Оболенская Светлана Валериановна: другие произведения.

Еще раз про историков. Борис Федорович Поршнев

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс "Мир боевых искусств. Wuxia" Переводы на Amazon!
Конкурсы романов на Author.Today
Конкурс Наследница на ПродаМан

Устали от серых будней?
[Создай аудиокнигу за 15 минут]
Диктор озвучит книги за 42 рубля
Peклaмa
 Ваша оценка:

  
  Этот очерк-воспоминание - наверное, последний из тех очерков, которые я назвала общим именем "Какие бывают историки". Героя этого воспоминания я знала именно как историка, хотя теперь, когда его давно уже нет на свете, выясняется, что определение "историк" слишком узко для этого человека. Но я все-таки напишу о нем.
   Борис Федорович Поршнев (1905 -1972) - крупнейшая фигура современной науки. Может быть, странно звучит "современной" - ведь он умер еще в 1972 г. Но судьба многих замечательных ученых и их новаторских творений именно такова - они становятся современными лишь после того, как уйдут от нас - в нашей стране особенно, но и во всем мире тоже. Упомяну хотя бы, что главнейший труд Б.Ф. Поршнева "О начале человеческой истории" впервые увидел свет только после его смерти, и сама смерть ученого была, несомненно, связана с трудной судьбой этой книги. Борис Федорович с трудом добился ее издания, пожертвовав целыми главами, важными для выражения его главной идеи. Все было готово к печати. И тут поистине варварская акция - рассыпали набор! Для Поршнева это было страшным ударом. Книга вышла только после смерти автора - в 1974 г., и в урезанном виде. Лишь в 2007 г. усилиями знатока и почитателя ученого О.Т. Вите, проделавшего огромную работу над рукописью автора, удалось издать книгу в полном объеме - такой, как написал ее Поршнев.
  Я была хорошо знакома с Борисом Федоровичем, училась у него, некоторое время работала вместе с ним. Может быть, мое воспоминание будет небезынтересно для поклонников этого выдающегося человека. Вот, например, О. Девяткин пишет мне: "Вы упомянули Б.Ф. Поршнева. Я давно в него влюблен. Не могли бы Вы что-нибудь рассказать о нем"? Попытаюсь рассказать - именно "что-нибудь".
   Заранее предупреждаю, что это всего лишь воспоминание о человеке. Одолеть главный труд Б.Ф. Поршнева мне не по силам, и я скажу о нем лишь несколько слов, предоставляя читателю возможность самому ознакомиться с ним. (www.x-libri.ru/elib/porsh000/index.htm). Коротко содержание и смысл этой главной книги Б.Ф. Поршнева изложил в виде нескольких тезисов О.Т. Вите (http://www.porshnev.ru)
  
   Я познакомилась с Б.Ф. Поршневым в 1946 г., будучи студенткой исторического факультета Московского областного педагогического института (МОПИ). Институт недавно вернулся из эвакуации, Борис Федорович, в эвакуации в Казани профессор и зав. кафедрой истории на историко-филологическом факультете Казанского университета, тоже только недавно вернулся в Москву и работал в нашем МОПИ, где в то время были собраны очень серьезные преподавательские силы. На третьем курсе я записалась к нему в семинар по истории общественной мысли и получила тему: "Теория круговоротов Джамбаттиста Вико". Поначалу чтение толстой синей книги "Основания новой науки об общей природе наций", принадлежавшей перу Вико - крупнейшего итальянского философа эпохи Просвещения XVIII в., творца современной философии истории, вызывало у меня отчаяние - я ничего не понимала. В Исторической библиотеке я многие часы просидела над ней, силясь вникнуть в рассуждения автора и наталкиваясь на недоступные моему пониманию пассажи. Постулаты, пронумерованные аксиомы и королларии к ним. Одна из аксиом звучала так: ведьмы, в то время, когда они сами преисполнены устрашающими суевериями, особенно дики и бесчеловечны.
  Вчитываясь в сочинение Вико и даже не пытаясь поместить его в контекст эпохи XVIII в., я избрала в качестве метода самое худшее, что только могло быть. Пыталась понять, идеалист Вико или материалист; механически искала в нем ростки материалистического понимания истории. Это давало хоть какие-то ориентиры и помогало найти место Вико в развитии идей, конечной точкой которого являлось открытие исторического материализма - того учения, которое, как считалось официальной наукой, "всесильно, потому что оно верно". Б.Ф. вполне поддерживал направление моих мыслей и моей работы. И только когда был написан и прочитан в семинаре реферат, он сказал то, что следовало бы сказать в самом начале работы: теперь нужно разобраться в эпохе, в идейном окружении итальянского мыслителя. А в характеристике, которую он мне написал после окончания семинара, было сказано, что в моей "глубокой работе о теории исторических круговоротов Вико дан марксистско-ленинский анализ мировоззрения этого мыслителя XVIII века, весьма трудного для понимания".
  В общем, это был для меня не лучший опыт. Конечно, ограниченность такого примитивного подхода я поняла довольно быстро; он возможен был, наверное, только в наивные студенческие годы. Но не мог же не видеть этой примитивности наш учитель! Конечно, все, о чем я сейчас сказала, в решающей степени зависело от меня самой и обнаруживало мою неспособность к оригинальному мышлению. Но Борис Федорович? Да очень просто: он был убежденный марксист, и на мою работу смотрел с этой точки зрения. А студенческую примитивность прощал.
  (Впрочем, жаль, что я не могу сейчас прочитать свой реферат. Я утратила его таким образом. Вдруг из деканата поступает распоряжение: всем студентам сдать для ознакомления запись лекций. А у меня не было записей. Тогда сдайте любую запись - на семинаре, например. И я вынуждена была отдать свой реферат о Вико, написанный от руки и, конечно, в одном экземпляре. Обещали вернуть - не вернули. Начальству, по-видимому, нужны были образцы почерка).
   Историк-марксист Борис Федорович Поршнев - человек, не укладывающийся ни в какие оценочные рамки и определения. От него исходила как тогда, так и потом, мощная сила таланта и смелости. Ему интереснее всего было все новое; забыв все на свете, он с головой погружался в это новое, отдавался ему, не заботясь о впечатлении, которое может произвести. Теперь его часто считают догматиком, а он был человеком, умевшим и любившим мыслить широко и свободно, и то, в чем видится догматизм, было его глубоким, искренним и тоже творческим убеждением. Уверена, что Поршнев никогда не руководствовался конъюнктурными соображениями, он не раз говорил, что гордится тем, что он - историк-марксист. К тому же, это не мешало ему понимать и ценить другое.
   Порой бывает обидно за Поршнева: в среде историков он иногда предстает в виде закоренелого (или даже заскорузлого) марксиста, книги которого уже не имеют никакой ценности. Но читатель тех лет видел в них новую постановку вопроса и богатство мыслей. Не лишним будет вспомнить, что книга Б.Ф. Поршнева "Народные восстания во Франции перед Фрондой", опубликованная в 1948 г., вызвала много откликов и интересную полемику прежде всего именно в зарубежной исторической литературе и - что являлось тогда большой редкостью и предметом зависти некоторых коллег, - была тотчас переведена на французский и немецкий языки. Не стоит также забывать, что Поршнев - даже в своих исторических работах, посвященных конкретным событиям (например, "Очерк политической экономии феодализма". М., 1956; "Феодализм и народные массы". М., 1964; "Мелье". М., 1964; "Франция, Английская революция и европейская политика в середине XVII в." М., 1970 ), всегда был историком - теоретиком.
  Тогда, в годы первого знакомства с Борисом Федоровичем, он представал перед нами только как историк, и позже, пятнадцать лет спустя, когда я вновь встретилась с ним как со своим начальником в секторе Новой истории Института истории АН СССР, он тоже был историком, хотя все знали о его особом интересе к философии. Но историки, принадлежащие к своему "цеху", не любят философов как людей, занимающихся "неизвестно чем". И когда доктор исторических наук Б.Ф. Поршнев стал еще и доктором философских наук, это расценили как чудачество или как проявление тщеславия.
