Зима 1921 года выдалась лютой даже для Торонто. В тесной лаборатории медицинского корпуса пахло формалином, собачьей кровью и отчаянием.
Фредерик Бантинг курил одну сигарету за другой, глядя на очередную мёртвую собаку. Уже одиннадцатую. Чарльз Бест, двадцатидвухлетний студент, молча мыл пробирки. Оба понимали: если в ближайшие недели ничего не получится, проект закроют. Профессор Маклеод считал их затею авантюрой, а университет не собирался тратить деньги на мечты бывшего военного хирурга.
Они работали почти без сна. Выделяли экстракт из поджелудочных желез, очищали его, пробовали на собаках. Большинство животных погибало в мучениях. Те, что выживали, через несколько дней снова впадали в кому.
В январе 1922 года им впервые удалось стабилизировать одну из собак. Её звали Мардж. Она лежала на столе, тяжело дыша, но живая. Бантинг долго смотрел на неё, потом сказал тихо, почти зло:
- Если это сработает на человеке, я не позволю, чтобы это стало товаром.
Первым пациентом стал четырнадцатилетний Леонард Томпсон - истощённый до скелета мальчик, который уже не мог самостоятельно встать. 11 января 1922 года ему ввели первую дозу. Она оказалась слишком "грязной" и вызвала тяжёлую аллергическую реакцию. Мальчик едва не умер.
Коллип, присоединившийся позже, работал дни и ночи, чтобы очистить экстракт. Вторая инъекция, сделанная 23 января, стала чудом. Через несколько часов уровень сахара в крови Леонарда начал падать. Мальчик попросил есть. Настоящей еды.
Новость разлетелась мгновенно. В больницу потянулись умирающие. Родители привозили детей из разных штатов и даже из Европы. Некоторые уже находились в диабетической коме.
23 января 1923 года, ровно через год после той спасительной инъекции, команда получила патент на метод производства инсулина.
В тот же день четверо мужчин собрались в кабинете ректора. На столе лежали документы. За окном валил снег. В комнате было холодно.
Бантинг взял ручку первым. Подписал. Потом поднял глаза на коллег:
- Мы продаём патент университету. За один доллар.
Маклеод нахмурился. Коллип промолчал. Бест только кивнул.
- Вы понимаете, что отказываетесь от состояния? - тихо спросил ректор.
- Понимаем, - ответил Бантинг. Голос его был твёрдым, почти жёстким. - Инсулин не принадлежит мне. Он принадлежит миру. Если мы оставим патент себе или продадим компании, через десять лет только богатые смогут купить лекарство. А дети будут продолжать умирать. Я видел, как они умирают. Хватит.
Он поставил последнюю подпись.
Патенты были проданы за один доллар каждый.
Спустя годы Фредерик Бантинг получил Нобелевскую премию. Он принял её с холодной вежливостью, а потом всю оставшуюся жизнь с горечью повторял, что она должна была достаться и Бесту, и Коллипу. Деньги, слава, почести - всё это прошло мимо него почти незамеченным. Он так и остался резким, неудобным человеком, который слишком хорошо помнил, как выглядит смерть от диабета.
А мир постепенно начал забывать цену того январского дня 1923 года.
К середине XXI века инсулин стал одним из самых прибыльных лекарств на планете. Фармацевтические гиганты соревновались в создании всё более совершенных аналогов - длинного, ультракороткого, сверхстабильного действия. Цены росли. Патенты на новые формулы тщательно охранялись. То, что когда-то родилось как общее достояние, снова превращалось в товар.
В одной из крупных больниц американского Среднего Запада осенью в реанимационном отделении лежала двадцатидевятилетняя женщина по имени Клер. У неё был диабет первого типа с семнадцати лет. Она работала учительницей младших классов, воспитывала дочь в одиночку и уже третий год экономила буквально на всём, чтобы покупать необходимый инсулин. В последние месяцы организм перестал адекватно реагировать на доступные препараты. Нужен был редкий аналог, который страховка не покрывала полностью. Сумма, которую требовалось доплатить, была для неё неподъёмной.
Клер лежала под капельницами, глядя в белый потолок. Рядом тихо плакала её девятилетняя дочь, держа мать за руку.
Врач, пожилой эндокринолог с седыми висками, долго стоял у её койки. Потом тихо сказал медсестре:
- Когда-то, почти сто лет назад, четыре человека в Торонто могли стать очень богатыми. Вместо этого они отдали инсулин миру за один доллар. Я иногда думаю: знали ли они, что мы снова начнём торговать жизнью?
Он вышел в коридор, достал телефон и сделал несколько звонков.
Через два дня Клер получила необходимый препарат. Не благодаря страховке и не благодаря государству. Благодаря фонду, который до сих пор существовал только потому, что когда-то один упрямый канадский врач отказался делать бизнес на смерти.
Клер выжила. Её дочь больше не плакала по ночам от страха остаться сиротой.
А в тихом зале музея Университета Торонто по-прежнему стоял старый стеклянный шприц и небольшая табличка. На ней было выгравировано всего несколько слов: