Оченков Иван Валерьевич: другие произведения.

Смоленский поход. Продолжение

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Реклама:
Новинки на КНИГОМАН!


Оценка: 7.73*362  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Медленно, но движемся...

   Увы, воевода не воспользовался моим щедрым предложением, и вскоре канонада возобновилась с прежним ожесточением. Пока пушкари, раззадоренные обещанием щедрой платы, посылали в сторону вражеских укреплений ядро за ядром, посоха работала не покладая рук. Ван Дейк не стал ограничиваться возведением одной большой батареи перед каждым проломом, напротив, воспользовавшись тем, что пытавшиеся вести ответный огонь пушки были вскоре подавлены, были выкопаны еще две траншеи. Начинаясь почти параллельно стенам, они постепенно приближались к ним, и заканчивались еще двумя батареями, вооруженными пушками поменьше. Получившееся укрепление напоминало в плане полумесяц, обращенный рогами к противнику. На концах этих рогов и располагались контр-батареи, названные так моим неугомонным инженером. На вопрос, для чего они нужны, Рутгер принялся чертить на земле план.
   - Извольте видеть, ваше величество, - начал он свои пояснения, - наши брешь-батареи, вне всякого сомнения, сметут эти жалкие укрепления, возведенные поляками на местах проломов. Однако ничего не мешает осажденным возвести вокруг ретрашемент и усилив его пушками, дожидаться нашей атаки.
   - И когда в пролом хлынут войска, они фланговым огнем заставят их умыться кровью, - задумчиво проговорил я.
   - Именно так бы и случилось, но теперь мы можем нашими контр-батареями разбить их ретрашемент!
   - Пушки маловаты.
   - О, нет, они вполне достаточны. Знаете, что будет, если ядро заденет кирпичную стену?
   - Отскочит рикошетом?
   - И вызовет целый шквал кирпичных осколков!
   - А это что за подкоп, планируешь подвести мину под стену?
   - О нет, ваше величество, для такого предприятия моих знаний маловато, да и какой же это подкоп? Это крытая сапа, по ней ваши солдаты без потерь смогут пройти к вражескому рву и начать атаку оттуда.
   - Из такой узкой траншеи? - усомнился я, - вряд ли их там много поместится.
   - А зачем им там помещаться? Пусть идут в ров, там будет конечно не сильно уютно во время стрельбы, но как только она прекратится можно будет атаковать.
   - А осажденные не проникнут по ним на батареи? Мне только заклепанных пушек не хватало!
   - А вот для этого ваши мушкетеры и казаки каждую ночь, по очереди, дежурят на укреплениях. К тому же, если они решатся на вылазку, то делать им это придется под огнем брешь-батареи. Впрочем, поляки очевидно, заметили эти работы и точно также считают их подкопом. Так что они сейчас, скорее всего, лихорадочно пытаются определить его место, с тем чтобы взорвать.
   - Что же, дружище, пожелаем им удачи, - рассмеялся я, глядя как улыбается перемазанный землей Ван Дейк.
   Тот в ответ облегченно вздохнул и, помявшись, проговорил:
   - А я уж думал, вы разгневаетесь.
   - Отчего же?
   - Ну, вы же обещали противнику штурм на третий день, а тут работы минимум еще дня на четыре...
   - Ты полагаешь Глебович на меня в претензии? - Удивленно спросил я. - Знаешь, дружище, даже если и так, то мне плевать. Пусть они сначала ждут штурма, как неминуемого страшного суда, затем удивляются что он еще не начался, затем пусть решат, что его и вовсе не будет, и все это лишь пустые угрозы. И вот тогда мы атакуем, и горе рискнувшим встать на нашем пути!
   Решающий момент приближался с каждым часом. Непрерывный огонь все более превращал деревянные укрепления в груды развалин, а землекопы были уже совсем рядом с целью. В траншее, примыкающей, к батарее, стояли, сохраняя строй, мои "людоеды". Я по привычке всматривался в их лица, иногда кивая знакомым. Один из капралов отставил в сторону свой протазан и, сняв с головы каску, поклонился мне.
   - Курт из Ростока, - узнал я его, - как поживаешь приятель?
   - О, ваше величество помнит меня!
   - Конечно, ты же первый перешел ко мне на службу из этого полка, к тому же ты из Мекленбурга.
   - Да, вы мой герцог, а я ваш подданный.
   - Что скажешь про этот город, парень?
   - Мы уже осаждали его, когда служили королю Сигизмунду. Но тогда у нас не было таких славных пушек, и мы проторчали тут чертову уйму времени, пока смогли взойти на стены.
   - А сегодня сможете?
   - После того как ваши пушки неделю перемешивают их с дерьмом? Конечно!
   Пальба еще продолжалась, когда "людоеды" начали движение. Один за другим проходя узкими проходами в ров, они накапливались для решительной атаки. Особенно трудно было протащить по ним лестницы, но с этим кое-как справились. Пики же тащить не стали вовсе, ограничив вооружение пикинеров шпагами, тесаками и глефами. Пролетавшие над головами ядра заставляли наемников пригибаться, но постепенно, убедившись, что они не причиняют вреда, солдаты повеселели. Наконец, утомленные пушкари прекратили пальбу. Такое случалось и раньше, правда, ненадолго. Так что, осажденные продолжали оставаться в своих укрытиях, не решаясь выглянуть в сторону противника. Тем неожиданней был звук трубы, разрезавший хрупкую тишину. Пока часовые напряженно всматривались в сторону осадных батарей, пытаясь понять что происходит, "людоеды" установили лестницы и в полной тишине стали карабкаться на вал. Первыми заметили начинающуюся атаку наблюдатели с башен, не подвергавшихся обстрелу. Увидев упорно карабкавшихся по фасам наемников, они подняли тревогу и открыли по ним фланговый огонь. Ван Дейк напрасно говорил, что Смоленск годится только против татар. Стены и башни кремля имели три пояса батарей, надежно фланкировавших все пространство перед ними. Однако, захватив город, король Сигизмунд, имел неосторожность приказать вывести большинство пушек в другие крепости Речи Посполитой, в основном в Оршу. Те же не многие что остались были изрядно прорежены огнем осадных батарей, таким образом, сейчас по атакующим вели огонь лишь жалкие остатки былой огневой мощи цитадели. И хотя поле перед стенами усеяло немало фигур в кирасах и шлемах, но основная масса ревущих от ярости пехотинцев ворвалась в пролом и сцепились в яростной схватке с польскими жолнежами. Впрочем, ничего еще было не решено. Поляки и литвины ожесточенно сопротивлялись наседающему противнику. Сабли с жалобным звоном встречались со шпагами, копья ломались о глефы, а дикие крики дерущихся перемежались со стонами раненых и умирающих. На какое-то время установилось хрупкое равновесие, когда ярость атакующих, разбивалась о стойкость обороняющихся, но любая пушинка, опустившаяся на чашу весов, могла склонить их в ту или иную сторону. Поняв это, командовавший этим участком каштелян Иван Мелешко послал одного из шляхтичей к воеводе за подмогой.
   - Ясновельможный пан воевода, - обратился тот, добравшись до Глебовича, - прикажите спешиться гусарам, и мы скинем немецких изменников и схизматиков в ров!
   - Увы, у меня нет такой возможности, - покачал в ответ головой старый вояка.
   - Как же так? - изумился посланник.
   - Вы, ясновельможный пан, думаете, что мекленбургский дьявол атакует только вас? - горько усмехнулся Глебович, - посмотрите хорошенько, атака началась с трех сторон одновременно. И везде положение такое же, как у вас. Я могу поддержать нашу оборону только в одном месте, но не в трех сразу! Идите и передайте пану каштеляну мою волю: - держаться пока есть силы!
   По дну рва перед Шейновым валом протекала небольшая речушка, скорее даже ручей, тем не менее, не позволивший сделать подкопы, и атаковавшие с этой стороны казаки были вынуждены идти на приступ по чистому полю. Каждый из них идя в атаку, тащил с собой связку хвороста или корзину с землей, которой старался прикрыться от огня. Добежав до рва, они бросали свою ношу вниз, и, отскочив в сторону, освобождая дорогу следующему, брались за самопал или лук и начинали стрелять по противнику. Вскоре получилась узкая дамба, по которой казаки прошли в пролом. Оборонявшиеся встретили их ужасающим ружейным огнем, но они, теряя товарищей, продолжали рваться вперед. Наконец, достигнув вражеских укреплений, станичники тут же довели дело до сабель. Поляки и литвины оставили свои мушкеты и тоже взялись за белое оружие. Корабеллы, кончары и наздаки* опускались на головы атакующим, доказывая превосходство благородных шляхтичей над, взявшим в руки оружие, быдлом. Однако, те продолжали насыпать перешеек, расширяя его и все новые толпы казаков переходили ров и вступали в схватку. Вскоре им удалось потеснить своего противника, и отчаянная борьба закипела на полуразрушенных укреплениях.
   ----------------------------------------
   *Корабела - род сабли. Кончар и наздак. - Оружие, предназначенное для пробивания доспехов.
   Анисим Пушкарев командовавший стрельцами, подошел к делу творчески. Не понаслышке зная тактику мекленбуржцев, он приказал своим людям изготовить некоторое количество гренад. Достать или изготовить железные корпуса не было никакой возможности, но, как говорится, голь на выдумку хитра. Стрельцы ухитрились обойтись небольшими керамическими кувшинами, внутрь которых насыпался порох вперемешку с речной галькой, а в заткнутой горловине устраивались фитили. Пока осадные пищали посылали во врага свои последние гостинцы, импровизированные гренадеры, где ползком, где бегом подобрались к бойницам на башнях и перед самой атакой закинули внутрь свои "чертовы яблоки". Что характерно - добровольцев не было, а охотники в гренадеры были выбраны по жребию. Как не несовершенны были эти самодельные гренады, но свою роль они сыграли. Не знаю, удалось ли кого убить из оборонявшихся, но напугать грохотом и дымом определенно получилось. Так что пока стрельцы и посоха засыпали ров фашинами, им почти никто не мешал, а когда, пришедшие в себя поляки, все же открыли огонь, ратники стремянного полка уже были на полуразрушенных стенах, рубя бердышами обороняющихся ляхов.
   Впрочем, легкой победы не получилось. Командовавший польской артиллерией маэстро Пелегрини довольно быстро сообразил, чем именно грозят осажденным выдвинутые вперед контр-батареи и принял меры. Несколько снятых со стен малых пушек были водружены на самодельные лафеты и приготовлены на случай штурма. Как только атакующие начинали одолевать, подчиненные хитроумного итальянца выдвигали вперед свои импровизированные полевые орудия и брали немцев и русских на картечь. Не все сделанные на скорую руку лафеты выдержали более одного двух залпов, но первую атаку полякам почти везде удалось отбить со значительным уроном для атакующих. Однако, Ван Дейк тоже не даром ел свой хлеб и как только отбитые немцы скатились в ров рикошетирующие батареи смели своим огнем торжествующих жолнежей.
  
   Пока наемники, казаки и стрельцы отчаянно дрались на стенах, Корнилий вывел свою хоругвь оврагами к башне под странным названием "Веселуха", рядом с которой стена была немного ниже. Взятые ими с собой лестницы все равно оказались коротковаты, но с них нескольким удальцам удалось закинуть кошки, зацепившиеся острыми крюками за зубцы стены. У осажденных были в этом месте лишь несколько часовых, в основном из числа легкораненых. Те, впрочем, успели поднять тревогу, и попытались дать отпор обнаглевшим казакам, карабкающимся по веревкам на стены. Одного из нападающих застрелили, второго скинули вместе с кошкой, но остальным удалось взобраться на стену. Федор Панин, Ахмет и еще несколько человек, хорошо владеющих луком, прикрывали их, посылая в редких защитников стрелу за стрелой, и вскоре участок стены был занят. Вслед за первыми на стену поднялись еще несколько человек во главе с самим Михальским. Быстро оглядевшись, они двинулись по крытой галерее в сторону ближайших ворот. Подоспевшие к месту прорыва жолнежи, быстро очистили стену от нападавших. Однако сам Михальский и его люди, остались незамеченными.
   Отчаянными усилиями каштеляну и его людям удалось отбросить, остервенело рвущихся вперед "людоедов". Как не старались те пробиться сквозь ряды защитников, но на сей раз, поддержанная пушками итальянцев, польская доблесть взяла верх над немецкой муштрой. Вырубив в яростной схватке успевших взойти на валы наемников, жолнежи и шляхтичи заставили остальных, обратится в беспорядочное бегство. Однако торжествовать им пришлось недолго, ибо тут же заговорила ужасная русская артиллерия. Огромные каменные и железные ядра с грохотом врывались в брешь занятую горсткой защитников. Летящие во все стороны осколки и поднятая пыль, казалось закрыла небо и погрузила грешную землю во тьму. Одно особенно удачно пущенное русскими ядро ударилось в стену, окатив защитников кучей битого кирпича. Отскочив от стены, она продолжила свой путь, прокладывая просеку между, считавших что находятся в полной безопасности, жолнежей. Наконец уже потеряв свою убойную силу злосчастный снаряд ткнулся в наскоро сделанный лафет польской пушки и сломав колесо остановился. Пока немногие уцелевшие с изумлением смотрели на злосчастное ядро, обстрел снова затих, и немецкие наемники опять поднялись в атаку.
   Перекрестившись Мелешко поднял свою саблю, пытаясь подбодрить соратников.
   - Смотрите, братья панове, - кричал он держащихся вокруг него жолнежам и шляхтичам, - эти немецкие собаки уже знают вкус наших сабель и не так охотно идут в бой! Так давайте скинем их в ров еще раз, только не будем выходить вперед, когда они побегут, тогда пушки этого проклятого мекленбургского еретика не будут нам страшны.
   Поляки и впрямь приободрившись кинулись на врага так словно и не было этих ужасных потерь. "Людоеды" же, в свою очередь, не так рьяно атаковали и, казалось что еще минута и атака снова будет отбита, но к пролому уже подходили стройные ряды мекленбуржцев.
   Пока остатки венгерско-немецкого полка в очередной раз прыгали в ров, к пролому на прямую наводку подкатили пушки, и по торжествующим полякам хлестнула картечь. Такой подлости защитники не ожидали, и многим из них подобная непредусмотрительность стоила жизни. Я в этот момент, не иначе как сдуру, прошел галереей в ров и тут же оказался в окружении прыгающих отовсюду беглецов. Наступил решающий момент, я знал что солдаты Гротте уже рядом и если мы все вместе атакуем победа у нас в кармане.
   - Стойте, мерзавцы! - Закричал я на сбившихся в кучу наемников, - вы что, сукины дети, и вправду думаете жить вечно? Тогда вы нанялись не к тому человеку! Vorwarts!!!
   С этими словами я, поскальзываясь на неровностях, начал карабкаться на вал. Рядом шумно пыхтел Миша Романов, которого куда-то запропавший Корнилий, накануне слезно просил вернуться назад.
   - Что застыли, или вы не слышали, что нам велел Странник, - услышал я за спиной голос Курта, - вперед, если не хотите повторить судьбу Енеке!
   Сначала всего несколько человек, а затем и все остальные наемники двинулись за мной. Взойдя на вал, я подобрал глефу у убитого и двинулся вперед. Изрядно прореженные картечью поляки попытались сомкнуться, чтобы отбросить нас, но через ров уже перебирались мекленбуржцы и вскоре мы начали теснить отчаянно сопротивлявшегося противника. Вокруг меня творилась настоящая вакханалия, со всех сторон сыпались удары, на которые я остервенело отвечал своим оружием. Гремели выстрелы, звенели клинки, жалобно стонали умирающие и отчаянно сквернословили еще живые. В какой-то момент, моя глефа с треском сломалась, но пока я доставал шпагу меня со всех сторон окружили мекленбургские мушкетеры.
   - Я смотрю, коронация не изменила ваших привычек, мой кайзер, - прокричал мне неизвестно откуда взявшийся Клюге, - вы снова влезли в самую гущу схватки?
   - Что поделаешь, старый разбойник, - отвечал я ему, тяжело дыша, - все приходится делать самому! Даже такое нехитрое дело как штурм и то без меня не справились.
   - И все же поберегите себя, ваше величество, отчаянных храбрецов я видел много, а вот хороших нанимателей, увы - нет! Учтите, я слишком стар, чтобы искать новое место, так что позвольте нам закончить эту работу.
   - Клюге, вы слишком много болтаете, вон там, видите, эти чертовы шляхтичи еще сопротивляются? Сбейте их немедленно, а то этот проклятый штурм никогда не кончится.
   - С удовольствием, мой кайзер, - проговорил майор и отдал приказ.
   Через минуту все было кончено и укрепление осталось за нами. Немногие уцелевшие защитники отступили к собору, где Глебович держал свой последний резерв. Так и не успевшие спешиться гусары готовились дать свой последний бой, на кривых улочках Смоленска.
   - Эй, солдаты, - крикнул я мушкетерам, - где здесь был мой рында, вы его не видели?
   - Здесь я, государь, - хрипло пробормотал, подошедший сзади Романов, - чего со мной сделается?
   Я с удивлением оглядел своего неказистого телохранителя. Шлем-мисюрка немного сбит набок. Лицо и доспехи перемазаны грязью, а на сабле определенно кровь. Похоже, Мишка сражался всерьез.
   В других местах бой проходил с переменным успехом. Стрельцы Пушкарева, хотя и с трудом удержались на польских укреплениях, наскоро возведенных на месте пролома, и ждали подмоги, чтобы продолжить наступление. Казаков на Шейновом валу, хотя и с трудом, но опять отбили. И в этот момент в Смоленск, сквозь открытые Михальским ворота, ворвалась его хоругвь под командованием Панина. Скачущие, с дикими криками и свистом по улицам ратники, со всей отчетливостью показали осажденным, что сегодняшний бой проигран. Хотя гусары стремительной атакой отогнали легких всадников Корнилия, но в открытые ворота уже входили рейтары Вельяминова. Гусарская хоругвь еще несколько раз атаковала, но всем было понятно, что это уже агония. Мекленбуржцы, стрельцы и рейтары все плотнее стягивали кольцо у собора, вокруг которого группировались уцелевшие.
   - Государь, садись на коня! - прокричал мне прорвавшийся наконец ко мне Михальский.
   - Благодарствую, - усмехнулся я, вскакивая в седло трофейного жеребца, - ты как здесь оказался?
   - Да бывал я здесь раньше, - скупо улыбнулся литвин, - дорогу знаю.
