчайших брызг. Под роскошной кроватью зашуршало - портье забивался еще глубже.
  - Г-г-господи И-и-исусе, - прошептал Гильермо и хотел перекреститься. но рука не поднималась. Леон вообще не чувствовал конечностей и наверное упал бы, не поддержи его Франц.
  Немыслимо роскошный номер великолепного отеля. Золото и драгоценные материалы везде. Даже напольные часы с полной звукоизоляцией и прецизионным турбийоном (который им совершенно ни к чему) - о чем возвещает бронзовая табличка на дубовом корпусе.
  И два трупа на залитом кровью ковре. Два безнадежно мертвых человека, которых со спокойствием голема отправил на тот свет Байнет Андерсен. А если бы не отправил, то на их месте сейчас оказался бы сам Боскэ, отравленный "чаем", повесившийся или просто выброшенный с балкона.
  - Надо покинуть здание, любой ценой, - бросил Штык, вытаскивая из кобуры покойника оружие - маленький револьвер со стволом не больше в пол-пальца длиной. Заодно Байнет прихватил брошенное полотенце и, положив собственный пистолет на стол, обмотал тканью револьвер. При этом боец шептал себе под нос:
  - Нечестивые подстерегают праведников, яко волки в ночи.
  В довершение Андерсен зачем-то перезарядил свой пистолет, хотя выстрелил из него только три раза... или четыре? Полупустой магазин отправился в карман. Все эти манипуляции заняли от силы секунд семь-десять. Затем Байнет развернулся к двери - пистолет с глушителем в одной руке, револьвер, обмотанный кремовым полотенцем из лучшего восточного полотна - в другой.
  - Франц, дай ему по физиономии и тащи за мной, - скомандовал Штык. - Господь с нами, и сила его велика!
  - Может, наоборот, пошуметь? - отрывисто спросил Франц, широким движением буквально задвигая Леона себе за спину.
  - Нет, - бросил Штык. - Надо уйти быстро и тихо.
  Франц покачал головой, но промолчал.
  - Держись строго за мной, - приказал Андерсен, ногой открывая дверь. Пистолеты он держал перед собой, наизготовку.
  За дверью номера было как обычно - тихо и пусто. Ну, почти пусто, за исключением ночного портье, который расслабленно брел по коридору с пустым подносом. За портье семенил мальчишка в ливрее. Увидев постояльцев при оружии, да еще в таком странном виде, обслуга отреагировала по-разному. Портье кинулся на пол, прикрывая голову руками. Похоже, этот навык у местных был отработан на отлично. Поднос почти беззвучно утонул в роскошном, лохматом ковре, устилавшем пол от стены до стены. Мальчишка замер, открыв рот и зачем-то схватившись за круглую шапочку с плоским верхом.
  - К лифту, - бросил на ходу Байнет.
  Но они опоздали... Контрольных групп было две, одна поднялась по лестнице, другая на лифте. И прибыли они практически одновременно. Время замерло, потекло, словно густой кисель. Все окружающее обрело многомерность и контрастные, невероятно яркие цвета. Гильермо как будто поплыл по течению событий, видя все сразу и не в состоянии повлиять на что либо.
  Коридор - широкий, отделанный полированными деревянными панелями. Редкие - апартаментов немного и они огромны - двери, которые почти сливаются со стенами. Лишь золоченые таблички с цифрами указывают номера. Светильники в виде хрустальных бутонов экзотических цветов - свет не ярок и не слаб, его ровно столько, чтобы посетитель почувствовал уют и душевный комфорт. Коридор обоими концами выходит на лестницы, но ими пользуется только обслуга. К услугам немногочисленных гостей две лифтовые кабины - современный куб с зеркалами и кнопками, а также старая классическая "клетка", где специальный слуга самолично поворачивает специальную стрелку, указывая этаж назначения. Каждый может выбрать по своему вкусу, что ему ближе - неброское очарование классики или модерн арт-деко.
  И в этот момент двери "новой" лифтовой кабины звякнули предупредительным звонком, готовясь открыться. До нее было метра три. Байнет кинул быстрый взгляд на дверь, что вела к лестнице. Там сквозь матовое стекло уже маячили силуэты незваных гостей. Створки лифта поехали в стороны, сквозь открывающуюся щель ударил яркий свет, обрисовавший тени самое меньшее двух человек. Впрочем, Байнету не было нужды видеть их - специфический запах недавно нанесенной оружейной смазки шел впереди убийц. Первый из них занес ногу над порожком, свет скользнул по начищенному ботинку и ребристой трубке, навинченной на ствол компактного пистолета-пулемета.
  "Кисельное" время закончилось. Андерсен качнулся назад, спиной буквально забросив обратно в номер Франца и, соответственно, Гильермо. Пистолет с глушителем щелкнул, в стекле двери словно выкололи черную точку, от которой разбежалась изломанная паутина трещин. На обратном движении, как маятник, воинствующий монах ринулся вперед, уходя с линии огня "лифтовых" и сокращая дистанцию. Лежащий навзничь портье заскулил, суча ногами, и пытаясь закопаться в ковер. За исключением этого тихого воя все остальное происходило в молчании - только лязгали затворы и чавкали глушители на стволах.
  Байнет за три громадных шага добрался до лифта, чьи дверцы едва-едва открылись полностью. За это время он еще дважды выстрелил по направлению двери, удерживая вторую группу ассасинов на лестнице. Убийца в лифте нажал на спуск, и, не забрось Штык спутников обратно в номер, их изрешетило бы одной очередью. В следующее мгновение Байнет налетел на стрелка всем своим немалым весом и вместе с ним ворвался в лифт.
  - Господи, помилуй, - прошептал Франц, ставя на ноги упавшего Гильермо, тряся и кантуя подопечного, будто ростовой манекен. За открытой дверью происходило что-то скверное и человекоубийственное. Леон хотел сказать что-нибудь молитвенное, то ли за успех Байнета, то ли за прекращение кровопролития, но все происходило слишком быстро.
  В лифте оказалось двое, как и ожидал монах. Неожиданный прорыв Андерсена в ближний бой на мгновение выбил их из колеи, и Байнет использовал с толком каждую долю секунды. Трижды выстрелил револьвер в его левой руке, полотенце на оружии заглушило и без того не слишком громкий шум. Ловким движением Штык подцепил ствол второго убийцы, направленный прямо в живот Байнета, дернул вверх и в строну за миг до того, как палец умирающего нажал спуск в последней конвульсии. Один из трех плафонов осыпался дождем осколков, мигнул и погас.
  - Франц, пошел! - гаркнул Байнет, высовываясь из лифта.
  Еще выстрел из револьвера в сторону двери, пока открытый боек не закусил таки ткань. Заклацал пистолет, посылая пулю за пулей в стекло, которое и без того уже походило на картину сюрреалиста - сплошные дыры и трещины.
  Один. Два.
  С опустошающей очевидностью Байнет чувствовал, как умирает время, столь успешно отыгранное им в самом начале схватки.
  Три.
  Если сейчас Франц и Гильермо не покинут номер - те, на лестнице, сориентируются и задавят одиночку с пистолетом автоматическим огнем. Будет шумно, громко, грязно, скандально, однако Леон Боскэ все-таки умрет, а дело кардинала Морхауза погибнет.
  - Франц! - уже в голос заорал Байнет.
  Четыре. Пять. В магазине восемь патронов, значит оружие пусто. Щелчок - и магазин упал, а Штык уже доставал из кожаного подсумка новый.
  Топот ног из-за спины, приглушенный ковром - все-таки они поняли и поспешили. Поворот замка в одной из дверей - кто-то решил побродить за полночь или полюбопытствовал, что происходит. И две вспышки за той стороной расстрелянной двери - противники тоже сообразили, что пора действовать. Пули выбивали щепки из драгоценных панелей мореного дуба, стоимостью три тысячи франков за килограмм. Пара светильников погасла, рассыпавшись хрустальной пылью. Нелепо взмахнул руками и упал мальчишка в ливрее, прижимавшийся к стене в немом ужасе.
  Топот за спиной - они еще не в лифте, почти, но еще нет. Байнет шагнул вперед и в сторону, прямо на линию огня, стреляя в ответ, прикрывая собой тех, кто оказался за его спиной.
  
