Уильяму хотелось перестать тянуться к вещам, которых нет. Сегодня дюжину раз – чаще! – он тянулся к кинжалу, который должен был висеть на поясе. Один или два раза – к одному из пистолетов. Ударяя бессильной рукой по бедру, где не было ни меча, ни небольшого, но крепкого подсумка с патронами, ни коробки с порохом.
И теперь он лежал потный и обнаженный на койке, прижав руку к груди, куда он рефлекторно потянулся за деревянными четками. Теми самыми, которые, будь они у него, уже не были бы утешением, которым были столько лет. Те, которые, будь они у него, больше не говорили бы ему «Мак». Если бы они у него еще были, он бы сорвал их и бросил в ближайший костер. Скорее всего, именно это и сделал с ними Джеймс Фрейзер после того, как Уильям бросил их в лицо ублюдку. Но Фрейзер здесь не главный ублюдок, ведь так?
Он пробормотал: «Scheisse[1]!» - и раздраженно перевернулся. В трех футах от него Эванс пошевелился и пукнул во сне – резкий, приглушенный звук, похожий на далекую канонаду. С другой стороны от него Мерблинг продолжал храпеть.
Завтра. Он поздно лег спать после изнурительного дня и, возможно, проснется через час, но лежал без сна. Глаза настолько привыкли к темноте, что видели над головой бледное пятно холста палатки. Он знал, что уснуть не получится. Даже если сам он не увидит боевых действий – а он их не увидит – близость битвы так взвинтила его, что он мог бы вскочить с кровати и прямо сейчас броситься на врага с мечом в руке.
Будет битва. Может, и не большая, но уже слышен лай повстанцев, следующих за ними по пятам, и завтра – сегодня – состоится совещание. Битва могла бы положить конец амбициям Вашингтона, хотя сэр Генри твердо стоял на том, что это не его цель. Он намеревался доставить свою армию и находящихся под ее защитой гражданских в Нью-Йорк. Это было все, что имело значение. Хотя, если бы его офицеры решили продемонстрировать при этом свое военное превосходство, он бы не стал возражать.
За обедом Уильям стоял за стулом сэра Генри, прислонившись спиной к стене шатра, внимательно слушая, как составлялись планы. Более того, ему выпала честь отнести официальные письменные приказы фон Книпхаузену, чьи войска должны были выступить в Мидлтаун, в то время как бригада Клинтона должна была построиться в арьергарде, чтобы вступить в бой с мятежниками, пока бригада милорда Корнуоллиса сопровождала обоз в безопасное место. Вот почему он так поздно лег спать.
Он к своему удивлению внезапно зевнул и расслабился, помаргивая. Может быть, ему все-таки удастся немного поспать. Мысли об ужине, приказах и таких обыденных вещах, как цвет ночной шелковой рубашки фон Книпхаузена – розовой, с вышитыми на шее фиолетовыми анютиными глазками – удивительно успокоили его. Отвлечение. Вот что ему было нужно.
Стоит попробовать, подумал он … Он устроился поудобнее, закрыл глаза и начал мысленно извлекать квадратные корни из чисел больше ста.
Он дошел до квадратного корня из 117 и безуспешно пытался найти произведение 12 на 6, когда почувствовал внезапное движение воздуха на влажной коже. Он вздохнул и открыл глаза, думая, что Мерблинг встал пописать, но это был не Мерблинг. Темная фигура стояла прямо у полога палатки. Полог был не закрыт, и фигура была отчетливо видна на фоне слабого света от костров снаружи. Девушка.
Он резко сел, нащупывая одной рукой рубашку, которую бросил в изножье своей койки.
- Какого черта вы здесь делаете? - прошептал он как можно тише.
Она нерешительно поколебалась, но, услышав его голос, двинулась прямо к нему, и в следующее мгновение он осознал, как ее руки легли ему на плечи, а волосы коснулись его лица. Он рефлекторно поднял руки и обнаружил, что она в сорочке с распущенными завязками, а ее открытая теплая грудь всего в нескольких сантиметрах от его лица.
Она отстранилась и, казалось, тем же движением стянула сорочку через голову, встряхнула волосами и села на него верхом, прижавшись к нему влажными округлыми бедрами.
- Слезьте! - он схватил ее за руки, отталкивая. Мерблинг перестал храпеть. Постель Эванса зашуршала.
Уильям встал, схватил ее сорочку, свою рубашку и, ухватив ее под руку, как можно тише вывел из палатки.
- Что вы, черт побери, творите? Вот, наденьте! - он бесцеремонно сунул ей в руки сорочку и поспешно натянул рубашку. Они не были на виду, но могли оказаться в любой момент.