   - Раз знаешь - хорошо! Помнишь где Храповицкий жил? Пошли туда людей, чтобы охранять, если потребуется...
   - Уже, - перебил меня бывший лисовчик.
   - Ну что я могу сказать? Молодец! Кстати, для Мишки коня найдете?
   - За него пусть приятель переживает, - проговорил Корнилий, показывая на Панина.
   Поляки еще несколько раз пытались атаковать, но стрельцы и мушкетеры всякий раз встречали их залпами и те, оставляя павших товарищей на улочках Смоленска, откатывались.
   - Сдавайся, Глебович! - Закричал я, увидев богато снаряженного пана, командовавшего остальными, - сдавайся или эта кровь будет на твоей совести!
   - Вы и так обещали нас перебить! - огрызнулся тот.
   - Обещать не значит жениться, - парировал я его, - крови пролилось уже довольно, проявите, наконец, благоразумие!
   - Вы сохраните жизнь нашим людям? - спросил бьющийся рядом с воеводой шляхтич.
   - Святая пятница! А я чем занимаюсь, если не спасением ваших, трижды никчемных, жизней? Если хотите, чтобы я удержал своих людей - бросайте оружие без всяких условий!
   Шляхтич переглянулся с воеводой и сделал шаг в мою сторону. Десяток стволов был немедля направлен в его грудь, но тот с поклоном протянул в мою сторону саблю.
   - Я смоленский каштелян, Иван Мелешко, - представился он, - и я сдаюсь.
   Следом свою саблю протянул Глебович, а за ними и остальные защитники стали сдаваться на милость победителя. Кое-где еще продолжались яростные схватки, но большинство поляков и литвин не стали искушать судьбу. Пленных тут же разоружали и выводили из крепости, а я направился к Успенскому собору, где по моим прикидкам должны были находиться ксендз Калиновский и опекаемые им женщины и дети.
   Подойдя к главному храма Смоленска, я остановился в изумлении. В прошлое мое посещение у меня не было времени осмотреть его. Все что я знал это то, что когда поляки ворвались в город, немногие оставшиеся в живых защитники закрылись в соборе и, не желая сдаваться, взорвали его вместе с собой. Похоже, зданию действительно досталось, однако взрыв вызвал лишь обрушение купола, а сами стены уцелели. Времени и возможностей восстановить столь величественное сооружение у победителей не было, но они, расчистив развалины, установили деревянный верх, взамен рухнувшего и устроили в нем костел. Однако даже в таком виде собор поражал воображение. Войдя внутрь, я некоторое время удивленно осматривался, пока не наткнулся на ксендза и его подопечных. Тех и других действительно было немного, и они со страхом смотрели на меня и моих спутников, вошедших внутрь смоленской святыни. Сняв шлем, я по православному перекрестился на алтарь и вопросительно посмотрел на жмущиеся к священнику фигуры. Лишь одна из них, прекрасная как мраморное изваяние пани Марыся, стояла отдельно с горечью, хотя и без вражды, взирая на меня.
   - Вы пришли сообщить, что в очередной раз сделали меня вдовой? - раздался под сводами собора звонкий голос.
   - В очередной раз? - несколько удивленно переспросил я.
   - Конечно, это ведь встречи с вами не пережил бедный пан Мариан!
   - Ну, скорее пан Мариан не пережил нашего расставания, - возразил я ей, - впрочем, к его смерти я похоже, действительно имею некоторое отношение. Но вот что касается пана Якуба, то вы ко мне не справедливы.
   - Ну, конечно, - немного саркастически воскликнула она, - вы теперь царь московитов и можете не марать рук лично.
   - Пани Марыся! - громко и торжественно проговорил я, - клянусь этим святым местом, в котором мы находимся, не далее как сегодня утром, я видел вашего мужа живым, хотя и нельзя сказать, чтобы здоровым. Впрочем, его рана, насколько я понимаю, не опасна и он идет на поправку.
   - Это правда? - воскликнула, широко открыв глаза, гордая полячка.
   - Клянусь! Впрочем, если за прошедшее время с паном Храповицким что-нибудь случилось, то я обязуюсь возместить вам ущерб.
   - Каким образом? - удивленно спросила меня она.
   - Ну, сам я женат, но торжественно обещаю, что прикажу жениться на вас любому моему придворному, имеющему счастье приглянуться вам!
   Ответом мне было ошеломленное молчание.
   - Кстати, обратите внимание на этого молодого человека, - продолжил я, немного понизив голос, - рекомендую, стольник Михаил Романов. Его отец почти патриарх, а матушка - монахиня. Так что прелестей жизни со свекровью вы не узнаете. К тому же он весьма знатен. Его даже чуть не выбрали на престол вместо меня.
   - Как вам не стыдно! - воскликнула пани Марыся, сообразив, что я шучу.
   - Ужасно стыдно, моя дорогая пани, но что поделать, если вы мне не верите.
   - Вы позволите мне увидеться с мужем?
   - Более того, я категорически настаиваю на этом!
   - Кхм, - прочистил горло, пытаясь обратить на себя внимание, пан Калиновский, - пан герцог, тут еще есть...
   - Ах, да, вы тоже тут, падре. Что же объявите этим прекрасным пани и их милым детям, что они находятся под моей защитой. Пока оставайтесь здесь, а я распоряжусь об охране. Позднее они смогут вернуться в свои жилища, если, конечно, их дома не пострадали при штурме. А пока разрешите откланяться.
   Выйдя из собора, я наткнулся на Вельминова, тот был крайне возбужден и буквально налетел на меня как вихрь.
   - Да что же это, государь, - прогудел он густым басом, - тебя на минуту одного нельзя оставить! Сказывали мне, опять в сечу полез. Ну, разве мало у тебя слуг верных?
   - Слуг много, - кротко согласился с ним я, - верных мало! А, уж, умелых и того меньше. Ничего без меня не можете. Все сам! Все сам!
   - Грех тебе так говорить надежа! Ведь взяли же Смоленск. И Анисим со стрельцами прорвался и мне Корнилий ворота открыл...
   - Ну чего уж тут..., - примирительно заговорил я, видя, что его пыл угасает, - познакомься, кстати, супруга пленника нашего пана Якуба Храповицкого, пани Марыся.
   Мой кравчий со всем вежеством, на какое только был способен, изобразил поклон в сторону полячки, на что она ответила ему с непринужденной грацией.
   - Распорядись-ка, чтобы ее к мужу отправили, я ему обещал давеча.
   - А меня? - пискнула откуда-то из-за спины служанка пани Марыси.
   - О, это ты Эйжбета, - усмехнулся я, - ну куда же без тебя. Все, отправляйтесь, а ты Никита собирай воевод, да полковников. Надобно потолковать.
   Через час воеводы и прочие начальные люди собрались в архиепископских хоромах, где я решил остановиться. У всех было приподнятое настроение, все же удачный штурм не каждый день бывает. Никита успел приволочь откуда-то изрядный бочонок вина, и мы ради удачного дня наполнили кубки.
   - Государю Иоанну Федоровичу многая лета! - Хором провозгласили собравшиеся и дружно выпили.
   - Докладывайте воеводы, - приказал я, отодвигая чуть пригубленную чашу, - каковы потери, каковы прибытки.
   - Скажешь тоже, государь, - довольно проговорил Черкасский, - невелики потери. Больше всего немцев потеряли, да казаков. Если бы ляхи и дальше драться стали, то и потерь бы куда как более было! А так, что же бога гневить?
   - Невелики, это сколько?
   Как выяснилось, точной цифры не знал никто, но в первом приближении потери составляли примерно полторы-две тысячи человек. Собственно убитых, включая не дождавшихся никакой помощи, было примерна половина, да еще сотни три тяжелоранеными, которых при нынешнем состоянии медицины, скорее всего тоже потеряем, хотя на все божья воля. Остальные, скорее всего, выздоровеют, но с той же оговоркой. Легко раненых никто толком не считал, да и они были заняты не столько получением помощи, сколько поисками чем бы поживиться в только что взятом городе. Потом докладывал Ван Дейк, и со слов его выходило, что пороха у нас осталось едва ли треть от первоначального запаса. Потерь в пушках и пушкарях нет, что надобно считать большой удачей, ибо пушечные разрывы в нынешнее время совсем не редки. Что касается состояния захваченной крепости, то оно весьма удручающее. Три пролома в стене и отсутствие доброй половины штатной артиллерии, а в некоторых местах и двух третей. Если нежданно-негаданно наскочит король Сигизмунд с войском, оборонятся в крепости невозможно. Следующим докладчиком был походный казначей дьяк Лаптев и вести его тоже были неутешительны. Денег в казне осталось - кот наплакал, и взять их покуда негде. Вообще, на лице дьяка было написано, что при штурме потерять можно было и больше. Тогда-бы, глядишь и выкрутились, а так...
   - А что в Смоленске никакой казны не захватили? - поинтересовался я.
   - Какое там, государь, жолнежам третий месяц не плачено, - удручено вздохнул Лаптев.
   - Ну, вы все же поищите, а то у поляков так бывает. Жолнежам нечем, а денежка водится.
   - Поищем, милостивец, поищем.
   - Что с прочими припасами?
   - С голоду не помрем, государь, а в Вязьме изрядный запас продовольствия и порох имеется. Не пропадем, а скоро из набега царевич Арслан воротится, все одно чего-нибудь да притащит, басурманин!
   - Хорошо, но надобно о нуждах наших думу боярскую и собор известить, ну, и о победе, конечно. Я собору обещался Смоленск отбить, а теперь пусть они свои обещания сдержат.
  
   - Известим, государь, как не известить, - довольным голосом прогудел Черкасский, - не каждый день таковая радость случается.
   - Погоди радоваться, князь, расскажи лучше много ли пленных взяли?
   -Живых да легко пораненных близко семи сотен. Все больше, литва да ляхи, но есть немного немцев скотских*, да фряжских**. Фряжские пушкари, кстати, совсем без боя сдались и просятся на службу.
   - Ну, еще бы, как их после такого штурма сразу не поубивали, - хмыкнул я, - итак, судя по донесениям лазутчиков, гарнизон был примерно в тысячу двести человек ратных. Это получается пятьсот побитых у ляхов?
   - Да кто же их считал, кормилец?
   - Так посчитайте, а то может еще где, супостаты прячутся.
   - Если и прячутся, так найдем!
   - Ну-ну. Теперь, следующее, давайте думать, что дальше делать будем?
   - Как чего делать?
   - Ну, смотрите, поляков мы побили, город взяли. Только ведь сил Сигизмунда еще много, и война покуда не закончена. А ну как он соберет войско, да навалится на нас? Так может не станем ждать, да сами навалимся?
   - Дозволь слово молвить, государь, - вышел вперед Пушкарев.
   - Говори Анисим.
   - Прости, царь-батюшка, и вы бояре высокородные, если что не так скажу. Оно конечно мне не по чину, да не по отечеству вперед вас говорить...
   - Не тяни кота за хвост, говори дело!
   - Дело так дело, - не стал перечить Пушкарев, - ты, государь, спрашиваешь, что делать? Так я так скажу, не надо ничего делать! Ты, я знаю, молод, горяч и в войне удачлив, только сейчас бы не воевать, а поберечь силы. Их у нас мало, а врагов много. Вот, к примеру, если пока мы с ляхами воюем, налетят на нас крымцы, тогда как? Дворяне, особенно у которых поместья в тех местах, непременно ведь разбегутся. Опять же со свеями не понятно что. Оно конечно ты с королем Густавом Адольфом родня, а только у государей бывает и с родными братьями ратятся, не то что с зятьями. Сейчас, войско наше ляхов побило, да крепость, какую они три года осаждали, первым приступом взяло. Самое время с ними о мире потолковать, потому как, ляхи свеев не раз бивали. Оно может и не моего ума дело, а только худой мир лучше доброй ссоры.
   - Ты смотри, как ты разумно рассудил, - усмехнулся я, - тебе бы не в стрельцах, а в посольских дьяках служить. Что скажете, воеводы?
   - Верно стрелецкий полуголова толкует, - решительно заявил Черкасский, - нет у нас сейчас сил воевать. Намедни, боярский сын Ножин приехал из Вязьмы, сказывал слышно, что атаман Баловень, прослышал что ты, государь, в поход ушел и озорует под Москвой.
   - Ты мне этого не говорил, - заметил я в ответ.
   - Так к штурму готовились, - пожал плечами князь, - не стал отвлекать.
   - Понятно. Что еще ты мне рассказывал, чтобы не отвлекать?
   - Видит бог, государь...
   - Ладно - ладно, кто еще чего думает?
   - Дозволь слово молвить, государь, - обратился молчавший до сих пор князь Мезецкий.
   - Говори.
   - Князь Дмитрий Мамстрюкович и полуголова стрелецкий верно говорят, что врагов у нас много, а сил мало. Только давать ляхам передых не след! Ты царевича Арслана в набег послал. Да только что он со своими татарами один сделает? Надобно на Литву крепче ударить, да позорить, как следует, чтобы они не о походе не нас думали, а о том, чтобы свои земли защитить. Всем войском, конечно, идти не след, а если казаки да дворяне сходят, то будет и врагу урон и нам передышка. Тем временем, можно и Смоленск укрепить, и на Баловня войско послать.
   - Ясно. Ну а ты, кравчий, чего скажешь? - обратился я к Вельяминову.
   - Как повелишь, государь так и сделаем, - отозвался Никита, - а только и я за то, чтобы сперва в Смоленске закрепиться, а потом дальше думать. Может король Жигимонт и не захочет более воевать, особливо если ты с королем Густавом замиришься. А что до Баловня, так Москва я чаю не совсем голая осталась. Должен с ним князь Дмитрий Михайлович сладить. Тем паче его казаки хоть и побаиваются, но любят. А вот на южную границу войско послать, самое бы время, а то, неровен час, налетят татары, так беда будет!
   - Ну, хорошо, - отозвался я, поразмыслив, - на том и порешим. - Князь Черкасский будет в Смоленске воеводой с половиной войска. Пусть чинит стены, да город в порядок приводит. Князь Мезецкий с казаками пойдет на Литву в набег, там, я чаю Арслан не все еще разорил. Ну, а я со своим полком покуда тут побуду, а там поглядим, может сразу в Новгород, а может еще куда.
   На следующее утро я решил навестить Храповицкого. Несмотря ни что пан Якуб и, особенно пани Марыся, были глубоко симпатичны мне. В конце концов, война не продлится вечно и значит, мы не будем вечно врагами. Приказав седлать лошадей, я вышел из архиепископского дворца, ставшего моей резиденцией, и наткнулся на своего постельничего князя Буйносова. Сей доблестный муж был занят тем, что выговаривал что-то старшему из моих рынд Василию Лыкову. Тот в ответ только усмехался, но в чем дело было решительно не понятно. Увидев меня оба поклонились, и уставились, изобразив внимание.
   - Здорово болезный, - поприветствовал я Ваську, - как хворь твоя, не прошла ли?
   - Какая хворь, государь, - изумился тот.
   - А что не было никакой болезни?
   - Господь миловал...
   - А если миловал, то где ты в бою был, любезнейший?
   - Так, там, где ты меня с прочими рындами и поддатнями оставил, у наряда осадного.
   - То есть, царь твой с врагами бился, а ты, значит, пушки охранял?
   - Государь, так откуда мне знать было, что ты на приступ кинешься? - изумился Лыков, - сроду такого не бывало, чтобы царь впереди войска в бой шел. Ты нас, там оставил, а потом пропал неведомо куда, а мы без твоего повеления разве...
   - То есть вины, ты, курицын сын, за собою никакой не чуешь?
   - Да какая же вина? Государь, мы твои холопы, и на все твоя воля! Хочешь опалу возложить за то, что мы твой наказ исполняли, так наложи, но какая же вина в том?
   - Какой наказ?
   - Ну, ты же сам сказал, дескать, постойте тут покуда...
   На какой-то момент наивность великовозрастного балбеса меня обезоружила. Перед самым штурмом ко мне приходил Вельяминов с докладом, что среди рынд ведутся крамольные разговоры и что заводчик их князь Лыков. На что я, зная Василия, только посмеялся. Молодец сей был невеликого ума, и голова ему была нужна, похоже, исключительно, чтобы есть, и носить шапку. Но кто же мог подумать, чтобы настолько!
   - Н-да, грехи мои тяжкие, и это цвет московского дворянства, - пробормотал я, проходя мимо, - как же ты убогий догадался-то уйти оттуда? Кстати, Мишка Романов где?
   - Да ты же сам, государь, велел ему пленного и бабу его охранять.
   - А черт, забыл совсем... Эй, кто там, - крикнул я конюхам, где конь мой?
   Вскочив на подведенного слугами Волчка, я тронул его бока шпорами и двинулся в сторону дома Храповицкого. Следом за мной потянулся эскорт из кирасир во главе с фон Гершовым. Выезжая со двора, я по какому-то наитию обернулся и встретился глазами с Лыковым. Тот сразу склонился в поклоне, но вот выражение его лица мне очень не понравилось. Идиоты так не смотрят.
   В знакомом доме меня никто не встретил, пан Якуб был еще слаб, а прекрасная пани Марыся была занята тем, что распекала свою служанку. Увидев меня, пани Храповицкая смутилась и присела в реверансе.
   - Ах, ваше королевское высочество, мне не доложили о вашем прибытии, а то бы я встретила вас более подобающе...
   - Полно, пани, мы ведь друзья, оставьте эти церемонии до другого раза. А в чем провинилась эта милая девушка?
   - О, право, это не стоит вашего внимания.
   - Не стоит, так не стоит. Однако я в долгу перед вашей славной Эйжбетой, и потому смиренно прошу у вас милости для нее.
   - В долгу? Ах, да, вы верно о той ужасной ночи, что случилась, когда мы только прибыли в Смоленск.
   - Именно.
   - Ну что же, в таком случае, вы можете сами проявить к ней милость!
   - Не премину, а в чем дело?
   - Дело в ваших придворных, которых вы приставили чтобы, якобы, охранять нас!
   - Да, а в чем, собственно, дело, они плохо справились?
   - Боюсь, что слишком хорошо!
   Честно сказать, я не совершенно не понял в чем дело, но в этот момент откуда-то, как черти из табакерки, выскочили неразлучные, в последнее время, Мишка с Федькой. Внимательно посмотрев на них и отметив несколько растрепанный вид своих рынд, я перевел глаза на служанку пани Марыси. Та, похоже, тоже одевалась впопыхах.
   - Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит? - поинтересовался я.
   - Задайте этот вопрос вашим людям, - немедленно ответила мне Храповицкая.