  Гильермо, наконец, вырвало. Не от вида бойни, что учинилась в лифте - сознание отказывалось воспринимать покойников настоящими трупами. От запаха. Запаха крови и еще какой-то дряни, что выворачивала наизнанку. Будущий понтифик опустился на колени, прямо в красную лужу, упершись локтем в ногу мертвеца, и жадно ловил воздух раскрытым, мокрым ртом.
  - Жми номер один три раза, быстро, последний раз задержи, - приказал Андерсен.
  Здоровенный монах привалился боком к зеркальной стене, часть которой растрескалась и выпала окровавленными осколками.
  Франц выполнил указание. Пальцы у него тряслись, и лысый дважды промахнулся мимо клавиши, однако на третий все же сумел.
  - Славно, - тихо сказал Байнет. - Славно... Старый фокус, все еще работает. Так кабина уезжает сразу на нулевой этаж. Для быстрой доставки жратвы
  Франц вытер мокрое, вспотевшее лицо рукавом. Из замаскированных на потолке динамиков лилась негромкая музыка - что-то скрипичное или вроде того. Лишь едва уловимая вибрация показывала, что кабина движется. Гильермо стоял на четвереньках и шумно икал, пытаясь продышаться.
  - Там, скорее всего, будет выход на кухню, - инструктировал Байнет. - Из него всегда есть черный прямо в подворотни, к мусору.
  Андерсен неловко повернулся, уперся спиной в треснувшее зеркало, а ногой в труп, как будто Штыку было тяжело стоять. Он снова перезарядил пистолет - видимо успел опустошить обойму, пока Франц запихивал невменяемого Боскэ в кабину, забрызганную кровью. Движения монаха были замедлены, он заскреб магазином о шахту, не сразу вставив до упора. Отдышался, оттянул затвор, загоняя патрон в ствол.
  Гильермо скорчился в углу, страдальчески кривясь. Даже ему стала заметна мертвенная бледность, заливавшая лицо Андерсена - совсем как у раненого ассасина в номере несколькими минутами ранее. Минутами? Неужели все происходило так быстро?.. С того момента, как ему принесли чай и до сего мгновения прошло от силы четверть часа, скорее даже меньше.
  Поочередно загорались и гасли цифры, показывая неторопливое продвижение лифта.
  Невозможно, немыслимо... Этого просто не может быть.
  - Помоги снять сутану, накинь на него. И выводи из города, - продолжал инструктаж Байнет.
  - Полиция? - несмело предложил Франц, помогая Андерсену разоблачиться.
  - Нет, - жестко отказал Штык. - Мы не знаем, кого они успели купить. Один подсаленный чинуша, и вы оба не доживете до утра. Удавят в камере и все. Вывози его из города, там свяжись с Александром.
  - А ты... - фраза началась как вопрос, но умерла на втором слове. Франц слишком хорошо все понимал. И слишком красноречивы были красные пятна, расползавшиеся по нейлоновому жилету, простреленному в двух местах. Если кровь начала просачиваться даже через многослойную армированную ткань, значит под жилетом ее очень, очень много.
  - А я все, - улыбнулся Андерсен посиневшими губами. И повторил в третий раз, чуть запинаясь:
  - Вы... води.
  Звякнул невидимый звонок. Кабина остановилась. Франц выдохнул, дрожащими руками одернул свой пиджак, похожий на сутану. Вытер окровавленные ладони прямо о брюки.
  - Вставай, - приказал он Гильермо и, не дожидаясь реакции, подхватил Боскэ за шиворот. Накинул не по размеру большую сутану Байнета, словно темный плащ. Выволок из кабины, прямо в марево пара и запах кухни, перебивший даже тяжелую кровавую вонь.
  Франц не оглянулся, а Байнет обошелся без напутствий. Оба слишком хорошо друг друга знали. Андерсен полагал, что раны его тяжелы, однако не смертельны. Можно протянуть еще немного, если забиться подальше, остановить кровь, дождаться помощи...
  Байнет глубоко вздохнул и нажал клавишу, отправляя кабину на первый этаж, в холл. Скрутил глушитель - теперь тишина не нужна. Теперь нужно много шума, много внимания, чтобы Франц успел вытащить бестолкового Боскэ из отеля.
  - Надеюсь... - прошептал Андерсен "Штык" Байнет, крепче сжимая рукоять пистолета. - Надеюсь, ты этого стоил, Гильермо.
  
