Берг Dок Николай: другие произведения.

Нахальное минирование

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Оценка: 8.02*196  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Про прием противодействия немецким танкам. Именно такое позволило остановить непробиваемые Тигры на Курской дуге. Добавляется следующая повесть. Прода 22.07.16

   Нахальное минирование. Одна повесть.
  
  
  Лейтенант Еськов, танкист
  
  
   От танка пахло нагретым металлом, свежей краской и бензином.
   А от пигалицы, грозно стоявшей прямо на дороге, пахло неприятностями, кровью и йодоформом, или чем там еще эти живорезы поливают все подряд. И лейтенант Димка Еськов, грозно и ловко выскочивший из башенного люка своей боевой машины, чтобы разобраться с теми, кто препятствует выполнению боевой задачи, к стыду своему - растерялся.
   Он рассчитывал, что эта замурзанная девчонка напугается одного только его вида, но - не срослось. Она как стояла перед танком, широко расставив ноги в тяжелых пыльных сапогах - так и продолжала стоять. Неколебимо, словно памятник. Очень маленький памятник, с виду хрупкий, но Димке она показалась гранитным противотанковым надолбом.
   Положение спас командир второго Т-26, сумрачный и молчаливый лейтенант Богатырев. Димка знал его плохо, откуда -то родом с юга, имя странное - Харун, да в придачу свинину не любит. Не то, что не ест вообще, а - не любит. Если на обед свинина - то свою мясную порцию сослуживцам отдает. Странный, в общем, но танк знает и в бою, как Еськов успел убедится, толковый.
   Харун грохотнул сапогами по броне своей машины, вставшей вплотную к командирской и тяжело спрыгнул на дорогу. Понятно, ноги затекли от марша, не вполне слушаются.
   - Девушка, не стой перед танком, наехать может, плохо будет! - распевно начал Богатырев, похлопывая себя прихваченными по привычке сигнальными флажками по голенищу сапога. Он был сильно старше Еськова и при виде женщин вел себя спокойно и не тушуясь, чему Димка чуточку завидовал. Сам он не то, чтобы робел при общении с противоположным полом, но как-то терялся.
   Пигалица тон не приняла, но немного успокоилась и привычно огрызнулась:
   - Не девушка вам тут, а санинструктор Левченко! У меня - раненый командир, требую эвакуировать его в медсанбат!
   Требует она! Виданное дело! Нос не дорос требовать-то у боевого командира! Димка быстро огляделся. Увидел на обочине дороги телегу, вроде кто-то там полусидел, тягловая лошадь лежала почему-то, а не стояла и рядом с кобылой возился ездовой, судя по его затрапезному виду и нестроевой осанке.
   Как ни странно, дорога была совершенно пустынна, ни беженцев не видно, ни отступающих огрызков разгромленных частей, что было привычным уже. Даже и намусорено мало, ни бумажек, ни тряпок. Так-то отходившие в тыл выкидывали все лишнее, тяжело таскать на себе, даже брошенные противогазы попадались, не то, что тряпки.
   - У нас - приказ! - веско сказал Еськов и посмотрел на себя как бы со стороны - хорошо ли получилось.
   - И у меня! Везли командира в медсанбат, а лошадь померла!
   - А мы тут при чем? - удивился Димка и разозлился на себя, что как-то по -мальчишески это прозвучало. Еще бы не хватало петуха пустить фальцетом!
   - Больше тут никого нету, а раненого надо эвакуировать! - безапелляционно заявила девчонка - санинструктор. Еськов попытался вспомнить, что там полагается делать, когда имеешь приказ, а тебе всучивают раненого, но то ли в училище этому не учили, то ли прозевал науку. С одной стороны надо бы эту пигалицу отогнать, ну то есть отодвинуть и продолжить движение, с другой - девчонка говорила так уверенно и так твердо стояла на своем, что Димка засомневался. Если что и было твердо вколочено в армии, так это то, что команды, отданные уверенным тоном - надо исполнять! Потому как если человек командует - значит уполномочен! Но это человек, а тут - девушка!
   При том вот так вот подчиниться незнакомой девахе просто не давало даже обычное мужское самолюбие, которое у лейтенанта имелось. Подавил желание почесать в затылке и сделал то, что предписывалось по уставам - решил провести разведку, для чего выдвинулся силами до одного лейтенанта, то есть себя, к телеге.
   Раненый был плох, это было сразу видно. Сильно рваная гимнастерка, под ней вся грудь в бинтах. Петлички саперные, со шпалой. Капитан, не кот чихнул! Еськов подтянулся, приветствовал, как полагается. Капитан для молодого лейтенанта был серьезной фигурой. Да собственно с командиром роты, капитаном Трофимовым Димка и общался, в более высокие эмпиреи, где обитали майоры и полковники и не заглянуть было.
   - Капитан Николаев! - тихо прошелестел в ответ раненый и закашлялся. Вяло и как-то уже привычно обтер тряпочкой кровь с губ.
   - Ваша сопровождающая требует вас эвакуировать, а у меня приказ - доложил Еськов озадаченно.
   - Какой приказ? - спросил раненый.
   Еськов замялся. Во-первых, не был уверен, что должен докладывать об этом первому встречному, во-вторых отданный приказ был не вполне по-уставному отдан и потому лейтенант не знал - можно ли сказать, что "хоть сдохнуть, но немцев задержать на этой дороге до ночи!". Ротный, запаренный и взвинченный, именно так и выразился. Димка решил, что в конце концов секрета особого тут нет, а капитан-сапер все - таки старший по званию. И аккуратно сообщил тому, что выдвигается силами до трех танков по этой дороге, имея целью воспретить частям немецкой армии продвижение по этому направлению. Собственно три танка - это звучало грозно, сам лейтенант не без оснований считал, что третья машина - старый, как дедовы валенки, пулеметный БТ-2, бывший до войны учебным и немало претерпевший от обучаемых, как бы не вполне танк. Как говаривал комвзвода - раз Сашка Бирюков: "Танк без пушки - деньги на ветер!"
   И Димка, в общем, был полностью солидарен с этим мнением. Но это все была лирика, потому свои мысли Еськов придержал при себе.
  
  Капитан Николаев, сапер.
  
   Этот ясный теплый день не порадовал прямо с утра, когда пришлось выслушать незаслуженную выволочку от командира полка, и потом все шло только хуже и хуже. И самое паршивое - ничего хорошего впереди не светило. Стоявший перед телегой мальчишка-лейтенант только подтвердил опасения. По всему выходило, что скоро по этой дороге попрет стальная гусеница гитлеровских войск. И потому настроение и до того плохое, стало хуже некуда.
   Умирать капитану очень не хотелось, а других вариантов как-то и не было. Потому как приказать этому пареньку, чтобы тот выделил из своего мизерного войска самобеглую гусеничную телегу, которая доставит раненое тело в медсанбат или куда еще к медикам, в принципе было возможно. Николаев знал, что он умеет убедительно приказывать, люди его слушались. Только вот смысла не было в том никакого, потому как этот паренек в шлемофоне ни двумя своими бронированными коробочками, ни даже тремя, немецкого удара не остановит. Силы несопоставимы. И догонят германцы в два счета. А что такое немцы в нашем медсанбате капитан уже разок видел, и очень бы хотел больше такового не видеть никогда.
   Лютость, с которой цивилизованные европейцы обошлись с беспомощными ранеными и медичками потрясла капитана до глубины души. Мертвых мужчин из персонала там было человек десять, да и то больше санитары, а вот женских трупов всех возрастов снесли тогда саперы в общую могилу семьдесят два, да добитых раненых под сотню. Не просто убитых, а видно было, что повеселились культуртрегеры, поизмывались над беспомощными и безоружными. Чтобы не выть от бесполезного бешенства, капитан старался думать об отвлеченном, например - куда остальные медики подевались, по штату их должно было быть двести пятьдесят три человека.
   Но не очень помогало, особенно когда мимо него пронесли замотанную в окровавленную простыню то ли медсестричку, то ли докторицу, которая голой валялась на въезде, бесстыже распластанной, с изуродованным лицом и странно перекошенными грудями, которые, похоже, попробовали весельчаки отрезать, да не задалось, перемазали только труп кровищей. Он узнал тело по запомнившимся светлым кудряшкам. А когда на секунду представил, что с его женой могли бы так же поступить - аж зубами захрустел. Хорошо еще, что дочка маленькая совсем, и пока врача Николаеву в армию призвать не могут. Но понимание того, что тут на войне человечности места нет, вошло в сознание капитану и теперь он чувствовал себя иначе, чем когда был гражданским инженером.
   И сейчас решение задачи было невыполнимым. Сил драться - нет, удрать - не получится. Ночью грузовик с якобы нквдшниками попытался перерезать охрану шоссейного моста в тридцати километрах отсюда. Но после того, как на Двине эти немецкие диверсанты удачно захватили стратегически важные мосты, теперь бдительность раскрутили до безобразия, и ряженых диверсантов положили после яростного боя, благо там оказалось нашего люда немало, в том числе - и саперы. Потому там немцы прорваться не смогут, в крайнем случае - мост взорвут у них под носом. Чего- чего, а таким приходилось заниматься постоянно, как ни тошно было уничтожать творения рук человеческих - мосты, водокачки, электростанции, а приходилось, чтоб врагу не доставалось. И от этого варварского разрушения у инженера Николаева душа ныла.
   Сегодня надо было уничтожить аварийный железнодорожный мост, которым не пользовались с весны, но по которому немцы, стараниями их саперов, вполне могли перебросить и бронетехнику, что полегче, да с пехотой, и ударить с тыла, что могло бы позволить захватить тот, важный шоссейный мост. Видно эта мысль пришла в голову не только командиру саперного батальона, танкисты вон тоже дорогу пробуют перекрыть.
   Николаев, трясясь в тесной кабине полуторки, уже прикидывал, как заберет отделение сержанта Сергеева, которому было поручено ликвидировать оставляемые противнику склады, а потом при помощи полутора десятков бестолковых противотанковых мин ТМ-39 они заминируют и долбанут старый мост. Ну и шиш. Саперы куда-то подевались бесследно, хотя сержант был толковый и надежный, склады - два здоровенных старых сарая - стояли без охраны и со следами мародерства, но явно никто не пытался их спалить, хотя ворота настежь.
   Пришлось самому, да водитель помогал поджигать запасы палаток в одном сарае и чего-то, что походило на запчасти к артиллерии в промасленной бумаге - в другом. Шофер еще десяток уложенных в тугие свертки армейских палаток в кузов пустой закинул, капитан не стал мешать. Выехали на эту самую дорогу, обогнали понурую лошаденку, которая тащила телегу с таким же унылым возничим и симпатичной медсестричкой и только собрались поддать газу - как по машине словно град прогремел, стекла брызнули голубоватыми иглами, а в спину капитану воткнулся не меньше, чем лом, аж искры из глаз! Полуторка подпрыгнула, завиляла и уткнулась рылом в кювет, перекосившись самым нелепым образом.
   Очумелый Николаев вывалился в распахнувшуюся дверь, больно ударился оземь и потерял сознание. Пришел в себя уже в телеге, та девчонка, старательно пыхтя, бинтовала его, и чувствовал себя капитан мерзейше. Дышать получалось маленькими глоточками, в груди что-то словно копошилось как маленькие мерзкие паучки, странно щекоча и пугая ощущениями того, что вот-вот снова провалится Николаев в пустую темноту и больше уже не выберется.
   Дошло с запозданием, что - ранен. И плохо ранен, всерьез, силы утекли, словно вода из дырявого таза. Спросил девочку - так и оказалось. Пролопушили, идиоты, не заметили стремительно проскочившего на бреющем немецкого самолета, тот и врезал, как на полигоне. Шофера - наповал, вся кабина в мозгах, капитану ободрало бок, но это пустяк, а вот второй пулей продырявило навылет легкое и теперь он с пневмотораксом, что и врагу не пожелаешь. Ну, то есть врагу-то как раз можно... Вскоре лошадка стала запинаться, вставать, потом и вовсе свалилась - оказалось и ей прилетело от немецкого летуна, сразу в суматохе и не заметили.
   Оказались, как раки на мели. Хорошо - танкисты подоспели, хотя, везение тут убогое, конечно.
   - Рубеж обороны вам обозначен? - прошелестел раненый.
   - Никак нет! - озадаченно ответил лейтенант, который тщательно припомнил весь короткий, по-спартански лапидарный приказ. Тут Еськов немного запоздало подумал, что собственно пер наобум святых, как мама говорила. Ну, в общем, рассчитывал доехать до соприкосновения с противником и там встретить огнем и гусеницами.
   А Николаев напряженно, пожалуй даже - судорожно - думал. Как человек рассудительный и привыкший перед каждым серьезным делом тщательно продумать все, что может улучшить результат и облегчить работу, он старался вспомнить, что могло помочь сейчас. Темный хаотичный ужас наползал на сознание, мешал сосредоточиться. Дышать было тяжело, сильно болели раны, отдаваясь острыми всплесками при любом неловком движении, что из-за необходимости дышать получалось все время, хоть и пытался простреленный человек приноровиться. Получалось неважно. Но думать было нужно, именно - думать. И желательно по делу и без паники.
   Свои жиденькие силы - вот, перед глазами. Что у противника? Если немцы попрутся по этой самой дорожке, что у них будет? Николаев напрягся, сводя в единый вывод все, что успел увидеть за прошедшее на фронте время и все, что слышал от других. Капитан держал свои уши открытыми, считая, что любые сведения могут быть полезны.
   Сейчас надо было быстро сформулировать - с кем, скорее всего, придется встретиться? Тогда будут понятны сильные стороны врага. И слабые - тоже. Что важно? Что самое главное из того, что узнал за последнее время?
   - Лейтенант, какие силы противника предполагаете встретить? - охая про себя от дернувшей ребра боли, выговорил капитан.
   Мальчишка в комбинезоне явно сумел забороть желание почесать затылок, даже рукой дернул, потом ответил:
   - Так известно, тащ капитан. Сначала мотоциклисты их чертовы выскочат, мы их почикаем. Потом танки врежут.
   - Сколько рассчитываете держать позицию?
   - Продержимся сколько сможем. Лучше бы, конечно, после каждой стычки чуточку назад отходить, а то эти сволочи авиацию вызывают и снарядами молотят, но у меня Т-26, они даже по шоссе выше 30 километров не дадут, да и то вряд ли. Старые уже - критично заметил танкист.
   - А, да, мотоциклисты... У вас есть технически грамотный, инициативный человек?
   - Мы все - танкисты - горделиво надул грудь лейтенант.
   - Это я вижу. Нужен человек, чтобы с минами разобраться мог. И согласился рискнуть - пояснил торопливо раненый. Что-то стало брезжить в беспросветной черноте будущего, какое-то светлое пятно. Только бы ухватить. Точно, боле-менее картинка типового немецкого наступления по дороге сейчас складывалась... Еще этот майор жаловался позавчера, как у фрицев все продумано! Сначала авиация разведывает, дальше по рекомендованному штабом маршруту, имея даже фотографии авиасъемки прет авангард. Впереди наглые, бесстрашные мотоциклисты, вездесущие, пролезающие в любую щелку, ставшие проклятьем для отступавших советских частей, потом головная походная застава - обычно несколько танков, взвод вроде. Ну, машин пять - не больше. Как говорил майор - легкие танки чаще. Что посолиднее и потяжелее - дальше едет, подтягивается на помощь ГПЗ, если той справиться не удалось.
   Что-то было плохое в ГПЗ этой, особо опасное, что? Отметил же про себя, отдельно. Ну же! Саперы! Вот! Гробообразный БТР - и внутри саперы. Коллеги, в рот им веник! Если напарывается застава на сопротивление и не может продавить с ходу, тогда подтягиваются остальные силы. И эти чертовы саперы и мины снимают и заграждения дырявят прямо под огнем, расчищая дорожку для брони. А если надо - так и как пехота сопровождают танки этой заставы. Все паршиво по-прежнему, но уже легче - условия задачи все-таки вытанцовываются!
   - Понял. Есть такой! Махров, подойдите сюда! - крикнул лейтенант и от стоявшего в хвосте маленькой колонны бтшки не торопясь зашагал долговязый танкист.
   Подошедший чернявый, длинноносый старшина имел вид, словно всем тут делает неслыханное одолжение одним своим присутствием. Даже в затуманенном своем состоянии Николаев заметил, что этот мужчина знает себе цену, может даже и завышая ее, при этом высокомерным видом чуточку напоминает виденного до войны верблюда.
   Подошедший разглядел капитанские шпалы и шеврон на рукаве, тут же элегантно и с шиком давно служащего в армии человека, козырнул и четко представился:
   - Товарищ капитан, старшина Махров по вашему приказанию прибыл!
   Своего лейтенанта он проигнорировал. Ясно было, что в маленьком коллективе имеются явные противоречия.
   Секунду капитан прикидывал, стоит приказать через голову лейтенанта напрямую, или не ввязываться и не усугублять противоречия между танкистами. Потом военный в его душе дал пинка штатскому, так что у того аж шляпа и калоши слетели, и капитан тихо, но четко сказал со всем возможным значением:
   - Я - капитан Николаев, командир саперной роты. Принимаю командование на себя. Поступаете в мое распоряжение. Задача - задержать противника до темного времени суток.
   Танкисты переглянулись, оба ответили: "Есть!"
   Как ни хреново было капитану, а показалось, что у мальчишки промелькнула на лице обида, а у старшины - определенно одновременно - радость.
   - Товарищ Махров, выдвигаетесь вперед по дороге до подбитой полуторки справа в кювете. От нас километра два - полтора, не более. Это моя полуторка. В кузове танковые мины и ящичек со взрывателями. Все это быстро доставите сюда. Выполняйте! Старшина картинно козырнул, безукоризненно повернулся через левое плечо и куда быстрее припустил к своему танку.
   - Не огорчайтесь, лейтенант, еще накомандуетесь! - не удержался Николаев - штатский и взял таким образом реванш у Николаева - военного.
   Еськов пожал плечами, дескать, чего уж там.
   Капитан огляделся. Недовольно поморщился. Место для встречи противника никак не подходило. Справа и слева луга с кустами, танкам проскочить - раз плюнуть. Нужна узость. Неудобье.
   - Вы когда сюда ехали места для засад замечали? Чтобы технике с дороги никак было не убраться? - спросил лейтенанта.
   Тот на удивление оказался смышленым.
   - Пара километров назад - болотина слева, роща справа. Но это же наша земля, надо вперед двигать, отступать оскомырдло уже!
   Николаев только вздохнул от такого мальчишества и тут же перекосился от прострела болью.
   - Будем делать так. Выставляем мины, прикрываем их огнем. Пулеметным. Мотоциклисты откатятся назад, выдвинутся танки. Бой не принимаем, уходим дальше по дороге до нового места. Они ломанутся, попадут на мины. Пока будут разминировать и высылать вперед мотоциклистов - успеем создать новый рубеж обороны. Да и они после подрыва будут осторожничать, значит - двигаться медленнее, терять время. Понятно?
   Лейтенант не по-уставному кивнул. Видно было, что такое занудство ему не очень-то понравилось, да и с минами он не сталкивался и потому не верил, что это сработает. Но понимание старшинства в армии он имел, спорить не стал.
   Высокомерный старшина вернулся неожиданно быстро. Задачку он решил по-военному, просто взяв на буксир покалеченную машину со всем добром. В кузове сидело несколько потертых жизнью красноармейцев, уставших и явно голодных, но с винтовками. Сначала Николаев обрадовался, что наконец-то Сергеев нашелся, но нет, эти были незнакомы и петлички - пехотные. Еще мелькнуло опасение - не диверсанты ли ряженые, но вид у пехтуры был явно не тот, что должен быть у хорошо кормленых диверсионистов.
   - Отходим на место засады - велел капитан и все немножко замешкались, потому что телегу на буксир брать было не с руки, пихать покалеченного сапера в танк - тем более, а на руках тащить - не вместно для бронетанкового подразделения, чай не пехота. Девчушка догадалась первой - вытянула из телеги мешок, набитый полусохлой травой и предложила положить раненого на корму танка, для чего больше всего подходил здоровенный БТ.
   И вся маленькая колонна из трех танков, покалеченного грузовика да шести красноармейцев с девчушкой - санинструктором, заботливо поддерживавшей раненого, покатила обратно.
  
  Старшина Махров, танкист.
  
   Его не любили сослуживцы, считая зазнайкой и задавакой. Курсанты откровенно боялись. И правильно делали, потому что должностные обязанности как инструктора по вождению и ходовой части, так и старшины по званию просто обязывали его быть въедливым, памятливым до злопамятности, дотошным до зеленых чертей и придирчивым вдвойне.
   Зато начальство ценило, зная, что то, что положено - выполнит от и до. А лентяям и бездельникам достанется поделом. Службист до мозга костей и технарь, влюбленный в свою технику, Махров люто бесился, когда очередной косорукий идиот портил что-либо в учебных танках. Увы, такое происходило постоянно, народ в армию прибывал малограмотный, несмотря на то, что еще с 1934 года было введено всеобщее среднее обучение, неполное, правда, семиклассное. С техникой мало кто умел обращаться, а от избытка усердия молокососы портачили еще больше и чаще. Балбесы пахорукие! Да враг так не покалечит технику, как зеленые самоуверенные новички!
   То, что воевать ему пришлось на одном из музейных экспонатов, как называл устаревший БТ-2 ехидный комроты Трофимов, было достаточно обидно. Старшина не без основания считал, что вполне могли бы ему доверить и посерьезнее технику, другое дело что ездить на потрепанных учебных танках было делом не простым и в роте шутили, что эта "шайтан-арба" ездит не на бензине, а на энтузиазме экипажа. Аккуратно работал экипаж со старушкой и потому, хоть и изношена была ходовая до предела - все-таки коробочка еще гоняла, во всяком случае побыстрее, чем Т-26. Каждый вечер приходилось подтягивать и ремонтировать то одно, то другое и конца этому не было. Зато танк все-таки ездил, а не стоял брошенным мертвым гробом где-то на обочине.
   То, что вместо мальчишки-лейтенанта стал командовать группой капитан-сапер подействовало на Махрова благотворно, а то совсем было траурное настроение. Перли как идиоты очертя голову, ну и сгорели бы ни за понюх табаку. Мощь трех легких танков опытный старшина оценивал очень низко, а под управлением пацана, мечтающего только о геройстве - еще ниже. Довелось видеть, как пара немецких противотанковых пушечек самого несерьезного калибра перещелкала как орехи целый взвод БТ за считанные минуты. Только что гордо мчались к подвигам орлы -танкисты на боевых машинах, а ррраз - рраз - рраз - и только дымные костры в поле и вернулась половина экипажей, да и те пораненые и обожженные.
   А тут сразу видно, что новый командир - человек взрослый, серьезный и на него можно положиться. Хороший, видно сразу, командир, не помер бы только вот, продырявили его лихо. А так - видно, что толковый. Одно то уже показатель, что уточнил у пехтуры - когда последний раз они ели и приказал их покормить, как только узнал что - еще вчера. И ефрейтора - татарина сразу назначил старшим в пехотном отделении. Кому бы показалось это мелочами, а старшина по таким деталям сделал для себя верный вывод. И потому надеялся, что не сдохнет сегодня зазря и глупо, как уже подумал было, чего греха таить.
   Хоть и ворчал Махров на разные лады, выдавая голодным красноармейцам черствый хлеб и уже вяловатые огурцы и лук, которыми разжился позавчера, хоть и показывал старшинскую скаредность, но даже и рыбных консервов добавил, потому как понимал - приказ капитана был правильный.
   Приблудные пехотинцы, которых старшина подобрал как раз, когда остановился у расстрелянной вдрызг машины, обрадовались встрече. Правда не все - двое куда-то по-тихому смылись, пока вытаскивали мертвеца из кабины и брезгливый Махров вытирал загустевшую кровь и ошметки кожи с волосами какими-то тряпками, что нашлись под сидением, а ехать вместе с танкистами осталось всего пятеро. Не велик прибыток, да все в хозяйстве сгодится. Быстро уточнил как у них с боеприпасами, добавил из своего запаса патронов, потому как мужики оказались обстрелянные и злые, настроенные на подраться. Осталось еще постичь премудрость саперного дела. Хитрая и коварная механика.
   Мины представляли собой жестяные длинные чемоданчики с ручкой, в которые уже были вставлены толовые шашки, оказались не простыми и раненому пришлось несколько раз показать и объяснить - как готовится эта жестяная штуковина к работе. Печально было то, что всего таких чемоданчиков оказалось полтора десятка и не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять - этого очень и очень мало. Штуковины оказались сложнее, чем на первый взгляд показалось и работать с ними было очень непривычно, даже чуточку страшновато.
   Старшину немного робость одолела, когда вставлял в каждую мину с торцов по два взрывных механизма, которые представляли собой металлические коробки с подпружиненными нажимными поворотными рычагами. Потом, с опаской ввинчивал взрыватели и детонаторы. То, что остальные танкисты наотрез отказались с минами работать, пролилось бальзамом на душу старшины и позволило опять почувствовать себя незаменимым и исключительным.
   Повеселевшие после угощения пехотинцы шустро рыли лопатами полотно дороги, выдалбливая аккуратные канавки, размером чуток побольше мин. Старшина своеручно уложил шесть снаряженных жестянок в ямки, искренне надеясь, что германцы аккурат накатят колесами и гусеницами на подарки.
   А потом по мере сил очень старательно замаскировал закопанное, даже аккуратнейшим образом прикладывая пару снятых с брони запасных траков так, чтобы их отпечатки слились со следом прошедших танков.
   Еще три мины установили не в 450 метрах от засады (там как раз болотина началась с одной стороны, а с другой торчали старые пни от вырубленного куска леса), а совсем близко от своих танков - и ста метров не получалось. Осталось всего шесть жестяных чемоданчиков.
  
  Лейтенант Еськов, танкист
  
   Обида на отнятое командирство у Димки прошла довольно быстро, он был добродушным и отходчивым парнем. Опять же умаслило одобрение капитаном выбранного под засаду места. Мины произвели на лейтенанта впечатление убогое, больно уж неказистыми и примитивными они выглядели по сравнению с красотой боевых машин.
   Да еще и раненый подтвердил - взрыв у мины слабоват, вышибет у танка пару траков и может быть каток оторвет. Если повезет, конечно. Совместно прикинули, позвав и Богатырева, как вести бой. Пришли к выводу, что оторваться немцы так просто не дадут и желательно им все же всыпать при первой встрече посильнее, сбить спесь и наглость. Удивило танкистов требование сначала работать только пулеметами, пушки дать только потом, после мотоциклистов. Опять же удивило требование в первую очередь разобраться не с танками врага, что было для Еськова аксиомой боя, а с бронетранспортером, который должен быть в головной заставе. Почему новый начальник уделял такое внимание немецким саперам, которые для лейтенанта были такой же серой пехотой и, в отличие от танков, ценности особой не представляли, было совершенно непонятно. Про себя Димка решил, что так и быть - влепит в бронетранспортер первые пару снарядов, а потом все же займется танками.
   План действий в целом соответствовал тому, что сам же Еськов и предлагал. Сначала обстрелять чертовых мотоциклистов пулеметным огнем, потом дать передовым танкам заехать на мины, а долбанув по саперам, заняться подбитыми неподвижными танками. Разошлись в том, что лейтенант хотел бы сразу атаковать ошеломленного врага, Устав предписывал наступление огнем и гусеницами, а сапер этот, видать, был трусоватым и говорил такое, что лихим танкистам было не по душе. Пытался их убеждать, рассказывая какие-то старинные байки, а потом просто приказал делать так - и все тут.
   Был шанс, что немцы рванут на шарап, потому местоположение каждой мины, которую ставили на дороге, обсуждали хоть и торопливо, но со всем тщанием, чтоб оказалась в самом возможном месте для наезда. Прикинули расстояние, чтобы не вплотную, но огонь оказался кинжальным. В общем - что могли - предусмотрели. Теперь спешно маскировали машины, стараясь поставить их так, чтобы по возможности со стороны немцев хоть чем-то прикрыты были тонкостенные танки от огня. Богатырев загнал свою машину в промоину, Димка прикрылся невысоким холмиком, а Махров вообще откатился метров на сто назад. Когда лейтенант намекнул, что это некрасиво, душный старшина свысока пояснил - те же мотоциклисты легко могут проскочить под огнем - вот тогда он их и примет радушно. Еськов это проглотил, но запомнил. С мотоциклистами у него были свои счеты, встречался уже, так что да, могли эти сволочи проскочить, с них станется, совершенно с резьбы слетевшие наглецы.
   Было тревожно, видимость, правда была неплохой - километра на полтора, а засаду прикрывал сначала редкий кустарничек, а потом уже и лес, но каждый понимал отлично - для танков немецких эти полтора километра проехать - пара минут всего. Много ли успеешь за такое время? И потому все лихорадочно торопились, а когда над дорогой низко просквозил на бреющем немецкий самолет - желтое брюхо, черные кресты, совсем засуетились, как только он скрылся. Маскировка ли помогла, или такой мизер, как три танчика, не привлекли внимания летчика - но прошел немец без стрельбы. А страха прибавилось!
   Еще капитан успел приказать, чтоб с башен Т-26 пулеметы сняли и отдали один с дисками пехотинцам, как на переделе видимости бойко вывалились, волоча за собой пыльный шлейф несколько объектов. Почему-то Димке показалось, что они крупноваты для мотоциклов и едут медленнее. Нырнул в башню, закрутил маховики пушки, ловя прицелом дорогу.
   Не ошибся. На этот раз судьба приготовила сюрприз - серые танки шли без мотоциклистов. Пять штук. Последний - покрупнее и башня по центру, а у тех, что передними прут, башенка спихнута в сторону, влево, как и у Т-26. Тут Димка вспомнил про БТР, поводил жалом пушки, но не нашел ничего, кроме здоровенного серого грузовика в конце короткой колонны.
   - Что там? - взволнованно спросил башенный стрелок. Он-то нихрена не видел.
   - Танки. Пять штук. Значит, как договорились - я стреляю, ты еще один осколочный, потом бронебойные... - сквозь зубы приказал напрягшийся Димка, ведя прицелом головной танк. В голове пронеслось зазубренное в училище: "... если силуэт танка закрывает весь промежуток между рисками, то до танка примерно 200-300 метров. Если закрывается только половина промежутка, то 400-600 метров. Если примерно четверть, то 900-1100". Как положено молодому человеку - глянул как бы со стороны на себя, достойно ли выглядит? Вроде - вполне! Только почему-то между лопатками зачесалось сильно и не к месту. А потом вдруг вспомнил, что основная цель - не танки. Но БТРа нет? Сделал над собой усилие, стал ловить прицелом грузовик. Помогало, что тот был крупнее танков и торчал кабиной и тентом. Здоровенный, зараза!
   Когда передний танк наскочил на мину, Еськов не заметил, но стройная колонна тут же рассыпалась. До того шли грамотной елочкой - передний танк пушечкой смотрит строго по курсу, следующий за ним целит влево, третий - вправо и так вперебивку. Готовы открыть огонь сразу и в любом направлении. А тут вроде как пыли стало больше и колонна мигом отработанно развернулась. То есть попыталась развернуться, потому как Димка со товарищи тоже был не пальцем делан!
  
  Капитан Николаев, сапер.
  
   Было очень больно, как никогда в жизни. И хотелось выключиться и потерять сознание. А дышать трудно, словно пробежал с грузом десяток километров. Вроде воздух - вот он - вокруг, но в себя его не втянуть, густой стал, тягучий, словно студень из желатина.
   Убедить танкистов не кидаться опрокидью, а работать из засады по - егерски, может и не так картинно - кинематографически, зато куда как эффективнее - не получилось. Зря потратил силы и лекторский пыл. Этому молодому лейтенанту рассказ про парфянские стрелы и отступление Кутузова были до лампочки. По Уставу положено атаковать - вот и весь сказ. Второй лейтенант, парень явно восточной внешности, отмалчивался, глядел хмуро, но хоть не возражал. Пришлось давить командирским авторитетом. Не объяснять же мальчишкам этим, что кончится их атака на немецкий авангард быстро и плохо. Даже с ГПЗ справиться не удастся толком, а у немцев в основной группе авангарда и тяжелые танки вполне могут быть и обязательно будет противотанковая артиллерия, маленькие низенькие пушечки, которые дырявят советские танки с любого расстояния и под любым углом.
   Слышал капитан, что сейчас наши выпускают уже такие машины, что от них снаряды немецкие отскакивают как горох от стенки, но все те танки, что видал пока - были легкобронированные, только чтоб пулю винтовочную остановить. И горелых, битых бронированных машин капитан насмотрелся уже вдосыт.
   Помогло лейтенанта убедить только давление авторитетом, но этого было мало. Когда человек исполняет приказ из-под палки, не понимая его смысла - не то выходит. Надо, чтоб приказ был понят, и принят. Как свое чтобы. Тогда и исполнитель душу вложит. Это дорогого стоит. Как, как растолковать, что сам чувствовал?
   Смешно, но сейчас Николаев почувствовал себя в шкуре Барклая де Толли, чей памятник видал в Ленинграде. Тот тоже отступал, выматывая Наполеона, а вся армия его за это терпеть не могла, драться рвалась вместе с горячим Багратионом. Того не понимая, что свежее европейское войско, втрое большее количеством, в решающем сражении размолотит разделенную на части русскую армию - а без армии делай со страной что хочешь, нет у страны защиты. Даже потом Барклаю это не простили - вроде и памятник поставили, ан знал Николаев от старших коллег, что если поглядеть на полководца с определенного места, выглядит тот срамно - словно с мужским органом торчащим, так скульптор маршальский жезл разместил охально. И точно, сам видел. Не поняли и не простили.
   Вот и здесь та же проблема. Черт, а надо до ума мальчишкам этим геройским довести почему отходить придется. Время - вот что сейчас дорогое. Не зря немцы так спешат, они-то отмобилизовались еще перед тем, как Польшу драть, а СССР еще с мирного времени на военное не перешел, и людей в армию призвать надо и технику, так что время сейчас выигрывать надо.
   Думал в ушах звенит, а оказалось - моторы на дороге. И приближаются. Смело фрицы прутся, нахально даже. Удержать бы первый удар хотя бы. Теперь от лейтенантиков все зависит.
   Первый глуховатый взрыв - явно мина. И тут же звонко - из танковой пушки. Разрыв вдалеке. Подряд два глухих взрыва. Вперебивку зададанили чужие стволы, автоматические похоже они у немцев, больно скорость стрельбы высока - и тут же грохот разрывов, сливающихся в сплошной шум, а в ответ звонко - из двух наших башенных орудий. Вроде послышалось - еще глухо бухнуло. Сверху посыпались рваные листья, огрызки веточек и мусор какой-то.
   По лесу теперь носилась металлическая смерть, поливали немцы от души, давя по привычке огнем, только вот сейчас лопухнулись они, как сообразил капитан, вставлены были обоймы с осколочными снарядиками, рассчитывали пушки встретить, так-то неприкрытым расчетам артиллерийским досталось бы с походом, а вот танкистам за их жестяной броней в 15 миллиметров может и не страшны осколочные снарядики-то! Только б не сообразили, что с танками дело имеют!
   Сорокопятки били с максимальной скоростью стрельбы, чуточку выделяясь из оглушительного тарарама. Санинструкторша куда-то делась, соскользнув с брони, а из башни загрохотал пулемет, перекрывая близкой пальбой - дальнюю. И все-таки показалось, что огонь стал стихать. Только лаяли по-прежнему сорокапятки, да в ответ им гукало что-то похожее и вроде - удаляясь. Автоматические пушки больше не работали. Из башни БТ, лязгнув люком, высунулся старшина Махров, не потерявший своего аристократического облика, как и положено серьезному человеку огляделся, доложил коротко и ясно:
   - Насовали им полну жопу огурцов, товарищ капитан!
   - Конкретнее! - буркнул облегченно Николаев. Именно такой доклад ему и был нужен, чтобы свалилось с плеч тягостное ожидание провала всего начинания. Сразу полегчало, теперь можно и детали! Старшина не стал упираться:
   - Три жестянки на дороге врастопыр остались, две отходят. Хитрый сука, на буксир битого приятеля взял и пятится, чужим железом прикрывшись. Не, не достать! Ушел, гад!
   Тут Махров шустро пригнулся, потому как что-то очень неприятно просвистело совсем невысоко над танком.
   - Старшина, срочно отходим. Лейтенантам передайте - огонь прекратить, отходим. Пехоту не забудьте и девчушку эту! Да не теряйте времени, быстрее - сказал Николаев уже в спину рванувшего бегом старшины.
   Огонь прекратился и без участия капитана, как старшина с машины прыгнул. Только Дегтярев-танковый еще несколько очередей выпустил. Скоро неуклюжий Т-26 подкатил, встал борт к борту. Довольный Еськов гордо доложил, что вражеская группа танков разгромлена, жалкие остатки откатились, и не без намека сообщил, что разгром мог бы быть полным, если бы не запрет на атаку. От мальчишки остро воняло сгоревшим порохом и держался он браво, как и положено победителю.
   - Что с саперами? - раненый перебил фонтан красноречия гордого собой мальчишки.
   - Бронетранспантера не обнаружено. Был большой грузовик, поражен двумя снарядами мной лично, после чего загорелся! - доложил лейтенант, показывая одновременно и то, что он молодец и даже нелепые приказы выполняет отлично и то, что начальство обмишурилось, не было там никаких саперов в БТР.
   Николаев не мог себе позволить глубоко и облегченно вздохнуть, дыра в груди очень настырно о себе напоминала резкой болью все время, но про себя капитан порадовался тихонько. Силой врага было не остановить, значит надо как в старой сказке говорилось: "Ты - естеством, а я - колдовством!" Гитлеровцы получили звонкую пощечину, теперь изо всех сил постараются расплатиться. Но в то же время должны они обнаружить, что на минное поле наскочили. Значит будут осторожничать, но при том - беситься. И это - хорошо! Такая смесь им думать помешает.
   - Лейтенант, сколько мин сработало?
   Счастливый Еськов чуточку потускнел.
   - Передний точно подорвался и тот, что слева вроде тоже. Еще один наехал на те, что в ста метрах были. Или его Богатырев продырявил? Суматоха ж была, тащ капитан! А мне весь брезент порвали в клочья - не то пожаловался, не то похвастал Еськов.
   - Еще потери есть? - спросил раненый.
   - Вроде нет - пожал плечами лейтенант.
   - Машину на буксир берем? - деловито поинтересовался вернувшийся Махров.
   - Починить ее можно?
   - Капремонт нужен. Радиатор в дырах, мотор прострелен, странно, что не полыхнула. Там рама только целая осталась - пожал плечами старшина.
   - Тогда поставьте ее так, чтоб вроде как прятали, да плохо. И еще рваный этот брезент повесьте на кусты. Чего непонятно? Чтобы с воздуха видно было, что объекты какие-то есть. Пусть бомбы и снаряды зря на хлам тратят, боеприпасы у них не из воздуха создаются - прояснил задачу капитан. В отличие от танкистов он неплохо знал, что в саперную работу входит и создание ложных целей, что бывает весьма полезно. Выгодный размен деревянного чучелка танка или пушки на вполне себе реальные вражеские боеприпасы.
   Старшина с лейтенантом переглянулись. Вроде бы до них дошло.
   - Сейчас на БТ с пехотинцами проскакиваем на километр вперед (вообще-то это было бы правильнее назвать - "назад", но капитан решил, что для мальчишек будет такое слышать неприятно. Путь они "вперед" отступают). Вы на Т-26 - следом, идете по обочинам, прикрываясь кронами деревьев. При появлении самолетов противника укрываться в лесу. Снятые пулеметы при этом использовать для противовоздушной обороны.
   - Мины будем ставить? - догадался Махров.
   - Нет. Мин у нас мало. Черт, что бы придумать, чтоб снять мину было нельзя - поморщился капитан.
   - А они сами не взрываются? - опасливо спросил Еськов. Были в училище занятия по минному делу, но мало и быстро прошли, только и запомнились какие -то дурацкие аббревиатуры с цифрами, да то, что мина может быть поставлена на неизвлекаемость. Гнусное оружие, трусоватое и подловатое какое-то, как запомнилось бравому воину.
   - Нет, к сожалению - прохрипел тихо капитан.
   - Рассказывал нам один майор - осторожно начал старшина.
   Николаев ничего говорить не стал, смотрел только внимательно.
   - В Польском походе случился у него инцидент в батальоне. Сожгли польские штукари два танка наших, что в селе остановились, экипажи без оружия из танков молоко пить вылезли, тыл вроде был, цветами встречали, их всех и поубивали всяко - разно. Приказ тут же: без оружия никуда и в каждом танке иметь гранаты в сумке. Гранаты Ф-1, феньки которые, снарядили, по сумкам разложили и в каждый танк раздали. У одного дуралея не пойми как чека выскочила. Стали гранаты сдавать артвооруженцам, феньку из сумки вытряхнули, а она рычагом щелк - и зашипела. Хорошо успели ее в бочку для окурков кинуть, там бахнула, никого не цапанула, опытные ребята были к счастью. Потом раздали им всем скипидару под хвост.
   - Толково. Если чеку вынуть, а гранату придавить, чтоб рычаг не отлетел - вполне годится - одобрил радостно сапер и опять перекосился лицом от боли.
   Старшина пожал плечами. Известно в армии - кто инициативу проявит, тот и выполняет. Возиться с гранатами без чеки не хотелось очень, но первая стычка показала - капитан знает, что делает, потому и рассказывать ему взялся.
   Главное - понял старшина основную мысль начальства. Танкисты и саперы - разные епархии. Каждый в своем силен. И немцы бронепанцирные тоже, небось, привыкли к грязным землероям - работягам войны относиться свысока. Сами-то минным делом рук не марают, своих забот полон рот. И тут хитрый капитан заставляет их играть в другую игру, со своими правилами. Как этот гроссмейстер шахматный, про которого перед войной старшина читал в растрепанной книжке без обложки и первых страниц. Сели в шахматы играть, а он деньги собрал, доской по лампе - хрясь - надавал всем в темноте по мордам и деру. Если удалось саперов немцам выбить - то танкисты сами по себе с минными хитростями не справятся. Значит потеряют время, а до темноты... Тут Махров тяжко вздохнул. До темноты было еще долго.
  
  Лейтенант Еськов, танкист
  
   Душа у Димки пела. Бой получился - хоть в газету пиши! Расщелкали немцев, как орехи. И очень жалко, что в хвостовом танке оказался такой умный враг, а то бы никто из них не ушел!
   Немножко охолонуло в душе, когда хлестко врезало по лицу чем-то острым в самом начале боя, рукой мазнул - вроде нет крови, а саднит сильно щеку. Потом увидел, что стенка башни в паре мест вспучилась и белая краска отлетела долой с этих пузырей. Когда вылезал из своего танка - тоже вздрогнул, башню украшали три блестящие свежеободранным металлом вмятины с расходящимися во все стороны лучами - царапинами. Димка сообразил - прямые попадания, по счастью - не бронебойными. Холодок по хребту пробежал, хорошо немцы стреляли, но не свезло им, а то б сидел Димка со своим заряжающим уже дохлыми.
   Теперь Еськов великодушно признавал, что мины тоже могут быть полезны. Серые танки и так были связаны маневром из-за болота сбоку, но только взрывы под гусеницами остановили их надежно. Красиво фрицы развернулись, грамотно. Про себя Димка сделал выводы, прикидывая, как будет свой взвод обучать так же ловко делать. Досадно только, что сейчас пытался вспомнить в деталях, как бой провел, а получалось словно огрызками, не как журналисты описывают. По грузовику он отстрелялся лучше всего, правда и цель была - как колхозный амбар. Потом лупил в первый самый танк, а тот, сволочь, никак не хотел гореть. Тут как раз по башне влетело, спохватился, что увлекся, забыл про другие машины, закрутил стволом, радостно поймал бок второго серого угловатого танка, врезал не то двумя, не то тремя снарядами и вот этот агрегат не подвел, словно светлой рыжей шерсткой покрылся, а потом полыхнул как надо с дымным хвостом в небо. И тут бой кончился. Только Богатырев бабахал, да пулемет зачем-то заработал у пехоты. Слева немецкий танк горел, и вроде как медленно вяз при этом в топкой обочине, центральный стоял неподвижно, дымился и пушку длинную свою вниз свесил, а справа оказалось, что стоит совсем близко третий немец, перекособоченный, и в его броне штук пять дырок и гусеница сбитая поблескивает. Больше никого не было видно на дороге. Высунулся в люк - на пределе видимости отходили уцелевшие две машины, дать по ним огня было невозможно - центральный танк напрочь перекрывал сектор обстрела да и дым мешал.
   Еськов крикнул водмеху, чтоб подъехал к Богатыреву. Харун, утирая тряпкой потное лицо, доложил, что подбил два танка, но с последнего в колонне вьюном спрыгнули двое и явно взяли на буксир битую машину. Так, прикрываясь ею как щитом и отошли. Еще видел танкистов, которые выпрыгивали из машин, но сейчас никого не наблюдает, наверное отошли по кювету, прикрываясь дымом. Картина стала ясной, что лейтенант гордо и доложил капитану. Раненый особо не порадовался и Димка даже и обиделся. Хорошо же все прошло!
   Сложилось у лейтенанта странное ощущение, что капитан вроде как паникует. Даже как-то огорчился за этого сапера, вроде как разыграли все как по нотам, а тот ртом воздух глотает и пытается все команды отдать разом, спешит очень.
   Делов - то отойти на следующий рубеж! Как голому подпоясаться, всего хозяйства - то три танка, да шестеро красноармейцев с санинструктором и этим самым подранком.
  Собрались быстро, немного задержало, что пару палаток зачем-то растянули на кустах. А потом Еськов махнул рукой на запрет возить пехоту десантом на броне и БТ-2 укатил вперед, готовить следующее минное поле, а Т-26 аккуратно стали отползать следом. У Харуна с пулеметом за башней пристроился заряжающий, а на машине самого Димки оказался один из пехтуры, капитан настоятельно потребовал именно такого - чтоб хоть какое-то ПВО имелось в наличии. Еськов, как положено приказ выполнил, но смысла в таком жалком зенитном обеспечении не видел совершенно. Толку-то от двух ручников! Был уже лейтенант под бомбежкой, знал, что это за радость. Если сапер и тут такого ждет, то не отбиться пулеметами. Лейтенант поежился, вспомнив вой и грохот обвалившейся с неба смерти. Ему тогда повезло, а четыре танка, шедших впереди разнесло в хлам. И сейчас перед глазами стояло то, что видел - разодранные дикой силищей коробочки корпусов, сорванные и отброшенные башни, расколотый двигатель, истекавший маслом посреди дороги, словно раненое существо или выдранный из тела орган...
   Ехать пришлось недалеко, скоро увидел копающихся посреди дороги бойцов. Удивился, мин осталось шесть, а тут ямок накопали полтора десятка. Фигня какая-то!
  Проехал дальше, встал, сбегал к капитану. Тому, видать, совсем поплошало, лицом стал серый и кожа какая-то полупрозрачная стала, словно восковая свечка. Очень не понравилось это Димке - и потому, что парень он был добродушный и жалко стало человека, и потому, что под командой капитана пока получалось все очень даже неплохо.
   - Сейчас в каждую лунку для мины положите что-нибудь железное. Быстрее только.
   - Не понял вас - признался Димка.
   - Это поле - фальшивое. Мин тут не будет. И на следующем - тоже. Встретим их на третьем. Надеюсь, что они посчитают, что у нас мины кончились. Чтобы потратили время - нужно в лунки положить что-нибудь для миноискателей. Приманку. Ясно? - мелко и часто осторожно дыша, выговаривал сапер
   - Ясно! - кивнул Еськов. Затея показалась дурацкой, но почему-то понравилась. Прикинул, куда поставить танк. Потом спросил:
   - Тащ капитан, мы огнем это фальшивое поле не прикрываем?
   - Нет. Они должны поверить, что тут опять такая же засада. А окажется пустышка. Понимаете, лейтенант - в драке самое главное, чтобы ваше лицо оказывалось не там, куда со всего маху бьет кулак противника. А вот мы своим кулаком... - тут раненый дернулся от боли и сухо закашлялся, опять кровь на губах показалась.
   - Понял, тащ капитан. Пусть бьют мимо. А мы им - в морду! Разрешите выполнять?
   Сапер кивнул.
   Еськов бодро, коль скоро задача начала становиться ясной, велел мехводу найти железяк, которые можно выкинуть, потом у чмошников и технарей разживемся, перебежал дорогу.
  Позвал Харуна. Изложил затею кратко и в красках. Тот ухмыльнулся неприятно и размял плечи, покрутив в воздухе руками.
   - Хороший подарочек получится! - сказал он, выслушав все и тут же принялся с экипажем рыться в ящиках с ЗиПом, отдавая потным красноармейцам то, что могло сгодиться для немцев, и без чего танк мог обойтись ближайшие часы. Был Богатырев запасливым, даже траков у него было на броне вдвое больше против положенного. Вот часть траков тоже ушла в лунки. Маскировали наспех, капитан настаивал, чтоб видно было издалека, метров с двухсот самое малое.
   Закончили, двинули дальше, опять лейтенанты прикрывали отход.
   Успели закончить работу и тут пулеметчик на броне пискнул вполголоса:
   - Воздух!!!
   - В лес и не двигаться! - рявкнул Еськов, крутя головой. Его мехвод, Мишка Лиховид, моментом загнал танк под деревья. Танк Богатырева действовал как и его командир - неторопливо и основательно, но встал тоже нормально, хрен сверху увидишь. БТ-2 уже и сам Еськов не видал.
   Там, откуда они уехали, по звуку судя - на покинутой позиции у битых танков - начался настоящий тарарам, бахало так, что земля вздрагивала, сыпались листья, вздрагивал танк и оставалось только радоваться, что вовремя унесли ноги. Разок сквозь листву на фоне неба лейтенант увидел черный силуэт самолета, вроде двухмоторного, но плохо видно было, далеко все-таки.
   Пулеметная трескотня пошла после взрывов - наверное эти самолеты штурмуют опушку леса, накидав туда бомб.
   Потом опять грохот, на этот раз Еськов твердо решил, что работает артиллерия, солидная, стволов шесть - восемь. Поежился. Не было бы мин - кисло бы все получилось.
   Шалая санинструктор подбежала:
   - Командир приказал отходить, пока опять не прилетели!
   Кивнула, дура гражданская и вихрем обратно. Беда с бабами, понабрали их в армию, а ни складу ни ладу. И как себя вести по-военному - не умеют. Димка поморщился, поймав себя на мысли, что девчонка эта ему нравится - красивая, глазастая и двигается очень легко, словно танцует. Выехал из-под деревьев - а все уже тут. Пересчитал по головам - точно все. Опять Махров укатил, за ним двинулись лейтенанты, развернув назад башни и напряженно вглядываясь в просвет дороги. Все-таки Еськов был уверен, что немцы рванут вперед как всегда - нагло и беспардонно.
  
  
  Обер-лейтенант Лефлер, танкист.
  
   Вызванные птенчиками Геринга самолеты добросовестно перепахали опушку леса, отработав на все сто процентов. Даже и отштурмовали потом бортовым оружием, трескотня была как на рождественском фейерверке! Для полной уверенности по русским позициям отработали и приданные авангарду гаубицы.
   После этого вперед пошли тяжелые танки, отработав осколочными по тем позициям, откуда были замечены ранее вспышки.
   Для русских этого должно было хватить. Во - всяком случае - раньше хватало. Можно было бы двигаться дальше, но с этим была сложность. Из дюжины приданных ГПЗ саперов в строю осталось двое. Командовавший ими фельдфебель и еще пара неудачников сгорели с грузовиком, семеро были ранены и контужены и больше в дело не пригодны.
   Теперь эти двое не хотели соваться вперед и чистить танковому бивню дорогу, отбрехиваясь тем, что, дескать, у них кроме винтовок никаких инструментов нет, а голыми руками и малыми лопатками минное поле не снимешь. Вид у этих болванов был жалкий и совсем не соответствовал положенному для имперского солдата. И заменить их было нечем, в лучшем случае прибудет поддержка из таких же землекопов через два-три часа. Кто же знал, что такое случится, и от ГПЗ за считанные минуты останется пшик да единственный уцелевший танк с очумевшим экипажем.
   Таких потерь рота не несла давно. Во всяком случае, Лефлер не припоминал подобного. Один танк потерян безвозвратно, два нуждаются в серьезном ремонте, один - в среднем, в придачу погибло восемь танкистов, а остальные из головной заставы - как те саперы, подавленные и напуганные. Им еще в себя приходить.
   Вызвал к себе лейтенанта Кольмана. Жулик и обаятельный прохвост, этот командир пехотного взвода был незаменим, когда надо было что-то сделать в обход устава и закона. Хрупкий, словно подросток, темноволосый офицер мигом явился, тонко улыбаясь. Они отлично понимали друг друга с Лефлером, еще с Франции. То, что одного звали Мориц, а другого Макс, словно известных по детской сказочке сорванцов, только добавляло пикантности.
   - Что, старина? - фамильярно и негромко спросил Кольман.
   - Разверни свой взвод и прикрой саперов. И заодно - простимулируй этих недоносков, а то они не рвутся выполнять свою работу. Мне не нужна тут итальянская забастовка, а ты сам видишь, что ГПЗ нами потеряна.
   - Хорошее начало. Ладно, объясню этим засранцам, что если мы не будем к 19.00 у моста, то окажется, что, к глубочайшему сожалению, все отделение саперов в полном составе погибло под русским огнем.
   Он щеголевато козырнул и вскоре фигурки солдат уже мельтешили у подбитых танков. Он умел убеждать нерешительных, этот лейтенант. Тем более - прикомандированных.
   Доклад о разгроме ГПЗ командир танкового батальона, оберст - лейтенант Хашке воспринял с ожидаемым раздражением. Ему был нужен успех, но при том не любой ценой. Лефлер выслушал массу несправедливых упреков и ненужных поучений. Черт возьми, ему и самому было понятно, что нехорошо за один присест терять четыре машины. Он не мальчик-пимпф все-таки, начал во Франции, потом прихватил Югославию и Грецию. Командир батальона приказал изучить силы, которые противодействовали из засады и наверстывать темп!
   - Слушаюсь, господин оберст- лейтенант! - закончил сеанс связи с начальством покрасневший от злости Лефлер. Очень ценные указания, сам ни за что бы не догадался что делать!
   Уцелевший счастливчик, командовавший ГПЗ, подошел хмуро и порадовал тем, что в его Т-3 вышла из строя электрика. Танк небоеспособен. Что произошло - не понятно, надо проверять и чинить. Лефлер посмотрел внимательно на подчиненного, но тот взгляд выдержал. Значит вся ГПЗ выведена из строя целиком, просто прекрасно! И нет времени разбираться - действительно ли поломка, или матерый ветеран, имеющий даже аншлюсс-медаль, хитрит и просто не хочет лезть на мины без саперов.
   Масла в огонь добавил грузный и медлительный медицинский унтер - офицер из первого отделения боевого обеспечения с непривычной для него торопливостью доложивший, что нужна срочно помощь, раненые тяжелые, многие с ожогами и эвакуировать их не получится, хотя с неофициального разрешения командира танковой роты у медика и санитара вместо положенного им по штату мотоцикла был трофейный грузовичок. Пришлось вызывать помощь. А куда деваться?
   Минуты утекали.
   Наконец, своим легким шагом подбежал Мориц.
   - Дружище, мы там все истыкали штыками, потому что саперное оборудование действительно сгорело в грузовике. Всего нашли еще пять мин. Все мины - противотанковые. Можно ехать дальше.
   - Кто там стрелял в нас?
   - После наших гаубиц и авиации в этом перелопаченном лесу трудно быть Виннету. Но отпечатки гусениц видны на дороге. Танки. Наши коробочки пробиты снарядами в 45 миллиметров. И...
   - Что, Макс?
   - Там обломки от грузовичка и рваный брезент. Трупов нет. Мы отбарабанили по пустому месту. Так что они теперь ждут нас дальше.
   - Ничего, мы их догоним! - угрожающе сказал Мориц.
   Сразу тронуться не получилось, пришлось ждать пока свернутся артиллеристы, собирать опять колонну. Медик с санитаром остались при раненых, лежавших рядком на обочине. Что-то длинный ряд получился. Обер - лейтенант поморщился. Второй раз поморщился, проезжая мимо бодро горящего танка, завалившегося рылом в болото. Пахло от танка тошной смесью горелой резины и жареного мяса, весело щелкали в огне патроны.
   Теперь вперед пошел взвод Т-4, новая ГПЗ.
   Орудия сразу зарядили бронебойными. Будущая встреча будет не в пользу русских, своими пушками они ничего не смогут сделать "четверкам", а те сожгут их не слишком напрягаясь, что уже не раз было. У командира передового танка фельдфебеля Хашке, ветерана и мастера боя - уже девять белых колец на стволе пушки. Сегодня он точно начнет второй десяток. Он задаст перцу!
   Пока новая ГПЗ удалялась от основной колонны на положенное расстояние, пока артиллеристы вставали на свои места, Лефлер успел глянуть место засады. Силы у русских по следам гусениц - убогие, всего три танка. Легких, гусеницы узкие, архаичные. Жестянки вроде Т-1 или Т-2.
   Для "четверок" - не противник. Единственно, что беспокоило - так это мины. Уцелевшие саперы послушно сели десантом на головную машину, пехота рассыпалась по обочинам. Увы, скорость продвижения сильно упала. Но обер-лейтенанту очень не хотелось терять еще людей и машины. И так в дивизии сейчас половина танков в строю, если считать от положенного по штату. Русские дерутся почище французов и поляков, да еще и марши получаются ужасающе большими, что губит технику не хуже пушек. Ремонтники просто не успевают чинить все поломки.
   Командир батальона очень беспокоится за свою карьеру, он очень не любит провалов. Потому доклад о бесполезном обстреле и ненужной бомбежке места засады, командир передового отряда решил не делать. Когда советские танки будут весело гореть - тогда можно будет и доложить.
   Проехали совсем немного, со стороны ГПЗ донеслась пулеметная и винтовочная стрельба, несколько раз увесисто грохнули орудия "четверок".
   Оказалось - ложная тревога. Увидели явно заминированное место, но его никто не прикрывает. Вскоре веселый Мориц доложил, что вместо мин по лункам распихана всякая дрянь - пара траков, пустые гильзы, цинковый пустой ящик от патронов и прочая дребедень. Мин - нет. Видно также, что все делалось наспех.
   - Что ты думаешь, дружище?
   - Они надувают щеки. Пытаются напугать нас пустышкой. Видимо у их танкистов было несколько мин, вот они их и использовали, как те французы. Думаю, что можно идти нормальным темпом. Я своих посажу на танки десантом.
   - Отлично, выполняй! - сказал Макс и велел командиру тяжелого взвода идти аккуратно по следам русских танков. Аккуратно - но максимально быстро!
   Рванули с ветерком, как должно! Пару дней назад передовой отряд без потерь проскочил за день несколько десятков километров, разгромив по дороге крупную колонну русских грузовых машин, уничтожив батарею противотанковых пушек на конной тяге и намолотив не меньше роты пехотинцев. Тогда были роскошные трофеи! Теперь удача возвращалась!
   Лефлер только было обрадовался, как со стороны ГПЗ могуче ахнуло. Холодок протек по хребту, даже за ревом двигателя взрыв показался слишком добротным и почему-то длинным!
   И у командира передового отряда мелькнула мысль, что из-за сопротивления русских вакансии в батальоне последнее время возникают одна за другой слишком уж часто.
   Опять трескотня пулеметов и вразнобой гром танковых пушек. Немецких. И к глубокой тревоге Лефлера - всего трех.
   Это очень не понравилось командиру передового отряда.
  
  Старшина Махров, танкист.
  
   Хотя мехвод - сержант Рахметов был и весьма неплох, но сейчас инструктор сел за рычаги сам. И потому, что на его танке был раненый, и не хотелось его лишний раз трясти, и потому, что надо было для самого себя представить дорогу с саперной точки зрения. Махров почувствовал некое озарение, не был бы упертым атеистом - сказал бы, что Бог в темечко подул. Раньше любая дорога оценивалась им с точки зрения именно танкиста, как проехать, куда не соваться, то есть как проложить наиболее удачно путь, чтоб не завязнуть, не порвать гусеницу и не разуть танк. Теперь на это наслоилось странным образом другое ощущение - и привычно прикидывая, куда ехать, он теперь видел где бы поставил мину (желательно большую, чтоб сразу танк в металлолом) и это было и странно и - приятно, черт возьми!
   Вот и сейчас, аккуратно, словно карета скорой помощи, проехав через очень неприятный участок дороги, старшина аж зачесался - так захотелось уложить именно тут мину. Отъехал чуток поодаль, солидно вылез из люка и глянул за башню, где не слишком уютно устроилась медсестричка (так он из уважения величал простого санинструктора) и раненый сапер.
   - Товарищ капитан? - достаточно громко, чтобы выдернуть раненого из полузабытья, но со всем уважением сказал Махров.
   - Да - тихо отозвался тот. Но посмотрел внимательно, хоть и страдает человек - а все понимает и думать может. Что и требовалось.
   - Разрешите на этом косогоре мину установить? Для танка очень неприятный участок, легко съехать в болотину, варианта нету, так что все они пойдут именно здесь. Не промахнемся.
   - Добро! - прохрипел капитан. И добавил чуток помедлив:
   - Лунку сделайте глубже. Поставьте две мины, одна на другую, тогда это уже фугас будет. И как можно лучше замаскируйте! Траком сверху примните! И еще - учтите, что грунт тут плотный, если глубоко зароете мины, то гусеница не продавит с надлежащим усилием!
   Тут капитана прострелило болью, он охнул, но продолжил упрямо:
   - Аккуратный ровик по габаритам мин! Лучше, чтоб верхняя вообще торчала над поверхностью, только маскировка нужна отличная! Вот на столько должно торчать - показал сапер пальцами.
   Старшина, уже выдергивая из креплений лопату, кивнул.
   Рыли с остервенением, грунт и впрямь был как камень, пришлось топорами рубить, особо подхлестнуло, когда очень недалеко загрохали чужие пушки и затрещали чужие пулеметы. Не надо быть философом древним, как его там, Пифагор, вроде, чтобы понять - немцы уже на фальшивом поле. Совсем рядом, быстро очухались, твари! А тут еще эти беременные тараканы, как старшина свысока и только про себя называл неуклюжие Т-26. Богатыревский мехвод не стал мудрить и провел как полагается - прямо по копаному месту, заставив Рахметова отскочить в сторону, а Еськовский мехвод решил быть умнее папы римского и попытался объехать сходу. Теперь лунку долбили пехотинцы, а все танкисты вытягивали бегемота из болота, матерясь и нервничая, потому как пальба за спиной кончилась, и из всех звуков уши пытались выловить самый страшный - приближающееся гудение вражеских моторов. Пока - не слышно, значит выкапывают из земли всю дребедень, но времени все равно много это не займет!
   - Готово! - замахала пехота. А белобрысый здоровяк уже и мины принес, осторожно зажав их подмышками. Мокрый и потный Махров буркнув: "Не Лиховид ты, а лиходей!" бегом рванул к лунке. Было у него в запасе две танковые фашины, сейчас их притопили, должен был своей гусянкой танк зацепиться. И зацепился, все три агрегата, связанные буксирами, рыча двигателями и выбрасывая из выхлопных труб чернющий дым медленно поползли на сухое место.
   А старшина отключился. Поставить мины в тесную могилку, куда они встали как чей-то гробик, было просто. Но сделать так, чтобы даже сапер не разглядел - уже сложнее. И тут пришлось покорячиться всем, потому что понимали - выкладывают на стол главный козырь.
   Оставалось сказать спасибо лихачу Лиховиду - так из-за него засрали растрощеными бревнышками, порванными фашинами и прочей грязью дорогу, что и внимание это отвлекало, и деталей лишних - но явно оправданных - добавляло. И любой мехвод только ухмыльнулся бы, увидев наглядное свидетельство чужой ошибки при маневре и ее последствий в виде тяжелой и грязной работы.
   А потом все прислушались и замерли. Сзади снова гудели чужие моторы.
   Старшина слышал за свою жизнь работу разных моторов. И сейчас от звука чужаков похолодело в животе. По дороге перли звери вдвое, а то и втрое тяжелее и мощнее тех немецких машин, что напоролись на засаду и были разгромлены. Во всем мощнее. Во всем!
   И это было совсем плохо - помнил старшина, что сорокапятки танковые не берут в лоб немецкие тяжелые танки. Запомнился ему бешеный мат командира сводной танковой роты - храбрый до отчаянности, тот ругался полопавшимися губами и плакал от боли - обгорел майор страшно, человеческий облик потерял и вряд ли выжил после того, как выволокли его подчиненные из башни и отправили в тыл.
   Ротный бил до последней возможности из горящего уже танка, надеясь, что хоть как-то сочтется с угловатым серым чудищем за тех, кого тот сжег походя, даже как-то презрительно, словно сморкаясь из коротенькой толстой пушки смертельного для советских машин калибра. До последнего стрелял танкист, собой жертвуя в азарте боя. И без толку! Снаряды отскакивали. как орехи от наковальни.
   И Махрову стало страшно. И очень тоскливо, до боли зубной буквально. Не трус, нет, но вот так - заведомо зная, что ничерта сделать не можешь, а снесут тебя пинком, как старый мухомор, может еще и с презрительной ухмылкой, глядя как на дурака, что с веником кинулся паровоз перебороть. Сам бы старшина не ответил, почему подумал про веник и паровоз - так пришлось. Тут же забыл, потому что кто-то дернул за рукав. Глянул - ефрейтор из пехоты, зубы скалит свирепо и вид у него, словно у дворового кота перед дракой. Вроде и башка, как положено, острижена коротко, а кажется почему-то, что татарин с шерстью встопорщенной, только хвоста трубой не хватает.
   - Бегим! Бегим, увидят что копаимся - не словим!
   Коряво сказано, а понял старшина лучше трехчасовой лекции. Вскочил, глянул критически - эх, лучше б можно, но все, ревут двигатели совсем недалеко! Сунул трак, которым маскировку наводил, в лапы ефрейтору. Маханул руками, словно в них флажки, лейтенанты, что страховали своими дудочками работу, знак поняли, их коробочки синхронно дернулись, и, как могли быстро, но в итоге все равно - слишком медленно поползли прочь.
   Рахметов с трудом дождался командира и, как только сапоги старшины грохнули по броне, рванул следом. Поискал Махров глазами - где пехота - увидел быстро - облепили кучей лейтенантовы машины. Запрещено, конечно, так людей возить, но на гусеницах все быстрее, чем бегом. Авось не свалятся.
   Встретился взглядом с капитаном.
   - Тяжелые танки. Несколько. В лоб наши пукалки не возьмут.
   Раненый мигнул, вроде понял и тут же опять закашлялся, скорчился от боли.
   Хорошо поворот рядом, закрылся деревьями, дождался тихоходов. Во рту пересохло, а ладони взмокли зачем-то.
   Подбежал Еськов, бледный, но решительный. Точнее - решившийся на что-то. Танк Богатырева, стряхнув с себя пехоту, уже медленно пятился задом в лес. Т-26 Лиховида так же аккуратно залезал в заросли на другой стороне дороги.
   Чужие двигатели зло и торжественно ревели совсем близко. Почудилось, что на похоронный марш похоже.
   - Тащ капитан! Тащ капитан! - быстро заговорил Еськов.
   - Сознание потерял - горестно откликнулась санинструктор.
   - Тогда так! Махров!
   - Я!
   - Принимаю команду на себя! Мы с Богатыревым их встретим, задержим. Ты отходишь за пару километров, там поляна будет - на той стороне ставите оставшиеся мины. Если не догоним - доставишь капитана в медчасть, в штабе доложишь, как было. Пехота - залезай, держись крепче! Быстрее! Все, езжай!
   Глянули друг другу в глаза, старшина козырнул. Словно генералу, с максимумом уважения. Ясно было, что лейтенанты если и задержат, так на чуть-чуть. А его экипажу и пехоте жизнь дарят.
   И Рахметов дернул по дороге, оставляя за собой остающихся на смерть товарищей. Махров глядел на фигурку лейтенанта, припустившего к своей железяке.
   И тут жахнуло.
   Даже на танке почувствовалось, что земля дрогнула, из-за поворота шибануло пылью, летящим мусором и какими-то клочьями. Догадался с опозданием - листья с деревьев. А потом там словно лампы запалили. Видел старшина как торжественно в доме культуры включалась центральная люстра, так осветилось все. Похоже очень. И забумкало вразнобой. Орудийный грохот, пулеметный и еще какие-то бабахи, глуховатые, через неправильные интервалы времени.
   А татарин-ефрейтор завизжал так ликующе и победно, так залихватски, что почему-то на душе стало веселее.
  
  Обер-лейтенант Лефлер, танкист.
  