   - Кайтесь грешники! - обратился я к друзьям.
   - Не ведаем за собой никакого греха, - решительно заявил Панин, преданно смотря на меня честными глазами.
   - А ты Михаил-свет Федорович, тоже не ведаешь? - вкрадчивым голосом спросил я, стремительно краснеющего Мишку.
   Узнать, как скоро расколется юный Романов, мне не удалось. Внимательно следившая за происходящим Эйжбета кинулась передо мной на колени и почти плача стала просить не наказывать бедного юношу.
   Диспозиция стала проясняться, оставалось лишь выяснить последние детали.
   - За кого ты просишь, дитя мое? - обратился я к девушке.
   - За пана Михала, конечно, - немного удивилась Эйжбета.
   Мне ужасно захотелось спросить служанку, почему она не просит за пана Теодора, в смысле, он не участвовал, или не понравился. Но чудовищным усилием воли я сдержался. Вместо этого я поспешил ее успокоить.
   - Я вовсе не собирался его наказывать, - проговорил я, но увидев выражение лица пани Марыси быстро добавил, - по крайней мере, несильно.
   Услышав облегченный вздох приятелей, я обернулся к ним и ласково улыбнувшись, добавил: - Вон отсюда, после поговорим.
   Парни тут же испарились, будто их тут и не было, а я, обернувшись к Храповицкой, улыбнулся.
   - Право, прекрасная пани напрасно сердится.
   - Вам легко говорить! Вы победитель и считаете, что все вокруг принадлежит вам и вашим людям. Наш город только что взят врагами, многие доблестные шляхтичи погибли, а прочим предстоит плен, а эта маленькая дрянь тут же спуталась с вашим жолнежем!
   - Вы как будто сожалеете, что бедняжку не изнасиловали?
   - Тогда в этом не было бы греха!
   - Вам легко говорить, ваша милость, - залилась слезами Эйжбета, - вы знатная пани и вам покровительствует русский царь. Вас никто не посмеет оскорбить, а я бедная девушка и меня может обидеть каждый. Эти ужасные казаки и немецкие наемники смотрели на меня так, будто хотели съесть живой, а пан Михал заступился за меня и прогнал их. Я просто хотела его поблагодарить, а потом я не знаю, как это получилось...
   Девушка всхлипнула напоследок и, дождавшись кивка хозяйки, убежала, сделав на прощание книксен.
   - Прошу простить меня, ваше королевское высочество, - извинилась пани Марыся, - я совсем забыла о правилах гостеприимства.
   - Не извиняйтесь, вы позволите предложить вам руку?
   - Почту за честь, ваше королевское...
   - Все поляки упорно титулуют меня герцогским титулом. Вы полагаете мне не удержаться на царском троне?
   - По правде говоря, я уверена, что если в ваши руки что-то попадет, вы ни за что это не выпустите. Но поймите меня правильно, мой муж, не смотря на все свое к вам уважение, полагает вас узурпатором.
   - Уважение?
   - О, если пан Якуб и уважает кого-то, то это вы, герцог. Вы его кумир!
   - Не может быть!
   - Еще как может, только он даже сам себе никогда в этом не признается. Кстати, как вы накажете своего человека?
   - Прежестоко!
   - Вы прикажете ему жениться на Эйжбете?
   - Ну, не такой уж я тиран! Я полагал ограничиться сажанием на кол. Женитьба все же немного чересчур!
   - Вы все шутите, как тогда когда советовали мне выйти замуж за этого "пана Михала", если Якуб не выздоровеет.
   - Святая пятница, так вы приревновали Эйжбету!
   - Боже, и этого человека считают великим полководцем!
   Так непринужденно болтая, мы достигли покоев раненого Храповицкого. Войдя в довольно просторную и светлую комнату, мы застали пана Якуба читающим молитвенник.
   - Ты не спишь, - кинулась к мужу пани Марыся, - у нас гости.
   - О, ваше королевское высочество, прошу простить, что я не могу встать, чтобы поприветствовать вас должным образом, - заговорил тот прерывистым голосом, увидев меня.
   - Как вы себя чувствуете друг мой?
   - Мне уже лучше...
   - Отец Мартин говорит, что Якубу не следовало проделывать раненому такой трудный путь, - мягко прервала его жена.
   - Отец Мартин?
   - Да, он из ордена бенедиктинцев, они имели здесь госпиталь.
   - Да, помню.
   - Отец Мартин добрый человек, но он не понимает, что неизвестность была бы для меня, куда большим испытанием, нежели дорога, - тихо говорит пан Якуб, глядя на Марысю, - где ты была, встречала нашего гостя?
   - Да, его величество был столь добр что навестил нас.
   - Как ты сказала, дорогая?
   - Полно, Якуб, ты же сам знаешь, что королевичу Владиславу теперь никогда не стать московским царем. Так зачем из ложной преданности, которой ни ты ни я не чувствуем, обижать человека, которому мы стольким обязаны?
  ***
   Едва чуть рассвело, Михальский поднял свою хоругвь и повел ее на север от Смоленска. Зачем никто не знал, а спрашивать у сотника дураков не было. Не знал о цели путешествия и Федька мерно качавшийся в седле рядом с Корнилием погруженный в свои мысли. Первый в его жизни поход выдался удачным. И в бою настоящем не оплошал, и чести добавилось, и добычей разжился. Дядька Ефим, поглядевший на справных коней с большими вьюками посоветовал даже завести для такого дела воз. И даже предложил, по старой дружбе, отвезти все в Федькину деревеньку, потому как их полк в скорости должны были отправить назад, а Федору, состоящему при царе, когда еще придется. Лемешев и прежде относился к Панину как к сыну, а уж когда сам царь пообещал, что по возвращении из похода выступит сватом к Ефросинье и вовсе воспылал к Федору родственными чувствами. Сам парень, правда, был уверен, что жениться ему пока рановато, но тут ведь не поспоришь. Тем паче, что государь бывал к верным слугам щедр, вон какой терем Михальскому отгрохал, да еще и обещал, что его молодая супруга станет придворной боярыней как приедет царица Катерина. За богом молитва, а за царем служба не пропадает!
   - Чего-то ты молчаливый сегодня, - вывел парня из раздумий голос Корнилия, - прямо не к добру!
   Качавшийся рядом в седле сотник, немного насмешливо смотрел на своего бывшего подопечного. Формально ставший стряпчим и побывший, пусть и недолго, царским рындой Федор был чином повыше безродного литвина. Однако Михальский, как ни крути, государев телохранитель и участник узкого круга друзей русского царя, от коих у него никаких тайн не было. Так что парень, когда его снова отправили под его начало и не подумал ничего спрашивать, а лишь вскочил в седло, приготовившись следовать за своим бывшим командиром.
   - Меня вчера не было, - продолжал Корнилий, немного подвинувшись к Федору в опасении от лишних ушей, - все ли ладно сделал?
   - Угу, - односложно отвечал парень.
   - А друг твой как?
   - Мне Эйжбета, не говорила.
   - А мне все равно, каково ей пришлось, я тебя за Романова спрашиваю!
   - Да ладно все получилось, Корнилий! У него теперь только и разговоров что о ней.
   - Вот и хорошо.
   Какое-то время они продолжали ехать молча, но Федька долго не выдержал и спросил:
   - Это из-за Лизы?
   - Ох, Федя, что у тебя за манера, сам ведь все знаешь, а все одно спрашиваешь! Да, из-за нее, а то вьется твой Мишка вокруг рейтарского обоза, того и гляди беда будет. А таки и волки целы и овцы сыты.
   - Наоборот.
   - Чего наоборот?
   - Волки сыты, а овцы целы.
   Михальский какое-то время непонимающе смотрел на Панина, а потом раскатисто рассмеялся.
   - Эх вы, волки, как вас самих эта овечка не съела!
   - Какая овечка?
   - Да Эйжбета!
   Федька немного обиделся на слова Корнилия, а потом припомнил лукавую и немного насмешливую улыбку девушки и ее выбивающиеся из-за чепца кудряшки. Ярко-красные губы, казалось так и просящие поцелуя, и встряхнул головой как от наваждения.
   - Что, хороша девка? - Спросил с грустной улыбкой, правильно все понявший литвин, - смотри, парень, польские девушки что огонь, могут согреть одинокое сердце, а могут всю душу выжечь пожаром.
   - Хороша Маша да не наша, - беспечно тряхнул головой парень в ответ.
   - Вот и правильно!
   Какое-то время они ехали молча, но Федька не смог долго молчать и снова спросил:
   - А как ты догадался что у Веселухи охрана столь мала будет?
   - Да откуда бы ей большой там взяться? - Вопросом на вопрос ответил Корнилий и, видя что Панин не понимает, продолжил, - ну вот сколько в Смоленске польского гарнизона было?
   - Перебежчики сказывали тысячу двести душ, - отвечал Федор.
   - Ну так вот, стена длиной в шесть верст, а в ней три пролома длинною все три, положим в версту. В каждом проломе сколько по-твоему жолнежей билось?
   - Не знаю, - пожал плечами парень, - у Шейнова вала самое малое две сотни ратных было, а в других местах и того более.
   - Возьмем на круг, что везде по двести. Стало быть, половина гарнизона в проломах. Еще две сотни - гусары в резерве и что у нас остается?
   Федька усиленно пытался сосчитать, но дело шло худо, а его наставник продолжал.
   - Едва четыре сотни на пять верст стены, а там ведь еще девять воротных башен и тринадцать глухих. Если у каждых ворот, хотя-бы по десятку, считай сотни нет. В прочих башнях еще полсотни. Стало быть, на одного караульного более десяти саженей стены оборонять и где тут управиться?
   - Эко ты ловко посчитал, - подивился Федор, - ровно купец на торгу.
   - Да где там, - усмехнулся Корнилий, - это государь посчитал, да мне, так как я тебе сейчас, разложил.
   - А если бы с других мест ратники прибежали?
   - Так они так и сделали, только наша хоругвь не одна была. В других местах тоже к стенам с лестницами лезли, да с луков и мушкетов стреляли, вот ляхи туда и побежали. А я по прежним временам запомнил, что тут на стене ход обвалился и его толком никто не ремонтировал. Так что подмоге сюда, в случае чего, дольше всего бежать. Вот так-то.
   Какое-то время ехали молча, думая каждый о своем. Федька дивился на то как ловко можно сосчитать вражеские силы и определить место для смертельного удара, а бывший лисовчик думал, что помимо грамоты, Панина следовало обучить еще и арифметике.
   - А сейчас куда идем? - снова встрепенулся Федор.
   - Да так, - неопределенно пожал плечами Корнилий, - на разведку, да и вообще, дела у меня тут.
   Через неделю, хоронясь от своих и чужих, отряд Михальского был уже в самом сердце Литвы. Корнилий вел хоругвь одному ему ведомыми тропами, где, иногда казалось, и человечья нога доселе не ступала. Наконец, они оказались подле небольшого городка или, как их называют ляхи - местечке. Оставив большую часть своих людей хорониться в лесу, Корнилий и несколько верных ему людей переоделись в польские кунтуши и собрались, как видно, нанести визит в город. Федька естественно увязался за ним, хотя и бывший лисовчик сразу заявил ему, что даже если Панина вырядить как "радного пана", "москаля" в нем, все одно за версту видно.
   В местечко они въехали ближе к ночи и, как подобает знатным путешественникам, прямиком направились в корчму. Немногочисленные прохожие, встреченные ими по пути, безмолвно убирались с пути и снимали шапки. В корчме их тоже встретили как дорогих гостей, низко кланяясь и льстиво улыбаясь.
   - Может панове желают отдельную комнату? - вкрадчиво спросил корчмарь, согнувшись в три погибели.
   - Нет, мы спешим, - отвечал ему Корнилий, - перекусим только, да дальше поедем.
   - Как можно ясновельможный пан, - запричитал корчмарь, - да ведь на всех дорогах разбойничают эти ужасные казаки и татары служащие мекленбургскому дьяволу герцогу Яну Альберту! Опасно, весьма опасно!
   - Ничего, мы можем за себя постоять, - только отмахнулся Михальский, - но неси скорее еды и пива, а то нам недосуг.
   Сказав это, сотник бросил корчмарю несколько монет и тот тут же накинулся на слуг с тем, чтобы они как можно быстрее выполняли заказ знатного господина.
   - Позвольте представиться, - подошел к ним худой как жердь посетитель, одетый в некогда роскошный жупан, явно с чужого плеча, и с саблей на боку, - я здешний шляхтич Ежи Муха-Михальский, герба Погория. Мне знакомо ваше лицо, уж не встречались ли мы раньше?
   - Нет, я никогда не бывал в здешних местах, хотя возможно мы виделись где-то еще? Меня зовут Казимир Войцеховский, я направляюсь ко двору князя Радзивила. Присаживайтесь, пан Ежи.
   - О, благодарю вас, любезный пан Войцеховский, - тут же плюхнулся тот на лавку, - не прикажете ли подать мне куфель медовухи, а то, ей богу, в горле пересохло.
   Желание шляхтича тут же было исполнено, и он немедля ни секунды припал к вожделенному кубку, впитывая бесценную влагу. Утолив жажду Муха-Михальский заметно повеселел и продолжил разговор.
   - Благослови вас господь, пан Казимир, вы спасли меня от смерти! Но что влечет вас в Несвиж?
   - Я ищу службу.
   - Ну, с этим сейчас нет никаких проблем. С тех пор как этот негодяй герцог Ян-Альберт перешел в схизму, и строит козни бедной Речи Посполитой везде нужны храбрые воины. Вы вполне могли бы обратиться к пану Гонсевскому или даже самому гетману Ходкевичу.
   - Это верно, но мне хотелось бы не только служить, но и получать за это деньги.
   - О бедная Речь Посполитая! - выспренно воскликнул изрядно охмелевший нахлебник, - у нашего бедного круля совсем нет пенензов чтобы платить храбрым шляхтичам за службу. Деньги есть только у магнатов, но им нет никакого дела до бед переживаемых нашей отчизной!
   Спутники Михальского, впрочем, не обратили на это велеречие ни малейшего внимания, усердно работая челюстями. С огорчением заметив, что никто не разделяет его пафоса, старый пьянчужка переключился на Федьку.
   - А ведь вы, пан - москаль? - неожиданно спросил он парня и продолжил, не дожидаясь ответа, - да уж, я москаля чую издали, даже если он в польском кунтуше!
   - Пан Теодор, действительно из Москвы, - с неудовольствием перебил его Михальский, - но и его покойный отец, и он сам, верно служили нашему доброму королевичу Владиславу, пока обстоятельства не сложились столь печальным образом. Однако не стоит кричать об этом в каждой корчме.
   - Конечно-конечно, ясновельможный пан Казимир, - поспешил согласиться Муха-Михальский, - к тому же среди москалей встречаются совсем неплохие люди! Я даже сам знавал парочку.
   - Эй, корчмарь, подай-ка пану еще куфель медовухи, - распорядился Корнилий, а то у него язык заплетается, и он несет разную чушь!
   - Как же приятно общаться со столь умным человеком, - осклабился пан Ежи.
   - Когда-то я знавал одного Муха-Михальского, - попробовал перевести разговор на другое бывший лисовчик, - он был хорунжим в отряде пана Лисовского, не ваш ли он родственник?
   - О, вы, пан Казимир, знали моего бедного племянника Анжея?
   - Да, кажется, его так звали, а отчего вы сказали "бедного"?
   - Да вы ведь ничего не знаете!
   - А что случилось?
   - О, мой бедный Анжей погиб из-за гнусного предательства!
   - Что вы говорите?
   - Да, мой мальчик, который был мне вместо сына, погиб! И знаете кто был причиной этого несчастия?
   - Не имею ни малейшего представления.
   - О, это очень печальная история, пан Казимир!
   - Расскажите ее нам, а мы послушаем.
   - Кхм.
   - Да, конечно, корчмарь, принеси еще медовухи, а то вдруг у пана Ежи пересохнет в горле.
   Старый пьянчуга приободрился и, обрадовавшись, что нашел заинтересованных слушателей начал свой рассказ.
   - Изволите ли видеть, ясновельможные паны, я вдовец. Детей у меня никогда не было, и единственной отрадой моего сердца был маленький Анжей - сын моего любезного брата. Чудесный был сорванец, бойкий и пригожий. Однако мой брат, помимо Анжея имел еще и прижитого на стороне байстрюка, по имени Казимеж. Да его звали также как вас, любезный пан Войцеховский. Поскольку матушка Анжея умерла, мой неразумный брат не нашел ничего лучшего, как взять свою девку в дом и растить наследника и ее байстрюка как родных братьев. Уж я говорил ему, что так делать не годится, да разве кто меня слушал? Так вот, мальчишки росли, но если Анжей был благороден и смел, то Казимир был завистлив и труслив, хотя и преуспел во многих науках. И вот когда они стали входить в возраст, в наши края переехала одни знатная, хотя и обедневшая семья, звавшиеся Ленцкими, может слыхали? Люди они были, прямо скажу, пустые, но вот дочка у них была просто загляденье какая красавица! Естественно, что юная паненка приглянулась моему славному Анжею, а он ей, ведь парень был весьма брав и пригож, просто как я в молодости. Но что вы думаете, этот негодник Казимеж, которого все по попустительству его отца считали шляхтичем, также воспылал страстью к прекрасной панне Изабелле. Да, ее звали Изабелла, разве я не сказал? Так вот, когда выяснилось, что Казимир также осмелился поднять свой недостойный взор на столь прекрасный цветок, случилось несчастие. Мой бедный брат Михал, как-то простудился на охоте, занемог, да и отдал богу душу. Мир его праху! Все наследство досталось Анжею, ведь он был единственный законный наследник. Впрочем, мой мальчик поступил необдуманно благородно. Он не стал выгонять байстрюка и его шлюху мать, а позволил ей жить здесь в Михалках. Казимежа же, он взял к себе на службу и даже не простым пахоликом, как тот вполне заслуживал, а товарищем. Конечно, теперь он не мог поднять и глаз на прекрасную панну Изабеллу, ведь она вышла замуж за Анжея и стала ему госпожой. Но эта черная душа, как видно затаила злобу и как только ему представилась возможность, он выдал своего хозяина врагам, а сам сбежал. И теперь я остался совсем один. Пани Изабелла и их с Анжеем маленький сын, унаследовали все маетки* оставшиеся от моего бедного брата и племянника, в них теперь заправляет ее отец, а сама она уехала в Варшаву где живет припеваючи. Мне же теперь негде преклонить голову в старости.
   ---------------------------
   *Маетки - имения.