  
  Глава 13
  
  У мегаполисов международного значения, наподобие Парижа, Москвы или Нового Орлеана уже давно не было "вокзалов" в традиционном понимании. Постоянно растущий грузопоток и ежедневный оборот в сотни тысяч пассажиров создавали громадные транзитные узлы, где сплетались воедино стальные змеи железнодорожных путей, серые ленты автодорог, исполинские ангары дирижабельных стоянок. А в последние полтора десятилетия - и взлетные полосы аэродромов.
  Однако Бейрут был еще слишком архаичен и одновременно слишком юн для такого статуса, поэтому в его транспортной сети оставалось место и для более традиционных форм сообщения. Город обслуживали сразу три настоящих вокзала, причудливо сочетающих новое и старое.
  Здесь можно было встретить новейший электровоз, курсирующий по элитным линиям "ExpressZug" - для состоятельных и достойных пассажиров, посадка на отдельных платформах, под охраной профессиональных пинкертонов. Можно было сесть на экономичный дизельный "стример" в обтекаемом кожухе-пуле. А если в карманах совсем пусто - оставались поезда, словно шагнувшие из предыдущего, девятнадцатого века. Из тех времен, когда экономику и паровозы двигал пар, а химия еще не научилась выжимать из угля 'carburant en pierre' , то есть газойль.
  Впрочем, паровозами странствовали не только бедняки, но и просто люди, которые не желали привлекать к себе лишнего внимания. А еще железнодорожные картели Востока (как основные контрабандисты региона) очень не любили "муравьев" и потому разным латиносам вход на вокзалы был заказан. Таким образом, выбор - каким образом покинуть Бейрут - для Хольга был очевиден с самого начала.
  Северный вокзал был безымянным и носил только порядковый номер. Строго говоря, он вообще не предназначался для пассажиров, только грузовой оборот. Однако отсюда можно было уехать с относительным (очень относительным, прямо скажем) комфортом, пользуясь официальными оговорками законодательства "о сверхнормативной нагрузке", в которую включались целые составы.
  До поезда оставалось еще тридцать минут.
  Хольг потер ладони, которые немилосердно потели - личная реакция на стресс и опасность. Машинально провел ладонью по куртке, ощупывая контуры конверта во внутреннем кармане. Франки, которые принимают по всему миру, даже в России. И эскудо, с ними сложнее, но валюта тоже достаточно устойчивая, сгодится резервом на черный день. Сделал жест, призывая спутников ко вниманию. Ганза обступила командира, а Родригес наоборот, чуть отодвинулась и как бы невзначай положила руку на скрытую рукоять любимого револьвера "Echeverria". Просто так, на всякий случай, если кому-нибудь взбредет в голову устраивать пересмотр договоренностей прямо здесь, неподалеку от входа на охраняемую территорию вокзала номер три.
  Было уже за полночь, но воздух гудел от заполошного шума и светился десятками, сотнями газовых и электрических огней. Пронзительно шипели паровозные свистки, лязгал металл, десятки автомобилей, рыча двигателями, ежеминутно покидали ворота складов и транспортных терминалов. Все торопились насытить спящий город необходимыми товарами, чтобы тот смог пережить еще один день. Сотни, тысячи приезжих даже ночью ступали на землю, благословленную удачей и деньгами, чтобы испытать свою удачу и вытянуть счастливый билет новой жизни. Соперничать с этой людской рекой мог только обратный поток, который стремился из Бейрута, проклиная злую фортуну или унося ноги от больших неприятностей. Голоса на двунадесяти языках сплелись в такой шум, которого не слыхали со времен строительства вавилонской башни.
  Самое лучшее место, чтобы неполный десяток бывших контрабандистов скрылся от чужого внимания.
  - Значит так...
  Хольг немного помолчал, прислушиваясь к внутреннему голосу. Чувство тревоги все еще не отпускало, сливаясь с лихорадочным ожиданием новых перемен. Коктейль из чувства опасности и бодрого предвкушения горячил кровь, заставлял чувствовать себя живым и бодрым. Забыть о больной ноге, плохо заживших пальцах и прогрессирующем отслоении сетчатки на левом глазу. Завтра не существует, есть только 'сейчас' и восхитительное чувство близкой опасности, с которой разошлись на кончиках пальцев. Но расслабляться нельзя. Самоуверенность - скорейший путь к могиле.
  Хольг огляделся, повернул голову характерным движением карманников и вообще людей, которые малость не в ладах с общественной моралью - ссутулившись, шея вперед, как рептилия, взирающая на мир снизу вверх. Перехватил взгляд Родригес. Блондинка с револьвером в кармане коротко, почти незаметно улыбнулась, вспоминая, что у нее с командиром отдельное "купе", пусть размером чуть побольше комода в приличном доме. Фюрер был довольно справедлив, но не видел причин, почему бы не воспользоваться привилегированным положением в разумных пределах.
  - Значит так, - повторил командир ганзы. - Еще раз, чтобы все было ясно.
  Он говорил быстро, но четко, тщательно выговаривая слова по-французски, чтобы поняли даже негры. Все это уже обговаривалось ранее, однако Хольг предпочитал кристальную ясность и понятность в любое время.
  - Здесь нам делать нечего, только лишь кабала у "муравьев". За океаном тоже. Остается Китай и вообще Азия. Там все время неспокойно, нет государств, картели делят и переделивают все подряд. Там всегда нужны люди с особыми навыками.
  "Особые навыки" Хольг выделил голосом, и ганза закивала, ответив командиру кривыми ухмылками понимания.
  - И там нет расписных ублюдков, - продолжил фюрер. - Придется начинать сначала, но теперь мы при деньгах. И наверняка найдется кто-то, кто про нас слышал.
  - А если нет? - китайский радист задал вопрос, мучивший его с самого начала всего предприятия.
  - Расскажем. И покажем, - коротко ответил за командира Максвелл и быстро глянул на Хольга. Тот кивнул, подтверждая, что все понято верно.
  - Идти сработанной ганзой лучше, - сказал Хольг. - Но если кто-то хочет отойти, его право. Расчет сделаем прямо сейчас, по долям и больше друг друга не знаем. И еще, важное...
  Фюрер поднял левую руку, словно оратор на трибуне или проповедник перед толкованием особо важного текста.
  - Если вопрос с дележкой встанет потом, я его не приму. И решу, что это попытка обобрать всю компанию. Кроме того, потом денег не будет, я их сгружу в хавалу до самого конца.
  - Э-э-э... - протянул Хохол. - Брат, а у нас же вроде контры с ослиными менялами?
  - По деньгам - нет, - усмехнулся Хольг. - Они нас больше не прикрывают, но по вкладам мы обычные клиенты. С Белцем оговорено. Кроме того, он мне дал рекомендацию для восточных менял. Там нет сальваторцев, нет и проблем с ними.
  - Годно, - потер ладони пулеметчик, заметно повеселев. - Это лучше, чем в карманах наличность таскать. И про рекомендацию весть хорошая.
  - Ну, так?.. - вопросил фюрер. - Кто со мной, кто стороной? Минута.
  Он демонстративно поддернул лохматившийся нитками рукав поношенной куртки. Свет ближайшего фонаря забликовал на дешевом оксирановом стекле часов, которые Хольг надел на руку, обернув цепочкой запястье.
  Минутная стрелка добросовестно обежала полный круг, а часовая отметила, что в запасе у ганзы чуть больше двадцати минут. Желающих получить расчет не оказалось, что было вполне предсказуемо.
  - Тогда вперед, - резюмировал Хольг. Родригес чуть ослабила хватку на револьвере. Она опасалась эксцессов, возможных, когда командир объявит, что скоро наличных не будет до самого Китая. Но обошлось. Хотя спать в поезде все равно придется с пистолетом наготове и вбив под дверь клинышки - старый, но безотказный фокус. Впрочем, если дверь открывается наружу, придется подвязывать веревкой...
  - Босс, - иногда Максвелл вспоминал, что он вообще-то британец и вворачивал в речь жаргонизмы. - Смотри, что за черти? Те двое.
  - Точно, к нам идут, - с ноткой боязливости вставил Чжу Чжиминь. - Странные какие-то. Это что, сутана? Висит, как тряпка на кресте.
  - Священники... - негромко удивилась Родригес. - Откуда здесь святые отцы на ночь глядя?
  - Не иначе проповедовать будут и деньги клянчить, - сварливо решил Максвелл, в котором неожиданно проснулся правоверный англиканец. - Сейчас я их шугану, святош поганых.
  