   Бледный Кольман сидел, широко раскинув ноги опираясь спиной на березку и морщился.
   Командир передового отряда присел рядом с приятелем на корточки, сочувственно поцыкал сквозь зубы. Хотя впору было себя жалеть, такой сегодня проклятый день. Была глупая надежда, когда увидел, что у горящей "четверки" все люки открыты нараспашку, что, может, повезло и экипаж, особенно фельдфебель Хашке, живы.
   Но приняв доклад командира новой ГПЗ, понял что зря надеялся. Мощный фугас прошиб тонкое днище тяжелой машины и раскаленный газ убил экипаж моментально, никто даже и не пытался выбраться. Огонь погребальным костром полыхнул почти сразу после взрыва и загорелось так дружно, что к этому раскаленному стальному гробу и подойти сейчас было невозможно. У этой модификации танка для безопасности бензобаки располагались в самом защищенном от снарядов месте - на днище корпуса. Как раз там, куда рванул фугас.
   Даже издалека было видно, что сварной корпус расселся по шву как минимум в двух местах, башня сидит как-то набекрень. Танк уничтожен. И экипаж - тоже. Рядом с танком валялось три сломанные куклы в таких позах, что понятно - не живые, еще и дымятся. Форма пехотная. Точнее, то что от одежды осталось - не то обгорели, не то сорвало взрывной волной. Ну да, десант. Был.
   Несколько раненых и контуженных лежали и сидели поодаль, с ними возились двое танкистов, что имели опыт по оказанию медпомощи.
   ГПЗ ощетинившись стволами заняла оборону, хотя это сейчас как-то глупо смотрелось, учитывая, что противостоят три легких танка и если большевикам на подмогу не поспеют серьезные резервы красной армии, то о такой бы глупости, как атака, Лефлер мог только мечтать. Но русские вряд ли сунутся.
   - Как ты, дружище? - спросил он.
   - Паршиво, Макс. Во мне что-то лопнуло, когда сдуло с танка. Похоже, я навоевался. Ходить не могу, ноги не слушаются и двоится все.
   - Тошнит? - понимающе спросил Лефлер.
   - Трижды.
   - Что произошло?
   - Ты сам видишь. Саперы были в десанте у Хашке. Этот бравый болван так рвался заработать себе крест, что гнал как полоумный. Да, его предупреждали. Я тоже. Но знаешь, мы все тоже смотрели. Ручаюсь, дорога была чистой. Это фугас. Они нас подловили. И знаешь, Макс - у них там эксперты. Они играют с нами - Мориц бледно улыбнулся восковыми губами.
   - В смысле?
   - Как в казино. Выиграть не получится. Мы как боксер, которого усадили за партию в шахматы. Мы сильнее, мы опрокинули бы их и размазали. Но они знают, что делают. И наша мощь сейчас бесполезна. Эти их танки - приманка, не более. Ставлю на то, что они уже поставили следующие фальшивые мины. А может - не фальшивые. Или фугасы. Учти, Хашке хоть и был болваном, но его водитель шел четко по следам вражеских гусениц, ни вправо, ни влево. Фугас стоял под следом от гусеницы, головой ручаюсь. Это не мина. Хашке ожидал, что в худшем случае ему вырвет каток и пару траков. Ерунда. Потому наглел. Они его поняли правильно. И вот - гляди. Старина, я спекся. А ты не огорчай своих папу и маму, как глупый Хашке. Не лезь без саперов - лихорадочно и через силу говорил Мориц.
   - Я могу рвануть так, словно мин нет вообще - хмуро напомнил Макс.
   - Ты можешь рвануться смело, не сомневаюсь в твоей храбрости, старина. И наверное - победишь, ты это умеешь. Если там и впрямь только три сраных танка. А если нет? Танков и артиллерии у русских что-то многовато, нам говорили, что у них, дикарей, нет техники вообще. Непохоже что-то.
   Ты уже потерял больше взвода. И - можешь мне поверить - я чую, что они сейчас копают новые ловушки. Но - ты победишь! А завтра тебе поставят новую задачу, но тебе нечем и некем будет ее выполнять. Тебе этого не простят. Русские разгромлены, лишние день - два ничего не решат. А тебе не простят потерь, тем более из-за того, что ты попер без саперов, когда видел, что и с саперами тухло получается. Да тебе командир батальона не простит гибели его сына. Одна радость, что у старого Хашке не будет сложностей в доставке погибшего отпрыска в родовую усыпальницу - съехидничал ослабевший, но не потерявший чувства юмора лейтенант Кольман.
   - Почему? - довольно глупо спросил думавший о своем Макс Лефлер.
   - То, что останется от наследника Хашке можно будет собрать в солдатский котелок и отправить без хлопот полевой почтой - усмехнулся одними губами Мориц.
   Обер-лейтенант невесело скривил губы, отдавая дань мужественному юмору несгибаемого арийского воина.
   - Макс, ты здесь главный. А мне тяжело говорить. Но ты вспомни, что царь Пирр был тоже храбр. Но что-то его пример... Можно, конечно, взять всю пехоту и пустить их тыкать штыками в землю. Если не будет противопехотных - медленно, но продвинешься... Но помни про царя Эпира - доблестного Пирра и его блестящие победы.
   Обер - лейтенант доложил в штаб батальона про новые обстоятельства. Вздохнул с облегчением - старый Хашке убыл к начальству, потому обошлось без черной вести непосредственно папаше о смерти сына. Начальник штаба весьма раздраженно (он не очень хорошо относился к Лефлеру, считая его выскочкой и карьеристом) выслушал доклад о том, что к потерям батальона добавился еще один танк со всем экипажем, да о том, как пехоту потрепало, а саперов не осталось вовсе - один убит, другой контужен и тяжело ранен. Сухо проинформировал, что саперов свободных нет, так же сухо одобрил предложение продолжить путь с проверкой дороги пехотой.
   Раненых увезли на пехотных грузовиках. Теперь хмурые пехотинцы мрачно примыкали к карабинам штыки и не выказывали никакого воодушевления. Перспектива колоть землю, находя копаные участки, куда штык проваливался глубже, никак не радовала их. Одно дело - как это было и в старинные времена, еще до Наполеона - так искать спрятанные чертовыми мирными жителями харчи и вещички себе на пользу, другое корячиться с минами. Нет, так - то первичную саперную подготовку каждый пехотинец получил и вполне мог разобраться и с минами тоже, но сегодня было видно, что на той стороне - умелый враг. Это не тупое банальное минное поле, где достаточно понять схему установки по нескольким минам, чтобы разобраться с шаблоном - где стоят остальные. Тут веяло сатанинским расчетом и жестоким азиатским коварством и это сильно охлаждало рвение.
   Теперь продвигались куда медленнее. Впереди - пехота, следом чуть ли не на цыпочках - прикрывающие ее танки. Нервное напряжение повисло в воздухе, словно тяжеленный и острый меч старика Дамокла. Прямо над темечком каждого солдата и офицера.
   Лефлер засунул в карман коробочку с таблетками опия, которую так и держал в кулаке, после того, как выдал ослабевшему приятелю пару пилюль из нее. Мориц скис на глазах, лихорадочное возбуждение закончилось, и он стал каким-то заторможенным, непривычно молчаливым. Опий должен был помочь справиться с болью.
   Обер - лейтенант встряхнулся. Задача была не выполнена и приказ - не отменен. Так или иначе, а надо было продвигаться дальше. Вызвал к себе авиакорректировщика, поставил смекалистому парню из люфтваффе задачу вызова авиации в поддержку и проведения авиаразведки. Тот все понял правильно, припустил бегом в свой грузовик с рацией. Скоро слепой авангард прозреет.
   Одно пехотное отделение отправил по лесу - провести разведку. Унтер - офицера со шрамом поперек всей морды узнал, раньше уже попадался на глаза. Судя по наградам на кителе - толковый, видимо тоже во Франции начинал. Должен управиться.
   Горящую машину не без труда оттащили назад, освободив узкое, прогоревшее место - и двинулись дальше.
   Недовольно поморщился от тошной вони которая что-то слишком часто за последнее время была от своих. Ей-ей чужие танки воняли не так мерзко, тоже не розы мая, та же резина, бензин, мясо, проводка, но не так гнусно. От своих горящих мертвецов пахло как-то хуже, тягостнее. Особенно, когда знал этих погибших живыми и здоровыми вот совсем недавно. Как этого храброго идиота Хашке, который так рвался получить Железный крест 1 степени, а получил Деревянный, березовой степени без лент, но с оградкой. Макс хмуро усмехнулся, подумав мимолетно, что дубовые листья вполне в его власти представить экипажу догорающей четверки. Хоть что-то.
   Лефлер дорого бы дал за то, чтобы в его группе были бы шустрые мотоциклисты. В танковой дивизии они были своего рода лёгкой кавалерией нового времени, этакими гусарами. Мотоциклов хватало в соединении в качестве машин связи, но мотоциклетный батальон был наособицу.
   Больше тысячи человек личного состава, девять противотанковых ружей, пятьдесят восемь ручных пулемётов, четырнадцать станковых пулемётов, девять 50-мм и шесть 81-мм миномётов, три 37-мм противотанковых и два 75-мм лёгких пехотных орудия. Всего 137 автомашин, 196 мотоциклов с коляской и 71 - без коляски. Это был мотострелковый батальон на мотоциклах. Каждое пехотное отделение из девяти человек перевозилось на трёх мотоциклах с коляской и вооружалось одним ручным пулемётом, шестью карабинами и одним новомодным пистолетом-пулемётом у командира отделения. Только в отличие от обычной мотопехоты парни в этом батальоне были сорви головами, и море им было по колено.
   Скорость мотоциклов превышала скорость любой другой наземной техники. При прорыве фронта и отсутствии еще организованного сопротивления в тылу противника вперед бросали мотоциклетный батальон и тот захватывал мосты и узлы коммуникаций, громил тылы, устраивал панику и она разваливала войска врага хуже бомбежки.
   Конечно, танки поддерживали этих наглецов, да у них и самих зачастую были свои, нештатные танки, частенько - трофейные. Попутно нахалы прибирали к рукам и пулеметы и транспорт, начальство даже потакало этому, особенно в тех танковых дивизиях, где командиры были из кавалерии. По ударной мощи такой батальон стоил двух обычных пехотных. А по дерзости в действиях и нахрапу - так и пяти.
   В современной войне, когда скорость удара несла решающее значение, нахальство и дерзость мотоциклистов играли очень важную роль. Противник, ошарашенный внезапным появлением в своем глубоком и беззащитном тылу войск Рейха начинал паниковать, суетиться, наносить по увертливым мотоциклистам весомые, но бесполезные удары, из под которых те уходили. Важно было спутать карты противнику оказываясь повсеместно. Теряя время, принимая ошибочные решения, бесполезно гоняя резервы, противник упускал возможность трезво организовать оборону, окопаться в нужных местах и принять удар танковой дивизии во всеоружии. Но не только пусканием пыли в глаза славились мотоциклисты. В случае необходимости они занимали вполне жесткую оборону и держали важный узел до подхода основных сил. Теперь мотобат ждал, когда танки проломят лбом скорлупу врага и они, как хорьки в курятник, ринутся громить тылы, суясь одновременно в десяток мест и выбирая лучшее для стремительного разгрома ошарашенного противника.
   И все бы хорошо, но Лефлер хотя и набил себе шишек, но не то, что проломил оборону - он ее даже не нащупал. Дурацкое ощущение - бодал воздух, а получилось, словно об стену лбом бился. Идти за мотоциклистами было куда приятнее. Но сейчас не видать ему этой помощи, как своих ушей.
   Надо ожидать авиаподдержку.
   Оказалось - дождался. Выругался от огорчения.
   Крупноватой стрекозой над головами танкистов протарахтел маленький одномоторный "Шторьх". Ну и на том спасибо, хотя звено Хейнкелей было бы куда уместнее!
   Летчик поприветствовал ползучих тихоходов покачиванием крыльев и элегантно заложил вираж. Забавно, но это насекомое грозно волокло под фюзеляжем небольшую, килограмм на 50 бомбу. Смотрелось комично. Обер - лейтенант быстро пошел к грузовику авиакорректировщика, тот был на связи с разведчиком. Очень важно было понять - что там задумали русские. Самолетик, который мог ползти в воздухе на скорости 50 километров в час должен был заглянуть под каждый куст.
  
  
  Лейтенант Еськов, танкист
  
  
   Для себя Димка решил - досчитает до тысячи - а потом рванет на всех парах туда, где Махров сейчас мины поставит. Почему именно до тысячи надо считать, а не до 800, например, и сам лейтенант бы не ответил, просто такая цифра показалась и достаточной и круглой. За это время мины уже поставят - и если снова повезет, успеют стариканы Т-26 спрятаться за занавесочкой лесной опушки.
   Сейчас уже казалось глупостью, что оставил тут две машины, можно было бы всем вместе уезжать, но не верилось в тот момент Еськову, что немцы забоятся, сам бы он точно бы рванул вперед, даже и потеряв головной танк и накрыл бы всех медным тазом. Правда немцы не знали, что мин осталось всего - ничего, а у страха глаза велики. Бахнуло-то хорошо, да и загорелось там что-то очень серьезно, может, если совсем повезло - так командирский танк накрылся? Да еще и вместе с командиром? Сердце колотилось, как отбойный молоток в руках стахановца, никому бы лейтенант в этом не признался, но волновался он жутко.
   И хотя дальше уже было некуда, а волнение еще больше усилилось, когда еле видимый через листву прямо над головами прожужжал, словно летающая швейная машинка, аэроплан. Так как шел от немцев и пальбы там никакой не было, ясно было сразу - чей. Не спеша стал описывать восьмерки и петли, уходя далеко вперед и возвращаясь.
   Димка осторожно высунулся из люка, попытался сплюнуть презрительно и с шиком, как это делал всем на зависть комвзвода - раз Сашка Бирюков, но получилось совершенно не то. Слюна была странно вязкой и никуда не полетела. Сконфуженный Димка обтер мокрую губу ладонью и тут же на счете 986 перестал считать, не до того стало.
   Там где был раненый сапер и БТ задудукали враз танковые дегтяревы и почти сразу же гулко ахнуло - почти тем же громом, что до того от головы немецкой колонны долетел.
  Сердце лейтенанта обмерло - треск своих пулеметов как ножом обрезало - и тут же вновь забилось - ожили тарахтелки, снова пальба пошла. По самолету палят. Как сапер приказывал, когда велел пулеметы поснимать. Тут же Еськов вспомнил, что у заряжающего как раз пулемет снятый под рукой а самолетик - вот сейчас может опять над головой пролететь неторопливо и невысоко. Велел подать ДТ, ухватил за ствол, потянул - и страшно удивился.
   Замаскированный в кустах напротив танк Богатырева без приказа вдруг рванул на дорогу, словно его там за жопу укусили и начал разворачиваться бортом к Димке. Не веря своим глазам, Еськов увидел на корме машины чужих людей, которые что-то там делали. Хлопнуло несколько выстрелов! И форма на людях - серая, немецкая! Димка рванул на себя пулемет, но тот зацепился за край люка.
   - Стреляй! По Богатыреву - короткими очередями - огонь! - сообразил приказать заряжающему и тот как то сразу дал очередь в белый свет, как в копеечку, потому как не понял - почему надо в своих стрелять. Очумелый Еськов кинул взгляд вниз, увидел, что цепляется за закраину рукоятью, довернул пулемет и уже через пару секунд вытянул пулемет на крышу башни, взвел и дал огня!
   Сразу понял, что промазал, но немцев с кормы Т-26 как ветром сдуло, зато чуточку поодаль на дорогу шустро выпрыгнул еще один фриц, держа в руках странное громоздкое сооружение, которым, не медля ни секунды, размахнулся и запулил в танк Харуна. Димка довернул неудобную махину ДТ и дал очередь по хаму, жалея, что Т-26 такой медленный. С рук стрелять было и непривычно и неудобно, потому немецкий прохвост не пал замертво, как показывали во всех кино, где ни одна советская пуля не пропадала зазря, а пригнувшись и хромая, свалил в придорожные кусты, только ветки качнулись. Тут же сразу произошло два события - под кормой Богатыревской машину пухло вздулось грязное коричневое облако взрыва, а в башню совсем рядом с Димкой звонко и мощно влепилась в броню пуля, слышал уже такое раньше Еськов рядом с собой и всегда это было очень неприятно - больно уж наглядно становилось, какой мощью дурной обладает летящая маленькая пулька.
   - По кустам на той стороне короткими очередями - огонь! - рявкнул Димка, добивая диск своего пулемета и ныряя в люк.
   - Что там, командир? - завопил снизу Лиховид.
   - Гуроны заходят в тыл! - неожиданно для себя буркнул Еськов читанную в училищной библиотеке фразу и тут же приказал мехводу выкатиться на дорогу и переть к Махрову. Надо бы по уму высунуться и отдать приказ Харуну, маханув флажками, но вылезать из люка очень не хотелось. Заряжающий уже третий диск вымолачивал в кусты, оттуда больше ничего не прилетало, но ощущение чужого недоброго взгляда не покидало лейтенанта, а он за короткое время на войне уже привык доверять своим ощущениям.
   Главное - второй Т-26 остался на ходу, взрыв под кормой вроде не повредил ничего и толковый Харун должен бы разглядеть, что командир делает.
   Разглядел, развернул машину и припустил вслед за командиром. На всякий случай несколько пулеметных очередей по кустам еще влепили, а сам Димка извертелся, пытаясь и наружу не вылезать - подстрелят и фамилии не спросят - и атаку самолетика не пропустить. Но самолетик куда-то подевался и чем дальше удавалось откатиться от поворота, тем как-то на душе становилось легче.
   А дух Димка перевел только тогда, когда проползли (да ползком по-пластунски казалось быстрее бы вышло, чем на этих древних чертопхайках!) через поляну и к танкам опасливо выбежал из кустов свой пехотинец.
   Кучки земли были видны метров со ста.
   Аккуратно и не без труда объехали их и укрылись на опушке.
   И тут только Еськов понял, что взмок от пота, словно после бани.
   Мигом подбежала пехота в количестве трех человек, круглоголовый ефрейтор торопливо доложил, что выставил на опушке секреты с пулеметами и ждет приказаний.
   Хреново. Для любого военного человека сразу становилось ясно, что капитан так в себя и не пришел, да и со старшиной тоже что-то нехорошее, вот татарин и обрадовался, что хоть какое начальство появилось.
   Димка огляделся. Увидел неподалеку раскиданные по дороге огрызки деревьев, словно кто специально их ломал и жевал, ветки, комки земли, сразу отметил - метрах в тридцати отсюда на той стороне дороги что-то бумкнуло, вывернув землю и перемолов кусок леса. БТ-2 стоял ближе, что-то сразу же не понравилось в машине. Гусеница порвана, вот что. И ленивец странно как-то вывернут.
   Махров появился почти сразу же, выйдя из-за своего танка.
   Шел он странно, растопырой и как-то осторожно.
   Еськов сразу понял - у высокомерного старшины носом кровь идет, а тот старается, чтоб не капала на гимнастерку. И шагает осторожно, бок бережет, морщится.
   Подошел, отмахнулся как от комара - козырнул как бы, но сделал это с легким презрением - опять же кто понимает - в простом жесте отдания воинской чести масса нюансов и намеков. И глядя на этот ритуал военный человек все ясно видит, словно газету читая.
   - Докладывайте, старшина! - приказал лейтенант. В ответ тот громко заорал:
   - Попали под бомбовый удар. Я оглох, не слышу ни шиша. Капитан без сознания, возничему руку сломало и тоже контужен, больше потерь в личном составе нет. Мины выставили в количестве двух штук, остальные - имитация. К минам приспособили по ручной гранате, при вынимании из лунки должны сработать, чеки вынуты. Сапер успел еще приказать дальше отходить, чтобы немцы подорвались без помех. БТ выведен из строя, на гусеничном ходу двигаться дальше не может, будем сейчас переводить на колесный ход. И еще - топлива совсем мало осталось - закончил невеселый доклад старшина.
   Еськов вздохнул, протягивая Махрову носовой платочек. Не первой свежести тряпочка была, но пригодилась. Старшина не стал кобениться, зажал свой нос. Димка пару секунд полюбовался на позор своего недоброжелателя, удовлетворился полностью его жалким видом и показав рукой на БТ кивнул головой:
   - Давайте, ставьте его на колеса!
   Махров кивнул, понял, дескать, рявкнул громоподобно, по - архидьяконски:
   - Есть!
   - Не орите, старшина, уши в трубки сворачиваются - потыкал себя в ухо пальцем лейтенант.
   Контуженный вроде понял, кивнул смущенно и заковылял поспешно к своей машине. Сидевшие на плечах немцы сильно нервировали всех и каждую минуту казалось, что вот сейчас - попрут неостановимо.
   Еськов, как вспугнутый кот, влетел в башню своей машины, тут же приказал Лиховиду и заряжающему помочь экипажу БТ в работе, по дороге - взять танкистов с Харуновского танка, лейтенанту передать - сидеть при орудии, контролировать дорогу, так же напрячь пехоту, кроме тех, что в секретах. При первом же выстреле из пушки - бегом назад. Ребята поняли все с полуслова, застучали ботинки по дороге.
   Наверное, лейтенанту стоило бы сходить к БТшке, самому распорядиться, да вот беда - схему перевода быстроходного танка из гусеничного на колесный тип передвижения Димка знал только в общих чертах, в отличие от съевшего на этом деле не одну собаку лютого страшины.
   Не, так бы и зачет теоретический сдал, помнил еще кое-что, вот сначала надо достать из ЗИПа рулевое колесо со штоком и установить его на водительское место, потом снять стопора с передних катков, отчего те сразу станут подвижными и ими можно будет рулить вправо-влево, потом снять стопора со вторых катков, отчего вес танка перестанет на них давить и плотно прижмет к земле переднюю пару, сразу увеличив управляемость, ну и дальше - тут уже лейтенант мог и напутать - следовало сделать последнюю пару катков ведущими, отчего гусеничный танк превращался в трехосный колесный броневик. Или все же четырехосный танк? Черт с ними с деталями! И про переключение на гитары привода к задним опорным каткам было еще что-то. А, еще гусеницы надлежало снять и разместить их на бортовых полках. В целом все ясно, а в частностях - пусть старшина корячится. Теория - одно, а практика... Прислушался. Вроде Махров сделал правильные выводы, отголоски его распоряжений были вполне в пределах допустимой нормы.
   Димка зло и тоскливо глядел на дорогу. Если впереди тяжелые танки будут - только по гусеницам и есть смысл стрелять. Пару раз удастся бахнуть, потом в ответку прилетит. Поежился. Опять стал пристально вглядываться. Спохватился, что немцы снова могут пешую разведку послать, напряг зрение, шаря взглядом по обочинам дороги - но - вроде тихо все. А ведь определенно - темнеет. Еще чуть-чуть - и приказ выполнен. Тут Димка трижды плюнул через левое плечо, прекрасно понимая, что как комсомольцу и командиру это ему делать не пристало, да и вообще в танке приличные люди не плюются, но сейчас, когда никто не видит...
   Минуты ползли как часы. Напряжение росло. И одновременно начинала слабенько теплиться надежда - спеклись фрицы, пороху им не хватило, хвосты поджали! Но Димка охолонул себя, опять плюнув в танке через левое плечо. Темнеет - это точно, но все еще может измениться. Рванут немцы очертя голову - и все. Смотреть внимательно надо, чтобы если все же - не повезло - не просто так окачуриться ни за понюх табака.
  
  Обер-лейтенант Лефлер, танкист.
  
   - Обнаружены танки! Аист-2 под обстрелом! Произвел бомбовый удар и покидает квадрат! - голосом азартного спортивного комментатора сообщал авианаводчик. Командир передового отряда сверился с картой. Полтора километра отсюда, опять опушка леса, опять мины и засада. Так все понятно. Кроме того, что совсем неподалеку вдруг загрохотали выстрелы - и полукилометра не будет. Причем точно совершенно - русские пулеметы, их дудуканье на слух Макс определял отлично, как и полагается опытному офицеру. Разведка пешая вошла в соприкосновение. С кем? Если б не чертовы мины и фугасы, которые за сегодняшний день вымотали у Лефлера все нервы и жилы, он бы ни минуты не медля, бросил бы на помощь танки ГПЗ. Но не сейчас. Меньше всего ему нужно получить еще пару неряшливых погребальных костров вместо своих танков. Разведка доложит - тогда и будем действовать!
   - Сколько танков Аист обнаружил? Что за зенитное прикрытие? - спросил обер -лейтенант парня с птичками на желтых петличках. Тот, продолжая переговариваться с летчиком кивнул, подтверждая, что понял вопросы.
   Потом, снимая наушники сообщил:
   - Танки советские стрельбу вели из своих зенитных пулеметов, успел рассмотреть. Работало не меньше пяти. Тип танков не смог установить, но скорее всего - средние по габаритам. Один разбил своей бомбой, но обстрел был жесткий, плотный, высота - малой, в него несколько раз попали. Самолет без брони, дальше там висеть было невозможно, да и садиться ему уже в темноте придется. Так что там засада, господин обер - лейтенант. На сегодня работа закончена, разрешите вернуться в расположение?
   Лефлер кивнул. Все, на сегодня авиации больше не будет. В темноте летают очень немногие. Пошел к своему танку, завидуя чертовым птенчикам Геринга, которые сейчас поедут отдыхать, а тут придется лезть вперед.
   Унтер-офицер с шрамом поперек морды теперь щеголял рукой на перевязи, но отрапортовал как должно старому вояке - словно танковыми траками пролязгал:
   - Господин обер - лейтенант, при проведении разведки за поворотом этой дороги ориентировочно в 400 - 450 метрах обнаружили стоящие в засаде советские танки. При попытке уничтожить ближайший к нам подручными средствами, связками гранат и подобным, попали под обстрел двух других русских машин, вынуждены были отступить. Потери наши - трое легкораненных, потери противнику нанести не удалось, они опытные ублюдки. После контакта сразу же отступили. И мы и они. Огонь плотный, но мы их вспугнули.
   Макс кивнул и ему. Картина получалась ясной, достаточно хитрая засада из двух частей, если б рванулись очертя голову - нарвались бы с ходу брюхом на колья. Пока рвали бы приманку, потеряли бы осторожность и были бы расстреляны как на полигоне.
   Связался с арткорректировщиком, потребовал быстро подготовить данные для гаубиц. Легкие танки оставил для своих машин, а вот по скоплению средних танков сейчас прилетят солидные гостинцы из крупповских цехов.
   Пехота опять ушла в поиск. Отделение скрылось в лесу, остальные хмуро продолжали тыкать дорогу штыками очень медленно продвигаясь к повороту.
   Ничего нового не обнаружили.
   Артиллеристы медлили, цель вне зоны досягаемости, надо менять позиции, а эти хомяки явно уже рассчитывали отдыхать. А вот чертей им в задницу! Не одному же Максу Лефлеру корячится в этом паскудном лесу!
   Два танка осторожно выдвинулись, взяв на прострел возможное место ближней засады. Русских, разумеется, и след простыл. На основном рубеже теперь ждут, понятно любому новобранцу. Противотанкисты тишком заняли позиции на обочинах дороги, привычно прокатив на руках свои компактные "дверные молотки". Уже десять стволов глядели на засаду. Пехота ползла вперед все медленнее и медленнее. Теперь по ним могли уже и пулеметами врезать, это все кожей чувствовали.
   Лефлер приказал и танки аккуратно прикрыли пехоту, двигаясь за ней вплотную.
   До русской засады оставалось метров 800, когда гаубичники с неудовольствием доложили о готовности. Все в передовом отряде вздохнули с облегчением, когда впереди в лес ухнули тяжеленные поросята, чистя дорогу для авангарда. Как показывал опыт, после такой обработки враг совершенно обалдевал и толком защищаться не мог. Даже если пытался отсиживаться в танках, падающий с неба железный град разносил не только пехоту с артиллерией, но и танки, видал Лефлер не далее, чем позавчера пяток русских после прямых попаданий тяжелых снарядов. У одного даже ствол пушки согнуло практически под прямым углом! Чего говорить о кучах рваного металлолома.
   Танки и противотанкисты добавили свой вклад, обстреляв все подозрительные места. В ответ - ничего. Штыки застучали в землю куда бодрее.
   Засаду, очевидно, размолотило добротно - ни одного выстрела!
   Минное поле нашли без особых проблем.
   Желающих ломиться через него среди танкистов не нашлось, хотя из первых трех лунок вынули опять всякий жестяной хлам. Зато в четвертой оказалась мина - такой же длинный ящик, что на первой минной ловушке.
   Тут внимание Лефлера отвлек шум сзади, оглянулся - приехала ротная кухня, и что-то там было шумно, причем нехорошо шумно.
   Сильно и внезапно ударило по ушам взрывной волной, Макс умело и отработанно нырнул в люк, прильнул к прицелу. Там, где было минное поле, неторопливо полз в темнеющее небо бурый гриб взрыва, что взорвалось - было непонятно, поднятая пыль мешала. Нерешительно бахнул из орудия передовой танк.
   В ушах звенело, но ничего опасного обер-лейтенант вокруг не видел. Недоделанный сапер что-то сделал не то - и подорвался. А может быть - все правильно сделал, но против были и впрямь умелые негодяи, как говорил Кольман. Второе - скорее.
   Осторожно вылез из танка, послал солдата узнать, что случилось.
   Так и оказалось - подрыв. Неудачника разорвало пополам, тяжело контузило еще двоих, бывших рядом. И теперь пехотинцы категорически не хотят лезть дальше. По глазам видно - разумеется, как образцовые солдаты Империи, приказ обсуждать не будут, но вот выполнение будет итальянским. И ничего с этим не поделаешь, это даже не бой, а какая-то идиотская русская рулетка. Только в барабан револьвера кто-то ехидно ухмыляющийся сует и сует патроны, нарушая правила игры.
   Подошел злой старший ефрейтор - хозяин ресторана на колесах, как танкисты называли полевую кухню. Готовили оба ротных повара и впрямь отлично и еду всегда доставляли в положенное время, проявляя чудеса храбрости и изворотливости. За что обер-лейтенант ценил их особенно - жулики оба были первосортные, но все свои мошеннические комбинации крутили вне роты и ни разу даже подозрений на кражу продуктов не вызвали. Наоборот - частенько в котел попадало совсем по роскоши не положенное обычной танковой роте.
   Выражение физиономии старшего повара обер-лейтенанту очень не понравилось. Вздохнул тихо, да, сегодня такой день, тотальная невезуха у этого тоже что-то не так пошло!
   - Что случилось в нашем ресторане? - немного фамильярно спросил Макс.
   - Осмелюсь доложить, нас по дороге обстреляли из кустов. Кроме того мы видели там же поврежденную машину авиакорректировки, им повезло меньше - один труп я заметил, хотя мы увеличили скорость для выхода из зоны обстрела. Машина и кухня получили несколько пулевых попаданий - не приняв дружеского тона сухо доложил старший ефрейтор. Матерый вояка, железный крест у него еще с Большой войны, вроде даже в одном полку с фюрером служил и тоже хапнул газа. И обычно у него с командиром роты общение было куда как более теплым, даже несколько интимным, как и полагается хозяину хорошего ресторана общаться с уважаемым постоянным клиентом - чуточку юмора, максимум вежливости, радушие и неуловимое обаяние вкусной кухни, привычная радость желудка.
   Мда, а тут все строго официально, разумеется. Крайне неприятно - противник на коммуникациях. Это совсем не по правилам, французы так себя не вели. И парней из люфтваффе жаль, привык уже к ним, не первую неделю вместе. Распорядился немедленно - и арьергардный взвод рванул наказать наглецов, подняв пыль.
   Темнело быстро.
   Командир передового отряда доложил в штаб батальона о попадании на очередное минное поле, о ликвидации русской засады и снова попросил прислать саперов. Без удовольствия выслушал очередную порцию нотаций, с облегчением закончил сеанс связи и приказал занять круговую оборону, после чего ужинать и приводить в порядок технику и себя. Выставили часовых, патрули занялись привычной проверкой местности, все как положено и давным - давно отработано в мелочах.
   Лефлер сидел на башне своего танка, хлебал наваристый вкусный суп из котелка и прикидывал, что будет делать завтра. Русские уже разгромлены, они сдаются в плен тысячами, отступают на всех фронтах, дороги забиты их брошенной и сожженной техникой, так что это последнее сопротивление фанатичных большевиков ничего не изменит. Кроме осложнений в получении следующего звания и наград невезучего командира передового отряда. Увы, награды дают не на передовой, а в штабах. И сегодняшний день поставил черное пятно на репутацию лучшего командира танковой роты в полку. Очень нехорошо. Надо будет исправлять ситуацию, как можно быстрее.
  
  Старшина Махров, танкист.
  
   Откуда у пехотинцев оказался второй ДТ было совершенно непонятно. С Т-26 по приказу капитана сняли башенные пулеметы задней полусферы. Но оба остались вроде бы при танках, а пехтуре сам же Махров отдал свой курсовой, который, в общем, при спарке двух дегтяревых авиационных был пятой собачьей ногой. А тут у невзрачного, но востроглазого мужичка - второй ДТ. Непонятно. Вообще эти самые пятеро жуков - пауков сильно удивили старшину - особенно когда торжественно вручили капитану отличную желтой кожи кобуру с каким-то иностранным пистолетом хищных очертаний. Сапер ее сразу передал санинструктору, и девчонка, не чинясь, тут же нацепила ее на свой брезентовый поясной ремень, став еще более воинственной и самоуверенной.
   Оказалось, что пара пехотинцев попросилась у своего генерал - ефрейтора и пока был затишок после разгрома ГПЗ, быстро провела досмотр поля боя - еще там пальба шла по уходящему врагу, а они уже ящерицами скользнули к битым танкам. Рисковые черти! Что они там успели схватить - старшина допытываться не стал, но вроде как часики на руке у мухоротенького пулеметчика появились, да девчушке показывали какие-то жестяные знаки - крупные, с танком и перекрещенными гранатами.
   Темнело. Махров с кровью сердца одолел свою старшинскую скупость и выдал сам, своими собственными руками, пулеметчикам по диску с трассерами. Мало было у него таких патронов, махнулся по случаю, отдав взамен несколько дефицитных деталей. Себе тоже на зенитный пулемет поставил такой же.
   И как в воду глядел - только успели наскоро состряпать новое минное поле (смех сплошной - два десятка лунок с хламом и пара мин всего на все про все) только с превеликой осторожностью прижали минами ручные гранаты с выдернутыми чеками (а язва ефрейтор еще и придумал привязать рубчатые лимонки к минам проволокой, чтоб выдернули и их из земли) как в воздухе затрещало и - здраствуйте посрамши, явился не запылился - над головами просквозил на смешной высоте несуразный, словно игрушечный самолетик.
   - Берегитесь! - мертвым шелестящим голосом сказал вдруг капитан.
   - Чего? - не понял старшина, вцепившийся в пулемет на кронштейне.
   - Он нас увидит, высота мала, как только начнет набирать высоту - сразу огонь из всех стволов. Бомба у него, как только пойдет вверх - огонь! Упреждение два корпуса и выше на полкорпуса - с огромным трудом говорил раненый. И тут же шуганул девчонку, чтобы она в кювет прыгнула. Та, к немалому удивлению старшины, не возражая, это и сделала, но было не до нее, чтоб очень уж удивляться.
   Самолетик, журча своим движком (сотни две - две с половиной лошадок - как прикинул на слух Махров) кружил неторопливо над самой головой.
   - Рахметов, сядь на спарку! Открою огонь - лупи вверх до упора!
   - Куда, тащ старшна?
   - В белый свет, как в копейку - огрызнулся командир грозного БТ-2.
   - Ясно - недоуменно отозвался мехвод. Но спорить не стал, лязгнул внизу пулеметами, задирая их стволы в небо.
   - Это верно! - одобрил тяжело дышавший раненый.
   И тут авиетка эта вдруг решительно пошла вверх. И Махров даванул на спуск, как учили. Тут же загремели башенные пулеметы, почти без задержки затарахтели один за другим пехотные ДТ метнув в небо яркие красно-алые пунктиры - сначала далеко от самолетика, потом струи огня сместились, нащупывая цель - и старшина был готов поклясться - что нащупали гада за вымя!
   Немец несуразно дернулся, сбился в плавном движении, как-то скомкано вертанулся в сторону, лег на крыло, ловко уворачиваясь от огня с земли, и от него каплей рванула к земле черная тень. Дегтярев жадно доедал патроны в диске и как раз успел. А вот старшина - не успел спрыгнуть в танк. Садануло так, что в смятой об край люка грудной клетке что-то ощутимо хрустнуло, рванув болью. И Махров понял, что оглох. Напрочь. Только шумело в голове - и больше никаких звуков не было. А по опыту он знал, что сейчас после взрыва по всему лесу должен идти такой перебивчивый стукоток - вырванная земля градом сыплется обратно, барабаня по листьям, по дороге, по мертвым и живым.
   На голову что-то шлепнулось - тронул рукой - ну да, комочек лесной почвы. Глянул на капитана - тот лежал белый как полотно, глаза закрыты по - мертвому, но вроде дышал еще. Уловил странное ощущение, словно за кончик носа кто-то легонько трогает. Прикоснулся рукой. Мокро и липко. Кровища течет, значит, как у школяра после драки. Охая и кряхтя, кое-как выбрался без привычной ловкости из башни. Спрыгнул на землю, прострелило болью, ойкнул, как баба, поискал глазами девчонку, не увидел. Зато когда выбрался на дорогу - совсем рядом стояли оба Т-26 и Еськов уже бежал к нему. Глянул на свой БТ и вздрогнул. Прилетело от взрыва чем-то тяжелым. Все, на гусеницах отъездились.
   Лейтенантик почему-то уже не рвался гусарить. Нет, и щенком писявым теперь не казался, возмужал что ли пацан за один день? Согласился без споров, что дальше БТ на колесиках покатит - и к удивлению Махрова даже экипажи в помощь прислал, остались лейтенанты с пехотными пулеметчиками дорогу караулить, а остальные взялись за работу резво и напористо - очень уж всем хотелось с этого рубежа отойти, паршивый был рубеж, прямо сказать - и спрятаться некуда и простреливается больше чем с километра.
   Потому - старались. Эх, если б еще ребра не шибали прострельной болью! А приходилось многое делать самому, водмехи с Т-26 ребята были неглупые, но с БТ не знакомы. Рахметов тоже молодец, но танк тесноват вдвоем корячиться. При том Махров был рад, что лейтенант не полез в это дело командовать сам, а отдал его в старшинские руки. С другой стороны на стрельбах этот Еськов всегда в отличниках был, да и Богатырев в этом плане был очень хорош. Так что в общем - правильно все командир взвода сделал.
   Ему просто некому командовать необучеными. Людей-то всего ничего в команде.
   Санитарка занята - капитан отходит и второй клиент у нее появился, видел уже Махров, что пожилому возничему руку сломало точно. Пехоты всего пятеро при двух пулеметах.
   Их насилу хватит какое-никакое охранение выставить. И получается - свой экипаж - двое обученых, по крайней мере мехвод, в башне второй - просто пулеметчик из пехоты.
   И максимум что может выделить командир - двое заряжающих из Т-26. Заряжающие - тоже вполне себе танкисты, не просто бугай из пехоты - унитары в пушку кидать. И хорошо, что богатыревского мехвода тоже прислал.
   Контуженый старшина отправил заряжающих - скидывать вторую гусеницу, это они уметь должны. Мехводов отправил гитары переключать - они точно умеют. Сам пока баранку ставил, а Рахметов, скрючившись в страшно неудобной позе, словно гимнаст цирковой гуттаперчевый, расстопорил переднюю пару катков.
   Руль встал нехотя, но встал. Попробовали с Рахметовым - работает. Что-то боец пытался до умерших ушей старшины доорать, но не вышло. А вот по жестам глухой догадался. Спрашивал мехвод - будут ли вторые катки по инструкции отключать. С одной стороны отключение это производится просто подтягиванием гайки на верхнем листе корпуса. Ключом накидным с рычагом-удлинителем рукоятки. Поднимают совсем невысоко, и только при движении по хорошим дорогам. Чтобы управляемость улучшить и уменьшить износ этих самых катков - при повороте они боком идут - и поворачивать мешают и истирают резиновые бандажи. С другой здесь и сейчас Махров решил плюнуть на износ бандажей, да и дорога не шикарна, лучше в управляемости потерять, зато остальные колеса БТ проваливаться под тяжестью танка на проселке будут меньше. Тем более - на себе придется пехоту тащить.
   Помотал отрицательно головой. Рахметов понял, кивнул согласно, что пляски со вторыми опорными катками можно оставить на потом. Выбрался не без труда и оханья из машины, стараясь кряхтеть и охать потише, но по глухоте своей не понимая, что слышат его окружающие отлично.
   Помогли мехводам. Все, можно ехать.
   К тому времени и бездельники - заряжающие все сделали и успели по наставлениям разобрать гусянку на четыре части, осталось уложить на полки. Но тут старшина отрицательно качнул головой и трубно проорал, что бензина на донышке, а гусеницы есть в расположении - приволокли вчера сгоряча такой же БТ-2, которому досталось в поле от простого пулемета метров со ста и бронебойные пули изрешетили в борт танк насмерть. Может, конечно, и не пулемет, но дыры были винтовочного калибра и было их слишком много для простого ПТР. Одни гусеницы целыми остались. Так что незачем остатки топлива на это железо тратить, время терять.
   По ощущениям всего минут 15 а то и 10 прошло - и все, завелись-тронулись.
  С громадным облегчением. Только с километр проехали - а Рахметов встал почему-то. Придерживая больной бок рукой, Махров высунулся из люка.
   Богатыревский танк привлек общее внимание, народ там собрался. Старшина решил, что без него как без рук - и плюнуть некуда, с неохотой подошел. Пока шел, уже прикинул, что скорее всего осталось в группе теперь полтора танка, свою таратайку он за полноценный танк не держал, хоть и понавесил всеми правдами и неправдами аж четыре пулемета.
   Танк Харуна был самым старым в роте и самым изношенным. Дышал на ладан давно, деталей к этим драндулетам, снятым с производства, выпускали в год по чайной ложке, потому то, что использовалось для ремонта, как правило, снималось в уже изрядно ношеном состоянии с других, менее везучих машин. Каннибализм какой-то механический, металлический тришкин кафтан.
   - Коробка передач, тащ лейтенант? - подойдя сзади, вежливым громовым шепотом поинтересовался старшина у мрачного Богатырева.
   Тот шарахнулся от рева в ухо, словно вспугнутый конь. Да и остальные поморщились и отодвинулись непроизвольно. Махров уменьшил громкость до приемлемых уровней. Ну, как ему казалось.
   Полезли смотреть. Коробка переключения скоростей у этого танка перебиралась уже дважды, потому старшина грешил больше всего на нее. А оказалось - подшипники поплавились. Это отремонтировать и в батальоне было невозможно, так что тащить померший танк на буксире бесполезно. Еще и хуже выйдет - бензина в обрез, а для танков нужен не абы какой - а "грозненский", авиационный, с ним - проблемы, мало его.
   - Стоп машина, как говорил известный поэт Пушкин - словно с трибуны трубя, сделал диагноз Махров. Богатырев поморщился, как от кислого - и потому, что все-таки танка было жаль, совсем безлошадному куда гаже и потому, что поймал себя на действительно глупой мысли - как бы громкоговорительного старшину немцы не услыхали!
  
  Лейтенант Еськов, танкист
  
   Конечно, Димка сам полазил, посмотрел с умным видом. Только с самого начала понимая, что это только для поддержания своего авторитета. Раз Махров сказал - то точно танку каюк. Старшина всегда выискивал даже самую малую возможность отремонтировать боевое железо, но не все можно починить. К сожалению. Тут к печальному командиру взвода обратилась санинструктор, ухитрившись сделать свой тон и жалобным и просящим и требовательным. И еще глазищами посмотрела эдак, что Димку в жар бросило.
   Капитан очень плох, в себя не приходит, но все-таки жив и если его быстро доставить на операционный стол - вполне может выжить. А кроме него ранен и контужен не только пожилой обозник, а и старшина Махров тоже - явный перелом двух-трех ребер, если не хуже. И сейчас уже ночь, санинструктор напомнила, что немцев не пустили.
   Был большой соблазн рвануть прям с места в карьер.
   Но удержался.
   Димка окинул взглядом свое воинство. Пешедралить далеко, значит придется опять инструкцию нарушать и везти людей десантом. Десять человек на ногах. Экипаж сломавшегося танка, пятеро пехотинцев, да санинструктор с опешевшим водителем кобылы. Прикинул - может стоит отослать танкистов с помершего Т-26 - заряжающего с мехводом. Спросил Богатырева. Тот молча хмыкнул, а экипаж в один голос попросил - не разбивать. Сработались уже.
   - Хочешь БТ отправить в тыл, а нам подождать на случай если полезут? - спросил догадливый Харун.
   - Ага. Не одобряешь?
   - От руки струсившего счастье отскочит. А пока ждем - ребята поснимают что можно - усмехнулся обычно мрачноватый Богатырев.
   Приказал ефрейтору троих на БТ усадить. Тот попытался спорить! С лейтенантом, дескать привыкли друг к другу! Но тут загорланил Махров, который как-то очень быстро все понял, наверное - ребра слишком разболелись.
   - Тут два таксо! На одно все не влезут, так что не бутетенься, а то опять пешком пыль глотать будешь! Давай троих сюда, с шиком отвезем! Пока начальство не видит! Давай ногоходы, поспешай! Чего смотришь удручающе? Ты так быстро никогда в жизни не ездил! Давай быстро, не тяни время, капитан и так уже заждался! И ремнями себя присмыкните к чему железному, знаю я вас, удодов пешеходных, заснете и свалитесь - поминай как звали!
   Тут один из пехотинцев взвизгнул и пустил матерную руладу, тряся в воздухе рукой.
   - Смотреть надо, за что хватаешься! Об систему отвода отработанных газов обжечься - раз плюнуть! Горячая она! Все, сели? - орал шепотом Махров.
   Круглоголовый ефрейтор остался сам и с ним - быстроглазый низкорослый пулеметчик.
   БТ заурчал мотором и сразу исчез в темноте.
   Погрустневший лейтенант Еськов тут же приказал быстро снимать с вставшего на вечный прикол танка все нужное, сливать бензин и так далее. Увы, подобное было уже привычным, техника, предельно изношенная еще до войны, ломалась на каждом шагу. Чинить было нечем, детали в войска не поступали давно, а заводы, перейдя на новые типы танков, к старичью, естественно, ничего не выпускали - на новые машины и то мощностей не хватало. У самого Еськова танк был почти такой же древней клячей, чего уж. Двигатель коптил и жрал масло так, что ясно было сразу - капремонт еще в прошлом году надо было делать.
   Но какой сейчас капремонт!
   Видел Димка в музее картину, как древние люди разделывают тушу волосатого слона. Что-то похожее произошло и на лесной дороге. Сняли с помершего танка все, что можно, торопясь и стараясь ничего полезного не оставить, потом запалили на днище промасленные тряпки и с мерзким настроением тронулись дальше. Все-таки без потерь не вышло. Немножко утешило то, что сзади, в покинутом месте, словно небо обвалилось - немцы по своему обычаю перепахали тяжелыми снарядами тот квадрат, где засекли сопротивление. И не пошли фрицы дальше, хотя должны были бы.
   Поздно спохватились, что харчи увез сгоряча старшина, а жрать хотелось - как из пушки! Нашли в обеих танках немного сухарей и сахара - поделили честно, сидели хрустели воробьиной дозой.
   Добросовестно дождался Еськов полного наступления ночи и только когда стало точно ясно, что дальше гитлеровцы не попрут, дал добро на отход. Пешие забрались на неудобную, покатую корму Т-26. Последним влез Богатырев с мешком, куда сам положил прицел от орудия и замок. На место заряжающего лейтенант садиться отказался, дескать, весь день сидел, хватит, а то одно седалище останется.
   - Ну, поехали - сказал Еськов Лиховиду. И они действительно поехали. Те, кто столпились на броне танка, таращились в темноту и в них боролись всего два оставшихся чувства - страх и усталость. Страх, что уснут и свалятся спящими с брони танка, прямо под лязгающие гусеницы. А усталость навалилась сразу, как только поняли, что на сегодня - все. Пока - отвоевались.
   Изношенный мотор тянул с подвываниями, словно жаловался, что устал тоже невыносимо. Головы у десанта мотались, в глаза словно насыпали песка. Даже чувство отчаянного голода давно притупилось и ушло куда - то, осталась одна усталость.
   Была бы их воля, плюнули бы на все, спрыгнули б с брони и улеглись прямо на обочине, под ближайшим кустом. И никто бы не смог поднять на ноги, ни грозная команда лейтенанта, ни даже рев вражеских моторов, ни разрывы снарядов. Спали бы и спали, провалившись в тяжелое забытье, как в омут.
   Не хотелось думать ни о чем, пережитый недавно страх перед смертью, азарт боя остались где-то на периферии сознания. Но спать нельзя. Надо доехать до места, там можно будет отдохнуть. Потом будут новые команды, но главное - не упасть сейчас - надо доехать к своим.
   Они прибыли к своим и сразу получили приказ на выдвижение. Немцы нащупали слабое место в соседней дивизии, там люди запаниковали, побежали и теперь фронт опять прорван и трещит по швам. И единственное, что могло быстро среагировать - это танковые части, на них вся надежда оставалась.
  
  Капитан Николаев, сапер.
  
   Голова была чугунной и кружилась в какой-то мути темной, тело не свое и еще подташнивало. С трудом припомнил какие-то куски из последнего дня. Сразу еще больше ослабел. Странное было ощущение - словно он плывет по морю, вроде как покачивало даже. И звук какой-то очень знакомый. Но уставший до предела организм, с трудом удерживая еле-еле тлеющий огонек жизни, не мог тратить скудные силы еще и на понимание всего окружающего. Не до того было. Даже разлепить глаза не получилось.
   - А ведь я жив! - робко порадовался капитан и опять провалился в темную кружащуюся муть.
   Сколько времени прошло, когда снова пришел в себя - ни за что бы не угадал. Лютая слабость. Только и беспокоит, что громкий голос рядом, даже знакомый чуточку. О чем говорят - понять не мог, слушал звуки без смысла, словно кошка домашняя. Не понимал - а слушал. И тихо радовался про себя - что все-таки - живой. Живой!
   Рядом кто-то довольно громко и назидательно поучал кого-то.
   - Сестричка мало того что дура, потому что баба. Она еще и умная потому что понимает, что она дура, а значит действовать должна не думая, а по инструкции. Остановила первые попавшиеся части и затребовала транспорт для раненых. Все по инструкции и в полномочиях. И таким образом спихнула с себя проблему. На лейтенанта.
   Теперь если у нее на руках сдохнет цельный капитан рабоче-крестьянской непобедимой и легендарной - то виновата в этом будет не безымянная медюшка, а конкретный лейтенант-танкист, не выделивший транспорт. Это если, конечно, медсестричка вообще уцелеет и кому - то в принципе будет дело до нее и какого-то там саперного капитана - но об этом она не думает, ибо дура, потому что баба, это нормально.
   Говорящий с каким-то странным сипом перевел дух и продолжил:
   - А далее - уже ломает лейта - как быть, что делать, как один чехол на десять танков натянуть? И пофиг - как ни натягивай, при нужде все одно останется виноват он, и эта сучка все на него свалила и не отвертишься.
   - Чушь ты говоришь! Такого не могло быть. Да и капитан этот... - возразил кто-то другой, нудным бухгалтерским голосом.
   - Ну, а капитан все спасает сам, разрулив. Теперь во всем виноват будет он - но он помрет, и все остальные отделаются легким испугом или дыркой в башке если немцы догонят - уверенно возразил громкий.
   - Нелогично!
   - Да все правильно и логично, я б на месте бабы тоже спихнул ответственность на кого угодно ибо нефиг - уперся обладатель командного голоса.
   - А я говорю - чушь несешь. Заливаешь, как дворник - каток! Вся брехня в том, что у лейтенанта нет "ТРАНСПОРТА", как ты тут дудишь! Танки - боевые, учебно-боевые, но никак не транспортные машины. Нюанс: для чужих. Для своих: если обстановка позволяет, то СВОИХ раненых повезем и на танках и то после боя - тем же дотошным голосом возразил второй собеседник.
   - А вот с этим пусть потом трибунал разбирается. То, что у него нет транспорта - в РККА никак не является оправданием, почему он его не выделил. "Хоть роди!" - слыхал такое, а?
   - Слыхал - уперся зануда - Но обсуждаются-то действия санинструктора?
   - А ей вообще пофиг. Она прокукарекала - а дальше у лейтенанта хоть не рассветай.
  И в тыл лейтенант едет, на фронт, на танках, на телегах или на боевых слонах - ей, санинструктору - глубоко поровну.
   "Я потребовала у встреченных танкистов, чтобы они выделили мне транспорт для раненых, но они отказали, заявив, что транспорта у них нет, и уехали" - так она примерно в особотделе по поводу гибели или пленения капитана РККА и написала бы есличо - уверенно припечатал громкий голос.
   - Джанатанусра какая-то - безнадежно вздохнул тот, что занудный.
   - Неприличными словами не выражаться! С чего началось-то, а? Началось с того что мол - чего девка дура решила остановить танкистов? - напористо напомнил знакомый вроде голос.
   - Ну да... И слово мое приличное. Это я по-индусски сказал - завел свою шарманку второй спорщик.
   - Все нормально решила! Со своей колокольни - ее терзания и метания лейтенанта абсолютно не пахают. Как и его приказ, выполнение оного и даже зависимость от выполнения своей собственной жизни и успеха требуемой эвакуации. Это дело десятое глупой девке неинтересное. Это проблемы лейтенанта, разрешенные капитаном, как старшим по званию. Кстати, фактически отменившим требования санитарки и подтвердившим данный лейтенанту приказ, разве что принял командование на себя формально - как по - печатному выдал громкий.
   - Это можно поспорить, потому как не бывает такого.
   - Да спорить можно как угодно. Факт в том что санитарка требует доставить в тыл раненого и снимает с себя любую ответственность. А дальше лейтенант пусть думает. Может хоть ее вместе с раненым - танком переехать и написать в ОО что это были диверсанты. Но действия санинструктора вполне нормальны и логичны. Независимо от результата.
   Николаев попытался открыть рот и попросить попить. Пересохло все внутри, словно мумией стал. Вяленая вобла в виде человека, по ощущениям судя. Изо всех сил попросил пить.
   Не получилось, даже мычать не вышло. Хрип какой-то сквозь зубы. Но откуда-то между губ пропихнулось что-то круглое, твердое, холодное и - вода! Несколько глотков отняли все силы, опять провалился в тошную муть.
   Сколько так провалялся в полузабытьи - а может и просто в забытьи - и сам сказать не смог бы. Воду исправно подавал кто-то хороший и впору было вспомнить сказку про то, как умершего водой волшебной поливали - и он воскресал. И впрямь - живая вода-то!
   Потом удалось наконец открыть глаза!
   - Произошло открытие века! Сначала правого, а потом - и левого века! - ехидно пронеслось в сознании и опять про себя порадовался капитан - работают мозги! И память есть, вспомнилась старая затасканная шуточка! И глаза видят! И живой!
   Тут же устал так, что моментально уснул, отметив про себя механически, что все увиденное - белое какое-то и вроде спинку кровати увидел. Но так это было утомительно - смотреть сразу двумя глазами, что тут же уснул. Именно - уснул, а не в бессознательную муть провалился.
   - Ты гляди-ка, сапер в себя приходит! - говорил кто-то рядом.
   - Надо же. Проиграл я этому горлопану папиросы - огорчился кто-то другой.
   Потом разбудили. Теперь смотреть было проще, хотя снизу вверх - непривычно. Сугробы какие-то отвесные, а вверху - человеческие лица. Странно.
   - Пациент Николаев, 28 лет, огнестрельное проникающее ранение грудной полости, травматический пневмоторакс, контузия средней степени - привычно тарабанил женский голос. И сапер опять уснул, потому что сразу слишком много впечатлений.
   Когда снова проснулся, увидел рядом знакомое лицо, серый халат.
   - Ну, что я говорил? - победно вострубило это существо.
   - Не ори ты так, граммофон - недовольно и очень как-то привычно отозвался кто-то справа. А Николаев тихо порадовался - и уши слышат! Здорово как! И опять уснул от такого вороха впечатлений.
   Дело у него пошло на поправку. По кусочкам складывая мозаику, по детальке воспринимая всякий раз, когда в себя приходил - узнал не очень быстро, что лежит в командирской палате пульмонологического отделения тылового госпиталя, что никто не ожидал, что полутруп начнет оживать (соседи по палате были прямые и резкие военкомы, лепили правду в матку), что в соседней палате - тот самый старшина Махров, который за ним и ухаживал и который, с одной стороны всех достал своими контуженными руладами, а с другой в госпитале его уважают - чинит все подряд, как заведенный, а потому ему прощают и картишки и добываемую где-то самогонку. И в командирской палате он частый гость, не гонят, хотя по чину и не вместно ему тут околачиваться.
   Не пойми с чего, старшина сам радовался воскрешению в общем-то чужого совершенно человека, словно тот ему - родственник.
   Приходил часто, точил лясы, сообщал всякие госпитальные новости, стараясь умерить грохот голоса, приносил лежачим больным то, что просили, но что медсестры носить запрещали. По общему мнению немножко алкоголия и табакария лечению не вредило, это медики ерундят и умничают попусту.
   Николаев не мог толком говорить, но слушал с удовольствием, радуясь тому, что вот - может слушать и видеть, а скоро, глядишь, и ходить начнет! Порадовало его, что группа, столь внезапно свалившаяся ему на голову - практически вся уцелела, промурыжив немцев до ночи. Тогда ситуация была - хоть волком вой и плачь! И самому умирать не хотелось и особенно - когда почувствовал себя отвечающим за жизни этих молокососов, которые - чего уж греха таить - ехали помирать глупо, быстро и жутко. И девчонку было тогда жалко до слез, так она старательно пыхтела, бинтуя его раны, мудря чего-то, шевеля губами и подкладывая зачем-то под бинт вощеную бумагу, так трогательно прижималась к раненому грудями - не по фигурке полными и тугими, когда заводила бинт за спину, что никак нельзя было допустить, чтоб она погибла. Сам - то ладно, помер бы, куда бы делся, за время на фронте к чужим смертям уже пообвык и прекрасно понимал, что своя тоже рядом ходит - а вот этих ребят под монастырь подвести - адски не хотелось.
   Был тогда момент, когда понял, что скорее всего - не выживет. Даже уже и смирился вроде. Безысходность от слабости наступила. А танкисты - встряхнули. И вот - все срослось!
   - Посмотрел на меня, словно первенец невинный на царя Ирода и приказал вас на стол. А мне эти живодеры иглу здоровенную в спину засадили, дескать кровь откачать. Вот такенный шприц, я от одного вида чуть не умер! - говорил тем временем самодовольный Махров. Старшина, привезя раненого в уже эвакуирующийся медсанбат сумел убедить оказать помощь этому саперу, благодаря которому еще днем сюда не приперлись немецкие танки.
   То ли и впрямь пафос помог или все же медицинская гуманность, а может и то, что все-таки командира привезли и была возможность в несвернутой еще операционной ему ампутировать размозженную долю легкого и залатать дыры - сказать трудно. Факт, что помогли. И потом везли дальше, как положено.
   Сам Махров, гордый своей героической победой над медиками, очень скоро свалился без сознания прямо у хирургической палатки и оказалось, что поломанные ребра острыми отломками краев наделали дел и теперь они с капитаном - два сапога - пара, только одному достался пневмоторакс, а другому - гемоторакс. Так по этапам эвакуации и поехали, причем старшина взял под опеку бесчувственное тело. Черт его знает почему - это бы и сам старшина бы е смог объяснить. И теперь был рад, что капитан приходит в себя. И вдвойне - что многие, в том числе и медики, были абсолютно уверены, что этот пациент помрет, а вот - обломились, умники. Хотя, справедливости ради, надо уточнить, что заведомых безнадежных не эвакуировали, это запрещалось категорически, и раз повезли Николаева в тыл - значит совсем уж трупом не считали.
   Вскоре они уже могли и беседовать, только капитан говорил тихим и слабым голосом, в Махров все же рокотал и погромыхивал. Старшина частично восстановил слух, но - увы - далеко не полностью.
   - Окружающий мир я не слышал вообще, а в башке у меня сначала были некие булькающие, меняющие тон звуки, очень противные, потом толком вспомнить не мог, на что похоже, так-то ничего подобного не услышишь. Потом одновременно тонкий писк и шипение, это уже на пару-тройку часов, затем только шипение, где-то на сутки. На первых двух стадиях ходил, по собственным ощущениям каким-то очумелым. А еще тошнило и в глазах двоилось - не без хвастливых ноток рассказывал всем желающим свои ощущения старшина. Особенно радовался, когда другие контуженные подтверждали, что да, именно так и у них было!
   И потому общение было непростым, с другой стороны в госпитале было тошно и от скуки, а тут хоть какое-то разнообразие. Особенно раненые и больные (а с пневмонией, как у Махрова, тут много было пациентов и, к сожалению помирали от нее частенько) включились в разговор, когда уже вполне оживший Николаев (он смог не то, что встать с кровати, а даже несколько шагов сделать на подгибающихся ногах, что палата встретила одобрением и радостью, как всегда радовалась тому, что кто-то из своих поправляется, словно чужое счастье могло и им помочь) заспорил с Махровым на тему потери танка. Капитан лежал мокрый от пота, ослабевший, но страшно довольный. Единственный мускул, которым он мог работать, был в тот момент язык, вот сапер его и пользовал.
   - Танк просто так сжигать нельзя. Его надо было поставить типа в засаде - авось на него хоть пару снарядов потратят - все польза - в четыре приема заявил он Махрову.
   - Это как? - удивился старшина.
   - Жаль не сообразили вы измудрить ничего такого, чтоб он с пулеметов постреливал автономно. Ну, то есть, типа как примитивный гиеронов механизм из бочки с дыркой, котелка и веревок - можно вполне, конечно. Чтоб в течении нескольких часов с периодичностью в пять минут давал короткую очередь - размечтался сапер.
   - Откуда у нас там бочка? Не было у меня такого в хозяйстве. И не дал бы. Да и не пойму я что за механизм выходит. А и была бы какая худая бочка - отладить механизм времени не было - забарабанил Махров.
   - Бойца можно было посадить, пусть даже и не в танк, а в окопчик, с веревкой к спуску - заметил майор с соседней койки. Историю про саперную поганку для немецких танков тут в отделении уже не по одному разу слыхали, так что были в курсе.
   - Мы не японцы. А это - смертник - возразил тощий и дотошный летчик- старлей, лежавший у окна. Про него Николаев знал только, что зовут того Александром и что у него есть орден. А еще он очень любил спорить и всегда занудствовал до полного изнеможения противника. Потому частенько с ним соглашались сразу. Но не майор и не Махров.
   - Почему это смертник? Вполне может выполнить боевую задачу и унести ноги - возразил одышливо майор.
   - А все одно смертник. Не дадут ему ноги унести - как всегда уперся Александр.
   - Можно танк замаскировать небрежно на обочине, наведя стволы пулеметов на дорогу. В башне к люку веревку присобачить, чтоб при открывании пулеметы стрелять начали сразу. По - любому, даже если разведка обнаружит танк и полезет смотреть - решат, что внутри кто-то есть. Будут мудохаться и "уничтожать". потеря времени и боеприпасов - предложил другой вариант сапер.
   - Вот не факт. А факт, что могут спросить - с какого рожна бросил машину с вооружением. И здравствуйте, бабоньки! - ущучил его полет мысли майор.
   - Это в смысле как? - вернулся из эмпиреев научной мысли на грешную землю Николаев.
   - В прямом. Спросит уполномоченный ОсобОтдела бойца любого - что сделали с брошенным танком. А тот скажет, ясен день, что хрен его знает, стояли, копались, потом оставили и дальше поехали и возникает соблазн дела.
   - Можно было бы и заминировать. На натяжение с верхнего люка. Открывают люк - и бабах в морду - прикинул капитан.
   - Потянешь за веревочку - дверка и откроется - иронично прокомментировал летчик.
   - Не, это вы тут мудрите зря. Сами же рассказывали - времени было мало. Сапер из игры выбыл и этот горлопан тоже очумелый уже был. Некому там было минировать, получается. И спросят опять же - его минировали или как? Не знаю, мабуть нет. А может и да. Вот если подпалить, то любой самый тупой боец поймет и расскажет, что спалили танк. Не прикопаешься. Хотя мысли интересные, я запомнил - великодушно признал майор.
   Спор, тем не менее, продолжился дальше, делать-то все равно ранбольным особо нечего, а тут - тема, можно мозги напрячь и языки почесать.
   А Николаев этого и не услышал, потому как не вовремя опять уснул, очень сильно устав.
  
  Обер-лейтенант Лефлер, танкист.
   Всю ночь артиллеристы методично обрабатывали рубеж вражеской обороны. На утро Макс получил подкрепления и выговор. Дальше все пошло как по маслу, и вскоре этот неприятный инцидент вроде бы и забылся. Все необходимые бумаги лейтенант отправил в штаб на следующий же день, и, поскольку темпы наступления продолжали оставаться высокими, хлопот хватало, то никто к нему больше не придирался. Макс даже смирился с оставленным этой неприятной историей пятном на своем послужном списке. Война становилась все напряженнее, и возможностей отличиться хватало. Гораздо хуже он сам, да и вся его рота, перенесли потерю ветеранов. Все же, это были настоящие, умелые солдаты, 'золотой фонд Вермахта', как высказался на поминках своего непутевого отпрыска оберст-лейтенант Хашке. Но все проходит, прошло и это. Тем более, Восточный фронт учил солдат, пусть и гораздо жестче и резче, с ужасающей в своей беспощадности отбраковкой, но при этом и гораздо быстрее. Провоевавший месяц в России молодой солдат уже вполне мог дать фору только что прибывшему из Фатерлянда ветерану Польши и Франции. Тем более, что вскоре выяснилась такая неприятная вещь, что зачастую в этой дикой стране европейский опыт не работал.
   Впрочем, это были временные трудности - все же старая закалка Вермахта давала себя знать. Немецкий солдат вынослив и неприхотлив, он быстро учится и приспосабливается, он всегда выполняет приказ, преодолевая любые трудности. А трудности вскоре обозначились. После взятия южной столицы русских (в этой варварской стране и столиц несколько, все не как у людей) уже маячил впереди и штурм Москвы, казалось, еще немного, и победа в кармане, поверженная страна сама упадет им в руки как спелый плод. Но прошла осень, и внезапно пришла зима. Вообще-то, до зимы должно было все кончиться. Так все говорили и в штабах, и в ротах. Но эти дикари упорствовали, хотя победа высшей расы была всем очевидна. Азиаты, попав в плен, сами охотно признавали великогерманскую мощь.... Но до тех пор, пока их не вынуждали к сдаче, дрались до последнего патрона. Какое-то животное упрямство. Цивилизованный человек, просвещенный европеец, именно тем и отличается от фанатичного безграмотного азиата - он понимает, когда не стыдно и даже почетно сдаться более сильному и умелому врагу. Это ведь как фехтование - врага не обязательно убивать, достаточно провести несколько уколов, или даже просто показать, что твое мастерство выше - и цивилизованный противник сам сложит оружие, признавая поражение, и отдавая свою жизнь на волю благородного победителя. Нет, тут не пахло благородным поединком. Тут шла какая-то азиатская драка, разбойничья, без правил, насмерть. Да еще и эти огромные расстояния, ужасный климат, и вот - зима.
   Победы стали даваться все тяжелее, а вот потери стали переживаться все легче - к ним стали привыкать. Награды стали давать все скупее, и тем неожиданнее для Лефлера стало награждение серебряным нагрудным знаком "За танковую атаку" в начале ноября сорок первого года. Награда нашла героя, и лейтенант, читая текст приказа о награждении, с некоторым (впрочем, хорошо скрытым, конечно же) удивлением узнал, что в тот злополучный день, его передовой отряд предотвратил попадание в засаду основных сил, и сумел не только обнаружить врага, но и самостоятельно его уничтожить. Ценою потери всего двух танков с экипажами и отделения приданной пехоты и саперов, его отряд ликвидировал три засады русских, уничтожив около роты врагов и шесть средних танков, захватив так же один неисправный легкий танк. При этом героическими усилиями отряда был сохранен высокий темп наступления, и выполнены все поставленные вышестоящим командованием задачи.
   Ознакомившись с текстом, Лефлер не стал возражать, тем более что... Да и, почему бы там не могло быть подбитых русских танков? В конце-то концов, им некогда было смотреть по сторонам - а в штабе лучше знают. Значит, нашли там эти средние танки. Тем более что потери врага в любом случае были огромны, так почему бы и нет? А что касается потерь его отряда... Ну, если танки парни из рембазы признали не уничтоженными, а поврежденными, и, может быть, даже и восстановили... или списали по износу - то разве это потери? Конечно, немного нечестно то, что тех парней, что умерли от ран в госпиталях не считают за потери... но, в самом деле - разве они погибли в бою под его командованием? Нет, они умерли в госпитале. Значит, и тут все, в общем-то, правильно. Все-таки награждают его, лейтенанта Макса Лефлера, за умелое командование и выполнение задачи - и тут не к чему придраться. Да, определенно - так все и было.
   Прикрепив на китель награду, лейтенант отправился в свою поредевшую роту, заодно выбив на складе трофейный полушубок и коробку средства от вшей. Лучше бы, конечно, вместо наград, прислали ему в роту танки вместо потерянных в боях. Но, выбирать не приходилось. Оставалось только надеяться, что еще немного, и древняя столица русских падет, и на этом война закончится. В конце концов, они все еще наступали, и противнику не удавалось их надолго задержать. Ничто не остановит славных солдат фюрера!
   На следующий день, десятого ноября одна тысяча девятьсот сорок первого года, далеко на севере, в лесах и болотах за Волховом, началась Тихвинская Наступательная Операция - первое крупное наступление Красной Армии в этой войне.
  
  
  Послесловие.
  
  1. Кольман в действующую армию не вернулся по инвалидности. После госпиталя служил в армии резерва, во время путча генералов погиб в Берлине при не до конца проясненных обстоятельствах - не то на той стороне, не то на другой. Документы армии резерва полностью сгорели в 1944 году, так что все осталось неясным.
  Но точно известно, что не по приговору трибунала.
  
  2. Леффлер войну пережил, хотя и с тремя ранениями. Как разумный человек, в 1944 году приложил все усилия, чтобы перевестись с беспросветного Восточного фронта на Западный, где благополучно попал в плен к американцам. В 1949 году после долгого следствия загремел под британский трибунал по обвинению в расстреле французских военнопленных - негров. Да, это было, Лефлер решил, что не стоит их брать в плен и охранять, тратя на это ресурсы и силы. Пленные то из низшей расы. К сожалению, ни сам офицер, ни его начальство не озаботилось вовремя почистить документы, свидетельства были более чем достоверны. Что особенно досадно - самим же Лефлером и написанные.
   К счастью про расстрелянных и задавленных танками Лефлера советских пленных к тому времени уже никто не вспоминал, начиналась холодная война. Это спасло не только мелкую сошку типа самого подсудимого, но и более солидные фигуры.
   Пятого мая 1949 года английское правительство решило прекратить судебные дела гитлеровского фельдмаршала Рундштедта и генерал-полковника Штрауса - крупнейших палачей, проливших реки крови на оккупированных советских территориях. Таким же образом были признаны 'невиновными в агрессии' фельдмаршал Лееб, Кюхлер, Вейсс и многие других, пожиже чинами и преступлениями.
   Единственно, до кого руки дошли у британского правосудия - да и то с подачи немцев же - так это до несчастного фельдмаршала Манштейна, бедолага помимо убитых русских, до которых дела уже никому не было, был виновен в ликвидации нескольких сотен НЕМЕЦКИХ раненых, которых не получалось эвакуировать при прорыве из окружения, а русским оставлять не хотелось, слишком уж много, советская пропаганда была бы рада и шумиха помешала бы карьере.
   Этого Манштейну западное общество прощать не собралось. На его счастье - все же простило, благо опасные документы пропали очень вовремя, а командир расстрельной команды эсэсовцев, которому отдавался напрямую приказ, уже был мертв.
   Фон Левински отсидел всего три года - на свободе он был нужнее, готовилась новая война с СССР.
   Лефлер и его боевой опыт тоже был востребован, вскоре он уже служил в бундесвере. Так же в это же время пошел вал мемуарной литературы, требовалось и изучить опыт и воодушевить новобранцев. Реабилитированный генерал Гальдер до того разошелся, что даже издал массовым тиражом брошюру 'Гитлер - полководец'. Разумеется, Лефлер не стал отставать от командования.
   В 1956 году он написал книгу мемуаров "Броня и ледяной ад",которую в 2004 году переиздал "Центрполиграф" под названием "Герой в кошмарном ледяном аду восточного кровавого фронта", одобрительно встреченную известно какой общественностью. Она была недовольна только тем, что переводчик, как всегда, забыл перевести мили и фунты в километры и килограммы, ибо пользовался англоязычным изданием.
   В книге особенно был выделен эпизод начала войны, где передовой отряд под командованием автора книги за один день практически без потерь проломил три оборонительных рубежа русских, прикрытых минными полями и разгромил танковые засады большевиков, уничтожив роту советских танков, пехотную роту и больше сотни грузовиков и тракторов.
  
  3. Рахметов сгорел в танке в 1942 году. Как относились к нему товарищи, показывает то, что его тело (точнее останки после выгорания танка) вытащили с нейтралки и похоронили честь по чести, в нормальной могиле, с теми почестями, которые можно было в прифронтовой полосе оказать - еловые лапы и салют. Многим в тот беспощадный год такое было недостижимо. Страшный был год, лютый, оставивший тысячи безвестных костяков на земле неприкрытыми.
  
  4. Лиховид всю войну боялся сгореть вместе с танком, но благополучно демобилизовался, честно отвоевав от звонка до звонка и отделавшись только двумя ранами. Все-таки мехводы, сидя значительно ниже башнеров, могли выбирать куда ехать и прикрываться рельефом, что сам Лиховид не раз говорил новичкам. Благополучно работал после войны трактористом. В 1948 году сожжен вместе со своим трактором бандеровской сволочью.
  
  5. Богатырев попал в число везучих людей, был пять раз ранен, но остался жив и даже не стал инвалидом. После войны вернулся к своей семье, которая вместе со всем его народом была депортирована в Среднюю Азию. Как человек рассудительный и умеющий считать и плюсы и минусы, Харун учел то, что выселенных в армию не брали и потому живых и здоровых мужчин в племени осталось куда больше, чем если б все они воевали. Потерянное имущество было очень жаль, но опять же Богатырев насмотрелся за время войны всякого и прекрасно понимал, что могло было быть куда хуже. Работал преподавателем и студенты его уважали. Свинину так и не полюбил. Мемуаров по скромности своей не оставил.
  
  6. Левченко через год ухитрилась наступить на неизвестно кем поставленную мину - то ли румынскую, то ли советскую и ей раздробило стопу. На ее счастье, если можно так написать, в тот момент большого потока раненых не было и хирурги сделали все, что могли, проведя ювелирную костнопластическую ампутацию по Пирогову, убрав сразу размозженные ткани и соединив кости голени с пяточной костью, что позволило обходиться в дальнейшем без протеза. Хирурги получили, правда, выговор от начальства, за то, что совместили первичную обработку раны с пластической операцией, но к счастью, обошлось без осложнений. Выучилась после этого Левченко на медсестру и так и проработала в этой должности. А довоенную мечту о том, чтобы научиться красиво танцевать она выполнить не смогла. Хотя ей и пытались помочь коллеги, воодушевляя ее примерами совсем безногих Маресьева и Логуновой, про которых писали, что они и на протезах станцевали - а как отрезало. И культи своей стеснялась до конца дней, отчего всегда носила длинные юбки.
  Несмотря на хромоту вышла замуж, родила детей.
  Умерла, когда дождалась правнуков.
  