   Все слушавшие завороженно молчали, пока старый шляхтич рассказывал свою невеселую историю. Лишь, отчего-то побледневший Корнилий, буравил рассказчика глазами.
   - А что случилось с матерью этого предателя, - напряженным голосом спросил он, - вы ведь сказали, что ей позволили жить здесь?
   - Да, - прокряхтел пан Ежи, - что-то у меня в горле пересохло...
   - Корчмарь! - буквально выкрикнул Корнилий, но тот уже нес еще один куфель, для ненасытного шляхтича.
   С блаженной улыбкой тот взялся за кубок и припал к его краю страждущими губами. Муха-Михальский долго втягивал в себя живительную влагу, так что видно было, как двигался кадык на тощей шее. Наконец отставив в сторону кубок, он обвел всех присутствующих мутными глазами, икнул, попытался что-то сказать, и неожиданно для всех упал лицом на столешницу.
   - Проклятье! - чуть не закричал взбешенный Михальский, - зачем ты заснул именно сейчас, просыпайся немедленно!
   - Не будите его пан Казимир, - печально проговорил подошедший корчмарь, - ваш дядя проспит теперь до утра.
   - Ты узнал меня?
   - Не так уж сильно вы изменились. Это для шляхтичей вы, переодевшись в богатый кунтуш, стали выглядеть иначе. Да и то, выпей ваш дядя хоть квартой меньше, он бы признал вашу милость. Я ведь говорил, что вам надо взять отдельную комнату.
   - Где моя мать?
   - Вы не знаете?
   - С чего бы я поил это ничтожество! Постой, чего я должен знать?
   - Когда пришли вести о том, что с вами и паном Анжеем приключилось, вашу матушку взяли под стражу. Она всем говорила, что это неправда и вы не могли такого сделать, но ее никто не слушал. Коронный суд, впрочем, не нашел уличающих ее или вас фактов, однако, пан Ленцкий велел объявить вас вне закона, а вашу мать казнить.
   - Я не виновен в смерти Анжея, - потрясенно проговорил Корнилий, - он сам вызвался похитить... одного знатного человека... Правда человек это оказался слишком уж непрост и его люди сумели выследить похитителей и отомстили за своего хозяина. Но меня, клянусь богом, там даже не было!
   - Кому это интересно, пан Казимир, особенно если знать, что ваш отец таки обвенчался с вашей матушкой, просто страница с записью в церковной книге куда-то исчезла.
   - Откуда ты знаешь?
   - Ваша матушка была честной и богобоязненной женщиной и не стала бы врать, призывая в свидетели Деву Марию.
   - Как умерла моя мать?
   - Вы правда хотите это знать?
   Была глубокая темная ночь, когда над сонными Михалками взвились языки пламени, разрывая плотную темень будто лезвиями ножей. Неведомо откуда взявшиеся конные воины вытащили из дома и служб всех живых, включая батраков, слуг и оставшегося за хозяина пана Ленцкого, а затем погрузив все что возможно в телеги подпалили все что могло гореть. Вокруг все более разгоралась война, и вскоре мало кто вспоминал о несчастии, постигшем небольшое, в сущности, имение. Разве что иногда потом дивились немногие помнившие эту историю, что неведомые москали или татары, не тронув никого из слуг или батраков, повесили друг против друга пана Станислава Ленцкого и пана Ежи Муха-Михальского. Никто не знал отчего они не польстились на выкуп какой можно было получить за шляхтичей, и не угнали никого в полон, да и никому это не было интересно.
  ***
   Скрип сапог за дверью резал слух так что казалось, будто из ушей вот-вот брызнет кровь. Медленно высвободив руку из-под доверчиво посапывающей рядом Лизхен, я протянул руку за пистолетом. Щелчок взводимого курка прозвучал в тиши так словно лопнула одна из пружин мироздания, но девушка не повела и ухом. За дверью тоже не расслышали, очевидно, занятые перебранкой. Не представляю себе, как во дворце с такой акустикой предавался молитвенному уединению его бывший владелец - архиепископ Сергий. Чтобы ни случилось в нем, в спальне служившей кельей церковному иерарху слышно все. Интересно, те звуки что издаем мы с Лизой тоже слышны всем? Выскользнув из постели и запахнув халат, я с пистолетом в одной руке и стилетом во второй подхожу к двери. За нею явно кто-то есть и не один. Прислушавшись я разбираю перебранку, идущую шепотом.
   - Да говорю тебе, немец проклятый, что дело важное! Ну чего ты заладил: - "государ спать!" сам ведаю что он почивает, но все же знают, что он ни свет, ни заря поднимается, а тут дело срочное.
   Судя по голосу, это Вельяминов препирается с Фридрихом. Кстати, не так уж громко. Фух, отпустило! По ходу у меня паранойя.
   - Чего надо? - отчетливо произношу я, стараясь, впрочем, не разбудить спящую девушку.
   Перебранка шепотом за дверью замолкает на секунду, чтобы продолжиться тут же во весь голос.
   - Беда, государь, бунт!
   Голос и впрямь Вельяминова и я, резко отодвинув засов, рывком открываю дверь. В опочивальню буквально вваливаются Никита и все еще пытающийся удержать его старый Фриц.
   - Где бунт? В Москве? В Смоленске? Где, говори чертушка!
   - В Тихвине!
   - Не понял.
   - Чего тут не понять? - Удивляется Никита, - сказано же в Тихвине!
   - Так в Тихвине шведы?
   - Ну, да, против них и бунтуют.
   - И что потерпеть это никак не могло?
   - Государь, - вздыхает с видом христианского мученика перед голодными львами Вельяминов, - ты же к брату своему королю Густаву Адольфу на переговоры собираешься?
   - Собираюсь, а причем тут переговоры?
   - А притом, что горожане шведских солдат с офицерами там побили и чиновника королевского на осине вздернули! И как к этому король отнесется, особенно если узнает, что они при этом кричали что на Руси свой природный государь есть и другого не нать? А если потребует, чтобы зачинщиков выдали?
   - А вот хрен ему по всей королевской морде!
   - А он нам Новгород также!
   - Да уж, проблема. Только послушай, мы ведь в дорогу, дай бог, только завтра собирались, да ехать будем недели две, а то и больше. Придумаем, поди, чего дорогой.
   Тем временем на кровати какое-то шевеление. Очевидно, Лизхен проснулась и сообразив, что что-то не так, попыталась спрятаться под одеялом. Судя по покрывшему физиономию кравчего багрянцу, до него стало доходить какого черта, я разослал с вечера по разным делам всех придворных и вместо постельничих перед моей опочивальней ночует Фридрих.
   - Михальский не вернулся? - спрашиваю я чтобы перевести разговор на другую тему.
   - Нет покуда.
   - Тем более никакой спешки. Ладно, ступай пока, да насчет завтрака распорядись, а то мое величество что-то проголодалось.
   - Где накрывать прикажешь, государь? - спросил Никита с поклоном.
   - Фридриху отдашь, а он сюда принесет! - улыбнувшись, сказал я ему и закрыл дверь.
   Легко ступая, я вернулся к кровати. Выглядывающая из-под одеяла Лиза выглядела очень забавно, так что я не мог не улыбнуться.
   - Вы не сердитесь, мой кайзер?
   - За что, милая?
   - Ну, наверное, это не хорошо, что меня видели ваши приближенные...
   - Успокойся, это секрет полишинеля!
   - Что, простите?
   - Ну, это такой секрет, который всем известен.
   - Понятно, - протянула девушка и тут же переключилась, - вам, верно, принесли важные известия?
   - Да, моя прелесть, но твою хорошенькую головку это беспокоить не должно.
   - Как знать, ваше величество, ведь вы скоро отправитесь на встречу с шведским королем.
   - Да, верно, а ты откуда это знаешь?
   - Ну, это тоже, как вы сказали, секрет полишинеля!
   - Да, действительно, - рассмеялся я, - тебя это беспокоит?
   - Но ведь с ним приедет ваша жена...
   - Ах вот ты о чем.
   - О, мой кайзер, не подумайте, чего дурного, про свою бедную служанку. Я довольна тем что имею и не желаю ничего большего... просто я боюсь это потерять. У меня раньше никогда ничего не было, и я не знала каково это, а теперь я боюсь.
   - Не стоит беспокоиться малышка, принцесса Катарина о тебе точно ничего не знает, и я постараюсь чтобы не узнала и дальше.
   - Вы сказали принцесса, а разве она теперь не царица?
   - Ну, для всякой короны нужна коронация, так что пока она только принцесса Шведская и герцогиня Мекленбургская.
   - И вы думаете некому будет рассказать ей этот "секрет полишинеля"?
   Я в замешательстве замолчал. То, что Лизхен не такая уж простушка-маркитантка я подозревал и раньше, но случая убедиться все как-то не было. Вопрос, на самом деле, был очень серьезный. Разумеется, моя разлюбезная Катарина Карловна женщина разумная и не станет устраивать мне сцен из-за того, что было до ее приезда. Но, так же, вполне понятно, что она не потерпит ничего подобного после того как этот приезд состоится. А ссорится с ней в моем положении не самое разумное дело, особенно из-за маркитантки. Катарина - это крепкий тыл, это мать моего наследника, это почти гарантия мира с Швецией, в конце концов. С другой стороны, Лизхен милая девочка и ни в чем не виновата. Мне было хорошо с ней, и нет никаких причин быть к бедняжке несправедливым. В конце концов, много ведь ей не надо?
   Все эти раздумья, как видно, отразились у меня на лице, и девушка решила, что перегнула палку.
   - В любом случае, вы ведь не уедете прямо сейчас? - спросила она, нежным голоском и застыла, прикусив губу острыми зубками. При этом она приподнялась на локтях, уронив при этом край одеяла слегка обнаживший девичью грудь. Вот как они это делают!
   - Черта с два я сейчас куда-нибудь двинусь, моя прелесть, разве что к тебе.
   Через полчаса деликатный стук старого Фрица сообщил нам что завтрак готов. Я опять завернулся в халат, а Лиза нырнула за ширму. Пища наша хотя проста и незамысловата, но вместе с тем, изумительна. Свежий хлеб, не менее свежее масло и совершенно восхитительная ароматная яичница с кусочками жареной ветчины.
   - Ум... пахнет просто очаровательно, - втянул я в себя запах, - иди сюда, негодница, а то я умру, захлебнувшись слюной, и моя смерть будет на твоей совести!
   - Я уже здесь, мой кайзер, - выпорхнула из-за ширмы Лизхен уже совершенно одетая, - пахнет действительно не плохо, но, ей богу, я бы вам лучше приготовила! Позвольте служить вам хотя бы за столом.
   - Вздор, - улыбнулся я, - ты мне неплохо послужила сегодня в другом качестве, так что садись и ешь. Заслужила!
   Юная маркитантка еще не потерявшая, слава богу, способности мило краснеть, не стала чиниться и непринужденно присела на лавке рядом со мной. Я скосил глаза на ее платье и улыбнулся еще раз. Женская одежда в этом веке не слишком удобна для одевания в одиночку, но Лиза делает это мгновенно, как солдатик. Каким образом ей это удается совершенно непонятно. Похоже Анна и впрямь ее отлично вышколила.
   - Кстати, как там поживают Анна с Карлом? - спрашиваю я, прожевав очередной кусок.
   - У них все хорошо, ваше величество, говорят, что господин капитан Гротте собирается жениться на ней.
   - Вот как? Что же, я рад за них. Почему ты ничего не ешь?
   - Просто мне нравится смотреть, как ест ваше величество, а это правда, что вы обещали подарить Анне дом?
   - Это она попросила мне напомнить об этом? Ладно - ладно, я не сержусь. Да, я действительно обещал, что у нее будет свой дом. Кстати, если ты будешь умной девочкой, у тебя будет дом не хуже. Но теперь мне пора, а ты не скучай.
   Выходя из покоев натыкаюсь на свой "малый двор". Так, за глаза, называют приближенных с которыми у меня особенно доверительные отношения. Попасть в этот круг нелегко и потому он очень тесен. К тому же, большинство сейчас отсутствуют. Рюмин в посольстве, Михальский рыщет по Литве, улаживая какие-то свои дела. Боярин Никита Иванович Романов, единственный из русской аристократии кому я хоть немного доверяю, сидит в Москве на хозяйстве. Официально он лишь судья в разбойном приказе, но на самом деле держит все нити в руках. Так что со мной сейчас только Никита Вельяминов, Анисим Пушкарев и мой верный Лёлик - фон Гершов.
   - Рассказывайте, - говорю я своим соратникам, кивнув в отчет на почтительные поклоны, - чего еще новенького, кроме восстания в Тихвине?
   - Да чего рассказывать, царь-батюшка, - охотно откликается Анисим, - все хорошо покуда, вот только...
   - Чего, только?
   - Да Васька Лыков опять воду мутит.
   - В смысле?
   - Ну как, в смысле, разговоры ведет всякие. Дескать ты, государь, в епископских хоромах живешь, считай, что в монастыре, а сам непотребных девок к себе для блуда водишь. Опять же, совет держишь не с боярами родовитыми, а с нами худородными. Католических священников в полон взял и не повелел их казнить. Стало быть, хочешь на Руси латинство ввести.
   - Ты погляди, какой стервец! Кабы он так саблей махал, как языком, то ему бы цены не было.
   - А это от того, государь, что ты ему после первого раза не велел язык вместе с головою укоротить, - вступил в разговор Вельяминов, - он и осмелел от безнаказанности.
   - Голову, говоришь, - задумчиво протянул я, - голову укоротить дело не хитрое. Правда, если самому это приказать, то со всеми Лыковыми вражда будет лютая. А если его в Москву послать на суд, то бояре его оправдают, так ведь? Скажут, молод, глуп или еще чего. И вместо правосудия, окажется что бояре верх над царем возьмут!
   - Но ведь и спускать нельзя, государь! За ним ведь уже и повторять начали.
   - Повторять, говоришь, начали, это хорошо, а что и видоки* есть?
   - Чего же хорошего, батюшка, а видоки есть, как не быть.
   - Потом узнаешь.
   - Кароль, а ты что скажешь?
   - Оскорбление величества есть смертный грех. Впрочем, в немецких полках если и говорят о ваших связях с женщинами, то в превосходных тонах. Особенно в мекленбургском полку, где некоторые помнят еще вашего благородного родителя - герцога Сигизмунда Августа.
   - Ну, до папаши мне, слава богу, далеко! - Засмеялся я, - а что, про Корнилия ничего не слыхать?
   - Нет, как в воду канул.
   - Ладно, пока время терпит. Как придет, сразу отправимся в Новгород, а пока слушайте сюда.
   ---------------------------------
   *Видоки - свидетели.
   Следующее утро в русском войске началось с переполоха. Сказывали что ночью царские слуги схватили несколько ратников во многих полках и потащили на съезжую. Сначала говорили о нескольких стрельцах из новоприборного полка и казаках из тех что воровали прежде с Заруцким. К обеду молва довела их количество до пары сотен, прибавив к тому же десяток боярских детей и московских дворян. Ратники, мучаясь неизвестностью ходили злые и опасливо косились на стремянных стрельцов и немецких наемников. Наконец, к вечеру с каждого полка были вызваны по жребию не менее как по два десятка человек для какой-то государевой надобности. Те, на кого указал выбор тихонько крестились, те же кого сия чаша миновала смотрели на своих товарищей как на покойников. Собравшись на бывшем архиепископском дворе, ратники мрачно смотрели на стоящих ровными рядами мекленбургских мушкетер и угрюмо молчали. Наконец, послышался шум и к собравшимся вышел царь в сопровождении рынд, одетых в черные кафтаны с золотым орлом на груди. Присев на вынесенный для него походный трон, государь милостиво кивнул повалившимся на колени собравшимся и велел продолжать. Раздался бой в тулумбасы* и под конвоем стремянных стрельцов вывели задержанных. Было их всего менее десятка, однако поначалу внимание на это не обратили. На всех схваченных были видны следы побоев, но в основном, выглядели они куда лучше, чем можно было ожидать. Наконец вперед вышел царский дьяк и стал гнусавым голосом зачитывать приговор:
   - В царствование многомилостивого государя и Великого князя Ивана Федоровича царя Московского и Всея Руси и прочая, и прочая, некие злонамеренные люди, забыв честь, совесть и христианские добродетели, возводили хулу на своего государя обвиняя его в том, что он веру православную отринул и хочет Русь в латинство ввести!
   - Услышав обвинения, собравшиеся ахнули и подвинулись ближе.
   - Боярский сын Ивашка Строгов, - начал выкрикивать дьяк обвиняемых, - признаешь ли ты, собачий сын, что на государя хулу возводил?
   - Да, - низко склонил окровавленную голову вызванный.
   - Стрелец Истомка Рыжов, - винишься ли ты в том, что вел воровские речи?
   - Помилуй, государь, - забился тот в руках стражей, - бес попутал, помилуй!
   - Казак Фадюшка Непивайло...
   - Поклеп! - заорал тот благим матом, - не говорил я ничего!
   Так постепенно дьяк огласил вины всех задержанных. Большинство в своих деяниях раскаялось и созналось, но трое продолжали упорствовать, а дьяк закончил чтение.
   - Поелику, сии воры в своих злодеяниях изобличены, то за вины следует их примерно наказать. Для чего оных злоумышленников надлежит наказать батогами, усекновением языка и лишением головы!
   Собравшиеся снова ахнули и продолжили жадно слушать, а дьяк, закончив чтение, свернул грамоту, поцеловал печать и поклонился в сторону трона. Дождавшись кивка государя, он распрямился и достал вторую грамоту.
   - Великий государь, царь и великий князь Иван Федорович и прочая, и прочая, в неизреченной своей милости, ради христианского милосердия, прощает виновным в злоумышлении на него и не велит подвергать их смертной казни! Однако, видеть их на своей службе не желает и велит, побив кнутом, заковать в железа и сослать в сибирские городки на вечное поселение!
   ----------------------------
   *Тулумбас - род барабана.
   Приговоренные, мысленно уже попрощавшиеся с жизнью, задышали свободнее. А дьяк продолжал:
   - Государев стольник князь Василий Лыков! - Выкрикнул он в притихшую толпу.
   Стоявший до сих пор с постным выражением на лице рында недоуменно встрепенулся. Все в войске знали этого богатого и знатного молодца, ведущего себя подчеркнуто независимо в соответствии с высоким родом и заслугами его предков, и теперь внимательно смотрели на него.
   - За верную службу государь жалует тебя шубой со своего плеча, золотой чашей и тридцатью рублями денег сверх жалования!
