Оболенская Светлана Валериановна: другие произведения.

Какие бывают историки -2. Памяти А.Я. Гуревича

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
Оценка: 7.00*4  Ваша оценка:

  В очерке "Какие бывают историки" я привела мою примитивную, ненаучную, может быть, сомнительную классификацию историков - "первооткрыватели", архивисты, ремесленники, художники - и попыталась рассказать об историке-художнике А.З.Манфреде. На этот раз героем моего рассказа будет "первооткрыватель" - один из крупнейших историков второй половины ХХ века - Арон Яковлевич Гуревич. 12 мая 2009 г. ему исполнилось бы 85 лет. Он умер 5 августа 2006 г.
  Его труды уже много раз были предметом научного анализа. Мне же в этом очерке хочется показать Арона Яковлевича не столько как ученого, сколько как человека, с которым мне посчастливилось близко сотрудничать в последние лет пятнадцать его жизни. Но ведь для всякого настоящего ученого жизнь - это занятие наукой, поэтому без разговора о науке, конечно, не обойтись. Но это не будет анализ научного творчества Гуревича, а лишь нечто вроде развернутого примечания. Будучи, согласно собственной квалификации, историком - ремесленником, не считаю себя компетентной для большего.
  
  Среди тринадцати монографий, написанных и изданных А.Я. Гуревичем, одна из лучших, а, может быть, даже лучшая его книга - "Категории средневековой культуры", вышла в свет в 1972 г. В конце 70-х гг. она была переведена на ряд западноевропейских языков. Известный оксфордский историк А. Мэррей в рецензии на эту книгу написал: читая ее, он почувствовал, что Россия во второй раз поразила его. Первым потрясением было то, что в космос впервые полетел русский - Юрий Гагарин. А вторым стало для рецензента появление в России этой книги Гуревича.
  И действительно - в сложившейся после разгрома Пражской весны 1968 года ситуации, которую принято называть периодом "застоя", советская историческая наука, образно говоря, погрузилась в глубокий сон. И вот вышла в свет написанная советским историком книга, абсолютно не связанная марксистскими догмами и являвшаяся подлинным прорывом в изучении не только истории средних веков, но и в изучении истории вообще. Гуревич был медиевистом, специалистом по истории средних веков, блестящим знатоком средневековых источников и литературы. Но книга "Категории средневековой культуры", по содержанию своему и по источниковой базе соответствующая названию, получила гораздо более широкое значение, нежели изучение только средневековой культуры. Его особый интерес к философии и методологии исторических исследований, совершенно новый у нас подход к работе с историческими источниками сделали его поистине первооткрывателем новых путей исторических исследований - для русских историков. В чем состояли эти новые пути - я очень коротко скажу ниже. А пока об А.Я Гуревиче - старшем научном сотруднике Института всеобщей истории АН СССР.
  