  7. Махров, провалявшись два месяца в госпитале снова прибыл на фронт, в другую часть и стал командиром нового танка Т-34, который, впрочем, сгорел с половиной экипажа через неделю. Бои были свирепые, гитлеровцы перли на Москву любой ценой, бравый старшина ухитрился попасть в окружение, что сильно попортило ему анкету в будущем, потому как вышел он сам по себе, да в придачу вместо записанного за ним нагана с немецким карабином. Воевал в пехоте, за неимением танков, Опять был в окружении, вышел с остатками полка - числом 56 человек, но со знаменем, потом снова получил сильно битый БТ-5, на котором ухитрился провоевать аж целый месяц, всем на удивление. Чинить шарманку приходилось чуть ли не каждый день, и тут впервые бравый старшина ходил зачуханный, словно колхозный неопытный механизатор, упавший по неосторожности в лужу с отработкой. Дважды - сначала лицом и спиной потом. Мыться было некогда, отчего чистоплюй Махров физически страдал.
   Умудрился попасть на острие немецкой операции "Тайфун", потерял и этот танк, а его, раненого, как на грех, опять в грудь, вытащили "за уши и шиворот" из пробитой башни бойцы. Одна радость - все это время старшина гадил противнику вдохновенно и с азартом, активно внедряя в косные танкистские ряды понимание того, что при отступлении мины ставить на дорогу - первеющее дело! Ну и бортовым оружием пользовались от души. Без ложной скромности за собой Махров числил как минимум два немецких танка, пару пушек и пяток пулеметов. Какие потери понесли немцы от минной самодеятельности старшины - осталось тайной. Как бы то ни было, а саперные навыки из -за настырного Тамбурина, как прозвали в батальоне громкоговорящего старшину, получили многие.
   В действующую армию покалеченный танкист уже не вернулся, а работал потом в военприемке на танкоремонтном заводе. Такое уж ему выпало счастье, что чинили на этом предприятии в основном иноземную технику - сначала трофейную, немецкую, чешскую, французскую и прочую, зоопарк у немцев был тот еще, потом - и лендлизовскую.
   На заводе старшину прозвали Рупором и отношение к нему было двоякое. Как военприемщик отремонтированной техники он был откровенным кровопийцем и придирался ко всему. Характер у старшины после контузии кардинально испортился, он стал вспыльчивым. заводился с полоборота и рубил правду в глаза, не разбирая особенно, кто тут перед ним стоит.
   С другой стороны врожденная способность в понимании техники здорово помогала разбираться с чужими механизмами, что было очень нужно - из трофеев лепили вполне себе боевые подразделения и чем больше техники выпускал завод, тем лучше было воюющим на фронте людям. Родным тех же заводчан. И Махров в меру своих сил помогал в ремонте, отчего ему были искренне благодарны. За время войны он успел получить два десятка грамот за рационализаторские предложения, чем втайне гордился. Имел и некоторые неприятности, потому как возражал против принятой практики - завод в отчетах каждый отремонтированный танк, самоходку или бронетранспортер именовал "выпущенными" и вроде как получалось, что на предприятии с нуля создают шкоды, ганомаги, штуги и валлентайны с матильдами, что, по мнению дотошного и точного Махрова было ересью. За это старшина несколько раз получил болезненные щелчки по самолюбию, так как его незамедлительно ставили на место. Потом уже Махров узнал, что мог вполне загреметь в места не столь отдаленные, так как за его эти словеса писали недоброжелатели и доносы. Но - не срослось. Слишком хорош в работе, да и с первым отделом был в дружеских отношениях, постоянно помогая в ремонте и им. Имелся у чекистов на заводе шарабан - четырехколесный доходяга с газогенератором.
   Умер старшина запаса через неделю после того, как увидел в телевизоре спуск флага СССР в Москве. А так - крепкий был старикан. Бодрый и шумный.
  
  8. Еськов прославился бесшабашной храбростью и удачливостью, дошел до командира танковой бригады, после войны служил еще долго. Даже Хрущевские реформы на нем не сказались. Жучил он своих подчиненных суровейшим образом, отчего многие недовольно пищали. Правда, прошедшие его суровую школу потом в любой сложной ситуации чувствовали себя на коне.
   На пенсии хотел написать мемуары, но, покорячившись, решил, что у него не выйдет. Тем более при воспоминаниях о многом болело сердце.
   А кроме того молодой Еськов был довольно разгильдяистым человеком и свои победы не так, чтоб уж очень тщательно считал и документировал. Главное было - победить, а уж кто сколько и чего набил... При писании мемуаров это сказалось самым печальным образом. Как человек с совестью, он не мог валять разухабисто по -главпуровски про десятки поломанных голыми руками Тигров, а с другой стороны получалось как-то несуразно.
   И вообще - не гладко все как-то выходило. Как это описать без урона чести, когда в небольшом польском городишке ему страшно не захотелось выезжать из-за угла дома. Просто потому - что да, страшно стало. Да, струсил. И потом вздрогнул от неожиданности и вскрикнул, когда перед стволом его пушки серой стеной встал бортом выкатившийся с той стороны угла немецкий танк. И выстрел сделал на автомате, не прицеливаясь практически, от испуга, если уж честно. А то, что попал четверке прямо в бортовой люк на башне и убил и танк и экипаж одним выстрелом, с чем его потом поздравляли сослуживцы - так неловко было слушать, хоть фасон и держал. Просто потому, что помнил свой страх, не давший выскочить из-за угла. Под выстрел немцу, как оказалось. И тут уже пахло нехорошей мистикой, которая для офицера и коммуниста никак не годилась. А учитывая, что так называемая интуиция не раз его спасала - мистикой начинало просто вонять, что никак не допустимо в серьезных мемуарах.
   Да и вообще война была таким хаотичным делом, что точное счетоводство совершенно не получалось. Вот только описал свою образцовую засаду, где с дистанции в полкилометра красиво в борта, как на полигоне, хоть в учебнике описывай, раздолбал три шедших гуськом здоровенных бронированных агрегата с мощными пушками и снесенными назад боевыми рубками. Тогда в рапорте указал, что это были "Фердинанды" и так все и прошло. А тут вдруг выяснилось, что не могли это были быть "Фердинанды", не было там этих самоходок, да и вообще мало их выпустили. И поди пойми, что там потом ярко горело в вечернем снегопаде - то ли "Хуммели", то ли "Насхорны", то ли "Веспе" какие. Задача - то была - угробить любой немецкий агрегат. Увидел - сожги! А у немцев, как на грех, чего только не было и все с мудреными названиями. Но некоторые даже и названия не имели, умели и любили немцы всякую самодеятельную технику ляпать из того, что под рукой оказалось.
   Еще на Т-26 Димка Еськов подловил и расстрелял прямой наводкой нелепый агрегат - противотанковая 37 мм. пушечка была просто сверху примотана проволокой к маленькому бронированному тягачу, который молодой лейтенант в глаза не видал раньше, да и Богатырев, уж на что хорошо изучал рисунки вражеской бронетехники - тоже. Запомнился тот тягач смешными бронированными колпаками - полусферами, которые закрывали торчащие из брони головы водителя и старшего машины. Дикая чушь - тело в броне спрятано, а башку прикрывает откидывающийся колпак! И названия эта конструкция никакого не имела, а между тем крови танкистам нашим подобные самоделки пустили много. Потом узнал, что называется этот странный тягач "Женилетт", французского производства. Было время поинтересоваться, когда раздавили заблудившуюся батарею немецких противотанковых орудий на мехтяге, которая была как раз из этих самых "Женилеттов". Тогда и прочитали.
   Как описывать бой с этими самыми дурацкими конструкциями, если их ни в книжках, ни в кино нет, только здоровенные "Тигры"? Ну, несерьезно, читатели не поймут, скажут в маразм старикан впал, фантазер. Или того хуже - дескать, клопов каких-то давил несуразных, вместо того, чтоб Тигры жечь, как порядочному. Хотя капитана Трофимова с его экипажем сожгла именно такая хреновина, только на ней пушка 37 мм. была приделана не проволокой, а по-настоящему, заводским манером и была потому без колес и станин. Последний раз "Женилетт" увидел Еськов зимой 1942 года, потом не попадались. Да и 37 мм. пушечки, столь страшные в начале войны, пропали к середине словно их и не было вовсе. И наглые мотоциклисты куда-то подевались. После Сталинграда не встречались эти хамы больше, к величайшему облегчению. Равно, как и "Штуки" - лаптежники, задолбавшие в первый год не только воем сирен, но и чертовски точными бомбежками.
   Так и не заладилось дело с мемуарами. Помер ветеран уже после наступления 21 века. Для него пришло чужое время, непонятное, нехорошее и злое.
  
  9. Николаев толком не оправился от ранения, к которому быстро прицепилось воспаление легких. Чудом остался в живых, обычно с таким "букетом моей бабушки" как изящно выражалась лечащая доктор, не выживали. Капитану же повезло. Правда, после всего пережитого он был ветром качаем и слаб, как вегетарианская кошка - тоже из меткого лексикона докторши, определения.
   В действующую армию такую "тень отца Гамлета" забраковали, нашлось местечко в саперном училище, на худой паек тылового норматива. И тут Николаеву опять же повезло - город, в котором училище работало, аккурат был тем местом, где проживала его семья. То ли просто фортуна, то ли кадровики, глянув на бледную немочь, одышливую и тяжело опирающуюся на палку - снизошли, то ли и впрямь там были вакансии и закрыть их было надо, а на голодный тыловой паек желающих не нашлось.
   В домашних условиях, при героических усилиях жены, сапер поправился, хотя прежним уже не стал. И занятия еще долго вел сидя - стоять больше 10 минут для него было серьезной физической работой. В обучение стриженых мальчишек вкладывал душу и самой большой своей наградой считал несколько коротких, деловитых писем - треугольников, где ученики, не привыкшие к письменному труду, коряво, но старательно благодарили за вколоченную науку.
   Умер Николаев рано. И довольно странно - от счастья. Отметили очень тепло на работе его 50 летний юбилей, да еще и внук родился. И Николаев просто не проснулся утром. Лежал уже мертвый с улыбкой, напугав проснувшуюся рядом жену до истерики. Увы, эмоции одинаково бьют по организму, что положительные, что отрицательные - неважно.
  Хотя на мой взгляд - лучше помереть от счастья, чем от горя.
  
  10. Прочие участники событий - поскольку фамилии их неизвестны, то и нет возможности отследить их дальнейшую судьбу. Правда, попалось раз Николаеву в газете короткое сообщение про то, что прорывавшиеся из окружения в самом конце войны разгромленные части противника напоролись на мирный медсанбат и атаковали его, чтобы выместить на беззащитных горечь разгрома.
   И медики внезапным огнем уничтожили два танка(!!!), бронетранспортер(!!!) и до двух взводов пехоты(!!!), а уцелевших недобитков забрали в плен подоспевшие бравые танкисты. Сначала мудрый Николаев усмехнулся очередной нелепой писанине безграмотных журналистов, потом вспомнил, что Махров в бесконечных своих рассказах вскользь упомянул про то, что кривомордый кадровик медсанбата всерьез опросил его про прибывших с БТ-2 пехотинцев.
   Чем-то они понравились кадровику и тот, страшно шепелявя и присвистывая из-за покалеченных челюстей, очень быстро, но подробно и толково узнал - что за люди, почему у них танковый пулемет и - главное - может ли старшина их порекомендовать в санитары этого медсанбата? Как понял Николаев - кадровик сколачивал из санитаров боеспособную группу, что было вполне разумно с точки зрения бывшего сапера. Так что может быть и не совсем идиотской была эта заметка про мирный медсанбат, лихо разгромивший атаку хамов - окруженцев, а если так - то и след тех пехотинцев, что ехали вместе с ним, деликатно стараясь не наступать на лежащего капитана - отыскался.
  
  
  Примечание:
  
  "Основано на реальных событиях.
  Часть эпизодов в биографиях персонажей взята из биографий реальных людей" (с)
  
   А если честно - то вообще-то не такая у меня фантазия, чтобы так ловко придумать столько всякого. Мне просто повезло в свое время общаться с очень интересными и толковыми людьми (и сейчас везет). Потому - на самом деле тут все реально было, только синтезировано для удобства из ряда эпизодов в одно целое, которое, к слову, тоже имело место, но там, скажем, не было Еськова и Богатырева, а участники носили иные фамилии. Другое дело, что фамилии наших банально взяты из списка Героев Советского Союза, а немецкие - из списков СС, охранников и охранниц немецких концлагерей. И да, многое из написанного тут я могу и фотографиями того времени подтвердить. Постараюсь это сделать своей традицией, начав еще в "Лёхе".
  
  
  
  
  Наглое игнорирование. Другая повесть.
  
  Лейтенант Берестов, пехотинец.
  
   Выстрела командир взвода не услышал, просто ему вдруг в лицо словно ударило бревном, так, что чуть голову не оторвало вообще, и он сам не понял, как оказался на подтаявшем снегу - вроде бы только что стоял твердо на ногах, а вдруг раз - и валяется на спине и не вздохнуть почему-то.
   На фоне блеклого северного неба суетились его бойцы, которые подхватили командира за руки и поволокли куда-то поспешно и суетливо. Смотреть на них снизу вверх было непривычно.
   - Черт, как не повезло-то! - мелькнуло в голове у бравого лейтенанта. Так все хорошо шло и финны уже очевидно спеклись и отступали теперь и даже трупы шюцкоровцев, попадавшиеся Берестову, показывали, что дело их - швах. Это штатские люди думают, что если в военной форме - так и солдат, и все солдаты - одинаковы. А послуживший в армии отлично понимает разницу между фронтовиками и тыловиками. Те финны, что валялись теперь на пути товарища Берестова и его бойцов, очевидно совершенно, были нестроевыми обозниками. И это означало важное - свирепые и настырные финские боевые части понесли такие потери в живой силе, что пытаются затыкать дыры всякой чепуховиной, воевать не умеющей совсем.
   Финское правительство совершило ту же ошибку, что в сентябре прошлого года - польское, понадеялось на союзническую помощь могучей Британской империи, над которой никогда не заходило солнце, так она широко опоясала собой весь земной шар, и активно спровоцировало войну с соседями. А помощь от английского гиганта - не пришла. И оставшись наедине с громадным СССР, Финляндия быстро убедилась, что имеет дело совсем не с колоссом на глиняных ногах.
   Советское руководство, как про себя, не для разговоров с кем другим, полагал лейтенант - тоже напортачило изрядно, бросив на отмобилизованную уже до полного состава и хорошо окопавшуюся финскую армию войска одного только Ленинградского округа, одинаковые по численности, что делало по всем военным меркам штурм линии Маннергейма просто невозможным. Да к тому же, как между собой и весьма осторожно говорили молодые командиры, командование соединений, успешное в мирное время, в военном деле оказалось на практике - увы-с. Ледяной душ неудач первого времени, громадные потери - все это было полной неожиданностью для Красной Армии, уверенной, что с финнами справиться никакого труда не составит. Дважды борзых соседей ставили на место, доказывая им всю тщетность планов на Великую Финляндию, казалось, что и теперь проблемы не будет. Но финны с 1920 года набрали сил, а злости и ненависти к русским им и тогда хватало.
   В итоге разочаровались и огорчились обе стороны - что финская, что советская. Но СССР подтянул дополнительные силы, на фронт прибыла серьезная артиллерия и оборонительная полоса оказалась пробита. Теперь - в марте - видно было, что финская военщина на ладан дышит, теряя позиции и откатываясь, чем дальше - тем быстрее. Крах всей этой шюцкоровской наглости был очевиден по всем признакам.
   И вдвойне обидно в самом конце войны словить пулю!
   - Кукушка, сука! - услышал лейтенант голос бойца справа.
   - Ничо, мы уже в кустах, тут ему не видать! - отозвался слева другой.
   - Тащ лейтнант, живы?
   Берестов попытался сказать, что жив - и удивился. Не получалось даже рот раскрыть! Потянулся рукой в перчатке - и опять ничего не понял. Стянул перчатку, пальцами осторожно стал ощупывать лицо... Сам себя не узнал - вместо свежевыбритых щек - какая-то неровная подушка, мокрая, липкая, вздутая и с острыми какими-то зазубринами и выступами, торчащими совсем неуместно и непонятно. Никаких острых предметов раньше на щеках не было! Откуда взялись-то???
   Разум категорически не хотел понимать и принимать крайне неприятную правду, допустил только одну куцую мыслишку: "Меня ранило!"
   И тут накатила такая ослепительная рвущая боль, что стало ему ни до чего. В придачу пришлось корячиться, заваливаясь набок - оказалось, что не вздохнуть, на спине лежа. Слезы потекли градом, ручьями, но не до стыда было, потому как боль, лютая, ранее никогда не испытанная заполнила и сознание и разум. И дышать было нечем.
   В медсанбат раненого привезли почти в бессознательном состоянии, уложив на живот и подложив под грудь и лоб скатки шинелей. Врач на сортировке тут же отправил его на стол, вид у щеголеватого молодого командира был страшноватый - пуля наискось пробила ему рот, войдя в верхнюю челюсть, разнеся ее и вывернув ком мяса с дроблеными костями из нижней. Щеки у Берестова не было, только какие-то нищенские лохмотья свисали.
   Первичную обработку раны сделали как могли, но тут без ЛОР-врача и стоматолога было никак не обойтись - косточки из разбитой верхней челюсти, осколки зубов щедро нашпиговали язык и из-за массивного кровотечения очистить все слепые раневые ходы было невозможно в полевых условиях. Да и сложить переломанные кости челюстей было в полевых условиях тоже - никак.
   Из-за стремительно развивавшегося отека пришлось срочно делать трахеотомию, вставляя стальную трубочку, через которую со свистом пошел в легкие воздух, а лейтенант в придачу еще и онемел. Теперь его стоны, когда он терял сознание, были беззвучными протяжными сипами, вызывавшими у врачей неприятное ощущение - как металлом по стеклу когда скрипят, хотя в медсанбате чего только не слыхали.
   Когда морфий оглушил искалеченного лейтенанта, хирург грустно хмыкнул: "Красивый парень... Был..."
   Дальше становилось только хуже и первый раз измученный до предела лейтенант перевел дух, когда его привезли в госпиталь и на операционном столе стараниями анестезиолога - пухлого сероглазого мужчины - боль стала тускнеть, таять и вполне почти исчезла вместе с помутившимся и уснувшим сознанием. Но, увы. только на время операции, а потом боль вернулась.
   Так уж сложилось, что в Финской войне у армии серьезные госпитальные заведения с матерым персоналом были буквально под боком - в Ленинграде, из-за близости к которому финской границы, собственно, и началась эта война. Опасно это, когда сосед на тебя зубы точит, а до второго по величине города от неприятельской границы - десяток километров. Доплюнуть можно.
   В солидный городской госпиталь с профессурой, студентами и электрическим освещением хорошо оснащенных операционных и попал Берестов. Трудно говорить - повезло ли, потому как не раз он жалел, что не умер. Можно пенять на такое слабоволие, а можно просто прикинуть - каково это, когда вместо рта - крошево костей и порванное мясо, причем с самой густой иннервацией чувствительных нервов, в норме замечающих самое слабое прикосновение. И все они порванными своими веточками сигнализируют о ранении. Со всей мочи! И боль такая, какой не было сроду. У молодцеватого Берестова даже зубы ни разу не болели, зато теперь, когда их осколки вынимали из простреленного языка, было что почувствовать. Анестезия не снимала боль полностью, оглушала только и тягучая, изматывающая боль, на время действия лекарства шла фоном, не уходя прочь ни на минуту. Даже выть не получалось, с трубкой-воздуховодом ниже гортани, ниже голосовых связок, лейтенант стал немым. И постоянно текла ручьем слюна, глотать ее было чересчур больно, так как чертова пуля покорежила и верхнее твердое небо, сместив мягкое. Сроду бы лейтенант не подумал, что за сутки несколько литров слюней выделяется.
   Впору было свихнуться, сдерживало только, что в палате было шесть таких же страдальцев, пара из которых была еще в худшем состоянии - ленинградец Васильев, которому осколок снес ВСЕ лицо вместе с глазами и карел с трудно выговариваемой фамилией, у которого оторвало нижнюю челюсть напрочь.
   Свои страдания становились капельку легче, когда видел, что есть те, кому еще хуже. Хотя - только на самую маленькую капельку, потому как быть больным для лейтенанта оказалось совсем не привычно, раньше он и не подозревал, какая это сложная штука - его организм и как в нем все взаимоувязано. Вроде всего - ничего - рот повредили, а сразу же все из строя стало выходить. Раньше глотал незаметно для себя слюну, так и не понимал что к чему. А тут оказалось, что если она выливается бесполезно - обезвоживается организм. Глотать было больно, хоть кормили очень старательно приготовленными пюре, наверное - очень вкусными, через трубочку, оказалось, что и здесь засада - получился у молодого мужчины лютый запор и пришлось ему идти на клизмацию, а сестра там оказалась молодой женщиной и такого позорища Берестов никогда не испытывал. Наверное, если бы не давящая слабость и изматывающая боль, он бы со стыда помер. Хорошо, что деваха эта - ширококостная, грубая и мужиковатая сделала свою процедуру быстро и даже как-то ласково, хотя от больных доводилось слышать, что процедурная сестра - та еще грубиянка и на язык остра и бесцеремонна.
   На счастье Берестова рана заживала неплохо, даже не загноилась, и теперь его должны были "делать слоном" как между себя раненые называли способ лечения с "филатовскими стеблями", когда для того, чтобы исправить дефекты вырванной напрочь плоти, из тканей самого пациента - кожи и мышц - формировали этакие "ручки чемоданные", приучая выделенные с привычного места ткани к новому бытию и - главное - к новому кровоснабжению. Потом отделяли один конец и приращивали живой кусок тканей к месту, где зияла дыра. И когда стебель там приживался и обзаводился своей новой системой кровоснабжения - его пересаживали и другим концом, формируя новые губы, подбородки, скулы и носы с челюстями. Выглядели такие пациенты с изувеченными лицами и висящими как слоновий хобот колбасами стеблей дико и непривычно.
   Часто пригоняли группы студентов и здоровенный доцент Петров толковал им всякие премудрости челюстно-лицевой хирургии. Даже и понять было трудно, что там говорится, так много сыпалось странных латынянских терминов, но одна лекция доцента заинтересовала лейтенанта и он ее почти всю запомнил.
   - Характер и тяжесть повреждения зависят не только от различной локализации перелома, но также от формы и силы действия пуль и осколков снарядов и от сопротивления, оказываемого костями и мягкими тканями различной плотности действию повреждающего снаряда. Размеры разрушения костной ткани пропорциональны плотности и толщине кости, силе действующего снаряда и расстоянию от места выстрела - громыхал своим командным голосом Петров. Для лейтенанта это было понятно и ясно и в кои веки говорилось на человеческом языке - то есть по-русски.
   - Тонкий слой мягких тканей, покрывающий лицевые кости, представляет ничтожное сопротивление для современной пули, и вся тяжесть повреждения ложится на подлежащие кости. Однако и мягкие ткани не просто пробиваются пронизывающей их современной пулей, но живая сила пули передается и частицам мягких тканей, наполненных кровью и лимфой, - они взрываются гидравлической силой и увлекаются вслед за пулей, поэтому при небольшом входном отверстии от винтовочной пули выходное отверстие приобретает форму большой развороченной раны - толковал сгрудившимся вокруг него студентам доцент, а раненые слушали - до своей беды они бы и ухом не повели, а теперь, лежа в госпитальных койках, чутко относились ко всему, что говорилось медиками об их ранах. И что было приятно - понимали все сказанное и соотносили с собой. Дальше Петров заговорил совсем знакомое, словно был не врачом-хирургом, а инструктором стрелкового дела.
   - Современная малокалиберная коническая винтовочная пуля, а также и пулеметная, состоит из металлической оболочки, колпачка из никеля, меди или стали и вштампованного внутрь такой же формы куска свинца, так называемого сердечника. Выйдя из нарезного ствола, пуля, вращаясь, развивает огромную скорость, постепенно ослабевающую из-за сопротивления воздуха. Сообразно с расстоянием падает и ее разрушительная сила.
   Студенты слушали внимательно, не перешептывались, и Берестову это показалось странным - вещь-то очевидная, даже новобранцам. И тут же сам насторожил уши.
   - В первом поясе поражения - до 500 м - пуля, пробивая навылет пораженную часть тела и разрывая мягкие ткани, дробит встречную кость на мелкие осколки, передавая ей свою живую силу. Отсюда - раны с огромным выходным отверстием, с развороченными краями и с большими дефектами вырванных тканей, с отстрелом подбородка или всей верхней челюсти, зона гидравлического давления, разрывное действие. Вот пациенту Тикеляйнену досталась пуля, выпущенная с дистанции в 30 метров.
   Студенты сгрудились вокруг койки несчастного карела. Дальше, после того, как доцент перечислил все повреждения, которые чертова пуля причинила горемыке без подбородка, пошло еще интереснее для лейтенанта. Сначала преподаватель внятно и четко доложил про пристрелочные пули, которые в обиходе называли просто разрывными: "Такое действие оболочечной пули не следует смешивать с действием пуль, построенных по типу разрывных артиллерийских снарядов в миниатюре и причиняющих страшное разрушение тканей. Это ранение узнается по наличию внутри раны копоти и составных элементов пули".
   А потом подошел к кровати Берестова и продолжил говорить, причем, если сначала лейтенанту было неловко, что на него таращатся с сочувствием десяток пар глаз, то очень быстро он про неловкость свою забыл, потому как сказанное доцентом оказалось для него очень важным.
   - Во втором поясе поражения - расстояние 500-1 000 м - оболочечная пуля наносит меньшие повреждения, осколки костей крупнее, возможны дырчатые переломы челюстей. Наблюдаются большие разрушения тканей с входным отверстием неправильной формы, если пуля при полете встречает какое-либо, хотя бы ничтожное, препятствие и начинает кувыркаться. Вот наглядно - пациент Берестов был поражен пулей, не кувыркавшейся, пущеной с дистанции метров 600. Так же как у предыдущего пациента вы видите типовые повреждения. В обоих поясах отмечаются разрывы оболочки пули при ударе о плотную кость, выхождение сердечника и разрыв его на отдельные куски, что, конечно, отягощает ранение. Сейчас деформация винтовочных и пулеметных пуль встречается значительно реже, чем в первую мировую войну - походя побравировал своим боевым прошлым матерый Петров. И повел лекцию дальше.
   - В этом поясе в случае сквозного ранения выходное отверстие несколько больше входного, но меньше, чем в первом поясе. В третьем поясе - расстояние более 1 000 м - пуля, потеряв значительную часть своей скорости, часто застревает либо в теле, вызывая простые, линейные, реже крупнооскольчатые переломы костей и зубов, либо в костях челюсти и в мягких тканях. Такие пациенты, как правило, к нам не поступают. И уж тем более вы тут не увидите пораженных по последнему поясу. В четвертом поясе - расстояние около 1 500 м - пуля уже не пробивает глубоко мягких тканей, а чаще ушибает их, вызывая кровоподтеки, ссадины и линейные подкожные переломы. Это - зона контузии и действия пули на излете. Такие получают помощь в медсанбатах.
   Толпа одинаково одетых в долгополые белые халаты, колпаки с повязками - масками на физиономиях студентов пошла в соседнюю палату, странно напомнив лейтенанту его стрелков в зимних маскхалатах, а Берестов задумался.
   Он много слыхал про "кукушек", финских снайперов, работавших с деревьев. Но до последнего времени полагал это достаточно странной выдумкой, благо слухов всяких ходило на фронте много - и про "охотников за гортанями" - таких неуловимых финских диверсионистов, которые убив бойца или командира должны были принести начальству своему вырезанный у врага кадык, словно дикие индейцы - скальп, про финских лыжниц - "лоттосвярдок" нападавших из засад там, где казалось безопасно - в самом глубоком тылу, про отравленные продукты, оставленные в брошенных домах, про мины-сюрпризы и про подкупленных командиров РККА, которые шпионством своим работали на финнов. Последнее, однако, скорее было не слухом. Расстрел по приговору военного трибунала штаба виноградовской дивизии, вместе с самим комдивом - чистая правда, это лейтенант знал точно.
   Получалось, что все же "кукушки" существовали - и ранение - сверху вниз и дальность как раз для винтовки с оптикой. Точно, сука бородавчатая, с дерева стрелял. А что - в принципе удобно, ты с оптикой на 600 метров бьешь вполне уверенно, а по тебе с открытого прицела хрен наведешься. Даже для хорошего стрелка дальность уже велика. Да еще в придачу снайперу -то сверху вниз стрелять проще, в вот по нему да снизу вверх - траектория будет не та, уйдет пуля на пару метров вниз, если поправку не сделать. Опять же среди веток - поди разгляди. Черт, надо запомнить на будущее. И опять же - отличался Берестов от своих бойцов. Не так, как вначале - когда у командиров были тулупы, а у рядовых красноармейцев - шинели, сейчас уже поумнели все, но то, что у лейтенанта была планшетка - выдало его, как командира.
   И потом старался Берестов обдумывать и как такого снайпера снять с дерева, чтоб не гадил на головы проходящим, словно паскудная ворона. Помогало это от боли отвлечься. Потому как лечение шло по накатанным рельсам, не первым тут лейтенант был. Заметил, что мышцы увяли, раньше, до ранения были рельефные, красивые, сейчас же словно сдулись. И все время мучила боль. Но, что поделать - наркотизатор сероглазый поговорил со страдальцем долго и серьезно, пояснив, что или - боль терпеть, или - будет большой шанс привыкнуть к обезболивающим препаратам и стать морфинистом, то есть - инвалидом.
   Лейтенант категорически не хотел становиться инвалидом - и потому старался, чтобы кололи ему морфий пореже. Тяжело было. Дыра в щеке, поломанные челюсти и шатающиеся оставшиеся зубы, язык, ставший каким-то чужим и твердым, словно коровье копыто и периодические хирургические вмешательства. Что-то там в рваном рту скручивали проволочками, ставили какие-то шины. И постоянные процедуры, уколы и прочее, о чем раньше Берестов и понятия не имел и даже не подозревал.
   А еще он очень опасался того, что так и останется немым. Или - что свихнется от постоянной боли, изматывающей и действительно - писали же солидные люди, писатели признанные, что боль сводит с ума. Да и лекарств приходилось поглощать невиданное количество, что тоже пугало. Запала такая фразочка сероглазого наркотизатора в голову, когда лейтенанта потрошили в очередной раз: "Запомните, товарищи студенты описание отравления атропином: горячий как заяц, слепой как летучая мышь, сухой как кость, красный как свекла, и сумасшедший как шляпник".
  
  Процедурная медсестра Рувинская, медик.
  
   Чего от нее хочет этот покалеченный парень, она не сразу сообразила. Прочитала стыдливо сунутую ей записочку, не поняла ничего, хотя почерк у больного был отличный - округлый, разборчивый и красивый. Посмотрела на него внимательно, уже подозревая, что он какую-то гадость затеял, ну не ждала она от мужчин ничего хорошего, тем более - от больных.
   - Какой еще шляпник с атропином? - удивилась она, на всякий случай - грозно. Этот тон у нее отлично получался, потому как была она прямой, решительной и вообще-то уже поставившей на себе крест. Так уж вышло, что уродилась она в маленьком местечке в черте оседлости, рано осталась без родителей и в общем привыкла полагаться на себя. Как на грех выросла она ширококостной, крепко сколоченной и - увы - некрасивой. Не так, чтоб мужчины, взглянув на нее, вздрагивали, как испуганные кони, но и симпатии не выражали, обращаясь строго по делу. Работницей она была отличной, выучилась хоть и с трудом - бедность чертова, но дело свое знала.
   Больной не то, что испугался, а как-то трогательно смутился, и бронированное сердце медсестры дрогнуло. Беда была только в том, что она сама понятия не имела, при чем тут шляпник. Но признаться в этом сразу она почему-то физически не могла, хоть тресни.
   - Я сейчас не могу отвлечься и объяснить что такое шляпник с атропином - сказала она несколько менее строгим голосом, но бессознательно копируя профессорский тон, важный и ученый. Потом посмотрела на пациента и закончила еще мягче:
   - Подходите к концу смены, через пару часов, тогда я вам это объясню!
   Самое трудное было не показать, что она не знает ни черта из спрошенного. Но в конце-то концов, медик она или где? И хотя пришлось побегать, как посоленной, и вынести несколько удивленно-ироничных взглядов докторских (хотя при том у нее осталось стойкое подозрение, что не все врачи сами-то знают чем связан проклятый делатель шляп с атропином). Наконец у эрудированнейшего наркотизатора удалось выяснить, что тут имелась в виду детская сказка про маленькую девочку, вот в ней как раз и был такой сумасшедший персонаж. Ну, а шляпником он оказался совершенно случайно, никаких конкретных выпадов в сторону как ремесленников, делающих головные уборы, так и пролетариата в целом нету. Разве что врач сказал, что в ходе изготовления шляп активно пользовались ртутью, а пары ртути ядовиты и вполне вызывают нервное расстройство, так что, видимо, тут было профессиональное заболевание. Такое вот нарушение охраны труда. А само это выражение принадлежит чуть ли не самому Кохеру, который - великий хирург, а не щипцы. Щипцы же, точнее зажим - был тоже им изобретен и потому назван его именем.
   Рувинская от души поблагодарила и уже с нетерпением ожидала прихода пациента. Тот пришел минута в минуту и это тоже понравилось педантичной медсестре. Благосклонно она сообщила всю кладезь знаний с таким видом, словно уже при рождении знала это отлично, а не выслушивала полчаса назад. И обрадовалась, увидев уважение в глазах покалеченного парня. Он аккуратно написал на бумажке слова благодарности и это тоже понравилось молодой женщине. Видно было, что он сам стесняется своего обезображенного лица и любая другая особь женского полу, скорее всего, рухнула бы в старорежимный обморок при первом же взгляде на калеку, но Рувинская работала на отделении уже давно, видывала и не такие виды, уже привыкла. Как -то так получилось, что разговор продолжился и дальше, говорила она, он - писал, но как-то одно за другое...
   И на следующий день Он заглянул опять. А она - сама себе удивляясь - ждала его прихода с нетерпением и все из рук валилось, пока не увидела. Опять "поболтали". Матерая медсестра, которая вела себя строго и как-то по-вдовьи, сама себе поражалась, потому что вдруг вспомнила, что вообще-то ей всего 26 лет. Ну много, конечно, но не так, чтобы очень и вообще... И боялась, что все это наваждение кончится, как только лейтенанта выпишут из госпиталя. Коллеги посматривали с интересом, некоторые - иронично, некоторые - с сочувствием, но разговорчики на отделении про "тающую снежную бабу" пошли. Разумеется и кости мыли, однажды Рувинская услыхала случайно, как красавчик Румковский, по которому она, чего уж греха таить, раньше сохла, довольно ехидно сказал про "нашу романтическую тумбуреточку, всю такую воздушную к поцелуям зовущую", а потом и развил мысль про пана Бесчелюстняка с которым пара выйдет просто персик весенний. По намекам вспыхнувшая лицом медсестра поняла, что смеется он именно в ее адрес и, хотя и не была очень уж свирепой - обиделась очень сильно и искренне про себя пожелала юмористу, чтоб у него руки отвалились, хотя в общем зла ему до того не желала!
   Лечение у Берестова было долгим, но все когда-нибудь подходит к концу. Он и "слоном походил" и дождался, чтобы лоскут его ткани прикрыл дыру в щеке и стоматологи свою работу сделали, он теперь даже жевать мог... Ну как мог... Так, по сравнению с тем временем, когда его только привезли сюда. Зубов осталось ровно половина от того количества, что было до пули и располагались они не так, как должно, а врозь и большей частью если были вверху - то внизу их не было, а если внизу - на другой стороне, то опять же без стоящих на другой челюсти. Лицо из-за этого перекосилось, щеки впали и Берестов старался лишний раз в зеркало не смотреть, разве что приходилось это делать при бритье, которое тоже стало очень сложным делом. Разговаривать пришлось учиться заново, язык был чужим и деревянным, отчего половину букв лейтенант произносил не так, а черт поймет - как. Он и себя-то порой понимал плохо, когда говорил. Но человеком он был упертым и если чего хотел - то добивался. А еще он как-то решился - и взял медсестричку за руку, сразу вспотев от волнения и от того, что боялся - она руку отдернет. Но она в ответ только улыбнулась, но тоже покраснела, как помидор, так оба и стояли, словно их электричеством пробило. Как прикипели руки.
   Рувинская покраснела еще и потому, что в такой патетический момент ей вдруг вспомнился - вот ничто другое, а - неприличный анекдот про даму в санатории, которая, приехав туда в отпуск, познакомилась с интересным мужчиной, через три дня он осмелился взять ее за руку, через неделю несмело попытался обнять за талию, а она ему на это сердито заявила: "Ты видно думаешь, что мы сюда на год приехали?" Сама вздохнула глубоко, "на пару кубометров", попыталась разобраться в том, что сейчас в душе творилось - вот так ее за руку еще ни один мужчина не брал, и это вызвало совершенную бурю эмоций. Своей циничной, трезвой, медицинской стороной рассудка она попыталась уменьшить накал, вспомнив выражение про бурю в стакане воды, но не прошло. Очумелая какая-то была, сама себе удивлялась.
   А красный как рак пациент еще и закултыхал на своем увечном языке что-то, что медсестра привычно сумела понять. И, страшно гордясь собой, своей волей и выдержкой, сумела дать драматическую паузу аж в целые четыре секунды, прежде чем сказать "Да!" В ЗАГС сбегали и расписались в обеденный перерыв. И стала Рувинская Берестовой.
   - Вы определенно счастливы, потому как точно вижу - похорошели - изысканно выразил свое впечатление старый профессор. И могучая медсестра впервые растерялась и смогла только улыбнуться в ответ. Другие коллеги отнеслись по - разному. Одни - порадовались вместе, другие не очень. Медсестричка - куколка с перманентной завивкой даже и пофыркала, дескать тут можно и на майора глаз положить, или хотя бы и на капитана, таких тоже хватает. Но ее-то опытная Берестова отшила на счет раз, заявив простую и всем на отделении известную истину о том, что стать женой генерала очень просто - надо выйти замуж за лейтенанта. Что она и сделала, так что определенно будет женой генерала. А доктору Румковскому она повторно пожелала, чтоб у него руки отсохли, когда убедилась, что очередной анекдотик этого кафедрального хохмача был явно направлен в ее адрес. Да и остальные поняли и потому не смеялись, хотя рассказчиком Румковский был признанным. И шуточка о руководителе полярной экспедиции, который всегда берет в команду очень некрасивую женщину и понимает, что пора возвращаться тогда, когда она ему начинает там, среди льдов и медведей, нравиться - не вызвала обычного взрыва смеха. А медсестра словно прямо увидела, как то - первое пожелание начет рук - было словно бы черновиком, а тут она все начисто переписала и подпись поставила и печать шлепнула, все, желание оформилось полностью.
   Вот с бытовой стороной у молодой семьи было совсем швах. У недолеченного лейтенанта - койка в общежитии, сама молодая жена снимала угол - жила за занавеской, потому надо было что-то решать, но хотя Ленинград был большим городом, а найти себе жилье было не так просто. Да и по деньгам выходило не фонтан. Совсем не фонтан. Берестов отправился в Управление кадров Ленинградского военного округа, вернулся оттуда озадаченный.
   Но доложил все достаточно внятно и четко - для своего калечного языка, разумеется. Треть алфавита у него теперь не выговаривалась и потому речь лейтенанта понять можно было не так просто. Ситуация оказалась витиеватой. Из-за ранения получался теперь лейтенант Берестов "ограниченно годным". Потому найти место ему в гарнизоне и окрестностях было не так, чтоб легко, а те вакансии, что имелись, были совсем не сахарным медом. Получалось что ни роста, ни званий заслужить в этих мышиных должностях невозможно. Так и будешь - навеки лейтенантом. Соответственно - ни жилья толком, ни перспектив. Другое дело - порекомендовал кадровик иной вариант. На Западе сейчас формируются новые дивизии с нуля. Штаты не заполнены, людей не хватает люто.
   Строевик сейчас из Берестова - никакой, даже команду не подать, но есть отличная вакансия - начштаба медсанбата. Должность - капитанская, но по причине острого кадрового голода возьмут и лейтенанта, присвоив сразу старшего. Это считай - прыжок хороший на два звания. Плюс тот, что и жена медик, может и вольнонаемной поступить, с радостью возьмут, а если что - у нее после училища и звание военное есть, так тоже удобно. Конечно, уезжать из Ленинграда грустно, город красивый, но и медсанбат в городе стоит, меньшем конечно, но все ж - очаг культуры и молодой семье комнату дадут тотчас. И оклад у старлея куда гуще, а на капитанской должности - уже и совсем хорошо получается. Опять же - не захолустье какое, не замшелый гарнизон у черта на рогах, а вполне себе перспективное направление. И - намекнул умудренный кадровик - в Ленинград вернуться лучше капитаном. Как-никак, а Берестов повоевал, в личном деле у него все чисто и гладко, ранен опять же не на коммунальной кухне сковородкой, а в бою, так что перспективы есть. И - намекнул кадровик опять же - ворон ворону глаз не выклюет. Свояк свояка видит издалека. А тут еще и почерк отличный и голова светлая. К тому же среди медиков и вылечиться будет проще до строевого состояния.
   Берестова кивнула. Конечно, не для того она в Ленинград приезжала, чтобы отсюда уезжать, но в сказанном был толк. Прозябать за занавеской в снятом у чужих людей углу - то еще удовольствие. Когда будут дети, можно и на комнату рассчитывать, но опять же - муж у нее не пробивной, жуликовать не умеет, так что толстого тылового лейтенанта в сладком сале из него не получится. Посадят мигом. Видала она всяких, иной старшина умеет устроиться так, что и майору не достать, но тут прирожденное умение надо. У мужа - не выйдет. С одной стороны вроде и плохо, а с другой... Ленинград подождет, а вернуться и впрямь лучше со связями и со шпалами в петлицах. Опять же сразу на два чина... Это - солидно! И очень хотелось жить в своей комнате. А лучше - в квартире. И чтоб просторно было, чтоб метров по шесть на человека получилось! Или даже по восемь!
   Имущества у обоих было - аккурат на полчемодана, собирались не долго. И уже вскоре медсестра убедилась, что не зря так решили. Ленинград подождет, а пока можно и здесь пожить - и комната замечательная сразу и работа вполне себе и муж доволен, только устает очень на работе, во все вникать надо, а медсанбат - штука громоздкая и сложная. Хорошо еще пока Берестов лежал в госпитале - вник в медицинские дела немного, пообтесался, не совсем дуб - дерево. И даже шутки медицинские сам понимает. Бляхер - кохер - нахер!
  
   Старший лейтенант Берестов, не пойми кто на данный момент.
  
   - Ну, а от меня-то ты цего хоцешь? - уставшим тоном спросил его уполномоченный Особого отдела Солнцев.
   У сидящего напротив за столом собеседника вид был не лучше.
   - Девать мне шдо? Посоведуй! - сказал Берестов без особой надежды.
   - Ты же сам говоришь, цто вряд ли это вредитель или шпион, так? Так. У меня, знаешь, и так работы выше головы. Вот бумага, вот карандаш. Пиши, буду разбирацца. Заранее скажу - если ты у меня зря время отнимешь - я тебе это попомню. Ты начальству доложил? Это твоя инициатива?
   - Довожив - уныло кивнул старший лейтенант. Последнее время у него такой водоворот вокруг крутился, что впору запить. По прибытии к новому месту службы хоть и покривили морды в кадрах, а видно деваться было некуда, и лейтенант гордо занял капитанское место. И офонарел тут же, потому как все, чему его учили - тут было даром не нужно. Медсанбат, хоть и числился военной самостоятельной единицей, но из-за медицинской специфики легко свел бы с ума и более здорового строевого командира. Ну, не было в этой штатской артели ничего военного, разве что ходили врачи и прочий личный состав в военной форме. И командир - военврач второго ранга Левин, был глубоко штатской шляпой. Даже общались все эти лекаря друг с другом не как положено по уставу, а по имени - отчеству, словно не в воинском формировании служили, а в гражданской клинике работали. Представление на присвоение очередного звания лейтенанту Берестову начальство подписало быстро, третьи рубиновые кубики так же быстро заняли свои места на петличках, а шеврон "с тремя галочками" - на рукаве, и все вроде бы и хорошо, ан не совсем. Как только он попытался в соответствии с своими обязанностями по подписанному плану боевой подготовки устроить для подчиненных строевые и тактические занятия, как его тут же вызвал к себе командир МСБ.
   И когда прибывший по вызову Берестов четко козырнул и старательно прожевал положенную кашу во рту, с трудом выговорив на свой новый манер это самое: "Дыщ воевдащ вгодого дагга, сдадший вейдедадт Бедесдов по вашему пдикасадию пдибыв!", командир на его четкое козыряние кивнул, пожевал губами и предложил сесть.
   И огорошил начальника штаба тем, что настоятельно порекомендовал не проявлять излишней ретивой прыти в превращении врачей и медсестер в строевиков и пехотинцев. Да, положено заниматься строевой подготовкой, но в первую голову медсанбат - лечебно -профилактическое учреждение и основные показатели его успешной деятельности - вовсе не успехи в парадной шагистике или там в рукопашном бое. Известно же начальнику штаба о том, какая сейчас тут тяжелая ситуация?
   Берестов кивнул. Конечно - известно. Корпус только формируется, дивизия только комплектуется, всего не хватает, хаос и безобразие на каждом шагу, рядового состава призвали на 80 %, а командного - хоть сержантов, хоть командиров - и до 30% не добрали, призыв идет из местных, а они - народ темный и малограмотный, поляки не шибко-то заботились о местном быдле, так что голова кругом у всех. Учить надо всему, вплоть до того, что правила гигиены тут неизвестны, вшивость и хронические болезни на каждом шагу. И те же врачи в медсанбате - тоже практически все - вчерашние штатские, которым дали суррогат - звания военврачей всякого ранга и теперь надо сколачивать из аморфной массы нормально работающее заведение. А многие лекаря - местные, про армейские порядки слыхом не слыхивавшие (или очень грамотно притворяющиеся, что не слыхивали) и чувствовал себя в их среде Берестов как та щука, что пошла в сарай мышей ловить. И ей-ей казалось иногда, что вот-вот хвост щуке хитрые мыши и отгрызут. Потому что он один. А они его требования саботируют. И даже вот его непосредственный начальник ту же линию гнет старательно. И точно, Левин мерным доброжелательным голосом, в котором все же угадывались железные нотки, продолжал увещевать ретивого и неразумного подчиненного:
   Так вот, раз известно, давайте вместе совершенствовать работу нашего батальона, потому Дмитрию Николаевичу (так упорно именовал своего начштаба доктор Левин) стоит обеспечить всю свою бумажную работу в первую очередь, а вот когда все будет приведено по медицинской части до совершенства - тогда и занятия по строевой можно будет проводить, а пока - начштаба должен понять на что важнее тратить драгоценное время. К слову начальнику штаба неплохо бы больше озаботиться тем, что санитарного персонала не набрано и половины. Медсестер не хватает катастрофически. Их тоже набирать надо - и весьма тщательно. И тут не нужны глупые люди, медсанбат - это интеллигентное место.
   - Я полагаю, что мы таки поняли дгуг дгуга? - грассируя почти по-французски прозрачно намекнуло начальство.
   Берестов все понял и ушел озадаченный. А вечером жена добавила масла в огонь, заявив, что доктор Мерин - явно мошенница и документы у нее поддельные. Мало того, что дура и стерва, так еще и очевидно, что не врач. Потому как не знает ничего и не умеет ничего. Так что надо бы муженьку этот вопрос провентилировать где следует. Муж попытался было объяснить, что это не его уровень, потому что командный состав - это дивизионное веденье, он для того мелковат, но довод не сработал.
   - А может она шпионка? Кому тогда пропишут клистир со скипидаром и патефонными иголками? И таки если и не шпионка - она тут напортачит так, что опять же никакой радости всем не будет, кому хорошо? - спросила мудрая жена и как всегда оказалась права. Вот и сидел сейчас Берестов как дурак последний перед особистом. И не хотелось ничего писать, потому как и сам чуял - скорее всего мошенница эта Мерин, не более того. А у Солнцева и так вид груженый, ясно - хватает ему тут и серьезной работы. К тому же не любил этот особист неконкретных доносов, особенно - пустопорожних. По долгу службы, как ведающий кадровыми делами в медсанбате, Берестов периодически посещал уполномоченного ОО, а то, что у особиста были выбиты многие зубы как-то сблизило обоих. Из пары намеков понял Берестов, что загремел сам Солнцев по доносу во время ежовщины, как раз к самому ее концу, и бравые соколы мелкорослого наркома тут же повышибали зубы подозреваемому, а потом, на его счастье, ежовщина кончилась, и те, кто вышибал ему зубы, отправились подставлять затылок пуле. И на их место вот Солнцев и попал, потому сам работал аккуратно, без нахрапа и глупого энтузиазма. И вроде - хорошо работал, было у него чутье и навыки. Потому не интересно ему было тратить время на всякую шелупонь. Да и начальство в медсанбате как - то отнеслось без восторга к докладу о странностях у доктора Мерин. Не любило начальство шумихи, хлопот и неприятностей.
   - В соседнем колхозе сразу десять грузовиков из строя вышло полностью. Кто-то добрый залил электролит в бензобаки, и концов не найти. А у местных сразу слушок - плохая де техника у совецких, ломаеца. Понимаешь?
   Берестов хмуро кивнул.
   - Плохо понимаешь. Поцему кобура пустая опять? Зарежут, как цыпленка и фамилию не спросят! Не могу с тобой делиться информацией, но тут и пилсудчики рукоблудят, и литовские фашисты и прочая сволочь гадит и это не считая уголовного элемента. А народ тут запуганный, темный, языки за зубами привыкли держать, так что непросто все.
   Начштаба медсанбата пробурчал, что и склады только формируются, в первую голову оружие получают боевые подразделения, да и начальство батальонное не приветствует спешку в плане вооружения, оно считает, что медики не стрелять должны, а лечить.
   - И ты так сцитаешь? - усмехнулся особист.
   Берестов только вздохнул. Он так не считал и вообще чувствовал себя в этом странном учреждении совсем не в своей тарелке. И попытки донести свое мнение всякий раз оказывались гласом вопиющего в пустыне. Вроде бы и батальон - а на деле самая что ни на есть больница. Ну ничегошеньки военного. И он в этой артели, как собаке пятая нога. Но ведь создавали-то структуру медсанбата люди поумнее доктора Левина и поглавнее его, раз ввели должность начштаба со всеми обязанностями - так ведь неспроста же! Понять бы еще - в чем это неспроста заключается. Пока только массу бумажек писать приходилось, тонул в документации Берестов, как в океанской пучине. Иной раз только чертыхался свежеиспеченный начштаба, выписывая особо кудреватые писания и диву даваясь разнообразию мира.
   - В общем, докторшу эту мутную убирайте отсюда в тыл. Там с ней пускай разбираюця, не нужны нам тут бездари косорукие. А то притащат меня, героицески раненого бандитской пулей, в вашу артель, мне и зашьет такая все дырки, но не те, которые нужно. С глаз долой из сердца - вон. Оружие полуци, хотя бы для обеспецения караульной службы. Могу завтра твоему нацальству позвонить, дескать, возможны вылазки уголовных элементов - он сразу напугаеця. Или послезавтра когда к зубному вашему приеду скажу. И надо же ему такую фамилию таскать! Скажи кому, что у Гопника лецусь - посмеюця.
   Берестов грустно усмехнулся. Фамилии у медиков были те еще - доктор Гопник, доктор Пергамент, хорошо еще доктора Ойнахера перевели в соседнюю дивизию. Да и вообще дружба народов немало головной боли доставляла, вот как раз на неделе сам же принял в госпитальный взвод медсестру, которую звали Махтута Гиздатовна Иванова. Только головой крути, записывая такое в карточку учета и в ведомости.
  
  Военврач второго ранга Левин, главврач, то есть командир медсанбата.
  
   Умение всегда договориться и сработаться практически со всеми, кто попадался ему на жизненном пути, было его сильной стороной. Ухитрился пережить благополучно и не без пользы для себя и царский режим и обе революции и всех, кто болтался потом на Украине - и немцев и австрияков и петлюровцев и белогвардейцев разной масти и у Махно побывал и к большевикам вовремя примкнул. Потому в будущее смотрел со сдержанным оптимизмом, зная себе цену. Заведование этой странноватой больницей, которую почему-то называли батальоном, было неплохим этапом в жизни, положение в обществе, оклад жалования, разве что приходилось вместо привычного белого халата носить еще и униформу другого склада и другого цвета. Но хаки не режет глаз и в быту не маркое.
   Если бы еще не морочили голову всеми этими военными забавами и игрушками, ненужными в лечебной работе - совсем было бы хорошо. Покалеченный мальчик, которого ему прислали для исполнения работы начальника штаба батальона, никак этой простой истины не мог понять и все рвался играть в солдатиков. Только и не хватало заниматься тут идиотской шагистикой и фрунтом. Больше делать нечего!
   Нет, так-то парады вполне импонировали Левину, они ему даже нравились, если на них посмотреть со стороны или в кино, он вообще любил пышность и красивость, но для медиков - тянуть носок и ходить строем вовсе не было обязательным делом. Главное - хорошо лечить.
   И тут возникала проблема. Коллектив был собран с бору по сосенке, публика была очень разная, все яркие индивидуальности, а с профессиональными навыками обстояло весьма иначе. Таки очень даже слишком и совсем. Особенно с хирургией, на весь медсанбат хирург пока был один - сам Левин. И перед собой он мог признаться. что это немножко не то.
   Вот и теперь надо было решать - что делать с амбициозной и высокомерной докторицей из недавно прибывших. И начштаба высказал сомнения в подлинности ее документов об врачебном статусе, и от больных поступали нехорошие сигналы, а жена этого самого Берестова - очень толковая медсестра, прямо заявила, что это не врач, а недоразумение - базовые манипуляции делать не умеет вовсе от слова совсем.
   Надо что-то решать, и решать быстро.
   Сам же военврач второго ранга своими собственными ушами слышал пикировку барышень, хорошо хоть не при пациентах. И ему это категорически не понравилось. Он даже задержался за углом в коридоре, чтоб послушать. И женская ядовитость не подвела, мало уши не опухли, как от крапивы.
   Берестова протопотала и с ходу начала прямо у дежурной комнаты:
   - Где эта девочка преклонных лет? К ней тут посетители с благодарностями!
   - Благодарность-то велика? - узнал голос зубного врача Левин.
   - В дверь не пролазит! Флегмона теперь настоящая, всамделишная, как я вчера и предупреждала. Башка как на дрожжах вспухла. Оно же любому нормальному глазу видно, если хоть что-то знаешь! Таки нет, надо жеж было зашивать и без дренажа! - фыркнула медсестра и Левин удивился - обычно она при врачах вела себя куда почтительнее.
   - А вам, милочка, я бы не доверила даже после вскрытия зашивать. Перед родственниками неудобно будет. Хотя если в родственниках Франки Штейны, то конечно! - зло огрызнулась врач Мерин.
   - Да куда уж, с нашим-то рылом, в калашный ряд гладью шить, какие с нас белошвейки! Академиев не кончали, бамажек самописных не сподобили, псесно, не то, что всякие лошадиные кони, кто бы что сказал! - пропела свирепо и ехидно Берестова.
   - Что вы себе позволяете?! Настоящий медик никогда не спустится до подобной пошлости! - вспылила Мерин.
   - Ой, б-же ж мой. Где?! Где он?! Где тут среди здесь настоящий медик, не глядю на почтенного Гопника, который таки да, хотя и зубной - но все жеж доктор с руками и документами. Но все остальные? Одна - как сказано выше, вчера то есть, некоей конской фамилией - из кухарок уток щипать только годится, другая с дипломом с Малой Арнаутской, кто ж таки среди тут медик? Покажьте мне пальцем! Могу сходить за лампочкой, чтоб виднее стало! - спустила всех собак медсестра.
   - Если брать во внимание полную конкретику, то уважаемая мадам Берестова не может со мной не согласиться, что в кухарках она была бы полезнее, при всему моему уважении - иронично прошипела Мерин.
   - Кто о чем? Какое уважение, какие речи? Вы посмотрите на себя. Ни в вену не попасть ни даже внутримышечное сделать! Да хоть бы раз диагноз правильный выставлен был! Так ведь ни разу! Даже аппендэктомию самостоятельно не смочь сделать? - уже без флера "как бы шуточности" врезала медсестра.
   - Я могу на себя посмотреть. От моего вида зеркала не трескаются! - отбрила Мерин.
   В этот момент Левину показалось, что сейчас начнется смертоубийство и потому он все же вмешался, появившись как утреннее солнце. Обе сотрудницы, красные словно спелые помидоры, заткнулись нехотя. Робкий зубной врач, который, несмотря на свою грозную гопническую фамилию, был трусоват и по этой причине все время попадал в нелепые ситуации, старательно тер стекла очков платочком, словно бы и не видя и не слыша происходящего в шаге от него.
   Военврачу очень хотелось сказать что-то более подходящее к моменту, вроде слова "Брек!", как говорят на боксерском ринге, но он просто строго посмотрел и пригласил к себе в кабинет медсестру Берестову. Где и отсыпал ей полной меркой обеими руками за несоблюдение этики и субординации. Грубиянка повторно распунцовелась и ответила только, что врачей она уважает, а вот всяких самозванок безграмотных она уважать не будет, потому что так лечить - вредительство сплошное. И вывалила начальнику с десяток вопиющих ошибок, сделанных только за прошедшую неделю доктором Мерин. Это несколько поменяло ситуацию, потому как Левин всерьез испугался. Сказанное пахло трупами, что совсем не нужно в нормальном учреждении. И сегодняшняя флегмона лица явно в перспективе грозила самыми худшими последствиями. Действительно, так дворник бы и то не сделал!
   Отпустил медсестру с внушением, затребовал истории болезней, еще раз ужаснулся. Особенно разозлило то, что и почерк у Мерин был не врачебный, а разборчивый и понятный. Самое то - следователю читать без запинок!
   Пригласил к себе врачиху, позадавал ей вопросы. Понял, что хорошо, что уже вся шевелюра седая, дальше уже седеть некуда. Попытался вразумить докторшу. И совсем обалдел, когда она ляпнула:
   - Вы впустую придираетесь ко мне, гражданин Левин, потому что вы - антисемит!
   Редкий случай в жизни, когда он так удивлялся, что пару минут не мог произнести ни слова. Потом все же взял себя в руки. И выпроводил дуру набитую без крика и рева. Хотя и хотелось. И покричать и пореветь. Вместо этого озадачился и после хлопот сумел таки откомандировать ее на учебу куда-то в тар - тарары, за край земли, то ли в Томск, то ли в Омск, где, как считал не слишком сведущий в географии, Левин уже видать слонов, что на черепахе стоят или что-то вроде того. И постарался обставить это дело так, чтоб назад врач Мерин уже не вернулась, хотя кадровики и пообещали разборчивому лекарю, что больше ему врачей не пришлют.
   Еще начштаба донимал постоянно. Если от строевой подготовки медиков удалось отбрыкаться, то вот от огневой и командирской подготовки - фигушки. Пострелять многие согласились и пришлось выкраивать время для этого, да лекцию прослушать - это таки не шаг печатать. Левину пришлось согласиться, тем более что учеба все же должна быть в принципе, как ни увертывайся. И, кстати, пришлось и конференции врачебные тоже проводить, хотя бы в простеньком формате. В течение месяца сам прочитал выступление "Сложный случай удаления желчного пузыря", терапевты из госпитального взвода разродились очень своевременной лекцией "Как улучшить диагностику сифилиса", весьма актуальной, да и назойливость Берестова вынудила дать и ему слово с темой "Организация стрелковых подразделений в РККА". Разумеется, сам он ее прочитать не мог из-за дефектов дикции, поэтому написал текст, а читала его жена. Голос у нее оказался вполне роскошным, трубным и звучным, и она же потом отвечала на вопросы, переводя и разбирая на удивление легко неудобьсказуемые ответы мужа.
   Несколько позже настырный старший лейтенант сумел выбить на командный состав медсанбата и личное оружие, хотя одолеть бюрократические препоны было очень и очень непросто, со снабжением - и это Левин знал из первых рук - было все очень сложно и многодельно, а вот выход получался никакой совсем.
   Упорный начштаба сумел добыть револьверы, причем что удивило - польские, с польского же армейского склада. Потом по мере своих сил рассказал, что да как. Дело в том, что поляки купили оборудование фабрики Нагана и лепили себе наганы и дальше, после отделения от Империи. Оказалось, что у них это был основной образец, выбранный после анкетирования полицейских и армеутов. А для начальника Берестов расстарался и теперь у Левина в ящике стола в кабинете лежал тяжелый черный Кольт, правда тут его именовали как ВИС. Переделали поляки американскую стрелятельную машину, и ВИС пошел привилегированной публике - танкистам, авиаторам, еще кое-кому из начальства, а в основном у поляков был наган. Когда и тульский, когда собственного производства, отличавшийся только клеймом "Радом". Была еще пара образцов, но редко встречалась. Впрочем, врач относился к пистолету скорее, как к символу власти, типа скипетра у царя, а не как к оружию и смертоносной машине.
   Как-то даже и не так уже раздражал этот милитарист - молокосос, в конце - концов старается и вроде не совсем глуп для армеута. Хотя, конечно, пользы от него медсанбату немного. Разве что сумел все - же санитарами укомплектовать полностью, а вот с медсестрами было по-прежнему кепско. А в настоящей клинике немалая часть работы держится именно на медсестрах. И здесь как раз такой рутинной, но очень важной работы было более чем много. Тем более, что на медсанбат навалили и профилактическую деятельность, которую Левин не любил в принципе и раньше ею не занимался вообще, потому как полагал, что если никто не будет болеть, то и врачи будут не нужны. А общество без врачей - обречено на впадение в ничтожество! И это не говоря уже о том, что и врачам как-то такое нехорошо, что опять таки - совсем нехорошо.
  
  Старший лейтенант Берестов, все-таки начштаба медсанбата.
  
   Вторая война в его недлинной жизни началась как-то буднично и нелепо. Можно сказать - прозаически. Сидел ясным воскресным утром, читал газету, посматривал поверх листа на жену, тихо радовался - она перебирала крупу, но при этом, видимо, про себя напевала какую - то песенку и не то, что пританцовывала, это было нельзя делать при такой хлопотной и тонкой работе, а по движению бровей, губ, мимике видно было - что у женщины душа поет. И немножко танцует. И это написано на счастливом лице.
   Характер у Берестовой изменился, она стала гораздо спокойнее и мягче, а Берестов - наоборот нервничал, особенно после того, как на майские праздники она огорошила его тем, что в их семье будет к ноябрьским праздникам пополнение в виде маленького симпатичного чада. Простофиля муж не сразу понял, что это такое - маленький чад, а потом искренне обрадовался и даже возгордился. И теперь волновался, как бы что не повредило маме и дитю. Но сама будущая мать никак не подпускала супруга к домашней работе и ей нравилось, когда он вел себя так, как положено в ее понимании настоящему мужу и красному командиру - например чтобы в воскресенье с умным видом читал газету.
   А потом в дверь постучал посыльный - санитар из местных призывников и скучным протокольным голосом заявил, что в 12.00 в клубе будет собрание товарищей командиров и товарищ старший лейтенант должон там быть. Немножко разленившийся от спокойной жизни Берестов поворчал про себя, что вот, неймется людям в воскресенье и убыл. Сослуживцы, которых так же неторопливо собрали понятия не имели, зачем собственно все это натеяно, благо тему собрания не обозначили.
   Потом так же неторопливо расселись в зале, подождали когда разместится президиум. И вышедший на трибуну помполит как - то очень спокойным голосом сообщил, что в 4 часа утра без объявления войны германская военщина атаковала границы Союза Советских Социалистических Республик.
   Несколько минут старший лейтенант сидел ошарашенный. Нет, войну ждали, в воздухе таким пахло густо, но как-то все же не думалось, что все будет так быстро. И приятели и сослуживцы были уверены, что будет - но еще не сейчас. Все-таки Рейх сожрал слишком большой кусок, всю Европу - и переварить нужно время, подчинить своей воле, насадить свои порядки в свободолюбивых странах. К тому же французские, чешские, немецкие рабочие и крестьяне - братья по классу, потому будут сопротивляться нацистскому насилию. Чтобы подавить сопротивление и саботаж время надо.
   А если Гитлер нападет - то его постигнет та же участь, что раньше накрыла интервентов, которые вынуждены были драпать, спешно эвакуируя свои войска, распропагандированные и успехами Красной Армии - и передовой марксистско-ленинской идеологией. Чудом тогда не полыхнули социалистические революции в странах капитала. Останься интервенты тут подольше - допрыгались бы до французской и английской Красных Гвардий в Социалистических республиках Франция и Англия!
   Берестов в такие разговоры не лез, стеснялся своего косноязычия, да и к тому же было у него сильное сомнение в том, что все так будет легко. На финнов, к примеру, такая пропаганда не подействовала никак. Холостой выстрел.
   Как были упертыми нацистами, так и оставались. За пару дней до той пули, что покалечила бравого взводного, пообщался Берестов с двумя пленными финнами и поразился их высокомерному хамству. Словно старорежимные графья держались они. И разговаривали через губу, как с лакеями своими только для того, чтобы гадость сказать. Тогда его помкомвзвода, спокойный и тяжелый характером старший сержант Волков попросил своего командира отойти на пару минут в сторонку. И лейтенант отошел. Вроде даже ударов за спиной не слыхал. А когда его позвали - высокомерие с финнов слетело совершенно и стояли они не так горделиво, даже как-то согбенно. Хотя никаких синяков не было на их мордах, а сдулись.
   - Ну вот, а то "рюсся, рюсся" - со скромной гордостью творца заметил Волков.
   - А что это такое? - удивился лейтенант.
   - Это по - фински хамское обозначение русских. Как если финнов чухнёй звать. Если услышал от финна "рюсся" - смело можно сапогом по яйцам зарядить. Оно им очень освежает и прочищает мозги, рехлекс такой, учено говоря. Сразу после этого переходят на уважительное "венелайнен" - показал свои лингвистические познания старший сержант.
   И действительно, финны на все вопросы ответили предупредительно и точно, что позволило батальону без потерь продвинуться на пару десятков километров. Конечно, такое обращение с пленными было строго запрещено, но на войне - как на войне. Особенно когда ротный показал трофейные фотографии счастливых и веселых финнов, позирующих с мерзлыми трупами советских бойцов, воткнутыми стоймя в снег словно дорожные указатели. С десяток таких фото было. Опять же сообщения о том, что финны некоторые в виде трофеев варят и чистят черепа наших убитых, а другие - сдирают с мертвых кожу на поделки. Черт их разберет - правда эти слухи были или сказки вроде резиновых слоев на финских дотах, от которых снаряды отпружинивали.
   Берестов был толковым командиром, понимал, что резиновые доты - это про неправильно понятое малограмотными бойцами гидроизоляционное покрытие, которое никак на рикошеты повлиять не могло, просто сами доты были из отличного бетона и очень качественно сделанные, но дыма без огня не бывает, так что с черепами - трофеями - оно запросто. Уж на что англичане цивилизованные джентльмены - а и то скальпы принимали за деньги.
   И когда с трибуны говорили про то, что сейчас будет нанесен сокрушительный удар и война будет быстро выиграна малой кровью и на территории противника - тоже сомнение обуревало Берестова. Опять личный опыт говорил другое. Немцы отмобилизовались еще два года назад. Все это время успешно воевали. И армия у них вся укомплектована всем, чем нужно, и экономика точно на военный лад перекроена, а у нас мобилизация только сейчас будет объявлена, люди все - на гражданке, техника вся - на гражданке и в его собственном медсанбате вместо двух десятков грузовиков, положенных по штату - есть только два. И командного состава, то есть врачей - три четверти, причем хирург всего один. А ведь все то же самое и у танкистов и у артиллерии и даже у пехоты. Вон как об финскую оборону морду разбили, когда вдруг оказалось, что разведка лопухнулась и не заметила, что финны уже два месяца как на военном положении и их, отмобилизованная до последней пуговички на фалдах у последнего барабанщика, армия уже давно в окопах кукует, ждет начала войны с нетерпением, потому как мобилизация без войны - для хозяйства и экономики гибель и поруха, все работники в армии бездельничают, а у станков да в поле - одни бабы да старики с калеками.
   И Берестов отлично понимал, что такое - когда одна армия полностью укомплектована, сработалась и имеет опыт взаимодействия, а другая - половинная по штату и всего не хватает. И еще чуял одну беду начштаба - на войне нужны другие таланты, чем в мирное время. Их первый комбат - того, еще стрелкового батальона - был отличным командиром во время мира, а в военное - хорошо, что не загремел под трибунал или под расстрел, как тот же комдив Виноградов. Тут старший лейтенант спохватился, что не о том думает.
   Бумажное оформление у медсанбата было в порядке и план действий по боевой тревоге был и план развертывания и прочие выкладки, а сейчас все это надо будет в реальности проводить. И жену бы беременную хорошо бы в тыл подальше отправить, тут все-таки граница не так далеко, не ровен час что прилетит. Хотя главный врач и любил распинаться о том, что медики защищены международным правом и традициями, но опять же финская война дала совсем другие впечатления. Фельдшера убили на третий же день боев и тот же Волков говорил, что красный крест стрелки - шюцкоровцы видели отлично - и знали, кого расстреливают. Били специально. А уж санитаров потеряли немеряно. Может немцы и покультурнее, дизель все же изобрели, но так и финны вроде европейцы, так что чего уж там.
   В общем начштаба был всерьез озадачен - в том числе и самоуверенностью своих товарищей. Ну, помполиту положено излучать благополучность и уверенность, но тут ведь и полковые командиры и что-то у них тоже бравада какая-то. Хотя занозой засело непонимание простой вещи - война началась рано утром - а их - войсковое, между прочим, образование - не спеша собирают в клубе. Причем по обмолвке ясно стало Берестову, что это в некотором роде самодеятельность командира дивизии, значит приказа он не получил, что вообще ни в какие ворота не лезло.
   Конец собрания старший лейтенант запомнил плохо - он уже перебирал какие мероприятия надо делать сразу, какие - позже, получалось много всего. Заметил, что уполномоченного Солнцева в зале нет, потому постарался тихо выбраться под недоуменными взглядами присутствующих и бегом помчался к особисту. Тот удивил тем, что жег теплым летним днем бумаги в печке. И кобура у него была расстегнута, тоже странно. Времени толковать у него не было, выгнал гостя почти сразу, но после обмена двумя-тремя фразами и Берестову захотелось кобуру расстегнуть. Связь с командованием прервана несколькими диверсиями на линии, в городе убито четверо военнослужащих, кем - не ясно, но налицо отличное владение холодным оружием, с убитых похищена форма и оружие.
   В расположение медсанбата начштаба поспел даже раньше остальных сотрудников. И завертелось круговертью, как только вскрыли оперативный пакет с задачей. Развернуться полагалось в тридцати километрах от города, в лесу. Хоть пешком беги, машин - то всего две, а людей и имущества на двадцати везти надо, да, пожалуй, не в одну ходку. Часть имущества еще надо было получить, а на складах тоже шурум- бурум творился, потому как все кинулись, в общем сумасшедший дом на выезд собрался.
   Боевые подразделения полка все же выдвинулись за несколько часов, артиллеристы - тоже, бросив половину орудий в парке, потому как с них прицелы были отправлены в округ на юстирование, да и снарядов не хватало и тягла тоже. Впрочем, сейчас должна была начаться мобилизация, так что из народного хозяйства быстро прибудут и люди и грузовики. Тогда и снаряды с окружных складов подвезти можно будет.
   Жена упрямая, эвакуироваться категорически отказалась. И Берестов знал уже, что спорить бесполезно - раз она решила. Тем более, что Левин ее повысил, назначив, как самую опытную, операционной сестрой.
   Времени толковать и переубеждать не было категорически, полностью развернуть медсанбат не получалось никак, потому решили для начала развернуть все палатки, из людей и оборудования доставить в первую голову приемно - сортировочный взвод да операционно - перевязочный, а остальных подтянуть по мере возможностей. Начштаба убыл пятым рейсом, когда увидел, как выставлены палатки - за голову схватился. На здоровенной солнечной поляне красовались без всякой маскировки, даже нарочито словно, и за версту были видны крупными медицинскими обозначениями - красный крест в белом квадрате.
   Кинулся к Левину, тот высокомерно оборвал его речь, заявив, что Дмитрий Николаевич, как начальник штаба, вместо панических настроений лучше бы выполнил построение маршрутов с их обозначениями, а то ведь не найдут медсанбат страждущие и нуждающиеся в помощи. Оставалось только козырнуть. С прокладкой маршрутов тоже было не сахарно, потому как связи не было вообще и понять, где находятся полковые медпункты, откуда на себя медсанбат должен был вести эвакуацию, не представлялось возможным.
   День прошел в сплошном чаду и угаре. На второй день худо - бедно стало что-то вырисовываться и даже первых раненых привезли и приняли. Но не военных, гражданских, которые рассказывали всякие страсти про немецкие самолеты, лютующие на дорогах.
  