   Над сгрудившимися вокруг ратниками повисла тяжелая тишина. Продолжавший стоять столбом рында, выпучив глаза, уставился на стоящих вокруг него людей. Уже ушел, милостиво всем кивнувший, царь и начали расходится вызванные на суд выборные от полков. Следом потянулись стоявшие в оцеплении немцы и только царская охрана не трогалась с места. Наконец, Михаил Романов отставив в сторону серебряный топорик, заглянул Лыкову в глаза и тихонько проговорил:
   - Ты это, князь Василий, не приходи ко мне более, да разговоры таковые не веди. Государь у нас, конечно, милостивый, да я у матушки с батюшкой один, и мне о чести родовой побеспокоиться надо.
  ***
   На следующий день вернулся осунувшийся и почерневший Корнилий со своим отрядом. Я встретил его с радостью, но после беглого взгляда на своего верного телохранителя, убрал улыбку с лица. В глазах, внешне спокойного, Михальского сквозила такая черная тоска, что становилось жутко.
   - Ваше величество, - обратился он ко мне, - я вернулся и готов служить вам.
   Хотя у меня была целая куча вопросов к сотнику по поводу ситуации в Литве, я не стал его ни о чем расспрашивать.
   - Хорошо, можешь идти отдыхать, у нас много дел, так что тебе и твоим людям надо набраться сил.
   - Благодарю вас, государь, но мой долг повелевает мне остаться, слишком уж долго пренебрегал я своими обязанностями, к тому же у меня есть для вас еще известия.
   - Что за известия?
   - Не так давно в Оршу прибыл довольно большой отряд.
   - Вот как? Очевидно, король Сигизмунд прислал-таки подкрепления, хотя и несколько опоздал.
   - Нет, это не поляки.
   - А кто?
   - Пока не могу сказать точно, но там есть швейцарские пехотинцы и итальянские кирасиры, а также целая свора каноников, писцов и прочих чернильных душ.
   - Все страньше и страньше...
   - А главный среди них носит красную шапочку.
   - Гляди-ка, целый кардинал, вот что бы это значило?
   - Я торопился назад и потому не стал выяснять детали, однако если вы прикажете...
   - Надо поразмыслить, я ждал только тебя, чтобы отправиться в Новгород, но твои вести меня заинтриговали. Впрочем, тебе и твоим людям, все равно необходимо отдохнуть. Ступай, только пришли ко мне Панина, что-то его дружок меня беспокоит, в последнее время.
   - Вьется вокруг Храповицких?
   - Угу, совсем про службу забыл стервец.
   - Как прикажете, ваше величество.
   Отправив Михальского, я вопросительно уставился на Вельяминова с Пушкаревым, бывшими свидетелями разговора.
   - Ну, что скажете?
   - В Москву бы тебе вернуться, государь, - неожиданно заявил Анисим, - встретили бы тебя колокольным звоном, да хлебом солью. Молебны бы торжественные, отслужили, а уж оттуда, взяв бояр, да дьяков отправлялся бы в Новгород на встречу с королем свейским.
   - Ополоумел? - Отозвался я, - от Смоленска до Новгорода всего пять сотен верст напрямки, а если через Москву, да с молебнами, я туда дай бог к августу доберусь.
   - А чего торопиться? - нехотя согласился Вельяминов, - и народу на Москве покажемся и тут прояснится, что к чему. Хотя с кардиналом этим все и так ясно.
   - Чего тебе ясно?
   - Да, послы это. Мой батюшка еще Антона Посевина* встречал, так он тоже эдак путешествовал.
   - Папский нунций?
   - Может папский, может кесаря Римского, может еще кого, только послов, все одно, лучше всего в Москве встречать.
   - Э - нет, я теперь точно никуда не уеду, я же с ума сойду от любопытства.
   Тут раздался стук и в горницу, воровато заглянул один из поддатней.
   - Государь, князь Черкасский с воеводами пожаловал, принять просит!
   - Раз просит, значит примем, пошли в Большую палату.
   ----------------------------------
   Антонио Поссевино - папский легат при дворе Ивана Грозного.
   "Большая палата" в архиепископском дворце превратилась на время моего пребывания в тронный зал. Хочешь, не хочешь - надо соответствовать, так что именно в ней проходили все важные совещания, принимались депутации от местных дворян и должны были устраиваться пиры. Последних, впрочем, со времени взятия крепости не было. Достаточно просторная и светлая она как нельзя лучше подходила для всех этих мероприятий. Троном служило владычие кресло, а вдоль стен расставили лавки для прочих участников.
   При моем появлении собравшиеся дружно вскочили с лавок и изобразили поясные поклоны. В походе я строго настрого запретил кланяться в ноги, кроме случаев, когда виновные просили о пощаде, но тут уж, запрещать было бесполезно.
   - Здравствуй, князь Дмитрий Мамстрюкович, - выделил я особо большого воеводу, устроившись в кресле поудобнее, - и вы, честные бояре, тоже.
   - И тебе государь, многая лета!
   Справа и чуть впереди меня привычно занял место Никита Вельяминов, фон Гершов - слева сзади, а Анисим и вовсе не выходил из дверной ниши, стоя там наготове.
   - Чего нового приключилось в моем богоспасаемом царстве и его окрестностях?
   - Слава богу, все благополучно, - степенно отвечал Черкасский. - вот только гонец из Москвы прибыл с грамотами от Собора и Думы, так мы и рассудили, что надо собраться, вдруг чего срочное.
   Похоже князь с прочими воеводами в очередной раз затеяли маленькую фронду. Все возникавшие по ходу дел проблемы, я, до сих пор, сначала обсуждал в тесном кругу своих сторонников. Потом, разумеется, вопрос выносился на всеобщее обсуждение, но заранее взвесив все "за" и "против" я, после недолгого обсуждения выносил заранее подготовленное решение. Сегодня же на постных рожах воевод было написано, "ты, дескать, государь, как хочешь, а без нас сегодня не решить!"
   - Ну, и где гонец? - спросил я, усиленно делая вид что ничего не понял.
   - Здесь я, государь, - повалился в ноги вошедший дворянин в запыленном кафтане.
   Кивнув головой Никите чтобы принял письма, я милостиво спросил:
   - Как тебя зовут?
   - Холоп твой, Ивашка Нагой.
   Услышав имя, Никита сделал полшага назад и коротко пояснил:
   - Царицы Марии Нагой двоюродный племянник.
   - Где служишь? - продолжал я допрос.
   - В жилецких сотнях, государь.
   Хм, интересно получается, парень из опального ныне рода послан с важными донесениями. Хотя, собственно, жильцы для того и собраны в Москве чтобы исполнять различные поручения вроде этого. Правда, большинство из них с началом похода поверстаны в государев полк, и в столице остались лишь те, кто рылом, в смысле родом, не вышел.
   - Давно прибыл?
   - Только что, государь.
   Теперь понятно, доложился охране, те дали знать Черкасскому. Были бы рейтары или стрельцы, доложили Вельяминову, но сегодня не их день. Бог с ним, потом разберемся.
   - Накормить, напоить, спать уложить, - велел я, показывая на гонца, - да за службу дать...
   - Полтину, - закончил за меня Никита, пока я не одарил служивого паче меры, как уже не раз бывало.
   Ну, полтину, так полтину, гонец еще раз поклонившись ушел обрадованный, а я повернул голову к дьяку разбиравшегося с посланиями.
   - Чего там?
   - Печати целы, государь.
   - Уже хорошо, а написано, чего?
   Дьяк вздохнул, набрав побольше воздуха, затем резким движением сломал печать и развернув свиток начал нараспев читать.
   - Государю, царю и великому князю Ивану Федоровичу Всея Великия, Малые и Белыя Руси самодержцу, верные его холопы Никита Романов, да Дмитрий Трубецкой и Иван Мстиславский челом бьют. В нынешнем 121 году...
   С трудом продираясь сквозь монотонный голос дьяка привычно выговаривавшего присущие этому веку канцеляризмы, пытался я вникнуть в содержание документа. Судя по всему, послан он был еще до получения известий об удачном штурме Смоленска, а потому писавшие осторожно интересовались как идут дела. Жаловались также на скудость, как людьми, так денежную. Подати не поступали, торговля никак не набирала довоенные обороты, короче хоть ложись и помирай!
   - А пуще того, великий государь, прознав про твое отсутствие, вор казак по прозванию Баловень, вздумал подойти к Москве и грозить разорением, требуя кормов богатых за службу ратную. А мы, твои верные холопы, никакой службы от сих разбойников николи не видели, и никаких кормов оным ворам давать не захотели. А сей разбойник и душегуб Баловень, всяко лаял и бесчестил твое царское величество. Тогда князь Дмитрий Пожарский со товарищи и прочими московскими чинами, на сего Баловня крепко ударил и самого его и многих людей его побил! А было сие в двадцатый день месяца мая. И сидит теперь сей вор в заточении, ожидаючи твоего суда милостивого и строгого, а ты нам, государь, отпиши, держать ли его дальше в темнице, тебя дожидаясь, или казнить сразу!
   Теперь понятно, подошли разбойники и поставили мою разлюбезную Думу на счетчик. После чего лучшие люди присели на пятую точку ровно, и стали ожидать развития событий. Но тут, на счастье, сильно болевшему в последнее время Пожарскому стало лучше, и он пресек беспредел. После чего лучшие люди встрепенулись и доложили, что все разрулили. Красота! А ведь теперь их еще и наградить придется за верную службу. Их, а не Пожарского! Хотя Пожарского тоже, но сперва их. Формально управлять Москвой осталась Собор и Боярская Дума, но реальная власть была сосредоточена в руках именно этого триумвирата. Почему их троих? Ну, Дмитрий Михайлович был, во-первых, сильно болен, а во-вторых ниже всех отечеством. Таким образом, чтобы поставить его во главе, надо было включить и всех, кто выше его происхождением, а их, паразитов, и так слишком много на моей шее. Поэтому пришлось ограничиться этими тремя наиболее авторитетными боярами. Ну, в принципе, ругаться сильно нечего, как бы то ни было, а с ситуацией справились. Теперь, что делать дальше? Судьба Баловня меня интересует в самую последнюю очередь. Пусть хоть с солью его съедят. А вот казаки, бывшие с ним как раз интересны, особенно если придется воевать дальше.
   - А тех казаков, - продолжал читать дьяк, - кои в винах повинились и захотели твоему царскому величеству послужить, поверстали в службу, разделив на три полка. Первый отослали под начало воеводы Михаила Бутурлина под Воронеж в опасении татарских набегов. Второй отослали к его брату Василию, посланному ранее в Астрахань очистить волжский торговый путь. Третий же под началом воеводы князя Семена Прозоровского отправили в опасении свейского воровства в новгородские земли.
   - Весьма рады мы, радению к делам верных слуг наших - объявил я, прослушав наконец донесение боярского триумвирата, - еще есть какие дела?
   - Есть, как не быть, - поднялся с лавки Куракин, - рында твой князь Василий Лыков, отъехать просится.
   Васька Лыков после приснопамятного награждения безвылазно сидел в шатре окруженный вооруженными холопами, сказавшись больным.
   - Что так? Мы его службой премного довольны и никакой опалы на своего верного стольника не возлагаем!
   - Да занедужил, - пожал плечами ходатай.
   - Ну, коли занедужил, тогда чего уж. Все под богом ходим. Вот напишем ответ думе, пусть и отвезет. А заодно лекарю моему ОˊКоннору покажется, пусть пролечит его болезного.
   - Спаси тебя господь, государь.
   - Еще есть надобности?
   - Да, покуда нет...
   - Тогда я вопрос вам задам. Каково дела движутся на бастионах?
   Услышав вопрос, воеводы начали морщиться, как от зубной боли. Ван Дейк, тщательно изучив уцелевшие укрепления смоленской крепости, составил план по превращению ее в настоящее чудо современной фортификации. Ознакомившись с проектом, а главное со сметой, я посоветовал своему розмыслу умерить аппетит и спуститься с небес на грешную землю. Поразмыслив, Рутгер согласился со мной и составил новый проект. Суть его заключалась в следующем. Основой укреплений оставались прежние каменные стены, которые предполагалось усилить артиллерией, переброшенной из крепостей внутри России, потерявших свое значение для обороны страны. Но в проломах стены не восстанавливать, а построить на их месте современные бастионы. Для начала деревоземляные, с тем, чтобы впоследствии обложить их камнем. Этот проект по количеству работ, а главное по цене, выглядел куда более реальным. И что еще не немаловажно, ничего не мешало позже вернуться к первоначальным замыслам и окружить весь кремль кольцом каменных бастионов. Эх, были бы деньги, а сунуть их всегда есть куда!
   Так вот, весь фронт работ был разделен на участки руководить работами, на которых были поставлены мои драгоценные воеводы. Главным прорабом стал, естественно, сам Дмитрий Мамстюкович. Увы, похвастаться воеводам было особо нечем. Большинство укреплений существовали до сих пор лишь в виде разбивки на местности, а поскольку я сразу дал понять начальным людям, что спрашивать буду с них без всякой снисходительности, повод для беспокойства у них был.
   - Государь, - как можно жалобней протянул Иван Куракин, - невмест...
   - Чего? - быстро обернулся я жалобщику.
   - Людишек работных не хватает, царь батюшка, - быстро поправился тот, - особливо мастеров добрых. Чего там, заступов железных и то нехватка! Трудники деревянными копают, а много ли ими сделаешь. Кормов опять же нет. Уж ты ведаешь, государь, что мы сами недоедим, а твою волю исполним, но есть же и предел силам человеческим!
   С одной стороны, дородное тело Куракина совершенно не говорило о голодном житье своего обладателя, с другой жалобы были справедливы. И с кормами было не очень хорошо, и с инструментами. Тем более что первым делом посоха была поставлена уничтожить следы осадных работ, с тем чтобы не облегчать полякам жизни, если они паче чаяния появятся.
   - А кому легко, бояре? - с сочувствием посмотрел я на собравшихся, - господь терпел, и нам велел. Ведомо ведь вам что посланы гонцы во все соседние города и монастыри с требованием прислать людей и корма. Терпите и все будет, и работайте - работайте!
   Едва отпущенные мною бояре вышли, я обернулся к своим приближенным и, поискав глазами Пушкарева, спросил:
   - Стало быть, сторожится Лыков?
   - Да, государь, носа из шатра не кажет.
   - Ну и славно.
   - Звал государь, - в палату запыхавшись, вбежал Федор Панин, - мне Михальский сказывал...
   - О, проходи Федя, это славно что ты вернулся, разговор у меня есть к тебе, про дружка твоего неразлучного. Совсем стервец от рук отбился, да. Вы, кстати, как съездили, удачно? Что слыхали, что видали?
  ***
   Три дня спустя под стенами Смоленска появились гонцы папского легата кардинала Бриндизи, прибывшие за так называемыми "опасными грамотами". Не знаю почему они так называются, но нужны они, как раз, для безопасного проезда по территориям, где ведутся военные действия. Вообще, конечно, посольства неприкосновенны, но в жизни всякое случается, поэтому данная предосторожность совсем не лишняя. На сей раз я с гонцами встречаться не стал, а лишь распорядился, чтобы требуемые грамоты были выданы без проволочек. Получив желаемое, гонцы отправились восвояси, а я задумался над тем, что же делать дальше. На дворе июнь и в следующем месяце мы должны встречаться с королем Густавом Адольфом в Новгороде. Заранее оговоренная встреча двух монархов, это не то мероприятие, которое можно пропустить. Мне просто необходимо быть там и убедить "дорогого брата Густава" прекратить вялотекущий военный конфликт и заключить полноценный мирный договор. Причем, желательно при этом не поступиться территориями, не платить никаких контрибуций и не иметь никаких обязательств перед шведским королевством. Ну-да, вот такой я скромный.
   Однако надо понимать, что если Густав Адольф будет один, я его, скорее всего, уболтаю на все, но... съесть то он съест, да кто же ему даст! Канцлер Аксель Оксеншерна прекрасно все это понимает и ни за что не отпустит своего подопечного одного. Значит, мне также надо быть там не одному, а во главе большого посольства с боярами и дьяками. Они будут вести переговоры с шведскими чиновниками, я с королем, глядишь, чего и выгорит. Кроме того, вместе с королем должна прибыть моя разлюбезная Катарина Карловна с сыном. Пора бы семье и воссоединиться.
   Но что делать с Бриндизи? Папский легат это серьезно. Последний раз таким послом был Антонио Поссевино при Иване Грозном, про которого рассказывал Никита. Тогда папа в очередной раз решил, что пришло самое время заключить военный союз против Османов и заодно склонить Русскую церковь к Унии. Надо сказать, что первый русский царь отыграл тогда ситуацию на все сто. Будучи большим знатоком богословия, он весьма успешно вешал лапшу на уши папскому нунцию о своем желании приобщиться к истинной вере и европейским ценностям, пока не был заключен Ям-Запольский мирный договор. Получив столь необходимый для него мир, Иван Васильевич, мило улыбаясь, послал Поссевино и Папу и с унией и с антиосманским союзом. Щелчок по носу папской дипломатии был знатный и фра Антонио, будучи в бешенстве, сочинил пасквиль о русском царе убившим в припадке ярости своего сына. Клеветник из Поссевино оказался лучше чем дипломат, и сочиненная им история со временем стала канонической. Но это дела давно минувших дней, предания старины глубокой. Куда более интересно, что папские дипломаты предложат мне? Ну, с Унией все понятно, вряд ли в Ватикане кто всерьез верит в ее возможность, но и отказаться от мечты не могут. Это все равно как филиокве* отменить.
   -------------------------------
   Филиокве. - один из главных догматов католической церкви.
   Что еще? Союз против османов? Скорее всего. В принципе, дело богоугодное, нам с ними все равно воевать, но... не сейчас. Сейчас стране нужен мир, причем любой ценой. И нужен он еще, по крайней мере, лет двадцать. Хотя пообещать можно что угодно, обещать не значит жениться. Что еще? Эх, плохо учил я историю, кроме тридцатилетней войны, которая скоро случится, ничего и не помню. А может быть дело, как раз, в этом? Император и Папа потихоньку готовятся к новой религиозной войне и католическая Польша их естественный союзник. А вот один молодой германский князь, полный неуемной энергии, как раз представитель другого лагеря, и если он будет как можно дальше от Империи, то не сможет не во что вмешиваться. Может быть, расчет именно в этом? Нет, вряд ли, не такая я уж большая фигура на общегерманской шахматной доске. Таких фюрстов как я, в Империи большой воз и маленькая тележка и каждый мнит себя великим полководцем.