  Я никогда не беседовала с Поршневым о том, что происходит в стране, и его общественная позиция осталась мне не известной. Но запомнился один разговор с ним, состоявшийся в 1961 г., вскоре после нашей встречи в Институте истории. Сектору поручили составить записку о школьных учебниках по истории, и Б.Ф., имея в виду мой преподавательский опыт, предложил мне собрать нужные сведения и доложить общеинститутской комиссии, занимавшейся этим вопросом, о состоянии учебников по Новой истории. Я, разумеется, отлично их знала, 14 лет работала в школе. К тому же, поработав в библиотеке, нашла еще несколько учебников, которые сама в преподавании не использовала.
  Обсуждая материалы, подготовленные к заседанию этой комиссии, мы беседовали с Борисом Федоровичем, он спросил, как я себя чувствую в Институте. Разговорились, и он предупредил меня, что повсюду, в том числе и в нашем Институте, есть люди, сотрудничающие с "органами", советовал быть внимательной к некоторым персонажам у нас, назвал два имени, которые я называть не хочу, тем более, что и тогда, и теперь эти имена, вызвал недоверие и усмешку. Много позже о том же самом мне толковал и А.З. Манфред.
   Все, все они были ушиблены - репрессиями или угрозами репрессий.
  (Впрочем, не следовало слишком легкомысленно относиться к такого рода предупреждениям. "Сексоты" среди нас, конечно же, были, и по некоторым признакам, проявлявшимся в их судьбах, а также в поведении, их нетрудно было "вычислить". Только один пример. В конце 70-х гг. одна сотрудница, склонная наедине вести казавшиеся наивными смелые разговоры, как-то спросила меня о Солженицыне: "Нет, но Вы читали "Архипелаг ГУЛАГ"? Что это в сущности такое?" Я проявила наивность, граничащую с глупостью, принявшись рассказывать содержание "ГУЛАГа", заверив предварительно свою собеседницу, что рассказываю не с чужих слов, сама читала).
  О Поршневе говорили как о чудаке, увлекшемся мифической проблемой снежного человека. И хотя еще в 1963 г. вышла принадлеавшая его перу серьезная работа, посвященная проблеме снежного человека, (Б.Ф. Поршнев. Современное состояние вопроса о реликтовых гоминоидах. М., 1963), сколько легенд и правдивых историй рассказывали о нем в связи со "снежным человеком"! В каком-то популярном журнале (кажется, "Вокруг света") был помещен очерк о связанной с этой проблемой экспедицией на Памир, в которой участвовал Борис Федорович. Имелась фотография - он ехал по горной дороге верхом на маленьком ослике, и ноги его почти касались земли. Я так и вижу его высокую фигуру, полное тело, низко сидящую на плечах маленькую, чуть приплюснутую лысую голову в панаме и эти достающие до земли ноги, болтающиеся по бокам ослика. И представляю себе, до какой степени ему было безразлично, каким его видят окружающие, и как он полон был сознания важности совершаемого им! На Кавказе он участвовал в раскопках. Рассказывали: удалось найти скелет, который, как он был уверен, принадлежал снежному человеку. Эксперты не согласились с этим мнением энтузиастов, но Борис Федорович уверял, что во время экспертизы кости подменили местные ученые. Говорили, что настоящие кости он привез в Москву, ящик стоял у него в передней, посетители задевали край ящика, и кости отзывались сухим стуком. Не знаю, что здесь правда, а что вымысел, но это очень похоже на Поршнева.
  Никто не понимал, зачем ему, серьезному историку, этот "снежный человек". Мало кто знал, что этот интерес вовсе не случаен и связан с самыми важными в жизни ученого занятиями.