Ее голова вынырнула из ворота, словно цветок, вылезающий из сугроба. Довольно сердитый цветок.
- А что я, по-вашему, делаю? - сказала она. Она вытащила волосы из-под сорочки и яростно взбила их. - Я хотела сделать вам одолжение!
- А …что?
- Вы завтра будете воевать, - света было достаточно, чтобы увидеть блеск ее глаз, когда она сердито посмотрела на него. - Солдаты всегда хотят переспать перед боем! Им это необходимо.
Он с силой потер лицо, ощутив ладонью отросшую щетину, затем глубоко вздохнул.
- Понимаю. Да. Очень мило с вашей стороны, - ему вдруг захотелось рассмеяться. И еще ему – совершенно внезапно – захотелось воспользоваться ее предложением. Но недостаточно, чтобы сделать это, когда рядом находились Мерблинг и Эванс, навострившие уши.
- Я завтра воевать не буду, - сказал он, и боль, которую он испытал, произнеся это вслух, напугала его.
- Не будете? Почему? - в ее голосе слышалось удивление и немаленькое неодобрение.
- Это долгая история, - сказал он, пытаясь быть терпеливым. - И это не ваше дело. Послушайте. Я ценю ваше намерение, но я же говорил: вы не шлюха, по крайней мере, пока. И вы не моя шлюха. - Хотя его воображение было занято образами того, что могло бы случиться, если бы она пробралась к нему в койку, прежде чем он бы окончательно проснулся … Он решительно отбросил эту мысль и, взяв ее за плечи, развернул.
- Возвращайтесь в свою постель, - сказал он, но не удержался и похлопал на прощание ее по прекрасной заднице. Она повернула голову и сердито посмотрела на него через плечо.
- Трус! - сказала она. - Мужчина, который не хочет трахаться, не станет драться.
- Что? - на мгновение он подумал, что на самом деле она не сказала этого, но она сказала.
- Вы меня слышали. Спокойной ночи!
Он настиг ее в два шага, схватил за плечо и развернул к себе.
- И от кого вы слышали эту мудрость, позвольте спросить? От вашего доброго друга, капитана Харкнесса? - он не был по-настоящему зол, но потрясение от ее неожиданного визита, все еще бродило в его крови, и он был раздражен. - Разве я спас вас от содомии, чтобы вы тыкали мне в лицо моими обстоятельствами?
Ее подбородок приподнялся, и она тяжело дышала, но не сдавалась.
- Какие обстоятельства? - спросила она.
- Я говорил, черт побери. Вы знаете, что такое армия конвенции?
- Нет.
- Ну, это долгая история, и я не буду рассказывать ее вам, стоя в одной рубашке посреди лагеря. А теперь идите и позаботьтесь о своей сестре и ребятах. Это ваша работа; о себе я сама позабочусь.
Она резко выдохнула.
- Несомненно, позаботитесь, - сказала она с максимальным сарказмом и многозначительно взглянула на его член, который тыкался в рубашку, давая знать о своих настоятельных желаниях.
- Scheisse, - коротко повторил он, затем схватил ее в медвежьи объятия и поцеловал. Она сопротивлялась, но с первого мгновения он понял, что ее борьба направлена не на то, чтобы освободиться, а на то, чтобы еще больше спровоцировать его. Он сжал ее сильнее, пока она не перестала дергаться, но некоторое время не прекращал целовать.
Наконец, он отпустил ее, тяжело дыша; воздух словно дышал горячей смолой. Она тоже задыхалась. Он мог бы взять ее. Хотел. Поставить ее на колени в траву возле палатки, задрать ей рубашку и взять сзади. Это займет только секунды.
- Нет, - сказал он и вытер рот тыльной стороной ладони. - Нет, - повторил он, уже более решительно. Каждый нерв его тела жаждал ее, и будь ему шестнадцать, все давно бы закончилось. Но ему было не шестнадцать, и у него хватило самообладания снова развернуть девушку. Он обхватил ее шею одной рукой, а другой сжал ягодицу.
- Когда мы доберемся до Нью-Йорка, - прошептал он, наклоняясь к ее уху, - я подумаю еще раз.
Она напряглась, и ее ягодицы затвердели в его руке, но не отстранилась и не попыталась укусить его, чего он почти ожидал.
- Почему? - спокойно спросила она.
- Это тоже долгая история, - сказал он. - Спокойной ночи, Джейн. - И, отпустив девушку, ушел в темноту. Неподалеку раздался бой барабанов, объявляя подъем.