   Итак, что для меня важнее? Хотя нет, не так. Важно и то и другое. Но что в первую очередь? Наверное, все-таки Густав, он молод, честолюбив, это его первый дипломатический вояж. На этом можно и нужно сыграть. Папский нунций тоже важен, но что он будет делать, если приедет в Москву и меня там не окажется? Правильный ответ - ничего. Ждать будет. Ну и вести предварительные переговоры, особенно если я на то боярскую думу уполномочу. Вот вернусь в Москву, тогда и поговорим. Если переговоры с Густавом будут удачными, то это будет лишним козырем при разговоре с Бриндизи. А если нет, то он ведь может и не узнать об этом. Все решено, - едем в Новгород!
   - Ваше величество? - вывел меня из состояния задумчивости голос Лизхен, - с вами все хорошо?
   - Да, а почему ты спрашиваешь?
   - У вас такое лицо...
   - Все в порядке, милая, просто мне пора уезжать.
   - Вы возьмете меня с собой?
   - Нет, не сейчас. Вы с Фридрихом теперь отправитесь в Москву. Там есть слобода, или по-нашему квартал, где живут немцы. Там Фридрих купит или построит дом, где вы будете жить, пока я не вернусь.
   - Как прикажете, ваше величество.
   - Ну-ну, не дуйся.
   - Что вы я и не думала, просто я буду скучать.
   - Ничего не поделаешь.
   Встав, целую на прощание девушку, и решительно выхожу из горницы, тут же наткнувшись на Буйносова.
   - Вот что стольник, вели собираться всем воеводам, да прочим начальным людям. А сейчас кликни ко мне Вельяминова.
   Старший постельничий угодливо кивает и тут же бросается вон. Через минуту слышно как он сочным басом раздает распоряжения слугам и в архиепископских хоромах начинается суета. Обернувшись, вижу перед собой Михальского. Мой телохранитель, как всегда, подтянут и щеголеват. Лишь в уголках глаз заметна затаенная печаль. По какой-то безмолвной договоренности мы с ним не говорим о его последней поездке на родину. Хотя я знаю, что там случилось, и он тоже знает, что мне все известно.
   - Звал, государь? - вваливается к нам Никита.
   - Готовимся к отъезду, - оборачиваюсь я к нему.
   - Куда повелишь?
   - В Новгород, но не сразу. Надо будет еще в одно место заглянуть.
   - Кого с собой брать будем?
   - Рейтар, кирасир и драгун фон Гершова. Ну и пусть Михальский казаков прихватит помимо своей хоругви, куда же без них. Обоз не брать, идем одвуконь, третья с припасом. Нагой здесь еще?
   - А куда же он денется, прикажешь его с собой?
   - Нет, пусть скачет в Москву. Письма повезет о посольстве папском и о прочем. Да приказ в посольский приказ чтобы, не мешкая выслали в Новгород дьяков толковых, да подарки для короля и его придворных.
   - Не успеют.
   - Должны успеть. О том говорено заранее, да и по-хорошему они уж в пути должны быть. Этот так на всякий случай.
   - Что с остальными нашими?
   - Пусть тоже в Москву возвращаются. Да, с ними пусть мой Фридрих поедет, ну и сам знаешь кто. Кроме того, пусть не забудут Кшиштова Радзивила захватить и его жеребца. Причем, жеребец, как бы ни важнее. Пошли кого-нибудь приглядеть.
   - Может Мишку, - задумчиво говорит Никита, но тут же спохватившись, - не-а, Романова нельзя, лучше Федора.
   - Он мне нужен, - качает головой Михальский, - проводить старика и девушку и пленного досмотреть всякий может, а Панин и в походе пригодится. Пусть Ефим Лемешев, ну который дядька его, проводит, заодно и добычу Федькину домой отвезет. И боярскому сыну лестно будет царское поручение исполнить, и нашему пострелу прибыток.
   - У всех прибыток, - говорю с тяжелым вздохом, - один я, сиротинушка, неприкаянный.
   - Полно, государь, - усмехается Никита, - гляди ка, чего покажу.
   С этими словами мой кравчий лезет за пазуху и достает оттуда то-то вроде кисета. Я с любопытством гляжу на его манипуляции. Вроде как Никита противник курения и там явно не табак. Тем временем он разворачивает кисет и высыпает на ладонь горсть серебра. Выбрав одну из чешуек, Вельяминов протягивает ее мне. Внимательно рассматриваю поданную мне копейку. Да именно копейку, потому как на продолговатой монете вычеканен московский ездец протыкающий змия. По неровному краю идет надпись, хотя это не надпись, а число. Сейчас числа пишут буквами. Недоуменно повертев чешуйку в руках, спрашиваю у Никиты, в чем, мол, дело?
   - Да смотри, государь, - читает он мне надпись, - в год сто двадцать первый*, в царствование благоверного царя Ивана Федоровича... Твоя первая монета! Ты покуда герцогом был, чеканил свою монету? То-то же!
   - Ладно, - улыбаюсь я на его восторг, - угодил. А откуда?
   - Да у Нагого с собой была. Только чеканить начали. Каково!
   Восторг Вельяминова можно понять. Экономика в последнее время стояла и чеканка монеты почти прекратилась, тем более что из трех монетных дворов имеющихся в стране, один в захваченном шведами Новгороде, а другой в почти осажденном Пскове. Так что московский монетный двор, по факту единственный. К тому же, торговля в последнее время стояла, приток серебра в страну почти прекратился и монету просто не чеканили.
   - Ну вот, еще одна забота. Надо будет у короля Густава Адольфа просить монетных мастеров.
   - Это еще зачем? - изумился Никита.
   - Будем нормальную монету чеканить, а то перед соседями неудобно. Талеры видел? Вот такую!
   - Не, - отрицательно мотает головой кравчий, - нельзя! Если всю монету ефимками* чеканить, это же вся торговля встанет! У кого столько товара, чтобы на цельный талер?
   - Нет, дружок, мелкую монету будем чеканить из меди. Думаю так, пятачок, алтын, копейку, деньгу и полушку**. А из серебра не менее как в полтину, ну или на худой конец в гривенник.
   --------------------------------------
   *Ефимок.- русское название талера.
   **Название русских монет в пять, три, одну копейку, полкопейки и четверть копейки.
   - Не будут мужики медные деньги брать!
   - Это если в ней меди мало будет, а если в монете с номиналом в одну копейку, меди как раз на копейку и будет, то отчего же не брать? Еще как будут!
   - А если медники будут скупать, да в дело пускать?
   - А если среброкузнецы* серебряные копейки на кольца перельют?
   -------------------------------
   Среброкузнецы. - ювелиры.
   - Чудно, - покачал головою мой кравчий.
   - В первый раз все чудно, а потом привыкнут.
  Покинули Смоленск мы рано утром, еще не спала роса. Во избежание неприятных сюрпризов, никто толком не знал, куда я направляюсь и зачем. Собственно, что я уезжаю, никто тоже не знал. Ну, послал царь в набег еще три конных полка, мало ли. Единственными посвященными были главные воеводы Черкасский с Куракиным на прощание которым, помимо устного отеческого наставления, оставлена грамота с перечислением возложенных на них поручений и приданных полномочий. Постельничие с большинством рынд тоже остались в Смоленске, с поручением дождаться посольства Бриндизи и препроводить их в Москву. Чин у них, конечно, великоват, чтобы быть приставами у послов, но с другой стороны посол-то от папы и целый кардинал.
   Единственным исключениями стали Миша Романов, снова увязавшийся с сотней Михальского, точнее со своим закадычным другом Федей Паниным, и Семен Буйносов с двумя поддатнями. Эти молодые ребята были, не сказать, чтобы сообразительнее других, но старательнее точно. Так что вокруг меня уже ставшая привычной по прежнему походу компания. Идем быстро, но с опаской. Впереди рыщет Корнилий со своими головорезами, следом идут рейтары Вельяминова, а замыкают драгуны фон Гершова, к которым присоединились Мекленбургские кирасиры. Я как обычно стараюсь успеть везде.
  - Все спокойно, ваше величество, - докладывает мне, неведомо откуда выскочивший Михальский, - после стольких лет войны, людей мало, а те что есть предпочитают прятаться.
  - Места, чего-то знакомые, - внимательного оглядываюсь я по сторонам.
  - Мы здесь год назад впервые повстречались с Храповицким, - скупо улыбается мой телохранитель в ответ.
  - Ты же пластом лежал раненый, - недоверчиво смотрю я на него, - света белого не видел?
  - И вы сделали, для меня волокушу...
  - Точно, значит, ты все помнишь?
  - Не все, но то, что вы меня не бросили, помню.
  - Ты принес мне присягу, стало быть, ты мой человек, следовательно, я за тебя в ответе. По-моему так.
  - Всего год назад, а кажется что в другой жизни...
  - Это точно, слушай тут ведь где-то та хижина?
  - Я был там, хотел Евтуха похоронить, но ничего не нашел. Наверное, это мой грех...
  - Послушай Корнилий, в том что случилось, нет твоего греха. Если твои родители и впрямь повенчались, а сомневаться в этом причин нет, значит твой отец тебя признал. Стало быть, твой покойный брат тебя попросту ограбил, да еще и сделал слугой. Но пока была жива твоя мать, его положение было не прочно, так что это все равно бы произошло.
  - Я все понимаю, у вас нет причин сомневаться во мне.
  - Даже не думал, но мне больно видеть, как ты мучаешься.
  - Я справлюсь, вам не стоит беспокоиться.
  - Ну и ладно, а то у нас много дел.
  - Вы так и не сказали куда мы идем, в Новгород?
  - Не сразу, надо заглянуть к моим родственникам.
  - У вас есть здесь родня?
  - А как же, мы Никлотичи всем родня, без нас не один трон не стоит.
  - Вы верно о курляндском и семигальском герцогах?
  - В точку, эти два братца приходятся мне дядьями.
  - Но они вассалы польского короля.
  - Вот-вот, так что пусть решают кто им роднее.
  Однако до Курляндии было далеко. Мой далеко не маленький, по меркам Литвы, отряд шел по самой границе, стараясь не ввязываться ни в какие драки. Впрочем, маленькие отряды сами нас сторонились, а крупнее никого просто не было, Гонсевский лихорадочно собирал войска, но у него пока плохо получалось. Рыскавшие тут и там отряды Мезецкого и Арслана заставляли местных шляхтичей больше думать о сбережении своего имущества, нежели об "общем деле*". Занявшие польскую Ливонию шведы тоже сидели по крепостям и не мешали нашему продвижению. Так мы продвигались дальше и дальше к маленькому прибалтийскому герцогству.
  --------------------------------------------------------
  Речь Посполитая - в переводе на русский Общее Дело.
  ***
  Князь Василий Лыков с наслаждением слез с седла и немного косолапя, двинулся в придорожную корчму. Пока его холопы с осунувшимися лицами суетились у лошадей, хозяин решил промочить горло. Бегство тяжело далось московскому дворянину. После царского "награждения" прочие ратники отрастили на молодого князя такой зуб, какой не у всякого лесного зверя случается. Увидев его они в лучшем случае плевались, а в худшем смотрели так будто прикидывали как ловчее прирезать. Впрочем, сам Василий почти безвылазно сидел в шатре, сказавшись больным, но вот двум холопам его так не повезло. Одного нашли со стрелой в горле, а другой пошел за водой, да так и утоп в колодце. Дожидаться пока останется один, царский рында не стал, а потому испросивши разрешения у царя, тайно ночью покинул Смоленск, бросив все имущество, кроме пожалованной шубы. Во-первых, награда велика, а во вторых бросить ее означало показать пренебрежение царской милостью, а то, что незнамо откуда появившийся немец умеет изощренно мстить, Лыков уже убедился.
  Впрочем, беда покуда миновала, и князь горделиво ступая прошел в корму и плюхнувшись на лавку потребовал хлебного вина. Целовальник угодливо поклонился и лично поднес знатному посетителю изрядную чару. Василий степенно принял и широко перекрестившись, опрокинул в пасть ее содержимое. Крякнув от удовольствия, сунул руку в чашу с квашеной капусткой и вкусно захрустел, заедая.
  - Могёт! - уважительно протянул в сторону сидящий в углу мужичок, по виду из посадских.
  - Могу! - не удержался от бахвальства князь.
  - Я чаю, господин из войска возвращается? - спросил целовальник, следя за слугами, уставлявшими стол князя различными закусками.
  - Из войска, - подтвердил Василий с гордостью.
  - Правда ли что Смоленск у ляхов отбили? - обступили его немногие посетители.
  - Правда, как же не правда, одолели супостата, с божьей милостью.
  - Быстро управились.
  - Какое там быстро! Три дня бились без роздыху, пока на стены взошли. Я сам десяте... пятнадцать ляхов зарубил!
  - Эва как, - уважительно потянул посадский, - удачлив государь Иван Федорович.
  В лицо князя мгновенно прилила кровь, но чудовищным усилием воли он сдержался. Не глядя, протянув чару целовальнику, которую тот, уловив перемену настроения, тут же молча налил ему до краев. Так же молча московский дворянин выцедил ее содержимое сквозь сжатые зубы и лишь после этого обвел присутствующих мутными глазами и проговорил:
  - Этого не отнять, удачлив.
  - А правду говорят, - вступил в разговор молодой купец с изъеденным оспой лицом, - что государь до девок лют?
  - Есть такое, - отозвался Василий, икнув, - только не до всех. Немок он любит страсть! Их за ним цельный обоз везут, чтобы значит, служили ему.
  - А лицом баские*? - заинтересованно спросил рябой купец.
  --------------------------------
  *Баские. - красивые.
  - Нет, - скривился Лыков, опять взявшись за вино - кожа до кости, смотреть не на что, сказано же немки!
  Впрочем, у купца, похоже, были свои соображения на этот счет и он мечтательно улыбнулся. Посадский же, нахмурился, но продолжал слушать с прежним вниманием. Целовальник тем временем выглянул из корчмы и знаками подозвал к себе княжеских холопов.
  - Вот что служивые, там ваш хозяин подвыпил и несет неподобное, а я по разбойному приказу не скучаю! Вы бы его, спать уложили что ли?
  - Охти мне, - отозвался старший из них, бывший ключником, - мало нам смоленской печали, так еще тут...
  Проговорив это, он с остальными слугами кинулся в корчму на помощь к своему непутевому хозяину. Все вместе они, льстиво улыбаясь и втихомолку ругаясь, потащили Василия в отдельную камору, чтобы он не наболтал еще чего-нибудь.
  Оставшиеся в общей горнице посетители, переглянулись и принялись каждый за свое. Только покрытый оспинами купец, которому очевидно не слишком везло в любви, вздохнув, проговорил: - "цельный обоз"! На что посадский, собираясь уже выходить, пробурчал, надевая шапку.
  - Смуту прекратил, воров разогнал, ляхов побил, Смоленск вернул... да пусть хоть всех перепользует. Особливо немок!
  ***
  Когда-то давно один церковный иерарх тонко намекнул мне, что мое, пардон, седалище, гораздо больше подходит для седла, нежели для трона. Этот поход очередной раз показал мне, что святой отец был прав. Мне нравится звук копыт идущего за мной войска, свежий ветер, дующий мне в лицо и развевающий мои волосы. Мое сердце больше радуется пушечным залпам и сабельному звону, чем малиновому звону московских колоколов, а запах сгоревшего пороха или луговой травы кажется более приятным, чем аромат ладана, буквально пропитавший кремлевский дворец.
   Пройдя стороной охваченную огнем Литву, мы вскоре оказались в польской Ливонии, где было гораздо спокойнее. Михальский вел нас одному ему ведомыми путями с непостижимой для обычного человека ловкостью и сноровкой. Казалось, он знает все броды на всех речках, и все укромные поляны во всех окрестных лесах. Раньше я был уверен, что такой большой отряд как наш невозможно провести через всю страну незамеченным, но бывший лисовчик смог эту уверенность поколебать.
  - Корнилий, - воскликнул я однажды, - ты хоть сам-то знаешь, где мы сейчас?
  - Конечно, ваше величество, мы в тридцати верстах от Риги, если ехать прямо. Но вы, кажется, хотели побывать в Митаве? Тогда нам нужно повернуть налево и скоро будет брод через Даугаву.
  - Брод?
  - Ну, не совсем брод, но глубина там невелика и течение тихое, так что перебраться мы сможем. Но самое главное, места тут уединенные.
  - Прекрасно, тогда давай поторопимся, мне не терпится устроить сюрприз своей родне.
  Увы, через минуту я в очередной раз убедился в верности поговорки, что "человек предполагает, а бог располагает". Несмотря на то что места здесь и впрямь были уединенными, посреди дороги в огромной промоине стояла завязнувшая по самые оси большая дорожная карета. Вообще, дорожные кареты бывают разные. Большие, средние, маленькие, в общем, всякие. Эта была просто громадной. До сих пор самая большая, какую я видывал, была та, в которой везли в Дарлов юную княжну Агнессу Магдалену. В ней тогда с комфортом разместилась сама невеста, ее пожилая наставница, дальняя родственница, которую звали Катарина фон Нойбек, а еще камеристки и служанки всех трех дам, весь их багаж, да еще нашлось место для меня, когда дамы возжелали, чтобы я развлекал их беседой. Так вот, эта представительница каретного племени была как бы ни больше. Воспоминания о прекрасной Агнессе навели меня на минорный лад, и я почти приветливо поинтересовался у бестолково толпящихся вокруг слуг, какого черта они здесь делают. Те в ответ только хлопали глазами и опасливо молчали, наблюдая за окружившими их моими солдатами.
  - Кто здесь? - раздался из глубины кареты какой-то резкий и противный, но, несомненно, женский голос.
  - Боже мой, а кого вы здесь рассчитывали застать? - искренне удивился я в ответ.
  Оконная занавеска отодвинулась в сторону, и наружу показалась женская физиономия, ничуть не уступающая в красоте голосу. Суетливо оглядевшись и остановив взор на мне, дама в карете поняла лишь, что перед ней дворянин и разразилась целой речью, в которой слова приветствия ко мне причудливо перемежались с бранью к слугам.
  - О, благородный господин, к сожалению, не имею чести знать вашего имени, само провидение послало вас сюда на помощь бедным женщинам, оказавшимся в безвыходной ситуации из-за этих тупоголовых чурбанов! Мы очень спешим в Ригу, а эти животные решили, что таким образом можно срезать путь! Теперь мы в совершенно безвыходной ситуации и, несомненно, погибли бы, если бы вы не появились здесь. А как вас зовут?