  В нем были какие-то, на первый взгляд, почти детские странности. Мой научный руководитель, близкий друг Поршнева, Б.Г. Вебер рассказывал смешной эпизод их поездки в ГДР для участия в научной конференции. Их с Поршневым поселили в одном гостиничном номере. Утром Вебер предложил пойти позавтракать в кафе. "Что ты, - замахал руками Поршнев, - зачем деньги тратить, у меня еда с собой". Он извлек из своего видавшего виды портфеля буханку хлеба и растворимый кофе. Кипятильника не было, но Бориса Федоровича это нисколько не смутило, он предложил налить в стаканы горячей воды из-под крана. Вебер не согласился и оставил своего друга уныло завтракать в одиночестве. Конечно, это эпизод в духе советской действительности 70-х гг. "Наши за границей" вообще могли поступать именно так. Однако профессор, ученый, книги которого вызывала живейший интерес на Западе...Он экономил, как мог, чтобы купить что-нибудь домой.
  Или вот еще незабываемый эпизод, произошедший на праздновании шестидесятилетия Бориса Федоровича. Он пригласил нас, сотрудников своего сектора Новой истории, собраться в небольшом отдельном зале ресторана "Прага". Много пили, произносили тосты, главным образом в честь Поршнева и в честь нашего сектора, которым он руководил. И вдруг Борис Федорович, в значительном уже подпитии, но вполне себя контролирующий, взобрался на невысокую эстраду (для оркестра, очевидно, предназначенную) и в манере оперного певца громко запел: "Здравствуй, моя Мурка, здравствуй, дорогая..." Я не знала, что это был коронный номер Поршнева, неизменно повторявшийся в подобных ситуациях. Официант, проходивший мимо нас, негромко сказал: "Веселый у вас начальник...". А Борис Федорович любил петь и серьезно занимался вокалом, брал уроки. О результатах не знаю. "Мурка" - единственное, что я слышала в его исполнении.
   Борис Федорович прослыл в академических кругах человеком, мягко говоря, оригинальным, совершенно непредсказуемым и нелегким в научном и в повседневном общении. Он действительно был человеком в высшей степени пристрастным и часто несправедливым, очень импульсивным и вспыльчивым, не умевшим и не желавшим сдерживать свои эмоции. Он мог неожиданно высказать совершенно необоснованно резкое суждение о почтенном человеке, выразиться недопустимо грубо, действовать, сообразуясь не только исключительно с собственным мнением, но иногда и со своим минутным настроением.
  Несколько первых моих лет в Институте истории Поршнев был заведующим сектором Новой истории, в котором работала и я. Это были довольно тяжелые годы для сектора: Борис Федорович сумел испортить отношения с большинством подчиненных, позволял себе непарламентские действия по отношению к ним, и часто на заседаниях сектора мы замирали в ожидании: что же сейчас произойдет? Но я помню его выступления на этих заседаниях, когда обсуждали чью-нибудь диссертацию или просто книгу, или даже статью. Как он умел найти и подчеркнуть в любой работе самое важное и интересное! Как он умел вывести простую критику или простые похвалы на другой, более высокий уровень, оценить не ясную на первый взгляд, сущность обсуждаемой работы и показать, какие новые повороты возможны и важны при исследовании темы, какие открываются перспективы для исследования! Никто так не умел!
  Однако отношения в секторе складывались так, что в конце концов Поршневу пришлось покинуть свой пост. Для него создали небольшую группу по истории общественной мысли, которая работала больше всего над историей общественных учений в эпоху Просвещения XVIII в. Сам Борис Федорович написал тогда изданную в серии "Жизнь замечательных людей" прекрасную книгу о французском сельском священнике XVIII в., философе- материалисте, утопическом коммунисте, Жане Мелье.