  * * *
  
  - Месье, месье! - электротакси затормозило почти у самых ног Франца, скрипнув старыми заржавленными спицами. Колеса у машины, кажется, помнили еще триумф колониальных авто Форда.
  - Домчу с ветерком! Куда угодно в пределах нашего славного города, а если денежки есть, то хоть до самого Парижа!
  Водитель-мулат сверкнул улыбкой, в которой смешалась белизна имеющихся зубов, черные провалы отсутствующих плюс пара накладных фикс из фальшивого золота.
  - Месье, сдается мне, вам сейчас крайне пригодился бы транспорт, - подмигнул светлый негр, переходя на громкий шепот. - Негоже святому отцу бродить по улицам в таком виде!
  Франц оглянулся на потерянного и почти невменяемого Гильермо. Не по размеру большая сутана Андерсена снова распахнулась, открыв стороннему взгляду халат из "Chateau". Хорошо, что тот был спокойной, нейтрально-серой расцветки, так что при беглом взгляде мог сойти за что-то обрядовое. Но рассчитывать приходилось не только на беглые и невнимательные взгляды.
  Франц одернул на подопечном сутану, запахнул, драпируя Боскэ, словно манекен.
  - Сколько? - быстро спросил он у мулата.
  - Три франка, месье, всего лишь три франка! - водитель снова одарил клиента неповторимой цветовой комбинацией щербатой улыбки.
  Даже на взгляд кардинальского секретаря цена была безбожно завышена. Однако Франц, не торгуясь, кивнул. Ему был нужен даже не столько транспорт, сколько возможность посидеть и подумать в относительном покое. Андерсен - тот обладал талантом принимать скорые и верные решения в любой обстановке, но кабинетный секретарь такими умениями похвалиться не мог.
  Воспоминание о Байонете заставило слезы навернуться на глаза. Франц с болезненной остротой почувствовал, как изменился мир за минувшие полчаса. За будущим понтификом охотятся на хорошем профессиональном уровне. Верный Штык скорее всего убит. Что делать дальше - решительно непонятно. А он ведь не воинствующий монах, но всего лишь доверенное лицо, сроду не имевшее дело с такими переплетами!
  Превозмогая непрошеный поток чувств и жалости к самому себе, Франц затолкал Гильермо на пассажирское сиденье и залез следом. Изогнувшись анатомически невозможным образом и, казалось, согнув руку сразу в трех суставах, мулат захлопнул за ними хилую дверцу и яростно закрутил педали.
  "Электротакси" на самом деле были скорее велосипедами-трициклами в легком корпусе. Водитель крутил педали и попутно подзаряжал аккумулятор, включаемый на скверных дорогах и подъемах. Отличный городской транспорт - дешево и ездит, а больше от него ничего не требовалось. Дальше на восток такие машинки назывались более традиционно и ближе к истине - "рикша", здесь же, вблизи цивилизации, использовалось более куртуазное наименование.
  - Куда изволите?
  Франц не сразу понял, что обращаются к нему, и водителю пришлось повторить вопрос. Секретарь неопределенно махнул рукой, негр закрутил педалями еще старательнее. Экипаж был стар, скрипел, обещая развалиться с минуты н минуту, изношен и наверняка не имел разрешения на эксплуатацию. О чем говорила и застиранная ливрея мулата, долженствующая изображать форменное обмундирование какой-нибудь серьезной транспортной конторы. Но главное - "такси" катилось вперед, и это все, что от него требовалось.
  Франц оглянулся на Гильермо. Будущий (возможно) понтифик выглядел, как и положено выглядеть сугубо мирному человеку, которого за один вечер дважды пытались убить. То есть в высшей степени жалко. Боскэ кутался в сутану, как в одеяло, все время потирал запястья и часто, глубоко дышал. По лицу его струился пот, так что воротничок сутаны уже потемнел. В довершение всего от святого отца несло кислой рвотой. Но, по крайней мере, он был относительно спокоен и не впадал в неконтролируемый припадок сумасшедшей деятельности, что уже было хорошо.
  Франц откинулся на сиденье, прикрытое для красоты старым пледом. Закрыл глаза и задумался, пытаясь изгнать из памяти звуки выстрелов, запах крови и главное - красные пятна, что расплывались на защитном жилете Байнета.
  Итак... Что делать дальше?
  Деньги у Франца были, примерно две сотни франков в кармане пиджака. Больше ничего, даже карандаша, чтобы ткнуть в глаз очередного убийцу. Самое скверное - не имелось даже тени понимания, что происходит. Кто решил смахнуть с доски фигуру понтифика? Почему именно сейчас, когда казалось, что все интересы основных партий при Святом Престоле более-менее сбалансированы? Как этому загадочному некто удалось организовать такую быструю и жесткую акцию с вооруженными людьми в отлично охраняемом картельном отеле? Сплошные вопросы без ответов. И самое неприятное - все версии начинались с констатации двух очевидных фактов.
  Первый - кардинала Морхауза переиграли. Вернее - просто не стали играть по традиционным правилам, обойдя их. И пусть эта победа временная, сейчас игра ведется на условиях неизвестного противника. На условиях, к которым Морхауз не готов - это Франц отлично понимал, как особа приближенная. А факт второй описывался интересным англоязычным оборотом, который Франц подцепил у фра Винченцо.
  "Trust no one"
  Не верь никому.
  Тот, кто решился убить Гильермо Леона Боскэ, поставил на карту слишком много и определенно не остановится ни перед чем. Уьийцы знают слишком много, возможно имеют глаза и уши в близком окружении Морхауза. Значит, предать может кто угодно. Любое письмо или сообщение может быть перехвачено, разговор прослушан. Любой контакт с патроном приведет к спасению или смерти с одинаковой вероятностью.
  Что же делать?..
  Франц потер виски гудящей головы. Мысли разбегались в стороны. как испуганные мыши. Секретарь никогда не сталкивался ни с чем подобным. Он был сведущ в своей работе, мог вести сложные переговоры, подкупать, даже аккуратно шантажировать - и делал все указанное на службе у кардинала Александра Морхауза. Однако никогда не спасал беспомощного и бесполезного подопечного от рук неведомых убийц. Подобными вещами занимался Андерсен. Но Штыка больше нет, да упокоит Господь его душу.
  Франц беззвучно забормотал молитву по усопшим.
  "Всемогущий Боже, услышь наши молитвы, возносимые с верой в Воскресшего Твоего Сына, и укрепи нашу надежду на то, что вместе с усопшим рабом Твоим и все мы удостоимся воскресения. Через Господа нашего Иисуса Христа, Твоего Сына, который с Тобою живёт и царствует в единстве Святого Духа, Бог во веки веков. Аминь."
  Привычные слова успокаивали, возвращали некоторое спокойствие.
  "Боже, Отче Всемогущий, тайна креста - наша сила, а Воскресение Сына Твоего - основание нашей надежды; освободи усопшего раба Твоего от уз смерти и сопричти его к лику спасённых. Через Христа, Господа нашего. Аминь."
  Как бы то ни было, Байнет нынче уже на том свете, свободен от мирских забот. А Франц с Гильермо здесь, живы и в опасности, словно ягнята во тьме, лишенные пастыря. И время не терпит.
  Мулат крутил педали, аппарат катился по одной из улиц, ловко огибая автомобили и родственников по транспортному классу. Хотя водитель относился к явным негроидам, он с истинно арабской ловкостью и цветистостью ухитрялся одновременно ругательски ругать автомобилистов, корчить рожи коллегам, делать комплименты симпатичным особам и комментировать вообще все происходящее. Например, несколько полицейских машин, пронесшихся мимо с громким воем сирен.
  - О! Что то разбушевались нынче фараончики, не так ли, почтенные господа? Носятся, как наскипидаренные! Я-то хорошо понимаю, не думайте, я знаю, как это бывает. Как то раз моя почтенная матушка решила подлечить больную кошачью задницу, а надо сказать, была она подслеповата... матушка, то есть, не кошка и не задница, и перепутала масло со скипидаром...
  После короткого раздумья Франц соотнес наскипидаренных фараонов с недавними событиями и счел, что между этими двумя явлениями определенно есть связь. Вспомнилось напутствие Байнета.
  "Мы не знаем, кого они успели купить. Один подсаленный чинуша, и вы оба не доживете до утра. Удавят в камере и все. Вывози его из города, там свяжись с Александром."
  Да, это будет самым верным - секретарь схватился за мысль, как утопающий во грехе хватается за соломинку веры.
  - На вокзал, - бросил он мулату.
  - Какой именно? - сразу откликнулся тот.
  Франц замялся.
  - Уехать быстро, незаметно, недорого? - ухмыльнулся негр.
  - Точно, - выдохнул секретарь. - Именно так.
  - Значит нумер три, - подытожил водитель. - Тридцать франков!
  - Что? - не выдержал Франц. - Это и десятой части не стоит!
  - Все верно, месье, все верно, - рассмеялся мулат, светя своей сюрреалистичной улыбкой в битое зеркальце заднего обзора. - Три франка за дорогу, а остальное - маленькая премия. Воспоминание о вашей щедрости согреет мою душу, вернет веру в благочестие, и я вряд ли вспомню о таких добрых и отзывчивых людях, если кто-нибудь спросит.
  - А без премии ты соответственно будешь стенать на весь белый свет о неправде людской, аки кимвал звенящий? - сквозь зубы уточнил Франц.
  - Истинно так, месье, истинно так, - закивал хитрый коричневый водитель. - Готовьте денежки, и помчимся, как ветер!
  Он повернул рычаг, выключая аккумулятор. Трицикл задрожал, затрясся еще сильнее, но покатил гораздо быстрее.
  