  Военврач второго ранга Левин, главврач, то есть командир медсанбата.
  
   Можно было собой гордиться, учреждение пережило тяжелый переезд и теперь вполне исправно работало в совершенно полевых условиях. Количество принятых пациентов уже перевалило за два десятка и даже военный уже был - майор с оторванной кистью руки. Все в целом работало исправно и вполне достойно. Со вполне качественными показателями.
   Смущало только то, что информации не было никакой кроме панических слухов от беженцев. Впрочем, стоило ли слушать всяких паникеров? Конечно, возможны некоторые неудачи, временные явления, но на всякий случай Левин специально предупредил своих подчиненных, что Германия подписала Женевскую конвенцию, потому даже с зулусами дикими воюя, теперь обязана в одностороннем порядке все равно выполнять нормы по гуманному отношению к раненым и тем более - медикам противника, как и прописано в пунктах этой серьезной международной конвенции. По глазам увидел - что убедил. И намекнул после этого, что если и получится нехорошее, вроде временного захвата медсанбата, например, диверсионной группой врага - лучше быть в белом халате при раненых, чем убегать в лес. Могут не разобраться враги и застрелить, не поняв, что это медсестра или врач. Тем более, что теперь поодаль весьма явственно громыхало.
   - Воооздух!!! - истошно заорал кто-то снаружи. И этот вопль подхватили истерические голоса, женские в основном. Да это же паника настоящая! Прекратить срочно!
   Обычно величавый Левин молнией выскочил из палатки, увидел, что его подчиненные слепо и глупо мечутся по расположению, только что хрупкая терапевт Потапова с разбегу столкнулась с могутной медсестрой Берестовой и чуть до смерти не убилась, а в воздухе как-то неторопливо плывут черные незнакомые силуэты самолетов.
   Истерику надо было немедленно гасить. Левин картинно простер вверх руки и заорал совершенно казарменным голосом:
   - Отставить!!! Стоять!!! Прекгатить!!!
   Очумелые дамы уставились на своего начальника круглыми глазами. Они никогда не слышали от интеллигентнейшего Давида Моисеевича такого иерихонского рева.
   - Мы обозначены как медицинское учгеждение! Гегманцы не имеют пгава нас атаковать! Всем занять свои места и пгодолжить габоту!
   Левин умел орать. И всегда использовал это вовремя. Женщины обалдело переглянулись.
   Словно услышав главврача, немецкие самолеты - а сейчас уже отчетливо были видны свастики на стабилизаторах и странная непривычная окраска самих самолетов, их обрубленные как топором концы крыльев и хищно торчащие, словно птичьи лапы, шасси - снизились и неторопливо описали вокруг поляны несколько кругов. Тяжелый рев моторов заполонил весь лес. Потом так же не торопясь, немецкие бомбардировщики набрали высоту и пошли прочь.
   Командир медсанбата перевел дух, стараясь, чтобы это было незаметно. Честно говоря - он и сам испугался. так, самую малость. Но все получилось как и говорил.
   - Вот! Сами видите - немцы соблюдают конвенцию. Продолжаем габотать!
   И про себя подумал:
   - А мои акции сейчас поднялись. Вон как они на меня теперь смотрят!
   Тут его внимание привлекла резкая перебранка там, где стояла палатка сортировки. Криком кричали, надо спешно разобраться. Раньше бы послал кого-нибудь, но сейчас понял, что лучше вмешаться самому, в такие моменты авторитет нарабатывается на годы вперед и не стоит упускать такой случай. если все удачно складывается. И главный врач поспешил, величественно, но быстро к месту разгорающегося скандала.
   От увиденного поморщился. Расхристанная полуторка, драная, битая и грязная, в кузове вполвалку, неряшливой кучей человеческие тела, тоже в земле, в крови, вяло копошащиеся. словно порубленные лопатой дождевые черви, перед машиной сипло орущий что-то неопрятный командир - судя по мятой фуражке и пистолету в руке. Перед ним растерянный терапевт, временно исполняющий обязанности командира сортировочного взвода.
   - Что здесь пгоисходит? - резко и громко своим ранее скрываемым командным голосом рявкнул Левин.
   - Давид Моисеевич, это не наши! - возопил терапевт трагически.
   Левин опешил. Он много слышал про вражьих диверсантов, принимающих любые личины и ту даже немного испугался. Другое дело, что измочаленный и грязный командир перед ним, вывоженный в земле и пыли так, что и звание не разберешь, как - то не походил на лощеного европейского диверсанта.
   - Ваш сукин сын не принимает раненых, дескать, мы не из вашей дивизии! - рявкнул извозюканный, тряся в воздухе пистолетом. Тоже грязным.
   - Прекгатите вопить, тут лечебное заведение, а не кабак! - строго велел главный врач. Грязный сбавил обороты, опустил пистолет дулом к земле.
   - Ганеных - принять! Вы - помогите газгрузить! Все, газговор окончен, надо готовить опегационную. Вы не забудьте заполнить документы и поместить кагточки очегедности! - строго и важно вымолвил Левин, величественно повернулся и пошел к себе.
   Теперь надо было показать класс в хирургии и после этого можно быть уверенным в том, что коллектив будет слушаться безоговорочно и все приказы исполнять моментально и с рвением. Хорошие перспективы разворачиваются, подумал он, готовясь к операции.
   Уложенный на стол в операционной палатке раненый был плох. Многочисленные осколочные ранения проникающие в брюшную полость, уже без сознания, пульс нитевидный, дыхание... очень похоже на агонию. Запахло эфиром. Левин подумал о том, что скорее всего это безнадежный пациент и лучше бы его по пироговской классификации - в четвертую категорию "только уход и облегчение страданий", а вместо него на стол кого-то более перспективного в плане лечения, но уже делал разрез скальпелем по белой линии живота, собираясь ревизовать органы брюшной полости.
   - Раненые пошли потоком, сейчас как раз танкистов раненых самовывозом доставили. Ожоги тяжелые - доложил терапевт с сортировки, сунув голову в палатку из тамбура.
   Стоявшая к нему спиной медсестра Берестова недовольно поморщилась.
   И вздрогнула от истошного крика многих голосов: "Воооздух!!!"
   Уже слышанный сегодня грозный рев авиационных моторов над головами, на самой малой высоте, тени, проскользнувшие по палатке на бреющем полете. Звук слабел, удаляясь.
   Левин, брюзгливо:
   - Ну сколько можно этим паникегам говогить! Я не могу отогваться от опегации, вы немедленно прекгатите панику!
   Терапевт робко кивнул и выскочил наружу.
   - Удивительно глупые люди! Пгодолжаем! - сказал недовольно Левин. Посмотрел наверх - там опять грохотали чужие моторы, приближаясь снова.
   - И эти разлетались, делать им нечего, эфедгонам дгяблым - выругался хирург. В этот момент раненый неожиданно пошевелился, нога свалилась со стола и тело перекосилось, соскальзывая прочь. Левин не успел рявкнуть, медсестра кинулась и поймала падающего пациента, двинула его обратно и тут же вопросительно глянула в глаза главврачу, потому как над головами словно рой майских жуков зажужжал. Жестяных майских жуков.
  
  
  Радиопереговоры (перевод с немецкого)
  
  Уверенный баритон, с нотками почтения: Бивень -1, Бивень - 9 сообщил, что не нашел цель.
  
  Баритональный тенор, начальственно: Око-2, они опять решили что по-прежнему в яслях? Они собираются взрослеть? Или им вечно нужна нянюшка? Приготовь краску, будем менять им эмблемы на соску и плюшевого мишку!
  
  Уверенный баритон, с нотками почтения: Бивень -1, вас понял, принято к исполнению.
  
  Баритональный тенор, начальственно: Момент, Око-2, у них что на подвеске?
  
  Уверенный баритон, с нотками почтения: Контейнеры с "бабочками", хефе.
  
  Баритональный тенор, начальственно: Око-2, смена цели для Бивень - 9, прими координаты (указание координат по карте генштаба Рейха), скопление живой силы противника. Цель маркирована, заметна с трех километров, если и ее не обнаружат - краска, кисти - исполнить до завтра.
  
  Уверенный баритон, с нотками почтения: Бивень -1, вас понял, принято к исполнению.
  
  Несколько позже в том же районе.
  
  Молодой тенорок, пытающийся говорить солидным басом: Око-2, обнаружил цель по указанным координатам. Какая-то ошибка. Это есть медицинское учреждение, обозначения красным крестом. Живой силы не обнаружено.
  
  Уверенный баритон, с нотками превосходства: Бивень - 9, вы собираетесь опять привезти бомбы обратно? Хефе как раз возвращается. Мне доложить, что краска и кисти готовы?
  
  Молодой тенорок, пытающийся говорить солидным басом: Око-2, но это госпиталь!
  
  Уверенный баритон, с нотками превосходства, покровительственно: Бивень - 9, вы наблюдаете там военнослужащих противника? Технику?
  
  Молодой тенорок, пытающийся говорить солидным басом: Око-2, подтверждаю. Вижу военнослужащих, грузовики, даже танк есть. Но...
  
  Уверенный баритон, с нотками превосходства, покровительственно: Бивень - 9, вам что-то непонятно в полученном приказе и целеуказании? Или вы все-таки решили перекрасить эмблему эскадрильи? Мне сообщить Бивню - 1, что вы отказываетесь от выполнения приказа?
  
  Молодой тенорок, пытающийся говорить солидным басом: Око-2, приказ понят, принят, исполняю!
  
  Старший лейтенант Берестов, начштаба медсанбата.
  
   С самого утра пришлось заниматься совсем даже не своей работой. Но с этими медиками хуже, чем в авиации, хоть и форму носят, а штатские по натуре своей. И то, что его попросили (именно попросили, а не приказали) - совсем сбивало с панталыку. Даже и отказать оказалось сложнее. Так бы ответил, что не положено ему, начальнику штаба, лично гоняться по близлежащей местности с уточнением маршрутов эвакуации, но когда просят, да еще и сам видишь, что больше-то и некому...
   Говоря короче, Берестов трясся в тесной кабине обшарпанной полуторки вместе с шалопутным медсанбатовским водителем Мешалкиным, пожилым уже мужчиной под сороковник, отличным водителем, толковым малым, но с разными бзиками, отчего в медсанбате его считали чуточку не от мира сего, если вежливо выражаться.. Первое время считали, что он немножко с прибабахом, то есть тронутый, но раз медкомиссию прошел - значит в порядке. Форма на нем сидела мешком, ходил он косолапо, но зато оказалось, что вверенная ему машина - всегда почему-то исправна и на ходу, а задачи этот странный малый выполняет в срок и точно. К тому же - еще и не пьющий. За это ему прощали многое, в частности странную привычку зачастую говорить стихами, чаще всего - явно собственного приготовления, потому как стихи были тоже странноватыми, если не сказать большего. Берестов не раз с ним ездил по служебным (иногда - и не совсем служебным) надобностям и уже не то, чтобы привык, а скорее смирился со странностями шофера.
   Вот и сейчас, когда была поставлена боевая задача - найти полковые медпункты и провести прокладку маршрутов от них до медсанбата, Мешалкин вместо чеканного "есть!" выдал:
  -Лишай стригущий, бреющий полёт...
  В чём сходство их? В движении вперёд.
  И ты, приятель, брей или стриги,
  Но отступать от цели не моги!
  (Здесь и далее использованы стихи поэта-фронтовика В.Шефнера)
   Берестов только носом фыркнул, не стал делать замечания, все равно - без толку, игнорирует. Задачка была поставлена нетривиальная, вообще эта война была какая-то дурацкая. Все пока шло странно и не так, как положено. Командование дивизии явно не справлялось со своими обязанностями, на взгляд матерого штабника Берестова. Связь, которую полагалось обеспечивать сверху вниз, была из рук вон, расположение полков было непонятно где. В том полку, который найти удалось, не оказалось медпункта вообще, так сложилось, что практически все положенные по штату медики как раз перед войной уехали в плановый отпуск и заменить их было некому, потому как оставшийся на хозяйстве зеленый терапевт явно растерялся перед объемом новых задач и как с удивлением обнаружил Берестов - вообще не понимал толком, что должен делать. И ему, пехотному командиру, пришлось на пальцах растолковывать медику, что в стрелковой роте должны быть организованы санотделения из командира отделения сержанта-санинструктора и четырёх санитаров, на всех положен один пистолет и обязательно выдать. В каждом батальоне надо организовать санвзвод - из командира взвода, 3 фельдшеров и 4 санинструкторов. На них положен по штату один пистолет и две винтовки. И, наконец - организовать полковой медпункт силами санроты, в которой (тут Берестов опять блеснул четким знанием приказов и штатов) кроме старшего полкового врача - командира было ещё 3 врача, 11 фельдшеров и 40 лиц рядового состава. На них, исключая старшего врача, полагалось 4 пистолета, 27 винтовок, 13 повозок и 9 грузовых автомобилей, а также одна полевая кухня. И на кухне начштаба особо заострил внимание, потому что больных и раненых, кроме тех, кому не показано по характеру ранения, например, в брюшную полость, положено кормить и всяко напоить горячим сладким чаем. Это - с важным видом заявил старлей - облегчает страдания и помогает стабилизировать состояние!
   - Да откуда же я все это возьму? У меня на все про все я сам, да трое фельдшеров. И санинструкторов с десяток! - жалобно возопил чертов лекарь.
   - Да хось годи - грубовато ответил разозлившийся Берестов. По рангу он вообще-то был ниже, чем стоявший перед ним потный и жалкий военврач третьего ранга, но по положению и должности - пожалуй и постарше, а уж по знаниям - и тем более.
   - Как вы со мной разговариваете? - возмутился невзрачный лекарь в плохо подогнанной и помятой форме.
   - Хах могу! Сам ше видишь! - поставил его на место Берестов и тем же шепеляво невероятным говором своим, изменяя сейчас привычке помалкивать при посторонних, (потому как стеснялся своего корявого произношения) прочел краткую лекцию о том, что раненых бойцов и командиров с поля боя надо вытаскивать в ротные пункты сбора раненых, из них - в батальонные, а оттуда - еще глубже в тыл - в полковой. Откуда их эвакуируют в медсанбат, спасая жизни и здоровье. Причем на всех этапах эвакуации надо оказывать соответствующую помощь - от первой в роте и первой медицинской - в батальоне до врачебной медицинской хирургической в санбате. Все это чертов терапевт должен был знать и сам, да и получше пехотного командира, ан слушал внимательно, чуть ли не как откровение свыше.
   Назначил ему место сбора раненых его полка, который как раз спешно окапывался и покатил обратно в медсанбат, украшая по дороге деревья потрепанными фанерными указателями "медсанбат" со стрелкой, да кусочками бинтов, так как этих указателей было всего шесть на все про все. А ведь еще два полка искать надо. Впечатления у старлея были мерзкими. И безграмотный в военном деле одинокий терапевт в полку и то, что по прикидкам опытного пехотинца в самом полку штат был не заполнен не только медиками, но и строевыми командирами, да и полосу обороны нарезали вроде как вдвое большую, ехать пришлось вдоль позиций что-то долговато - все это сильно портило настроение. Подловили нас немцы со спущенными штанами - вертелось в голове. И надо же сообразить - отпустить всех лекарей из полка в отпуск прямо перед войной! Ведь не шарашкина контора, армия! Должны же планировать отпуска командного состава! Так ведь и заместитель командира дивизии по медчасти - тоже в отпуске и не вернулся еще! Судя по бурчанию Мешалкина и у шофера возникли те же мысли:
  - Жизни нет, счастья нет,
  Кубок жизни допит, -
  Терапевт-торопевт
  На тот свет торопит.
   Нет, то, что война - это организованный хаос - Берестов отлично знал и на собственном опыте. И все знать невозможно и все предусмотреть - тоже, потому как противник старается поломать все твои планы и намеренья, это ж драка в полный мах и насмерть, а не дружеские посиделки! На войне человек часто попадает в ситуацию непоняток и растеряшек. Когда нихрена умного придумать не сможешь или не успеешь. Для этого вызубрен устав, поступай по нему. Но ведь не зря Родина тратила время и средства, обучая тебя всякому - разному. Если чувствуешь себя в состоянии выработать оригинальное решение - действуй, победителей не судят. Но должок сполна отдай. Нельзя подводить тех, кто рассчитывает, что план ты отработаешь полностью. Может, от этого все сейчас и зависит, хоть ты и не знаешь. И растяпство терапевта очень разозлило.
  - Друг-желудок просит пищи,
  В нём танцует аппетит,
  В нём голодный ветер свищет
  И кишками шелестит! - своеобразно напомнил о том, что наступило давно время обеда, шофер. Как раз въехали на территорию разворошенного муравейника, который назывался по недосмотру медсанбатом.
   - Повшаса да всё пго всё! - строго сказал старлей.
   - А заправиться? - искренне удивился Мешалкин.
   - Да всё! - не отступился Берестов.
   Шофер приуныл и косолапо побрел прочь, безнадежно бурча под нос:
  - Прекрасное, увы, недолговечно,
  Живучи лишь обиды и увечья!
   А Берестов сразу же кинулся жену искать. Все, что он сегодня видел - страшно не понравилось и он хотел уже в который раз попросить ее немедленно уехать, как вольнонаемная она это сделать могла, так уж получилось, что хоть и военнообязанная - а не призвали пока формально. Нашел достаточно быстро, она обрадовано улыбнулась и на душе у мужа потеплело, но надоевший ей разговор пресекла сразу и жестко:
   - Мусик, я же тебе объясняла уже, что - извини, но - нет! Вот еще мне не хватало сейчас тут мотаться куда ни попало под бомбами! Ты же сам видел, сколько беженцев - в таком потоке ничего хорошего быть не может и стреляют по ним с воздуха и бомбы кидают! А тут мы в лечебном учреждении, нас защищает европейское мировое право и конвенции - тут точно безопаснее. И кто меня, толстеющую, кормить будет, а медиков как-никак снабжают очень неплохо, у врачей вообще паек, как у летчиков, 7 категории! Немцы, хоть и фашисты, а всегда были приличными людьми, законопослушными, вот и Левин говорит. Если подписали конвенции - будут соблюдать. Давай прекратим этот ненужный спор - пресекла она бульканье мужа.
   И добавила:
   - Скажи "Аддбуз!"
   - Аддбуз - покорно выговорил Берестов. Его жена достала по случаю на одну ночь тетрадку с упражнениями для логопедов, старательно переписала под копирку, расплатившись с коллегой вторым экземпляром, и теперь старательно отрабатывала с мужем приемы возвращения нормальной речи. Старлей покорно повторял и повторял упражнения, не очень веря в то, что когда-нибудь сможет говорить как прежде. И сложнее всего было с буквой "р". По таинственной тетрадке получалось, что можно постепенно научиться говорить эту чертову букву путем перевода ее из нормально выговаривавшейся буквы "д".
   - Опять с утра не ел ничего? - проницательно и строго глянула медсестра на мужа.
   Тот вздохнул, развел руками.
   Тогда она вытянула из кармана халата маленький кулечек из грубой оберточной бумаги, сунула ему в карман.
   - Это сахар. Сахар мозгам совершенно необходим. Если нет симптомов диабета, смело ешь во время мозговой работы. Тебе сегодня пригодится, точно вижу.
   - А ты? - попытался достать кулечек грозный муж.
   - Я ела. Мне хватит. И работа у меня не умственная. Это у вас, мужчин, вся работа - умственная, даже когда речь идет о вышибании мозгов!
   - Берестова! Куда ты пропала, давай быстрее обратно! - завопил из-за палатки женский голос.
   - Ну все, мне пора - клюнула поцелуем в губы и гаркнула: - Иду, иду!
   И ушла, подмигнув.
   А муж успел всухомятку что-то схарчить и поспешил выполнять боевую задачу дальше, вытянув Мешалкина из-за сколоченного из горбылей стола, где тот трапезничал. -- То я в храме, то я в яме,
  То в полёте, то в болоте,
  То гуляю в ресторане,
  То сгибаюсь в рог бараний - грустно откомментировал это событие поэт-шофер, с печалью озирая покинутую кухню.
   Только отъехали на несколько сот метров, как дорогу пересекли стремительные тени. Мешалкин вдарил по тормозам от души, так, что чуть сам не воткнулся лбом в стекло, а не очень ожидавший этого пассажир приложился о холодную гладкую поверхность сильно.
   - Воздух! - испуганно мяукнул Мешалкин и неожиданно прытко выскочил из машины. Берестов, ругаясь из-за ушибленного лба, вылез из кабины не столь проворно, но и не мешкая. В небе над медсанбатом давали круг самолеты. И их очертания были непривычны. Он кинулся обратно, потом опомнился и остановился. Эти бомбардировщики не кидали бомбы, а спокойно кружили в воздухе, урча моторами. Видимо и впрямь - соблюдают конвенцию, не трогают медицину. Глупо бежать, врываться взмыленным идиотом. Стыдобища! И начальник штаба развернулся и спокойно пошел обратно к автомобилю, стоящему одиноко на дороге.
   - Ложись, тащ стррлт! - завопил фальцетом прячущийся в кювете шофер. Рев моторов стремительно накатывался сверху, Берестов резко обернулся - и обомлел, один из самолетов быстро снижался и выглядел совершенно иначе, чем другие, шедшие поодаль и выше. Те выглядели силуэтами в профиль на фоне неба. А этот шел в лоб. И судя по тому, что сейчас начальник штаба видел его анфас - собирался атаковать!
   Крайне неприятное зрелище - боевой аэроплан, атакующий конкретно тебя! Век бы не видать! И старший лейтенант опрометью кинулся в кювет, слыша уже не только рев двигателя и свистящий шелест пропеллера над головой, но и резкое, отчетливое стрекотание пулемета.
   - Промазал, скотина! - весело подумал Берестов.
   А когда выбрался из придорожной канавы, отряхиваясь от пыли подошел к машине и увидел грустного шофера, понял, что нет, не промазал, к сожалению.
   Мешалкин поглядел на него глазами страдающей коровы и сказал:
  - На пивном заводе 'Бавария'
  В эту ночь случилась авария!
   Судя по тому рою пуль, что ворохом выплюнули на одинокий грузовик пулеметы аэроплана, можно было ожидать всего чего угодно, вплоть до самого страшного, но оказалось, что попало в машину всего две пули - одна бесполезно продырявила и так обшарпанные доски борта кузова, другая - пробила днище и колесо.
   Глядя на сплющенную покрышку, Мешалкин бодро сказал:
   - Сейчас починим! Совсем быстро! Если вы, конечно, подмогнете, тащ стршалтн!
   И тут же загремел инструментами в жестяном ящике.
   Некоторое время Берестов прикидывал, а не дернуть ли в медсанбат, благо отсюда палатки с красными крестами отлично были видны, еще хотя бы парой слов с женой перекинуться, очень уж хотелось, но потом решил, что стоит машина на дороге так вызывающе, что словно таракан на столе - просто просит любого пролетающего прихлопнуть!
   К автотехнике старший лейтенант относился с некоторой опаской, в училище дали поводить грузовик - несколько минут, да объяснили, что он состоит из четырех колес, баранки и мотора с кузовом и кабиной. Дальше знания пехотного командира не простирались и то, что сейчас делал шофер, выглядело в глазах Берестова практически шаманством.
   Когда колесо было уже собрано и оставалось только присобачить его на положенное место оба ремонтника вздрогнули и уставились безотчетно сначала друг другу в глаза, а потом, как по команде - в небо.
   Гул самолетов. Чужих.
   Опять те самые, с обрубленными словно ножом стабилизаторами, выступающими как у атакующих хищных птиц лапами - шасси и желтыми носами. Неторопливо описывали круг над медсанбатом.
   - Медом им тут что ли насыпано? - хрипло сказал Мешалкин. Старлей не ответил, ему почему-то стало страшно. Видел перед войной в кино про Африку как так же лениво вроде, но неотвратимо кружили над умирающей зеброй противные голошеии грифы - стервятники.
   - Уходят! - облегченно заметил шофер.
   - Аха! - ответил непроизвольно Берестов, сопровождая взглядом удаляющиеся силуэты. От сердца отлегло.
   А потом сердце замерло. Дух перехватило от странного чувства падающего неотвратимо несчастья, когда глаза видят, а мозг категорически всеми силами отказывается напрочь глазам верить. Вот как единственно ценная в обстановке комнаты ваза падала - глаза видели, а сам хозяин даже не дернулся, словно не веря, что сейчас это творение искусства за 20 рублей вдребезги разлетится при ударе об пол.
   Немецкие аэропланы отошли прочь так, что стали просто черными черточками в голубом безоблачном небе, потом что-то сделали неуловимое, но моментальное и четкое, превратившись в изломанную, практически без разрывов, линию и стремительно стали становиться крупнее и крупнее, потому как приближались. Идя сплошным фронтом, почти крыло к крылу на самой малой высоте - по деревьям судя - и 30 метров нету - стали осыпаться какими-то мелкими детальками, одинаковыми, весело поблескивавшими на солнце - и прямо на медсанбат!
   Это никак не могло быть бомбежкой! Берестов не раз видел в кино - как бомбят, пару раз и вживую видел, но тут -то все было не так! Это не бомбы, не могут кидать бомбы с такой высоты! Листовки наверное! Точно - листовки! - старательно подсунул услужливый мозг утешительную мысль в тот момент, когда глаза старлея точно доложили о том, что видят совершенно иное: на зеленые палатки с хорошо заметными полотнищами - красные кресты на белом - стремительно накатывалась волна серо-желтого, пухлого дыма, которая не была единой, а ее составляли сотни моментально вздувавшихся дымных шаров, слышался словно треск разрываемого брезента, огромного и грубого, а потом палатки исчезли и вместо них совсем близко уже весело и бодро полыхнули десятки маленьких вспышек, давших те же самые клубы дыма. Не стало медсанбата, только облако серого и бурого дыма в прогале дороги, а поляну и не видно вовсе! Ревя моторами, бомбардировщики с крестами на крыльях грозно и мощно проскочили прямо над головами, а Берестов уже несся галопом туда, где еще минуту назад бодро стояли палатки его медсанбата.
   Начальник штаба услышал лопатками нагоняющий рев и барабанную дробь пулеметов, метнулся в сторону и кубарем свалился в кювет, гром проскочил над головой и старлей упорно и тупо рванулся туда, где оставалась жена. Жена и ребенок, которого он уже привык считать сыном. Туда, где вставшие в карусельный круг бомбардировщики по очереди сыпали пулеметные очереди, скатываясь словно с горки и, отстрелявшись, уходили вверх, занимая свое место в этом лютом аттракционе.
   Навстречу бежали орущие, окровавленные люди. Краем сознания Берестов отметил, что некоторые, те, кто сообразил - бежали в лес и там мелькали белые халаты, несколько перепуганных до смерти, потерявших голову, наоборот мчались в чистое поле.
   Дым, затянувший вонючим туманом всю большую поляну нестерпимо вонял горелой взрывчаткой, сразу резануло глотку и тут же начался душный кашель. Мимо, в дымном полумраке, прошитом острыми солнечными лучиками, протопотала великоватыми сапогами медсестричка из новеньких. Бежала слепо, неуклюже, зажав окровавленными ладонями лицо, между пальцами неудержимо лило кровищей и странно смотрелся белый халат, густо заляпанный алым, как-то непривычно веселый, почему-то напомнивший первомайскую демонстрацию, белые женские платья с кумачом плакатов. Берестов не успел ее ни окликнуть, ни схватить за рукав, девчонка со всего разбега врезалась в обломанную березу, с хряском ударившись головой о ствол и повалилась как тряпичная кукла.
   Совсем рядом фонтанами взлетела земля, комочки хлестнули по лицу. Старлей отмахнулся нелепо рукой, не понимая - куда бежать. Все вокруг страшно и совершенно изменилось, не было ни одного ориентира, к которому можно было прицепиться, засыпанная каким-то мусором, раскуроченная земля, на которой и травы-то толком не осталось, исчезнувшая опушка леса - только торчали обрубленные шпыньки, раньше бывшие кустами и деревцами, обломанные деревья и какой-то мусор. И не видно ничего в этом проклятущем дыму, в котором и какие-то горящие листочки бумаги порхают. Крики, вой, стон, матерщина, мечущиеся словно курицы с отрубленной головой, расхристанные обезумевшие люди.
   Впереди и слева что-то разгоралось видным даже сквозь вонючий дым рыжим злым пламенем. Особо в медсанбате гореть так было нечему, кроме как грузовикам. Значит оттуда и плясать. Перхая и кашляя, Берестов ломанулся туда, чуть не угодил под танк, выпрыгнувший из полумрака и тут же умчавшийся. Танк был наш, облеплен людьми, на броне сидело и цеплялось за поручни несколько забинтованных бойцов. Один из них что-то крикнул, широко разинув рот, отскочившему старлею, но тот ни черта не понял. Кинулся дальше. Перепрыгнул через чье-то раздавленное гусеницами тело, упрямо пробиваясь к огню. Еще комья мяса, грязного, в листьях. Огонь. Точно - грузовики горят. Раскуроченные, непохожие на себя, но колесо горящее помогло и вонь жженой резины. Значит тут где-то приемно - сортировочное, хирургия - за ним. Разломанные ящики. Ломаные ветки. Двуногая табуретка. Окровавленные бинты. Блестящие помятые биксы, лежащие открытыми вопреки всем уставам и правилам прямо на земле. Россыпь неприлично сверкающих хирургических инструментов. Снизу кто-то схватил за ногу, механически вырвался не глядя, потому как впереди торчала в дыму станина перевернутого операционного стола. Жену увидел чуть позже, она лежала ничком вперекрест на раненом пациенте, который хрипел и пускал кровавые пузыри. Подхватил грузное и податливое тело под мышки, перевернул. Вроде ран нет. Глаза закрыты, только щека немножко в земле. Растерянно обернулся вокруг, надеясь увидеть кого-нибудь, кто может помочь. Куда там! Глаза слезились, кашель драл легкие и гортань. Аккуратно похлопал жену по щекам, надеясь, что придет в себя. Без толку. Вспомнил, что в лес бежали белые халаты. Хекнув, взвалил ее на плечо и побежал как мог, удивляясь, насколько она в бесчувствии тяжелее. Тошнило от вони горелого тола. В лесу стало дышать чуточку получше, а потом обрадовался, увидев стоящую на четвереньках и тяжело блюющую терапевта Потапову.
   Аккуратно уложил жену на землю. Неловко потрогал за плечо терапевта.
   - Доттог! Доттог! Нужна помощь!
   Потапова уставилась белыми глазами, перевела с трудом дух. Остро воняло блевотиной. Берестов понял, что женщина его не слышит. Бить женщину - врача по щекам физически не смог, начал трясти ее за плечи, так что голова замоталась.
   - Оставьте! Какого черта! - наконец, огрызнулась терапевт. Вытерла тыльной стороной ладони рот, глянула зло, устало - но уже осмысленно.
   - Моей жене нужна помощь!
   Медленно, словно древняя ветхая старуха, Потапова повернулась к Берестовой, осмотрела, на взгляд мужа, как-то поверхностно, в несколько движений, потом, сутулясь и ежась, сказала:
   - Мне жаль, Дмитрий Николаевич!
   Старлей не понял.
   - О чем вы?
   - Ваша супруга мертва. Мне жаль. Я ничего не могу сделать. Она - мертва. Идемте, нам надо помогать другим людям.
   - Но она же даже не ранена! И взрывы были не сильные! Я же видел! Ее не могло насмерть контузить! Вы ни черта не разбираетесь в медицине, как вы такое говорить можете, вы не врач, вы - коновал! - поперло совершенно неожиданно для самого начштаба потоком, только выговорить все это он не мог физически и потому запыхтел, зашепелявил как вскипевший чайник, так что слюни полетели.
   Покорно, словно с капризным ребенком уставшая мать, Потапова снова взялась за осмотр лежащей рядом медсестры. Глянула на свои окровавившиеся пальцы. Посмотрела с явным сочувствием на мужа убитой и, зачем-то задрав подол халата покойницы, монотонным голосом сказала:
   - Она стояла наклонившись, Дмитрий Николаевич, осколок попал ей в промежность. Думаю, что пробил до сердца. Она была убита раньше, чем упала на землю, можете мне поверить. Потому кровотечения практически не было. А вы не заметили раны сразу. Сожалею.
   Берестов очумело смотрел - и не понимал, что она говорит. Да и слышно было плохо - самолеты по головам ходили и пальба не прекращалась ни на минуту.
   Так и не понял.
   И не понял - как он оказался на другой стороне поляны. Словно провалился. Ничего не мог вспомнить. Только что-то по колену било при каждом шаге. Остановился, посмотрел. Наган болтается на ремешке. Глянул автоматически - все патроны расстреляны. Также привычно, как тренировался, выбил шомполом пустые гильзы, вставил патроны из кармашка, сунул оружие в кобуру.
   Показалось, что времени прошло много. И дым уже развеялся и самолеты куда-то делись. Ему теперь оставалось понять, где он находится - и что дальше-то делать? Состояние было словно после наркоза и операции - слабый как пришибленная мышь, в холодном поту словно искупался. Даже и знобило чуток. Голова как чугунная. Зато ноги деревянные, не гнутся.
   Надо найти медсанбат свой. Там жена. Надо найти.
  
  
  
  Военврач третьего ранга Потапова, терапевт.
  
   На секунду отвлеклась - а увечного начштаба как ветром сдуло, видно перемкнуло от горя в простреленной голове, шарики за ролики заскочили. И дальше-то что делать? От бомбежки терапевт слегка оглохла и очумела, потому соображала с трудом. Что делать - совершенно непонятно, такому не то, что не учили, даже и не заговаривали никогда, а теперь с поляны, где совсем недавно гордо стоял медсанбат, пер волнами вонючий дым. И кричали люди, которым было очень больно.
   Потапова встряхнулась, взяла себя в руки и зашагала, держась как можно более уверенно, назад, туда, где была ее госпитальная палатка. И тут же, ойкнув совершенно по - детски, бросилась на землю, стараясь вжаться в нее всем телом, потому что прямо на голову, завывая обвальным ревом мотора и пулеметов рухнул самолет, когда совсем уже с жизнью простилась, чужая машина прекратила пальбу, зарычала уже удаляясь, и тут же на ее место свалилась другая. Хотя доктор крепко-крепко зажмурилась и заткнула уши, рев чужой силы наверху буквально тряс ее тело и вытряхивал душу. Нелепо поползла прочь, пока не уперлась головой во что-то твердое, но некоторое время все еще бесполезно сучила ногами, сдирая подметками лесной мох, словно дурковатая и упрямая черепаха. Замерла в паническом ужасе.
   - Докторица, докторица, делать-то что? - тряс ее кто-то за плечо.
   И тише, вроде стало, то есть шума много, но все-таки - не трясутся зубы во рту.
   Санитар Петренко из ее отделения. Семейный, солидный, надежный резервист, а тут посмотрела - сам растерялся и вид напуганный, лицо от пота блестит, губы дрожат.
   Резко села, стыдливо оправила задравшуюся непристойно юбку. Сказать-то что? Ведь ждет подчиненный от начальства мудрости и точных указаний. Ей бы кто чего посоветовал!
   - Что у нас там? - смогла выговорить связно.
   - А все, нету больше нашего медсанбата - просто ответил санитар и вдруг у него по загорелой морщинистой физиономии потекли светлые, какие-то совсем прозрачные слезы.
   - Как?!
   - Всех поубивало! И Кравчука и Мищенко и Савченко! Как взорвалось все! Все вдребезги! - запричитал, перечисляя Петренко.
   - Так. Нам надо найти командование! Где Левин? - по возможности строго, но дрожащим голосом, пролепетала ошарашенная и этими сведениями докторица.
   - Не знаю. Они вон с этой медсестричкой в операционной были, мы им как раз на стол пехотного старшину притащили.
   Петренко с опаской уставился на тело Берестовой, словно от него могла исходить какая-то угроза. Видно было, что он с трупами раньше дело не имел и потому побаивается их. Потапова покрутила головой, прислушалась. Самолеты улетели. Значит надо идти, найти главного врача, то есть начальника медсанбата, доложиться, получить указания и работать дальше.
   Когда вышла на... Нет, назвать это место недавнего лютого погрома поляной уже не получалось никак, вообще незнакомое, загаженное , исковерканное, испакощенное место!
  Словно и не было тут на этой перерытой небрежно и жестоко земле медсанбата - все засыпано вырванной землей, перемешано со всяким мусором, ровное все - потому как все палатки исчезли, словно их ветром сдуло, трава даже, которая была зеленой и блестящей теперь как пережевана. И дымится в десятке мест, а там, где был сортировочный взвод - густо коптят догорающие грузовики. И по поляне потерянно бродит два десятка людей - из двух сотен! Ужаснувшись в душе, но держа на лице маску уверенности, Потапова зашагала туда, где была операционная палатка. Хоть Левин оказался прекраснодушным идеалистом, то есть дураком набитым, а хоть какое начальство лучше чем вообще никакого - это доктор твердо знала.
   И удивилась и обрадовалась, что мертвецов по дороге попалось всего пятеро, лежали в таких неестественных позах, что и проверять бесполезно, еще в институте студенткой убедилась, что умершие лежат иначе, чем живые, но без сознания. Мякнет человек, как сдувается все равно что. Узнала среди мертвецов только одного - терапевта из приемного отделения. Лежал тот, скорчившись, словно эмбрион, в грязной, пыльной траве. Стараясь не показывать удивления Потапова озиралась вокруг, совершенно потрясенная. Она просто не понимала - как так? И комочек в горле пульсировал, только б не разрыдаться. Хватит тут и одного Петренко!
   - А начальство у нас - того! - неожиданно сказал кто-то за спиной. Оглянулась, скрывая испуг. Двое санитаров - те самые, которых Петренко уже похоронить успел. Кравчук и Савченко, живехоньки, только у одного на лбу царапина и нос распух.
   - Это вы о чем? - спросила женщина.
   - Главный помер - буднично и вроде как с легким злорадством заявил Кравчук, а его приятель поднял к лицу докторицы странный предмет. До нее не сразу дошло, что это кусок черепной кости с длинным локоном седых волос. Левин очень гордился своей шевелюрой и на укладку локона, который на взгляд прогрессивной и современной Потаповой скорее подходил для гоголевского Хлестакова - этакий кандибобер над лбом, тратил много сил и времени. Теперь за этот самый локон и держал кусок головы своего командира суровый санитар.
   - О, а вы живы - искренне обрадовался Петренко.
   - Ну а то ж! - не без хвастовства откликнулся Савченко и спросил у Потаповой: "Шо дальше делать будем?"
   А Кравчук как бы в воздух вымолвил, глядя в сторону: "Начальство в дивизии б надо оповестить, что сюда раненых не гоже возить".
   Потапова ухватилась за эту поданную идею.
   - Точно, так и надо сделать! Кравчук, доберитесь до штаба - доложите там о состоянии дел, чтоб помощь прислали.
   - Один могу и не дойти. Для гарантии бы с дружбаном идти лучше, мало ли меня по дороге немцы подстрелят - вон как разлетались! - опять как бы в воздух высказался Кравчук.
   - Да, да, понимаю! Конечно, идите вдвоем! Поспешите только! - попросила она мужчин.
   - Есть, товарищ доктор! Тильки паек возьмем из запасов суточный, а то конец неблизкий, а мы не ели! Держи Петренко! Ну, покеда! - и парочка санитаров без суеты, но быстро покинули и растерявшуюся докторицу и напуганного товарища, который шарахнулся на пару метров в сторону, когда невозмутимый Савченко протянул ему раскачивающуюся на пряди волос часть черепа.
   - Вот, настоящие мужчины, приятно с такими находиться, обстоятельные. А Петренко - трусоват, видно, конечно, хотя могли бы с куском головы Левина и поучтивее обойтись, но ведь тоже напугались, переживают. Опять же простые люди, у них все без этикета, опять же и про еду не забыли крестьяне. Ну а с локоном этим... Они же санитары, всякое видали, вот и не боятся трупов и крови. Простые люди без этих всяких интеллигентских мерихлюндий, прочно стоящие на земле, даже немножко завидно, какое у них самообладание!
   Тут она спохватилась и кинулась собирать выживших. Люди поднимались из травы, опасливо вылезали из леса, очумело трясли головами. Многие стали плохо слышать и словно бы поглупели. Убитых оказалось совсем не так много, как показалось вначале - всего 18 человек. Раненых оказалось гораздо больше, в разы - причем сразу было не понять, кто просто перемазан в чужой крови, а кто серьезно покалечен сам, только еще не понял, насколько все плохо, вроде миловидной медсестрички из приемного отделения. Той, которая стеснительно улыбаясь, спросила Потапову - смогут ли ей пришить в госпитале руку, а когда врач захлопала непонимающе ресницами - девушка и впрямь показала, что ее правую руку как топором ссекло прямо по запястью. И она беломраморную изящную кисть, на первый взгляд показавшуюся Потаповой куском скульптуры, аккуратно держит здоровой рукой. И по повязке не скажешь, что кровотечение сильное. Врач не нашлась - что ответить. Просто голова кругом пошла! И словно бы этого было мало, так поперли наконец раненые, самоходом, на каких-то телегах, попутных грузовиках и черт знает как.
  И тут словно бог услышал ее молитвы - появился наконец пропавший начштаба. Немного отстраненный, явно не в себе - но к нему Потапова бросилась, как к спасителю.
  
  Старший лейтенант Берестов, начштаба медсанбата.
  
   То, как к нему кинулась Потапова, как с надеждой посмотрели толпившиеся вокруг нее люди, встряхнуло старлея. Понял, что тут кроме него командовать некому. И еще он понял, что медсанбата больше нет. На этой помойке, которой стала разбитая вдрызг поляна не осталось ни одной целой палатки, запасы, складированные чуть поодаль ровно так же попали под бомбы и теперь там все было перемешано с землей и листвой.
   Сам Берестов видал бомбежку еще во время Финской войны, но издалека, не ближе пары километров. Почти совсем невидные в небе самолеты бомбили с горизонта, на высоты ниже 1000 метров не спускались, а то и с большей высоты бомбы кидали. И как-то все это несерьезно было. Довелось видеть и штурмовку финских позиций "Чайками" и "Ишаками", но опять же не близко, на расстоянии опять же пары километров.
   Совсем другое дело оказалось самому попасть под бомбо - штурмовой удар, да еще особенно незабываемые впечатления в первый раз это испытать. Непонятно куда самолет с высоты целится, кажется что именно в тебя.
   В укрытии, даже самом примитивном, пережить бомбежку и штурмовку явно легче. Теперь Берестов винил себя в том, что не приказал заранее выкопать хотя бы простые открытые щели, даже не говоря про капониры для укрытия техники и блиндажи для персонала и раненых. Тяжело налилось чугунной гирей чувство вины, что не подготовился заранее, не успел сделать всё то, что должен был, что именно из за этого погибли подчиненные, в том числе и жена с будущим ребенком. Давило это душу.
   Он тут был единственным военным человеком, со штатских-то чего спрашивать! И этот командир дивизионного медсанбата, военврач Левин, действительно не понимал, что произойдет, интеллигентный, неадекватный, совершенно гражданский человек. Старлей с трудом вспомнил, что кинулся его искать с самыми худшими намерениями. С трудом вспомнились странные детали - малиновое желе с какими-то девчачье - розовыми комками, словно манную кашу с вареньем со стола уронили. С чего вспомнилось? Что-то неправильное с этой кашей. Тут же всплыла перед глазами странная сардоническая ухмылка. У Левина снесло осколками половину головы и зрелище было совершенно выходящее за все рамки нормы, нехорошо таким мертвеца видеть, а уж то, что оставшейся половиной головы покойник как бы нагло ухмыляется - и совсем переклинило. Потом со стыдом начштаба вспомнил, как пинал ногами грязный труп, ругаясь самыми скверными словами. Оставалось только надеяться, что все пули из нагана он выпустил в самолеты.
   - Вы хоть шио-то мошете сдевать? Помошь ганеным? - спросил старлей терапевта. Та виновато развела руками.
   - Только подбинтовать, разве что. Этого категорически недостаточно! Нужно обязательно хирургически обработать раны. Вы же видите что тут творится!
   Он видел и при том совершенно не мог понять - чем немцы накрыли поляну. Вороночки масенькие, мацупусенькие - ротный миномет и то глубже роет. А все снесло, как корова языком. Равномерно. И странно выглядел неразорвавшийся боезапас, несколько штук попались на поляне, много не взорвалось у немцев этих странных бомбочек. Покрашенные в яркий желтый цвет они сначала совсем непонятны были для Берестова, только когда уже шестую увидел, сообразил, что это как консерва сделанная штука, навроде здоровенной банки с тушенкой. И внутри жестяной банки была чугунная цилиндрическая колобаха с толстым проволочным штоком сбоку. А сама банка ловко раскрылась на две половинки и два круглых донышка, послушно сдвинувшись от сопротивления воздуха до шарика на конце штока. Видать чтоб как парашют работала.
   Только собрался рявкнуть, чтоб не болтались люди на поляне, где лежат неразорвавшиеся боеприпасы, как ахнуло совсем неподалеку. И еще раз! Вылезшие было на поляну люди ломанулись обратно в лес, сам Берестов погнал перед собой тех, что были с ним рядом. А на поляне кто-то выл нечеловечески и еще грохнуло.
   - Суки в бога душу... - не удержался старлей, сообразив, что не просто так не взорвались эти странные фиговины одна за другой. Замедление. Как раз минут 15 - 20 прошло с момента, как самолеты улетели.
   Схватил за шкирку Потапову, которая совсем собралась было бежать к тому, кто выл тянущим душу стоном оттуда с поляны. И не один там стонал, даже не десяток.
   - Куда? Низя!
   - Там же раненые! - удивилась терапевт, пытаясь вырваться.
   - Бомбы с замедвением. Низя!
   На поляне еще раз ахнуло. И еще.
   Не вылезая на открытое место, в обход, по лесу, вывел медиков старлей к дороге. И только охнул, увидев, сколько тут уже раненых накопилось. Несколько ходячих кинулись с криками, вопросами, матом, требуя, жалуясь, советуя и создавая сущий базар.
   - Все! Нету медсанбата! Давше эвакуиговать бум! - рявкнул старлей, ловко выдернул из толпы легкораненых несколько самых крикливых, привычно загрузил их поручениями, расшугал остальных. Двух бойцов потолковее отобрал из общей кучи, оба с перебинтованными руками - у одного левая, у другого - правая, спросил фамилии.
   Парень в комсоставовской артиллерийской фуражке и с диковинным автоматом на плече хмуро представился старшиной Корзуном, товарищ его в пилотке и с винтовкой, только усмехнулся невесело, отрекомендовавшись рядовым Ивановым.
   Они и впрямь оказались толковыми - из его кулдыканья суть выловили - и кивнули, подтверждая. От дороги к мертвой поляне была проложена временная транспортная петля и приказал им старлей загонять в этот тупичок к убитому медсанбату все порожние грузовики, если что - силой оружия. Разрешил стрелять по колесам. Порожняк должен вывезти отсюда раненых, их вместе с медсанбатовскими порванными за сотню уже и еще тащат и везут. Прилетит опять авиация - задарма люди погибнут!
   Медиков большей частью тоже спроворил - в город послал, чтоб в больничке гражданской организовали прием и помощь, туда же - к складам за городом и порожние грузовики едут, так что пусть готовятся. А он здесь постарается.
   Потапова удивилась - как она может приказать гражданским людям? У них подчиненность иная, не послушают, не в армии же.
   Берестов ожег женщину бешеным взглядом, но не обматерил, а просто потыкал пальцем в тяжелую кобуру у нее на спине. Намекнул молча. А вскоре от тех двоих, что устроили по его приказу пункт регулировки движения на повороте, пошли первые порожние грузовики, водители которых ругались на сумасшедших идиотов, которые совсем рехнулись, чуть не застреливают, если не слушаешь, и что они будут жаловаться вплоть до всесоюзного старосты Калинина!
   Правда, в основном, они затыкались, когда встречались с взглядом старлея. Нехороший у него был взгляд, не располагающий к прениям и жалобам. Очень нехороший. Не человечий какой-то уже.
   Больше всего боялся Берестов, что сейчас прилетят снова бомберы, потому суетился, как однорукий в почесухе. Столько всего надо было успеть сделать! Спасти хоть что-то! Сам себя подгонял, хотя куда дальше. К нему, как к начальству, лезли с сотней вопросов, в основном - дурацких, но и толковые были. И эта первая в его жизни серьезная эвакуация вынуждала решать быстро и - по возможности - не совсем глупо. В голове билось, что он занимается самоуправством, прав у него таких нет - менять дислокацию медсанбата без приказа, но после всего, что уже произошло за сегодняшнее утро, он как-то и не думал, что его могут судить и даже и расстрелять, потому как кто-то из раненых до города живым не доедет, помрет по дороге. И это будет тоже его вина. И если тут накроют следующими бомбами всех лежащих, сидящих и суетящихся людей - тоже его.
   Парни на дороге отлично с задачей справились, через пару часов количество лежачих резко уменьшилось, ходячие и сами потянулись долой, мудро решив, что лучше плохо идти, чем хорошо получить бомбой по башке, участь таких нерасторопных была прямо перед глазами. Даже чересчур наглядно.
   Оставалось десятка два тех, кого везти было без толку, только мучить зря перед смертью. Сам Берестов с ними и остался, отправив всех, кого можно, в том числе и Иванова с Корзуном, спохватившись потом, что сглупил - надо было им хоть благодарность объявить за прекрасно выполненный приказ.
   Бомберы и впрямь прилетели через пару часов, если и не те самые, то с виду - такие же. Описали пару кругов, словно падальщики, посмотрели и, видать, решив, что овчинка выделки не стоит, а цель не оправдывает бомбы, улетели на восток чьей-то похоронной процессией. Берестов перевел дух, вытер выступивший пот и побрел на поляну, надо было найти железный ящик с документами и печатью медсанбата, пока у учреждения есть печать - оно живо, пусть даже и в очень усеченном масштабе. А взрывов он уже давно не слыхал, да и желтых вертячек теперь столько на глаза не попадалось, верно и впрямь замедление было не больше, чем на полчаса.
   Умно придумано, умно. Только в себя накрытые придут, начнут раненым помогать, не опасаясь "бракованных" бомб - тут -то и получат. Мозговитые у немцев ученые люди. И Берестов поймал себя на мысли, что с удовольствием бы лично повышибал этим башковитым мозги. Чтоб как у Левина разлетелись. Когда нашел железный ящик (перевернутый, ободранный и пробитый, хорошая была мощь у осколков этих несерьезных с виду "консерв") и стал разбираться - что взять, а что можно и сжечь, потому как тащить всю канцелярию было бесполезно, раскуроченная матчасть и запасы имущества были в таком состоянии, что только под списание годны. Разве что инструменты можно было бы собрать, да простерилизовать, но и с этим сложности. Печать нашел, сунул в карман.
   Услышал вроде треск моторов, потом - стрельбу, вскинулся из-за ящика и обмер, стоя столбиком на коленках, на манер зайчика.
   Метрах в трехстах, там где уже тонкими, уставшими струйками дыма коптили ярчайшее голубое небо сгоревшие грузовики и где остались после эвакуации "безнадежники" суетились серые фигурки, потом разглядел пару мотоциклов. Кто - то размахивающий длинными руками вроде встал между ранеными и приехавшими. Петренко! Точно он - больше некому, они из личного состава медсанбата тут вдвоем оставались.
   Коротко стукнула пара выстрелов, санитар свернулся клубком и упал. Немцы - теперь у Берестова никаких сомнений не было, вели себя как дома, двое что-то смотрели, склонясь головами, карту наверное, один, судя по позе горниста и отсутствию звуков трубы, присосался к фляжке, не вылезая из коляски, а самый неугомонный быстрым шагом пошустрил вдоль уложенных в теньке "безнадежников", хлопая выстрелами. Берестова как ожгло и он вскочил на ноги, что-то гыкнув нечленораздельное, но определенно - осуждающее. Тут же подумал, что - зря. Толку от его выходки не было ровно никакой, разве что по нему тут же стали стрелять - и самое паршивое - парень с флягой оказался пулеметчиком и высыпал без всякой экономии за один момент полсотни пуль. На счастье старлея - залечь получилось моментально, да подвернулось небольшое углубленьице, да между ним и немцами оказался крошечный холмик, так-то поляна была вроде ровная как стол, но залегшему человеку и совсем незначительные перепады во благо оказались. Те самые мелочи и пустяки, от которых жизнь человека зависит очень часто. И опять же пулеметчик, не пойми с чего, основное внимание почему-то уделил тому самому железному коробу, не меньше пяти пуль в него бздынькнуло.
   Который раз за сегодняшний злосчастный день начальник штаба ругал себя ругательски. Теперь лежа посреди ровного поля под пулеметом особо остро подумалось - что даже винтовка сейчас была бы спасением! Головы не поднять, сейчас тот шустрила, что раненых добил, спокойно подойдет поближе - и все. Опять звякнуло в ящик, защелкало, зашелестело рядом. Земля посыпалась мелкими комочками. А и с револьвером ничего не получается, сдвинул кобуру как положено при ненужности - на задницу, не дотянуться рукой сейчас, не выставляя себя на общий обзор. Опять бздынькнуло. Удары пуль в землю ощущались всем телом. Вроде маленькие, а как колотятся... Тоска сжала сердце, хотя уж сегодня-то, но вот так сдохнуть. Злость и ужас - все сразу.
   Не сразу понял, что изменилось. Трескотнули коротко вперехлест еще пара пулеметов, рев моторов, треск. Аккуратно с опаской чуток высунулся - и не увидел немцев. Зато увидел наш танк, БТ и своих - по форме судя. А немцев и след постыл. На радостях вскочил, тут же рядом свистнуло. Начал орать, что - свой! Не поняли, влепили рядом очередь.
   А потом злобно и грозно пролаял резкий голос с малороссийским акцентом:
   - Ляхай, руки в хору!
   Танкист, чумазый и свирепый. Наш, точно, хотя автомат странный какой-то и не такой, что у Корзуна был.
   - Пиднимайся и не дури! Ты - хто?
   Назвал себя. Танкист посмотрел еще более подозрительно, буркнул:
   - По-нимицьки не розумею, пиднимайся. Хенде хох!
   Берестов встал, словно столетний старик, вроде и лежал - а устал, словно на разгрузке вагонов с чугунными болванками. Танкист только сейчас видно разглядел рубцы и шрамы на лице, сбавил немножко обороты, с тем же подозрением, хотя и на полтона ниже потребовал назвать себя.
   Начштаба уничтоженного медсанбата не стал ничего говорить, достал из кармана гимнастерки удостоверение, протянул. Танкист, чин которого и черт не разобрал бы по шлему и синему комбезу, козырнул небрежно, словно муху у себя с носа согнал, спросил:
   - Хде медсанбат?
   - Вот - обвел полянку рукой старлей.
   - Хренасе бублики! - не по-уставному огорченно ответил танкист.
   Тут Берестов немножко очухался и перехватил инициативу, спросив у своего невежливого спасителя, кто у них командир.
   - Там, тащстрлтн! - махнул ручищей с автоматом грубиян. Видно было, что соблюдение субординации вообще и по отношению к конкретному пехотному командиру у этого парня - не главное достоинство.
   Прихватив из дырявого ящика то, что было совсем необходимо, заковылял, словно столетний старец к танку. Машинка была сильно потрепанная, запыленная так, что пыль слоем лежала и побитая изрядно броня с пулевыми клевками казалась почти ровной. Сзади, за башней полусидели двое в рваных и горелых комбезах, белели бинтами, а больше у машины никого и не было - все стояли кучкой там, где упокоились безнадежные раненые.
   Побрел туда, словно под конвоем. И страшно удивился, когда увидел среди синих знакомых комбезов фельдграу немецкое. Белобрысый немец стоял на земле крепко, вызывающе расставив ноги и был совершенно спокоен, только выглядел немного удивленным. Обычный нормальный такой парень. ничего немецкого в его физиономии не было, вполне себе деревенская морда, таких в РККА - пруд пруди. Спроси кто Берестова - а как немец должен выглядеть? Он так и не сказал бы, но абсолютно был уверен - что уж иностранца бы по лицу отличил, а тут - только форма, чужая, непривычная да странные сапоги с низкими, но широкими голенищами.
   - Командир, дывись! Ось на поле найшов! Наш, мабуть с медсанбату!
   - Головин! Пригляди за немцем! - распорядился один из танкистов, поглядел на начштаба. Тот был весьма убогого вида, сам это понимал, но ему было, как ни странно - наплевать. Остальные тоже уставились на Берестова, кроме того, что видать и был Головиным, тот так и остался затылком к старлею.
   - Опоздали, значит? - утвердительно и грустно сказал один из спасителей.
   - Да, надо в гогод ехать - выговорил Берестов.
   - Не получится, немцы уже в городе. А у нас снарядов нет, даже не подерешься толком. А ты - медик? - с надеждой спросил человек в танкошлеме. И остальные танкошлемы уставились, даже и Головин оглянулся, ожидая видно, что потрепанный и перепачканный человек с бумажками в руках окажется медиком и ему можно будет сгрузить обузу - раненых.
   - Не. Нашштаба - поморщился старлей.
   - Ладно, придется возвращаться, может наши еще работают, хотя там тоже та еще нахлобучка с утра. Майер, давай спроси этого красавца - кто, откуда и чего тут делали? Свежие прибыли, или из вчерашней дивизии?
   Неотличимый от других, танкошлем бойко затарахтел по-немецки. Берестов разобрал ясно "Рот фронт" и "камарад". Пленный еще больше удивился и что-то ответил такое, что Майер заметно покраснел, хотя за грязном от пыли и копоти лице это и должно было бы и не видно.
   - О чем он? - нетерпеливо осведомился лейтенант без фамилии. Должен бы по уму представиться, а что-то не стал, а Берестову на это было плевать, если честно.
   - Говорит, что все мы будем уничтожены. Если мы вернем его обратно в часть, то он постарается, чтобы нам оставили жизнь. Но не гарантирует, хотя - постарается. Обещает - озадаченно откликнулся Майер.
   А старлей, на которого навалилась совершенно чудовищная, свинцовая усталость, неожиданно для себя подумал, что немец этот пленный сейчас чертовски похож на удивленного барана, с которым заговорила трава. А он ее как раз собрался есть. Не должна говорить в принципе - а вот поди ж ты. Вот баран и обалдел.
   Немец захлопал телячьими ресницами и убежденно проговорил еще что-то.
   - Сопротивление бесполезно, русские войска разгромлены, а немцы уже победили - перевел Майер немного растерянно, потом попытался в чем-то убедить собеседника. Тот удивился еще больше. И это было совершенно непонятно, лучше бы этот пленный нагло ухмылялся.
   И странно было, что шлемофоны только загалдели в ответ, а Головин даже кукиш показал. Берестов и сам ситуацию не понимал - почему так? Ведь немец этот явно не буржуй - видно даже по мозолистым лапам, что то ли рабочий, то ли крестьянин, должен потому проявлять классовые инстинкты и перейти на сторону страны победившего труда, а тут такое. И ведь убежденно говорит-то. Уверенно. Как о хорошо известном и проверенном. Майер опять залопотал по-немецки, пленный вытаращился на него совершенно изумленно.
   Сказал что-то, как плюнул. И еще добавил что-то, отчего Майер заалел пунцовым цветом до кончиков ушей.
   - Ладно - , что этот тип болтает? - сказал командир - танкист?
   - Матерится - коротко информировал Майер.
   Пленный понял видно, что его словесы пропадают зря, и добавил для понятности:
   - Сталин - капут, рус - капут! Йобтвамат!
   - А еще говорят, что культурная нация! - удивился искренне Головин. Майер явно обиделся и разозлился:
   Да, немцы - культурная нация! А к этим нацистам это не относится, какая у них культура, нету них культуры сейчас совсем! Это вы так считаете по старой памяти, Гете - Шиллер! А сейчас там в стране сплошная серость и тупость дикая, да с технической грамотностью, к сожалению! Идеи у них - самые варварские, средневековые! Какая ко всем чертям культура!
   - Дураки, значит, как в кино кажут? Вон как прут эти дураки! - хмыкнул Головин.
   - Нет, отнюдь немцы не дураки, но и не культурная нация, цирлих - манирлих. Вот этот простой солдат, (тут злой Майер кивнул в сторону пленного) имеет среднее образование. А оно у него какое? Там у них нашего нормального образования нет.
   - Заливаете, Майер - отозвался командир - у нас вона только семилетнее образование ввели всего лет шесть назад, а у них - сто лет уже как среднее всем! Короче - что сказать хотите? Нам спешить надо, времени нету тут рассусоливать.
   - Нет, командир, это важно. Сам только понял, потому и вам скажу. Это - важно! - убежденно сказал Майер.
   Видно было, что товарищи к своему советскому немцу относятся как минимум с уважением, даже командир, звания которого так Берестов и не понял, а спрашивать сил не было, коротко приказал: "как можно короче!"
   - Образование у них есть. Но после Великой войны в голодуху просело оно сильно. Не до того было. Этот призывник, как и его товарищи, после блокады рос, англичане их хорошо приморили континентальной блокадой, мне точно говорили - дети в Германии без ногтей рождались, дистрофиками.
   - Майер, время!
   - Да, командир, чуток еще! Версаль Германию растоптал. Детишки эти, что сейчас против нас здесь воюют, росли в голодухе, рахите, унижении, безработице, безысходности.
   Родителям не до них, да и отцов у многих после войны не стало, висел их папа на колючей проволоке под Ипром. Какая тут культура? А тут - внезапно Гитлера капиталисты привели к власти. Кредитов ему дали от пуза - но только на армию. Сделали из Германии велосипед - пока экономика военная - устойчива, как только встала, мир - так с копыт долой. И из этих молокососов - щенят стали усиленно делать варваров. Дикарей во всех смыслах, только грамотных в технике.
  Тупой викинг, конкистадор, который шедевр, произведение искусства переплавит в слиток золота и плевать ему, что уникум уничтожил общечеловеческого значения! Пещерный дикарь, но на танке и самолете, не на драккаре или каравелле - а на линкоре и подводной лодке! Они сейчас - перестали быть людьми. Сами, добровольно! Нет у них понятия - общечеловеческий! Есть они - сверхлюди, арийцы - и есть все остальные двуногие - животные. С которыми можно не церемониться. Ну, кто церемонится с крысами и лягушками или тараканами? Головин, ты церемонишься с клопами?
   - Ну, ты загнул - озадаченно буркнул спрошенный танкист.
   Майер перевел дух.
   - Понимаете - вождь пришел для миллионов униженных волчат. И объяснил им, что они - Великие, Избранные, Особенные! Все до самого убогого - сколько ни есть миллионов! Они немцы и потому лучше всех! Арийцы! Волки! И на кредиты, данные ему для войны, он их и накормил и одел и обул и воспитал! И главное - они от унижения избавились. Воспряли для новой славы, будь она неладна! Понимаете? В императорской Германии военная служба была почетна, без прохождения срочной и на работу нормальную было не устроиться, и дело свое не открыть, и не жениться нормально, а теперь это вообще смысл жизни мужчины! После того, как Гитлеру буржуи всю Европу скормили - верят безоговорочно. И пойдут до конца! Без толку ему про рабочую солидарность толковать! Все это они просто не поймут, как глупость какую-то нелепую!
   - Полегче, Майер, за языком следите! - предостерегающе сказал командир.
   - А, один немец - работа, два немца - пьянка, три немца - уже армия и война. Это немецкое выражение. Так что, резюмируя - мы сейчас как пруссы для тевтонских рыцарей. Смазка для мечей. Средневековье вернулось во всей красе. А может и еще веселее, дикость у них сейчас вполне от рабовладельческого общества.
   Тут Майер, словно вспомнив что-то, затрещал по - немецки. Пленный кивнул, залопотал утвердительно в ответ.
   - Ну вот, командир, он подтверждает. Каждому, кто тут воюет, после победы дают поместье и полста местных рабов. Это сам фюрер обещал, а ему они верят - печально сказал Майер.
   - Будет от этого помещика нам сейчас толк? - хмуро спросил командир.
   - Разве что имя и фамилия со званием.
   - Что ж, битье определяет сознание, не мной сказано. Будем бить, пока не опомнятся - и танкист деловито выстрелил в стоящего перед ним парня одетого по -иноземному. Берестов впервые так близко увидел, как попадает пуля в тело. Черная дырочка на груди, потом бурно полившаяся оттуда темная кровь, пленный удивленно склонил голову, недоверчиво уставившись на эту струйку, пропитывающую сукно кителя и так же и повалился - стоячей доской.
   - К машине! Головин - оружие этого арийца забери и документы - приказал командир, засовывая наган в кобуру.
   - Момент! - буркнул Берестов и припустил, как мог быстро, к носилкам с ранеными. Он и сам не знал - зачем, но, покидая место разгрома, хотел знать - не для начальства, для себя, что не бросил тут живых. Старательный немец, однако, никого в живых не оставил. Начштаба подобрал пару противогазных сумок для бумаг, скоро его уже затягивали на броню. Уцепился за какие-то скобы. Стоять на танке было неудобно и тесно.
   - Много вас тут! - заметил он стоящему рядом печальному Майеру.
   - Весь взвод - отозвался тот.
   - Так мало? - удивился Берестов.
   - Как считать - пожал плечами танкист, щурясь от пыли, которую танк поднимал преизрядным образом.
   - Пленных низя убивать! - заметил старлей, и сам подумал, что глупо как-то прозвучало.
   - А он и не пленный. Головин у него автомат выбил и в ухо дал, с ног сбил. Так что он в плен не сдавался. Теперь я понял - он раненых добивал, да? - спросил Майер.
   Начштаба молча кивнул. И раненых и Петренко.
   - Ирония судьбы, он там поодаль оказался и...
   Тут танк тряхануло на ухабе, Берестов чуть не свалился долой, но танкист хапнул его за гимнастерку сильными пальцами, удержал и, как ни в чем ни бывало, закончил фразу:
   - ... потому не успел вскочить на улепетнувшие мотоциклы, менял магазин к автомату, при нашем огне залег, а когда падал на землю - она ему в горловину - приемник магазина набилась. Он и не смог перезарядиться, а то бы наделал в храбром Головине дырок.
   Танк бодро лепетал гусеницами по дороге, пришлепывал, нежно позванивая и дзинькая, попутно ревя мотором. Берестов подивился странному сочетанию грубого грохота мощного двигателя и нежного, словно колокольчики серебряные звона от траков. Удивляло, насколько быстро неслась машина по дороге, иные грузовики медленнее ездят даже на всех парах и вжатых в пол педалях. При том ощущения были странными, словно не сам старлей глядел на дорогу, а кто-то посторонний и равнодушный. Отмечал виденное и слышанное, но без эмоций, словно душу контузили и сейчас она, покалеченная, свернулась в комочек и замерла. Слишком много за один день вывалилось на обычного человека, хоть и военного и обученного страной и государством именно для того, чтобы в военном безобразии лютости и хаосе он мог нормально работать. То есть убивать чужих людей, тоже военных, но иного государства, и мешать им убивать наших.
   Берестов отстраненно попытался разобраться в своих ощущениях и чувствах. Он был человеком педантичным и любил, чтобы во всем был порядок. А сейчас все было как-то совсем непонятно и это мешало сосредоточиться. Давило чувство вины. За многое и перед многими. Все получилось из рук вон плохо, на нормах маскировки не настоял, от бомбежки не спас, жена погибла и к стыду большому ее смерть как-то еще была не понятна, то есть умом понимал - что все, а смысла в этом понимании почему-то не было, словно читал азбучное "мама мыла раму" равнодушно и не представляя - зачем это делает. Может еще и потому, что погибло сегодня прямо у него на глазах много людей, запредельно много для обычного человека. И сам, своими же руками послал уцелевших в город, а там уже хозяйничали немцы. С другой стороны почему-то стало легко. Неприятно легко. Кончилось все. Вообще. Остался один. И почему-то чувствовал, что быть ему - осталось недолго. Мясорубка слишком громадная. Несопоставима с мизерностью одной человеческой жизни. Следующая пуля или что там еще прилетит - его. И все. Он как-то отупел, смирился и угомонился. Не о чем хлопотать. Можно уже успокоиться и никуда уже не торопиться.
   Из этого полузабытья вышиб высунувшийся из открытого по жаре люка чумазый танкист, прогорланивший весело:
   - Станция Хацапетовка! Приехали, бронепоезд дальше не идет, всем освободить вагоны! Закурить и оправиться!
   Берестов очнулся от оцепенения, оглянулся вокруг. Знакомые белые халаты, палатки точно те же, только с этих кто-то содрал опознавательные нашитые знаки - белые квадраты с красными крестами, отчего на выгоревшей ткани четко видны были ярко -зеленые участки. И суета знакомая, раненые везде стоят, лежат, сидят, гомон в воздухе. А развернуты в леске, под ветками, домишки какие-то видны еще. Пуганые уже или тут НШ поумнее Берестова. Ну, или просто понастырнее.
   С трудом отцепил руки от танка, тяжело, по-стариковски спрыгнул на землю. Немного растерялся: "А чего ж мне теперь делать?" Но при этом растерянность была тоже поганой, не деятельной в плане "Е-мае, куды ж бечь, за что первей хвататься?!", а какой-то упаднической: "Стремиться не к чему, торопиться незачем, зачем я тут вообще и к чему все это?"
   Пока думал, прибежал шарообразный человек в белом халате, маловатого ему размера, отчего казалось, что воздушный шарик надули и пуговки сейчас поотлетают. Раненых с танка сняли, потом танкисты потащили их туда, куда этот шарик показал, а сам человечек обрадованно подлетел к приунывшему и растерявшемуся Берестову.
   - Вы - медик? Это прекрасно! У нас страшная, катастрофическая нехватка рук! - за секунду выпалил человек в халате, цепко хватая ошалевшего от напора старлея за грязный рукав гимнастерки.
   - Не, я - не мдик! - буркнул старлей, делая безуспешные попытки отцепить этот репей от рукава и соображая - а кто это вообще? С одной стороны, как работавший в медицине и знающий тайные знаки этой профессии, начштаба отлично знал, что такие новомодные халаты, застегивающиеся спереди на пуговички, носят только чины и особы приближенные к начальству, остальные таскают обычные балахоны с завязками на спине, с другой - халат явно не по размеру. Так что вроде как чин, но странноватый.
   - Но танкисты сказали, что вы - последний из медсанбата соседней дивизии!
   Берестов старательно и через силу прожевал кашу во рту, доложившись почти по форме, что он - начальник штаба медсанбата такой-то дивизии. Бывший начальник, бывшего медсанбата - подумалось ему. Говорить такое вслух не стал, доложил, что разбомбили, потом окончательно уничтожили приехавшие мотоциклисты. Показал печать и сумки с документами, полез было за удостоверением, но шарик отмахнулся. Печати ему хватило за глаза и за уши. Отрекомендовался помполитом этого соседского санбата и настырно потащил вялого старлея за собой. То, что он вчерашний штатский и сидит не в своей тарелке чувствовалось сразу. Зато напористости хватает.
   Впер прямо в хирургическую палатку, где злющая тощая баба, как раз рывшаяся в разъятом пузе лежащего на столе беспамятного раненого, облаяла матерно, не хуже портового грузчика, и помполита и Берестова и еще десяток порций брани улетел в пространство безотносительно. Вид у этой ведьмы был жутковатый, а красные белки глаз точно говорили, что дня три она уже не спала вообще. Халат у нее и колпак и маска на лице - все было в засохшей и свежей крови, руки по локоть в красном, спорить с ней явно не стоило. Зло и сухо сказала в конце, как отрезала:
   - Начштаба нового ввести в дело, немедленно пусть приступает к обязанностям, приказ оформим задним числом, в смысле все потом, работать надо. И встряхните его, а то сонная тетеря, а не командир. Всё, вон отсюда!
   Опять мерзко залязгали инструменты. Жуткий звук для любого, который лежал на операционном столе, а уж старлей не так давно належался на ложе скорби вдоволь. Его отчетливо передернуло. И - как-то встряхнуло.
   В этом медсанбате были те же беды, но на новый лад. Опять лютая нехватка людей, особенно - специалистов, мизер хирургов - правда все-таки двое тут работало, потери глупые от немецкой авиации - правда, этих проштурмовали пару раз истребители, бомберы поздно спохватились, медики выводы сделали быстро, битье действительно определяет сознание. И вал раненых, потоп какой-то просто. Начальник штаба пропал без вести вместе с грузовиком вчера, и десяток санитаров куда-то делся. Оружия у персонала не было никакого, зато у сортировочной палатки валялась гора винтовок, раненые с собой притащили. В общем - что было видно и сразу же по прибытии - хаос и неразбериха.
   Берестов включился в работу - благо все же в мирное еще время многое успел узнать и понять. Главное - он, в отличие от многих - четко понимал всю мудрую организацию помощи раненым. Чем дальше в тыл, тем квалифицированнее и серьезнее. В самом начале - на передовой - только кровь остановить, да перебитую конечность зафиксировать, чтоб не болталась, острыми костяными отломками деря мясо, нервы и сосуды и ухудшая состояние еще больше. Батальон - уже фельдшер вступает в дело. Полк - уже врач помогает, а в медсанбате и хирурги есть. И спасенного раненого - в госпиталя, в тыл. На долечивание. А за одного битого - не зря двух небитых дают. Обстрелянный боец трех новобранцев стоит. Это старлей знал точно и сейчас очень жалел, что нет тут давешних Корзуна с Ивановым. Такие санитары нужны, чтоб пяток чужих мотоциклистов не мог вытворять что угодно с врачами и ранеными. Не как мирный Петренко или хитрожопый Кравчук, который вместе со своим таким же приятелем, словно в воду канул, да еще оказалось, что уперли рюкзак консервов и пять винтовок, что навело Берестова сразу на очень нехорошие мысли. Еще и сослались на приказ Потаповой, сволочи, грозили - шумели. В лучшем случае - дезертирство и греметь бы терапевту и начальнику штаба за недогляд под трибунал, да разгром все списал.
   Планировать работу было некогда, впрочем, план у матерого начштаба и так был в голове, такое же учреждение, принцип работы тот же. И потому он как включился - так и завертелось, не до того стало, чтобы о своем переживать. И маршруты эвакуации спрямить и грузовики найти и санитаров набрать, и еще тысяча проблем, а самое для себя главное - первым делом нашел старлей в куче винтовок новенькую СВТ, умело проверил на исправность, и, не очень много потратив времени нашел там же несколько магазинов, но к конкретной этой винтовке потом подошло всего два, видимо, изначально ее родные, остальные надо было бы подгонять, да времени не было, и так с трудом выдрал чуток минут для того, чтобы возвращаясь с железнодорожной станции понять, как пристреляна винтовка, да магазины проверить - тут - то и вылезли проблемы. Так что теперь оставалось два. Патронов набрал, благо и ремни с подсумками там же валялись - после чего почувствовал себя куда увереннее с грозной тяжестью на плече. На него поглядывали с недоумением, но на это было совершенно наплевать. Из потока людей, прибывавших вместе с ранеными, сколотил вполне команду из десятка человек, как бы и санитаров тоже, вздохнул облегченно, хотя по трезвому умозаключению - ситуация была пиковой.
   Немцы ломились, не считаясь с потерями, суя щупальцы моторизованной разведки во все щели. Так уж вышло, что пара дивизий в медсанбатах которых посчастливилось служить Берестову, прикрывали важное направление и для того, чтобы усадить в мешок несколько других советских соединений - надо было вермахту разгромить эти две. Сбить замок с ворот в амбар. Дивизии корчились под ударами, пятились, теряя людей, технику и рубежи обороны. Но - держались. И давали время тем - в тылу, придти в себя и организовать сопротивление нашествию.
   Несмотря на целый ряд преимуществ у нападающих дело шло со скрипом. В других местах русские сдавались десятками тысяч, а тут - уперлись. И дрались и за себя и за тех, кто уже сдался. Как-то уже ночью Берестов причислил к своему воинству троих уставших до чертиков пехотинцев с ДТ, которых привез на танке громкоголосый старшина. Оставил бы себе и старшину, да тот только фасон держал, а на деле оказался тоже покалеченным, и когда бравада спала - завалился бравый танкист при всем народе в обморок, словно чувствительная гимназистка, с которой прилюдно сдули пыльцу девственности. Всю ночь шоферы мотались, увозя на желдорстанцию десятки раненых, нуждавшихся в эвакуации. И всю ночь грузили и грузили и конца - края этому не было, как и в прошлые дни. Стоны, жалобы, мат осипший, бравада и корявые шуточки тех, кто ухитрялся держать зубами свою боль и страх... И свинцовая, ставшая уже привычной, запредельная усталость, тело как деревянное, плечи ломит... И медсанбат на другое место пришлось перебрасывать, как разгрузились от раненых. И когда принялись за работу на новом месте - опять пошла та же работа без продыха, без минутки свободной.
   А Берестов вдруг понял, что вся эта жуть ему померещилась, потому как вот сидит довольная и спокойная Мусик, кормит пухлой грудью симпатичного розового младенца, а тот сосет молоко бодро и весело, косит на папку хитрым голубым глазом, умилясь этим зрелищем отец семейства перевел дух, покрутил головой и только открыл рот, как больно врезался всем телом в жесткое и колючее. Очумело стал озираться. Лежит на земле почему-то... Кто-то подскочил, помог подняться.
   Вырубился на ходу, словно пехотинец в конце длинного марша, ноги и подогнулись. Успел даже сон увидеть. И до того одурел, что еще минут пять тупо и старательно соображал - где оно - настоящее, а что - наоборот привиделось.
   Утром, хоть и продолжало привычно грохотать и спереди и сзади, вдруг перестали прибывать раненые, словно ножом отрезало. Медсанбат в момент весь уснул, словно зачарованное королевство в сказке про спящую царевну. Берестов себя буквально за шкирку поволок проверить посты, которые он на ночь выставлял и люди понимали - зачем. Ноги не шли, словно сапоги из чугуна... Нет, это голова чугунная скорее, а сапоги - свинцом налиты, как водолазные боты.
   Очень огорчился тем, что половина часовых из санитаров нагло дрыхла. Пришлось пинки раздавать, а потом еще мораль читать, хотя видел по осунувшимся лицам, что без толку это, просто не слышат, оглушенные тяжеленной работой без отдыха. Трое пехотинцев ночных порадовали, их пост был на въезде, в свежевырытом неглубоком окопчике для стрельбы с колена, на большее сил не хватило - двое, правда, все же дрыхли, зато пулеметчик бдил, чем полил благоуханным маслом сердце старлея. Курил, правда, вонючую самокрутку, но - бдя, и держа курево как надо - в кулаке, чтоб незаметно было со стороны.
   Начштаба присел рядом - и как в омут провалился. И вроде как тут же проснулся, потому как пулеметчик толкал его в колено и тревожно шептал:
   - Тащ летн, тащ летн, гляньте! Да гляньте же! Немцы вроде!
   Несколько секунд не понимал, потом как из-под воды вынырнул, захлопал глазами.
   Совсем рядом стоял грузовик, следом вставали другие - штук пять - шесть, в утренней дымке было сразу не понять. На секунду мозг выдал приятное - наши грузовики за ранеными приехали, но тут из кузовов дружно стали выпрыгивать очень уж знакомые силуэты, бодро и тихо, умело и без шума, разворачиваясь в атакующую цепь.
   - Да их тут не меньше роты! - ужаснулся Берестов, прикинув вместимость грузовиков, и непослушными губами шепотом рявкнул единственно возможную команду:
   - По пехоте пготивника, , дисдансия двести метгов - коготкими - огонь!
   И даже сам удивился боком сознания, что приказ его поняли как надо.
   Пулеметчик высадил диск в момент, отчего немцы заученно залегли и дружно забарабанили в ответ, их грузовые машины, показав блестящую выучку, тут же рванули задним ходом, не тратя времени на разворот и хоть сам старлей именно их и обстрелял, но ни одна не остановилась и не загорелась, хотя вроде должны были бы. То, что он в них попал - Берестов был абсолютно уверен, стрелял он весьма прилично. Да и винтовка была уже знакома. В училище курсантам давали мосинку, максим, ДП, а СВТ тогда была окутана таинственностью, о ней только слухи ходили. Новомодные, удивительные в своей силе - автомат ППД-40 и самозарядку модифицированную СВТ-40 он смог изучить только после госпиталя. Дивизионное стрельбище было совсем близко от больнички и как-то так получилось, что с комендантом полигонным отношения наладились сразу и добротно. Стрелять Берестову нравилось, нравилось оружие и потому если только была возможность, то он старался научиться всему, что там было возможно. План по обучению персонала разным военным штукам батальон имел, вынужденно исполнял, скрепя сердце, и сам Берестов частенько затыкал очередную вакансию дл обучения собой, в том числе и потому, что чувствовал свою ненужность в мирное время. Поколотился немного, пытаясь доказать необходимость учебы той же стрельбе, но ему неоднократно мягко и интеллигентно, хотя и непреклонно, напоминали, что все врачи работают не покладая рук, ровно то же они будут делать и в военное время, причем именно этому - медицине - их и научили уже, а вот он - должен быть образцом и источником военных знаний. На случай если как раз придет именно военное время. Работы невпроворот, не надо отвлекать. То, что нужно - так персонал уже научен. Противогазы медики умеют надевать по нормативам? Умеют. Строем ходить научились? Ну, в общем. Спорить с Левиным получалось себе дороже. И потому, что тот был главнее и по причине косноязычия проклятого. И да, медики работали много и постоянно, действительно работы много было у них. А он вроде как сбоку припека.
  (Примечание: в новоприобретенных областях медики военные для вящей славы СССР привлекались к работе с мирным населением, ибо там из медицины только знахари деревенские были и очень мало врачей - да и то только для обеспеченного населения в городах. Опять же медицина советская была бесплатна и публика из капиталистической действительности поперла лечиться. Армейцы создавали положительный имидж пришедшей советской власти. Соответственно в этой области там конь не валялся, что к слову относится и к нищей и грязной Прибалтике. Потому нагрузка на медиков была большой, благо свои непосредственные функции - оказания помощи раненым в бою до войны им по понятным причинам исполнять было не нужно.
  Примечание С.Сезина: Добавлю еще такой момент. медицина в СССР была бесплатной, это да. Но население этих областей привыкло носить за все и побольше. Потому они были только рады, если все официально бесплатно, но положишь курочку и ее возьмут и спасибо скажут. А так да - бесплатно, то есть не в злотых и много, а по способности.
   Моя участковая медсестра работала на Западной Украине на участке прибл. в 1959 году.
   Так вот, когда доктор со стажем шел на прием на участок, его местные встречали как наместника бога, и всегда что-то клали в карман одежды, висящей в коридоре.
   Их никто не заставлял и не вел разговор о размерах этой платы, но клали.
   Думаю, что врачи из МСБ тоже совсем не против будут, особенно из тех, кто заражен разными буржуазными предрассудками.
   Ну и да, с резервистами проблем много было. Опять же и оттого, что халява и потому, что опять же как жулики они и симулянты, а также непривычны к армейской жизни. Непривычная одежда, непривычный режим. Одна физзарядка косила косой ряды воинов.)
   Свою документацию старлей вел безукоризненно, обязанности исполнял старательно. И именно на занятия и на стрельбы он повадился ходить, как кот за сметаной. Ибо по бабам он был не ходок по понятной причине, жена пропадала сутками на работе, что ему еще было делать? Водку пить или книжки читать - или вот так вот. Пить начальник штаба не считал возможным, чин свой позорить и звание советского командира, тем более, что в армии помнили повальное выкидывание из рядов за пьянку, как с 1937 пошло, так и до самой войны строгости накатили, а с книжками в этой местности была настоящее горе. То, что было в небогатой и скудной дивизионной библиотеке - давно прочел, а больше тут книжек и не было вовсе, разве что на польском языке, а кому этот язык теперь тут нужен?
   И еще имелась причина. С оружием в руках забывал Берестов о своей беде. Многие увечные стараются компенсировать - и результаты при этом выдают неплохие. И НШ по той же дорожке пошел. Знания просто впитывал. Особо применить было негде, но учился самозабвенно. Хватал все, что подворачивалось. Даже машину немножко научился водить и чуточку ознакомился с тем, как устроена и работает пушка- сорокопятка. Это, конечно, все было полуофициально, но никто его не гнал, а у преподавателей есть такое - им хоть кота дай - и коту лекции прочтут. Так что Берестов вполне за довоенное время поднатаскался и в матчасти и в стрельбе. И кстати не только из стрелковки, но и из пушки вполне мог бахнуть, освоив в плане чего куда совать, да и в армейском рукопашном поднаторел, физо многие занимались, но и приемы интересные некоторые знали и при желании могли показать что да как. И начштаба учился от души.
   Иначе спрашивается - а чего еще делать все свободное время? Подчиненных донимать? Так на это много времени не надо. Да и руки у него были коротки.
   Теперь учеба пригодилась. То, что немцы залегли, было замечательно, если б рванули ходом - смяли б без вопросов. А так - уже теряли время. Лупили правда от души, патронов не жалея, и пулеметов с их стороны оказалось не меньше шести, но что хорошо - ни одного станкового. Над головами шелестело смертью, пули били в бруствер, так что земля летела фонтанчиками, головы не поднять. Один из троих санитаров неосторожно высунулся, тут же рыхлым комом свалился навзничь.
   Вбивая вторую обойму в СВТ, Берестов мельком глянул на него. Наповал, даже глаза не успел закрыть, так и уставился в небо и на побелевшем лице - удивление. Холодом прошибло - а ведь не уйти. Силы несопоставимы. Огонь велел открыть, толком не подумав, на рефлексах только, теперь поздно было спохватываться.
   - Не удержим! - оскалил зубы пулеметчик, меняя уже второй пустой диск. Над головой вроде как стало посвистывать реже - медсанбатовские проснулись, очухались, заметались между палаток, даже кто-то оттуда стрелять взялся, и основная масса немцев не удержалась, стала пулять по хорошо видным мишеням. Берестов это заметил, не стал рассуждать долго, а шустро высунулся и влепил по три пули в пулеметные огоньки, справа и с краю, что были напротив, прикинув так, чтоб пулеметчику прилетело точно. Попал или нет - заметить уже не успел, спешно пригибаясь. Успел вовремя - фуражку с головы сдуло и как просквозило что над макушкой, потекло моментально горячее и неприятное по шее. Тронул рукой - кровища. Тут же стало не до того.
   - Последний ставлю! - взвыл пулеметчик. Его напарник суетливо совал патроны в пустой диск, но видно было, что парень этот, белобрысый здоровяк, скорее сильный чем ловкий и пальцы у него, вполне возможно, могут подковы гнуть, но для быстрых и тонких операций мало годны. Вроде не паникует, просто руки вот такие. Значит, сейчас пулемет останется без патронов и заткнется. И - все.
   Когда курсант Берестов учился на лейтенанта, он не раз представлял себе свою героическую гибель. И тогда для него помереть было совершенно не страшно, главное, чтобы - красиво и героически, чтоб - как в кино. Такие мысли были даже приятны, немножко ужасали и по коже пробегала приятная холодящая истомная дрожь. И тот Берестов скорее всего держал бы позицию до конца, как вбитый гвоздь. Только вот другим он стал сам и кроме себя теперь еще думал и о подчиненных. А после боев на Карельском твердо убедился - вся эта киношная картинность - чушь собачья.
   И когда помполит распространяться вздумал о том, что надо хоть умереть, но победить, командир роты взял слово и, тщательно взвешивая каждое, словно на аптечных весах, заявил, что погибший герой - это герой, бесспорно. А тот, кто сумел победить и живым остался -тот герой вдвойне, потому как войны заканчиваются, а кто-то после этого должен и детей растить и страну строить и врага сдерживать. Как ни странно, помполит спорить не стал, а мысль эту лейтенант запомнил.
   Привык начальник штаба теперь думать. И еще когда посты проверял, отметил, что заросшая канава как раз к окопу примыкала, то есть лентяи пехотные просто ее углубили и расширили. И хоть затекла канава землицей, а вполне по ней можно уползти в лесок.
   Отстрелял магазин, практически не прицеливаясь, скорее для шуму - врага попугать и себя успокоить. Несколько минут после этого был лютый страх - вот сейчас поймут лежащие совсем неподалеку немцы, что обороны-то и нет, ломанутся грамотно, по двое по трое, прикрывая огнем друг друга - и все, хана. Злобно ругавшийся пулеметчик тихо лязгал патронами, загоняя их в круглую колобаху диска, вот у него навык явно был, получалось это дело легко и без напряга, точно - тренировался, или ловкач сметливый по природе. Огонь с той стороны потихоньку затихал. Сердце колотилось - сейчас там офицер свистнет в медную дудочку на витом шнурке - и рванут.
   Но почему-то немцы медлили. Это было странно. Видно же, что оборона хлипкая плевком сбить можно. Тут до старлея дошло, что не факт эти немцы - фронтовики. Очень может быть тыловая публика, а эти прохвосты во всех армиях одинаковы, помнится старорежимный генералиссимус Суворов толковал, что если интендант прослужил больше пяти лет - вешать его можно без суда и все равно будет за что и справедливо. И не любят тыловые на рожон лезть. Место хорошее - не зря медсанбатовскому начальству понравилось, может ехали свое что развернуть, да напоролись. И если это так, то они зря не сунутся, дурных там нет, в тылах - то, там все умные и жизнь любят во всех ее проявлениях. И не так их много в грузовиках прикатило, набиты кузова чем-то еще. Потому огнем давить могут, да. Но и только. Оживился, стараясь говорить понятнее, велел пулеметчику выбираться по канаве в лес, если получится собрать хоть с десяток людей - можно бы этим фрицам во фланг вылезти и пугануть.
   Тот кивнул, понял значит. Здоровяк взвалил на спину труп товарища, прибрал обе винтовки и двинули по мокрой, грязноватой канаве. Идея контратаки старлею нравилась все больше и больше, если угадал и это тыловые - точно боя не примут, откатятся. Тогда можно будет дальше думать, может самое ценное тут удастся эвакуировать...
   Путь в ад вымощен благими пожеланиями и великолепными планами. Когда уже до леса добрались - зажужжало за спиной и что-то немцы там загомонили радостно. Уже чувствуя холодок под ложечкой аккуратно высунулся. И в глотке перехватило. Немцы поднялись! И не просто поднялись - а перед ними катилось две с виду несерьезных ерундовины, очень похожие на когда-то виденные по плакатам танки Пыцы 1. Чуточку выше человеческого роста, два пулемета в несерьезной приплюснутой башне. Гробик с бабкиным приданым на колесиках, то есть гусеницах, конечно.
   И тут танчики врезали из своих пулеметов, сыпанув густой метелью. Боец с пулеметом выдохнул:
   - Бог хранил! Сейчас бы нам хана пришла!
   Идейно поминать бога было нехорошо для красноармейца, но Берестов пропустил слова мимо ушей - левый танк встал метрах в пятидесяти от покинутого так вовремя окопа и щедро взбил пулями бруствер. Пара немцев пригнувшись шмыгнули с боков танка, отработанно метнули гранаты на длинных деревянных ручках. И еще. И еще. Точно легло.
   Жидкий бурый дым разрывов накрыл окоп. С виду - несерьезно, убого даже смотрелись гранатные взрывы, но Берестов отлично знал, что за жуть - рвущиеся в окопах гранаты.
   - Уходим, тщстралтн! - бормотнул пехотинец с пулеметом. Он пригнулся, словно бегун на стометровку и явно рассчитывал дать деру, пока их не засекли немцы. И был прав - танки хоть и плюгавые - а остановить их было нечем. Совсем нечем. Начштаба взвыл от бессильного бешенства и не удержался - поймал в прицел самую медленную фигурку - пулеметчика, который как раз на ходу менял магазин в своей машинке и дважды бахнул. Немец выронил оружие и неспешно, даже как-то величественно, словно поверженный памятник, повалился на спину. Лютый был соблазн нарубить колбасникам фаршу, но те оказались сами не промах - тут же в дерево рядом смачно, с хрустом врезалась пуля, свистнуло совсем близко над головой, посыпались срубленные веточки, листочки запорхали в воздухе, и начштаба понял, что сейчас нащупают.
   И пока пулеметы не довернули - ломанулся как брачующийся лось через густой подлесок. На секунду плеснуло страхом, что своих спутников потерял, но тут же обрадовался, увидев совсем близко здоровяка, тот бежал как-то странно, словно вприсядку танцевал, да еще и пер на плече труп убитого товарища.
   А у старшего лейтенанта мелькнуло в голове, что прав был инструктор по стрелковому делу, когда говорил обучаемым на стрельбище:
   - СВТ это чума! В умелых руках на автоматных дистанциях страшнее автомата. Из нее от пуза можно расстреливать ростовые на 100 м бегло, но пулька при этом бьет не как пистолетная.
   Только бы на бегу успеть новые обоймы вбить в винтовку, а то там всего пара патронов осталась и второй магазин легок и пуст. Еще мелькнула какая-то толковая мысль, что-то с танками связанное, но эту мысль уже подумать не удалось, все внимание ушло на забивание патронами магазина.
   Отбежали на пару сотен метров, и встали не сговариваясь, словно кто окликнул. Здоровяк запаленно дышал, как загнанный конь, но тело товарища так и не бросил. Уставились живые на Берестова. С той стороны, где медсанбат - крики, пальба, вопли, воет кто-то не по-людски, как бывает от предсмертной боли и ужаса. Танковые пулеметы трещат прямо посередке расположения. И понятно, каюк медсанбату.
   - Переехали кого-то пополам, у нас так Прохоров выл, когда через него танк проехал - хмуро заявил пулеметчик, который вроде как и стоял на ногах, но словно скукожился весь, к земле его тянуло, вот он и скомкался, сам того не замечая.
   Берестов понял намек, лег сам, сделал знак рукой. Оба бойца плюхнулись без споров, с облегчением.
   - Диски? - намекнул - спросил пулеметчика. Тот спохватился, замелькал пальцами, тихо пружинка в магазине защелкала, сжимаясь, принимая патрон за патроном. А сам начштаба в этот момент стал ломать себе голову извечным вопросом - "Что делать?"
   И выходило, что все, что он может - это сейчас постараться собрать в лесу тех, кто успел убежать, потому как на все остальное сил и средств у него нет совсем. Пощупал рукой противогазную сумку на боку - в этом медсанбате положенного для документов металлического запираемого ящика не оказалось почему-то и потому он самые ценные бумаги и обе печати таскал с собой. Это было серьезным нарушением основ делопроизводства, но оставлять документы в простом фанерном коробе без замка он тоже не смог. Получается, был прав.
   - Серегу похоронить надо, тащ стралтн! - сказал пулеметчик. Показал глазами на мертвеца.
   - Нет - отрезал Берестов.
   - Товарищ старший лейтенант, не по-людски так, дружок он нам был!
   - Шивые вашнее! - тихо рявкнул старлей и так зло глянул, что пулеметчик на минуту оробел, такого волчьего оскала не мудрено было испугаться. И бойцы. переглянувшись, подчинились. Погибшего все же дал закидать ветками, но крайне убого, за пять минут, разве что удивленные глаза закрыли.
   И повел бойцов туда, где ожидал найти выживших.
  