  - Можете называть меня Иоганном Альбрехтом, - отвечал я, приподняв шляпу, - сударыня, а позволено ли мне будет спросить, какая надобность у вас была столь спешить в Ригу?
  - Как, вы не знаете? Там будут сжигать ведьму!
  - Что, простите?
  - О, вы, как видно, издалека, раз не знаете. В прежние времена здесь было довольно много ведьм и еще лет двадцать назад их сжигали регулярно. Однако с тех пор они повывелись и эта первая за много лет.
  - И вы, сударыня, кстати, а как мне вас называть, не желаете пропустить такое зрелище?
  - Мария Констанция фон Буксгевден, - представилась мне дама, - а это моя племянница Регина Аделаида.
  Проговорив это дама слегка подвинулась, и в образовавшуюся щель выглянуло миловидное личико, куда более соответствующее моему пониманию прекрасного. Девушка с испуганным любопытством взглянула на меня и легким кивком ответила на мой поклон.
  - Казимеж, - тихонько шепнул я Михальскому по-польски, - тебе старуха, мне паненка.
  - Кто бы сомневался, - пробурчал мой телохранитель, осклабившись, но я его уже не слушал.
  - Прекрасные дамы, позвольте предложить вам помощь, - церемонно провозгласил я, слезая с верного Волчка, - а потом мы продолжим столь занимательную беседу.
  Мой телохранитель последовал моему примеру и, подойдя к карете, поднял на руки и поднес к берегу сухопарую даму. Я же подхватил юную Регину Аделаиду и не менее галантно помог ей выйти сухой из воды. Но если Корнилий отпустил свою ношу, едва покинув воду, то я продолжал держать ее на руках, откровенно забавляясь ее румянцем. Впрочем, госпожа фон Буксгевден немедленно пришла на помощь своей подопечной.
  - Не знаю как вас, и благодарить, господин Иоганн Альбрехт! Однако не опустите ли вы на землю бедную девочку?
  - Вам разве неудобно, сударыня? - спросил я девушку, сидящую у меня на руках.
  - Сказать по правде, я бы предпочла, чтобы вы меня отпустили, - пролепетала она в ответ.
  - Ваше желание закон для меня, - отвечал я, не думая впрочем, ее отпускать, - вы, кажется, говорили, что торопитесь посмотреть на сожжение ведьмы.
  - Нет, что вы, меня совсем не прельщают подобные зрелища, но в Риге меня ждет отец. Он нашел мне жениха и собирается объявить о помолвке.
  - О, ваш жених счастливчик! Он, верно, молод и красив?
  - Я никогда не видела его. Он родом из Швеции.
  - Как интересно... А вы знаете, я долго жил в Швеции и, возможно, знаю вашего жениха. Как его имя?
  - Карл Юхан Юленшерна, и, может быть, вы все же отпустите меня?
  - Конечно, сударыня, - едва не уронил я свою ношу, услышав это имя, - я действительно знаком с вашим женихом. Скажу более, мы, в некотором роде приятели!*
  ---------------------------
  *Подробнее об отношениях ГГ с Юленшерной в первой книге.
  - Скажите, мадам, - обернулся я к старухе, - вас ждут в Риге?
  - Да.
  - И там, верно, все знают, как выглядит ваша карета?
  - Разумеется, это карета моего брата Отто фон Буксгевдена, а его все знают в этих местах!
  - Чудесно, мадам, я, пожалуй, провожу вас в Ригу. Здешние места в последнее время небезопасны.
  - Что вы имеете в виду?
  - Как, разве вы не слышали, что этот ужасный герцог Мекленбургский, ставший русским царем и взявший недавно Смоленск, напустил на Литву полчища диких татар и казаков?
  - Да, но Литва далеко, неужели вы думаете, что они могут добраться сюда?
  - В Дерпте тоже думали, что находятся далеко от него, но два года назад он излечил его обитателей от этого заблуждения. Прошу вас, не отказывайтесь от моей защиты!
  - Да-да, конечно, мы будем очень признательны, а у вас довольно большая свита, господин Иоганн Альбрехт!
  - Я же говорю, здешние места небезопасны! - улыбнулся я в ответ самой обезоруживающей улыбкой, на какую только был способен, и обернулся к фон Гершову, - Кароль, ну-ка прикажи своим дармоедам вытащить эту колымагу!
  Драгуны тут же, как муравьи окружили застрявший рыдван и, поднатужившись, вырвали его из вязких объятий дорожной грязи.
  - Сударыни, - церемонно обратился я к дамам, - вы не будете возражать, если я составлю вам компанию? Меня немного утомила поездка верхом.
  - Но, прилично ли это? - попробовала возмутиться старая грымза, на что я ответил:
  - Ну, вы же не хотите, чтобы я ехал с прекрасной Региной Аделаидой наедине?
  Старухе пришлось согласиться, и оставшийся путь до Риги я проделал в компании дам. Правда Мария Констанция недовольно косилась на меня, но я вел себя паинькой и развлекал ее и племянницу рассказами о шведском дворе. В эти времена для провинциальных дворян нет ничего более захватывающего, чем повествования о придворной жизни. Так что старая грымза и ее подопечная скоро сменили гнев на милость и жадно слушали небылицы, которые я им плел. Так продолжалось почти до ночи, когда я объявил дамам о необходимости сделать привал.
  - Но до Риги осталось всего ничего, - попробовала возразить Мария Констанция.
  - Да, но ворота, скорее всего, будут закрыты, а ваш герб на карете не столь заметен. Давайте заночуем здесь, вы в карете, а я со своими людьми буду охранять ваш сон. На рассвете мы продолжим движение и вскоре будем в городе. Поскольку казни обычно бывают по утрам, это зрелище мы не пропустим.
  - Сказать по правде, я ужасно проголодалась, - жалобно глядя на меня, проговорила Регина Аделаида, а припасы, которые мы взяли с собой закончились.
  - Ну, это дело поправимое, - улыбнулся я.
  На самом деле я предвидел такой поворот и велел Михальскому озаботиться пропитанием для наших новых спутниц. Все же вяленая конина и сухари, которыми питали свои силы мы, не слишком подходила для дам. Так что едва мы остановились, как казаки развели костер и установили на него котелок, в котором варилась украденная где-то по дороге курица. Слава богу, она была не слишком стара, и скоро я имел удовольствие наблюдать, как очаровательная Регина Аделаида грызет куриное крылышко своими крепкими беличьими зубками. Ее тетушка тоже воздала должное невинно убиенной птице и вскоре от несчастной пеструшки ничего не осталось. На десерт я предложил дамам вина из походной фляжки. Девушка, проявив похвальное благоразумие, отказалась, ограничившись родниковой водой. А вот Мария Констанция воздала должное продукции рейнских виноградников, и вскоре я пожелал своим спутницам спокойной ночи.
  - Ты чего это затеял, государь, - спросил меня Никита, насторожено поглядывая на карету.
  - Случай больно удобный, - улыбнулся я, - да еще про знакомца старого услыхал. Должок у меня к нему, грех не вернуть, если оказия подвернулась.
  - Ты же сказывал, что к родне собирался?
  - Да эта родня жила без меня столько лет, глядишь, и еще потерпят, а Рига кусок знатный!
  - Да на кой черт, она тебе нужна, эта Рига! Нет, город, конечно, хороший, но ведь даже если возьмем, потом же не удержать. Пограбить разве.
  - Понимаешь, Никита, меня беспокоит восстание в Тихвине. Точнее то, что там убили шведских солдат и чиновников. Густав Адольф ведь еще мальчишка и потому идеалист. Он непременно потребует наказать виновных и у меня не будет причин ему отказать. А я не хочу отдавать русских людей на расправу только потому, что они не хотят видеть иноземных солдат на своей земле. В данной ситуации они правы, но мне никак не объяснить это шведскому королю. Так что есть только один выход, дать ему другую игрушку, чтобы он забыл о Тихвине. И Рига в этом смысле идеальна! Ее даже можно без проблем обменять на Новгород, на это даже Оксеншерна согласится без раздумий. Может быть даже на Корелу.
  - Хорошо бы, - загорелись глаза у Вельяминова, - только ведь не получится!
  - Почему?
  - Вельяминов прав, - меланхолично подтверждает сидящий чуть в стороне фон Гершов, - если, ваше величество, желает сделать набег, то это возможно. Если вы хотите взять Ригу, то это невозможно.
  - Кто знает, кто знает, - столь же меланхолично отвечаю я Каролю, - конечно, лучше бы ударить по Риге совместно со шведами. Тогда бы их флот перекрыл бы доставку припасов в город и тот, скорее всего, сдался бы, увидев приготовления к штурму.
  - Да какой штурм! - Не выдерживает Никита, - ни пехоты, ни пушек...
  - Вон они, наши пушки, - хитро улыбнувшись, перебивает его Корнилий, кивая на карету.
  - Да, в город войти можно, - подумав соглашается Кароль, - но я слышал, что там есть цитадель, Рижский замок. Его охрана будет начеку.
  - А чем нам может помешать этот замок? - спрашиваю я его с самым простодушным видом.
  - Ну, там укроются власти и смогут оттуда организовать сопротивление...
  - Смогут, конечно, если будут там.
  - А где им еще быть?
  - Как где? Разумеется, там, где будут жечь ведьму! - отвечаю я и подкидываю ветку в костер.
   Пламя на мгновение поднимается, и я вижу, как в карете приоткрывается дверца. Через секунду я вижу, как из-за нее на землю спускается ножка в маленьком башмачке. Похоже, юная фройлян желает прогуляться перед сном.
  - Вам не спится сударыня? - спрашиваю я её, подойдя поближе.
  - Э... - Регина Аделаида явно подбирает слова, но наконец, находится с ответом, - моя тетя ужасно храпит.
  - Вот как, - недоверчиво смотрю я на озирающуюся по сторонам девушку.
  - А вы не знаете, где наши слуги?
  - Вероятно, спят, - пожимаю я плечами, а в чем дело?
  - Нет-нет, ничего, - отвечает она, продолжая озираться.
  Тут мне в голову приходит мысль, что как не велика ее карета, но уборной в ней точно нет, и мне становится неудобно перед девушкой, попавшей в сложную ситуацию, посреди огромного отряда военных.
  - Знаете что, фройлян, - обращаюсь я к ней, немного подумав, - не знаю, какого рода у вас проблема, но уверен, что любую из них можно уладить вон в тех кустах.
  Даже в темноте видно, как вспыхивает ее лицо, но, похоже, что совет дан очень вовремя и она тут же скрывается в указанном направлении. Спустя некоторое время она появляется еще более смущенной, и, ни слова не говоря, направляется к карете. Я возвращаюсь к костру и окидываю взглядом своих приближенных. Деликатный фон Гершов уже ушел, Михальский делает вид, что ничего не понял, а Никита только усмехается в бороду, но молчит.
  - Спать пора, - отрывисто кидаю я им, укладываясь на попону, - завтра вставать рано.
  - И то верно, - отзывается Вельяминов и надвигает шапку на глаза.
  Ранним утром на "Песочной дороге"* показалась карета досточтимого Отто Буксгевдена в сопровождении небольшого отряда охраны. Было уже достаточно светло, чтобы стражники охранявшие въезд в Ригу узнали ее. Всадники, охранявшие экипаж, правда, были им незнакомы, но господин Отто самый знатный и богатый барон в здешних местах и вполне мог нанять себе на службу хоть черных рейтар, хоть имперских кирасир. Начальник стражи, впрочем, подошел к карете чтобы удостовериться все ли в порядке, но увидев в окошко злобное личико известной мегеры - сестры господина Отто - Марии Констанции тут же склонился в поклоне и приказал открыть ворота. Это был его последний приказ.
  ----------------------------------------
  *Песочная дорога - главный въезд в Ригу в то время
  Тем временем на площади перед церковью святого Петра собирался народ. Почтенные бюргеры и купцы, именитые мастера и безродные подмастерья. Старики и дети, мужчины и женщины, все желали увидеть, как сожгут ведьму. Рига была очень благочестивым городом и ее жители никогда бы не потерпели в своих рядах служительницу врага рода человеческого. Однажды, примерно пятьдесят лет тому назад, они в своем религиозном рвении зашли так далеко, что сожгли деревянную статую девы Марии, заподозрив, что в нее вселился злой дух. Надобно сказать, что подозрения эти были весьма основательны, ибо злокозненная статуя, по случайности упав в воду, имела наглость отказаться тонуть. А ведь всякому известно, что если брошенная в воду женщина не утонет, то она, вне всякого сомнения, предалась душой и телом сатане. Правда некоторые вольнодумцы, слабые в вере, тишком поговаривали, что статуя и не могла утонуть, поскольку была деревянной, но им быстро заткнули рты.
  Приговоренная к сожжению девица из семьи рыбаков по имени Эльза так же была подвергнута этому испытанию и также всплыла. После этого связь ее с врагом рода человеческого была настолько очевидна, что вердикт судей был единодушен - виновна! Магистрат подтвердил приговор, и дело оставалось за малым. Его должен был утвердить представитель польского короля венденский воевода Кшиштоф Слушка. Впрочем, пан воевода прибыл еще вчера и собирался вынести свой вердикт сегодня же утром. Зная что пан Кшиштов, хотя и католик, но в вере тверд, никто в Риге не сомневался в его решении, так что костер был загодя приготовлен, и оставалось лишь возвести на нее ведьму и, зачитав приговор, предать ее огню с тем чтобы, уничтожив тело - спасти душу.
  Главной обвинительницей по делу была ее соседка - вдова Ирма Краузе. Еще не старая женщина повторила при высоком капитуле свои показания. Девице по имени Эльза служили звери и птицы, что, несомненно, указывало на колдовство.
  - Что ты скажешь в свое оправдание, - спросил обвиняемую воевода, сидящий в высоком резном кресле рядом с судьями.
  - Мой добрый господин, - отвечала со слезами на глазах девушка, - я кормила птиц и они, собираясь под моим окном, пели мне песни. Я была добра к животным, и они платили мне тем же.
  - Такое бывает, - задумчиво проговорил пан Кшиштов, глядя на смотрящую на него с мольбой Эльзу.
  - Да, но она еще занималась врачеванием, - закричала Ирма, - откуда ей уметь облегчать страдания людей, если она не ведьма? Она ведь нигде этому не училась.
  - Оправдывайся, если можешь, - приказал воевода.
  - Люди добрые, - взмолилась обвиняемая, - вы все меня знаете, я никому и никогда не сделала плохого. Да, я приходила к больным и молилась об их здоровье, и если моя молитва была угодна господу, хворь уходила. Но разве в этом есть колдовство?
  - А снадобий ты никому никаких не давала? - ехидно спросила вдова.
  - Да какие снадобья! - закричала Эльза, - всякому известно, что отвар мяты, утоляет головную боль, его любой может сделать. Неужели все, кто так делают, колдуны?
  Венденский воевода задумался, он не был злым человеком, и казни не доставляли ему большой радости. К тому же обвинения не выглядели слишком уж убедительно. Но было очевидно что, рижане от мала до велика, желают этой казни, а ссорится с ними пану Кшиштову не хотелось. В свое время Рига была имперским городом, и покорить ее удалось далеко не сразу. Не раз она восставала, и допустить новый бунт в такое время было совсем не разумно. А тем временем Ирма продолжала злобствовать.
  - А еще господин воевода, она парней привораживает! Посмотрите на нее, ни кожи, ни рожи, а все молодые мужчины на нее смотрят! Да кто тогда ведьма, если не она!
  - Ты сама ведьма! - закричала, не выдержав обвинений, девушка, - я не виновата в том, что Андрис меня любит, а на тебя и смотреть не хочет!
  - Да что же это делается, люди добрые! - взвизгнула обвинительница, - Мало того что она приворотом занимается, так еще на меня на честную вдову клевещет! Сжечь ее!
  - Сжечь! Сжечь! Сжечь! - начали кричать сначала некоторые собравшиеся, а затем все больше и больше и наконец, вся площадь в едином порыве стала требовать сожжения.
  - Проводили ли испытание водой? - спросил, нахмурившись, пан Кшиштов.
  - Да, господин воевода, - поклонился секретарь суда.
  - Каков результат?
  - Она всплыла.
  - Виновна! - вынес свой вердикт поляк и отвернулся, прошептав: - "матка бозка, прости меня".
  Тем временем сквозь толпу пробилось несколько человек во главе с молодым человеком, закутанным в плащ. На первый взгляд их можно было принять за немецких наемников, разве что их предводитель был слишком молод для этого.
  - Что здесь происходит, господа? - громко спросил я, дождавшись, когда крики стихнут, - сдается мне, вы творите здесь беззаконие!
  - Это еще почему? - изумился воевода.
  - Потому что утверждать смертный приговор должен верховный сюзерен этого города. Конечно, если бы Рига была, как раньше, имперским городом, приговор ее магистрата был бы законен. Но поскольку, он давно уже не является таковым, права казнить у него - нет!
  Собравшиеся вокруг судьи, члены магистрата и именитые граждане были так шокированы нелепостью речей молодого человека, что на какое-то время потеряли дар речи. А тот ни мало не смущаясь, подошел к обвиняемой и продолжал.
  - Скажи мне, милая девушка, как случилось, что когда тебя бросили в воду, ты всплыла?
  - Добрый господин, спасите меня, - в отчаянии взмолилась Эльза, - когда меня подвергли испытанию, мне нарочно худо связали ноги и руки, и я смогла освободить их. А так как я, как и все дочери рыбаков, хорошо плаваю, поэтому просто не смогла утонуть.
  - О, мало того, что тут превышение полномочий, так налицо еще и подделка доказательств!
  - Послушайте, вы, - взбешенно закричал пан Кшиштов, - что за глупости вы говорите? Я законный представитель здешнего сюзерена - короля Речи Посполитой Сигизмунда третьего! И потому приговор вполне законен!
  - Друг мой, это вы говорите глупости. Причем здесь Сигизмунд Ваза?
  - А кто же, по-вашему, король?
  - Если вы о Речи Посполитой, то - он. Но дело в том, что сюзерен города Риги не он, а я!
  Над площадью повисла просто гробовая тишина, собравшиеся сначала просто не могли поверить в действительность происходящего, но затем, то один, то другой начали смеяться и, наконец, скоро все собравшиеся просто катались со смеху над безумцем стоящим перед ними.
  - И давно вы стали нашим сюзереном? - давясь от смеха, спросил бургомистр Николас фон Экк.
  - Примерно четверть часа, - последовал невозмутимый ответ.
  - Но почему вы так решили?
  - Потому что рейтары, окружившие площадь, служат мне!