  В общественной жизни доперестроечного Института всеобщей истории Арон Яковлевич не был заметной фигурой. Другие люди выступали на Ученых советах и разного рода собраниях. Я его видела только в коридоре, где часто стояли группы по три-четыре человека - и Гуревич что-то обсуждал с Л М. Баткиным, В.С. Библером, Ю.Л. Бессмертным. Они рассказывали друг другу последние новости, смеялись , спорили. Арон Яковлевич в неизменной рыжей кофте с обшитыми кожей локтями, с трубкой в зубах, быстрый и живой. Все мы знали, что это, может быть, самый значительный человек в нашем заведении. А много лет спустя наш директор говорил мне (и не только мне), что на Западе наш Институт знают именно потому, что там работает Гуревич. "Спрашивают,- говорил директор, - Институт всеобщей истории? Это где Гуревич?
  "Нельзя сказать, что появление книги "Категории средневековой культуры" было для нас такой же неожиданностью, как для английского ученого. А.Я. Гуревич еще в 60-х гг. своим подходом к проблемам исторических исследований, своим интересом и особым вниманием к западной историографии, которая официально считалась у нас никуда не годной, - и ее требовалось неустанно подвергать строжайшей марксистской критике, - а также и своими политическими принципами и взглядами существенно отличался от тех, кто всякую свою работу без малейшей научной необходимости обильно уснащал ссылками на труды Маркса, Энгельса, Ленина или, во всяком случае, в списке использованных работ помещал соответствующие названия.
  Арон Яковлевич никогда не был диссидентом и общественно-политической деятельностью не занимался. Это было не его амплуа. Но со студенческих лет, когда в годы антисемитской кампании против "безродных космополитов" он в числе небольшой группы студентов на разгромном собрании в МГУ аплодисментами поддерживал своего учителя А. И. Неусыхина, подвергавшевося шельмованию, его отличала неизменная твердость общественной позиции и стойкость перед лицом преследований. Он говорил: нападки не украшают жизнь, но укрепляют в исследователе стремление не идти на компромиссы. Действительно, А.Я Гуревич в науке никогда не шел на компромиссы, и это глубоко личностное, нравственное начало, соединенное с силой мысли, высоким профессионализмом давало высокие результаты в научном творчестве
  Репертуар преследований инакомыслящих и вообще просто умевших размышлять над советской действительностью был в нашей стране чрезвычайно разнообразен: от ареста и расстрела до создания помех и препятствий в повседневной жизни. На долю Гуревича выпали препоны в научной деятельности. Сколько пришлось ему пережить публичных экзекуций и мелочных придирок! А невозможность установить живой контакт с зарубежными учеными! Он был "невыездным" - занимаясь всю жизнь историей западноевропейского средневековья, Арон Яковлевич смог увидеть Западную Европу и установить эти живые контакты только тогда, когда основные его книги были уже написаны. На вопрос, какими были бы они, если бы он мог увидеть те страны, история которых давала ему материал для анализа, он, подумав с минуту, ответил, что в основном были бы такими же, но писал бы он их, все же, наверное, по-другому.
  По окончании аспирантуры талантливому молодому ученому не нашлось места в Москве, где он родился и прожил всю жизнь, и после долгих поисков работы ему удалось, как он сам говорил, "приткнуться" преподавателем пединститута в г. Калинине (ныне Тверь). Он проработал там целых шестнадцать лет. На выходные ездил в Москву, где оставалась семья - жена и дочь. И главное в Москве - при малейшей возможности спешил в библиотеку - работать, работать, работать над тем, что составляло смысл его жизни. И работа приносила богатые плоды. Главные его труды были написаны, изданы и переведены на множество иностранных языков еще до тех перемен, которые начались после смерти Л.И.Брежнева
  