  
  Красноармеец Сидоров, санитар.
  
   Лютого старлея испугался больше, чем немцев. Те уже встречались, а тут летеха так ощерился свирепо, что опешил Сидоров, хоть сроду был не самого робкого десятка. Показалось, что умом краском тронулся, чему способствовало и косноязычие, странное для строевого командира. такой и пристрелить может сгоряча, видно же - бешеный!
   Но через немного времени пришел боец в себя, отпустило. В бою и не так расщеперишься, благо на себя никак не глянешь, а после того, как из окопчика выбрались оказалось - губу себе прокусил. Сам не заметил. А ведь только вчера порадовался, что с передовой попал в тыловое учреждение, где и кормят отлично и танки не утюжат. Вот накаркал и сглазил. Да не он один, покойный Серега вчера как раз когда окопчик копали, бухтел, что зазря это силу тратят и время, чего тут может случиться? В тылу-то? Вот тебе и тылы. Еще и хуже выходит, на передовой хоть гранаты есть и артиллерия... Иногда. А тут - вот хорошо пулемет у тех танкистов заначил, тяжелый, зараза, по сравнению с винтовкой, зато и прикурить дает за отделение с берданками.
   Теперь припустили за начштаба по лесу. Почти сразу же наткнулись на двух медсестричек с приемного - бледные, белые, как полотно, губы трясутся, глазищи по девять копеек, обрадовались, кинулись, как чумовые, залепетали чего-то. Старлей говорить не дал, буркнул только что-то, рукой махнул. И побежал дальше. Санитар с госпиталки видать за немцев принял - как увидел фигуры, так маханул прочь, словно конь, только на окрик среагировал, уставился оторопело. Потом совершенно неожиданно на них выскочил долговязый немец, да его начштаба срезал, благо немец сглупил - пока свою винтовку к плечу бросал, ему от пояса косноязычный двумя пулями в живот, сложился германец пополам и башкой железной в мох ткнулся. Завозил ногами, замычал, от него рванули еще пуще, пока другие не набежали, благо пальба в расположении кончилась уже, пулеметы заткнулись, только одиночные хлопали, неприятные какие-то по разрозненности, добивающие.
   Всего по лесу бегая, собрали 28 человек, из них баб - 20, последней попалась злющая ведущий хирург, которую все санитары боялись как огня, язык у этой жилистой ведьмы был словно бритва и в выражениях она не стеснялась, хоть и вроде как культурный доктор. И выражения у нее были зубастые, лаялась с загибами и переворотами, не каждый и старшина повторить сумеет. А тут - сидела под деревом отрешенно, словно молилась, только пистолет в руке зажат, не понятно зачем. Поглядела на подошедших странно, словно не узнавая, старлей доложил на своем коверкотском языке ситуацию, впрочем понятно было. Думали - не слышит, но она замедленно кивнула, встала, словно древняя старуха, в три приема. Глухо, отстраненно, сказала:
   - Выводите, Берестов!
   И повел начштаба остатки куда - ему одному ведомо. Остальные поплелись следом, медленно осознавая, что если это и тыл, так уже - немецкий, а у них ни еды, ни вещей, в чем выскочили из убиваемого медсанбата, в том и шли. А впереди - головным дозором - Сидоров с напарником. Как направление им краском показал - так и пробирались, сторожко слушая и приглядываясь, понимая, что если нарвутся - то им - первые пули. Но пока везло. Ясно было, что дивизию разгромили, потому как грохотало уже впереди, куда шли, а за спиной стихло.
   Вывел свою группку начштаба как по нитке, видать хорошо места изучил, ну да ему и карты в руки. Притопали к вечеру в маленькую замухристую деревню, бедно тут люди живут, хоть и форсу много. Видал здесь Сидоров крестьян в шляпах, да даже и пиджаки городские попадались. А полы - глиняные, домишки тесные и в общем -то потихоньку гордость брала, что у себя - живут богаче, хоть и без пиджаков с галстуками и шляпами.
   Очень вовремя пришли. Из всех спасшихся четверо были раненые, там сгоряча галопом скакали, а прошли полдня по лесу - и спеклись, скисли, один так и вообще падать стал в обмороки, пришлось его тащить на самодельных носилках, что совсем дело замедлило. Местные, куркули чертовы, кормить не захотели, потому Берестов им свои часы отдал, тогда еды дали, да и то - убогой, впору нищим подавать. Про себя Сидоров запомнил местных, в разумении, что вернемся же, припомним вам, заразам! В хаты тоже не хотели пускать, но тут старлей ощерился, словно в лесу - и местные сразу уши к спине прижали. Ночь прошла спокойно, утром пустились дальше, а раненых пришлось оставить, потому как по лесам бегать после операций - врагу не пожелаешь, к утру им всем четверым поплошало и осталась с ними одна медсестричка, хоть ее и не назначали и не приказывал ей никто, но она так сама решила. Потому уходили поутру с мерзким чувством. Своих бросать было очень горько. И отступать - тоже. Начштаба вел свою группу по местам глухоманным, стараясь не вылезать на дороги, тем более, что слышно было часто гул моторов - немецкая армия перла в одном направлении с остатками медсанбата, тоже на восток, но гораздо быстрее. Пару раз пересекали дороги, выждав промежутки между многочисленными колоннами. И то горелые наши грузовики попадались, то ломаные телеги с вздувшимися лошадиными трупами и - человеческие останки попадались частенько, даже и в лесу. Сначала было неприятно, потом уже пообвыклись. Сидоров сам удивлялся везучести командовавшего группой старлея, словно заговоренный шел, как невидимками стали. Ухитрялся тот избегать встреч с немчурой как по волшебству. Только вот против голодухи ничего не мог предпринять - и так-то местности были тут нищими, так еще и к нашим армейцам относилось здешнее крестьянство без радости. Что было ценного - все ушло за жратву. И шли полуголодными, отощали.
   Хорошо еще, что медички ухитрялись лечить местных жителей и те, хоть и не слишком много харчей, но подавали. Всей компанией в деревни не входили, а таких, что на месте могли реально показать наглядно, что медицина может - было человек 6, не больше. В общем и голодно и холодно.
  
  Старший лейтенант Берестов, командир группы окруженцев.
  
   Пока ему везло. Чудом удавалось разминуться с шнырявшими по окрестностям немцами. При том, что и контингент достался ужасный - большей частью женщины, а это очень такой личный состав неудобный, не зря гаремами евнухи командовали, потому как нормальному в таком коллективе - неважно, мужеска он пола или женского - жить невозможно. Нелепые ссоры, слезы не вовремя, постоянные склоки и прочие истерики выводили старшего лейтенанта из себя постоянно. Но это были не те беды, если честно.
   Даже удавалось обходиться без потерь, пока на злосчастном перекрестке не попали под огонь черт его знает откуда взявшегося броневика, черт знает как тут оказавшегося. Порадовался было, что и тут проскочили - не могла колесная бронетачанка впереться в лес, только долбанула несколько раз вслед из крупнокалиберного пулемета. А может и малокалиберной автоматической пушки. В вечернем тихом лесном воздухе пальба показалась особенно оглушительной. И только порадовался, что все же удачно проскочили, как оказалось - поторопился.
   Зацепило медсестру Марусю, симпатичную и очень добродушную девчонку, безропотную и очень надежную. Как поспешала, так и повалилась без крика, без стона.
  К ней подбежали, а она, белая как мел, уже не в себе, смотрит сквозь товарищей и что-то быстро и тихо шепчет. Берестова больше всего потрясло, когда он увидел, как раненая непослушными руками пытается засунуть вываливающиеся из разорванного живота пухлые кишки обратно - с прилипшими к ним сосновыми иголками, муравьями, травинками и прочим сором. Чертова бронемашина еще вслед задудудкала, да вслепую, не в ту степь. А девчонка умерла через час. И ничего не могли с ней сделать, ни инструментов, ни лекарств, все в раздавленном медсанбате остались, а тут - голые руки, да перочинный ножик. И ведущий хирург только глянула - и отвернулась, помрачнев и так невеселым лицом. Есть такие убитые, что уже считай умерли, хоть еще вроде и живы. Дышат еще, сердце бьется, лепечут что-то свое, живым уже непонятное - а уже там, за чертой. Ушли. И ничего тут не попишешь.
   И то ли нелепая эта гибель красивой девушки, которая еще и жить не начала, то ли еще что, но ночью скрутило Берестова. Всерьез скрутило, как никогда раньше. Гнал подсознательно от себя понимание того, что убита его жена и он ее даже не похоронил, так и осталась валяться, как сотни таких же бедняг. Все казалось, что она где-то рядом, жива - здорова, что еще что-то можно поправить, что все не так безнадежно, если убегать от мыслей, забивать их работой невпроворотной... Словно если и не закопал ее в землю, так вроде и не было ничего, все понарошку и вот-вот они встретятся, как ни в чем ни бывало.
   Только сейчас как током пробило - умершие остались по ту сторону. Навсегда. Все, больше никогда не встретиться ни с кем из тех, кто был убит. Никогда. Ни с кем. И то, что он старательно гнал от себя понимание этого, что нет у него жены, нет ребенка, все это кончилось и осталось там - в "до войны", ударило как пуля, как штык в ребра, так же больно и неотвратимо, только сейчас вдруг пронзило его навылет. И это оказалось так же нестерпимо больно, как пуля в лицо, только теперь никакой надежды на то, что кто-то поможет, вылечит - не было.
   И тут Берестов неожиданно для себя расплакался жгучими, словно крапива слезами, по - детски, навзрыд, неудержимо. Страшно стыдясь такого немужского своего поведения и не имея сил остановится. Не себя было жалко, нет, а - почему так несправедливо? За что всем этим таким хорошим людям такое досталось? Чем провинились? Чем?
   И хирургиня, оказавшаяся рядом, собака злая, ведьма лютая, тварь бессердечная, только гладила его, красного командира, взрослого человека, мужчину, который свою семью не смог спасти, не смог спасти подчиненных, доверявших ему людей, по голове, словно маленького ребенка, и это было почему-то естественно, исконно, не было в этом чего-то неправильного, слетели все маски, что общество привинчивало по живому, только то оставалось, что положено природой от древних времен, что проверено и назначено. Вся шелуха слетела, только мужчина, проигравший, побежденный, уничтоженный вдрызг - и женщина, что таких как он рожает, и знает, как вернуть к жизни. Просто пожалев и погладив молча по голове. Словно сама Земля, Природа, Жизнь, чем женщина по сути и является, каких бы глупостей ей не говорили и как бы ни пытались обмануть заложенное изначально. Ходульная чушь про то, что жалость унижает человека, как пытались впердолить людям всякие писаки, так и оказалась чушью.
   - Я больше никогда не буду пвакать - потом пообещал Берестов тихо - тихо, судорожно вздыхая, когда слезы кончились.
   - Не зарекайтесь, жизнь сложная штука - тоже шепотом сказала хирургиня. Словно ветер дунул, или листва пошелестела. И вроде простую вещь произнесла, а показалось тоскующему мужчине, словно философская мудрость небывалая ему явлена. Пошмыгал носом, приходя в себя.
   - Изинисе! - вымолвил через силу. Ему было очень неудобно за прошедшее, хорошо, кроме хирургини этой, старшей по званию, но подчинившейся тогда сразу и беспрекословно, никто ничего не слышал и не видел - мужчины в секретах поодаль, а девки спят мертвым сном, вымотались впроголодь маршировать.
   - Пустое. Все мы люди. Я ведь тогда собралась было стреляться, да чертова железяка не захотела - печально вымолвила врач.
   Это была уже твердая почва под ногами, тем более, что уж что-что, а оружие для Берестова всегда было утехой и радостью. Все еще пошмыгивая носом, но уже твердым нормальным голосом попросил предъявить оружие к осмотру. Хирургиня, мимолетно понимающе улыбнувшись, вручила дите металлическую игрушку.
   Как уже сразу увидел старший лейтенант, стоял пистолет докторицы на полувзводе, частая оплошность у плохо знающих Тульский Токарева людей. А в таком положении, которое у этого неплохого и мощного пистолета вместо предохранителя - ни затвор передернуть, ни выстрелить невозможно. Решил ничего не объяснять, потому как и долго и без толку, а просто предложил поменяться оружием, отдав хирургу кобуру со своим наганом, а себе взяв этот ТТ, тем более, что все же два магазина больше, чем пяток патронов в барабане револьвера оставшихся.
   Утром оба держались как обычно, не подавая вида. А то, что кобуры поменяны только смекалистый пулеметчик заметил, но и он не стал никому ничего говорить. Подумал только, что неплохо бы ему и самому разжиться каким - ни то пистолетом, вещь удобная, на войне нужная. И как кто наверху услышал его - когда шли по перелеску потянуло сладковато падалью, дозор немного взял в сторону и нашел сидящего под деревом полного пожилого интенданта, который несколько дней назад сам выстрелил себе в висок, а толком потечь еще не успел. Фуражку командирскую, аккуратно положенную покойником вместе с документами немного поодаль, роскошную, разве что не с тем сукном на околыше, вручили Берестову - а то ходил он в задрипанной пилотке, которую ему отдала с царского плеча старшая медсестра. Та, повязавшая голову по-бабьи входившей в состав медсумки косынкой, к пилоткам относилась как к неудачному изобретению глупых мужчин и пожертвовала этот головной убор без колебаний. Для старшего лейтенанта пилотка была просто необходима после того, как его собственный головной убор прострелили в ходе боя. Не дело командиру с непокрытой головой бегать, простоволоситься. Найденная фуражка пришлась в самый раз и Берестов даже как-то почувствовал себя лучше. А наган пулеметчик себе забрал.
   Вскоре нарвались на секрет и чудом не перестреляли друг друга - сидели в засаде свои ребята, молодые, крепкие артиллеристы. Такая же группа окруженцев, командовал ими разбитной красавец лейтенант с простецкой фамилией Бондарь. Что сразу удивило начальника штаба, так это то, что у всех артиллеристов были немецкие винтовки системы "Маузер". Потом, правда, оказалось, что польские, трофейные. Когда решили объединиться и идти дальше вместе, Бондарь рассказал много всякого такого, что поразило Берестова своей странностью и нелепостью, но сомневаться в правдивости рассказанного новым товарищем не приходилось.
   - Я вообще-то танкист, только в нашей дивизии танков всего было шесть, один БТ на ходу, а пять на мертвом якоре. Так что меня в артиллерию. Там тоже беда - печаль, вроде орудия и есть, но без тягла и со снарядами бяда - нет подходящих на складе. В общем винтовки выдали трети публики - и эти три тысячи в оборону и встали. А всех остальных, убогих и сирых, и меня с моим взводом - отвели в тыл, посадили ждать у моря погоды.
   Сидим в лесу. Ждем не пойми чего, начальство куда-то подевалось. Личный состав есть, а всего остального - нет. Некоторые смотрю лыжи навострили, салом пятки смазали, утром глядь - еще меньше публики стало, а мы все сидим. И досиделись - германцы нагрянули, кто куда, кто руки в гору и сдаваться, а я со своим взводом улизнул. Нет, думаю, без оружия сироту любой обидит. Стали пробираться на восток, наскочили на здоровенный сарай. И часовой при нем. Голодный, как мартовский кот. Должны были сменить три дня назад, а не сменили, не знает, что делать. В общем, мы с ним жратвой поделились, рассказали, что да как. А потом я на душу грех взял, снял его своей властью с поста, и замки мы взломали.
   Я тебе скажу - вредительство имеет место! Весь склад, вот весь амбар этот - с польским оружием, пес его знает, сколько там всего валялось. Причем не в ящиках, а вот как свозили возами, так в кучах и лежало вперемешку. Ржавое, в земле! Ну, выбрали себе по винтовочке, патронов набрали, сколько попалось и теперь пробираемся. А все остальное - запалили, чтоб германцу не досталось. Но ведь обидно как - нас несколько тысяч безоружных германцы голыми руками взяли, а оружие совсем недалеко кучами лежит, а? Ведь чистое вредительство! А у вас как?
   Берестов как мог рассказал про свои злоключения и что сейчас ведет медиков, среди которых есть и старше по званию, но всю ответственность на него свалили.
   - Понятно, ты ж пехота, тебе и карту в руки - усмехнулся Бондарь.
   Начальник штаба только плечами пожал. Стали выбираться вместе, уже повеселее стало, когда больше умелого в войне народу. К своим вышли через два дня, оказалось - танковая часть. И - увы - тоже в окружении сидит. Танков три десятка, да горючего нет совсем. И так и не поступило, с неба не свалилось. В итоге немцы расколошматили эту часть как бог - черепаху. Два дня бомбили без продыху, потом принялись наземные части, танки с пехотой и разнесли все вдрызг. Начштаба сумел найти щелку в немецких порядках, маленькую дырочку, куда ухитрился вывести своих подопечных. Как Бондарь с десятком своих бойцов смог в хаосе случайно выскочить к медикам было непонятно, но Берестов принял это за добрый знак. И это было единственно хорошее, что произошло в тот паскудный день, потому как опять пришлось бросать раненых. Медики уперто хотели остаться, как им полагалось по вколоченным в подсознание во время учебы гуманным постулатам, и начштаба на мыло изошел, потому как отчетливо понимал - хоть по своему и правы медики и будь он раненым - сам бы хотел, чтоб хоть кто-то рядом был толковый, но сейчас он смотрел на происходящее трезвым, бесчеловечным взглядом профессионального военного. И видел, что та же ведущий хирург для армии поценнее иной гаубицы будет, а медсестры и терапевты - считай минус три пулемета и пехотный взвод у немцев, потому как раненых на ноги поставят и вернут к работе и жизни, сведя на нет старания врага. Спроси его кто - толком бы свои соображения и не выразил бы, но то, что надо спасать от захвата ценнейшее имущество, каковым были медики - знал твердо.
   Все же остались "с сынками" двое - сухопарая медсестра в возрасте и пожилой доктор в круглых очках, оба ничего и слушать не хотели, а угрожать им кобурным оружием, чтобы настоять на своем, Берестов просто физически не смог. Рука не поднялась. Еще и потому, что морозом по спине просадило - он на лицах этих двух увидел, что не жильцы они на белом свете. Глупость конечно и суеверия, но после госпиталя, после гибели жены странность эта была начштаба отмечена - часто смотрел он на человека - и чуял. Вот и тут такое... А с мертвыми спорить...
   То ли везение, то ли опыт помог, но просочились ночью сквозь позиции немцев без выстрела, хоть девки и не умели тихо ходить, а вот - получилось выскользнуть из мышеловки. И опять по немецким тылам пробирались. И странно было - то немцев густо, то пусто, то вообще нету, если дороги хорошей поблизости не оказалось. На третий день вышли к своим, ан опять оказалось - окруженцы. Немцы умело рубили советские войска на части, кромсали от души и агонизирующие дивизии и корпуса корчились под свирепыми лезвиями танковых клиньев и под жгущим вниманием господствовавшей в голубом, будь оно неладно, небе, авиацией немцев. Наглядно видел начштаба, что такое паника, хаос и отсутствие сведений точных, отчего наши тыкались как слепые щенята, а немцы, чуя свою победу, становились все наглее и наглее.
   И в ответ сам Берестов чувствовал, что становится злее, отчаяннее и немецкой наглости готов свою дерзость противопоставить. Он уже видел, что бить немцев - можно. А скоро и случай представился. Огрызки разгромленных частей и подразделений, то дробясь, проходя через сито немецких войск, то сливаясь снова вместе, теряя одних и пополняясь другими, то гибли подчистую, то прорывались к своим. Поздним вечером группа двух лейтенантов уперлась в массу уставшего народа. Красноармейцы, голодные и уставшие, кучей безнадежно сидели в редком леске. Несколько сотен человек, аморфная масса, потерявшая управляемость, без скелета организованности. Медуза на пляже. Толпа. Найти командира не получилось, хотя и были в куче начальники в чинах, идти измотанные люди отказывались. Впереди явно была линия немецкой обороны - периодически взлетали ракеты, по - дежурному лаяли пулеметы.
   Берестов и Бондарь выбрались на опушку. Там, из боязни шальных пуль, никого не было. Лейтенанты аккуратно выползли по-пластунски и стали внимательно присматриваться. Темнело, ракеты стали взлетать чаще. Очереди тоже посыпались гуще. Но что-то в этом странное было для начштаба. Не мог понять что, но смущало.
   - Танки там - хмуро прошептал Бондарь.
   Старлей кивнул. Рев двигателя он и сам услышал. Зададанила автоматическая пушка оттуда, трассера, низко стелясь над землей, простригли воздух, исчезли в лесу. И опять что-то показалось непонятным.
   Один танк. И проехал слева направо. Пулемет практически впереди от нас, другие справа и слева что-то далековаты друг от друга.
   - Сушай, я туда сповзаю, гляну. Што-то тут не так - прошептал приятелю старлей.
   - Лучше вместе!
   - Не. Там будь - ткнул пальцем начштаба в одиноко торчащее дерево, хорошо видное даже сейчас. Дождался кивка и пополз змеей. Он хорошо умел это делать, еще с Финской. И - то, что отличает опытного бойца от новичка - старательно выбирал маршрут, пользуя все незаметные неровности местности, прикрываясь редкими кустиками и кучами скошенной травы - недавно был тут покос, пахло одуряюще свежестью и зеленью и почему-то, как всегда на покосе - крепкими пупырчатыми огурцами, порезанными аппетитными дольками.
   А потом сильно удивился. Не было немецкой линии обороны. Не было окопов, пулеметных гнезд и запасных позиций. На собранной в кучу траве удобно полулежал немецкий солдат, мурлыча себе под нос какой-то разудалый веселый мотивчик, прихлебывая из фляжки и время от времени не спеша то пулял в небо ракету, заливающую все окрест мертвым белым светом, то давал из стоящего рядом пулемета очередь. Позже чутка стало ясно и с танком - небольшенькая машина проехала неподалеку, экономно постреляв в сторону леса.
   - Вот наглецы! - подумал старлей, которому стало даже стыдно, что из нескольких сотен людей в лесу никому в голову не пришло проверить, кто это тут стреляет. Сил у немцев нет, а расчет верный - посадили ракетчиков с пулеметами в паре сотен метров друг от друга, и получается отличная имитация обороны. Еще танчик одинокий катается туда - сюда с фланга на фланг. Совсем страшно. Оборона с танками!!! До утра будут пугать, а утром уже и силы подтянут. А ведь пройти не вопрос, совсем не вопрос.
   Обратно полз как мог быстро. И даже его поняли сразу. Теперь поползли втроем - оба командира, да пулеметчик с ДТ. Подобрались сзади, близенько. И когда немец бахнул из ракетницы, почти слив свой выстрел с немецким, грохнул ТТ. Ракетчик смяк и распластался на своей плащ - палатке. Кончился комфорт. А дальше санитар вместо одной длинной - как обычно бил покойный германец, отсек две коротких, что было сигналом. Машинка у немца оказалась чешским ручным пулеметом, Берестов такой знал неплохо, так что разобраться было не сложно. Ракетница тоже оказалась простой в обращении, рядом стояли ящики с ракетами и патронами, под рукой у мертвеца лежали россыпью набитые магазины - стреляй, не хочу!
   Своих людей лейтенантам удалось провести без сучка, без задоринки, вместе с полуторасотнями вовремя спохватившихся. Остальные не мычали не телились и момент упустили - Бондарь утащил ракетницу и пулемет, потому танк живо прискакал проверить, что случилось, мигом загнав нерасторопных тугодумов обратно в лесок.
   Медики и артиллеристы шли всю ночь, следом тянулись хвостом воспрявшие духом люди из леса. Начштаба вел хоть и наобум, а старательно все же держа направление. Рассвело.
   И совсем неожиданно бахнул спереди одиночный выстрел, рвануло раскаленными клещами грудь слева и не успел вскинуть в ответ ТТ, как заполошный испуганный голосишко оттуда: "Стой, кто идет!"
   Вышли к своим все - таки!
   - Мать твою ютить, вертеть, крутить и барабанить! - так, в общем, можно было перевести рев из десятка глоток бойцов залегших рядом с раненым начальником штаба. А он обессиленно сел на землю, бойцы переругивались с нелепым часовым, потом и с той стороны народ понабежал, судя по тому, что отстраненно слушал раненый начштаба, часовому пару раз все же дали в морду, но до общей драки дело не дошло. Кто-то незнакомый дал фляжку, запах привычный, спирт, похоже. Глотал как холодную колючую воду - не грел, не жег, а словно проволокой глотку царапал.
   Оттащили его в просторный сухой блиндаж, незнакомая деваха сунулась было с бинтами, но ее свои, берестовские девчонки оттерли, скоро уже и умело забинтовали. Рана оказалась вроде как на первый взгляд и пустяковой - пуля дурака-часового прошла почти вскользь, сбоку, жаль, что все же порвала мышцы и зацепила пару ребер.
   Но разболелась не на шутку.
   И его отправили по этапам эвакуации, благо особист формально его опросил сразу и претензий не имел. Еще и печати принял под расписку, сильно удивившись такому делу и поглядев на бледного старлея не без уважения.
   Дальше все пошло хуже и хуже. Не хотела затягиваться чертова рана, загноилась. И в тыловом госпитале стало ясно - теперь из армии точно попрут, о чем на медкомиссии сказали вполне внятно и ясно. И все попытки начштаба ситуацию переменить кончались фуком.
   Рана заживала очень плохо, мелкие осколки косточек тягостно выходили с гноем, ходил Берестов скособоченным. Донимал медкомиссию, от него только уже привычно отмахивались, ясно было всем, что после долечивания из армии погонят метлой. Отвоевался, Аника-воин. Жить не хотелось, снова выматывала боль, сознание своей никчемности и невезучести. И впереди светила инвалидность и не пойми какая работа, потому как калека без профессии, косноязычный, никому толком не нужен, обуза только коллективу. А работать руками рваный бок не даст, все плохо, говоря короче и проще. И так был стеснительный и нелюдимый, а тут совсем букой стал.
   Когда медсестра велела зайти к заведующему отделением ничего хорошего не ожидал. Думал, что уже и выпишут, чтоб не занимал зря место в военном госпитале.
   В кабинетике размером с танковую башенку даже двоим там уже находившимся было тесно, но Берестов третьим впихнулся, косо сел на винтовую медицинскую табуретку, оберегая бок. Коленками уткнулся в добротные брюки гостя, что сидел с этой стороны столика заведующего.
   - Вот, Толя, это как раз нужный тебе человек, я о нем говорил - сказал заведующий.
   Чин этого Толи разобрать у Берестова не получилось, белый халат не дал, но и флотские брюки наглаженные и надраенные ботинки, словно зеркало сияют. А вот лицо не соответствует хорошей одежке - испитое, кожа какая-то синевато-серого оттенка и щеки ввалились, хотя вроде как молодой еще человек. Обезжиренный какой-то, словно после тяжелой хвори.
   - Военврач второго ранга Михайлов! - отрекомендовался тот и сухо улыбнулся, протянув руку: "Извините, встать не получится, кабинет такой физкультуры не позволяет! И вы не вставайте" Берестов как мог назвал себя, пожал руку. Ладонь тоже сухая, худая и жесткая, словно из дерева стругана.
   - Дмитрий Николаевич, чтобы не тянуть резину, сразу скажу, зачем попросил вас придти. Мне сказали, что вы хотите вернуться в действующую армию? Так?
   Берестов хмуро кивнул.
   - Но по медицинским показаниям это сделать не получится? Так?
   Опять кивнул. Выжидательно посмотрел.
   - Мы могли бы предложить вам важную и нужную работу, но заранее скажу - необычную и для многих совершенно неподходящую...
   - Толя, не ходи кругами, как кошка вокруг горячей каши! Дмитрий Николаевич - обстрелянный фронтовик, виды видывал, так что лучше сразу к сути, а то у меня еще дел полно - поморщился заведующий отделением.
   - Не перебивай! Суть дела в том, что от Санупра получено добро на создание краниологической коллекции на базе кафедры анатомии Военно-Медицинской морской академии. Это очень важное мероприятие, но требующее серьезного и очень кропотливого труда. Вопрос стоит в сборе материала для этой коллекции, хотя сейчас сложились так обстоятельства, что как раз сбор материала облегчен...
   - Толя, я сейчас сам усну. Наукобезобразное изложение не способствует пониманию вопроса нормальными людьми! - буркнул недовольно заведующий отделением.
   - Будешь меня перебивать, я вообще не смогу изложить суть вопроса - огрызнулся Михайлов.
   - Тебе до сути еще семь километров по буеракам и бурелому. Которые ты сам же своими терминами и нагородишь - поморщился заведующий.
   - Тогда сам объясняй! - разозлился Михайлов, но и сейчас странноватый мертвенный цвет лица у него не изменился.
   - Запросто! Суть вопроса проста, как коровье мычание. Отмечен буквально взрывной рост ранений в голову. Такие пациенты потоком валят. Соответственно идет масса операций, при этом оказалось, что анатомия черепа изучена недостаточно точно, особенно топографическая - где и как конкретно проходят сосуды, нервы и так далее, что вызывает осложнения в работе хирургов. То есть у одного так тройничный нерв идет, а у другого чуточку иначе и потому оперировать трудно, ошибся хирург на миллиметр - и такие осложнения обеспечены, что хоть стреляйся. И так по всему. Пока все понятно? - спросил заведующий.
   Берестов по возможности ясно осведомился - с чего это ранения в голову стали частым явлением только сейчас?
   - Наших стали заставлять всерьез носить каски. Потому раньше - без каски, раненый до санбата и госпиталя не доживал, помирал на месте, а теперь каски ослабляют удар - и в итоге раненые попадают на стол и выживают.
   - Как у немцев принято, постоянно они в касках ходят - заметил Толя, военврач второго ранга.
   - Ну, наших хрен заставишь, только перед атакой надевают, да и то из-под палки. Вот был у нас переводчик на лечении, рассказывал, что если немца ранят или он в аварию попадет - а при том окажется, что был без каски, то вполне может попасть под трибунал, это у них жестко установлено. Как самострел, приравнивается это. Так что ежели подойти по-немецки... - размечтался заведующий, но тут же оборвал себя. Ясно понял, что наших людей загнать в жесткие рамки - сложнее сложного.
   - Ты еще к сути дела и не приблизился - ехидно заметил серолицый. Та еще язва!
   - Уже. Для того, чтобы выдать нам, хирургам, рекомендации по топологии расположения всякого разного, но жизненно важного, анатомы - вот они то есть, должны изучить вопрос.
   - Как в свое время великий Пирогов делал спилы мерзлых тел и создал отличный методический материал по топографической анатомии - встрял Михайлов, сказав опять совершенно непонятное.
   Берестов глубоко вздохнул. С намеком глянул на хирурга - заведующего. Тот тихо усмехнулся, продолжил, не дав серолицему анатому уйти в дебри.
   - Для изучения анатомии черепа, а особенно для статистических рекомендаций нужны, ясен день, черепа. И много. Сейчас, после того, как немцев погнали от Москвы и начинается весна, на полях очень много трупов. Для предупреждения эпидемий спешно организуются похоронные команды. Вам предлагается принять командование над такой командой, что позволит формально обойти медицинские требования к командному составу в действующей армии, а там у вас подойдет срок присвоения очередного звания, кроме того вы пройдете дополнительно курс реабилитации. Капитана выпереть на инвалидность будет куда сложнее, да и состояние у вас будет лучше. Это понимаете?
   Берестов кивнул. Это как раз было понятно, опять все тот же принцип - ворон ворону. Только вот что за помощь этим странным медикам была нужна от похоронной команды - совсем непонятно. Черепа собирать по полям - так это сколько времени нужно чтобы прошло. Пока все после зимы-то целиком валяются, даже снег еще не весь сошел.
   - Сложность вашей работы будет в том, что вам надо будет при захоронении военнослужащих противника производить отбор тех, у кого голова без повреждений, после чего эти головы отделять и размещать для биологической очистки в специально созданные сооружения - сараи. Чертежи готовы будут через пару дней. И дальше уже за биологической очисткой черепов будут следить кафедральные уполномоченные - как о чем-то совершенно бытовом говоря, вроде дров наколоть или чайник поставить, сказал хирург.
   Вот этого старший лейтенант не понял. О чем и сказал.
   Лекаря переглянулись, хирург не дал велеречивому анатому говорить, сказал сам грубовато:
   - Надо аккуратно отделять, то есть - отрубать у мертвых немцев головы, если они без повреждений. Черепа должны быть целыми. Собрать надо не меньше 4 тысяч голов. Паек ваша команда будет получать как в действующей армии и по нормативам работы с трупным материалом - по 40 граммов алкоголя за работу с одним трупом. Для протирки рук. Но работать надо быстро и тщательно. До наступления тепла надо уже иметь сараи для раскладки и работы с материалом. Все ли понятно?
   Берестов медленно кивнул.
   - О нашем разговоре никому не говорите. Это не военный секрет, но лишние уши ни к чему - совершенно серьезно сказал хирург.
   - Подумайте до завтрашнего утра, Дмитрий Николаевич, пока можете быть свободным - отпустил озадаченного пациента Михайлов.
   Пациент выбрался из тесного кабинетика, постоял, подумал. Сказал себе под нос привычно: "Аддбуз!"
   А утром согласился, даже не слишком вникая в подробности и детали.
  
  Военврач второго ранга Михайлов, ассистент кафедры нормальной анатомии ВММА.
  
   - Череп - это великолепное творение Природы, плод миллионов лет эволюции! Многофункциональный орган, без которого человек не был бы человеком! А изучен он плохо, представьте себе, мы только сейчас начинаем осторожно приступать к этой работе!
  Вы слышали про работы товарища Герасимова, так? Не слышали? Представляете, он изучил взаимосвязь костных формирований черепа и мягких тканей на таком уровне, что по черепу может совершенно научно воссоздать портрет человека! Мышцы крепятся к кости, соответственно выраженность костного гребня дает основания предположить о рельефе. И много чего другого. К сожалению - только в лицевой части, внутри - конь не валялся!
   - А, Тамедван - кивнул Берестов и усмехнулся, видно вспомнив прочитанное в газете, что забрали башку у грозного повелителя вселенной. Явно подумал, что налепить можно что угодно, никто ведь не может сказать, как выглядели цари прошлого.
   - Излишняя ирония. Предварительно велась работа с пропавшими безвестно гражданами, так точно получались портреты, что родственники и соседи узнавали! Все научно обосновано, знаете ли. Внутренние же структуры изучены куда хуже, только в общих чертах. Ранения в голову раньше были практически всегда смертельны, если и не в момент ранения, так от инфекции. Такие уникумы, как Кутузов только подтверждают правило. Потому великий Пирогов (Берестов опять ухмыльнулся, был пунктик у военврача называть старого хирурга обязательно великим) в ходе своей гениальной работы по топографии органов черепу уделил мало внимания. Вы ведь не в курсе про то, как сделан атлас срезов? Так? Вы вообще понимаете, для чего врачам нужно изучение трупного материала?
   Старлей выразительно пожал плечами. Михайлов немного удивился, потом сделал над собой усилие - он все время забывал, что перед ним пехотный командир, не медик. Да, работал в медицине и заслуги серьезные, но - не медик. Между тем для успешного выполнения сложнейшей и многотрудной работы требовалось, чтобы этот покалеченный парень проникся и усвоил, отнесся к задаче так, как должно. Именно потому надо было в срочном порядке натаскать его, настроить на нужную волну, сделать единомышленником. - 'Mortus vivos docent' или в переводе с латыни 'Мёртвые учат живых'. Человеческое тело - сложнейшая структура. И если не понимать, как оно устроено - напортачить проще простого, чем хирурги и занимались большую часть своего времени. Спутать почку с абсцессом и продырявить ее при зондировании, удалить тонкий кишечник вместо аппендикулярного отростка - о, тут можно говорить часами! И это только грубейшие невежественные ошибки. А сколько из-за атопического расположения органов людей погибло! При банальном удалении миндалин даже! Потому при исследовании мертвых тел как раз и узнается масса необходимого! Как сказал поэт и профессор Иванов: 'Corpora viva fuere cadaver subdita vivis. Excutienda pils non sine lege viris. Absque pudore nefas, mane torquere iocove. Infera sacrilege laedere iura manu'. А, все время забываю, что вы не учили латынь! 'Телами живых были эти трупы, ныне покорные живым; мужи почтительные к ушедшим имеют право по уставу исследовать их останки, но запретно без уважения мучить их или, издеваясь, оскорблять святотатственной рукой права мертвых' Понимаете? Так?
   Берестов тяжело вздохнул, посмотрел на него жалобными глазами курсанта - двоечника. "За что вы мучаете бедное животное!" - называли на кафедре такой взгляд. Видно было, что куча латыни, высыпанная ворохом, только оглушила пациента, пробарабанив горохом по его многострадальной голове. Никак не получалось найти общий язык. По глазам видно - не дурак, но вся терминология, все строго выверенные и обкатанные на поколениях курсантов предложения совершенно не срабатывали. Михайлов заслуженно гордился своим умением достучаться до самого тупого курсанта, а тут определенно терпел фиаско. Это обожгло самолюбие. Поглядел оценивающе, решил говорить на уровне даже не медсестринском, а санитарском.
   - Для работы хирургу, где доли миллиметра жизненно важны, не зря хирурги отрабатывают даже силу нажима скальпелем, чтобы точно действовать, надо этому хирургу ЗНАТЬ что его ждет, что у него под скальпелем. Иначе напортачит свирепо. Причем важно понимать еще и в трехмерной проекции что и где расположено, ВИДЕТЬ человеческие органы во взаимодействии их, при том имея полем зрения только небольшой разрез. Мало того, еще и ориентиры надо знать, чтобы не рубануть с плеча. Принято считать, что великий Пирогов, проходя по Сенной площади с ее знаменитым рынком обратил внимание на разрубленные мясниками свиные туши и, дескать, на разрезах увидел взаиморасположение органов. На деле это, конечно, чушь. Он еще в Дерпте представлял, как это сделать. Он еще при поездке в Париж французов удивил точным описанием прохождения мочевого канала, сделанным именно на замороженном препарате. И Буяльский тоже это делал. Те же бронзовые экорше в академии были сделаны именно по формам с препаратов Буяльского.
   Берестов вздохнул так, что будь неподалеку ветряная мельница - начала бы молоть муку. Но мельницы не было, Михайлов же никогда не отступал от намеченной цели.
   - Экорше - это тело без кожи, для изучения мускулатуры. Используется студентами - медиками и художниками для понимания структуры анатомической. Но я это упомянул только для того, чтобы вы поняли - тогда уже работали с замороженными препаратами. Но только великий Пирогов вывел эти дилетантские попытки на гениальный уровень. Он держал труп два - три дня на холоде и доводил 'до плотности твердого дерева'. А затем 'мог и обходиться с ним точно так же, как с деревом', не опасаясь 'ни вхождения воздуха по вскрытии полостей, ни сжатия частей, ни распадения их' - процитировал известный научный труд Михайлов.
   Берестов покорно кивнул. Мерзлые деревянные трупы его поразили. Лектор понял, что встал на нужные рельсы, благо цитируемая им книга как раз была для культпросвета. И он радостно повел тему дальше, стараясь держаться близко к тексту:
   - Понимаете? Как с деревом! Великий Пирогов распиливал замороженные трупы на тонкие параллельные пластинки. Одну за другой. И на таких срезах было отлично видно взаиморасположение органов, фасций, артерий, вен, нервов! Он проводил распилы в трех направлениях - поперечном, продольном и переднезаднем. Получались целые серии пластинок - срезов. Сочетая их, сопоставляя друг с другом, можно было получить полное представление о расположении различных органов. Приступая к операции, хирург мысленно видел поперечный, продольный, переднезадний разрезы, проведенные через ту или иную плоскость, - тело становилось для него прозрачным! Понимаете?
   Это пациент понял, стал соображать. Лично для него явно прозрачное тело было впечатлением сильным. Посмотрел с уважением, прикинув, наверное, колоссальность работы. Показал рукой пилящие движения, гримаской выразил сложность такой работы.
   - Нет, конечно, просто ручной пилой такую работу сделать было физически невозможно. Привезли со столярного завода специальную, механическую, предназначенную для особо твердых пород дерева: красное, ореховое и палисандровое ею пилили. Она занимала в анатомическом театре целую комнату. И работала часами и днями в холодное время года, на протяжении десяти лет. Тут же, в ледяном помещении каждую новую пластинку- срез накрывали стеклом с разметкой и четко перерисовывали на бумагу с такой же разметочной сеткой, в натуральную величину для атласа разрезов с максимальной точностью. Атлас назывался: 'Иллюстрированная топографическая анатомия распилов, проведенных в трех направлениях через замороженное человеческое тело'. Это поистине гениальное творение, по которому и работают сейчас хирурги всего мира. Ну те, разумеется, которые действительно хирурги, а не мясники в халатах. Анатомический атлас великого Пирогова стал незаменимым руководством для врачей-хирургов. Теперь они получили возможность оперировать, нанося минимальные травмы больному. Этот атлас и предложенная великим Пироговым методика стали основой всего последующего развития оперативной хирургии! Можно было бы еще рассказать про вершину его работы с замороженными препаратами - "Ледяной анатомией", в которой более тысячи точных рисунков, но уже не срезов, а аккуратно выделенных органов, их выделяли молотком, долотом и теплой водой. 'Когда, с значительными усилиями, удается отнять примерзлые стенки, должно губкою, намоченною в горячей воде, оттаивать тонкие слои, пока, наконец, откроется исследуемый орган в неизменном его положении'.
   Но тут вроде внимательно слушавший Берестов, пожал недоуменно плечами и пробурчал что-то, что воспаривший было Михайлов с неудовольствием перевел как: "Так нам сначала бошки рубить, потом пилить?" От волнения у самого анатома опять голова закружилась, дистрофия все же не так легко отпускала, уже вроде как три месяца прошло с момента эвакуации из блокированного Ленинграда, а слабость все еще чувствовалась.
   - Нет, конечно. Я стараюсь вам показать, зачем нам нужно собирать черепа, что это серьезная и очень нужная работа...
   Последние слова военврач договаривал уже медленнее. Просто потому, что грустный пациент погладил с намеком жутковатые шрамы на своем лице.
   - Да, действительно. Вы же на себе знаете. Так вот раз подворачивается возможность собрать достаточный массив материала для изучения, причем не только для хирургов, но и стоматологов и так далее, мы им воспользуемся. Можете мне поверить - это на десятилетия научной работы. Что особенно ценно - массив будет однороден по возрасту, полу расовой принадлежности, принадлежать здоровым людям. Это просто великолепный материал! Одно это сделает все наши рекомендации научно обоснованными!
  
  Старший лейтенант Берестов, пациент.
  
   Странный этот анатом человек. Мог бы вполне обойтись краткой постановкой задачи. Приказ есть приказ и начальству - если оно правильное - виднее, что приказать. А отрубать мертвым немцам головы куда проще и безопаснее многих приказов, которые на войне щедро выдают пехоте. Никаких угрызений совести Берестов и так бы не почуял, тем более зная главное - это для пользы своих раненых товарищей. Но военврач никак не мог уняться, при том говорил большей частью не о том и не так, словно бы считая собеседника дурковатым и потому стараясь объяснить ему совсем уж азбучные истины, но слова для этого подыскивая такие заковыристые, что куда там!
   Так уж получилось, что сам старлей на свои кости черепа успел насмотреться, вчера как раз из свища в языке наконец вывалился кусок коренного зуба, давно вбитый туда пулей и просмотренный хирургами. И кусочки своих челюстей видал. Тонкие, хрупкие, беленькие частички его самого, лежащие отдельно на салфетке хирургического столика. Все в общем было понятно Берестову, не с печки свалился же, в конце концов. Танкистов учат обращению с танками, разбирая броневое железо до последнего винта, летчики, артиллеристы - да все подряд изучают профессионально свою матчасть. Просто у медиков их матчасть сильно сложная и вот так ее не развинтишь. Ничего особенного в том, что анатомам нужны черепа, чтобы вооружить знанием хирургов бывший начштаба не видел. По количеству многовато, ну да это тоже объяснимо, людей вон куда больше, чем самолетов и не с конвейера они выпускаются. различны даже внешне, чего уж.
   И когда с интересом глядел на новинку - рентгеновские снимки своей собственной головы - только диву давался, до чего наука уже достигла! Насквозь все видит в малых деталях! Возникло несколько мелких вопросов, которые и так не шибко дело меняли, их дотошный Берестов не без ехидства задал. И Михайлов с готовностью подтвердил, что рентгеноскопия обязательно будет проводиться. А вот наших военнослужащих голов лишать ни в коем случае нельзя, только захватчиков.
   Берестов изобразил недоумение и серолицый доктор наставительно, по-учительски заметил:
   - Во-первых, это не этично по отношению к нашим бойцам. Во-вторых, у нас много в армии людей монголоидной расы. А расовые отличия черепов весьма значительны. Вы понимаете, что солдаты противника как раз подходят замечательно в целевую группу, потому что они все европеоиды? Понимаете, что иначе достоверная научность будет безнадежно испорчена? Так?
   Берестов знал, что немцы тоже носятся с изучением черепов, меряют их всем подряд и не удержался - с самой невинной постной рожей спросил, тем более, что не поверил лекарю. Если бы его научность, священная корова, не страдала - рубили бы головы всем подряд. Видно же, что фанатик сидит. Он и себе то башку бы оттяпал науки ради.
   И немного испугался, серолицый явно разозлился, прочел целую лекцию о том, что теория особости арийской немецких черепов по отношению к другим черепам европеоидной расы - антинаучна, так же, как и френология, к примеру. И это давным - давно доказано! Вот даже на кафедре хранится коллекция мозгов композиторов - искал до революции один фанатик извилину музыкальности, для чего всеми правдами и неправдами добывал мозги умерших известных композиторов, и ничего не нашел. А то, что расовые отличия скелета имеют место быть, как и возрастные и половые - так это известно опять же давным - давно и вся эта мышиная возня нацистов выглядит удручающе, на фоне того, что в былые времена немецкие ученые имели заслуженный авторитет в мире. А теперь - тьфу! Любой мало-мальски грамотный человек сразу же отличит монголоидный череп, например, по округлым глазницам.
   Больше дразнить военврача второго ранга старлей не решился.
   В скором времени, уже с командировочным предписанием, аттестатом и всем, что положено командиру, он ехал туда, где предстояло принять под начало свою новую команду. Шинель выдали куцую и убогую, вместо сапог - ботинки, да и фуражка была шестого срока носки, но на это старшему лейтенанту было глубоко наплевать. По сравнению с отставкой это все было, наоборот, прекрасно и замечательно, какая бы работа его там ни ждала. С удовольствием вдыхал свежий весенний воздух без всей этой госпитальной тошной смеси запахов лекарств и страданий. Только глубоко было не вздохнуть пока, в простреленном боку остро шибало болью.
   Привычная неразбериха формирования, близкое знакомство с личным составом и выезд на место работы в Подмосковье воспринималось с радостью и удовольствием, чувствовал, что оживает, занимаясь знакомым делом.
   На вокзале разжился кипятком, попил "чаю" с хлебом, сидя на скамейке. Подошел комендантский патруль, проверили документы. Лощеный щеголь, начальник патруля, очень нехорошо смотрел на странноватое обмундирование оборванца, но прочитав выписку из госпиталя, предписание, вздохнул, проверив удостоверение личности и даже комсомольский билет, козырнул небрежно и повел свой патруль прочь, что-то осуждающее бурча под нос.
   - Хдыса тыгобая - проворчал ему в спину Берестов, но негромко, чтобы и гордость свою соблюсти и не слишком вляпываться в долгие разборки с местной комендатурой. В отличие от этого говнюка, сидящего на теплой должности, старлей понимал, что ему сейчас не до внешнего вида. Это как десантирование сейчас в нормальную жизнь, как на вражеский берег. Не важно как - главное зацепиться, окопаться, а там уже и полегче будет. Можно было бы пойти на принцип и прижучить наглого каптерщика в госпитале, но дать что-либо в виде взятки ранбольному было нечего, а устраивать скандал и терять время очень не хотелось. Тем более наглость каптера объяснялась просто - он не один, за ним его начальство, с которым он делится и потому старлей отверг предложенное совсем уж рухлядного вида шматье, выслушал неискренние жалобы каптера на то, что все хорошее они сдают, а расходный фонд в госпитале - для выписывающихся инвалидов, отверг следующие лохмотья, а третий комплект, вздохнув осторожно, взял, тем более, что каптер, откуда-то пронюхав что-то, доверительно заметил, что раз старший лейтенант будет во флотском подчинении, то и брюки с ботинками в самый раз. Опять же ногам легче и надевать проще.
   Без приключений добравшись до штаба тыловой части, Берестов был удивлен быстроте и четкости - только отдал предписание, а через час уже был готов приказ о его назначении начальником похкоманды, представился своему новому начальству - толстому майору, тот не обратил внимание на вид подчиненного, а с ходу ознакомил его под подпись с кучей приказов, от которых старлей слегка очумел, приказал пожилому писарю выдать план - схему оперативного района и попутно дал с десяток распоряжений и рекомендаций, получил прочие документы, порадовавшись, что будет 56 человек да дюжина лошадей,.
   Второй раз Берестов очумел, когда знакомился с командой. По сравнению с этими оборванцами бродяжьего вида он выглядел графом в изгнании. Рванина как собаки трепали, на головах и фуражки и кепки и пилотки и буденновки. Мятые, линялые, ветхие. Все словно из помойки. Обувка - как в комедиях Чарли Чаплина. И личный состав такой же - несколько сытых рож с хитрыми глазами, несколько бледных - явно тоже после госпиталя, знакомы были такие лица Берестову, да всякое не годное не то, что в строй, а вообще рядом с армией постоять. И лошади такого же раскроя. Четыре пристойного вида - слепые, остальные - такие же нестроевые инвалиды.
   Было отчего призадуматься, тем более, что похоронное дело, с которым старлей раньше никогда не сталкивался, оказалось куда как непростым и очень хлопотным, потому как мало было просто труп закопать в землю, надо было его при этом:
  - разуть - раздеть, обувь и верхнюю одежду сдать по счету,
  - собрать оружие и боеприпасы и тоже сдать,
  - собрать документы и по нашим бойцам составить списки с приложением вторых экземпляров заполненных листов из смертных медальонов, четко указав, где кого и как похоронили, вплоть до места в ряду,
  - расположить могилы наших воинов в приметном месте с окружающими ориентирами сроком действия не менее пяти лет, чтоб после поставили вместо времянки нормальный памятник и для того нашли место без проблем.
  - отдать нашим последние почести,
  - информировать местные власти,
  - установить временный памятник со списком погребенных,
  - а у военнослужащих противника еще и отделить головы и там потом своей работы полно.
   Встреча с представителями кафедры - старым фельдшером и молодым пареньком - матросом странной внешности - лицо у него было непривычного вида, добавила впечатлений, потому как выяснилось в разговоре, что цель - получить не меньше трех тысяч целых черепов, а лучше - больше, время поджимает, к следующему году планируется уже пользовать коллекциею, так что работы было полно. Как будет работать сам фельдшер, Берестов не очень понимал, потому как кособокий старик ходил с трудом, при этом в тазу что-то щелкало на каждом шаге и нога словно проваливалась туда на несколько сантиметров. А когда протянул руку для знакомства - оказалось, что на его руке - три пальца, впрочем очень скоро выяснилось, что и на другой тоже три. Богат пальцами был дед. Взгляд умный, но пахнет от деда спиртом и нос бургундский - толстой красной грушей с синими прожилками, прямо флаг английский.
   Дальше было три дня офигевания сплошного, потому как надо было переместиться в район действий, разместиться там в битком забитой людьми деревне (соседние сгорели, а этой повезло, вот все сюда и стеклись), разобраться со снабжением, подчиненностью, отчетностью и чертовым личным составом, который оказался весьма непрост.
   Выяснилось, что имеется и отделение приданных саперов - хоть тут глаз отдохнул, хоть и старичье за сороковник, а - нормальные мужики. И младший сержант у них такой же - спокойный, рассудительный и неторопливый. Запоздало догадался Берестов, что раз работать придется непосредственно на месте недавнего боя, то такие поля засраны всяким опасным железом чуть более, чем полностью. Новое дело, только еще потери понести не хватает.
  