   Здесь я вспоминаю Бориса Федоровича таким, каким видела его уже в последнее десятилетие его жизни. Но вот передо мной написанный А.З Манфредом некролог, опубликованный во "Французском ежегоднике" в 1972 г. Долгие годы А.З. Манфред и Б.Ф. Поршнев были друзьями, но в начале 60-х гг. их разделили не вполне понятные мне расхождения отнюдь не научного свойства. На посту зав.сектором Новой истории Поршнева заменил именно Манфред. О былой дружбе и речи быть не могло. Но некролог, написанный Альбертом Захаровичем в память о друге молодых лет, свидетельствует о том, что расхождения эти ничего не могли изменить в главном. Говоря о Поршневе как человеке большой, яркой одаренности и перечисляя его научные заслуги, Манфред самые впечатляющие строки своей небольшой заметки посвятил воспоминанию, относящемуся к аспирантским временам, когда Поршнев был "высоким, тонким юношей со светлыми волосами, очень подвижным, задиристым, готовым вот-вот ввязаться в спор, полным энергии, бьющей через край", мастером игры в пинг-понг". Он вспоминался автору некролога "чаще всего стремительным, прыгающим через две-три ступеньки вниз по лестнице, беззаботным, беспричинно веселым, совсем молодым, с маленькой ракеткой в руках". А что осталось от этого образа через сорок с лишним лет? Альберт Захарович писал, что встретил Поршнева за несколько дней до его кончины. Борис Федорович быстро и оживленно, "без предваряющих фраз" заговорил о своей работе, о своих планах".. Вот это и осталось - увлеченность, одержимость своим делом. Ведь он принадлежал к числу (и немалому!) тех людей, для которых их дело и их частная жизнь неразделимы. Он был предан науке страстно и бескорыстно, хотя и был очень чувствителен к оценке своей деятельности. Как он хотел стать академиком! Неудача на академических выборах - этом и до сих пор весьма несправедливом и порой даже грязном деле сыграла свою роль, прибавившись к горестному известию о катастрофе с главной книгой. Борис Федорович умер скоропостижно, в академическом санатории "Узкое".
  
  Я думаю, что при жизни Бориса Федоровича Поршнева - сотрудника Института истории и автора работ чисто исторического характера - мало кто представлял себе подлинные масштабы его деятельности как ученого и масштабы его творческой личности. Мало кто понимал, что его "чудачества" со снежным человеком связаны с совершенно новаторскими идеями о происхождении homo sapiens, занимавшими его больше всего на свете.
  Завершая свой очерк, я пребываю в сомнении. Передумав все возможные способы хоть что-нибудь сказать о главном направлении творческой мысли Поршнева, о том, что занимало его мысли еще с 20-х гг. и составляло его главный интерес, я решаюсь только передать не более чем свое впечатление. Меня поразила научная смелость Б.Ф. Поршнева, убежденного марксиста, решившегося, в сущности, выступить с критикой знаменитой работы Ф. Энгельса о роли труда в процессе превращения обезьяны в человека и утверждать, что решающую роль в становлении homo sapiens сыграл не труд - во всяком случае, не так, как это трактовал Энгельс, - а речь, речевая коммуникация, свойственная только человеку. Может быть, это мое не вполне отчетливое впечатление натолкнет кого-нибудь на мысль - а не прочитать ли книгу Поршнева?
  Могли ли чиновники от науки примириться с таким потрясением священных основ? Вот и рассыпали набор книги, и, в сущности, погубили замечательного человека.
  
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com В.Василенко "Статус D"(ЛитРПГ) Д.Куликов "Пчелиный Рой. Уплаченный долг"(Постапокалипсис) Н.Трой "Нейросеть"(Киберпанк) А.Минаева "Академия Алой короны. Обучение"(Боевое фэнтези) Б.Ту "10.000 реинкарнаций спустя"(Уся (Wuxia)) Е.Кариди "Черный король"(Любовное фэнтези) Н.Трейси "Селинда. Будущее за тобой"(Научная фантастика) В.Соколов "Мажор 2: Обезбашенный спецназ "(Боевик) Д.Сугралинов "Дисгардиум 3. Чумной мор"(ЛитРПГ) М.Зайцева "Трое"(Постапокалипсис)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"