  Когда в 1980-х гг. в жизни нашей страны произошли, как говорил Гуревич, "тектонические сдвиги", историки получили возможность писать обо всем и так, как они хотели. Но скованные глубоко укоренившимися марксистско-ленинскими догмами, они просто растерялись. Как быть? Как теперь писать свои нетленные труды? Как поступать с этим историческим материализмом - многолетней путеводной звездой? А как быть с той ложью, которая пронизывала труды многих историков? И как преодолеть глубокую отсталость советской исторической науки, встать вровень с историками западного мира? Прежние методы явно не годились, новые предстояло еще обдумывать и создавать
   А для Гуревича таких трудностей не существовало. Постоянно обращаясь к опыту западной исторической науки, он давно уже понял глубокие перемены, происшедшие в мировой исторической науке, проник в существо методов знаменитой исторической "школы Анналов", стал ее горячим приверженцем и понимал необходимость глубокой методологической "перестройки" советской историографии.
  В первые же месяцы "перестройки" с радующей неожиданностью выявилось и его общественное, гражданское лицо. В нашем Институте всеобщей истории, где царило ничем не нарушаемое затишье, и руководство не собиралось ничего менять, он, в сущности, первым публично заговорил о "перестройке" в науке. Прежде не посещавший никаких ненужных собраний, он теперь постоянно стоял на трибуне или из зала требовал внимания к своим речам. Он говорил о необходимости сделать ведущим направлением новых исследований историю культуры, установить тесную взаимосвязь с зарубежными историками, пересмотреть и обновить методологические основы советской историографии. Не менее важно, - твердил он, - демократизировать всю деятельность научно-исследовательских институтов, ввести выборность Ученых советов, выборность руководства, преодолеть пагубный разрыв между исследовательской работой историков и преподаванием на исторических факультетах, сделать высшие учебные заведения центрами не только обучения, но и исследовательской работы.
  Он открыл свой, существующий до сих пор семинар по исторической психологии (теперь он называется семинаром по исторической антропологии), собиравший огромное количество участников, вместе с Ю.Л. Бессмертным и Л.М. Баткиным основал ежегодный альманах "Одиссей", мгновенно приобретший широкую популярность, и функционирующую до сих Группу по изучению истории культуры - теперь она называется Центром по изучению исторической антропологии.
   Здесь нужно сказать, что история культуры, которой занимались сотрудники той Группы, понималась не как история развития литературы, искусства и т.д., но как ментальность - " коллективное мировиденье" людей одного общества и одной эпохи, те неосознанные психологические, умственные и эмоциональные установки, определяющие характер общества и его членов.
  Соратники и друзья Гуревича знают, сколько трудностей разного рода ему приходилось преодолевать. Общее состояние исторической науки, до сих пор еще сохраняющийся разрыв между исследовательской работой и преподаванием в высших учебных заведениях, наконец, существующее и поныне непонимание и недоверие многих коллег к "другой" истории, главным представителем которой у нас был А.Я Гуревич - вот главные из них.
  Западный научный мир давно признал его огромные заслуги. Он был членом Королевского исторического общества Великобритании, Американской академии медиевистики, Королевской Академии наук Бельгии, Королевской Академии наук Нидерландов, Европейской Академии, Королевского норвежского научного общества (академии), избран был почетным доктором Лундского университета и почетным доктором университета в Познани.
  И только у себя на родине, в кругу именитых ученых членов Академии наук, Гуревич так и не нашел официального признания. И даже тогда, когда, казалось бы, ситуация изменилась, он не был избран членом Российской Академии наук - по причинам, весьма далеким от научных. Помимо того, что вакантное место академика всегда оказывалось нужнее другому ученому, немалую роль играла национальная принадлежность Арона Яковлевича. Для него самого национальность человека не имела значения, и он любил повторять фразу своего любимого героя - французского историка Марка Блока, расстрелянного гитлеровцами во время войны. "Я еврей, - писал Блок, - но не вижу в этом причины ни для гордыни, ни для стыда, и отстаиваю свое происхождение лишь в одном случае: перед лицом антисемита". Но российские академики рассуждали да и рассуждают, по-видимому, по-другому. Позор!
  Университеты многих западных стран считали за честь пригласить его, ученого из России, для чтения лекций и для исследовательской работы, а что касается Московского университета, - шутил Арон Яковлевич, - то я до сих пор точно не знаю, на каком этаже расположен исторический факультет. Он время от времени читал лекции только на философском факультете.
  На истфаке МГУ его талант педагога, лектора остался невостребованным. А он был поистине златоуст.
  
  Традиционная медиевистика так и не восприняла ту "другую историю", которой занимался Гуревич. Но что же это такое - "другая история" Гуревича?
  В августе 1991 года среди защитников Белого дома, проводивших ночь в ожидании новых событий, находился мой коллега. Он рассказал кому-то, что работает в Институте истории в группе Арона Яковлевича Гуревича.
  - Вот как, - сказал один из слушателей, - это тот Гуревич, что придумал ментальность?
  Нет, Арон Яковлевич не придумал понятие ментальности, тем не менее, вопрос был вовсе не пустым, потому что у нас в стране именно он, введя в научный обиход понятие ментальности и детально разработав его, поместил во главу угла нового для нас направления исторической науки, которое теперь именуется исторической антропологией.
   Свой путь в исторической науке А.Я. Гуревич начал традиционно, как социальный историк. Но уже в первых работах был заметен его интерес к "образу чувств и мыслей" людей, творящих историю. Введение понятия ментальности, менталитета упорядочило и структурировало этот его интерес.
  Людям, живущим в одну и ту же эпоху в составе одного и того же общества, принадлежащим к одной культуре, присущ общий "умственный инструментарий", общая "психологическая оснастка", общее мировиденье, определяющие коллективные психологические установки и приемы поведения. людей. Это и есть ментальность, формирующаеся у человека с детских лет в общении ребенка с родителями, с другими людьми, с природой; в приобщении его к религии, в процессе включения его в социум и усвоения обычаев, представлений, способов поведения и ценностных ориентаций в обществе.
  . И в действиях людей, творящих социальную историю, ментальность играет не меньшую роль, чем объективные процессы развития экономики. Раскрытие "человеческого" содержания истории - такова главная задача историка, - заявил Гуревич. Исследование этой темы в рамках истории западноевропейского средневековья составляло содержание и смысл всех его исследовательских работ.
  Такой "антропологический" поворот в исторической науке давно уже произошел в западной историографии. Изучая работы французских историков, составивших группу "школа Анналов"( по наименованию созданного Марком Блоком и Люсьеном Февром журнала "Annales"), Гуревич учился и шел вперед, анализировал и делал выводы о недостаточности изучения "внешней" стороны прошлого и необходимости изучать мир людей, их представлений об окружающем мире, их систему ценностей, их поведение
  Советские, а затем российские историки, наученные принципам исторического материализма и оперирующие такими категориями, как производительные силы и производственные отношения или классовая борьба принять "другую" историю Гуревича не могли.
  