  Старший лейтенант Берестов, начальник похоронной команды.
  
   Он уже привык офигевать. Так что когда вывел для инструктажа свою "гроб-команду" к месту действия, то привычка сработала и он особо не показал, что и тут все ему непривычно. Все было категорически не так, как представлял.
   На замусоренном поле еще не весь снег сошел, но воняло падалью уже более чем сильно. Слезший с телеги фельдшер, щелкая на каждом шагу, подошел, встал рядом. С ним старлей договорился уже раньше, когда оказалось, что, во-первых, Иван Валерьянович замечательно понимает все, что говорит косноязыкий начальник, во-вторых, у Валерьянковича, как окрестили старика шаромыжники - похоронщики, сильный и трубный голос.
   - Основным коммуникационным элементом на флоте является крик, по возможности, эмоционально расцвеченный использованием парадоксальных речевых оборотов для придания сообщению лаконичности - пояснил кособокий инвалид своему такому же ушибленному руководству причину поставленного командного голоса. И сейчас, когда Берестов зачитывал вполголоса приказ, Валерьянкович репетовал его так, что лакомившиеся дохлой лошадью неподалеку вороны драпанули со всей силой - воздух затрещал от поспешных взмахов крыльев.
  
  Приказ за номером таким-то..... от ..... числа 1942 года.
  
  На основании приказа НКО СССР ? 138 от 15.3.41 "О персональном учете потерь и погребения погибшего личного состава Красной Армии
  ПРИКАЗЫВАЮ:
  1.Сбор трупов военнослужащих, погибших в боях производить вне сферы ружейно-пулеметного огня противника, после проведения саперной очистки местности.
  2. Для сбора трупов на поле боя части назначить команду, в обязанность которой лежит розыск трупов, регистрация (по вкладным листам медальонов и красноармейским книжкам), сбор и доставка их на пункт для погребения.
  3. По окончании сбора трупов погибших старший команды по сбору трупов предоставляет список в 2-х экземплярах формы ? 5 начальнику штаба части с указанием места нахождения собранных трупов погибших. К списку прилагать 2-ой экземпляр вкладышей медальонов. 1-ый экземпляр оставлять в медальоне убитого.
  4. Для доставки трупов погибших на бригадный пункт сбора, командир похоронной команды назначает необходимый транспорт с наличием брезента для накрытия трупов. Транспорт, перевозящий продукты, выделять нельзя.
  5. Начальником пункта погребения назначаю старшего лейтенанта Берестова Д.Н.
  6. Начальник пункта погребения трупов погибших сверяет список с листами медальонов или красноармейскими книжками и после этого списки погибших предоставляет в штаб бригады в 4 отдел. К списку прилагать точную схему расположения могилы при погребении. С трупов снимать шинель и кожаную обувь и после санобработки сдавать на склад части.
  7. Трупы начальствующего состава до заместителей командиров батальонов и дивизионов хоронятся в отдельных могилах, также отмечаясь на карте.
  8. При погребении в книге погребения форма ? 6 против каждой фамилии четко отмечается место нахождения трупа в могиле, например "от южного края могилы 1-ый в 1 ряду, от северного края 3-ий во втором ряду считая сверху", номер могилы и точно указывается (по топокарте крупного масштаба) расположение этой могилы.
  1-ый экземпляр этой карты с обозначением могилы сдавать в 4 отдел для отправки в центральное бюро безвозвратных потерь Красной Армии.
  9. Оказание воинских почестей при погребении погибших в боях производить порядком, указанным в уставе гарнизонной службы.
  10. О выделении команды по сбору трупов и старших похоронных групп донести указанием звания, должности и ФИО в недельный срок с момента получения приказа.
  Исполнение приказа проверить начальнику 4-отдела и доложить в трехдневный срок.
  Контроль за выполнением приказа возлагаю на военкома штаба - батальонного комиссара.
  Подпись, дата, печать.
  
   После этого был зачитан приказ подобного же свойства, но уже про гитлеровских солдат, который не вызвал особых чувств у присутствующих, а вот приказ о снабжении и обеспечении похоронной команды вызвал определенно оживление, пришлось прикрикнуть: "Разговорчики в строю отставить!" Но работать в тылу, получая фронтовой паек публике явно понравилось.
  
   И последним был зачитан совсем короткий приказ о накоплении и сборе материала для краниологической коллекции, написанный так обтекаемо и в таких выражениях, что фельдшеру Ивану Валерьянычу пришлось объяснять недогадливым все простыми словами. Это их проняло, хотя и не всех. Для большей части похоронников все было совершенно безразлично. Когда, как положено перед "Разойдись!" спросили есть ли у кого вопросы - то оказалось что вопросы есть у троих. Один уточнил про котловое и табачное довольствие, двое - спросили про то, как будут чистить черепа.
   Иван Валерьяныч глянул на командира, тот кивнул. Еще и потому, что ему самому надо было понять в чем штука. Тут, стоя на поле давнего боя, все виделось несколько иначе, чем в осточертевшем госпитале. Фельдшер откашлялся и вострубил:
   - Изготовление костных препаратов включает в себя три этапа: очистка от мягких тканей и мацерация, обезжиривание и отбеливание. Наиболее длительным и трудоемким является первый этап. Так, профессор Иосифов предлагает для мацерации выдерживание костей в теплой воде в течение 1-2 месяцев. Есть еще новый метод Сорокина. Мы тут будем использовать биологический метод Борда для очистки.
   Второй этап - обезжиривание достигается кипячением кости в растворе едкого натрия с периодической сменой раствора, вымачиванием костей в бензине, эфире и других жирорастворителях. Более дешевый способ для удаления жира - обезжиривание костей в слабом растворе перекиси натрия, который сильно омыляет жиры. Этот раствор не только обезжиривает кости, но и отбеливает их. Но если окраска кости зависит от гемоглобина, находящегося в форменных элементах красного костного мозга, то она не уничтожается, как совершенно точно отметил профессор Чистяков в 1911 году.
   И, наконец, отбеливание костей производится экспозицией на солнце, раствором перекиси водорода, раствором хлорной извести. Причем лучшие результаты достигаются с раствором перекиси водорода, действие которого обуславливается обесцвечиванием гемоглобина, находящегося в форменных элементах красного костного мозга. Все поняли?
   В строю запереглядывались, заворчали, заворочались. Фельдшер, довольный достигнутым результатом и тем, что поразил толпу сослуживцев своей ученостью, как ни в чем ни бывало продолжил таким же менторским тоном:
   - Таким образом, процесс изготовления препаратов по приведенным выше методикам требует больших затрат времени, - Валерьяныч орлом глянул на "гроб-команду". Удовлетворенно кивнул и продолжил:
   - После проведения грубой очистки черепа от мягких тканей то есть удаления ножом крупных мышц, глаз, языка, головного мозга - череп вываривают. Что вы так вытаращились? Если не убрать массы головного мозга кости могут пропитаться мозговым жиром, что доставит серьезные трудности при отбеливании. Что?
   Да, головной мозг удаляют через затылочное отверстие. Да, как у мумий. Не отвлекайте! Затем черепную коробку промывают под сильной струей воды или протирают. Затем следует вываривание, это наиболее быстрый способ очистки черепа, единственный недостаток которого в том, что очищенные кости не бывают белоснежными, а сохраняют желтовато-серый оттенок. Чтобы череп при варке не темнел и в дальнейшем легче отбеливался, его предварительно помещают в проточную воду на 10-20 часов. Если вода не проточная ее несколько раз меняют, добавляя для лучшего обескровливания черепа поваренную соль по 10 грамм соли на 1 литр воды. Все понятно? Точно?
   Берестову показалось, что те, кто задали вопросы уже и сами не рады. Другие - тем более, не поколотили бы их, не ровен час. Голос фельдшера гремел над полем:
   - Так вот, почтенные кур... то есть товарищи. Череп никогда не погружают в горячую воду, а нагревают вместе с ней. После закипания с поверхности постоянно снимают жировую пену и доливают воду, иначе кость выступающая из воды становится коричневой и потом не отбеливается. Желательно после получасовой варки сменить воду. Различные химикаты при вываривании добавлять не рекомендуется. Когда мясо станет свободно отделятся от костей, кипячение прекращают и опускают череп в чистую холодную воду для остужения. Собирают выпавшие зубы.
   (Тут кого-то впечатлительного стошнило прямо в строю. Валерьянович усмехнулся свысока, как ни в чем ни бывало, продолжил лекцию.)
   - Размягченное мясо отделяют пинцетом, а сухожилия соскабливают скальпелем или ножом. Затем черепную коробку очищают от остатков мозга и мозговых оболочек. Очень аккуратно вычищают носовую полость, где кости непрочные и имеют сложную форму. Затем череп обезжиривают, самый простой способ - это замачивание черепа, в течении суток, в бензине. После череп прополаскивают и снова кипятят 10-15 минут для устранения запаха бензина. Выпавшие зубы вклеивают на место.
   Теперь что осталось? Отбеливание только, причем существует множество способов, но это вам рассказывать бесполезно, потому как на ваше счастье вы не будете принимать участие ни в одном из трех вышеуказанных стадиях получения костных препаратов. Такое тонкое дело вам доверить, косолапым и пахоруким, невозможно, потому только сбор и доставка первичного материала - ехидно закончил фельдшер.
   - Ну, Валерьянкович, ну, развел, как детей малых - зло, но не без восхищения заявил кто-то прямо из строя.
   - Это еще только начало. Повторно еще раз напомню, что первичный материал должен быть без повреждений костных тканей. Если имеются дефекты - в зачет не идет, алкоголь не выдается.
   В строю загудели.
   - Это не обсуждается и командир меня полностью поддерживает. Так что в сдаваемом вами материале обязаны быть целыми все 23 кости, не считая свободно расположенных. Понятно?
  Лоб, затылок, темя-два,
  Клин, решётка, два виска,
  Челюсть, скулы, нос, сошник,
  Нёбо, слёзы, подъязык,
  Челюсть, раковины две,
  Целый череп в голове.
   И последнее - если какая сволочь придумает всучить мне головы наших военнослужащих вместо германских и я это обнаружу - вылетите турманом из состава команды и я лично позабочусь, чтобы с таким волчьим билетом, чтобы всю жизнь почесуху чувствовали.
   Командир похкоманды с тревогой увидел, что не до всех дошло, показалось, что несколько человек переглянулись иронично. Шепнул об этом Валерьяновичу. Тот незаметно кивнул головой и добавил величаво, словно вокруг были океанские просторы и надо докричаться до соседнего корабля:
   - Товарищ Берестов также предупреждает, что мародерка с советских бойцов и командиров - расстрел, с германцев - кража госимущества, в условиях приравненных к фронту, это будет расценено как вредительство и контрреволюционная деятельность по соответствующему пункту 58й статьи - аналогично. Мы получаем здесь фронтовой паек, а он даром не дается. Всем понятно?
   Самые хитроумные явно огорчились, но вида не подали. Командира удивило, как глубоко понял фельдшер его опасения, но тоже виду не подал.
   Дальше пошло проще. Команду уже поделили на два взвода и хозотделение. Взводам была поставлена боевая задача, которая заключалась в сборе трупов и всего прочего по приказу на колхозном поле, практически очистившемся от снега и в примыкающем к нему леске, нарезали полосы и выделили транспорт.
   Сапер уверил, что взрывоопасных предметов там нет практически, а вот трупов немецких будет с сотню.
  
  Фельдшер Алексеев, вольнонаемный лаборант кафедры анатомии ВММА.
  
   Команда была "оторви и брось" - истинные гопники. Нормальных людей - десятка два, еще два десятка - явная шпана великовозрастная, а еще полтора десятка не понравились Ивану Валериановичу категорически. Его жизненный опыт говорил, что это если и не уголовники уже, то скоро ими будут.
   Им-то он и бросил вызов, твердо зная, что проверить его слова точно захотят. Но головы наших бойцов если и принесут, то самые тупые и ленивые, которых хитрованы на слабо возьмут. Таких дураков выщемить можно быстро. Хуже другое. Кто поумнее, заморачиваться такой глупостью не будет. Но зато будут мародеркой промышлять. Цепочки, деньги, кольца, часы, ботинки - сапоги, вещи, пистолеты, ножи. Самые тупые, опять же, будут пытаться выменять на месте на бухло, жратву или чего-то еще, на баб, опять же. Кто поумнее, будут прятать, причем неподалеку от места расположения.
   Самые гнилые будут и зубы золотые дергать. Пойдет моральное разложение.
   Если не прищучить сразу, то может появиться устойчивая организованная преступная группа, которая не постесняется любого, кто поперек вякнет, задавить. Особенно если с кем - то и местного начальства начнут делиться, что вполне вероятно. Это хорошие люди сходятся плохо, а вот подлецы снюхиваются моментально. А несогласные могут и подорваться "случайно", или еще проще - кашей подавиться или утонуть в туалете.
   Стукачи нужны, плюс жесточайшие репрессалии в случае выявленных мародеров. Ну, и создание негласного фонда из небольшой части шмоток, чтобы централизованно менять и бойцов подкармливать. И с местными должен командир сам найти общий язык, обязательно это. И наверное трудно будет, злые сейчас все тут, несчастные и обездоленные.
   Пока может и достаточно будет зачтения перед строем про ответственность за мародерство непосредственно перед началом работ. Дальше - сложнее будет.
   Командир этой похкоманды Алексееву скорее понравился, хотя даже стариковский опыт иногда дает сбой, и на старуху бывает проруха. Поглядеть надо, хотя как инвалид к инвалиду определенные теплые чувства почувствовал.
   Вот кто понравился сразу и безоговорочно - так это младший сержант по фамилии Новожилов, руководивший саперами. Толковый человек, надежный, грамотный и думающий. Последнее фельдшер особенно ценил в людях, этим сапер сразу к себе расположил.
   Место для начала работ предложил как раз Новожилов. И совершенно умаслил старого фельдшера тем, что одним зайцем убил пятерых зайцев. Толково объяснил:
   - Поле от деревни близко, им его пахать раньше других приходилось, так что чем быстрее мы колхозникам передадим после очистки - тем лучше. И немцы тут компактно расположены - на поле десятка два, да с полсотни в лесу, может и больше, да сразу за лесом десятка два. Мы их не считали поголовно, но рота - точно. Трупы чистые, подлянки немцам устраивать было некогда.
   Тут сапер увидел, что Алексеев не понимает, пояснил:
   - Несколько раз попадались немецкие трупы заминированные. Ты его с места стронешь - а под ним и бахнет. Неприятно. Они, немцы-то, своих стараются хоронить как положено, а когда отступают - не до того. Вот и гадят от злости. Но здесь им времени не было умничать. В лесу этом как раз жерди можно заготовить для вашего амбара, а поставить его лучше на излучине - в паре километров отсюда, ниже по течению речки, вы же говорили, что вода нужна будет. Только, товарищ старший лейтенант, там еще и наших 18 человек, да гражданских 35.
   - Они-то откуда? - перевел удивление командира во внятные звуки фельдшер.
   - Немцы без техники остались - последние три танка встали отсюда километрах в пяти, потому атаковали пеше. Здесь на поле накопано - это наши оборону держали, а гитлеровцы от леска сводной ротой и ломанулись. По своему обычаю - выставили живой щит. Из соседней деревни взяли баб с детьми и перед собой погнали, они так все время действуют. Местные рассказывали, что когда поближе подошли и минометы по нашим работать не могли, то наши заревели: "Ложись, бабы!" Кто посообразительнее - лег, кто заметался, тут и погибли, а наши разъярились, немцев опрокинули и гнали, пока не вырезали всех. Своих потом собрали и сложили в блиндаж, толком схоронить не успели, пошли по приказу вперед, местные обещали все сделать, но тоже не вышло - отходя, немцы деревни жгут, так что не до похорон. Подозреваю, что своих все же родственников местные закопали, а те, что там лежат - это беженки ничейные.
   Берестов явно оценил предложенное сапером тоже положительно. Казалось фельдшеру, что сам командир не очень представляет, как ему работу организовать, не учили такому в училищах. Салют отдать или там еще что красивое, парадное, а такое, что с изнанки жизни - это вряд ли.
   - Тоу у вас есь? - спросил старлей.
   Сапер понял, кивнул:
   - Есть тол. Котлован поднять - вполне хватит. И не один. Только сначала с местными решить надо, где наших хоронить можно. Оборону нашу они запашут, это точно, так что и блиндаж уберут и наших оттуда лучше перенести.
   Алексеев почувствовал, что с сапером они сработаются. Деловитый, рациональный человек. Нравятся такие, спокойно с ними. И чертежик нужного для работы с головами сооружения тоже понял сразу и сказал, что сделать такой - совсем не проблема, но гвозди нужны, сейчас тут такое сокровище не найти точно. Пока можно материал заготовить, чтобы потом собрать - сколотить быстро. Если гвоздей найти не удастся, придется хитрованить и придумывать замены, вроде деревянных гвоздков. Заодно сапер оценил простоту и гениальность затеи, да и количество черепов предполагаемое в коллекции впечатлило. И командир похкоманды, слушая их разговоры тоже как-то встрепенулся, видно не очень представляя поначалу что да как делать придется.
   Сама похкоманда пропустила на построении мимо ушей сказанное, этим как раз и отличается начальник от подчиненного, начальник слушать по роду работы должен внимательно, а подчиненному все по барабану, ему надо разжевать и в рот положить, да и то не проглотит. Суть из вороха слов мало кто умеет выделять.
   Упомянутый биологический метод Борда подкупал своей простотой, но не годился в населенных пунктах, потому не очень прижился в Европах. А здесь, на таких просторах - подходил отлично, позволяя малыми силами и средствами получить феноменальные результаты. О чем фельдшер и доложил на малом командирском совете сразу, как Берестов дал ему слово.
   - Головы размещаются в решетчатых строениях произвольных размеров на полках из жердей, что делает свободным доступ к образцам различных насекомых - трупоедов. Главное, чтобы не дорвались крупные стервятники...
   - Вороны, сороки - кивнул понимающе сапер.
   - Совершенно верно, их клювы сильно повреждают особо тонкие кости, потому такое не годится. А насекомые как раз отлично подходят для такой цели.
   - А муравьи?
   - Эти не годятся совсем. Они же ушлые, они крупные объекты маринуют своей кислотой, едят медленно, с расстановкой, делая запас на будущее. Это когда дети лягушку в муравейник сунут вроде как получается, да и то с потерей массы мелких косточек. У нас объемы другие, потому расчет на профессиональных пожирателей плоти. За полгода они вполне управятся, дальше будет куда проще дочистить, обезжирить и отбелить. Тоже работа сатанинская, но основной массив за нас проделают насекомые, главное - обеспечить им доступ. Правда такого размера эксперимент не ставился раньше, но я полагаю, что все получится.
   - Запах будет сильный - заметил сапер деловито.
   - Это не беда. Я этого запаха за свою жизнь так нанюхался, что привык - не рисуясь, а констатируя факт, сказал Алексеев.
   - Понятно. Раз это хотя бы десятку наших раненых поможет - начал было старший сержант, но фельдшер не дал ему договорить, сказал уверенно:
   - Здесь речь о десятках тысяч раненых. И не только сейчас. Такой материал лет на сто выстрелит.
   - Тогда тем более - пожал плечами сапер. После чего помог сделать десяток носилок, что было особенно ценно - у похоронщиков кроме десятка разномастных лопат больше инструментов не было. Также пообещал раздобыть кувалду и точило. К радости Ивана Валериановича и здесь не подвел.
   Оставалось съездить на телеге туда, где предложил поставить сарайки старший сержант. И да - найти среди похоронщиков тех, кто будет держать командование в курсе дела. Именно поэтому Иван Валерианович попросил себе в кучера бойкого и шустрого ярославца Румянцева. который охотнее отзывался на имя Егорушка. Был он, как наметил опытным глазом, вроде как ротным остряком - в любой роте такой должен быть, вроде как несерьезный шут, только вот взгляд у Егорушки был стальным, успел как-то старый фершал увидеть за хохотком и шуточками с прибаутками. Хроменький несерьезный балагур не может так глядеть. А у Егорушки - проскочило. Один разик. Демаскировался. Потому взял с собой Алексеев и матросика Ванечку. Мало ли.
   Приехали, оглядели место. Красивое место, подходящее. Есть где сарайки поставить, к воде спуск отличный, в общем - самое оно.
   Егорушка сметливый малый, услужливый - и колышки воткнул и веревочки натянул. В общем - приходи, кума, любоваться. И Иван Валерианович вынул из сумки фельдшерской трофейную австрийскую флягу, булькнул ею в воздухе и приглашающе мотнул головой.
   Егорушка оживился, при виде фляги, засуетился. Облизнулся плотоядно, глядя алчуще. Алексеев не торопясь, со вкусом, разложил на своей сумке, ставшей вмиг скатертью - самобранкой, два кусочка хлеба, выставил Румянцеву мензурку, себе колпачок отвинтил от фляги и каждому уверенной рукой налил "по три булька".
   - А ему? - показал бровями на матроса Егорушка, а нос его непроизвольно нюхал жадно аромат в воздухе.
   - А молод еще. Пусть пока так походит. Давай, за знакомство!
   Выпили, закусили как полагается после первой воздухом, улыбнулись друг другу с уважением.
   - Есть у меня к тебе дело, Егорушка. Вижу я, что ты не так прост, как выставляешься. И умен ты, без всяких сомнений...
   - Кто пьян, да умен - два угодья в нем! - хвастливо ответил Румянцев.
   - Вот! И потому нужна мне твоя помощь. Надо нам эту работу исполнить как можно лучше. А публика у нас собралась, да ты и сам видишь - пригорюнился Иван Валерьянович.
   - Это да, шаромыжники и прохиндеи - согласился Егорушка, влажно поглядывая на флягу. Старый фельдшер угощал не абы чем, а медицинским спиртом, чуточку, по-уму разбавленным дистиллированной водой с добавками для вкуса и аромата - чуточку сахара, чуточку лимонной кислоты и еще всякого нужного. Царская получалась амброзия.
   - Вот! И есть у меня опасение, что испортят эти дегенераты нам всю обедню. А этого допустить никак нельзя. Потому к тебе, как человеку умному и обращаюсь. Да ты не спорь, я же знаю, что говорю. Военно-врачебную комиссию вокруг пальца обвести может только очень умный человек!
   Егорушка нехорошо поглядел, метнул взгляд на матроса Ванюшу.
   - Да я никому не скажу, что ты самострел. Особенно - если ты мне поможешь работу выполнить, чтоб те оглоеды нам не помешали - спокойно и миролюбиво произнес старый фельдшер. Правда при этом и у него глазки сталью блеснули.
   Минутку помолчали, фельдшер по - доброму улыбнулся, словно Дед Мороз, стукнул колпачком по мензурке:
   - Будь здоров, Егорушка! И не сомневайся, слово мое - кремень. Что сказал - то держу. Будешь помогать создать коллекцию краниологическую - не прогадаешь. Начнешь меня дурить - даже и думать не хочу, что могу в тебе так ошибиться. Ну что - по рукам?
   - По рукам, - кивнул головой Румянцев. Церемонно пожал куцепалую ладонь фельдшера. Выпили, аккуратно отломили по кусочку душистого ржаного хлеба, чуть присыпанного крупной солью, так же чинно закусили.
   - А с чего это ты, Иван Валерьяныч, решил вдруг, что я де - самострел? - не удержался ротный шутник.
   - Ну, хорошо, будь по -твоему, милчеловек, это можно и иначе назвать. Только хрен редьки не толще. Опыт, его, заразу, не пропьешь. А я на войнах больше был, чем у меня пальцев на руках. Ранений пулевых навидался. Так вот у тебя ранение необычное, на что эти юнцы из ВВК внимания не обратили. Ты ведь, хитрован, в окопе на голову встал, а ногу выставил, так? Вполне честное пулевое ранение. Только вот подставился ты сам, а не подстрелили тебя. Я такое всего пять раз видал, другие-то, дурачье, ладошки левые высовывают, таких пентюхов много - и ВВК их тут же стрижет и бреет. Потому и толкую - человек ты умный, риску не боишься, потому и говорить с тобой стал. Ну как, первая колом, вторая соколом, пора и третьей, мелкой пташечкой?
   Егорушка кивнул согласно, смотрел теперь иначе на старика, с опаской и почтением. Угадал, старый черт, именно так Егорушка и схитрил. С другой стороны - с начальством лучше вась-вась. Оно полезно, благо и впрямь - дураком Румянцев точно не был. Иван Валерьянович видел это и понял правильно, но ухо решил держать востро, на случай если протеже вздумает взбрыкнуть.
   Приняли еще чуть- чуть для души и поехали обратно.
   Не зря, как оказалось. Словно сердцем чуял Иван Валерианович, что молодежь в плане отрубания голов - неумехи. Договорились с командиром, что сначала наших бойцов из блиндажа вытянут для нормальных похорон. Сам блиндаж был не прост - на него баня пошла и хозяйка бани уже насчет сруба своего приходила. Баня для команды могла пригодится и очень даже, потому и тут командира удалось уговорить без вопросов особых, тем более, в команде были рукастые мужики, для которых разобрать сруб и снова собрать - раз плюнуть.
   Могилу братскую решили сделать на пригорке - на красивом месте у въезда в деревню. Новожилов оказался мастером - грохнуло негромко трижды, потом помахали лопатами немного - получилось место вечного постоя аккурат для всех своих размерами.
   Бойцы погибшие оказались все как один босы, а некоторые и в белье одном. Нашлась пара жестяных от крови плащ - палаток в том мертвецком блиндаже, а шинелей ни одной. Медальонов смертных на всех нашли всего три. Два - пустые, в третьем - бланки не заполнены никак. Оставалось только надеяться, что хоть в полку их озаботились похоронки послать, да военкоматовских надо спросить - может что они знают.
   Когда собирали по полю баб с детьми, командир желваками заиграл недобро.
   Голые трупы практически все. Все поснимали, причем видно - что давно, тогда еще, когда тут бой был - с мягких еще тел. Местные, конечно, постарались, больше некому.
   - Суки жатные - выдохнул Берестов.
   Новожилов, увидя такую реакцию, пожал плечами.
   - Беженцы, городские. Вещи хорошие, добротные, немудрено. Деревенские городских всегда недолюбливают.
   - Атфакатом бы фам дабодать! - буркнул неприязненно старший лейтенант.
   - Я из крестьян, понимаю их действия. Им в рот все так просто не падает в виде манны с неба. Особенно в войну - пожал плечами старший сержант. Держался он с командиром спокойно и ровно, но без подобострастия и вроде и не нарушал дисциплину, но свою точку зрения отстаивал уверенно. И что странно - при нем получалось как-то все не по-военному, а по-граждански, словно в бригаде рабочих. Но - в хорошей бригаде, споро и толково.
   Иван Валерьянович ожидал, что начальник возмутится, но Берестов ничего не сказал. Положили бойцов справа, женщин - слева, даже и прикрыть их было нечем. Нашли какое-то совсем уж никчемное тряпье, которое и местным мародерам не пошло, лица закрыли все же. И это были все почести которые смогли дать чьим-то матерям и женам, чьему то убитому счастью, чьему-то оборванному будущему.
   - Только перед войной зажили хорошо - вздохнул Новожилов, вылезая из ямы.
   - Оссафить! - осек его начальник похкоманды.
   А фельдшер промолчал. Команда тоже молча делала свою работу.
   Засыпали споро, холмик получился аккуратный, обхлопанный лопатами.
   Как ни тянул время Берестов, а вот - пришло оно, то самое. Пора бошки рубить. Поглядел на Алексеева.
   - Поехали - спокойно сказал тот. И постарался угнездиться на жестких досках телеги. Только проверил, что матрос взял кувалду, лопату да поленце.
   - Как будем работать? - не утерпел Новожилов. Собственно ему до этого дела не было никакого, но было любопытно. Задачу он знал, понимал ее важность. но как любой нормальный человек сроду с подобной изнанкой медицины не сталкивался.
  
  Старший лейтенант Берестов, начальник похоронной команды.
  
   Тошный получался день. Сосало под сердцем - и оттого, что сразу вспомнились все те, кого пришлось так бросить, словно мусор какой, а не близких людей, и то ело, что красноармейцев местные подраздели. Свои же! Которых они защищали! Сначала думал, что может тогда еще их товарищи все поснимали, но потом увидел голых детей и женщин, вытаявших уже на поле из снега, и совсем стало худо. Никогда не гонялся Берестов за достатком, потому всякое жмотство и барахольщичество его бесило. Да и сам вид словно спящих на голой земле голых женщин с детьми подействовал очень сильно. Холодно еще было, не успели еще придти в безобразное состояние, лежали, словно опрокинутые мраморные статуи. Сначала, нюхая запах падали при построении, думал, что будет тут черте что, а оказалось - только лошадь воняла, валявшаяся на открытом месте, где уже и снега не было. На поле снег местами сошел, но ближе к лесу, где падала тень и где как раз и лежали женщины - еще сохранялся.
   - Вот же куркули чертовы, за тряпку удавятся, сволочи - думал зло Берестов, широко шагая по раскисшей весенней земле. Следом словно ртутный шарик катился Новожилов, с которым старший лейтенант не очень знал, как себя держать. И потом телега с дедушкой - фельдшером и вся команда.
   Немец первый, молодой, рыжий, мускулистый тоже валялся совершенно обнаженным, только почему-то на ноге - носок один, зеленый, а заштопан красными нитками. Тут Берестов себя одернул - нашел о чем думать!
   - Ну вот, приступим - сказал Иван Валерьянович, нехотя слезая с телеги и беря в руки лопату. Голова цела? Давай ему полешко под шею.
   Тут старичок приставил лезвие лопаты к шее мертвяка и морячок аккуратно но сильно вдарил кувалдой. И еще раз. И еще. С деревянным стуком штык лопаты боком ушел глубоко в шею.
   Немец как живой повернул голову набок, из распахнутого последним воплем рта полилась талая вода.
   - Вот как-то так. Можно рубить и топором, но тут нужна точность, можно промахнуться и снести челюсть, что недопустимо. Для неумелых такой вариант "модус операнди" лучше. Да и топоров у нас нет - будничным тоном сказал фельдшер, выдергивая впившуюся в полешко лопату.
   - А ножом если резать? - деловито спросил один из команды, вечно хмурый и злой парень, явно вышедший недавно из госпиталя и до конца еще не выздоровевший.
   - Можно и ножом, но требуется больший навык. Это у кавказцев и азиатов хорошо получается, кто баранам головы резал, принцип тот же. Так - проще. Ну, вот теперь вам показано как и что. Я еще вам здесь нужен? - спросил он Берестова.
   Старший лейтенант отрицательно помотал головой. такая желанная работа как-то сильно не вписывалась в те, представления, что вертелись у него первоначально. Видимо что-то этакое отразилось у него на лице.
   - Угрюмая работенка. Но взялся за гуж - не потолстеешь - тихо, только для него произнес Иван Валерьянович. Берестов тяжело вздохнул. Теперь объемы задания выглядели куда как иначе. Уже практически день отработали, уже темнеет - а всего одну голову получили. С такими темпами десять лет корячиться. И почему-то этот спокойный словно памятник фельдшер раздражал.
   Сам удивился, когда спросил вдруг:
   - Кте фы пальсы потегяли?
   Фельдшер совершенно не удивился. Поглядел в глаза, спокойно сказал:
   - Польский поход великого штабного маршала. Дали нам там по сусалам, да под микитки. Окружили. Фронт рухнул. Кто куда. Я с ранеными остался. Вот на нас сабельную рубку и захотели отработать. Лежачих так прикололи, а остальных - перебежишь через поле - пощадят, в лагерь пойдешь. Хотя чего шляхетские слова стоят! А там многие и стояли-то с трудом. Мне тогда дважды повезло - первый раз, что улан - сопляк зеленый на меня наскочил, видать не убивал еще никого, разволновался, рубил неумело, по-бабьи как-то, хотя пальцы мои в разные стороны полетели, когда я руками голову закрывал. А второе счастье - мимо доктор Сапковский проезжал, узнал меня, мы с ним еще в русской армии в Большую войну работали. Он и отнял, не дал добить, хотя потом у него из-за этого неприятности были. Достойный мужчина, с душой человек. Вежливый, порядочный, но если его разозлить - он бы и не одного, а трех хорунжих переорал и с дерьмом смешал, не слишком и запыхавшись.
   - А ноха фот?
   - Это уже потом. Мотало меня хорошо, это уже на югах басмачи больничку ночью решили сжечь, мне и досталось. Больничку сжечь мы им не дали, а я опять чудом выжил, хотя и то, что ходить могу - тоже чудо. Не берите в голову, Дмитрий Николаевич, послушайте меня, старика, перемелется - мука будет. Мы справимся. Мы всегда справляемся! Надо бы с предколхоза поговорить, напрашивается решение свалить фрицев в оставшиеся окопы, да яму после блиндажа, все равно их засыпать перед вспашкой, да есть нюансы, когда земля просядет. Поговорите с ним?
   Берестов кивнул, ему как-то и впрямь спокойнее немного стало, уверенный тон старого медика что ли подействовал.
   Предколхоза пришлось искать долго. В конце концов нашли на дальнем конце деревни. Мужик был неряшливо одет и в сильном похмеле, пахло от него соответственно. Старшего лейтенанта он встретил крайне неприветливо и Берестов всерьез уже думал дать грубияну в морду, но вовремя заметил, что у того нет правой руки выше локтя.
   На предложение закопать немцев в окопах, заодно сравняв поле, только целой рукой махнул безнадежно, а потом выдал тираду:
   - Да хоть куда эту падаль хорони, все равно не на чем пахать, на людях разве, так и то у меня бабы с детьми остались.
   Помнивший вколоченное в училище "Народ и армия - едины" Берестов, покинул предколхоза в задумчивости.
   На следующий день собрали оставшихся на поле немцев. Без особых церемоний по методе фельдшера снесли им головы, а раскоряченные трупы, тоже уже голые, скинули в окопы. Получалось, что все же местные к нашим бойцам отнеслись уважительнее - на фрицах на всех только у одного были рваные очень грязные подштанники, а наши - все же остались в одежде. В основном.
   Правда, когда Берестов поделился с фельдшером этими соображениями, тот хмыкнул и заметил, что просто за немцев ничего не сделали бы, а вот за наших свои же и пристрелить могут. И тут же с места в карьер начал сыпать задачами.
   Задач получалось много и обрезать старика не получалось - говорил дельные вещи, потому начпох слушал внимательно.
   Старикан вел себя деликатно, говорил убедительным, но не приказным, а рекомендательным тоном и получалось, что хочешь - не хочешь, а надо налаживать и с местными взаимопонимание и с саперами.
   - Если эта деревенская шпана сама будет охранять наши клети с головами - нам будет куда проще, чем если эти гопники из вредности или камнями кидать в бошки будут или вообще их в реку скатят, от пацанов неуправляемых всего ожидать можно, они хотя и голодные, а по весне кровь заиграет и нам желательно их активность в нужное русло направить, чтобы они в нашу пользу действовали. И хорошо бы местным помочь с вспашкой, план им спустили на продукты серьезный, если поможем - то они справятся и себе что смогут получить по мелочи, чтобы не голодать. Так что вам все козыри - на слепой лошади пахать можно, а вот ездить - не стоит, потому тут есть как сманеврировать силами.
   - Не успеем все - грустно отметил старший лейтенант.
   - Как пигмеи съедают слона? По маленькому кусочку. Завтра можно тремя группами работать, одной - на поле, другой в лесу, а третью за лес отправить с парой телег. Заодно жерди заготовим. За той что в поле будет я присмотрю, ту что в лесу - вам бы стоило проконтролировать...
   - И? - поднял бровь Берестов.
   - А самых пройдох и урок - можно бы за лес отправить. С глаз долой - из сердца вон. С вашего позволения есть у меня мыслишка, как вставить всяким недоделанным ума в задние ворота. Чтобы не фордыбачили впредь.
   - Опасно...
   - Не без этого. Но если их сейчас сразу не прижучить - нахлебаемся потом.
   Берестов вздохнул. Прав был старикан.
  
  Фельдшер Алексеев, вольнонаемный лаборант кафедры анатомии ВММА.
  
   Больше всего ему не нравилось приседать, потому как встать без посторонней помощи не получалось. Но тут игра стоила свеч. Принимая головы от третьей команды сразу обратил внимание на то, какими взглядами обменялось двое расписных. Урок Иван Валерьянович не любил давно и искренне и считал, что чем этой сволочи меньше будет среди работников, тем спокойнее будет жить. Потому как где уголовники - там хаос. Ждал подвоха - и они его не обманули. Внимательно присмотрелся к вываленным из мешков головам, двадцать одна, словно капустные кочаны. Сразу же выделил две - в отличие от немцев стрижка у наших бойцов - наголо, чтобы тифозные вши не устраивали своих поселений. Посмотрел внимательно, точно один - судя по скулам и разрезу глаз - казахом был. Еще в сторонке третья голова не понравилась - по всем статьям женская, опять же прическа и лицо. Разложение еще не началось, потому вполне ясно. И опять прическа - коротенькая вроде, под мальчика, да и светлые волосы свалялись, но на кафедре аккурат перед войной обе лаборантки молоденькие именно такую носили, насмотрелся, а глаз у старого фельдшера был приметливый.
   Понятно, что этим сукиным сынам, что ожидают его провала нельзя дать понять, как он это определил, что с немецкими головами притащили и наши. Сам-то он думал, что поступят поумнее, не сразу, а погодя и притащат башку со словами: "Вот, Валерьянкович, валялась отдельно, тела рядом не было - что скажешь?"
   А они наглые. И надо им сразу хвост прищемить. Не нужна такая плесень в группе, головной боли только доставят, да хлопот ненужных. Потому придется спектакль устраивать и ученостью своей тайной запугивать. Потому и опустился на колени, натянув на руку толстую резиновую перчатку. Про себя извинился перед теми, чьи головы сейчас внимательно осматривал, прикладывая замызганную школьную линейку, делая вид, что что-то измеряет и сопоставляет. Губы уже отмякли у покойников, потому и зубы посмотрел, якобы поприкидывал что-то свое, недоступное окружающим, взглядом попросил матроса Ванечку помочь встать.
   А когда встал, подозвал к себе старшего лейтенанта, который не вмешивался, но издалека за шаманством своего помощника по медчасти глядел.
   - Вот пытаются нас обмануть граждане. Притащили вместе с немцами двух наших бойцов головы, да третью - то ли нашей санинструкторши, то ли беженки, женская головка-то. И ведь предупреждали мы их.
   И немного сам испугался. Берестов побелел лицом, желваки заиграли и рука слепо и самостоятельно зашарила по ремню поясному, тем где кобура должна быть.
   - Хито? - просипел зло и многообещающе.
   Выпихнули из группы самого шестерошного урку, даже, пожалуй, не урка он, а так - приблатненый выблядок. Сявка. Тот неосторожно глянул назад, на старших паханов своих, не понравилась реакция начальства.
   - Глумление над трупами советских граждан, срыв важного задания, нарушение прямого приказа - полная коллекция - сказал хмуро Алексеев.
   Берестов в ответ что-то сипло прорычал. Видно было, что он взбешен.
   - Так что точно, товарищ старший лейтенант, будет исполнено - кивнул начальнику похкоманды.
   И очень скоро двое из числа тех, на кого положиться было можно, на телеге увезли незадачливого балбеса в райцентр. С сопроводительным письмом. И имея на руках немецкий карабин, первое оружие, найденное на поле боя.
   Развитие событий приобрело неожиданный оборот не только для хорохорившегося, но уже напугавшегося сявки, но и для всех остальных. Утром приехал уполномоченный особого отдела с двумя своими бойцами и уже окончательно перепуганным сявкой. Скатались за лесок, взяв с собой пару выписанных из госпиталей в понятые, после чего показали Берестову и всем остальным в развернутой тряпочке несколько золотых коронок. И загребли сразу троих самых расписных красавцев, а остальные тут же приобрели бледный вид и мокрые ноги. Не то, что холодом - морозцем потянуло.
   Особист, наоборот, имел вид довольный и очень коротко объяснил остальным, что за мародерство в военное время полагается много чего веселого, но никак не санаторное лечение, а раскрывать такие преступления ему не впервой. Фельдшер ожидал, что и им, как начальству, будет выдано по первое число, но нквдшник в бутылку не полез, рассыпать угрозы не стал, а таким же внезапным образом и убыл.
   Окончательно провинившуюся команду добило то, что Берестов, не теряя времени зря, сходил на место происшествия и обнаружил, что немцев безголовых просто свалили в воронку с талой водой. И половина из них в сапогах и шинелях, а документов не сдано вообще никаких и оружие не собрано, хотя прямо на виду валялось с десяток винтовок. Оказалось, что командир умеет дрючить виноватых в три дубины, причем не отступая ни на йоту от устава, и моментально устроил козлищам веселую жизнь, длившуюся неделю.
   А вместо четырех арестованных урок получил троих выписанных из госпиталя полуинвалидов, особенно выделялся коренастый плечистый крепыш с сильно обожженным лицом и повязкой через левую глазницу.
   - Танкист? - спросил Иван Валерьянович одноглазого.
   - Неа, летчик - усмехнулся криво тот.
   - Непохоже. У летчиков граница здоровой и обожженой кожи иначе проходит, они обычно в очках, те защищают - тоном знатока заявил Алексеев.
   - Ну, танкист, ладно, тебе-то что, старый? - огрызнулся новичок.
   - Механик?
   - Ну?
   - Не запряг еще, не нукай. Толковый механик, или так, в мазуте попачкаться?
   - Да говори ты дело, черт бы тебя дед драл! Чего тебе от меня надо, старый хрыч?
   - разозлился вдруг танкист.
   - Не кипятись, друг, просто до зарезу нам нужен толковый механик - очень мягко, как полагается говорить с контуженными, продолжил разговор фельдшер. Сообразил, что таким сухим порохом вспыхивают с пустого места именно такие ребята, кому не повезло и мозги в черепушке взболтались от близкого взрыва. Психопатизируются после контузии люди. Совсем недавно такое открыли ученые мужи, но Алексеев читывал медицинскую прессу и был в курсе.
   - Ну?
   - Для работы нужно тягло. Сам видишь, у нас только лошадки калечные. А тут вокруг по полям всякого железного много, вот если б что нам починить, да попользовать. И нам всем хорошо и ты бы внакладе не остался. Очень нам тягло механическое нужно, а механиков тут кроме тебя и нету.
   - А, в этом смысле - потихоньку остывая, ответил одноглазый.
   И на следующий же день танкист явился к фельдшеру с готовым предложением - обойти напару местных и поговорить.
   - Эти ж черти тут живут, должны знать, что да где, только так спросту они болтать не будут.
   - Может предколхоза подключить и нагрузить? - спросил Алексеев, которому очень не хотелось таскаться по избам, лестницы были для него сущим мучением, а тут жили небедно, с крылечками. С другой стороны он понимал, что лекарь для деревенских всегда авторитетнее не пойми кого с обгоревшей мордой, техников в деревнях уважали и побаивались, но с виду танкист был страшен и пока никакого авторитета не наработал.
   - Нет, от него толку мало, он сюда прислан, для местных - чужак и пьет много - толково пояснил горелый.
   - Может быть с детей начать? Мне пока никак обход делать не получится, работы по коллекции много...
   - Будет если тягло - сразу несколько сложностей снимется. Те же жерди везти и за головами кататься проще станет. Понимаю, старый, что ходить не любишь, так и мне, знаешь своей рожи стыдно, когда с бабами говорю. Я ж вижу, как они морщатся, и раньше-то не красавец был, а теперь - тут танкист махнул рукой.
   Повезло уже в третьем доме. Толковый мальчишка лет 12 с лета схватил, что нужно и тут же рассказал, что есть тут мостик неподалеку - верстах в трех, так вот по нему немцы отходили, да неудачно, хлипкий был мосток, видать с отчаяния отступавшие по нему взялись перебираться, а может - и заплутали, но первая же машина провалилась с мостом вместе в ручей, а три другие немцы там бросили вместе с пушками, видать пешком дальше побежали.
   Калеки переглянулись и танкист вместе с пареньком отправились к этому мостику, а Иван Валерианович поехал к похначальнику, надо было решить и утрясти вопрос с тем, чтобы мальца освободили от работы колхозной, но чтоб без потери трудодней.
   Несмотря на то, что внешне он был спокоен, чувствовал себя Алексеев не самым лучшим образом. Видно, погода меняется - ныли все старые раны, а их у фельдшера было многовато. В придачу и суставы тоже о себе напомнили. Точно, погода будет меняться. Лучше любого барометра. Выпил немножко из фляжки, привычно занюхал рукавом. Объем работы и ее сложность пугали не только этого мальчишку - начальника похоронной команды, сам Иван Валерьянович тоже сначала все видел в более радужном свете, сейчас, на месте все стало куда более смущающим.
   И немцы чертовы разбросаны по территории и население сильно озлоблено после боев и потери имущества, протрясли деревни-то и немцы и наши. Лошадкам с трудом сено получить удалось, да и то - одно название, что сено, там соломы половина. И весна уже идет, потом с трупами сложнее работать будет. А с ними возни много - просто даже потому, что такого масштаба работы никогда еще не проводились. Шутка в деле - 4500 экземпляров! Одному работнику не вставая и на всем готовом - три дня самое малое работы на один, а тут похкоманда еще в придачу много чего делать обязана по инструкции, а и без инструкции - еще больше, потому как местным помогать придется. Но не очень-то чем поможешь.
   Уже неделя, считай, прошла с того момента, как сюда приехал, а всего - ничего отдача. За два дня уже собственно сбора - 56 голов. И не факт, что не просмотрели чего, внешне они без повреждений, а поди знай - как на самом деле, может череп всмятку, а так и не заметно. Так-то все просто было вроде, а тут на месте оказывается, что и чертежи не вполне годны - придется выкручиваться. потому как гвоздей нет и в помине, досок - тоже и надо будет ухищриться, создавая емкости хранения для голов из того, что есть. Опять же - не факт, что природа сможет с таким объемом работы справиться, тех же насекомых -трупоедов тут не вагоны, явно же - вполне конечное количество и одно дело обожрать одного висельника в Англии, которого по тамошним суровым законам вывесили в железной клетке на корм всякой мелкой сволочи, а другое - несколько тысяч голов, собранных пусть и не в одном пункте сбора, но все равно - кучно. Притом надо, чтобы к осени очистка была уже проведена вчерне, потому как до конечного результата - чистого и обезжиренного костного препарата возни еще много будет.
   Командующий над похоронщиками сидел и писал очередные бумажки. Прикрывать их от вошедшего не стал, значит - не секрет. Заголовок глянул мельком - ага, ведомость сдачи собранного трофейного имущества. Старлей оторвал взгляд от писанины, кивнул головой, приветствуя.
   Алексеев, не чинясь, тут же рассказал о брошенных машинах с пушками.
   Это сильно заинтересовало начальника. Глазенки-то загорелись. Спрашивают с него про все, много требуют показателей успешной работы, так что пушки - очень к месту. А если окажется, что машины на ходу, так совсем хорошо. Фельдшер отлично знал, что такое - неучтенка, когда вроде бы этого и нет, а на деле - вот оно и используется на 200 процентов. За такие шалости выдрать, конечно, могут сильно, но здесь как и всегда по результату будет видно. Если все выполнено, так и на неучтенку посмотрят сквозь пальцы, завалишь дело - все припомнят, каждое лыко в строку вставят. А этому пареньку с простреленным лицом, как кадровому офицеру - сдача трофеев куда ближе и понятнее, чем сбор голов. Он же - красный командир, а не дикий половец или там еще кто, у кого в обычае бошки рубить и потом из них делать чаши или иначе как хвастаться. Видывал раньше Иван Валерианович картины художника Верещагина, запомнились они ему фотографической точностью и настроением. И пирамиду черепов в мертвом городе видел и туркестанский цикл, где тоже рубили у мертвецов бошки, чтобы как при Тимуре - показать бухарскому эмиру знаки победы в виде почерневших от жары голов. Так что хоть и головы - трофеи, причем раньше вишь - особо ценные, так и пушки трофеи, причем для современного образованного и просвещенного старшего лейтенанта куда как более приятные, понятные и привычные.
   Тут фельдшер совершенно неуместно подумал, что из той тамерлановой пирамиды как раз получилось бы требуемая коллекция, причем не одна, а две - вторая с образцовыми повреждениями от холодного оружия. Видал такую в ВМА, с Кавказской войны еще препараты. И подивился тому, как точно у художника изображены сабельные удары и прочие травматические повреждения сводов черепа холодным оружием. Точность в работе фельдшер уважал и сам был точен в работе.
   Берестов спросил, как с размещением препаратов? Он старательно избегал называть вещи своими именами, впрочем, Иван Валерианович к этому относился с пониманием. Обрисовал ситуацию. Стали прикидывать, как при недостатке всего делать клети. И очень вовремя заявился саперный командир.
  
  Младший сержант Новожилов, командир саперного отделения.
  
   От пожилой настырной бабы удалось отделаться только когда входил в комнату, где штаб похкоманды работал. И ведь вроде бы уже твердо пообещал колхознице, что поищут на пепелище соседней деревни ее закопанный клад - самовар, кастрюли, посуда, сундук с тряпками и швейную машинку Зингера, а все равно баба хвостом ходила, смотрела собачьими просящими глазами, отчего сержанту было муторно и неуютно. И вроде он никак не виноват, что не может она найти свое закопанное добро, потому как сгорела деревня и все ее бабьи приметки - тоже исчезли, а - вот чувствовал себя нехорошо. Может быть еще и потому, что отлично понимал - как погорельцам трудно, а та же машинка сразу позволит этой бабе зарабатывать себе и детям кусок хлеба гарантированно.
   Приветствовал собравшихся, спросил разрешения присутствовать. Начальство обрадовалось, чаем угостили. Обстановка неофициальная, потому снял сержант каску с головы, хоть и посмеивались над ним, а пообщавшись с многознающим фельдшером проникся Новожилов сказанным про ранения в голову и теперь каску таскал все время на работе, просто привычкой уже стало за несколько дней. Ехидничали подчиненные - но он на это внимания не обращал.
   Прихлебывая чай, доложил, что расчистили от взрывоопасных предметов соседнюю деревню, вот там нагажено было сильно, хотя опять же - мин выставить никто не успел, ни наши, ни немцы. Зато снарядов было накидано богато - с западной стороны деревни стояли два ржавых остова Опелей - трехтонок, раскуроченные и изуродованные донельзя, видать привезли фрицам боеприпасы, а в них что-то влетело - и ахнули оба грузовика, завалив всю деревушку осколками и неразорвавшимися снарядиками, которые после такого бабаха стали смертельно опасны - легко от взрыва могли взрыватели встать на боевой взвод.
   Старлей кивнул, а вот фельдшер как-то недооценил. Новожилов не удержался и вразумил старого медика:
   - В том и беда, Иван Валерьянович, что неразорвавшийся снаряд может быть и болванкой безопасной, хоть гвозди им забивай, а может от прикосновения жахнуть. Мы постарались, вроде все ликвидировали, но ручаться не могу, может, что и пропустили. Людей мало, времени мало, пространства большие. Чую, эта война нам еще о себе целый век напоминать будет. Даже в этой деревне уже трое пацанов пострадали - двое без пальцев, один - без глаза. И представить себе не могу, сколько народу еще погибнет и покалечится, после того, когда немцев заборем. Тут и боев-то особо не было, а столько всего попадается...
   - Это-то да, а вот насчет гвоздей как? - вернул сапера к настоящему фельдшер.
   - С гвоздями - швах. Разве что на пепелищах поискать, они хоть и отпущенные будут, а для нашего дела годятся. Еще нашли телефонного провода несколько катушек. Хороший провод, в дело годный. Может, удастся на него что выменять?
   - Что с материалом? Немцев много, там где вы чистили местность? - уточнил про самое важное Алексеев.
   - Там около взвода. А вот чуточку подальше - там порядка двухсот будет. Раненых своих свезли, наверное, для эвакуации, а деревня - сгорела, они там все и замерзли, даже палаток не поставили, нищеброды, все под снежком и остались. Но там еще работать надо - несколько мин вытаяло, так что особенно не побегаешь. Есть и еще пара мест добычливых, но там подальше выходит.
   - Мальчуган должен одному нашему бойцу показать место, где немцы мостик обвалили. Тягачи там с пушками, 4 штуки - пояснил вежливо фельдшер.
   - А боец этот - он кто?
   - Из танкистов списанный. Говорит, что механик - ответил фельдшер. От чая он разгорячился, вспотел, сидел, утирал мокрый лоб здоровенным платком, который показался Новожилову куском старой простыни, этак в четверть размера. Впечатляющий платочек.
   - Хорошо бы, если так. Кажется мне, товарищи командиры, что надо нам шире привлекать к работе местное население. А для этого придется нам с них часть их работы снять. Те же клети делать - и пацаны могут, охрану опять же - им лучше всего поручить. То есть то, что мы можем сделать для них, чтобы было нам не слишком напряжно, а что они для нас - им не в тягость. Тут бы конечно нам транспорт заполучить. Если мы им поле вспашем, то у них коровы с молоком останутся, а у нас появится возможность их в нашу пользу повернуть.
   - Вы как председатель колхоза рассуждаете! - усмехнулся Алексеев.
   Берестов только что-то недовольно пробурчал. Сапер видел, что командиру -кадровику все эти хитросплетения жизни вообще неизвестны. Не то, чтобы тот считал, что булки на деревьях растут, но видно, что опыта жизненного у него негусто, привык все по Уставу делать, а сейчас ломает себя, трудно ему. Вот старик - фельдшер - тот жох, с ним можно кашу варить. А варить придется, потому как с помощью местных много что легче будет. И да - нужна техника, никуда не денешься. На телеге - это хорошо, конечно, лучше плохо ехать, чем хорошо идти, но на колесах бы куда больше можно было бы успеть.
   За окном неожиданно заурчал мощный двигатель - кто приехал, было непонятно, но судя по гусеничному лязгу - что-то серьезное. Это нечто встало под самым окном, загородив свет, который и так попадал в избу весьма скудно сквозь стекла, собранные из осколков.
   Сидевшие за столом переглянулись. Припереться вот так могло только начальство и Новожилов вскочил, услышав звук отрывшейся двери и шаги в сенях. Глядя на него и Берестов поднялся на ноги, один фельдшер сидел как ни в чем не бывало и в ус не дул. Дверь в избу открылась и в низкий проем, поклонившись притолоке, вошел тот самый одноглазый танкист.
   - Принимайте технику, товарищи командиры - не без дерзости заявил самодовольный механик, даже не скрывая ухмылки. Новожилов выскочил первый, только на улице сообразив, что надо бы вперед начальство пустить, но с другой стороны - очень уж любопытно стало.
   И еще больше удивился. Перед избой, почти уперевшись в крыльцо, стоял советский тягач "Комсомолец" с советской же полковушкой на прицепе. Только выбивался из общего привычного вида здоровенный немецкий белый крест на боку.
   - Ого! - выразил свои ощущения и командир похкоманды. Тоже удивился. Но тут же взял себя в руки, убрал с лица удивление и будучи явно заинтригованным, нетерпеливо сказал:
   - Доквадывайте, товадищ Гдиценко!
   Танкист приосанился, орлом оглядел публику (а уже сбегались деревенские и вездесущие пацаны встали кругом, глядя на своего приятеля - мальчишку, высунувшегося из верхнего люка с видом скромного героя, дескать нам на броневиках с пушками ездить - раз плюнуть! Знай наших!)
   - Версты три отсюда, дорога заросшая, но проезжая. Мостик был из соплей и палок, ручей - переплюнуть можно, но топкий и тот берег крутой - метра полтора. На мосту застрял второй такой же, задом провалился и пушкой накрылся сверху. Немцы пытались вытащить, но не смогли. Там он так сел, что нужно с другой стороны тянуть, спереди - тогда можно выдернуть. Еще там грузовик "Ситроен" и немецкий "носач" крупповский трехосный. Два наших орудия - такие как эта 76 миллиметровка и немецкая гаубица того же калибра на "носаче". И судя по всему - все исправное. Вот снарядов нет вовсе, хотя всякого шматья в кузовах много.
   - А немцы там в лесу сидят! - заявил мальчуган из люка.
   - Это как в смысле? - удивился Новожилов.
   - Семь гансов мороженых вкруговую у костерка. Я так полагаю, что они от наших удирали, а как тягач мост сломал и завяз - пошли за подмогой через сломанный мостик, оставив один расчет в карауле. Там костерок старый, угольки и бутылки пустые валяются, видно ночью приморозило, вот они сдуру и грелись водочкой. Так и замерзли. А с подмогой, видать, ничего не вышло, наши уже и на той стороне были. Я бензин посмотрел, почти полные баки - соловьем заливался гордый успехом танкист.
   - Стданно. И не повомави ничего? - недоверчиво спросил начальник похкоманды.
   - Наверное, рассчитывали вернуться. Или может ждали, что потеплеет.
   - Это к шему? - удивился Берестов.
   - Бензин у немцев гонят из угля и опилок, ребята в госпитале говорили, что он замерзает, если морозец за 25 градусов. Как кисель становится с кашей. Густой. И мотор глохнет. А потеплеет - и опять нормальный. Синтетический - хвастанул ученым словцом горелый.
   Спорить с ним никто не стал. На слово поверили.
   - А что там за мост? - спросил о другом сапер.
   - Там, дяденька, раньше к мельнице ездили. А она потом давно сгорела. Мостик старый, гнилой уже. А та деревня, что за ним - сгорела вся тоже еще когда немец сюда еще шел, вот никто и не ходил, только мы с Петькой - пожал свою долю славы мальчишка в кабине тягача.
   - Давайте - ка съездим! - предложил Новожилов. Перспектива доставлять своих саперов на место работы мехтранспортом ему очень импонировала. А на вытягивании из всяких гиблых мест разной техники его отделение уже руку набило. Танкист одобрительно осклабился и жестом пригласил отцепить пушку. Сделали это моментом. Старлей молча кивнул и забрался на боковое сидение. Фельдшер помотал головой, дескать, нечего ему там делать. Горелый широким жестом пригласил стоящих рядом пацанов и те шустро расселись на свободных местах, но к себе в кабину постреленок никого из приятелей не пустил - барином ехал, гордился заслуженным триумфом.
   Добрались и впрямь быстро. Как и рассказал одноглазый - так все и оказалось. Брошенная техника, упершаяся в ручей, имела какой-то сиротский унылый вид, даже брезентовый тент на грузовике провис печально. Новожилов попросил пацанов не отходить от тягача, потому как хотел выполнить свои обязанности - глянуть прежде - нет ли тут мин или чего подобного. Но ни беглый осмотр, ни потом более тщательный, ничего не дали. Кроме пары гранат у одного из мерзляков ничего взрывоопасного тут не было. Вот провалившийся с настилом моста тягач особого восторга не вызвал, легкомысленные ожидания мехвода сапер не поддержал. Можно выдернуть, даже нужно, но не так это просто. И надо торопиться - будет скоро половодье - притопит технику, потом черта лысого на утопленнике поедешь.
   А особенно понравился грузовик саперу. И порадовало то, что даже кожу с сидений еще никто не срезал, а то видал Новожилов как моментально с бесхозной техники снимают что попало, а на обувку кожу с сидушек дерут - так вообще мигом. Деловито собрал у сидевших вокруг давно погасшего костра мертвецов карабины - почему-то пять на семерых оказалось, удивился еще почему у троих расстегнута одежка, словно им перед смертью жарко было, катнул сапогом пустую водочную бутылку и окликнул мехвода, который как раз в окружении ребят что-то объяснял, сидя в приземистом открытом автомобиле со странным капотом:
   - Захватим, может, что на буксир? Пушку или вот грузовик?
   - Да запросто! Ну - ка, ребятки, помогайте!
   Все вместе без особого труда отцепили от грузовика вторую полковушку, прищелкнули ее к "Комсомольцу", в телегу накидали каких-то чемоданов и ранцев, что валялись в кузове грузовика с тентом и тронулись торжественной процессией обратно.
   А Новожилов думал, как бы лучше втолковать местным, чтоб они не попортили сдуру эти машины.
  
  Старший лейтенант Берестов, начальник похоронной команды.
  
   - Странный набор. Не то батарея, не то черт пойми что - показал понимание вопроса фельдшер, потрогавший ладошкой теплую броню тягача.
   Берестов пожал плечами. Выбила война из него твердую уверенность в порядке и четкости. Финский снайпер убил образцового и звонкого красавца - лейтенанта. Теперь вместо того парня был совсем другой человек. Тот, погибший Берестов, был человеком порядка, свято верил в то, что все подчиняется уставам и правилам, все упорядочено в жизни, а этот, трижды раненый и битый жизнью твердо знал - война - это мир хаоса. На войне может быть все. И удивить чем-то нынешнего Берестова было трудно. Про себя он прикинул, что, скорее всего, была сперва батарея немецких орудий, да растрепали ее пока к Москве ехала. Вот и усилили уцелевший расчет трофеями, близкими по характеристикам. И грузовик один остался, по предвоенным расчетам знал старлей, что требуется к орудиям много всякого разного, что обозники и батарейцы таскают. Это уже мало занимало его, скорее думал о том, что нужно сдать в виде трофеев, а что - оставить себе, потому как даже один грузовик резко повышал возможности и упрощал выполнение поставленной задачи, которую начальник похкоманды твердо решил выполнить как можно лучше.
   То, что бравый танкист выдал за гаубицу, было куда более любопытной штучкой - в РККА его называли 75-мм немецкое лёгкое пехотное орудие обр. 18. Легкая, приземистая пушчонка могла быть и гаубицей и мортирой тоже. Что-то помнилось старлею, что и заряжается она не как все, а словно ружье охотничье - переломка, заряд раздельный, не унитар, что позволяет грамотному расчету лупить на очень разные дистанции и по-всякому изгаляться с углами наводки. А в общем наплевать Берестову было на особенности этой штуковины. Пушки однозначно надо было сдать как трофейное имущество, а с транспортом было куда сложнее, нож острый был начальнику похкоманды даже думать о том, что надо сдать тягачи и грузовики.
   Судя по выражению лица саперного сержанта - те же мысли и у того под каской клубились. А старого фельдшера и спрашивать было не нужно - он выполнением своей работы жил.
   Чемоданы неожиданно оказались набиты гражданской одеждой, в основном - женской. Новой и уже ношеной. И что совсем странно - явно советской. Объяснение могло быть только одно - это наворованное и награбленное. То, что германцы грабили население беспощадно и в строгом соответствии с приказами - попали письменные свидетельства того, что их начальство ПРИКАЗАЛО подчиненным конфисковать у гражданских и военнопленных всю теплую зимнюю одежду, Берестов отлично знал, в госпитале много об этом говорили, что как и наполеоновская армия так и эта пришла для грабежа. А насмотревшись на немцев в тонюсеньких шинелках и с нахлобученными на отмороженные уши вывернутыми пилотками понятно было - с чего такие приказы официально отдавались. Голод - не тетка, а холод - не дядька!
   Поневоле вспоминались слова того советского немца - танкиста по фамилии Майер - о том, что образование у немцев и впрямь просело адски. Вот рассчитать угол выстрела и заряд для этой странной пушчонки, что было для самого начальника похкоманды задачей непостижимой - это немцы могли. А понять простую вещь, что в России зимой холодно - это никак не получалось у европейцев.
   Про то, каково пришлось морозной зимой тем, у кого бравые арийцы отняли ватники, тулупы и валенки - думать не хотелось.
   Злая была эта зима, лютая. И без теплой одежды в плену выжить было просто невозможно. А слыхал старлей, в госпитале лежа, что пленных наших в поле окружали колючей проволокой, ни сараев, ни домов, ни жратвы. Тысячами дохли как мухи. Не слухи, нет, бежавшие чудом от смерти в плену одно и то же докладывали. И как человек военный отчетливо понимал Берестов, что это не случайность и не головотяпство - это четко выполняемый план по ликвидации ненужного, лишнего населения. В армии все делается по плану, а уж тем более в такой, как немецкая. План учитывает все до мелочей, до пары ботинок, сотни патронов или полевой кухни. Через план немцы перепрыгнуть не могут никак, он для них - как для волков красные флажки. Потому и бензин летний и отсутствие зимней одежды для начальника похкоманды было понятно - запланировали фрицы победить до зимы - и не успели. А пересмотреть план - не могут. Ферботен. Да и ресурсов, видать, нет. Так что с ликвидацией пленных наших все понятно - запланировано было выморить всех. Потому как в начале войны ясно любому - при успехе будут пленные. И чем успех больше - тем колоссальнее количество пленных. Причем кто-кто, а уж немцы это давно знают - вон после битвы при Седане одним моментом в плен сдалось кроме императора Франции Наполеона под номером три аж 82 000 здоровых французов самое малое, да еще куча раненых. А это было в прошлом веке, когда снабжать армию было сложнее, человек-то жрет что сейчас, что в прошлом веке - одинаково, а средства доставки сильно поменялись. Так что пленных у немцев бывало и раньше много и сейчас - вон поляки капитулировали все, французы, греки и прочие югославы, не считая мелкой шелупони вроде датчан разных. Их надо где-то размещать, кормить, поить и лечить в придачу. Как по подписанной конвенции и положено. Неважно - русского в плен взяли, готтентота или там англичанина. Немцы конвенцию подписали. Тех, кого взяли в плен в Европе - кормили и поили и лечили. Нашей армии тоже нанесли поражение, пленные, ясен день, появились. И не могли физически такие скрупулезные и дотошные немцы не просчитать этого, опытные они вояки. И раз не запланировано было кормить и лечить наших пленных, в отличие от тех же поляков, то вывод напрашивается сам. Значит - задача была иная, людоедская. Именно она и была запланирована изначально.
   Тут он поймал себя на том, что думая на отвлеченную тему просто тянет время. Потому, что трофеи для любого командира, это одновременно и радость и печаль. И прибыток и заморочки. А уж когда речь идет о ценных трофеях - так это жуткая головная боль и масса бумаги в придачу. Все найденное надо старательно описать в акте. Да чтоб потом не оказалось, что пропало самое ценное. Это ж сколько писанины предстоит! Опись на хренадцати страницах, и подписи всех присутствовавших на каждом листе!
   Тут Берестов вздохнул. Исправный транспорт на войне - дороже золота, основа всего. С пушками и винтовками как раз все проще простого, еще на Финской опыт был и как раз это было ясно и понятно, да и акт получался внятный. Но описывать каждую тряпку в чемоданах? А как быть с машинами? Только подумаешь, что отдавать надо все, так сердце кровью обливается. Чертовы мертвецы валяются раскиданными на громадной территории. Причем в одном месте - густо, а в других - жидко. Поди, собери 4500 голов. Зато на колесах и гусеницах задача упрощалась в разы. Та же сгоревшая деревня с сотнями замерзших раненых всего в пяти километрах, а туда да обратно если пеше - три часа долой. А на грузовике - пять минут, ну максимум - десять. Такие перспективы открываются! С другой стороны - тягачей в армии много не бывает, война-то не кончилась. Немецкий трехосный вездеход поначалу очень понравился, но сейчас ясно стало, что маловат. Для расчета пушки - отлично, для боя, а вот для работы - грузовик куда лучше. Тут всполошился, что попортить деревенские технику могут, отдал приказ выставить караул у техники, назначил начкара, велев отобрать надежных, но слабосильных и провести с деревенскими разъяснительную работу.
   Потом, явно с запозданием, подумал о сказанном фельдшером, что ничего странного в этой "батарее" нет. У немцев по штату в мотоциклетном батальоне есть две такие легкие пушки и расчеты у них подготовлены на "отлично". Свою бабахалку они явно потеряли, а потом на нашу батарею полковушек нарвались, то ли брошенные, то ли еще как - отметин пулевых не видно, значит боя не было. И прибрали трофей, в драке и палка сгодится. Наши полковушки потяжелее вдвое с лишним, зато наводка проще и работать с ними любой обученный артиллерист может. И вообще надо первым делом ту пушку с моста вытянуть, нужны пушки на фронте как воздух.
   - Знаете, Дмитрий Николаевич, кажется мне, что стоит с этими пушками и тягачами в особый отдел обратиться - негромко сказал Алексеев.
   - Посему? - удивился оторвавшийся от размышлений начальник похкоманды.
   - Готовое дело. И хорошо бы тому, кто орудия с прицелами и замками бросил, помереть, потому как иначе ему солоно придется. Снаряды-то все немцы по нашим выпустили, из дареных пушек-то. И вообще - стоит с начальством и особотделом хорошие отношения поддерживать.
   - И подношения сдевать - усмехнулся старлей.
   - Сухая ложка рот дерет - согласился невозмутимо фельдшер.
   Берестов кивнул. Он уже видел, что командует весьма нестандартным подразделением с массой непривычных хитростей и сложностей, которые на фронте не бывают, да и задачка тоже та еще, для турецкого башибузука скорее, а не для красного командира. Скользкая дорожка, чего уж там, легко можно шею свернуть. И потому с особистами лучше быть в хороших отношениях. Работу местного особняка старлей оценил, как оценил и то, что к командованию похкоманды претензий не возникло, а от наиболее неприятных типов теперь отряд избавлен. Подумал, что можно сделать. Из всего найденного пока самый бесполезный для работы - этот самый трехосный "носач" со смешным капотом и явно несмешной проходимостью. Поглядел на небо. Время еще есть, можно еще разок съездить, а потом на этом самом трехоснике провести рекогносцировку местности. Детишки, покатавшиеся на тягаче задирали носы перед своими сверстниками, а тот, что место указал - вообще героем вышагивал. Оно понятно - впервые в жизни на технике катались, для них это - чудо.
   Распорядился, в расположении нашлась пара человек из кухонного наряда, которым поручил обиходить замерзших немцев, а с Новожиловым и механиком, взяв с собой мальчишек - потрюхали на телеге обратно к ломаному мосту.
   Грузовик завелся послушно, как заинька, а вот "носач" что-то долго фыркал, пускал мощные, словно взрыв гранаты, клубы серого дыма, и никак не хотел ехать. Механик трижды употребил весь набор своих бранных слов, довольно большой, присовокупляя к матерщине упоминания проклятого дифференциала, пока наконец двигатель завели.
   Обратно вернулись странной кавалькадой - первым пыхтел приземистый носач, медленно волочивший за собой грузовик и прицепленную к грузовику пушку. Дети чирикали от восторга как воробьи - во всяком случае так слышал их радостную болтовню судорожно вцепившийся в баранку грузовика Берестов. Сидевший рядом с ним на пружинном мягком сидении мальчуган, восхищенно молчал, как и полагалось скромному герою дня. Эти километры солоно дались старлею, который, как оказалось, напрочь забыл почти все, чему научился в вождении машины. Вылез из кабины мокрый от пота, но старательно держа морду кирпичом, чтоб никто не усомнился в талантах.
   - Я с ребятами поговорил, теперь они тоже будут технику охранять. Только их потом еще покатать придется, пообещал я - сказал подошедший Новожилов.
   Старлей кивнул, десяток старательных помощников для часового - самое оно. Подошел к механику, вытиравшему лапы грязной тряпкой рядом с фыркающим "носачем".
   - До хоспидаля немесского доедем на нем?
   Бывший танкист подумал, ответил утвердительно, но не шибко уверенно. Опять набрали детей полную корзину, хотя начальнику похкоманды это показалось не очень правильным - возить детей на поле боя, но Новожилов и механик выразительно посмотрели, и Берестов для себя решил, что детишки и так на этом самом поле, считай, и живут. Кроме того, надо было прикинуть для себя - что делать дальше, а без рекогносцировки никак.
   - Карбюратор барахлит, зараза - как-то интимно и негромко заявил мехвод. Старлей неопределенно хмыкнул, глядя по сторонам. Эта дорога была куда более разъезженной, чем ведшая к заброшенному мостику и следы немецкого отступления были видны везде - то растрепанная промокшая книжка, какие-то тряпки, ломаные ящики, перевернутый вверх колесами грузовик, выгоревший до состояния голого железа, каски, деревянные непонятные рамы, жбаны из гофрированного железа, в которых немцы таскали свои противогазы, несколько раз - на обочине и дальше - расхристанные трупы, в сапогах и босые, но поодиночке и потому для глаза собирателя черепов малоинтересные. Потом "носач" браво проскочил по странному измызганному пятну, в котором с трудом - только по подметкам сапог, угадывались контуры человеческого тела, расплющенного и раздербаненного прошедшими по нему грузовиками и танками.
   - Вот сюда поворачивай! - сказал Новожилов водителю и тот свернул с дороги, под колесами загремели как клавиши пианино бревна настила, забрызгала вода, а потом мехвод мягко остановился.
   - Глушить не буду, не заведусь потом! - предупредил он командира. Начальник похкоманды кивнул, выпрыгнул из машины, благо дверок в этом агрегате не было. Огляделся. Присвистнул. На краю выгоревшей дотла деревни - только печи с трубами остались надгробными обелисками, лежали в беспорядке, вплотную друг к другу, сотни немцев. Сначала показалось - все до горизонта завалено, потом понял, что сильно ошибся, но штук двести точно будет.
   - Целенькие вроде, не как тот блин на дороге - подтвердил его мысли одноглазый и сплюнул. Берестова передернуло, не видал он еще таких образов смерти, размазанных по дороге невнятным силуэтом. А был человек. Со всеми своими чаяниями, мыслями и привычками.
   Мехвод усмехнулся и на вопросительный взгляд командира пожал плечами:
   - Я танкист, навидался такого. Из гусениц потом задолбаешься выковыривать, а так... Уже в первый день войны аккурат такое видал.
   Сказано это было спокойно, без вызова, просто констатировал человек факт.
   - Кого? - спросил неожиданно для самого себя начпох.
   - Командира нашего танкового полка. Нас подняли по тревоге. Когда выходили из расположения, он совершенно глупо под гусеницы попал. Была у него такая привычка - флажками махать. На выходе - пыль столбом, суматоха, рёв двигателей, мат-перемат. Кто первым командира на гусеницы намотал, хрен его знает... Прошло по нему не меньше батальона, пока чухнулись. Командовать стал начальник штаба. Первый эшелон, 150 танков, пёр на запад. Я был в середине колонны, и кто с кем по ходу воевал - не видел. Пальбу слышал и дымов много. Не химдымы, а когда машина горит. Потом карта кончилась, вышли на берег мелкой речки - переплюйки, мост взорван. По луговине рванули через речку. Первые машины проскочили, кто-то умный притормозил и танки стали садиться на брюхо. Всю луговину забили железом. Мат - перемат, одни железные бегемоты тянут из болота других. Начштаба с политруком быстро-быстро свалили в тыл. Дальше - просто, прилетела девятка юнкерсов и пожгла всё это стадо, а были танки с дополнительными баками и полным БК. Целый день горело и бабахало. Танкистов, кто догадался подальше отбежать и уцелел - на переформирование в Киев. Второй эшелон успел повоевать, эти в Киев приехали через три дня, потеряли с ходу треть, но и немцам колбасы нарубили.
   Тут танкист наступил на горло собственной песне и спросил:
   - Разрешите глянуть что тут да как? Может что интересное найду, опять же хозяйке обещал башмаки поискать, а то ей хоть босой ходи.
   Берестов кивнул и сам пошел вдоль лежащего строя, аккуратно выбирая место, куда поставить ногу. Снег тут уже почти весь сошел и земля бугрилась мокрыми шинелями, кителями, торчали как ветки окостеневшие руки и ноги. Лица, словно лепленные из грязного воска маски. Заметил руку с белой повязкой поверх кителя - но не бинт, написано что-то. Присел над трупом, потянул белую ткань. "Propagandakumpanie".
  Интересно. Потянул с мертвеца покрывало - тяжелую, набухшую водой шинель. Немец лежал на правом боку, башка густо замотана буро-красными бинтами, только восковой нос торчит. Не годится в коллекцию. Тут только обратил внимание на странную деревянную коробку на тонком ремешке, прижатую локтем к животу. Заинтересовался. потянул. Не пошла. Дернул как следует. Подалась на чуть-чуть. Рванул во всю мочь, отчего мертвый немец словно закряхтел, оторвавшись от мокрых носилок, на которых лежал. А в руках у старлея оказалось ранее не виданное - деревянная кобура с торчащей из нее ручкой - магазином хрен знает на сколько патронов. В придачу выдернулся странный кожаный футляр - словно танк с башенкой, но из твердой кожи и без пушечки.
   Дернул за клапан, щелкнула кнопка. В футляре, вкусно пахнувшем добротной кожей, оказался, разумеется, никакой не танчик, а блеснувший полированным металлом и стеклом фотоаппарат. В руках такую сложную технику Берестов держал впервые и понял, что трофей редкий и фрица осмотреть надо повнимательнее. Второй футляр - деревянный - порадовал еще больше. Когда отщелкнул крышку - затыльник, оттуда вывалился неторопливо здоровенный пистолет - впервые такой увидел, а сразу внушает уважение - тяжелый, больше ТТ, массивнее и в рукоятке магазин такой, что за рифленые щечки накладок выступает на длину еще одной ладони. В руку сел прочно, а когда немного подумав вщелкнул рукоять в специальную рамку на узком конце деревянного футляра, ставшего сразу прикладом, увидел, что держит в руках мощный агрегат, который, небось, и очередями может лупить. Ну да, вот и метка - буквочка "А"
   Раньше такое оружие он считал невозможным, видал только известный революционный маузер в таком же деревянном прикладе - кобуре, но у того автоматического огня не было. А это - даже непонятно чье. Написано "Steiеr". Слыхал про такую марку, то ли австрияки, то ли чехи. Пистолет мертвеца уютно тяжелил руку. И сразу понравился старлею до невозможности. Недавно, когда пришлось заставлять проштрафившихся халтурщиков лезть в яму с водой за брошенными туда немцами - дорого бы дал, чтобы эта вещица была при себе, а так пришлось взглядом давить подчиненных и был момент, когда уже решил - сейчас вот этот и этот кинутся и будет драка с плохим концом. Не кинулись. Повезло. Хотя когда снимали с фрицев шинели и сапоги - оказалось, что у бойцов есть весьма острые ножи, которыми они умеют пользоваться - швы пороли мигом. Перевел дух уже вечером, как ухитрился не показать волнение - черт его знает. Может еще и злость помогла - увидел, что женщине голову уроды эти отрубили, да еще и коронки эти... Взбеленился. Но все равно - трудно воину без оружия. А с таким - чувствуешь себя куда как спокойнее. Надо только разобраться - как работает система и что за патроны у этого монстра.
   Проверил карманы у немца, собрал все документы, фотографии и бумажки, сдернул с шнурка кожаный футлярчик с смертным жетоном, повозившись, стянул сумку на манер нашей противогазной, в которой оказалось много всякого добра - глянул мельком - увидел бок консервной банки, размокшую бумагу. Это оставил на потом, так как заметил прижатый немцем к носилкам планшет. Покорячившись, снял и его. Блокнот, карандаши, опять бумажки, почтовые конверты, небольшие цилиндрики завернутые в фольгу.
   Подошел танкист, держа в одной руке связанные шнурками башмаки, в другой - связку немецких фляжек и котелков.
   - Вот, тащ старлетнант, ребятам подобрал. Там еще валяются, только в них суп замерз.
   - Какой суп? - удивился Берестов.
   - Гороховый, похоже. Налить - налили, а на морозе не съели. Ну, и смерзлось и пока не оттаяло. Но помыть не вопрос.
   - Угу - согласился начпох и, немного подумав, спросил:
   - Вы сами видеви как все танки сгодели? Все стописят? Своими гвазами?
   - Нет - удивился бывший танкист.
   - Тогда не надо так дасскасывать. Есть такие субчики, что за панику и низкопоквонство пдимут. Будут свожности. Ненужные и вам и нам. Вас там опожгво?
   - Обгорел уже потом, осенью. А там в ногу ранило и взрывом швырануло.
   - В самом начаве бомбежки? - как-то знающе спросил командир команды.
   - Да. Но за правду не наказывают! А я правду говорю! - начал возмущаться танкист.
   - Я быв под юнкегсами. Знаю. На стописят танков у них - девяти - и за пять наветов не хватит бомб. Потому - не надо говодить не тую святую. Это - пдиказ. Нам очень нужен механик и не нужны освожнения в даботе. Из-за недостоведной инфодмации и бовтовни. Понятно?
   Обгорелый минуту боролся с собой, но как ни странно, не стал беситься. Хмуро кивнул:
   - Так точно, понял.
   - С собой котевки захватите. В темпе. Пода домой - негромко сказал Берестов, подумав при этом, что надо за болтуном приглядывать. Впрочем, он отлично знал еще по Финской, что для людей необстрелянных первый серьезный бой видится чем-то нелепым, непонятным и жутким, а если при том человека еще и ранило или контузило - то вот это самое "бой проиграли, всех поубивали, один я остался!!!" - очень характерно - и, как правило, совсем не соответствует реальности.
  