  * * *
  
  - Не иначе проповедовать будут и деньги клянчить. Сейчас я их шугану, святош поганых.
  - Прошу прощения, - на хорошем французском отозвался один из святош, тот, что выглядел почище и поприличнее, сверкая лысиной и очками с одной погнутой дужкой. - Не надо нас ... шугать. У меня... у нас ... есть для вас предложение. Дело.
  Ганза с немым удивлением воззрилась на святых отцов. Святые отцы смотрели на ганзу. Обе стороны явно и откровенно испытывали друг к другу недоброе подозрение.
  Контрабандисты видели перед собой двух странных "чертей", как весьма точно выразился англичанин. Один пониже ростом, в пиджаке мелкого конторщика, которому приходится носить перелицованные вещи и нет денег на пошив воротника. Зато очки хоть и подломаны, но в тонкой изящной оправе, какую не встретишь в трущобах и бедных кварталах. Хольг посмотрел на ботинки лысого. Те были запылены и забрызганы какой-то черной гадостью, схватившей кожу тонкой коробящейся пленкой. Но пошиты хорошо, не рваные и к тому же на тонких шнурках. Целых шнурках, что немаловажно.
  Второй пришелец вообще выглядел сущим пугалом, к тому же малость заблеванным, хотя и оттертым (или плохо отмытым). Высокий, длинноволосый, лет пятидесяти или около того. Седой, с узкими чертами лица и глубоко запавшими глазами. Глаза те малость с придурью и зрачки расширены, как у накидавшегося хлорэтила аскари перед боев. Одет соответственно, в тряпье не по росту и размеру. Поверх сутана, но под ней...
  - Это что, халат?.. - прошептал Кушнаф. - Точно, шелковый. Хорошо его забрало, одно на другое надевать.
  В общем люди, которые при первом взгляде показались святыми отцами, после более тщательного обзора показались скорее скользкими типами непонятного рода занятий. Даже истинная католичка Родригес скривилась в недоумении.
  Гильермо смотрел на странных людей перед собой, как через толстое стекло иллюминатора. В памяти Боскэ зиял здоровенный провал - вот буквально только что они с Францем вырвались из отеля, затем пробирались по каким-то задворкам приличных домов... Затем... Что же было затем? И кто эти странные клошары? Потому что на сколь-нибудь приличных людей они совершенно не походили. Отвратительные рожи, что белые, что цветные. Китаец, два негра, азиат непонятного происхождения...
  Но больше всего отвращали не жуликоватые физиономии, на которых явно отображалась порочность, но общая печать неблагополучия. Гильермо казалось, что он смотрит на персонажей Босха, несчастливых людей с тяжко изувеченными душами. Землистые лица, одинаковые чуть ссутуленные позы, как будто они постоянно мерзли и старались сохранить тепло. Взгляды исподлобья, а вожак клошаров вообще разворачивал голову набок, словно плохо видел одним глазом. Скула у него едва заметно подергивалась в нервном тике.
  - Дело? - переспросил дерганый, еще сильнее отворачивая лицо. Он был молод и даже мог бы показаться красивым, но впечатление портил тик и солидная щетина. Не романтическая небритость, а запущенная поросль, которой уже несколько дней не касалась бритва.
  - Говори, какое дело, - недружелюбно сказал Хольг.
  