  Судьба была немилосердна к Гуревичу и принесла ему безмерные испытания. Последние свои книги и множество статей он уже не писал, а диктовал своим помощникам. Вот, например, как шла его работа над книгой воспоминаний, которую я очень советую прочитать. Она озаглавлена так - "История историка" ( М., 2004). В ней много сугубо специальных моментов, но тем не менее каждый, кто интересуется историей нашей страны после 1917 года, найдет в ней для себя что-то интересное. Конечно, прежде всего, это рассказ о становлении, о жизни и работе Арона Гуревича - одного из крупнейших русских историков второй половины ХХ века. Но, в сущности, это портрет (или автопортрет) "шестидесятника" ученого на фоне истории нашей страны 30 - 90-х гг. ХХ века.
   Примерно за год - два до выхода в свет этой интереснейшей книги Арон Яковлевич задумал выступить в рамках своего семинара с устными воспоминаниями. И в течение нескольких месяцев в битком набитой аудитории он в течение часа (а иногда и дольше - когда сам увлекался или слушатели просили продолжать) рассказывал собравшимся о своей жизни и работе. Приходили люди разных возрастов, много бывало молодых - студентов, аспирантов. Этой аудиторией он особенно дорожил и каждый раз по окончании выступления спрашивал, много ли было молодых ребят.
  Я помогала Арону Яковлевичу на всем протяжении подготовки этих воспоминаний к печати. Его выступления мы записывали на диктофон, а затем я расшифровывала записи, вводила их в компьютер, распечатывала и читала Арону Яковлевичу. Я приходила к нему домой, в его маленькую комнату, где главным предметом интерьера были, разумеется, книги, садилась рядом с ним и начинала читать текст, предварительно несколько отредактированный мной - конечно редактура эта абсолютно не касалась содержания, а только устраняла то, что свойственно устной речи - повторение слов, очень редко вкрадывавшиеся в речь слова-паразиты и т.п. Автор слушал внимательнейшим образом, часто прерывал меня, что- то исправлял в тексте, дополнял, иногда диктовал довольно большие новые куски. Перерыв - Арон Яковлевич уходил на дальний балкон с трубкой, покурить, потом мы пили кофе, и опять за работу. А когда я кончала читать расшифрованный и уже исправленный им кусок, он просил прочитать все еще раз, и тогда работа на этот день была кончена.
  Всякий раз я поражалась тому, что он, с одной стороны, отлично помнит предыдущую часть, даже слова все помнит, а с другой - что при чтении текста всегда наступали моменты импровизации.
  В воспоминаниях вырисовывался образ человека необыкновенно увлеченного и упорного, нашедшего в науке свой особый путь и твердо следовавший по этому пути, отбрасывая все препятствия, совершенствуя свои знания и свой метод, открывая новые перспективы и отважно сражаясь с оппонентами, которые часто применяли далеко не только научные средства борьбы. На этом пути его не остановила даже слепота. Для Арона Яковлевича это была, конечно, ужасно болезненная тема. Сказал как-то: "Вот иногда, когда что-то меня заинтересует, я вдруг, забывшись, думаю - сделаю то или это... И тут же прихожу в себя - да ничего ты не можешь сделать..."
  Но в действительности он сделал очень много - куда больше и лучше, чем иные его коллеги.
  Когда мы кончили читать весь текст воспоминаний, А.Я.попросил прочесть ему все подряд еще раз, И снова правил, дополнял, исправлял, совершенствовал. Наконец, решили остановиться. Я распечатала текст, и он перешел в руки дочери Арона Яковлевича. Только она могла, конечно, осуществить последнюю, окончательную редактуру.
   И - в издательство
   То лето, когда я работала с А.Я над этой его книгой, я вспоминаю, как очень счастливое время. Я снова училась, и я вспоминала собственную жизнь, ибо мы с Гуревичем - люди одного поколения и отлично понимали друг друга во всем, что касалось эпохи. И я столько интересного узнала из тогдашних разговоров с ним! Мы подружились, и никакие сложности в отношениях, возникшие позже, не нарушили основы нашей дружбы.
  Очень трудно ему было... Раз в неделю он приходил в Институт, всегда присутствовал на заседаниях своего семинара, решал разные организационные вопросы. Его приводили и провожали домой сотрудники Группы, и никогда никто из руководства не предлагал ему, Главному научному сотруднику, во всем мире представлявшему лицо нашего Института, - отвезти его домой на машине! Почти каждый день к нему домой приходили молодые помощники - наши сотрудники, его ученики и последователи. Они читали ему, с листа переводя на русский язык английские, французские, немецкие тексты - так что он оставался в курсе новейшей литературы. Писали под его диктовку. Конечно, и преданная, любящая дочь работала с ним, и внук помогал. Но все же этого было мало - ну, три-четыре часа. А остальное время?
   Арон Яковлевич слушал музыку. Она непрерывно звучит во мне, - говорил он. У него было очень много записей. Помнится, он говорил, что любимые его композиторы - Бетховен и Вагнер. Слушал и аудиозаписи книг, хотя выбор был невелик - ему приносили книги из библиотеки для слепых. Все равно всего этого было недостаточно, слишком много времени оставалось лежать на узком диванчике и размышлять, вспоминать. "Да что поделаешь, - говорил он, - по одежке протягивай ножки".
  Гуревич отнюдь не был ангелом. Горячий и пристрастный, он мог проявить несправедливость, и отношения его даже с соратниками часто бывали весьма сложными, и не было ни малейшей возможности переубедить его в чем бы то ни было. Пересмотреть свою оценку чьей-нибудь личности, смягчиться, простить, пойти на необходимый компромисс - это было не для него... Думаю, что слепота очень повлияла на его характер, сделала более нетерпимым, чем был он прежде. И она отняла у него немалую толику живости и юмора, чем он так славен был прежде
  Несмотря на господствовавшую в его настроениях грусть, он все-таки сумел до конца жить настоящей творческой жизнью. В условиях густой черноты, темноты, не отпускавшей ни на минуту - помню, однажды он сказал: "А знаете, эта темнота не всегда одинакова, иногда она становится яркой, слепящей, это очень тяжело" - его жизнь и творчество стали настоящим подвигом.
  