  Фельдшер Алексеев, вольнонаемный лаборант кафедры анатомии ВММА.
  
   Опасения, что работа затянется потихоньку развеивались. Командир этой гоп -компании оказался толковым и дело свое знал. За неделю ему удалось кучу сброда превратить в более - менее военное подразделение. Время на раскачку потрачено было со смыслом, бытовые условия для своих подчиненных старший лейтенант смог организовать на вполне приличном для нищей прифронтовой полосы уровне. После бани вшивых все же оказалось пять человек, пришлось в план работы и вошебойку включить. Жили все скученно - ну да тут никуда не денешься - больно много погорельцев в уцелевшую деревню набилось, готовить еду централизованно пока было невозможно, раздавали пайки по отделениям, а готовили уже хозяйки изб, где квартировались бойцы. Сам командир мечтал о полевой кухне, но пока это было несбыточной мечтой. А работу организовал от А до Я.
   Всю орду Берестов разделил на два взвода по двадцать одному человеку каждый, отдельно размещались те, кого громко именовали хозвзводом, да еще был штаб из трех человек, писаря и ординарцев-посыльных. Партийных в команде не оказалось, а комсомольцев набралось с десяток, так что политинформации, чтение газет, выпуск боевого листка и прочее, положенное подразделению РККА наладили быстро. Даже и строевой позанимались пару раз, наглядно показав бойцам, что уж лучше им работать, а то все равно свободного времени не будет. Опять же как и положено в армии, где с времен древнего Рима было известно - если у солдат безделье - кончится это лютым безобразием и потому воин должен быть все время занят - тогда ему о глупостях задумываться некогда. Так и тут - бойцы волчками крутились, а все равно для деятельности был непочатый край.
   Смущали старика трофеи. Слишком густо и богато началось, а начальству нельзя показывать сразу все - посчитают, что все время такое будет и если поток найденного добра уменьшится - начнут придираться. А начальство раздражать не стоит. И тут появлялось много вариантов - самых разных. Пушки, пулемёты и винтовки надо сдавать, это без вопросов, а пистолеты и ножи трофейные? Очень хорошо пойдут у знающих людей, что к фронту приближающихся, что в тылу начальствующих. Алексеев отлично знал, что у военного люда есть мода, так же как у женщин, и есть такие модники, причем и в больших чинах, что за достойный пистолетик могут многое - от наград, до закрывания глаз на некоторые отдельные и нехарактерные недостатки.
   С местными тоже надо налаживать отношения, прокатившаяся тут стальным огнедышащим чудищем война обездолила очень и очень многих, много ли унесешь на себе, убегая из полыхающего дома? Да еще бабе с детьми? Только то, что на себе - и все. Самая настоящая нищета у погорельцев. Всего не хватает - и взять неоткуда, потому как "Все для фронта, все для победы!" Получается - поле боя и остается только для добычи. И тут фельдшер был полностью согласен с сапером Новожиловым - надо помогать местным, самим же от этого польза будет. Пока сделали первую клеть для коллекционных голов, получилось на триста штук, еще только половину заняли, а уже думать надо, чтобы не поломали да и охранять надо, и гвозди нужны для сколачивания незатейливой конструкции из жердей и палок - этакие получались этажерки из пяти ажурных полок и решетчатых же стенок. Потому - не только военные трофеи нужны. Немцы - барахольщики, много с собой всякого тянут. Из невоенного, но полезного - да хоть из одежды, что получше - можно что и отложить, да местным выдать взамен на гвозди и прочее что нужно. Пацаны по погорельям натаскают враз.
   За несдачу такого - максимум присвоение найденного, вроде была такая статья в УК. Это же не военное имущество или ценности. То есть, найденное, положено сдать в милицию. Но поскольку милиционера в селе нет - его заменит, к примеру, председатель, как представитель местной советской власти. Однако можно и своеволить. Главное, чтоб не пришили корыстный мотив. А для этого надо, чтобы видно было - без корысти помогали, народ и армия - едины.
   Одно смущало старика всерьез - накатывала весна, тепло скоро станет. Сам он многое повидал за свою жизнь и вонь трупная для него была привычной - а вот в похоронной команде может и сбой быть, горожан много, они в этом плане тщедушные. Это пока мертвецы лежат словно ледяные статуи и не пахнут ничем и вид пристойный. А скоро, как потеплеет, вздуются павшие, потекут и завоняют - потому надо максимально использовать это холодное время. Но не получается - приказ внятный - сбор трофейного имущества, в том числе и шинелей с обувью, а это времени отнимает чуть ли не больше, чем само головотяпство и похороны падали. Трудно раздевать окоченевших мертвяков, которые с момента своей гибели замерзли в самых вычурных позах. Описывал известный писатель Шолохов как казаки ноги покойникам рубили и отогревали их на печке, чтоб со смякших ступней обувку стянуть, да сам Иван Валерьянович такое видал в Гражданскую, но тут это не пойдет. Накажут. И приходится распарывать шинели и сапоги по шву, стягивая их чуть не по частям. Сначала - то попытались дробить ноги кувалдой, ан оказалось, что кувалда и обувку гробит, рвет беспощадно, решили оставить такой способ на потом, если ничего другого не останется.
   Самому фельдшеру доставалось дополнительно от местных - единственной он тут был медициной, а от голодной зимы люди болели, отказать им, особенно матерям с детьми - не получалось - и хоть разорвись, не хватало времени на все, а возраст уже хорошо сказывался - и возраст и раны, которых досталось как на троих. Хорошо матрос Ванечка помогает, в одиночку бы - помер от переусердствования. Другой бы плюнул на всех, да делал свое, а у Алексеева так не получалось, хотя воспитания он был самого старорежимного. Воспитание - старорежимное. А самосознание - большевистское! - про себя усмехнулся Алексеев. Кто б ему раньше такое сказал!
   За окошком зафырчал характерно немецкий вездеход, заглох. Фельдшер поглядел на часы - ну да, время вечерней планерки. Сам же Берестову посоветовал, чтоб была ежедневная планерка, желательно не с утра, а вечером, чтобы утром все сразу работать начинали. Командир совет принял. И сам уже устроил в расписании перед сном - общее построение где следовала чёткая нарезка задач для личного состава на следующий рабочий день.
   Следом за вошедшим командиром ввалились сразу кучей и командиры взводов и старшина и сапер Новожилов - видать стояли неподалеку, курили. Задачу Берестов поставил сразу - с завтрашнего утра работать на том месте, где был у немцев сбор раненых. Работы там много, потому быть внимательнее. Особенно к медицинскому имуществу - сам Берестов завтра в город едет за харчами на неделю, заодно поговорит с начальством в госпитале, что там расположен. Не удержался старлей, похвастал фотоаппаратом и пистолетом найденным, и взрослые мужики моментом превратились в мальчишек. Сам фельдшер к такому был не расположен, а вот с Новожиловым поговорить было надо, смущало Ивана Валериановича, что какая-то хлипкая первая этажерка получалась, хотя угловые столбы и вкопали.
   Упрямый сапер все же хотел делать нормальные сараи и никак не получалось его переубедить. такие птичьи клетки были ему непривычны.
   - Обычные сараи для обработки черепов не годятся. Я ж уже внятно намекнул, откуда ноги растут у способа - от средневековой английской традиции вывешивать обреченного преступника в клетке. Соответственно и сооружения - не сараи. Не сараи, а решетчатые конструкции, воспрещающие доступ птичкам типа ворон, но свободно допускающие всех насекомых, солнце и дождь - в очередной раз выговаривал фельдшер саперу. И на этот раз - получилось. Убедил! При том Новожилов еще и предложил усовершенствование - делать клети в плане как буква Ш. Прочнее будут, а обработке не помешают. И поместится в одну такую клеть порядка 700 голов. Всего, значит, надо 7 таких клетей всего. Как раз там по площади поместятся.
   Предложение сапера было принято, на столе, по-чапаевски - а именно при помощи посторонних предметов, как-то карандашей, спичечных коробков и щепочек определили - как на излучине реки лучше поставить клети, чтобы и воду таскать было просто и за черепами приглядывать легко.
   - Мыши их не погрызут? Лисы там всякие? - спросил комвзвода раз, бледный, иконописного вида парень, тощий, как швабра - явно выписанный из госпиталя значительно раньше срока. Так вроде в чем душа держится, а по глазам видно - умный и решительный. Сперва комвзвода был другой - но за неделю его Берестов поменял, увидев, что не имеет здоровяк авторитета и командовать не может, хоть и больше по весу раза в два. А этот - железный, не свалился бы только, силенок мало после ранения осталось.
   - Лисы не пролезут, если регулярно осматривать, а от мышей надо шерсть жечь регулярно, раз в месяц, лучше всего тех же самых мышей палить. С учетом массы неубранного урожая на полях и прочего вкусного мышам это будет не сильно интересно гнилое мясо жрать. Да и вообще мыши падаль не особо кушают. Птички - и то не все. Крыски - те да, но их в поле мало бывает - как знаток пояснил ему Иван Валерьянович.
   - Медведь может на запах придти - напомнил Новожилов - Он тухлятину любит!
   - Опа, и пдавда. Еще пост ставить - огорчился командир похкоманды.
   - Да, и не просто пост, а вооруженный. Потому охране ружье трофейное оставить и может даже с патронами - заметил молчаливый комвзвода два. Говорил он мало и редко, но по делу. Потом он подумал и добавил:
   - Вообще надо бы и бойцов вооружить. Хотя бы - частично, оружия полно, только разрешение получить - и с намеком глянул на командира.
   Фельдшер кивнул. Медведи и волки - гипотетическая угроза, а вот бандиты и всякие дезертиры всегда после боев по лесам и деревням шарятся и они - как раз серьезная и вооруженная беда. Да и вообще - мужчинам оружие к лицу, а если еще подстрелят на мясо какую - нибудь дичину, так и совсем хорошо, с приварком-то. Голод сейчас в деревне, ртов много, а харчей - мало. Да и саму "гроб-команду" откармливать надо, хитрованов, которые всеми правдами и неправдами в тылу здоровыми остались и при команде пригрелись - пяток, остальные - слабосильная артель. Между тем работа предстоит тяжеленная и физически и морально.
   Надо как-то еще озадачить командира, чтобы не обиделся и выполнил просьбу. Познакомился фельдшер вчера с матерущим седатым мужиком, попросившим починить нехитрое приспособление для производства дранки - деревянной черепицы. Крыши у селян побитые, а чинить некому и нечем. Пойдут дожди, печки русские размоет, погниют дома. Как бы селянам-то помочь? К обоюдной выгоде, конечно. Дранки настрогать не так, чтобы сложно, но нужен специальный тяжелый колун - махало, щепящий на тонкие пластины осиновые и еловые чурки. А по тому, что в деревне был - танк проехал. И предлагал мужик помочь деревенским в починке этого махала, благо не сложная конструкция - в любой механической мастерской сделать не сложно. Но - платить нечем, да и не до того механикам сейчас, на войну работают. Вот если бы армейские ввязались - у армейских бы получилось. В деревнях народ глазастый, могут помочь в работе похоронной команде. Намек был очень тонкий, но Иван Валерианович его понял.
   В знак серьезности намерений мужик пообещал показать, где в лес с дороги уехал гусеничный немецкий вездеход с прицепом - водитель так за рулем и остался сидеть, весь в кровище замерзлой, видно прилетело ему в спину, доплыл, спасаясь. Одно попросил мужик, чтобы прицеп ему оставили после того, как работу в этих местах закончат.
   Этого фельдшер пообещать не мог, но честно сказал, постарается. Зачем мужику в хозяйстве прицеп, который тягает гусеничная машина Алексеев спрашивать не стал. Поговорил еще, поузнавал что за человек перед ним сидит, по стопочке выпили, чтоб язык развязался. А потом оставалось только головой крутить - как человек верченой судьбы, сам фельдшер уже ничему особо не удивлялся, но тут только хмыкал, понимая, что никакой писатель такого не придумает, а в жизни - вот оно, пожалуйста на блюдечке.
  
   Мужик этот, родом из подмосковной деревни, попал на Великую войну, далее - в плен и за недостатком рабочих рук передали его местному бауэру. Пленный был работящий, бауэр его многому научил и даже хотел дочку замуж за него выдать. Но тот вернулся домой где-то в году 1922 или в 1923, после окончания Гражданской войны. Получил землю и начал хозяйствовать по-немецки, на зависть всем соседям. Женился, пошли дети, а он всё богатеет и богатеет, а тут как раз - коллективизация. Человек он был умный, понял что ему лично Сибирь светит, если не хуже - сам отписал дом с хозяйством комбеду и уехал в Москву. Там у него старший брат работал кадровиком на одном из заводов. Устроился на работу, получил на семью комнату. Работал хорошо, начальство ценило.
   Когда началась эта война, его не призвали по возрасту, большую часть завода эвакуировали, а его оставили при пустых корпусах, не стали дёргать с большой семьёй. Хреново им стало, голодно, потому уехали к родне в деревню, как раз под нашествие европейское. Кто ж знал, что так далеко доберутся!
   Немцы вошли в деревню, а он уже был с виду форменным старым дедом с седою бородой, лежал на печке, да слушал, что промеж собою немцы говорят. Язык-то немецкий у него свободный, всё понимал, не зря столько лет в плену был. Так немцы как-то вычислили, что он их понимает. Поговорили, посмеялись, только один был какой-то дёрганый, всё искал, к чему бы прицепиться. Дерганый и спросил:
   - Какая дорога на Москву самая короткая?
   Дед был хи-итрый, играл простого деревенского мужика, а тут прокололся, сказал: - Я человек простой, как сейчас - не знаю, а в прошлый раз ходили ваши через Бородино.
   Ка-ак этот фриц взбеленился, деда потащил расстреливать, но остальные не дали, а потом они ушли воевать дальше. Повезло, совестливые попались немцы, даром, что всех курей и поросенка сожрали.
   Когда пошло наше наступление, немцы через деревню проскочили быстро, поспешно дома запалив, а этот говнюк дерганый специально вернулся, пошел мужика искать. Они бы и разминулись, у мужика-то за огородами был целый блиндажик для семьи вырыт, да пошел он за домом присмотреть, чтобы не сгорел. Там его фриц и зацапал, и повел на огороды расстреливать. Что-то у бедолаги немецкого в башке переклинило, на месте стрельнуть не сообразил, может от домов жар напугал. Повёл он деда между домами, а наши по деревне из минометов вдарили, мина на улице легла, все осколки немцу в спину. Деда даже не зацепило, только оглох на пару дней. Теперь у родственников угол занимает, а хотелось бы все же свою деревню восстановить, тем более, что и дом не до конца сгорел, печи опять же целы, но без кровли дом не построишь.
   Возразить на это было нечего. Решил про себя фельдшер, что выступит ходатаем.
   И выступил.
   Позвали мехвода Гриценко для консультации. Тот, не чинясь, заявил, что полугусеничные тягачи у немцев годные, а что там за машина стоит он сказать не может. На тонкую ухмылку комвзвода - два обиделся и немного рисуясь, сказал:
   - У фрицев этих тягачей - с десяток типов. И Демаг, и Ганза - Ллойд, и Фамо, и Ганомаг, и Маультир, и Бюссинг - НАГ, и Боргвард, и Краус - Маффей, и Даймлер - Бенц.
  И все разные, хоть с виду и похожи, а размеры и мощность у каждого своя. И это те, про которые я читал, а может и еще есть, так что не надо тут лыбу строить.
   - Годится нам в хозяйство? - резюмировал фельдшер.
   - Для нас всякое лыко в строку. Комсомолец, что в мосту сидит чем-то дергать надо. Да и вообще... - пожал плечами мехвод.
   - Спасение утопающих... - пробурчал комвзвода - раз. И добавил вроде и неуместно, но понятно:
   - Девушка, жаждавшая счастья - Поселилась рядом с воинской частью.
   - Если это ты про Васену, то такая удалась девушка, что применение в мирных целях ей не светило - тихонько съехидничал Гриценко, а комвзвода покраснел почему-то.
   Поулыбались вежливо остальные, глядя на задумавшегося командира. Видно было, что сидит старшой, решает, что делать. Сидевшие тут, столкнувшиеся с массивом задач и объемом работы, понимали - есть о чем голову ломать.
  
  Старший лейтенант Берестов, начальник похоронной команды.
  
   Когда становилось совсем тошно, командир "гроб-команды" перечитывал текст, написанный его разборчивым почерком на кусочке бумажки. Надиктовал эту премудрость фельдшер, не перестававший удивлять. Принадлежали слова немцу Клаузевицу, но не нынешнему негодяю, а старых времен военному, тех, когда пруссаки, сначала воевавшие вместе с русскими против Наполеона, потом вместе с Наполеоном - против русских, а после - опять вместе против Бонапартия. Как ни странно - текст отлично успокаивал и настраивал на продуктивную работу.
  
   ..."главное - это трудность выполнения. На войне все просто, но самое простое в высшей степени трудно.
   Орудие войны походит на машину, с огромным трением, которое нельзя, как в механике, отнести к нескольким точкам; это трение встречается повсюду и вступает в контакт с массой случайностей.
   Кроме того, война представляет собой деятельность в противодействующей среде. Движение, которое легко сделать в воздухе, становится крайне трудным в воде.
   Опасность и напряжение - вот те стихии, в которых на войне действует разум. Об этих стихиях ничего не знают кабинетные работники. Отсюда получается, что всегда не доходишь до той черты, которую себе наметил; даже для того, чтобы оказаться не ниже уровня посредственности, требуется недюжинная сила."
  
   Завтра надо было ехать в райцентр. Туда отвезти две советские пушки и "носача", куда утром погрузят почти все винтовки, шинели и сапоги, набранные на поле. А оттуда, уже на телеге надо увезти многое. Бедная была похкоманда, кроме харчей на неделю надо было разжиться и бумагой и чернилами и керосином и много чем еще. Теперь видишь еще и насчет колуна-мотало договориться надо и насчет оружия.
   Не слишком надеясь на свою память, черкал на листке оберточной бумаги. Вчера, совершенно осатанев от описи найденных трофеев, Берестов бросил на стол химический карандаш и с ненавистью уставился на гору бумаг. Папка с актами пухла, как голова у старлея от забот. Если описывать все барахло подробно, то где взять время и дефицитную бумагу? Даже эту, серую-желтую, с крупными древесными волокнами, даже не писчую, а скорее оберточную, пришлось выбивать с боем, и дали - всего - ничего, не шибко разбежишься.
   Понял - нефиг самому сидеть над бумажками, надо писаря заводить, толкового, чтобы и делопроизводство знал, и почерк разборчивый имел с грамотностью, и допуск дать можно было. А где его взять? Где-где-где. Где взять нужное? Не подразделение, а тришкин кафтан. Не напасешься заплаток на все прорехи.
   И главное - где взять людей? Народу в похоронной команде особого назначения головотяпов - скупой кот наплакал, половина каличи и убогие, а объем работы как на роту здоровых. Надо и хоронить, и оформлять места захоронений, и трофеи собирать -сортировать, и хозработы вести. Опять же, главная задача - головы немецкие собирать и складировать, ее никто не отменял. С писарем назначенным повезло - усидчивый оказался и всю эту бюрократию знает, сначала скрепя сердце оторвал боевую единицу от производства, да и то потому, что понял - не осилить всю бумажную работу самому. За ночь при лучине мастер чистописания все сделал в лучшем виде, теперь можно пред светлые очи начальства представать. Выбить у майора людей не получится, как бы еще и своих не потерять. Единственный резерв - местные. Но опять же, вроде помогать и дружить надо, а где взять людей и топливо на помощь? Надо с местными договариваться, чтобы людей выделяли, в обмен на пахоту, например. А для того надо как-то "Комсомолец" зажать. Точно, решено - сломался тягач, надо с соколом одноглазым побеседовать, чтоб подшаманил двигатель. Так, чтобы сам тягач выглядел нерабочим и чтобы завести его могли только свои.
   Опять же шмотки всякие местным можно отдавать. Будут нести картошку, лук, в общем кто что сможет, а многие местные ничего из продуктов не имеют, но способны притащить те трофеи, использовать которые в хозяйстве не могут. В числе таких трофеев может оказаться всё что угодно.
   На подмосковных полях вермахт потерял такое количество техники и имущества, что найти можно тут было черта с рогами, говоря старорежимно. И это было единственным плюсом в той реальности, что окружала старлея и его людей. Жуткая по объему работа по захоронению погибших в освобожденных районах РСФСР зимой-весной 1942 года была в принципе неплохо организована, только вот беда в том, что это была дополнительная ко всем другим, привычным и необходимым работам, деятельность, отвлекавшая силы от куда более важной деятельности человеческой. А из-за громадной войны сил-то и так было мало.
   Трупы закапывали на месте смерти, либо перевозили не более чем на 3-5 километров, в общих могилах. Немцев с их союзниками (а этой европейской сволочи оказалось неожиданно много) хоронили отдельно от наших бойцов и командиров, не смешивая их и после смерти - слишком уж прорубили сами арийцы глубокую пропасть между собой и нормальными людьми. В индивидуальные могилы хоронили орденоносцев и старших командиров и начальников, что опять же отнимало лишние силы.
   Похоронами занимались местные похоронное команды, сформированные из гражданских лиц, под руководством работников военкоматов и уполномоченных райисполкомов. Отдельно работали команды пленных, под конвоем НКВД, но таких было мало, немцы в плен пока сдавались крайне неохотно, обычно попадая ранеными, их еще и лечить приходилось. Привлекались к авралу и заключенные и арестованные по сравнительно мелким делам.
   Прибытие в район Берестова с грозной бумагой Санупра, с невиданной специальной задачей заготовки коллекции черепов, поставило перед районной властью еще больше проблем и на этого замухрыстого командира в обтрепках смотрели настороженно.
   В связи с научной задачей старлею теперь было необходимо вести координацию погребений с местными похоронными командами, наладить обмен информации, решать многие путаные организационные вопросы.
   Напрашивалось связаться с соседями по фронту, наладить взаимодействие с другими похоронными командами. Вколоченные инстинкты пехотного командира - обеспечить фланги и локтевую связь - в данном случае были уместны. Без транспорта об этом и думать не приходилось, а теперь - с грузовиком - открывались перспективы. Только вот комендантская служба района тут же придерется к бесхозному транспорту, могут просто изъять, если попадешься под горячую руку. Надо оформлять документы, а при оформлении - часть войсковая может на грузовик лапу наложить. В общем и целом - крутись как хочешь.
   Поскольку его похоронная команда относилась к воинской части, то Берестову пришлось встать на учет в военной комендатуре, получить место временной дислокации, почтовый ящик в полевой почте, оформить в политотделе комендатуры партийный и комсомольский учет, получить счет в отделении полевого банка, встать на продовольственное и вещевое снабжение в органах тылового снабжения, что потребовало времени и усилий, оторванных от главной задачи.
   Родная военная бюрократия ожидаемо напортачила, некоторая часть документов у Берестова оказалась оформлена либо неправильно, либо с незначительными нарушениями, в результате чего у начпохкоманды возникли затыки с военными финансистами и тыловиками. С комендатурой все вопросы решились быстро, в течении недели, а вот волынка с финчастью, продовольственной и особенно вещевой службой, угрожала тянуться не то что неделями, а месяцами.
   Пока получалось так, что Берестова поставили не на централизованное снабжение, а на обеспечение за счет местных ресурсов. Для похкоманды в условиях зимы-весны 1942 года это был реальный капут. Даже для того чтобы ездить по колхозам за продуктами нужна машина или пара-тройка гужевых повозок, для продуктов заготовленных таким способом требуются хранилища и места для переработки, нужна соль и специи, посуда и тара, да много чего ещё нужно. Но главное, сколько можно заготовить продуктов в разоренной войной местности, чуть ли не сразу после прошедших многомесячных боёв? Хрен да маленько, вот сколько. Так что без централизованного снабжения будут у Берестова бойцы голодать, да и сам командир "гроб-команды" начнет "доходить". Здесь, где немцы не смогли похозяйничать, а сразу покатились назад - еще что-то у людей оставалось. Там, где европейцы пробыли дольше недели ситуация была ужасающей. Приезжего варяга быстро поставили на место, ознакомив со сводкой из района по соседству:
   "...весной 1942 года начинается голод, во время оккупации немецкие оккупанты отобрали у жителей сел весь скот, всю домашнюю птицу, все запасы хлеба и овощей. Жители ждут появления травы, придется есть лебеду, зерна нет совсем. Посевных материалов нет. В Верейском районе по призыву горкома комсомола комсомольцы с железнодорожной станции Дорохово на своих плечах, отшагав более 40 километров перенесли посевной материал для засевания полей. Тягловой силы: тракторов, машин, лошадей, нет. Перед посевной обработкой полей поля необходимо очистить от остатков боевых военных действий, на полях предостаточно не разорвавшихся снарядов, бомб, мин. Вышгород и окрестные деревни были сожжены, уцелевшее население живет в землянках, необходимо строить дома, да и Москве нужны дрова. Оставшиеся живыми после оккупации жители Вышгорода, ещё не оправившиеся от пережитого, валят лес в бывшей Вышегородской волости, благо, что его достаточно, сплавляют его по Протве и её притокам"...
   У самого буквально шерсть на голове зашевелилась, потому как живо представил что творится теперь после такого мамаева нашествия. Даже в деревне, которая и не сожжена - а дома побиты обстрелами и бомбежками, да и погорельцы... Женщины, дети. И жрать нечего и надеть и обуться не во что... хоть босиком по снегу...
   Сам бы себе не поверил, но когда доложили, что одна из выданных ему лошадок уже скоро издохнет и помочь ей невозможно, то дал добро на передачу ее саперам как вспомогательного тяглового средства, на случай обнаружения тел погибших. И вечером не удивился, узнав, что лошаденка не померла своей смертью от хвори и недосмотра, а геройски подорвалась на мине и была дострелена. А потом ел сильно пахнущую похлебку с жесткой кониной. Одна беда - лошадок мало, те, что еще ходят - в работе необходимы, так проблему не решишь. Надо завтра связываться с шефами из ВММА, нельзя время терять на самозаготовки, пока тепло не наступило - надо спешить, делать закладки с головами. Шефы могут надавить авторитетом, тогда и транспорт частью получится себе оставить и бензин выбить. На лошадках до тепла не поспеть, а к слову - еще и им корм нужно добывать, там, где война каталась гусеницами и огнем сена не осталось, горит оно хорошо, сено-то. Голова кругом. А еще не забыть в госпиталь местный заехать - ясно же, что в зоне скопления раненых немцев всякого медицинского много будет, а тут уже Берестов был знатоком и представлял, как ценен набор хирургического инструментария и всякое прочее. Сам когда смотрел - три десятка носилок видел, а там их и поболе будет. Надо медиков порадовать, глядишь и будет с них прок, как - никак а он и сам уже себя чуточку медиком ощущал.
   Ночь в душной, но теплой избе, набитой людьми, как огурец - семечками, пролетела мигом. Утром умылся ледяной водой, выпил жидкого чая с сухарем и пока мехвод на грузовике вывозил команду на работу в несколько ходок, руководил укладкой винтовок в "носача", потом долго пристегивали две наши полковушки. Эти пушки не любили быстрой езды, часто их вообще в кузове грузовика возили, чтоб колеса и оси не поломались, а тут сразу две волочь. Был соблазн самому поехать, но после того, как чуть в кювет не свалился со всем добром, решил не испытывать судьбу, тем более, что мотор заглох, а заводить этот шарабан кривым стартером было слишком хитрым делом.
   Сидел на холодном кожаном сидении, прикидывал, что после чего будет делать. Список получался большим. И было над чем подумать. Не перестараться бы. Толковали умные люди курсанту Берестову, что, прибыв на новое место, надо сразу показать себя с хорошей стороны, без фанатизма, в меру - но определенно - хорошо. Потому как нового человека всегда встречают настороженно, черт его знает, что это такое прибыло, на что оно способно, и потому начальство надо успокоить сразу и порадовать.
   Но не перестараться! Приучишь руководство к выполнению невозможного - будут считать, что ты обязан каждый день выдавать на гора по три подвига, а иначе - начнут глядеть осуждающими глазами и морочить тебе голову придирками и разносами. Человеки быстро привыкают к хорошему, перестают это ценить, а начальство - оно тоже человеки. Со всеми вытекающими. С другой стороны можно напустить на себя таинственность, запрятаться и не создавать шуму, гребя все под себя. Но так можно действовать только когда на тебя особое внимание не обращают или запрещено тебя трогать. Здесь - не получится. Вся эта затея с коллекцией черепов нормальным людям кажется очень жуткой и внимание автоматически привлекает, не репу складируют. Кстати - и с НКВД тоже решать вопросы надо. Как человек опытный, старлей отлично понимал, что курируют его местные, похороны врагов - целиком в ведении этой конторы, все документы им, а немецких документов накопилось уже прилично, тем более - с учетом фотоаппарата дохлого пропагандиста и его планшетки, куда Берестов даже и нос, от греха подальше, не сунул. Сомнения грызли все же. Если сразу себя показать себя слишком хорошо - то потом будет жить тяжело - ибо придется соответствовать. А надо показать себя так чтоб потом если надо - можно лучше. Но при этом не сильно лучше других если на новом месте. Иногда впрочем лучше вообще никак себя не показывать, чтоб только дело делалось "типа само", ибо ну его к чертям.
   Сам Берестов понимал отлично, что местным и его команда и он сам как бельмо на носу - они ж неподчиненные, от ВСУ предписание о содействии, и кстати и секретность ибо оглашать такое не след - а потому на контроле и содействии в НКВД. Кому такие под боком нужны? Неприятные в общем, непонятные и нехорошие они для всех местных вояк и невояк. Потому лучше бы излишнего рвения не проявлять - строго в рамках приказов и уставов не лезть в чужой огород и лишнего не делать. Чтоб никто не начал подкапывать или телеги писать. Но тут смущало старлея простое обстоятельство - он отлично понимал, что такое пара пушек на фронте. Вроде как и пустяк, а на самом деле - огневое превосходство на конкретном участке. Хотелось своим помочь - хоть вот так. Можно и не везти. Он собирает бошки и ничего никому не должен напрямую. То что он собранное сдает не по окончании выполнения приказа, а в ходе - это его личная инициатива. Его никто не обязывал немедленно отчитываться ни о ходе разминирования и расчистки местности, ни о количестве погребенных, ни о собранном имуществе военного и иного значения. Даже о бошках накопленных - отчитываться по результатам месяца велели, не раньше. Его, конечно, могли обязать отчитываться о срубленных бошках постоянно - но не обязали, ибо глупо ставить жесткий план в такой обстановке - а без этого глупо требовать отчеты. Наверху - не дураки все же. Другое дело что добровольная помощь, может, и зачесться. Но инициатива должна быть минимально необходимой, в рамках. А то сядут сверху и ножки свесят. Потому пушки он все же доставит с "носачом" этим, будь он неладен, а вот дальше - посмотрит. И в НКВД нужно отловить начальника и с ним побеседовать на предмет секретности, объяснив что к чему - и тот быстро вообще всех заткнет чтоб не смели даже упоминать. Люди сейчас привычные и понятливые.
  
  Младший сержант Новожилов, командир саперного отделения.
  
   Снега в лесу было еще много - рыхлого, мокрого и ноздреватого, идти было трудно. Седобородый мужик шел сзади, насвистывал что-то старорежимное. По его словам идти было бы проще по промятому вездеходом гусеничному следу, благо потом снегопады были жидкие, не завалили, но для этого пришлось бы давать крюка такого, что не получилось бы сделать все, что наметил на сегодня. Заодно можно глянуть - что тут в лесу. Вроде чистый и даже следов отступления немецкого нету, просто прогулка. Но сапер - не гуляка, смотреть надо внимательно все время - иначе пропустишь пустячок вроде тоненькой проволочки - и все, будешь безнадежно доплывать кровищей на снегу.
   Тягач удивил. Нет, так-то все было совершенно верно - и тягач и прицеп и мертвый водитель имелись в наличии. Не придерешься. Только ожидал Новожилов увидеть что-то солидное, большое, а тут даже сначала глазами поводил, ища обещанное и не замечая стоящее почти под носом странное сооружение из гусеничного кузовка с мотоциклетным рулем и нелепым перед гусеницами мотоциклетным же колесом. И тележка сзади - маленькая и пустая. На нелепом агрегате нелепым кулем тряпья разноцветного сгорбился мертвец. Намотал он на себя перед смертью всякой одежки и смотрелся потому странно.
   - Так это ж мотоцикл! - огорчился сапер, глядя на рулевое колесо с фарой.
   - Какой же мотоцикл, если он на гусеницах? - резонно возразил дед.
   Новожилов не нашелся. что ответить. Понятно, что этой фигулькой трехместной завалившийся с моста "Комсомолец" не выдернуть. Хотя... Для саперной разведки такое чудо-юдо очень даже годится. И отделение саперов забросить куда надо - тоже вполне можно. Уже с другим настроением обошел вокруг. Присмотрелся. Мелкая эта машинка чем дальше, тем больше нравилась. Мотоциклы попадались на глаза, и раньше к ним никакого пиитета сапер не питал, а вот эта... Так, баловство несолидное с первого взгляда. Далеко же в лес уфитилила! Любой мотоцикл безнадежно бы еще на опушке завяз. Это же совсем другие получаются возможности!
   - По следам судя, ты тут уже не раз был? Что в телеге-то везли? - усмехнулся Новожилов, глядя на натоптанные старые лунки следов.
   - Три мешка с овсом для лошадок. Мы на этом овсе зиму перебедовали. Только ты об этом не распространяйся - спокойно ответил седобородый.
   - Как обещал. Теперь понимаю, почему ты телегу эту в хозяйство залучить хочешь. Дельная тележка. Помоги-ка седока сдернуть.
   В четыре руки выдернули немца с сидения. Лежал теперь растопыренно здоровенной куклой на снегу, словно и не человек, а пришелец неведомо откуда - лицо замотано тряпьем, на глазах очки - консервы. Прямо как человек-невидимка из читанной до войны книжки. Тот тоже так заматывался, чтоб не замечали его нечеловеческого вида. Вот и этот... нелюдь. Заинтересованно осмотрел водительское место. Пришлось выгребать ладонями снег, чтобы педали открыть. А вроде бы и понятно, как оно ездить должно. Заводится точно, как мотоцикл. Решил попробовать, благо до войны ходил в мотосекцию.
   Не получилось с ходу. Разозлился всерьез, вспотел, шинель скинул, пар от гимнастерки валил. Час прокорячился - и наконец агрегат подал признаки жизни, закутал все вокруг клубами сизого вонючего дыма - и, прогревшись, забурчал уже нормально, домовито. Бензин в баке был даже глазом виден. Решил не рисковать и из леса выкатился по старым следам, с каждой минутой все увереннее и увереннее держа руль. Пару раз приходилось останавливаться, сунутый в пустую тележку немец цеплялся торчащими ногами за стволы тесно растущих березок и выдергивался, словно морковка с грядки.
   - Не хочет из леса выезжать - усмехнулся седобородый.
   - Кто его спрашивает? Приперся незваным - пусть терпит - буркнул Новожилов, у которого все силы уходили на рулежку между деревьями. Напетлял умирающий немец, словно заяц-беляк.
   Тот крюк, что на телеге бы занял полдня, проскочили на гусеницах в четверть часа. И за это время командир отделения буквально влюбился в механическую находку. Охранявший телегу боец удивленно вскинул брови. Невожилов не без гордости остановился впритык, поправил каску, заодно подумав, что придется с немца снять очки - холодный встречный воздух сушил глаза и заставлял часто моргать.
   - Есть тут еще одно место. На телеге бы не доехали, а на этой машинке - вполне можем, она быстро катит - негромко сказал дед. Новожилов уже разгорелся. Послал бойца туда, где сейчас остальные ребята вдумчиво прочесывали очередной кусок нашей земли, загаженный смертоносным железом, а сам азартно - с дедом на задних сидушках и бывшим немцем в тележке - аккуратной, на дутых резиновых колесиках, дернул по указанному седобородым маршруту. Дорога - да целина ровно укрытая снегом - увела в лес и вот тут пришлось вездеходику и водителю попотеть. Но - пролезли, благо снег уже поосел, сплющился.
   Полянка была совсем небольшой, вот ее практически всю и заняли два здоровенных серых грузовика с чудными разлапистыми фургонами и приземистая легковая машина, почему-то не армейского раскраса, а просто - черная, блестящая, словно лакированная.
   - Это же как они тут по дороге пролезли? - вслух удивился Новожилов. Было отчего удивляться - ширина фургонов втрое превосходила ширину дороги, зажатой между деревьями. Велел деду сидеть не вылезая, сам потянул вставленный в словно для него приделанные на борту вездеходика держалки, свой личный шест со щупом. Аккуратно тыкая перед собой снег, пошел к странным грузовикам, "смотря в четыре глаза", как говаривал комроты на срочке. Мин не нашел. Стал осматривать чудные грузовики. Увидел опоры, потрогал брезентовые стенки. Не удержался от любопытства, открыл после тщательного осмотра дверь в фургон.
   Что-то мешало смело рыскать и хватать все подряд руками, какое-то легкое саднение в душе, которое не раз уже раньше замечал сапер, и которое показывало: что - то тут неладно. Больно уж все хорошо! Находка впечатлила ловкостью инженерной мысли - на мощном грузовике стоял вроде как обычный фургон, только вот боковые стенки у него были слоеные (стенка - брезент - и еще стенка) - и внешний слой становился полом, когда стенку снимали со стопоров и опускали на специальные опоры. Потом поднимали вверх внутреннюю часть стенки - и получали потолок. А соединены эти пол с потолком получались толстым брезентом с проемами для окон. И получалось полезной площади втрое больше - хоть танцуй. Но тут танцевать бы не получилось - складные столы, стулья, бумаги, карандаши, ящики, чемоданы. Явно штаб. И все брошено, словно немцы только что ушли. Аккуратно, ничего не трогая, прошелся между мебели, подсвечивая в темных местах фонариком. Видно задержался, с улицы донесся крик забытого деда:
   - Сержант, замерз я! Ноги-то размять можно?
   Опомнился. Пока значение такой находки было не вполне понятно, но ясно одно - трофей из ряда вон. И немцы уходили без спешки, без паники. Не могли они так все бросить, не нагадив. Потому надо было бы все осмотреть дотошно. Высунулся из двери, оставив ее для света открытой, и разрешил спутнику поплясать вокруг вездеходика, только далеко не отходить. Опять стал осматривать столы снизу, стулья. Прикинул, где бы сам мину поставил, поглядел аккуратно в чугунной походной печке, ящики какие-то открытые для карт - за ними проверил - нет, чисто. Короб с керосиновыми лампами проверил - половина пустые, но есть полные и пахнут керосином. А саднение не проходит. Кое - как разобрался с открыванием капота. Тоже чисто. Только когда полез под машину, протискиваясь между слоем снега и грязным днищем, перевел облегченно дух, увидев связку ручных гранат, примотанную рядом с бензобаком. И тонюсенькую стальную проволочку. Ну да, как станут заводить, так проволочку намотают - и гавкнет тут все с бензобаком вместе. Простенько - но со вкусом и - надежно. Еще раз проверил все вокруг, машину осмотрел. Вроде - все. У второго фургона снизу на днище все было чисто, в салоне вместо столов было полтора десятка складных железных коек с отсыревшими тяжелыми матрасами и подушками, валялись какие-то волглые яркоцветные журналы, с бравыми парнями в стальных шлемах и полуголыми блондинками на обложках. Ложка под ногой загремела - поднял - вычурная какая-то, вроде серебряная, старинная. Во рту пересохло, все ждал пакости необычной, пока проверял чемоданы - полупустые, но несколько пар белья, правда, грязного, носки вонючие, какая-то еще одежонка штатская. Даже мягкие шлепанцы нашел. А садненье все позвякивало тоненько. И успокоилось только тогда, когда аккуратно вынув полешки, сложенные в топку заводской выделки печки - только спичку поднеси и грейся - нашел под ними "ворошиловский килограмм" - советскую противотанковую гранату РПГ - 40, которая так была названа каким-то тупым подхалимом. Тола в ней было 760 грамм, а сама весила она 1200 граммов. Хитроумные немцы отвинтили ручку, а запал вставили. Ну, что сказать - молодцы.
   Дотошно осмотрел все, что мог. Вроде, больше мин - нет. А фургоны славные. Это же походный лагерь с печурками и койками. Загляденье! Где захотел - там и встал. Очень славно. Подумал минутку. Прошурстил чемоданы еще раз. Когда искал сюрпризы - глядел не очень внимательно, а теперь вспомнил, что вроде бы видел несколько консервных банок и бутылку - фляжку. Есть хотелось все время и подкормить своих бойцов, да чуток дать детям хозяйкиным считал делом важным. Не удержался, взял пару "летучих мышей" в которых булькал керосин. Со светом вечером куда веселее, чем при лучине сидеть. Провода электрические были порваны ко всем чертям и теперь в деревнях, попавших под войну, было как в давние времена, когда с лучинами жили. Когда собрались уже ехать обратно - увидел на обочине фанерную табличку на палке. Что там было написано - водой размыло, потому быстро сбегал в штабной фургон, нашел на столе толстенький огрызок красного карандаша и поверх синих размытых разводов написал старательно и жирно: МИНЫ! Воткнул палку посреди дороги и погнал весело стрекочущий гусеничками игрушечными агрегат к деревне - высадить деда и начальнику похкоманды сообщить о таком трофее. По дороге вспомнил про мерзлого ганса в тележке. Завернул к дохлому госпиталю, как про себя назвал эти ряды трупов на носилках.
   Работа там кипела, судя по всему - за завтрашний день закончат. Насобачились уже снимать одежку и обувку.
   - Привет, головотяпы! - окликнул Новожилов знакомых из первого взвода, которые как раз вязали башмаки попарно шнурками.
   - И тебя тем же концом по тому же месту! С чем пожаловал? - дружески отозвались приятели.
   - А вот, немецкий рыдван добыли. А вам - хозяина в гости привез. Яму мои уже подготовили? - спросил, ища глазами ребят из отделения.
   - До обеда еще успели. Гляди, какую мы зажигалку нашли! Махнемся на твой шарабан не глядя? - усмехнулись, протягивая металлическую голую бабенку на ладони. Из головы у дамы торчал фитиль и колесико.
   - Сейчас, только штаны подтяну. Ну ладно, я этого гуся вам оставлю. Очки только заберу. Дед, будешь бабьи платки с него сматывать?
   - Буду - отозвался седобородый.
   А Новожилов подумал, что если по дороге в райцентр не сломались деревянные колеса у пушек - старлей бы уже должен и вернуться.
   Отвлек от мыслей подошедший комвзвода - раз. Не обращая внимания на трофей, сразу перешел к делу:
   - Сержант, запарка у нас - нужна еще одна кувалда как минимум, пробовали бить поленом - руки сушит, толку нету. А так провозимся черт знает сколько времени. Саблю тут нашли, два часа точили, но по мерзлому никак не получается, сломали саблю пополам. И лопат бы побольше, вашим помогли бы яму готовить. Может, придумаешь что полезное?
   Новожилов минутку размышлял, глядя на иконописный лик. Почесал в затылке, сдвинув каску на лоб, побарабанил пальцами по рулю. От агрегата шло приятное тепло, он просто напрашивался покатать еще. И да, самому командиру отделения хотелось поездить.
   - Ладно, есть тут одно место. Посмотрю.
   - Я с тобой! - неожиданно сказал комвзвода - раз. И хоть и выглядел тощим и хилым, быстро расположился сзади. Сапер пожал плечами, уже привычно устроился в мотоциклетном седле и не без шика стартовал. Ехал быстро, привык уже к машинке. Дорогу помнил хорошо и уже скоро подъехал к тому месту, где сам же проверял на минирование сдохшие от мороза немецкие танки.
   Удивился - танк теперь стоял всего один, рядом фырчал здоровенный трактор "Сталинец", человек пять возились вокруг машин. Ясно было, что они собираются буксировать немецкую технику в неизвестном направлении.
   - Сержант, ко мне! - громко и высокомерно скомандовал стоящий рядом и вероятно руководивший процессом субъект. Хороший был такой голос, командный.
   Новожилов подавил сработавший рефлекс, внимательно оглядел внезапно свалившееся на голову начальство. Одет в полувоенную одежку, вид важный. Немного оробевший сапер все же решил не бежать опрокидью, стал неторопливо вылезать с водительского места, прикидывая, что будет дальше и как себя вести. Вид у проявляющего нетерпение субъекта был начальственый, но подчинен ли сержант РККА штатскому - сапер не решил пока. Его опередил соскользнувший с заднего сидения комвзвода-раз. И как-то преобразился, сроду его таким не видел, и почему-то подумалось, что этот хлипкий парень в бою был хорош. И голос оказался как надо - негромкий с металлическими нотками. Холодок от него пробрал, чуялась опасность от этого невзрачного паренька.
   - Ваши документы! - и руку протянул.
   - Кремень паренек, однако! Вот поди ж ты! - удивленно подумал Новожилов.
   - Какие документы? - очумел от нахрапа командира взвода непонятный важняк, несколько сдуваясь.
   - Вы крадете из полосы нашей ответственности трофейную технику, что является расхищением социалистической собственности и наказуется в соответствии с Уголовным кодексом! Не говорю о том, что вы, здоровые мужчины, почему-то не в армии. Итак, где ваши документы на право эвакуации этой техники? И к слову - с какой стати вы выгрузили боеприпасы из машин? Вам что, неизвестно, что тут разминирование уже проведено, а вы опять засоряете взрывоопасными предметами местность? - негромко, но жестко и напористо, с непререкаемой уверенностью в своем праве это спрашивать негромко, но веско чеканил худенький комвзвода.
   Только что выглядевший очень импозантно человек в полувоенном наряде как-то сдулся, заозирался беспомощно. Потом чуточку опомнился, спохватился, перешел в контратаку:
   - А вы сами-то кто? Сами покажите документы! Откуда у вас трофейная техника?
   - То есть документов у вас нет? Понятно. Погодите немного, за вами сейчас приедут! Разворачивайтесь, товарищ Новожилов - спокойно игнорировал эти выпады комвзвода - раз.
   - Мы из эвакуационной команды от облисполкома. Наряд на эвакуацию этой техники - у бригадира, он там с тем танком сейчас возится, что самоходом убыл - отстранив чуточку брезгливо волнующегося полуштатского, заявил хмуро усатый дядька в замасленной тужурке. Остальные мрачно скопились вокруг.
   - Уже яснее. А снаряды кому тут вывалили? - спокойно, словно он у тещи на блинах, спросил комвзвода.
   - Это потому, что прислали нам распоряжение с копией письма директора завода ремонтного в Москве начальнику ГАБТУ РККА, о том трофейная техника приходит на завод с останками человеческих тел и оружием. И слезно просит он, директор, повлиять на нас, трофейщиков, и чистить танки и самоходки от останков и оружия, а то на заводе негде складировать снаряды и трупы хоронить. Ну, нам и накостыляли, чтоб смотрели - примирительно пояснил усатый.
   - Знакомо - усмехнулся комвзвода, в свою очередь доставая из кармана пачку "Беломора" и угощая стоящих вокруг. Те потянулись грязными мазутными пальцами, но брали по одной папироске - деликатно, стараясь не замарать другие, по одной не получалось выщелкнуть, выскакивали по три - четыре папироски зараз.
   Тот, седой, который явно был трактористом, потому что вылез из кабины, кивнул и заметил:
   - Когда армейскую технику на танкоремонтные заводы сдают на капремонт, чего только в бронетехнике не находят. И гранаты без запалов и запалы без гранат, патроны всякие разные, кучу разных железяк, комбезы и шмотьё разное, дрова и сидейки автомобильные, матрасы и газеты и прочий мусор. По полу плещется смесь соляры, грязи и не пойми чего. Запах как из заброшенного сортира, особо пакостные бойцы всегда насрут на прощанье, кто от радости, а кто из злости, а кто то от глупости.
   Кивнул еще раз, благодарно, присмолил папиросу от мощного огня, выметнувшегося сантиметров на десять из здоровенной самодельной зажигалки, которой "угостил" курильщиков один из трофейщиков, веснушчатый и рыжий.
   - Когда на заводе такую технику сдает молодой летёха в первый раз, то от стыда краснеет как помидор. Собственные деньги платит местным ремонтникам за халтурную очистку, чтобы хотя бы самый срач убрали. А уж с поля боя такое говно везут на ремзаводы, хоть стой, хоть падай, а лучше близко не подходить, само собой разумеется. Ничего удивительного нет в том, что и трупы попадались и части тел, снаряды и оружие. В гнилом мясе мало желающих ковыряться, это ремонтникам деваться некуда, хочешь - не хочешь, а убирать всё равно придется - закончил он мысль, пыхнув дымом.
   - Видно, в курсе дела? - с интересом поглядел Новожилов.
   - А как же. Сам же и принимал, имело место. Так что снаряды мы взять не можем. А танк - скоро против своих бывших хозяев воевать будет. А вы - саперы? - мазнул седой глазом по петличкам Новожилова.
   - И саперы тоже - буркнул младший сержант.
   - Мы из отдельного медико-санитарного отряда, выполняем поставленную СанУпром задачу. А вы нам ее усложняете, захламляя уже осмотренную и проверенную территорию.
   - Трофеи тоже собираете? - усмехнулся седой. Видно было, что они в этой бригаде на пару с усатым - авторитеты.
   - В соответствии с приказом. Есть там и такой пункт. Хотя на ваше счастье танки нам тягать нечем.
   - А что находили? - невинно спросил усатый.
   - Пушки сегодня повез командир в райцентр.
   - А, ну с этим сложно.
   - Почему? - удивился комвзвода.
   - Сын у меня лекальщиком работает. Когда фрицев отбросили от Москвы, они бросили много разных пушек и снарядов, только стрелять из этих пушек было нельзя, хотя затворы и были на месте. Оттуда немцы снимали деталь сложной формы, что полностью выводило затвор из строя. А пушек отбили много. Не получалось у наших самых опытных, а он молодой, глупый, (с явной гордостью сказал отец) ну, и напросился. Две недели крутил по-всякому, и сделал. Потом инженеры сняли размеры, поняли, как это работает, подправили, закалили. Слыхал, к боевому ордену представлять будут. По немцам не стрелял, только пленных и видел, на фронте не был, а орден, глядишь, получит. Так что с трофейными орудиями непросто выходит.
   - Интереснее всего то, что пушки эти дважды трофейные получаются - нашли наши - 76-мм полковая пушка образца 1927 года индекс ГАУ - 52-П-353 - спокойно сказал комвзвода сложную аббревиатору. Курильщики переглянулись.
   - Как раз такие трофейные пушки немцы могли бросить совершенно запросто - не жалко. Как пришло, так и ушло - согласился усатый, и его поддержали остальные.
   - А то, что вы тут без саперов шляетесь - из рук вон плохо. Нарветесь - и порвет в клочья вместе с трактором - назидательно сказал Новожилов.
   - Ну, нам сказали, что тут проверено. Акт есть, все чин-чином - равнодушно пожал плечами седой.
   - Конечно, есть - разозлился Новожилов - Я же его и писал. А вы теперь опять тут насвинячили.
   - Значит плохо проверял - вон снарядов сколько осталось - поддел его седой.
   - В танке были, комплектом! - огрызнулся сапер.
   - Ладно, придется сюда еще раз заехать, - успокаивающе заметил комвзвода. Потом глянул на седого, спросил, глядя внимательно:
   - Вам в ходе вашей работы скопления трупов солдат и офицеров противника не попадались по дороге?
   Мужики переглянулись. Полувоенный попытался что-то вякнуть, седой опередил:
   - Вон там (махнул рукой) от перекрестка вправо - немцы видно кладбище свое собирались устроить - гробы там стояли штабелем и кресты фабричные из дерева. Мертвяков своих стащили много - кучками валяются. Как увидите склад бывший ГСМ, ну, церковь - так за ней сразу. Километров восемь, может девять отсюда. По этой дороге, по праву руку второй поворот. Там еще телеги ломаные валяются и лошади.
   - Ясно. А снаряды не разбрасывайте - строго сказал комвзвода, козырнул четко, сразу видно - кадровый, и тут же - гражданские и охнуть не успели - в два шага оказался у борта танка, в одно движение выдрал из держалок кувалду. Метко швырнул инструмент в тележку, запрыгнул на сиденье.
   - Поехали, товарищ Новожилов!
   Работяги у танка остались с открытыми ртами. Полувоенный пучил глаза и молчал.
   Сапер мрачно оглядел немую сцену и довернул ручку газа.
  
  Старший лейтенант Берестов, начальник похоронной команды.
  