  ____________________________
  
  - События обрели неожиданный поворот, - заметил слепец. - Слишком уж неожиданный, надо сказать.
  - Если смотреть со стороны - да, безусловно, - согласился рассказчик. - Но для тех, кто был там, в ту ночь, все казалось вполне естественным и разумным. События раскручивались слишком быстро и ... жестко. А Франц никогда не держал в руках оружия, не сталкивался с открытым насилием. Он хотел безопасности и возможности спокойно все обдумать. И решал задачу, как умел. Глядя сквозь время и линзу соответствующего опыта его решения нельзя назвать наилучшими. Но единственный человек, который мог посоветовать что-нибудь дельное, к тому часу был уже мертв. Франц боялся смерти, боялся потерять подопечного. Кто осудит его за импульсивное решение нанять уголовных типов?
  - Будущий понтифик, жизнь которого не стоила и гроша. Секретарь кардинала-вице-канцлера. И еще восемь... или семь? Сколько их было?
  - Восемь.
  - И восемь жалких наемников-контрабандистов. В одном месте, в одно время. Определенно, не обошлось без фатума, воли судьбы.
  - Судьбы нет. Есть лишь Providentia - Промысел Божий, - поправил рассказчик.
  - Как скажешь, - не стал спорить слепец. - Как скажешь...
  