  
  
  
  
  
  
  
Оценка: 7.00*4  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  П.Працкевич "Код мира (6) - Хеппи-энд не оплачен?" (Научная фантастика) | | Г.Ярцев "Хроники Каторги: Цой жив еще" (Постапокалипсис) | | Е.Шторм "Плохая невеста" (Любовное фэнтези) | | В.Кривонос "Магнитное цунами" (Научная фантастика) | | О.Герр "Защитник" (Любовное фэнтези) | | В.Старский ""Темный Мир" Трансформация 2" (Боевая фантастика) | | И.границ "Ведьмина война 2: Бескрылая Матрона" (Боевое фэнтези) | | Р.Прокофьев "Игра Кота-6" (ЛитРПГ) | | К.Вэй "По дорогам Империи" (Боевая фантастика) | | Р.Цуканов "Серый кукловод. Часть 2" (Антиутопия) | |

Хиты на ProdaMan.ru Тайны уездного города Крачск. Сезон 1. Нефелим (Антонова Лидия)Офисные записки. КьязаЛюбовь по-драконьи. Вероника ЯгушинскаяСчастье по рецепту. Наталья ( Zzika)Ведьма и ее мужчины. Лариса ЧайкаТону в тебе. Настасья КарпинскаяПерерождение. Чередий ГалинаМои двенадцать увольнений. K A AИЗГНАННЫЕ. Сезон 1. Ульяна СоболеваАромат страсти. Кароль Елена / Эль Санна
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "То,что делает меня" И.Шевченко "Осторожно,женское фэнтези!" С.Лысак "Характерник" Д.Смекалин "Лишний на Земле лишних" С.Давыдов "Один из Рода" В.Неклюдов "Дорогами миров" С.Бакшеев "Формула убийства" Т.Сотер "Птица в клетке" Б.Кригер "В бездне"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"