   Еще на въезде в райцентр обмерло сердце: жену увидел! Та как раз свернула в боковую улочку и спокойно шла дальше. Мяукнул торопливо что-то горелому мехводу, тот к счастью понял, тормознул резко. Старлей выпрыгнул из вездехода, побежал следом за своей половинкой, задыхаясь от радости, тронул за плечо...
   И отшатнулся. Незнакомое круглое лицо, недобрый прищур, какой то намек в голосе: "Чаво тебе, служивай?"
   Не веря глазам, еще таращился глупо, потом скомкано извинился, поспешил назад, словно побитый пес. Со спины - она, походка, фигура... Ошибся.
   А на входе в особотдел новая беда - зацепился неловко новым своим чудовищным пистолетом на дверную ручку, передернуло от резкой прострельной боли в плохо зажившей ране. Потому беседовал скокобочившись, хоть и старался не показывать своей слабости.
   Уполномоченный к собранным у солдат немецким документам в мешке отнесся спокойно, а имущество покойного пропагандиста его явно заинтересовало. Обрадовался фотоаппарату, принял по акту ролики с пленками, потом принял рапорт о найденных пушках, услышав про вездеход не поленился выйти, глянуть. Одноглазый уже вовсю махал руками, рассказывая двум милиционерам про невиданную машину. Берестову показалось, что положил глаз на эту таратайку особист.
   А потом прицепился сотрудник органов к пистолету в деревянной кобуре. Запахло жареным, так как с одной стороны старший лейтенант вроде как и военный, но пистолет этот у него - нелегально, то есть в удостоверение не вписан и бумаг на него никаких нет. Что чревато и наказуемо, как уведомил уполномоченный высыпав в одном предложении речетативом ворох статей и уложений. С чего он стал цепляться после вполне доброжелательного разговора - не сразу понял начальник похкоманды. Потом из намека уяснил - собирают начальник всякое диковинное вооружение и лучше бы отдать этот агрегат в подарок от похоронной команды.
   - Покажи-ка, что за патроны к нему? - спросил особист.
   Хмуро Берестов достал обойму с патронами, выщелкнул пару.
   Уполномоченный повертел их в руке, глянул на маркировку гильзы, пожал плечами, сказал уверенно:
   - Первый раз такие вижу. Это у тебя все, что есть? - и продолжил после кивка старлея:
   - Все равно к такому чуду патронов нет, так что без толку его таскать. С другой стороны органы не будут против, если похоронная команда частично - в том числе и ее командир - будет вооружена. В районе есть и дезертиры и бандиты, так что - чем обиходным и типовым вооружиться можно. Но - по правилам, тут не Гуляй поле!
  Особист посмотрел со значением и добавил, что, к слову - с начальником НКВД познакомиться стоит, хотя и впредь делами команды будет заниматься он - уполномоченный, но с таким начальством лучше быть в хороших отношениях.
   Прозрачный намек Берестов понял, начальника встретили в коридоре, отчего торжественность встречи прошла не на должном уровне, зато отданный не без сожаления "Штайер" явно растопил ледок.
   Закончил начпохкоманды дела, обсудив нюансы и поняв, что да как делать в бумажном плане и после этого безуспешно штурмовал финотдел, получил на складе два мешка крупы и кулек сухарей, пошел наябедничал майору, что нет сахара, тот воспринял сказанное без особого восхищения, а Берестов потом переделал массу дел, избавившись от трофеев и отправив с почты телеграмму кураторам в ВММА с просьбой о выделении транспорта, в связи с рассеянием по территории собираемых образцов. Так как команда Берестова была сделана не по штату, а под конкретную задачу, путаница у снабженцев имела место. Заварившие кашу деятели из ВММА были флотскими, а команда была сформирована сухопутчиками, что вызывало постоянные недоразумения, слабо контактировали армия и флот, хоть и были едины.
   К тому времени уже и телега за ним приехала. Спирт надо было получить в госпитале, что прошло со скрипом, но быстрее, чем ожидалось. Особенно убыстрило получение обещание подарить кладовщику часы швейцарские, а до того - рассказ толстому, как с картинки, начхозу госпиталя про всякие медицинские штуковины из немецкого медицинского заведения.
   Обратно ехали не с таким шиком, поскрипывали колеса телеги, лошадка стукотала копытами. Насидевшийся за день в разных присутственных местах Берестов шел сбоку, одноглазый дремал, привалясь к мешку с крупой, а пригнавший телегу слабосильный боец то понукал лошадку, которая не обращала на это никакого внимания, двигаясь с одной скоростью, то клевал носом.
   Одни бумаги сдал, другие бумаги надо спешно писать. А сбор голов между тем идет не так быстро, как хотелось бы. И основная проблема - трупы раскиданы по территории, а не лежат кучей. С лошадками не успеть никак. Нужен транспорт, нужны выездные группы, которые будут работать по месту, привозя головы и имущество. Черт, узкое место получается очень. Зато, сдав первую часть груза и обозначив активную деятельность, можно теперь переждать немного.
   Солнышко уже пригревает, начнут мертвяки гнить. И да - пахать скоро надо. Значит, до сдачи "Комсомольцев" надо их и колхозникам дать. Крестьяне - публика завистливая, так что жить надо с оглядкой на привычки местных. Осенью надо хоть тресни - а сдать кафедральным нужное количество черепов. Или пан - или пропал. И лучше выбрать пана, хотя он и явный поляк.
   Как хорошо служивший человек, Берестов отлично знал, что выполнить все пункты приказа ему физически не удастся. Он не удивился, когда в разговоре с фельдшером узнал, что в медицине ровно такая же практика, как в армии - обязать выполнять заведомо невыполнимое полностью. Оно и начальству проще - изначально у каждого подчиненного при таком положении вещей есть огрехи в обязательном порядке, и можно его взять за хвост без труда и подчиненный гоголем ходить не будет, зная, что за душой грешки. Главное, чтобы поручив невозможное - получить нужное. Потому из всего порученного старший лейтенант привычно вычленил основное.
   Надо вести разведку местности, нужен транспорт, оружие, жратва. Все это взять можно только из брошенного немцами. И надо готовить команды к выезду. Эх, найти бы полевую кухню, это бы сразу многие проблемы решило! А то даже котелки не у всех бойцов. Сейчас очистишь местность вокруг деревни - и еще и проблема кормежки горячей пищей встанет. Так что разведка, разведка и еще раз - разведка. Тут разгромлена немецкая дивизия, при отступлении потерявшая всю матчасть. Это колоссальные богатства по нищему военному времени, только искать надо быстро. Разумеется, большинство сокровищ перемолоты танковыми гусеницами, размочалены прямыми попаданиями, но и нужно-то немного.
   Удивился, увидев у крыльца немецкий гусеничный мотоцикл.
   В избе его встретил Новожилов и комвзвода - раз. Доложили об успехах. К досаде Берестова уже темнело, а то бы не удержался - дернулся бы штабные машины забирать, а то глядишь, кто другой набежит. Теперь ситуация вырисовывалась и план действий становился прозрачен. Тревожили только конкуренты из облисполкома. Сильно подозревал начпох, что сейчас на дармовщинку набегут и военные и гражданские трофейные команды. Откровенный металлолом не потянут, а вот что поцелее - запросто.
   Если получится - завтра часть первого взвода - что понадежнее - можно было б со штабными машинами отправить к несостоявшемуся кладбищу, откуда кто - то уже потырил гробы, а кресты так и валялись рядом со сваленными в кучи немцами. Работали бы там стоя лагерем, а остальные добирали бы сборное место для раненых. Тут Берестов чуточку смутился, потому как сначала почувствовал себя полководцем, а потом сразу же - этаким колхозным бригадиром на сборе урожая репы.
   - Бумагами надо бы нас снабдить, товарищ старший лейтенант - деликатно напомнил о себе комвзвода - раз.
   - Да, на оружие за ночь будут готовы, если саперы лампу дадут. Дадите? - глянул Берестов на Новожилова. Тот усмехнулся, пожал плечами, дескать - куда денешься.
   - Не только. Сегодня-то я на шарап исполкомовских взял, голым нахрапом...
   - И папиросами - добавил сапер.
   - Да, и ими. Но работа у нас неприглядная, лучше бы чтоб было у нас нечто бумажное с печатью хотя бы и нашей команды, дескать "Дано настоящее Такому-Сякому, в том, что он такой-сякой выполняет так - сяк порученное ему такое - сякое, что подписью и печатью удостоверяется и за такого-то и за сякого-то". Без бумаги могут быть сложности ненужные.
   - С НКВД вопросов не возникнет. Пообщался там сегодня.
   - Это прекрасно. Но все-таки лучше бы с бумагой. Для особо сознательных граждан.
   С этим Берестов вынужден был согласиться. Писарь сидел и корпел всю ночь.
   К утру были готовы списки на получение оружия, три грозных невразумительных, но витиевато написанных удостоверения на производство работ особого назначения и с рассветом, получив крупы на неделю, а также и сухарей и даже спирта, комвзвода - раз убыл с несколькими своими парнями на "Комсомольце" за штабными фургонами.
   Начпох проводил их тоскливым взглядом, очень хотелось бы ему поехать вместе, но привезенные харчи были крайне недостаточны и кровь из носу - надо было выбить все, что бойцам полагалось по пайковому довольствию. После общения с особистом стало теперь поспокойнее, что могут цепляться всякие бдительные люди и мешать работе. Писарь, кропавший грозные бумаги сомневался, что написанные не так, как положено по правилам делопроизводства "гумаги", помогут, считая, что только вызовут подозрения. Но большинством голов решили, что чем страшнее и непонятнее "филькина грамота" - тем лучше, люди понимающие и сами не полезут или проще - наведут справки у внудельцев, а вот местных бдительных такой рескрипт напугает как надо.
   День целиком Берестов убил на оформление бумаг и выколачивание положенного. Когда уже всерьез решил идти по команде жаловаться, снабженцы вдруг "обратили тылы" и назад телега шла хорошо груженой - выдали почти все, что должно, только сахар заменили банками с засахарившимся малиновым вареньем, а мясо заменили по вывертам снабженческой мысли сушеной рыбой. Не воблой, а какой-то другой, со странным названием "сопа". Все в соответствии с приказами, даже ящик пряников вручили, из расчета 2 грамма пряника на 3 грамма сахара. Списки оружия оформил как должно, теперь на команду совершенно официально приходилось двадцать немецких карабинов. Оставалось себе подыскать подходящий пистолет. Впрочем, через два дня был должен состояться сбор всех командиров и начальников, занимавшихся в районе похоронами погибших и сбором трофеев, ожидалась важная инструкция из Москвы.
   Берестов читал при начале своей деятельности приказ от 18 декабря 1941 г. за номером 361 "Об эвакуации трофейного имущества". Тогда проверкой, проведенной по заданию Заместителя Народного Комиссара Обороны тов. Мехлиса, было установлено, что в тылу Западного фронта никакого организованного сбора трофейного имущества не производится.
   "Громадное количество разного рода военного имущества, брошенного противником, без учета используется воинскими частями. Отсутствие какой-либо охраны брошенного противником имущества приводит к тому, что население беспрепятственно забирает это имущество".
   Приказ грозно велел:
  "Немедленно укомплектовать рабочие команды по сбору и эвакуации трофейного имущества в полках соответствующими специалистами до полного штата и снабдить команды положенными транспортными средствами.
  Назначить уполномоченных по сбору и эвакуации трофейного имущества из числа энергичных волевых командиров, способных организовать и возглавить эту работу.
   Начальникам тылов армий и фронтов организовать сбор, охрану и сосредоточение трофейного имущества на сборных пунктах, дислоцированных в районе ближайших железнодорожных станций, имея в виду дальнейшую эвакуацию имущества в тыл по железной дороге". Это из прочитанного начпох запомнил твердо. Разумеется, он понимал, что кроме него тут работают и другие, но не ожидал, что наберется два десятка человек, руководящих этой работой. Должны были ознакомить под подпись с новой инструкцией, что ожидали из Москвы. За два дня пистолетом разжиться не было сложно.
   Мерно стукотали копыта лошадки по дороге. Берестов размеренно шагал сзади, поглядывал на идущего впереди старшину команды. Выбрал самого пронырливого, про которого слыхал, что летом при отступлении, наткнулись его сослуживцы на брошенную полуторку со стеклянными флаконами. Вроде как с обеззараживающей жидкостью, спирт с чем-то еще. Старшина роты всё это прибрал, и, когда встали в оборону, поставил задачу - попробовать перегнать. Вот этот жох все и соорудил, как самый грамотный мастер по хитровыделанным делам в роте. Недалеко от расположения упал наш истребитель, оттуда сняли трубку, из которой сделали змеевик. Котелок снизу, котелок сверху, с дыркой для змеевика, всю конструкцию обмазали глиной и на костёр. Когда накапало полкружки, старшина роты дал попробовать своему ездовому, тот по этому делу был большой спец.
   Знаток глотнул, сказал:
   - Не понял!
   И хапнул уже по-настоящему. Кружку у него тут же отняли. Продукт признали годным, нагнали себе и ротному, и для всяких тёмных старшинских дел - тоже. Ротный отправил часть напитка в батальон, комбат - в полк. А старшина со своим подручным так какое-то время и работали - самогонщиками. Всё начальство очень одобряло, кроме ротного, который, видя, что запасы кончаются, сказал, что пора закрывать эту лавочку. На счастье банды самогонщиков - расположение периодически бомбили и старшина роты вскоре трагически доложил всем заинтересованным лицам, что бомба попала прямо в химимущество. А ротному они ещё месяц гнали из остатков.
   Потом тот старшина роты попал в тылу под бомбёжку, был ранен и отправлен в госпиталь. А следом ранило и этого проходимца. И стечением обстоятельств он попал в похоронную команду. Слабосильный, но сообразительный, нахальный в меру и в придачу рыжий, мало того - конопатый, как воробьиное яйцо.
   Основным вопросом для старшего лейтенанта было - насколько далеко простирается жуликоватость этого прохвоста. Не хотелось бы, чтобы он заигрался и подвел командира. Все предстоящее не нравилось Берестову, он предпочитал точно исполнять свои обязанности. Родители воспитали в порядочности и честности, а тут получалось - все время что-то надо хитрить и выполнять обязанности не так, как должно, а с кривулями. Это сильно угнетало душу, хотя как комсомольцу про душу говорить не надо бы. Но как переписать все те мелочи, которыми до отказа были забиты карманы и сумки немцев? На это жизни не хватит, потому как карманов в немецком френче было аж шесть штук и, как правило, все были набиты битком всякой всячиной. А еще шинель с карманами. А еще брюки. Ясно, немцев возили транспортом, наверное, потому что столько с собой и ишак не утащит. Старлея поражала масса нелепых и ненужных вещиц, которые с собой таскали фрицы. Понятное дело - патроны и гранаты, это и сам начпох с собой бы тащил даже пеше. Но масса всяких тюбиков и коробочек - с присыпкой до ног, различных кремов для кожи, против отморожения, для ухода до и после бритья и черт знает с чем еще - настолько далеко познания старлея в немецком языке не заходили - удивляли. Хлорницы - кому нужны? Не применялся же люизит!
   Во внутреннем кармане кителя обычно находили по два индпакета, зато в остальных чего только не было. Блокнотики, карандаши - и даже такие, которые были просто свинцовой палочкой, перочинные ножики, годные только конверты почтовые вскрывать, маникюрные маленькие ножнички, расчески, зеркальца всех мастей. А молитвенники и медальоны всех святых, которые мало помогли носителям - их описывать в актах сдачи совсем было нелепо, тем более, что как правило, они были не из ценных металлов. Швейные наборы иголок с нитками, что очень было полезно и охотно подбиралось и подчиненными и местными - опять же у всех немцев разные, что ни фирмочка - то и различие и в нитках и в иголках. И если просто прикинуть сколько времени надо, для того чтобы записать всю эту тряхомудь, как положено - полкоманды в писаря сажать надо. Потому получалось, что на ряд нарушений инструкций придется глаза закрывать. Ту же обувную ваксу в коробочках, как и все табачное и харчи - а в карманах попадались и кусочки хлеба и пачки галет, разные консервы, благо в плоских квадратных коробочках были не только сардины, но и всякие паштеты и даже масло - все это по умолчанию брали себе нашедшие. И далеко не все лопали сами, многие детишек хозяйских угощали по тем домам, в которых квартировались, особенно когда шоколад и конфеты попадались. Сердце не каменное, а у трети похоронников уже свои детишки имелись.
   Оружие тоже подлежало сдаче, с этим вроде и просто, но у немцев - даже рядовых, не говоря об унтерах и ефрейторах было много пистолетов, причем самых разных марок и калибров. И то же - с ножами и кинжалами, любили фрицы холодное оружие и помимо положенных тесаков - штыков таскали еще и другие клинки, которые хрен поймешь, как записывать.
   Строго следил начпох за вещичками из золота и серебра, но таких предметов у немцев было очень мало. Часов зато было много, почти у каждого, а у нескольких покойников - по двое - трое, причем советского производства - и тут тоже хлопот было полно. Хитроумный и многоопытный фельдшер намекнул, что сдавать все часы не стоит, пригодится и обменять. Как в воду глядел, теперь госпитальному кладовщику надо было выбрать штамповку из Швейцарии.
   Для Берестова это все было поперек совести, но умом понимал - придется вертеться. Потому как - победителей не судят. Ну, как правило. И потому надо было вовремя соскочить, не зарываясь. Чтобы и задачу выполнить и не попортить себе личное дело, оставаясь на хорошем счету и у начальства и у подчиненных. Не теряя при том контроля и вожжи не отпуская.
   Тягач "Комсомолец" уже стоял у избы, где правление колхоза делило комнату со штабом похкоманды. Старлей потрогал металл - еще теплый, недавно приехали.
   Одноглазый в накуренной комнатушке что-то рассказывал возбужденным тоном. Когда явился командир, все, кроме фельдшера, встали, вытянув руки по швам, но цыгарки не выкинули и дымок аккуратно полз по рукавам к плечу.
   - Доквадывайте! - кивнул Берестов, махнув рукой, чтобы присутствовавшие сели.
   - Организован выездной лагерь у церковки в 14 километрах отсюда. Я, как глянул, сколько там гансов - сразу вспомнил, когда в метро московское попал - те же мысли возникли - с шутовской серьезностью заметил комвзвода - раз.
   - Это как? - поднял бровь старлей. Его вообще удивило, что командир оставил свое войско и зачем-то прибыл в штаб.
   - Впечатление, как когда впервые в метро попал.
   - И какое?
   - Столько публики! И каждый - плод любви! И каждого похоронить надо! - пояснил командир взвода. Шуточка не очень развеселила его товарищей, и он немножко обиделся, как бывает при неудачной хохме.
   - Скоко там?
   - Не менее трехсот. И собраны компактно. Теперь только продукты у вас получить, оставшихся ребят отвезти - и мы быстро с этой падалью разберемся.
   - Тошчнее!
   - Личный состав расположен в двух развернутых полностью фургонах, пока не высушим матрасы - спать будем на сене - нашли неподалеку несгоревший стожок. Нашим лошадям как раз в пору, больше там скота нету - три ближние деревни сгорели полностью. Печки исправны, проверили все еще раз, а то чуть не подорвались когда тронулись.
   - Как? - удивился Новожилов.
   - На выезде с поляны провод углядели, хоть он и неприметный, зеленый - через дорогу на высоте 3 метра натянут между деревьями. Сообразили, перед тем как снести, глянули - к дереву примотана пара мин на натяг. Ну, и обезвредили. Так бы садануло хорошо по кабине. После этого и трубы проверили и печки еще раз, и полазили по машинам. Ничего больше не нашли. В общем - у нас теперь два передвижных дома теплых. Можем выбрасывать десанты куда надо.
   - Что с машинами? - глянул на танкиста начпох.
   - Насколько могу судить - исправны. Баки сухие, потому - не заводил. Теперь бензин нужен. Для проверки снял генераторы тока и свечи - невинным котенком посмотрел одноглазый танкист. Берестов кивнул, оценив маленькую хитрость.
   - Первую клеть заполнили на две трети, вторая уже начата - заметил фельдшер.
   Берестов кивнул. Переспросил - почему в разные клети укладывают головы. Удовлетворенно кивнул, когда фельдшер пояснил, что первосортные, без возможных повреждений укладывают в одну, сомнительные - в другую. Не всегда понятно - цел ли череп. Вот такие - отдельно. И обрабатывать в самую последнюю очередь, чтоб не тратить зря время. Логично, не возразишь.
   - Там еще "Опель-капитан" остался. Клиренс у него маловат, по снегу кататься, видно потому и оставили. Тоже бензина нет ни капли, но машинка ценная. Исправность не проверял, мины не искали. Свечи забрал, может - пригодятся - о своем дополнил мехвод.
   - Котелки, фляжки и ложки теперь у всего личного состава есть - сообщил комвзвода - два.
   Странное ощущение было у старлея - все время вспоминалась детская книжка про Робинзона Крузо. Война, прокатившись тут, моментально перевернула представления о норме. Живем, как на необитаемом острове, только то и идет в дело, что на месте крушения найдешь. Начпох уже видел, с какой радостью хвастались друг перед другом своими мелкими находками подчиненные. Зажигалки, ножики, те же фляжки и прочие пустяки. А подумать - так и не пустяк, поживи-ка без ложки, задумаешься. Теперь вечерами слышал по деревне не в одном месте пиликание губных гармошек - пытались самоучки извлечь из трофеев хоть какую мелодию.
   Спросил, нашли ли какое-нибудь медимущество. Как и ожидал - нашли и много. Одних носилок нормальных с полсотни, да всякие медикаменты, хирургический набор в кожаном чехле, шприцы, бинты и всякое прочее вроде одеял. Также собрали более 70 пистолетов разных марок и калибров. Тут командный состав с намеком посмотрел на командира. В нашей армии ведь если ты с пистолетом - то уже и начальник. Берестов кивнул, намек он понял и ничего против не имел, чтобы его штаб приобрел понятный армейский шик.
   Последним выступил Новожилов, имевший несколько смущенное состояние - досадно ему было, что проглядел задранный на трехметровую высоту шнур и мины на дереве. Нехорошо получилось. Потому он немного нос повесил. Чистка территории шла медленнее, чем предполагалось, больно много насыпано было злого железа. Да еще и вода пошла талая, надо срочно Комсомольца из ручья тянуть, а для этого придется день покорячиться точно.
   Общим мнением было - все же выдернуть тягач с пушкой. Все понимали, что на фронте сейчас это будет подспорьем. Да и бензин можно слить с добытой машины. Не лишний.
  
  
  Фельдшер Алексеев, вольнонаемный лаборант кафедры анатомии ВММА.
  
   Напоследок вручили командиру мешок собранных с немцев документов. Теперь работники их еще и подсушивали перед сдачей, профессионализм обретая.
   - Никак не могу понять, чего немцам не хватало - озадаченно заметил комвзвода - два, глядя на мешок с недоумением.
   - То есь? - поднял бровь Берестов.
   - Смотришь их фотографии - и дома каменные и с обстановкой, машины у многих с никелем, про велосипеды молчу уже, все одеты - обуты. И морды сытые, веселые. Электричество у всех, даже на хуторе. Да вот - первые попавшиеся - тут он запустил руку в не завязанную горловину, вытянул жменю бумаг - письма, пара уже привычных зольдатбухов, опознавательный жетон в кожаном чехольчике на шнурке и пяток фотографий, немножко покоробившихся после сушки. Одну фотографию с голой, похотливо изогнувшейся блондинкой, покраснев, кинул в мешок обратно, остальные разложил веером на столе.
   И впрямь - бравый зольдат позирует рядом с двухэтажным каменным домом, цветы в палисаднике, рядом - родные, папа в шляпе и с трубкой в зубах, мамаша, похоже, в модном городском платье и тоже в шляпке и киндеров штук пять разновозрастных - все в коротких штанишках, но в носочках и кожаной фабричной обувке на всех.
   На другом фото - элегантный красавец в белом летнем костюме и спортивной кепке рядом с легковым автомобилем - кабриолетом. Пара фотографий - просто какие-то люди на фоне кустов и деревьев, на последней пятой - застолье веселое домашнее. Но тарелки фаянсовые и супница, салфетки, вилки - ножики - все как в ресторане!
   - Вот - обыкновенный солдапер, а кровать - железная, господская, не хухры - мухры - заметил с довольным видом комвзвода - два.
   Начпох устало пробухтел ответ. Иван Валерьянович отрепетовал с переводом, уменьшив свой трубный голос до домашнего уровня, чтоб и так битые стекла не повыпадали:
   - Командир говорит - каждому немцу обещано их фюрером по 50 аборигенов и поместье. Из первых рук сведения. Пленный рассказал.
   - Как-то поместье полученное маловатое получается. Вот сколько выкопали саперы - столько и получили господа. И двух метров не выйдет. Сами-то они в листовках своих пишут - с жи... то есть - евреями они воевать пришли. С евреями воевать - а деревни жгут, где испокон века ни одного еврея не водилось - ляпнул разболтавшийся комвзвода - два. И тут же заткнулся. И Берестов и фельдшер и комвзвода - раз уставились на болтуна очень нехорошим взглядом.
   Начпох негромко проворчал, но все услышали и поняли, что болтун - известно для кого находка, чужие листовки начальство читать не советует и надо завтра же провести политинформацию, а то видно, что такие нелепые мысли бродят.
   Остальные тихо ответили: "Есть".
   - Разрешите, Дмитрий Николаевич? - спросил после паузы фельдшер.
   Старлей кивнул.
   - Эрраре хуманум эст. При переводе с латыни означает, что человеку свойственно ошибаться. А гоняться за химерой богатства, теряя при этом все, включая и самое жизнь - опять же людям в буржуазных государствах привычно. Иначе бы прогорели все игорные дома. Проигрывает тысяча, выигрывает один. Хозяин игорного дома. Кому-то достаются крошки с его стола. Но публика все равно идет и несет последний грош. То же и здесь. Немцы - вообще глупый народ, идет туда, куда ведут, без споров. Они уже одну Великую войну по науськиванию англичан начали - и проиграли с позором. Теперь опять двадцать пять. И опять проиграют, а в выигрыше будут англо-саксы. Так что ничего удивительного. Хочется им стать рабовладельцами и помещиками, полными феодалами. Потому и стараются - они тут уже считают нашу землю - своей. Но это они зря. Помяните мое слово - и в этот раз провалят они все дело с позором.
   Иван Валерьянович перевел дух.
   - Не любишь ты, Валерьянкович, немцев - усмехнулся комвзвода - раз.
   - С чего мне этих кретинов любить? Кичатся, топорщатся, щеки надувают - а на деле холуи у англо-саксов. Вот те - господа над ними и крутят немцами как хотят. За что любить мартышку, которая из огня каштаны дяде таскает? Хотя скорее немцы на тех крыс похожи, что под дудочку крысолова сами топиться шли. Немцы - навоз для удобрения грядок англо-саксонской сволочи. Не будь этих островитян - интриганов - и войн-то не было бы. А пока они есть - будут войны - вздохнул фельдшер.
   - Нам англичане и американцы сейчас - союзники. Не надо бы о них так - осторожно заметил комвзвода - раз.
   - С такими союзниками и врагов не надо. Ладно, разболтался я с вами. Проще говоря - для немцев захваченная ими НАША земля - уже ИХ земля. А за свое они дерутся очень свирепо. Ладно. К делу вернемся. Набор хирургический, товарищ старший лейтенант, я посмотрел - очень неплохой. В госпитале ему рады будут. А нам бы сюда и стрептоцида бы надо и еще список лекарств я написал. Работа с трупами да на поле боя - надо осторожничать. Местные опять же, тоже расход на них.
   Берестов кивнул. Фельдшер понимал отлично, устраивать все эти обмены командиру было - нож острый, не привык он финтить и торгашествовать. Но - никуда не денешься. Придется, просто потому, что командир - это командир и с ним другие чины по долгу службы общаются. Вот Егорушка - тот как рыба в воде, но чином не вышел, потому серьезное обменять не сможет, тот же "опель - капитан" не его уровень, зато что попроще и попонятнее - влет и моментом. Иван Валерьянович уже провернул несколько таких махинаций с помощью бывшего самострела. Всего дел - заметить, что в стопу пуля вошла со стороны подошвы, снизу, от земли, что в бою может быть крайне редко. А правильный вывод оказался, не подвело чутье, а дальше все просто - и теперь Егорушка исправно сообщает, что в команде происходит, да и сам уже много чего преуспел, просьбу саперов, например, уважил и колун для дранки теперь в деревне есть и сделали его в железнодорожной реммастерской мигом за литр спирта. Вроде и пустяк, а расположил деревенских. Да и сапер благодарен, он обещание давал. И вот - уже сообщили местные о двух местах, где самолеты упали, но не так, что мотор в землю на пять метров ушел, а все остальное в мелкие гнутые лоскуты на сто метров вокруг раскидало, а почти целыми остались, шмякнувшись на брюхо. Самим-то деревенским особо с казенного самолета снять нечего, а Иван Валерьянович не без основания полагал, что если не горели эти авиетки, так вполне возможно осталось там в баках топливо, а баки у самолетов - большие. Пока думал - и планерка закончилась, задачи поставлены, можно спать.
   Вышли из накуренного правления колхоза.
   Берестов подождал култыхающего помощника.
   Некоторое время шли молча вдвоем - остальные уже рассосались.
   Потом фельдшер негромко сказал командиру:
   - Если вы не против послушать, вспомнился мне к месту старинный анекдот.
   Начпох кивнул, покосился не без интереса.
   - Старое время. Дореволюционное. Из кабака вываливается в зюзю пьяный купец и кричит стоящему рядом извозчику: "До Моицкого троста!"
   Тот икает и отвечает: "До Моицкого троста? Корок сопеек!"
   - "Что? Корок сопеек? Моб твою ять!"
   Старлей коротко хохотнул. Видно было, что анекдотец ему не очень поднял настроение. Тогда Иван Валерианович тактично намекнул:
   - Я заметил, что вы стесняетесь говорить с людьми из-за косноязычия. И сильных выражений избегаете, потому что полагаете, что звучать они будут убого. Вероятно, считаете прямую грубость недостойной командира РККА. В то же время я вижу, что иногда очень было бы полезно крепкое словцо - на тяжелой работе и с непростым контингентом. Лексически же последняя фраза подгулявшего купца весьма удачно позволяет импрессивно выразить смысловой посыл без потери смысла, причем дикция справляется с этим. Притом это не будет при достаточной информативности нести оскорбительный характер. А анекдотец я в команду пущу, будут понимать смысл.
   Быстров поглядел на своего помощника и засмеялся. Оценил подарок.
   Теперь Алексеев был уверен - с этим командиром и его гробкомандой все получится, как должно. Трудно будет, но - справятся.
  
  Младший сержант Новожилов, командир саперного отделения.
  
   Распластавшийся в талом снегу луговины громадный самолет просто угнетал своими нечеловеческими размерами. Лежал на самом краю, воткнувшись застекленной, словно дачная веранда, кабиной в невысокие чахлые деревца. Поблескивали на солнышке осколки стекол.
   - Что называется - взглядом не охватить - сказал сапер.
   - Да, большой. Хоть живи в нем - отозвался седой дед, почесав в бороде.
   - Бомбардировщик, наверное. Моторов два и здоровенный. Я так близко от самолета не стоял раньше - признался Новожилов, слезая со своего гусеничного мотоцикла и оглядывая местность. Судя по торчащим из снега сухим камышам, тут была болотина. Когда пошел вокруг упавшего с неба гиганта, разглядел оплывшие следы, практически такие же, как и вокруг перемотоцикла. Усмехнулся, глянул на сопровождающего деда. Тот постно потупил глаза, словно примерная школьница. Понятно, как машина грохнулась, так неугомонный старик сразу и прибежал. Волка ноги кормят, а дед этот - тот еще волчара, это с виду только седая древность, а в соображении и молодого перегонит.
   - Жратву искал? - спросил, обернувшись к спутнику сапер, и тут же вздрогнул от рассыпного треска и свиста - резко обернувшись, увидел порхнувших в воздух десяток сорок и ворон. Даже и не пошел туда, заранее понимая, что там валяется.
   - И жратву и вообще, мало ли что попадется. Как дом у меня сгорел - так и приходится вертеться, зима - не лето - спокойно признался крестьянин.
   - Не боялся, что накажут? Брать-то трофейное нельзя - напомнил Новожилов, рассматривая вполне понятные даже не следопыту следы на мяклом снегу - вдавленные желобом, запачканные буро-ржавыми пятнами. Как раз туда уходят, где сороки всполошились.
   - Немец своих оттащил в сторонку. То ли с перепугу, то ли боялся, что самолет загорится - пояснил очевидное провожатый.
   - Сколько их там? - мотнул головой сапер.
   - Четверо. Но там вам разве что головы остались.
   - А немец?
   - Далеко не ушел, дотек там же кровищей. Наш им по кабине хорошо влепил. Я когда пришел - уже дохлые все были и одежка вся в дырках. Жаль. Хорошая была одежка, меховая. Еще аптечку забрал, она у них за кабиной на стенке в шкафчике висела. Но вишь хоть помирал, а - посадил таки гробину свою зеленую. Теперь бы бензобаки найти и - качать быстрее. Солнышко все жарче, еще несколько дней - и начнет эта гадина металлическая в болото уходить. Тут под ней - жижа. Зима была серьезная. И промерзло все хорошо, но - потает же - вздохнув, сказал дед.
   - Это ж сколько в нем бензина будет - оглядел здоровенную зеленую тушу сапер. Странное чувство возникало - вроде и самолет, а своей раскраской напоминала машина какую-то гадину ползучую, ядовитую. Вполне себе чудо-юдо убийственное. Только вместо крови змеиной - горючий бензин. Осторожно залез на металлическое крыло, гулко загремевшее под ногами. Прошелся, привыкая к месту. Времени не было совсем, весна накатывала танковой гусеницей, неотвратимо. Найти бы еще эти бензобаки. Командир похкоманды с совещания вернулся с бумагой странного свойства - ею разрешалось использовать для нужд отдельной санитарной команды транспорт из числа трофейного имущества, без указания марок и числа, хоть каждого похоронника на машину сажай, но бензина давать отказались. Пасись на своей траве. Потому оба сбитых самолета теперь становились особенно интересными. Только вот это не бочка с горючим, так просто в ведерко не нальешь. И надо спешить изо всех сил - размякнет почва - сюда и на гусеницах не доберешься.
   День угробили на вытягивание тягача, провалившегося с пушкой на мостике. Выволокли святым духом и чьей-то матерью, изволохавшись в ледяной воде и грязи. Комсомолец все же хапнул воды и заводиться категорически не захотел, а у пушки, черт ее дери - то ли еще зимой в аварии, то ли когда тянули - сломалось колесо. В общем, день угробили зря. Ни уму ни сердцу. Знали бы, что так получится - и не пыжились бы, а сразу б стали самолет разведывать.
   Ведь и разминирование никто не вычеркнул из приказа. Теперь самое то мины собирать - особенно те, что в снег ставились, они сейчас как на скатерке выложены, а чуть погодя - скроет их трава и совсем другой компот получится.
   Прошелся по крылу, поприсматривался. Вот определенно это на крышки бензобаков похожи - даже и потеки вроде как старые есть. Под ногами на крыле, почти рядом с кабиной, и за мотором тоже. Такие же, как на машинах, ненамного и больше. Присел, без особого усилия крутанул по резьбе. Крышка податливо и послушно открутилась, как положено. И в лесном воздухе точно пахнуло бензином. Есть!
   - Дед, а как внутрь залезал? - спросил напарника Новожилов.
   - А эта горбина стеклянная была откинута. Я ее на место присобачил, мало ли что. Пособи - ка!
   Сапер понял мысль, вдвоем мигом свернули на сторону вторую половину застекленного колпака кабины. Не такой и тяжелый оказался. Даже наоборот - легкий. Оперся на торчащий из глубины ствол пулемета, глянул внутрь.
   - Ты бы поосторожнее, сержант. Там у них подальше - бомбы наверно. Не так чтоб большие, но если ахнут - будет тут вместо болотины агромадное озеро - с тревогой предупредил крестьянин.
   - А я - аккуратненько.
   Новожилов вытянул из кармана фонарик с динамомашиной и проверил. Жужжалка не подвела - лампочка тускло засветилась. И сапер аккуратно спустился в пахнущее чужими запахами гнездо летунов. Впереди ничего интересного не увидел - кожаные кресла, каждое наособицу перед одним - явно штурвал с рукоятками, напомнившими сразу бычьи рога. Оперся на второе кресло, то неожиданно, как живое катанулось в сторону, так что чуженин чуть не упал.
   - А, чтоб тебя, заразу - буркнул младший сержант, с трудом удержав равновесие. Окинул взглядом непонятные циферблаты, приборы, ручки, стрелки, педали. Глаз зацепился за два десятка дырок и сколов - кто-то сыпанул пулями по всему этому сложному хозяйству от души и под ногами чавкало и прилипали подошвы к мятому металлическому полу и пахло кровищей знакомо. Заметил торчавшие сбоку из кармана на стенке бумаги - вроде на инструкции похожи, справочники тонкие такие. Сунул их себе в планшетку. Больше в кабине ничего полезного не было. Баллончики, вентили, рукоятки... Жужжа фонарем полез в фюзеляж за кресла, в темноту, зацепившись за торчащий стволом вверх пулемет, их тут два было, дошло, что катучесть кресел - это как раз для тех из экипажа, кто с пулеметами работает, чтобы стрелять во все стороны можно было. Оглядел патронные ленты. По всему выходило - не отстреливались фрицы, накрыл их кто-то ловкий медным тазом всех сразу и навсегда.
   Вроде как вниз раньше можно было куда-то залезть, но после посадки и люк вспучило и пол тоже. Не удержался от мальчишеского желания посидеть за штурвалом, оглянулся воровато - не смотрит ли спутник, и попробовал усесться на сидение пилота - кто ж еще у рогатого руля сидеть может. Получилось как-то странно - у главного в самолете вместо кожаного сиденья было стальное углубленное корытце, и сидеть в нем было неудобно - до штурвала хрен дотянешься. А спинка при том - добротная, с хорошей кожей, мягкая. Не понял, почему так, с конфузом вылез, бурча про себя: "Взрослый уже, а детство в жопе играет. Порулить и подудеть захотел, тьфу, стыдоба!"
   Заметил неприметный ящичек наверху в углу на защелках. Открыл, не успел посторониться и получил по каске совершенно неожиданной вещью - явно веслом складным. Полез руками - вытянул из металлического, принайтованного к потолку фюзеляжа ящика кучу резины и второе весло. Подумал немного - понял, лодка надувная, даже и с баллоном какого-то газа для надува. Повертел в руках баллон - тяжеленький. А ведь в кабине что-то похожее - и точно там, в стальных держаках почти таких же стояло аж 16 штук. Подсвечивая себе фонариком, стал открывать все защелки, какие только видел. Четыре противогаза несколько ослабили пыл, как и какие-то непонятного вида и назначения вещи, зато в последней коробке нашлась еда - консервы, шоколад и фляга литров на пять. Не удивился, что с водой, удивился - как не разодрало фляжку льдом на морозе. Дед не утерпел, тоже влез в кабину, уселся в то кресло, что не было загажено кровью, сказал грустно:
   - Мне бы такие домой. Мяяягкие... Жопой как в масло...
   И тоже стал шарить лапами.
   Тут же громко бахнуло, отчего сам же дед подскочил словно мяч. А впереди что-то пышно засветило алым цветом, затрещало, запрыгало по леску. Отлично сквозь стекла видно было.
   - Вот я дурья башка, это же сигнальные ракеты у них. И написано ведь, нет, полез как мальчишка пестрожопый... - покаянно возопил старый умник.
   - Ты сейчас еще бомбы сбрось! - сердито рявкнул Новожилов, которому вовсе не улыбалось погибнуть в сбитом чужом самолете из-за детских шалостей степенного обычно проводника.
   - Все, все, больше ничего не трогаю! А сидейка прочно прикручена, не оторвать - непоследовательно доложил шустрый старикан.
   - Все, вылезаем отсюда, а то, неровен час ты еще что дернешь и взлетим мы на воздух! Давай сюда мешки из моего агрегата, я тут харчи нашел. Неприкосновенный аварийный запас, наверное.
   - Харчи? Это я тогда в темноте не доглядел, в кабине искал, а они вон куда их запрятали - огорчился старик, весьма ловко выбираясь из кабины, впору молодому так лазить.
   Новожилов оглядел непривычную обстановку с металлическими стенками, ребрами - шпангоутами и прикинул, что кровь из носу - а надо отсюда все утащить. И сам самолет тоже неплохо бы как-то не допустить к затоплению. Тут одного алюминия черт знает сколько.
   Харчи честно поделили, дед удивил тем, что напрочь отказался от шоколада, упакованного в красные круглые картонки.
   - Ну, его к черту, шоколад ихний! Было дело - угостил им своих детинят. Как сатана в малышей вселился - полночи на головах ходили, не успокоить было никак, словно сказились. А на следующий день они чуть не померли, мне бы, дурню старому, сначала почитать, что там за шоколадки такие были - потом уже чухнулся. Со стимулирующими средствами оказались, для танкистов. И на этой шоко-коле тоже вишь написано - стимулирует. Забирай его себе, а я тогда еще так перепугался, думал - помрут детинята, плохо им было очень, сам ведь отраву дал. Консервы - дело другое - объяснил ситуацию дед.
   - Ты пистолеты летчиковы куда подевал? - спросил, помолчав, Новожилов.
   - Там лежат. Ремни, кобуры и планшетки кожаные взял, а пистолеты эти...
   - Пойдем, покажешь.
   - Да как скажешь - пожал плечами крестьянин.
   Нашел сапер только три пистолета и две обоймы, да четверых голых серо- голубых мертвяков с выдолбанными глазами и сильно поклеванных и погрызанных. Подумал, что в плане голов тут фиговато, а бензин и прочее взять надо.
   Не давало покоя содержимое брюха этого громадного механизма. Из кабины в основной фюзеляж залезть было невозможно, а ведь явно что-то и в пузе этой гадины припасено - больно уж места там много. Ломал себе голову недолго, любопытство пересилило и, махнув рукой на всякие сомнения, по - возможности аккуратно топором вскрыл боковину павшего чудовища, вспоров тонкий алюминий, как консервную банку. Дыру прокрысил небольшую, только чтоб голову сунуть - мало ли если чинить будут потом или еще что. Угадал удачно, не зря кулаком стучал, проверяя - пусто там за стенкой или нет.
   Посветил в непривычную самолетную брюховину. Места оказалось вполне много, даже и сам удивился. Надписи какие-то чужими буквами. Механика хитрая. И тут же заметил маслянисто поблескивающие тушки бомб. Пересчитал - десять ровно. Небольшие, аккуратные килограмм на пятьдесят, на верхних простенькие картонные устройства - подумал зачем? Решил для себя, что это как раз те самые хреновины, которые заставляют падающую бомбу истошно выть. Доводилось разок услыхать. На всю жизнь запомнил.
   - Все поросята, отвылись. Теперь вы нам пригодитесь. Хозяевам вашим ямы рыть - успокаивая себя разговором, заявил сапер бомбам. Сверху над головой - тоже что-то на бензобак похоже - здоровенный! Прикинул - литров на четыреста. Постучал кулаком по дюралю. Глуховато звучит, полный, значит. Особенно понравились бомбы. Пара таких штучек - и роту дохлых фрицев укуюшить можно легко. А это куда интереснее, чем лопатами махать.
  
  
  Старший лейтенант Берестов, начальник похоронной команды.
  
   У кого-то из литераторов попалось ему определение весны, как состоящей из трех частей: "весны воды", "весны травы" и весны листвы". Как горожанин, старлей не очень понял тогда смысла прочитанного, зато теперь, когда все житье было на природе, удивился точности наблюдения.
   Воды было много и она была везде. Разлились пугающе все ручьи и речки, таяние снегов тянулось долго, сырость донимала всех, и пару раз он даже радовался, что не сидит в окопе, а может ночевать в доме, хоть и переполненном людьми, как огурец - семечками, но зато в сухости и тепле, с возможностью ходить в сухих сапогах.
   Пару дней волновался, что смоет разлившейся водой клети с головами. Это было бы катастрофой, но место выбрали удачное, вода хоть и мыла совсем рядом, но не дошла нескольких метров. А клетей уже стояло три и одна была полной, а вторая к тому была близка и теперь там рядом в трофейной утепленной палатке жил сторож - одноногий старикан с полным отсутствием нюха и вечным насморком, запашок от клетей уже шел добротный и сторожу потому приходилось шугать лис и бродячих собак, для чего у старикана было с собой ружье и трусливый пес-брехолай, несуразного вида и мелкого размера, но с голосом солидным и внушающим уважение. Умные вороны несколько раз попытались добраться до вкуснятины, но не смогли, потому теперь печально облетали это место, только легкомысленные сороки еще не потеряли надежды и периодически заявлялись в гости на радость отводившему на них душу псу.
   Работа входила в колею, и теперь начпох чувствовал себя куда увереннее, когда наладил взаимодействие с соседями. То, что ему читали в сухой теории, теперь отрабатывалось им на практике - всегда говорили, что фланги - самое слабое место и потому важно чувство локтя. Не обходилось и без ссор и трений и прочих неприятностей, куда ж без этого, но в основном соседи оказались вполне вменяемыми мужиками. После того, как на собрании начпохов района выступил фельдшер, оказалось, что у соседей тоже можно разжиться головами и соседи очень не против свалить часть работы на его команду. Возиться с немцами охотников было мало и от их трупов старались избавляться любыми самыми простыми путями - так, уже перед самым вскрытием рек ото льда три дня пришлось рисковым добровольцам "рубить бошки" мертвецам, которых колхозники просто вытащили на речной лед, резонно считая, что "половодье эту дрянь смоет, только раки толще станут!" Чудом успели, бегая по трещащему уже льду.
   Часто вспоминалось читанное - например, попавшееся еще в детстве описание путешествие через Африку, где для переправы через реку, герою понадобилась лодка. Лодка была у араба Али, но он соглашался ее отдать только в обмен на слоновую кость. Бивни имелись у араба Абдула, но тот их согласился обменять только на ткани, которые были у араба Хамида. Но Хамиду нужны были патроны, которые, к счастью, у путешественника были в достаточном количестве, потому обмен состоялся - и далее в обратном порядке по той же цепочке - пока не получил так нужную ему лодку. Правда, на все это он потратил две недели и пришлось от араба к арабу проехать 100 миль - они не в одном поселке жили, заразы, Африка - большая. Теперь сам Берестов включился в весьма причудливые схемы обмена одного на другое, меняя шило на мыло, а бензин - на бензин. В основном с этим справлялись старшина команды и пара его хитрованов- помощников, но частенько требовалось участие и самого командира. Не раз приходилось снимать людей с непосредственной работы по авралу в другом месте, совсем не связанному со сбором черепов - вот как с тем же бомбардировщиком вышло. В итоге слили с него почти две тысячи литров авиационного бензина, пришлось вывернуться на изнанку, доставая всякие емкости и потом оказалось, что этот бензин слишком хорош для имевшегося автопарка (обрастал отряд колесами постоянно), потому еще пришлось возиться с обменом, в чем помогли как раз связи - в госпитале пособили переправить авиационный на местный аэродром и получить обычный, для грузовиков.
  Все это было не вполне как бы законно, но пока проскакивало, что поначалу Берестова удивляло, но теперь уже свыкся со сложностями бытия. Вот вытянуть самолет из болота не получилось - вовремя не прибыли трактора исполкомовской трофейной команды и в итоге бомбардировщик медленно утонул, причем бомбы из него доставали неугомонные саперы по пояс в воде уже, отчего скорее все походило на возню в подводной лодке. Потом синие от холода подчиненные Новожилова долго плясали у костра, отогреваясь с трудом. Зато вытянутые бомбы позволили разом решить проблему похорон более чем трехсот покойников, которыми были забиты сараи в зоне ответственности соседней похкоманды - где немцы собирались отгрохать на холме с прекрасным видом полковое кладбище, но промерзшая земля лопате не давалась и своих обледенелых камарадов они сложили на временное хранение в сараи. Теперь там работал первый взвод в своих штабных фургонах базируясь. Соседушки забрали с мертвяков что поценнее, а черную работу переложили на берестовцев, так что оттуда трофеи не ожидались, зато головы были вполне гожи. А безголовых ждал выбитый в куда менее козырном месте ров, вырытый парой бомб быстро и слаженно.
   Отправленное в госпиталь трофейное медицинское имущество (те же носилки и хирургический набор) принесло забавный результат, старшина неожиданно привез командиру новенький комплект обмундирования и сапоги со скрипом. Усмехаясь, повторил слова госпитального начтыла: "Ты ко мне с душой, и я с тобой по хорошему." И сейчас вид у старлея был куда более внушительным - без ненужного форса, но добротный и представительный. Подчиненные тоже постепенно потеряли вид забулдыжных бродяг, приоделись. Наблюдательный Берестов отметил, что и в деревне люди тоже щеголяют кто перекрашенным в кубовую синюю краску немецким френчем, кто юбкой из парашютного шелка, кто обрезанными немецкими сапогами.
   Нормализовалось питание, чему поспособствовали и грузовики с рождественскими подарками, почему-то пропущенные хищным взором громивших колонну автотранспорта танкистов, и стоящие в неудобьи на глухой лесной дорожке. Пряники и марципаны немного почерствели, но в пищу пошли на ура, как и имевшаяся почти в каждой посылке колбаса, сухая и негодная для беззубых начпоха и фельдшера, зато зубастые бойцы ее жрали - аж треск стоял! А еще толковый оказался старшина и его прохвосты - начпох только диву давался, насколько оказывались результативными подарочки в виде трофейных пистолетов, кинжалов, часов и прочих безделушек типа зажигалок. В иных случаях хозяйственники по краю ходили, но зато бойцы были сыты, работали рьяно и пока все шло, как должно.
   Попутно сам начпох стал подтягивать знание немецкого языка, пользуя всякую свободную минутку. Интересно до чертиков было - что там в этой немецкой писанине. Это позволяло лучше понимать врага, из инфернальной сатанинской силы переводя их в разряд обычных, не очень далеких людей. И перевод писем показывал - да, за шмотками и богатством прут сюда эти арийцы, ничего высокого в мыслях, действительно - колонизаторы в чистом виде. Холодные, равнодушные, расчетливые. Жены писали - пришли мне то да се из России, вот соседке муж прислал меха, а у тебя в посылках всякая ерунда, да еще и детские ботиночки были в крови, а кровь надо сразу замывать, потом уже это делать хлопотно, мужья перечисляли, что послали и всякое такое прочее. И маслом по сердцу то, что и с дисциплиной было у немцев не образцово, особенно порадовала найденная у мертвого гауптмана выписка приказа по моторизованному корпусу противника, в которой повторно запрещалась всякая пристрелка оружия и всякая стрельба по курам, собакам, кошкам и другим животным, так как это приводило к жертвам среди сослуживцев и потерям в технике, а также приказом отмечались случаи грабежа и воровства, в том числе - в соседних подразделениях. Там же говорилось, что дисциплина марша не выдерживала никакой критики, особенно потому, что солдаты часто ловили кур и свиней, останавливая с разрешения командиров колонну. Но в то же время видно было, что учили военному делу фрицев всерьез, умело и толково и несколько раз Берестов только печально вздыхал, понимая, что так доходчиво и ловко подавать материал у нас не будут никогда. Хотя очень бы стоило. В первый раз он это почуял, когда сапер приволок ему несколько инструкций, найденных в бомбардировщике и не замеченных пронырливым колхозником, потому избежавших грустной участи пущенных на самокрутки карт и документов экипажа. (За карты и документы начпох лично колхознику укоризненно выговорил, вот за шмотки с летунов воздержался, даже про парашюты, бесследно пропавшие, слова не сказал - а за карты - выговорил строго! И вроде как колхозник осознал.)
   Одна из тонких тетрадок явно была наставлением для воздушного стрелка и Берестова сначала удивило наличие непристойных картинок с голыми девушками в таком строгом тексте, а потом понял - что все эти красотки выполняли четкую роль гвоздя в память - вот на четырех картинках наглядно сравнивались вроде несравнимые вещи - обнаженная красотка с покрывалом в одной руке и упреждение при стрельбе в самолет врага. Девица стоит боком, держит прикрывающее ее фигурку покрывало в вытянутой руке - и наверху боком идет самолет врага - и упреждение по нему - максимальное, что показывается вытянутой рукой, дистанцией от плеча до пальчиков. Красотка повернулась немного - приоткрыв изящную грудь - расстояние от плеча до пальчиков меньше - и упреждение уменьшилось для так же довернувшего истребителя. Еще больше повернулась к зрителю девица, показав уже и немножко бедро - точно так же стало меньше упреждение прицела перед самолетом. И на четвертой картинке самолет идет в лоб, упреждение не нужно, цель в него самого, только сначала глаза оторви от открывшейся полной наготы красавицы на картинке. Бесстыжая срамота, конечно, и кодексу моральному советского человека никак не соответствует, но зато бойцу после такой иллюстрации и объяснять ничего не надо, поймет идею сразу, хоть с гор, хоть с дикого леса призванный. И - навсегда запомнит. А вот у нас - и все строго научно и досконально, но спят, засранцы, на занятиях и забывают все мигом - знал это начпох, сам на занятиях зевал, курсантом будучи. И ведь никому не скажешь, вражеская пропаганда выходит. Жаль, мораль-то моралью, а результат был бы выше. Точно так же просто и доходчиво с теми же бесстыжими красавицами были писаны и другие наставления - попалось подобное для мехвода - танкиста попозже. Все просто, наглядно и запоминается моментально. Эх! Порнография, конечно, но очень уж в дело вставлена!
   Хорошо подготовленный враг, умелый. И беспокоило старлея то, что так ловко начатое зимнее наступление по всем фронтам стало пробуксовывать, видно было военному человеку, что не так оно идет, как должно. Страшный 1941 год закончился обнадеживающе - немцы получили по зубам и на севере, где не смогли взять ни Мурманск, ни Ленинград, а их зато выбили из Тихвина и арийцы бежали, бросая оружие, раненых и технику и фотографий всего этого безобразия отступленного были в газетах и в центре - и в центре, под Москвой и на юге - где их выперли из Ростова. Те же картины брошенной техники и трупов на обочинах, что видел вдосыт летом сам Берестов - теперь были в газетах, только теперь и техника и трупы были немецкие. И казалось бы - уже сейчас гитлеровцам сломают окончательно хребет - и вперед на Берлин, но явно шло дело не так. Как повоевавший - начпох видел признаки гадостные в разных мелких деталях. И письма к родителям возвращались, значит и впрямь город в блокаде, что само по себе звучало страшновато и продвижение незначительное. И в радужные надежды теперь старлей не верил, когда при нем кто-то браво говорил, что в этом году Гитлеру - капут - не возражал, но и не чувствовал в душе правды за такими утверждениями. Хотелось бы, конечно, очень бы хотелось - но опыт говорил обратное.
   Немцы еще сильны, на войну настроены, драться умеют и - хоть и понесли потери - но людишек у них еще много. Совершенно неожиданное подтверждение получил от хохмача - начпоха, работавшего со своей командой в том же районе, но на самом краю. Смеха ради, ему привез приятель из той похоронной команды мешок с двумя головами - черными как головешки. Фельдшер только присвистнул, когда их Берестов вывалил из мешка:
   - Я сначала в первый момент полагал, что они в стадии гнилостной трупной эмфиземы и потому вывороченные губы и чернота кожных покровов, но это определенно - негры, причем свежие. Откуда вы их тут взяли?
   - Привезви - честно ответил Берестов.
   - Очень странно. В европейских армиях такие ярковыраженные африканцы могут быть только у французов в колониях или у англичан.
   - Испансы?
   - Нет, их марокканцы явно светлее. Да и не в том дело - негроиды в армии Рейха - для белых ариев нонсенс идеологический. Оружие могут носить только благородные арийцы! Ничего не понимаю! - искренне сказал фельдшер.
   - Мошет цидк? Квоуны? Отступави?
   Фельдшер только пожал плечами, но головы рачительно приказал положить в "сомнительную клеть", потому как черепа на кафедре анатомии всякие пригодятся и с этой точки зрения и негроидный будет нужен.
   А загадка разрешилась просто - как и полагал мудрый Алексеев, были эти негры в немецкой военной форме, только на рукавах был матерчатый щиток нашит с трехцветным флажком и надписью "Франсе" - воевал тут неподалеку французский легион, а кучерявые эти то ли заблудились, то ли в командировке оказались не там, где нужно. Впрочем, судя по рассказам, и беломордым французам всыпали от души, убыл разгромленный легион с Восточного фронта на переформирование.
   - А я сегодня, знаете ли, видел первую муху - сказал через пару дней Иван Валерьянович.
   Берестов посмотрел намекающе.
   - Начинается тот самый эксперимент, ради которого мы тут корячимся. Я не вполне уверен, что в этой местности хватит мух, чтобы они почистили нам все экземпляры. На мой взгляд, объемы невероятны. Но Михайлов, вам известный деятель нашей кафедры, уверял, что еще ученый-естествоиспытатель старого времени Карл Линней, разработавший единую систему классификации растительного и животного мира, отметил, что "три мухи способны поглотить тушу дохлой лошади с той же быстротой, что и лев".
   - Посему? - удивился старлей, видевший льва на картинках и понимавший потому нелепость сопоставления жалкой мухи и царя зверей.
   - Михайлов толковал, что будет у мух на богатых харчах размножение взрывного свойства, идущее по геометрической прогрессии, то есть лавинообразно. Я, признаться, не очень в это верю, всему есть пределы - интимно понизив голос, раскаялся в своей ереси фельдшер. Начпох пожал плечами. Это не было в его компетенции, и так голова шла кругом в непрерывном увязывании разных мелких и крупных, пустяковых и важных дел и проблем. Еще и пахотой скоро надо будет помогать местным, и никуда не денешься - людей на сколачивание новых решеток для клетей предколхоза дал, так что скоро будет собрано на мыске еще три хранилища, взамен три поля поднять придется. Тяжело было старлею, не по Сеньке шапка выходила, такой армейской мудрости набирались служилые люди к майорскому чину, пожалуй, да и то не все. Ему, по армейским меркам - еще молокососу, приходилось постоянно выходить за круг компетенции своей, делая то, чему не учили и что было ему незнакомо. При этом действовать по интуиции скорее, логику ища. Пока - получалось. Подчиненные явно стали уважать командира, особенно после того, как он не побоялся дать резкий отпор целому подполковнику, налетевшему на него с грубостью и требованием отдать штабные фургоны, которые полковнику понравились. Комвзвода - раз машины не отдал, мало того, там еще и пальнули в воздух над нахальным полканом из трофейного винтаря, так как охранявший имущество часовой выполнил свои обязанности "на ять" и в расположение чужака не пустил. Примчавшийся разбираться с начальником охамевших похоронщиков краском, видимо, рассчитывал раздавить старшего лейтенантика ревом и авторитетом, но был встречен ледяным спокойствием, уставными нормами и свалил ни с чем, обещая принять самые крайние меры. Потому визит особиста удивления у Берестова не вызвал. Слыхал, что еще жалобы были - например, на то, что саперы Новожилова на два дня перекрыли дорогу "по которой все ездили - и ничего", поездки в обход вызвали массу нареканий в самоуправстве и несогласованности у местных.
   Чертов особист держался как всегда так, что было непонятно - куда кривая вывезет в следующую минуту. Начпох не утерпел и постарался объяснить, что пресечение часовым попытки реквизиции техники - нормальное дело в любой воинской части. Ехал чужой подпол, хотел фургоны экспроприировать, а стоящий там часовой в воздух бахнул, как положено и отогнал наглеца, а перекрытие дороги оправдано тем, что там саперы нашли более пятидесяти взрывоопасных предметов и потому сделали все как надо, а то, что местные там "сто раз уже ездили" - никак не повод. Тут до Берестова дошло, что он прокололся, по физиономии особиста показалось ему, что не за тем тот прибыл. Получалось, что артподготовка пропала даром, сам же еще и проинформировал гостя о своих делах. Не хорошо.
   - Часовой есть часовой, тыбзить чужую технику - вообще не надо. Это грубо и потому воспрещено. Потому о другом пока спрошу - вы передавали в госпиталь медицинское оборудование?
   - Тошно так - ответил старлей, немного растерявшись. Много передали, даже потом пришлось посылать двух бойцов в уже почти утонувший бомбардировщик - загорелось медикам получить баллоны из кабины, дескать, кислородный баллон - вещь в медицине архиважная. Тем более - переносной. Но быстрое прикидывание никаких особых огрехов в этой передаче не нашло. И бумажки вроде все написаны как надо. Что ж там такое стряслось? Что проглядели?
   - Есть сигналы, об том что, мол, командир похоронной команды ведет вражескую пропаганду, раздавая всем кружки, фляжки, котелки и прочее, вплоть до мединструмента, с вражескими знаками. Это так? - спросил особист.
   Берестов вытаращился недоумевающе, полез показывать документы. Гость бегло бумажки разномастные просмотрел, сухо отозвался:
   - О другом речь.
   Потом чуточку снизошел, когда морозу нагнал:
   - На гансовском хозбыте военном - частенько клейма со свастикой и курицами.
  И на мединструменте. Когда сюда шел - видел двух бойцов с немецкими ремнями. На пряжках - свастика. Идут, сверкают. Намек понятен? Далее поехали: что вы за книжки немецкие похабные читаете с голыми девками?
   Начпох на этот раз не стал ломать голову, предъявил собранные трофейные документы и чертово наставление по стрельбе в том числе. Особист поглядел, сделал в своем блокнотике пару каракулей, кивнул уже благосклоннее. Старлей чертыхнулся про себя, помянув тихим словом бздительных товарищей и решив для себя больше при посторонних бойцах трофейные документы не рассматривать. Сделал и еще выводы.
   - Моральное состояние надо вашей команде подтянуть. Есть несколько сигналов, что, мол, солдатики к бабам бегают. Это - не хорошо. Разврат нам тут не нужен. Примите меры. Про алкоголь не говорю, наркомовские вам положены, никуда не денешься. Но пьяный дебош и две потасовки среди личного состава - ни в какие ворота. Меры приняли?
   Берестов глубоко вздохнул. Приняли меры, разумеется, как без этого. Оставалось только узнать - про какие потасовки речь, потому как драк было за это время шесть. Чертовы бойцы частью не пили вообще, потому менялись водкой на сахар и некоторые особо рьяные ребятки ухитрялись надраться всерьез.
   - И приглядывайся к этим бойцам - тут особист назвал две фамилии.
   - Што с ими?
   - Один сболтнул, что у него отец был белогвардейцем. Второй - из благородных. Держи ушки на макушке. Документы эти собранные я заберу, сейчас расписку напишу. Такой вопрос - что у вас с трофейными пистолетами?
   Берестов подумал было, что где-то прокололся старшина и кто-то из тыловых дураков из подаренного пистолетика кого-то шлепнул и сейчас начнется распутывание клубка. Все время этого опасался. Но быстро себя одернул, пока нет обвинений - нечего и пугаться. Язык мой - враг мой - давно сказано. Потому аккуратно показал список трофеев. Набралось немецких, австрийских, чешских, французских, польских, бельгийских и испанских пистолей несколько десятков. Были и такие заковыристые образцы, не известно чьего производства, что писарь всерьез предложил от греха подальше просто выкинуть эти "не пойми чье, не пойми что" в реку, чтобы не морочиться описаниями. Берестов нашел простое решение - записывать их одной графой - "неустановленные образцы".
   Оказалось, что зря опасался, бравые тыловики пока никак не нагадили. Не нравилась старлею практика умасливания тыловых крыс трофейным оружием, но уж больно волшебными были результаты. Млели тыловики от такого подарка. Желание похвастаться в людях неистребимо. И в армии всегда есть определенная мода. Если уж приказ отдельный вышел, что за порчу орденов будут строго наказывать - так и тыловику ясно, с чего. Пошло с 1941 года такое поветрие, что ордену Красной Звезды надо сколоть кусочек эмали в одном из лучей, что придавало командиру-орденоносцу бывалый и боевой вид, а вкупе обязательно нужен был немецкий пистолет или автомат, для полноты картины. Так что если нет ордена - то хотя бы "парабеллум". Мода беспощадна. И ради нее люди испокон века во все тяжкие пускались.
   Особисту, однако, оказалось нужны строго вальтеры и маузеры, таких набралось разных модификаций с дюжину. Их гость забрал с собой, пояснив довольно, что такие пистолеты раньше только у высокого начальства были, и Берестов сделал простой вывод - мода одинаково затрагивает всех, мужчины военные не исключение, к каким бы службам они не относились. Оставалось констатировать, что и особисты - тоже люди.
   Обедать гость не стал, убыл, совсем оттаяв и подмигнув напоследок, сказал:
   - Ну, а жалобы что, мол - пока заслуженные командиры Красной Армии ездят пес знает на чем, какая-то там похоронная команда катается на комфортабельных иномарках - хода иметь не будут, пока вы тут по делу колобродите и головы башибузучите.
  
  Фельдшер Алексеев, вольнонаемный лаборант кафедры анатомии ВММА.
  
   Хоть и много пожил - а привычку удивляться не утратил. Диссонанс цветущей, радостной природы и вонючего разложения, на котором опять же кипела чуждая омерзительная жизнь - поражал. Михайлов не наврал, мухи оказались феноменальным утилизатором падали, самовоспроизводящимся с чудовищной скоростью. Теперь старый лекарь своими глазами видел, что все сказанное доцентом кафедральным - правда. Тяжелый, тошнотворный смрад от уже шести клетей с вздутыми головами, сладковатыми волнами распространялся по округе, на этот запах радостно жужжа, слетались мухи - блестючие зеленые и синие, мрачноватые мерзкого вида серые и черные. Роями и стаями. И каждая самка мухи откладывала по 250 яиц, из которых на следующий же день вылуплялись мелкие личинки. Червячки эти мерзкие радостно и шустро жрали гниющее мясо и моментально линяли в более крупных личинок, те продолжали истово жрать и через несколько часов линяли вновь. Нажравшись стерво до упора, эти, уже большие, личинки, отползали от голов и клетей, окукливались и скоро из куколок выпархивали новые взрослые мухи, моментально включаясь в процесс. Цикл повторялся снова и снова без задержек, благо еды у опарышей было еще много. Кроме мух полно еще всякой членистоногой сволочи поналетело и понабежало - и бабочки траурницы и жуки-кожееды, но они терялись в этом мушином царстве.
   А еще - совершенно неожиданно для Алексеева - тут оказалось великое множество маленьких певчих птичек, которые вили свои гнезда совсем рядом с клетями. Для них тоже был праздник жизни - вся эта масса вкусных мух позволяла вырастить птенцов без хлопот.
   Старательный матрос Ванечка предлагал не раз птиц разогнать и гнезда разорить, чтобы "они наших мухов не ели!" Старик - сторож против этого возражал категорически - ему нравился щебет и трели. Фельдшер подумал, и Ванечку уговорил не заниматься ненужным делом, а гнездо с орущими птенцами отнести обратно. Матрос был послушным и все выполнил досконально, и Иван Валерианович только вздохнул, увидев, что гнездо наполовину свито из человеческих волос - русых, темных и светлых. Хороший был помощник, исполнительный и послушный, жаль только бог обидел, был Ванюшка с рождения УО - умственно отсталый и помер бы в блокадном городе на иждивенческой пайке в 125 граммов никудышного "как бы хлеба" из всяких суррогатов. Но повезло - попался Михайлову на глаза и тот спас бедолагу, взяв на кафедру и даже добившись статуса "матрос нестроевой службы". Парень это помнил и старался изо всех сил, однообразная простая работа особенно ему подходила и теперь он каждый день, в полную меру своих сил помогая мухам, чистил палочкой черепа, сдвигая трудно поедаемые скальпы и снимая готовую отвалиться плоть, чтобы мухам было удобно кушать. Сам фельдшер не мог активно в этом участвовать - болели старые раны и каждый шаг давался с трудом. Мушиный пир вызывал у него двоякое чувство - с одной стороны жизнерадостное копошение опарышей, как у любого нормального человека, вызывало отвращение, да и сам субстрат в виде гниющих лиц с ворохом червей в глазницах и ноздрях, на уже открывшихся зубах никакой радости не доставлял, особенно еще и потому, что на краю поля зрения казалось, что мертвые немецкие головы гримасничают и переговариваются жужжанием - так шевелилось мушиное потомство. С другой стороны - сам же раньше лечил своих раненых, давая цветным блестящим мухам сбросить в гниющие раны личинок.
  И не один десяток людей так спас, тем более, что больше-то лечить по разрухе было нечем. Теперь вот мухи снова должны были постараться и спасти множество раненых, важность ценность коллекции фельдшер отлично представлял.
  ПРОДА
  Весна оживила и людей, романы крутили очень многие из команды, да и местные девки и бабенки в основной своей массе как с цепи сорвались, вовсю руководствуясь девизом 'война все спишет!' Командир команды в этом море любви торчал железным столбом, все бабьи поползновения к нему пресекал резко и безжалостно, осекая совершено недвусмысленно. Стрелы Купидона отскакивали от окаменевшего сердца напоха. Зато остальных похоронников косили не хуже немецкого пулемета. Любовь витала над деревней вовсю. По мнению Берестова - это сильно отвлекало людей от работы, расходуя силы не на то.
  Увы, полностью пресечь этот 'ход на нерест' ему не получилось, и Иван Алексеевич с высоты своих лет и медицинского опыта порекомендовал старое и проверенное - нельзя если воспретить, то надо вводить в русло, хотя бы контролируя процесс. В итоге трое самых ушлых бойцов, в том числе и протеже Егорушка, официально 'подженились', зарегистрировав в сельсовете брак с местными счастливицами, для других раз в неделю устраивались танцы, где тот же Егорушка блистал, будучи единственным гармонистом на пять окрестных деревень. Играл он, прямо сказать, не очень виртуозно, но и публика была невзыскательной и его 'кырна - кукырна - ку' вполне удовлетворяло танцующих. Зато он играл он как заведенный, не прерываясь ни на минуту, причем, пока он наяривал, ему и рюмку подносили и закусочку, которые опытный гармонист смахивал слету, словно ласточка - мошек, одними губами работая, не отрывая рук от гармошки.
  - Лучше вовремя спускать пар, чем ждать, когда котел взорвется - философически - технически дал совет старый фельдшер. И начпох, сердито пожевав губами, ничего не ответил, но чуточку отпустил вожжи. Как ни странно, особых провалов в воспитательной работе это не вызвало, благо к прянику мудро приложился кнут и для особо 'безмазовых работ' даже не всегда находились штрафники. Бойцы сами отлично понимали, что устраивать в таких условиях отсидку на гауптической вахте' нет никакой возможности, и потому провинившиеся направлялись на сугубо грязные работы, не дававшие никаких полезных мелочей. Как ни странно - отлично помогало такое поощрение, как упоминание в регулярных 'Боевых листках', которые браво пек заматеревший писарь. И совсем странно было то, что взрослые мужики всерьез боролись за кисель - несколько ящиков сухого клубничного концентрата по извилистой прихоти тыловых приказов, попавшие взамен сахара, позволили угощать самых отличившихся - по - отделенно. И такое угощение скоро стало очень престижным. 'Кисель ел' - звучало как 'орден получил'
  Сложно было посчитать, кто наработал лучше - потому как поотрубать бошки у собранных в одном месте еще немцами камарадов проще, чем шурстить разгромленный опорный пункт, где перебитые в бою гансы так и остались валяться еще с прошлого года, где смерть застала. Потому официально решалось довольно сложным внешне путем, как бы учитывающим все нюансы, вплоть до собранного оружия, шинелей, сапог и прочего, для чего подчиненным пару раз как бы случайно на глаза попадалась 'особая тетрадка начальника' со сложными математическими расчетами, а на деле сама тетрадка с формулами и счетами на половине листов попала Берестову уже заполненной кем-то, а решали - кто лучше наработал - на глазок, для чего командир советовался с фершалом и старшиной. Налет таинственности только на пользу шел.
  А еще в деревне стало много рыбы. Когда понял Иван Валерианович - откуда, за голову схватился. Тут же поехал на место сбора голов, ругая себя за то, что протабанил ситуацию, много больных местных было, а матрос Ванюшка, ежедневно работавший там, докладывал, что все идет хорошо. Нашел, кому доверять! Никак не подумал, что найдется столько бесшабашных рыбаков, которые будут брать с места обработки коллекции драгоценных опарышей для успешного лова - рыба мушиную наживку хватала жадно и шла на крючок одна за другой, хороша оказалась наживка. Попытался добиться толку от сторожа, благо - почти сверстники. Но одноногий хрыч только рукой махал - дескать, нашел чего жалеть - чего - чего, а мух и этого добра мушиного на всех хватит - вон, как роями носятся. Сам сторож оказался заядлым рыбаком и жрал уху три раза в день, отъедаясь на свежей рыбке за всю голодную зиму.
  - Hic locus est, ubi mors gaudet succurrere vitae - только и оставалось сказать старому фельдшеру ('Это - место, где смерть радуется, идя на помощь жизни'). Но и спустить самоуправство никак не получалось, особенно, когда увидел - сколько опарышей утащила мальчишеская ватага с клети номер пять.
  - Ронял тебя аист в дороге, ронял, пинал, подбрасывал и снова ронял, да все головой оземь... - начал свою обличительную речь Алексеев, но сторож его перебил:
  - А тебя, Валерьянкович, вообще нёс пешком, вес твой тяжел для полета - одного говна пуд. Да всего остального - фунт! Говнистый ты! Нешто мы не понимаем? Чего ты подпрыгиваешь, хромая голова? Тебе гнилые дохляки дороже живых людей? Вон, смотри мальчишки мордами порозовели на рыбке-то! Им же жрать все время охота, тощие, как велосипед почтовый, а тут - еда! А как на опарыша окунь клюёт! И у меня от свеженького чирьи прошли - а как полгода мучился - не сесть не встать. Нашел ты чего пожалеть, вот уж кому сказать! Мы ж не запросто так! И я Ванятке помогаю и мальчишки тоже - вон, гляди - все фрицы облысели уже до голой кости, а кто с них волосню скребет? Ванятка бы один не управился, а пацанята ему и воду носят и вообще - помогают. А ты скрежалью скрежещешь, голова - два уха! - бойко и уверенно забурботал сторож. Вины за собой он точно не чуял.
  - Для тебя, брюхо несытое - только еда! А у нас - боевой приказ - чтобы к зиме эти черепа уже на кафедре анатомии были на научном изучении! Боевой приказ, нас тут по фронтовым нормам пайками обеспечивают и тебя, старого пня, тоже от роты подкармливаем! От выполнения приказа жизни наших бойцов зависят, это ты понимаешь, форшмак селедочный, просроченный? Это ж государственной важности дело, а ты саботаж разводишь! Тебе опарыши - корм рыбий, а мне они - работники! Они точно с работой справятся. Если ты тут не угадишь всю малину, чирей на теле человечества! - разозлился Алексеев.
  - Вона как! Значит тебе наша помощь - пустяк? Мы, значит, саботажничаим? Я - чирей, получается? А ты, значит, весь из себя андел небесный? - опешил сторож.
  - А то ж как, балда ты еловая, хитровываренная! У нас на флоте традиция - боевую задачу выполнять обязательно. И будь уверен - мы ее выполним, даже если тебя в шею, рыбоеда подслеповатого, гнать придется! А ещё одна традиция у нас - уважать старших, то есть в данном случае, меня. Потому лаяться в ответ - забудь! А то лечить не буду. Разгавкался он, рыбоящер хвосторогий! Как лечиться - так Иван Валерьянович, да золотко ненаглядное, а тут гляди - ка - говнистый я! Понял меня? - всерьез разозлился фельдшер.
  Одноногий махнул рукой, аж воздух свистнул и злобно захромал прочь. Алексеев, вынужденный оборвать начатое было выступление с заковыристой военно - морской бранью, в сердцах плюнул ему вслед и заковылял, щелкая раскуроченным давно суставом, в обратную сторону, вдоль стеллажей жердяных. И как на грех в глаза лезло, что ряды мертвых голов и впрямь сверкали вместо бывших раньше разноцветных шевелюр голыми костяными темечками, а скальпы и впрямь кто-то сбил прочь, валялись свертки кожи с волосами пообочь. Немножко остыл - работа и впрямь была сделана неплохо, уже сейчас плоть в основном исчезла с внешней части, теперь видно было - стоят черепа уже. И ведь немного времени прошло с последнего приезда сюда, а разница отлично видна. Чуточку попустило. Нашел Ванюшку - тот с трудолюбием муравья возился у самой первой клети. Точно - в прошлый визит - еще головы были, а теперь - уже лица сползли прочь, волос не осталось - голые черепа стоят, скалятся белыми молодыми зубами. И вроде как на них поменьше стало опарышей, так и плоти снаружи совсем мало. Ряды черепов, парадным строем, даже матерому медику - впечатление то еще!
  Спросил, что Ваня делает? Тот с готовностью растолковал, показав выстроганную из деревяшки лопаточку, что помогает добраться червячкам, чтобы им кушать и чистить было удобнее. Смотрел матрос радостно и преданно, даже как-то и неловко стало. Может и зря накричал на старого сторожа? Но с другой стороны дай публике волю - самому потом тысячи черепов чистить придется, а это работа совершенно китайская.
  Как человек дела - дохромал до сторожа, разрешил брать опарышей с того стеллажа, что заполнялся 'некондиционными экземплярами'. За работу сказал спасибо, но тратить опарышей с основных стеллажей запретил строжайше. Экспериментировать и рисковать, проверяя уверения рыбака, было никак нельзя. Хватит рыболовам и одного стеллажа.
  Одноногий тоже уже подзатух, кивнул молча, после чего отбыл фельдшер обратно в деревню с несколько расстроенными чувствами, бурча себе под нос:
  - Ну вот, устроил себе тут девиацию клотика с чисткой кавитации магнитного поля магнитуды гребного винта, больше делать было нечего старому дурню.
  
  Младший сержант Новожилов, командир саперного отделения.
  
  С самого утра, серенького, ненастного, сеявшего мелким паскудным долгоиграющим дождиком почему-то испортилось настроение, и сержант сердито сопел, не понимая - что не так? Еще раз всех своих проинструктировал, тем более, что местечко было непростым - здесь в этой деревне немцы зацепились и дрались, пока их не перебили. Оборону гансы успели подготовить, даже колючую проволоку в две нитки натянули и - по всему судя - поставили минное поле. В деревне, точнее - остатках поселения, в дырявом сарае на околице жило две мрачные старухи, такие, что краше в гроб кладут. Они и пожалились, что еще были с ними внучка и коза. Бахнуло в поле, когда коза пошла по первой травке пастись - и не вернулась коза. Хорошая была коза. Умная, сама от немцев пряталась. Окопантов пережила, а тут - трава. Внучка, девчонка бесшабашная, отправилась козу искать - и еще раз бахнуло. Старухи попались упорные, не побоялись - и нашли внучку, обратно принесли. Прожила та, страшно мучаясь, еще три дня - и отошла. Вон - холмик. Похоронили. А за козой старухи не пошли, хоть вроде и жить незачем теперь, а так помирать - с размолотой ногой - страшно.
  Трава уже маханула здорово, разглядеть - что там у корней - было трудно. Потому, для разгону, прошлись по немецкой обороне, собирая то, что могло пригодиться - или взорваться, или пригодиться для того, чтобы взорваться потом - но уже в нужном месте. Немцев тут было не больше взвода, причем трепаного сильно, неполного. Да и с бору по сосенке оказались фрицы - и пехота и несколько танкистов и еще какие-то прохвосты - в голубоватых шинелях. Пулеметных гнезд насчитал Новожилов полтора десятка - и в каждом гильз пустых по несколько ведер. Многовато для взвода. Подумал, что, наверное - бегали расчеты с позиции на позицию, судя по прелой соломе - из снега и льда бруствера деланы были, по морозу такие армированные ветками и соломой укрепления самую малость бетону уступают по прочности и устойчивости. Теперь все это растаяло и вздутые трупы мешками валялись среди расщепленных и обгоревших бревен, битого кирпича, размокших писем, рваных фотографий и потускневших гильз. Ни оружия, ни боеприпасов толком. Нашли в жидкой грязи один пулемет - типовой немецкий с дырчатым кожухом, погнутый практически на прямой угол, да пяток винтовок, разбитых вдрызг. Ясно было, что трофейщики тут поработали еще тогда, по свежим следам, сразу после боя, вывернув фрицам карманы и подобрав все ценное. Помойка. Точнее - вонючая помесь помойки с перекуроченным кладбищем. От липкого дождика смрад разложения особенно одолевал. И совсем не понравилось сержанту то, что с поля, где колыхался бурьян, тоже несло сладковатой тошнотой. Поглядел вокруг. Нет в поле зрения холмика с фанерной пирамидкой или хотя бы палкой с жестяной звездой. Значит наши, что пали под этой убитой деревушкой - так в поле и лежат. И проплешины в траве очень уж характерные - аккурат, с лежащего плашмя человека. Даже отсюда несколько видно таких. Совсем хорошо, просто лучше некуда. Особенно учитывая, что поле это с минами. Точно - дальше ехать некуда, вылезай, сливай воду.
  Аккуратно действуя щупом, пошел к ближайшему прогалу в траве. Пахло трупниной все сильнее, так что и не удивился, увидев в буйной зелени бойца, уткнувшегося в землю чугунно-черным вздутым лицом с выпученными от газа глазами и вывернутыми как у жирного негра губами. Ватник на спине и штаны были разлохмачены, словно собаки рвали. Поглядел по сторонам. Вон с той позиции пулемет достал, лупил долго, дырявя тело и выдирая клочья рыжей от крови ваты. Совсем немного боец не дополз до непростреливаемого пространства. Жаль парня. В одной руке в рукавице - винтовка, другая еще держит палку с насаженным на нее четырехгранным штыком. Ясно - саперов не было, пехтура сама делала простейший щуп, и ползли бойцы, в снегу тыкая перед собой штыками на палках. Обычное дело. И в снегу хорошо помогает. Только сейчас снимать эти мины - совсем не сахар.
  
  
Оценка: 8.02*196  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Е.Сафонова "Риджийский гамбит.Дифференцировать тьму" К.Никонова "Я и мой король.Шаг за горизонт" Е.Литвиненко "Волчица советника" Р.Гринь "Битвы магов.Книга Хаоса" Т.Богатырева, Е.Соловьева "Загробная жизнь дона Антонио" Б.Вонсович "Туранская магическая академия.Скелеты в королевских шкафах" И.Котова "Королевская кровь.Скрытое пламя " А.Джейн "Северная Корона.Против ветра" В.Прягин "Дурман-звезда" Е.Никольская "Зачарованный город N" А.Рассохина "К чему приводят девицу...Ночные прогулки по кладбищу" Г.Гончарова "Волк по имени Зайка" Д.Арнаутова "Страж морского принца" И.Успенская "Практическая психология.Герцог" Э.Плотникова "Игра в дракошки-мышки" А.Сокол "Призраки не умеют лгать" М.Атаманов "Защита Периметра.Через смерть" Ж.Лебедева "Сиреневый черный.Гнев единорога" С.Ролдугина "Моя рыжая проблема"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"