  
  Глава 14
  
  Как сказали бы в обществе - Ицхак Риман "Il a attir l'attention" - привлекал внимание. В значении - заинтересовывал дам и невольно заставлял мужчин втягивать пивные животы.
  Трудно избежать любопытства, когда в тебе всего метр семьдесят роста, но размах плеч кажется приближающимся к тому самому росту; на голове типичная шапочка-ермолка, а под специально перешитой курткой угадывается нечто странное, похожее на чемодан с лямками или рюкзак с жестким каркасом. Такой человек вызывает интерес где угодно, но в особенности - если он не спеша дефилирует вдоль набережной Сены с видом праздного мещанина.
  Дважды у Римана проверяли passeport, настолько его вид не гармонировал со славным городом Парижем, вернее с историческим центром, где место лишь приличным людям с пристойной годовой рентой. И дважды же полицейские-ажаны козыряли, извиняясь за доставленное неудобство.
  Риман вежливо принимал извинения и столь же вежливо кивал в ответ. Он приближался к "Световому Мосту" размеренными шагами уверенного в себе человека, который в точности знает, где и когда намерен оказаться.
  Ицхак позволил себе лишь одну остановку, у пункта электросвязи "Telex-Rapport". Он зашел в будку, похожую на телефонную, тщательно запер за собой дверцу, дернул правой рукой, освобождая из-под ремешка часов тонкую стальную цепочку с двумя маленькими, но очень прочными карабинами. Сбоку от дверцы, с матовой целлулоидной панелью вместо стеклянного окошка, традиционно располагался крючок для зонта. Ицхак накинул цепь на ручку двери и крюк, фиксируя так, что теперь никто не мог одним махом открыть будку снаружи. Эта привычка сопутствовала хозяину много лет и поглотила немало человекочасов. Но однажды спасла Риману жизнь, что с его точки зрения искупало временные потери. А еще один раз цепочка пригодилась в качестве импровизированной гарроты.
  Обезопасив себя от возможного вторжения, Ицхак закатал левый рукав мешковатой куртки, открывая наручный "Миньон", похожий на помесь часов и крошечной пишущей машинки в маленьком прочном корпусе из бакелита с прозрачными окошками. Вынул заглушку, извлек два тонких провода и вставил в гнезда стационарного коммутатора. Несколько секунд понадобилось, чтобы подзарядить аккумулятор крошечного аппаратика, а затем "Миньон" ожил. Застрекотал, вращая маленькими шестеренками и хитрой электромеханической начинкой. Риман вздохнул, вспоминая времена, когда все это делалось проще, через телеграф или телефонных барышень. Собственно, делалось и сейчас, но конспирация требовала более защищенной связи, а прогресс такие возможности предоставлял. Разумеется, и телепечатное сообщение можно было перехватить, но это было куда сложнее, чем при телефонном разговоре. А самое главное - при правильной и своевременной смене шифра перехват ничего не давал, кроме хаотичной последовательности символов.
  Кодированный электрический сигнал ушел на станцию-коллектор, где оператор, получив очередной запрос, с вышколенной точностью ввел соответствующую последовательность на пульте аппарата "мемекс". Электромеханический агрегат ответил вспышкой зеленой лампы - для абонента имелось сообщение. И в обратную сторону автоматически отправился уже иной набор сигналов, который преобразовался крошечным шестереночным мозгом "Миньона" в набор печатных символов.
  Из тонкой щели выползла узкая бумажная лента, перфорированная через каждые два сантиметра. Точки, тире и цифры. Продвинутые модели позволяли слать и передавать полноценные текстовые сообщения, но Риман верил в здоровый консерватизм и надежность простоты. Кроме того, чем больше возможностей, тем больше объем аппарата, а хозяин считал, что и без того носит немалый груз хитрой машинерии.
  На этот раз сообщение было очень коротким - все без изменений, направление "Африка" работает, как заведено, незапланированных происшествий не случалось. Риман оторвал использованный участок ленточки, тщательно сжег в специально установленной чашке газовой горелки, похожей на пепельницу. Одернул рукав, скрывая "Миньон", снял цепочку, вернув ее на прежнее место.
  У Римана было еще четверть часа, и он употребил их для совсем уж неспешной прогулки вдоль реки. Смеркалось, все больше почтенных "bourgeois" появлялось на улицах. Слово это давно изменило смысл и теперь охватывало обширный класс между пролетариями и "золотой" элитой. Человек, который может позволить себе пристойный уровень жизни, счет в банке и ренту, однако не обладает существенными активами и капиталами. Днем все эти люди неустанно трудились на благо общества и собственного частного процветания, подобно гномам, что не видят солнечного света под тяжелыми сводами конторских потолков. Но вечером торопятся наверстать упущенное. Париж посещало ничтожно мало (в сравнении с его статусом. конечно) туристов и прочих прожигателей жизни. Город был слишком дорог, а те, кто мог себе позволить настоящий отдых - отправлялись совсем в другие места.
  Над головой скользнул яркий сиреневый луч - включилась подсветка Башни Ворраля, а на высоте четырехсот метров закрутилась батарея из трех громадных прожекторов.
  Сама башня отсюда, с набережной, была не видна - ее скрывали расстояние и комплекс французского отделения американского картеля 'Association of Independent Entrepreneurs'. Но темнеющее небо подсвечивалось отраженным светом, попеременно золотым и сиреневым.
  Скользнув взглядом по зданию, Риман усмехнулся, вспоминая, сколько копий было сломано относительно зданий AIE или "Мерзости Талда", как их обычно именовали во французской прессе. Дед Престейна еще в прошлом веке купил и перестроил довольно симпатичный особнячок в пятнадцать этажей и окнами на Сену. Отец, пользуясь временным спадом цен, выкупил солидный участок вокруг особняка и затеял строительство куда более обширного комплекса. Сын - собственно Иоганн Престейн Талд - строительство закончил, но поступил экстравагантно. Он не стал сносить особнячок, как планировалось изначально, а вписал его в общий ансамбль. Громадины новых построек возвышались справа и слева от дома, накрывали его сверху солидной аркой, но при этом первый офисный дом Престейнов остался полностью самостоятельной постройкой.
  Несколько лет подряд возмущенная общественность, щедро оплаченная конкурентами AIE, требовала снести "воплощенную архитектурную мерзость", но денег для контрмер у Талда было достаточно, и со временем все затихло. А потом был новый скачок цен на парижскую недвижимость, сделавший ее самой дорогой в мире, и Престейн сохранил комплекс на балансе, даже с учетом того, что основные дела теперь решались в Реймсе.
  С заходом солнца на внешнюю сторону зданий выползали мойщики окон, похожие на крошечных букашек. Днем их работа воспрещалась, во избежание искажения архитектурного ансамбля и облика столицы мира.
  Слабо улыбаясь собственным мыслям, вспоминая о некоторой работе на картель Талда, Риман миновал скульптуру 'Механик, работающий с паровым насосом на электростанции', которая символизировала послевоенный подъем Франции. Еще одна достопримечательность, ради которой из Германии выписали лучшего мастера, Ланг, надо сказать, не подвел, произведение получилось впечатляющим. Постамент бронзовой композиции был обклеен совсем свежими рекламками, которые еще не успели сорвать ажаны. На сей раз рекламировали "ликвидный пистолет" - распылитель едкой взвеси, специально для самозащиты дам. А также радиевую зубную пасту, уникально дезинфицирующую полость рта и язык.
  У самого моста небольшая толпа собралась под навесом уличного телевизора Маркони, торопясь опустить несколько сантимов в монетоприемник и посмотреть новый выпуск 'Удивительных историй'. Усталый клоун снимал грим прямо на улице. Взгляды клоуна и Римана на мгновение пересеклись, и старый мим отшатнулся, словно в его сторону плеснули кипятком. Ицхак пожал плечами и поднялся на мост, а клоун сгорбился и начал быстро собирать нехитрые принадлежности в старый потертый чемодан.
  Риман давно заметил, что производит странное впечатление на таких вот людей, которые привыкли год за годом пропускать мимо тысячи человеческих лиц, в доли секунды безошибочно считывая всю суть их владельцев. Именно на них и еще на собак. Проблем это не доставляло, но казалось ... странным.
  Хотя, кому какое дело?
  Световой Мост был возведен на той же волне послевоенного строительства и тотальной городской перестройки, которая превратила комплекс Талда в выгоднейшее капиталовложение. Мост был очень широк - по нему вполне мог прокатиться сферотанк - но словно соткан из чугунной паутины. Постройка являла собой чудо инженерного искусства и торжество теории самонапряженной конструкции. По всей длине он был заключен в череду огромных эллипосовидных трубок, вытянутых на лучших стекольных заводах Лиона. Вечером в эллипсах включалась люминесцентная подсветка, и каждый, кто всходил на мост, ступал в длинный тоннель, сотканный из яркого меняющегося света. Комбинация света, который исходил словно сам собой, из воздуха, бликов на волнах Сены, авангардной архитектуры набережной и подсвеченного башней неба, создавали феерический эффект. Мост открылся пять лет назад и сразу отобрал пальму первенства у Зеркальной площади в Филадельфии, которая в свою очередь некогда отодвинула Красную площадь в Москве.
  Сегодня был будний день и еще достаточно рано, так что посетителей на мосту было не слишком много. В самый раз для того, чтобы не привлекать внимания в толпе, но и не толкаться плечами. По понятным причинам Риман терпеть не мог толпы, она мешала его грузу за плечами.
  Время.
  Ицхак потер ладони, думая, что задержится не более трех минут, однако ждать не пришлось. Посредник пришел вовремя, секунда в секунду, чем заслужил несколько очков в глазах пунктуального Ицхака. Но пока не более того.
  Двое мужчин отступили к одному из световых колец, повернувшись боком, чтобы свет не слепил. И внимательно оглядели друг друга.
  С этим человеком Риман прежде не встречался и не работал, но рекомендации были получены из весьма надежных источников, а традиционная в таких случаях предоплата "за факт встречи" оказалась более чем достойной. Поэтому Ицхак счел возможным встретиться с посредником лично, как тот и настаивал. Хотя, разумеется, глава "Деспера" подстраховался, наняв специалистов-телохранителей из хорошей, проверенной парижской конторы. В данный момент Римана страховало не меньше десятка высококлассных и высокооплачиваемых бойцов.
  - Париж... Я люблю Париж, - нейтрально начал разговор посредник. Говорил он спокойно, негромко, но и не шепотом - ровно так, чтобы хорошо слышал собеседник и больше никто.
  - Я тоже. Но в больших дозах он утомляет, - так же нейтрально поддержал беседу Риман. - Здесь надо отдыхать.
  - И спускать строго и заранее отмеренное количество денег, ни сантимом меньше, - улыбнулся посредник.
  Он понравился Риману. Спокойный, несуетливый человек, лишенный каких-либо запоминающихся и просто ярких черт. Никакого дергания, ужимок, тревожных взглядов по сторонам, то есть всего того, что привлекает нездоровое внимание. Только спокойная, доброжелательная деловитость. Но, разумеется, доверия от этого у Ицхака не добавилось.
  - Итак?.. - короткое слово Римана повисло в воздухе.
  - Да, понимаю, - посерьезнел посредник. - Итак, у моих ... коллег возникла затруднительная ситуация.
  Он сделал секундную паузу и бросил невольный взгляд на заплечный груз Ицхака.
  - Решение затруднительных ситуаций - это наша специализация, - поощрительно кивнул Риман.
  Вот теперь посредник занервничал. Совершенно незаметно для стороннего взгляда, но вполне очевидно для опытного Римана.
  - Вчера в Бейруте мы потеряли одного человека, - посредник словно в прорубь с ледяной водой бросился, преодолевая сомнение. - Его необходимо найти.
  - И?.. - Риман снова предпочел многозначительную недосказанность.
  Посредник выразительно потер шею. Ицхак вздохнул и придвинулся чуть ближе, доверительно склонив голову к собеседнику.
  - Друг мой, - негромко сообщил он. - Вас рекомендовали весьма уважаемые мной партнеры, поэтому я кое-что разъясню прежде, чем мы расстанемся. "Деспер" занимается проводкой конвоев, подготовкой и тренировкой бойцов, охраной, карательными операциями, организацией военных операций в частных интересах. Мы - наемники. А вам нужен профессиональный убийца. Вы обратились не по адресу. Засим позвольте откланяться.
  - Постойте! - посредник подхватил готового уйти Римана за плечо и под недоуменным взглядом сразу отступил, поднимая руки, как будто сдаваясь.
  - Подождите... Все не совсем так, я не договорил. Этот человек покинул город и в сопровождении вооруженной охраны исчез. Это ведь уже скорее по вашей части? Нам говорили, что вам уже доводилось перехватывать ...
  Риман предупреждающе поднял руку, и посредник осекся. закончив тоном ниже:
  - Вы лучшие из лучших, поэтому ...
  - Достаточно, - строго попросил Ицхак.
  Людей на мосту прибавилось, однако настоящий наплыв туристов был еще впереди. В небе проплыла сигара трансконтинентального дирижабля, привлекаемая башней, как рыбка удильщиком. Иллюминация на высотке Ворраля не только была невероятно зрелищна, но и отлично помогала штурманам дирижаблей класса "А+". Летающие гиганты высаживали элитных пассажиров на специальной площадке Башни, а сами следовали дальше, к городской окраине и стационарным эллингам.
  - Исчез... и с охраной, - Риман задумчиво покачал головой. - Его увозят куда-то, в конкретное место, под конвоем?
  - Мы не знаем. Поэтому и обратились к вам. Нас уверили, что у вас прочные связи в регионе, сеть информаторов, выход на пинкертонов. И возможность разгромить любое вооруженное сопровождение.
  - Что же, это описание уже больше подходит к нашему профилю работы, - согласился Риман. - Подробности?
  Посредник извлек из внутреннего кармана пиджака незапечатанный конверт без всяких надписей. Ицхак отметил, что руки у собеседника были затянуты в нитяные перчатки телесного цвета. Почти незаметно со стороны, однако гарантирует от оставления отпечатков. Наверняка и конверт, и содержимое тоже чисты, как задница новорожденного.
  Риман привычно приоткрыл конверт, заглянул внутрь, прикрывая от стороннего взгляда. Быстро просмотрел тонкую стопку листов и три фотографии, а затем подумал, сумел ли посредник прочитать на его лице тень удивления или все-таки эмоции удалось скрыть.
  Да, заказ был в рамках деятельности "Деспера", по крайней мере, Риман время от времени занимался подобными вещами, в отличие от его коллеги и совладельца компании, который предпочитал чисто военные операции.
  Но ...
  Риман закрыл конверт, завернул клапан и спрятал в карман собственной куртки. По неписанной традиции это ни о чем не говорило - исполнитель мог взять предоставленные материалы, чтобы обдумать ситуацию и принять решение после.
  - Это будет ... точнее может быть ... очень дорого, - Риман сделал особый упор на слове "очень" и с неудовольствием отметил, что его голос звучит не так уверенно, как следовало бы. Честно говоря, завись это дело только от его решения, Ицхак сразу выбросил бы конверт в Сену и первым же рейсом улетел в Африку, на свою станцию. Пожалуй, даже не первым рейсом, а сразу наняв настоящий самолет, не авиетку. И там, на укрепленном форпосте африканского направления "Деспера" отсиживался бы, выжидая, чем все закончится.
  Но у компании было два направления и два совладельца. По негласному уговору Риман не мог принимать такие решения единолично, без консультации с партнером. И, к сожалению, в точности знал, что скажет Беркли. Причем будет совершенно прав, как это ни прискорбно.
  - Очень, - повторил Риман, испытующе глядя на собеседника. Тот как будто лишь этого и ждал. Он раскрыл ладонь, незаметно показывая ее Ицхаку. На нитяной перчатке было чернильным карандашом выведено число. Нехитрая, со стороны немного забавная, но проверенная временем и эффективная предосторожность. Мало ли, что человек написал на руке, чтобы не забыть.
  Риман вторично подумал, сумел ли он сохранить лицо. И впервые за все время существования компании всерьез задумался - а может не стоит сообщать о предложении коллеге? Отклонить и умолчать?
  К сожалению, не выйдет, по многим причинам.
  - Если он успел скрыться в Европе или в крупном городе, мы прекратим преследование, - предупредил Ицхак. - Но возьмем свои комиссионные за проделанную работу.
  - Это приемлемо, - согласился посредник. - В этом случае просто передайте нам точное местонахождение. Треть суммы в любом случае останется за вами.
  Риман подавил острое желание скрипнуть зубами. Это был "черный", гнилой контракт. Гнилой со всех сторон. Но при такой сумме отвертеться от него вряд ли удастся. Только не теперь, когда проклятый Капитан Торрес подложил "Десперу" роскошную, хорошо выдержанную на солнце дохлую свинью, сорвав сразу два выгодных дела, под которые уже были заведены немалые расходы. Потери требовалось компенсировать, и быстро.
  - Давайте проясним еще один момент, - с преувеличенной вежливостью, очень ровно вымолвил Риман. - Если мы возьмемся за это дело...
  "Когда, черт побери, мы возьмемся за это дело, чтоб вас всех... за такие то деньги!"
  - ... И найдем этого человека, что нам в точности следует с ним сделать? С ним, его охраной, а так же возможными спутниками.
  Посредник повторил жест с горлом.
  Риман медленно покачал головой.
  - Нет, так не пойдет, - сказал он. - У нас специфическая работа. Неизвестно, где он окажется, кто с ним будет, в каких обстоятельствах. Это может произойти в церкви, на ярмарке, в деревне, на свадьбе или похоронах. Всякое случалось.
  Посредник молчал, пауза затягивалась. Но Риман был намерен получить ответ. предельно четкий и не допускающий толкования. Он терпеливо ждал. И посредник сдался.
  - Когда вы их найдете... - он потер ладони, которые, похоже, немилосердно потели, на тонкой ткани проступили темные пятна.
  - Убейте всех, без исключения.
  
  
  Часть третья
  Путь праведника
  
  
  
  
  
  Продолжение следует...
  

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Елка для принца" В.Медная "Принцесса в академии.Драконий клуб" Ю.Архарова "Без права на любовь" Е.Азарова "Институт неблагородных девиц.Глоток свободы" К.Полянская "Я стану твоим проклятием" Е.Никольская "Магическая академия.Достать василиска" Л.Каури "Золушки из трактира на площади" Е.Шепельский "Фаранг" М.Николаев "Закрытый сектор" Г.Гончарова "Азъ есмь Софья.Царевна" Д.Кузнецова "Слово императора" М.Эльденберт "Опасные иллюзии" Н.Жильцова "Глория.Пять сердец тьмы" Т.Богатырева, Е.Соловьева "Фейри с Арбата.Гамбит" О.Мигель "Принц на белом кальмаре" С.Бакшеев "Бумеранг мести" И.Эльба, Т.Осинская "Ежка против ректора" А.Джейн "Белые искры снега" И.Арьяр "Академия Тьмы и Теней.Телохранительница Его Темнейшества" А.Черчень, О.Кандела "Колечко взбалмошной богини.Прыжок в неизвестность" Е.Флат "Двойники ветра"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"