  Между тем смех на площади сменился криками ужаса, толпу, собравшуюся в чаянии зрелища, стали со всех сторон теснить неизвестно откуда взявшиеся всадники в доспехах. Другие кавалеристы, топча людей лошадьми и раздавая удары плетями и древками копий, прорезали толпу и окружили помост, где собрались лучшие люди города. Стражники попробовали было сплотиться вокруг своих работодателей, но увидев направленные на них стволы пистолетов, стали бросать свои алебарды и поднимать руки, показывая, что в них нет оружия.
  Лишь некоторые из собравшихся, главным образом поляки из свиты воеводы и люди Отто фон Буксгевдена обнажили свои сабли и шпаги, однако до рубки дело так и не дошло.
  - Кто вы такой? - закричал Буксгевден.
  - Спросите у своего будущего зятя.
  Старый барон недоуменно обернулся к мертвенно бледному Карлу Юленшерне, так и не взявшемуся за оружие.
  - Что это значит?
  - Это герцог Иоганн Альбрехт Мекленбургский, - глухо проговорил тот, - это проклятый герцог Мекленбургский.
  - Я тоже рад вас видеть, Карл Юхан, - улыбнулся я старинному неприятелю.
  - Ты рано радуешься, проклятый ублюдок, - в бешенстве закричал шведский ярл и выскочил вперед, выхватывая пистолет, - на этот раз тебе не получится поглумиться надо мной!
  Но прежде чем он успел спустить курок, внимательно следивший за происходящим Федор Панин, вскинул лук и пустил стрелу, пробившую шведу горло.
  - Хорошо стреляешь Федя! - Похвалил я его, - правда, я его повесить хотел, ну да что уж теперь.
  - Ну так повесить и таким можно, - тихонько пробурчал Панин в ответ, накладывая на тетиву новую стрелу.
  - Господа, - обратился я к взявшимся за оружие, - ей богу, спрячьте ваши клинки в ножны. Мне совершенно не хочется портить такой прекрасный день кровопролитием, а в противном случае его не избежать.
  Увидев что люди воеводы и Буксгевдена убирают оружие, я обернулся к приговоренной к сожжению и, вынув кинжал, перерезал на ней путы.
  - Вот что, девонька, шла бы ты отсюда. Как там твоего жениха зовут, Андрис? Вот садитесь в лодку, да плывите куда подальше. Не дадут вам здесь жизни.
  Девушка, не веря еще своему освобождению, в изнеможении присела на помост. Потом спустила с него ноги и, спрыгнув, хотела скрыться, но не тут то было. Вдова Краузе, похоже, единственная во всем городе сохранившая самообладание, пристально следила за происходящим и принялась кричать во весь голос.
  - Да что же это такое! Господин герцог, как вы можете помиловать эту служительницу сатаны, ведь она не прошла испытания водой? Да по ней костер плачет!
  - Да что ты говоришь, - осклабился я, - эй, Корнилий, ну-ка, свяжите эту добрую женщину и киньте в Даугаву, сдается мне ей тоже не пройти это испытание.
  Подчиненные Михальского, недолго думая, схватили визжащую мегеру и, наскоро скрутив веревками, отволокли к берегу. С интересом понаблюдав за этим действием, я обернулся к судьям и ратманам и бургомистру и с досадой проговорил:
  - Черт побери, совсем забыл!
  - Что вы забыли, ваше королевское высочество?
  - Предупредить, чтобы связали не слишком сильно, а то ведь не всплывеет. Ну, да ладно, утонет, значит утонет. Я с вами вот что хотел обсудить, в вашем городе постоянно творится беззаконие. Пока он принадлежал королю Сигизмунду, мне не было до этого дела, но более терпеть это я не намерен!
  - О каких беззакониях вы говорите?
  - Ну, как же, превышение полномочий, подлог доказательств в суде, оскорбление величества...
  - О чем вы говорите, какое оскорбление?
  - То есть, по-вашему, это нормально когда жители города смеются над своим сюзереном, а его бургомистр титулует русского царя герцогским титулом? Определенно, это является оскорблением величества! Кстати, по всем законом за подобное полагается смертная казнь.
  - Вы не являетесь законным московским царем, - вскипел венденский воевода, - единственный законный государь в Москве королевич Владислав.
  - А вы туповаты, пан Кшиштов, вы где-нибудь видите здесь Владислава с войсками? Вот и я нет, так к чему это велеречивое словесное недержание?
  - О можете издеваться теперь над нами, но очень скоро здесь будет пан Гонсевский и я посмотрю что вы запоете!
  - Где-то я уже слышал эти слова... ах, да, тоже самое мне говорил смоленский воевода Глебович. Но поскольку пана литовского рефендария здесь еще нет, то давайте поговорим о более насущных делах...
  Тут мои слова прервали громкие крики людей, наблюдавших за тем, как испытывают водой вдову Краузе. Оказывается ушлая баба, хотя и не смогла до конца освободиться, но все же всплыла и, выплюнув кляп, оглашала окрестности противным визгом.
  - Ты посмотри, - изумился я, - а схема-то рабочая! Следовательно, к прочим обвинениям добавляется сотрудничество с нечистой силой, сиречь - ведьмой!
  С ошарашенных лиц лучших людей города можно писать картину "не ждали", лишь господин фон Экк, похоже, понял, куда я клоню, и уже подсчитывает в уме убытки. Улыбнувшись как можно шире, я задаю главный вопрос:
  - Как жить будем дальше, болезные?
  - Ваше царское величество, - важно кланяется бургомистр, - а вы действительно намерены присоединить Ригу к Московскому царству?
  - Хороший вопрос, друг мой. На самом деле все зависит от вас. Если бы нам удалось уладить все недоразумения, я бы счел возможным возвращение Риге статуса Имперского города под сюзеренитетом моего королевского высочества как Великого герцога Мекленбургского. Следствием этого могло бы быть подтверждение всех старинных привилегий и свобод, которыми пользовался ваш прекрасный город в прежние времена. Кроме того, поскольку негодность польского правления очевидна, мне бы вероятно пришлось временно сократить налоги, с тем дабы вы имели средства исправить столь вопиющие недостатки. Впрочем, я полагаю это маловероятным, так что, скорее всего, вы будете присоединены к моему царству как завоеванная территория.
  - Отчего же, маловероятным, - дружно загалдели ратманы, оттирая в сторону воеводу и его людей. - Мы всем сердцем готовы услужить вашему царскому величеству!
  - И как именно вы собираетесь мне услужить? Пока что ваш прием не был слишком любезным.
  - Ну что вы, государь, это просто, как вы сами сказали, недоразумение! И что бы загладить его мы готовы немедля выплатить вам известную сумму в качестве компенсации.
  - Вы говорите о контрибуции?
  - Мы полагаем, более уместным было бы назвать ее подношением. Озвучьте только цифру, ваше величество.
  - Ну, подношение, так подношение. С учетом всех обстоятельств я полагаю уместной цифру в один миллион талеров.
  Если бы земля разверзлась под ногами лучших людей города и прекрасная Рига погрузилась в пучину вод, вряд ли бы их лица выражали бы большее отчаяние.
  - Ва, ваше величество, - нашел в себе силы сказать фон Экк, - но эта сумма совершенно непомерна!
  - Да неужели! А вы не забыли, любезнейший, что я только что взял ваш город на шпагу, и что большинство его жителей находится сейчас здесь в окружении моих людей. И только природное человеколюбие не позволяет мне решить вопрос кардинально.
  - Сто тысяч талеров!
  - Что простите?
  - Двести тысяч талеров!
  - Право, мне даже неудобно выслушивать подобные предложения. Похоже, в вашем городе меня совсем не уважают.
  Отчаянный торг продолжался еще некоторое время. Окончательная сумма была определена в полмиллиона талеров, причем половина должна была выплачена немедленно звонкой монетой или серебряными изделиями по весу. На остальную часть суммы магистрат выпишет мне чек в Фуггеровский банк. Срок погашения год. Кроме того, в мою собственность переходил весь арсенал города Риги, а окрестные бароны должны были снабдить мою армию продовольствием. Городская стража была немедля разоружена и все укрепления заняты моими солдатами. Комендантом города я назначил фон Гершова. Жители получили три дня на сбор средств, а я с небольшим отрядом решил все-таки навестить курляндскую родню.
  Когда войска Ивана Грозного поставили жирную точку в существовании Ливонского ордена, его последний магистр Герхард Кетлер сумел подсуетиться и сохранить хотя бы часть своей прежней власти. Девятый сын захудалого вестфальского дворянина, очевидно, с детства умел приспосабливаться к жизни, иначе как бы он смог достигнуть своего положения. Объявив себя главою новоиспеченного герцогства Курляндского и Семигальского, он присягнул Великому княжеству Литовскому и щедро наделил своих бывших рыцарей землей и крепостными. Утвердившись на троне, он женился на дочери моего прадеда Альбрехта Красивого, Анне. Так что два его сына Фридрих и Вильгельм, разделившие по-братски наследство своего покойного батюшки, приходятся двоюродными братьями моему покойному родителю и, соответственно, двоюродными дядями мне. Впрочем, этим наше родство не исчерпывается. Герцог Семигальский Фридрих женат двоюродной сестре моей матушки Елизавете Магдалене Померанской. Так что хотя мы родственники может и не слишком близкие, но и седьмой водой на киселе нас точно не назовешь. Всю эту подноготную меня, еще в бытность в Дарлове, заставила заучить моя либер мутер - герцогиня Клара Мария. Досконально я все, разумеется, не запомнил, но кое-что, включая некоторые даты, в голове осталось. Вся эта поездка с самого начала была сплошной авантюрой, которыми, ваш покорный слуга, впрочем, и прославился.
  Как я и рассчитывал, утром четырнадцатого июня, мой маленький отряд торжественно вступил в Митаву. Восемьсот всадников, конечно, не бог весть какая армия, но для здешних мест величина не малая. К тому же собравшиеся отпраздновать день рождения своей герцогини бароны ничего подобного не ожидали, таким образом, все что успели сделать потомки крестоносцев это запереться в герцогском замке и с тревогой наблюдать за происходящим. Впрочем, пока ничего ужасного вокруг не происходило. Неизвестное войско, заняв город, не торопилось предавать его огню и мечу, а жителей подвергать грабежам и насилиям, чем вводило во все большее недоумение герцогскую чету и толпящихся вокруг них баронов.
  Наконец, к воротам замка подъехали несколько кавалеристов, и над притихшим замком разнесся звук горна.
  - Кто вы такие, и что вам здесь нужно? - нашелся, наконец, один из охранников, когда молчание стало совсем уж неприличным.
  - Русский кайзер, Великий князь Московский и Великий герцог Мекленбурга Иоганн Альбрехт,- начал перечислять по-немецки мои титулы посланный мною парламентер, - прибыл поздравить с днем рождения свою тетушку светлейшую герцогиню Елизавету Магдалену, а также засвидетельствовать уважение своему любезному дяде герцогу Фридриху Кетлеру!
  Если бы разверзлись и упали на землю небеса, то вряд ли бы это произвело большее впечатление на собравшихся. Однако немая сцена вскоре миновала, ворота раскрылись и мое величество, сопровождаемое богато разодетой свитой, торжественно вступило в цитадель Кетлеров. Хотя фанфар и пушечных залпов не было, церемония получилась достаточно пышной. Блестящие мекленбургские кирасиры с одной стороны и бородатые рейтары Вельяминова с другой, составляли яркий контраст, привлекавший к себе внимание яркостью красок и богатством вооружения. Идущие впереди в белых кафтанах и горлатных шапках рынды с поддатнями, сверкали серебряными топориками. А следующие за моей спиной слуги с подарками разжигали воображение. Сам я, впрочем, разряжаться в пух и прах не стал, рассудив, что почти тысяча вооруженных кавалеристов, сами по себе неплохое украшение. Лишь вышитая на шляпе корона и золотые знаки орденов меча и слона, ясно указывали на мой статус.
  - Ваш неожиданный визит, большая честь для нас, - напряженно проговорил герцог Фридрих явно не знающий как себя вести.
  - Ну, не мог же я пропустить день рождения тетушки, - начал я с улыбкой, но видя, что никто не улыбается в ответ, продолжил, - тем более что, совершенно случайно, оказался неподалеку. В Риге.
  - В Риге?
  - Да, у меня там кое-какие дела.
  - Вот уж не ожидала, что вы, ваше величество, такой ревнитель родственных уз, - с некоторой долей ехидства, вступила в разговор Елизавета Магдалена.
  Я внимательно посмотрел на свою двоюродную тетку и еще раз улыбаюсь. Сегодня ей исполнилось тридцать три года - возраст Христа. Довольно красивая еще женщина с умным и властным лицом, белизну которого оттеняет гофрированный воротник. Нарядное платье из небесно-голубого цвета тафты, обильно затканное серебряными нитями, сидело на ней как на молоденькой девушке, подчеркивая стройность фигуры. Последнее, впрочем, неудивительно, ибо их брак с Фридрихом бесплоден. Обернувшись вполоборота к слугам киваю и перед герцогской четой расстилаются, искря и переливаясь чудесные меха. Над толпой придворных пролетает стон, дядюшкино лицо меняет выражение с опасливого на довольное, и только прекрасная как статуя герцогиня взирает на меня по-прежнему холодно.
  - Милая тетушка, обо мне действительно много чего говорят и не все эти слухи ложь, но моя матушка всегда отзывалась о вас как о своей любимой сестре и передала это отношение мне. Прошу вас принять этот скромный дар и сменить гнев на милость.
  Какая женщина сможет остаться равнодушной к груде прекрасного меха? Маленькая ладошка скользит по мягкому ворсу, перебирая его пальчиками и льдинки в глазах постепенно тают.
  - Я видела вас, лишь единожды, когда ваша матушка навещала Щецин, вы были чудесным ребенком...
  - Вы ничуть не изменились, с тех пор.
  - Боже, какой вы неуклюжий льстец!
  - Ничуть, ваша светлость, мне нет нужды прибегать к лести.
  - Ваше величество, - подает голос дядя, - мы рады приветствовать вас в Семигалии и Курляндии! Надеюсь, ваша дорога была приятной?
  - Чрезвычайно приятной, дядюшка, настолько приятной, что я даже не слишком проголодался.
  Услышав меня, герцог едва не подавился, а тетушка прикрыла рот ладошкой, скрывая смех. Впрочем, хозяева быстро сориентировались и приказали накрывать на стол. Похоже, что к прибытию такого количества гостей герцогская кухня оказалась не слишком готовой, но, так или иначе, умереть с голоду нам не дали. А если учесть что по распоряжению любезного дядюшки накормили и моих солдат с лошадьми, то Кетлеры проявили настоящую щедрость. Во время торжественного обеда Фридрих попытался осторожно выяснить истинную цель моего визита, но я лишь нахваливал искусство его поваров, не слишком, впрочем, заслуженно.
  - Какая чудесная перепёлка, - проговорил я, вгрызаясь в костлявую птицу, не иначе умершую своей смертью, - право, если бы я знал, что у вас так чудно готовят, непременно заглянул бы к вам раньше.
  - Вот как? - В глазах Елизаветы Магдалены снова появляется огонек, - а, кстати, в прошлом году, вы также были недалеко от нас, но не удостоили своим посещением.
  - Не говорите так громко, а то ваши бароны попадают в обморок, - расплылся я в улыбке, - их эстляндским соседям мой визит не слишком понравился.
  - Говорят, ваши солдаты проявили большую жестокость.
  - Ну, во-первых не столько мои, сколько шведские. Ведь я тогда был всего лишь шведским генералом. К тому же их жестокость сильно преувеличена, к тем, кто не оказывал нам сопротивления, мы были вполне лояльны.
  - А теперь вы соблаговолили-таки нас навестить, но при этом решили не разорять подчистую.
  - Дорогая тетушка, вы не справедливы ко мне. Я не испытываю вражды ни к вам, ни к кому бы то ни было в Речи Посполитой. У меня частное дело к королю Сигизмунду и королевичу Владиславу.
  - Вот как, и какого же рода это дело?
  - Самого заурядного. Вы очевидно знаете, что в семействе Ваза идет спор о том кто более законный шведский король. Ну, а поскольку я этой семье, как вы вероятно знаете, не чужой, то меня это тоже касается.
  - А с Владиславом вы, вероятно, спорите кто более законный царь в Москве?
  - Совершенно верно, дорогая тетушка, преклоняюсь перед вашей проницательностью!
  - Но с какой целью вы прибыли к нам? - не выдержал Фридрих.
  - О, цель одна, помочь моим дорогим родственникам! Да-да, я не шучу. Король Сигизмунд своим упрямством, несомненно, навлечет на себя и на свое государство беду. Шведы не хотят видеть его своим королем и готовы сражаться сколько потребуется. Ваш батюшка покрыл себя славой, сражаясь при Киргхольме, но те времена уже прошли. Мой брат король Густав Адольф совсем не похож на своего отца и скоро поляки в этом убедятся. Мне бы не хотелось, что бы ваша уютная Митава оказалась между молотом и наковальней.
  - Не думаете же, вы, что мы перейдем на сторону шведского короля? - взволновано спрашивает герцог Вильгельм Курляндский.
  - Ну, зачем такие крайности? Для начала просто не будьте в первых рядах. В конце концов, вы ведь в Речи Посполитой, где каждый пан может плевать на мнение своего короля.
  - И что нам это даст?
  - Возможность избежать неприятностей. Разорения, например.
  - И это говорите вы, наславший диких татар на Литву?
  - Так ведь на Литву, а не на Семигалию и Курляндию? Я ведь, в сущности, мягкий и добрый человек, а вот король Густав Адольф, боюсь, разбираться не будет... О, кажется несут следующую перемену! Что там, семга? Обожаю!
  После обеда пришло время танцев. Видя что грозные пришельцы, на самом деле не такие уж грозные, местные дамы и девицы оживились и стали многозначительно стрелять глазками в сторону мекленбургских офицеров, а некоторые и в русских. Никиту Вельяминова, таким зрелищем было не удивить, насмотрелся. Корнилий, кажется, уже с кем-то затанцевал, а вот Мишка, Федька и Семен Буйносов смотрели на открывшееся действо во все глаза.
  - Ваши молодые русские офицеры не танцуют? - показала на них глазами Елизавета Магдалена, как только мы снова оказались рядом.
  - Увы, - отозвался я, - им нельзя.
  - От чего так?
  - Ну, они мои телохранители и не могут меня покидать.
  - Просто телохранители?
  - Не просто, эти молодые люди принадлежат к старинной русской аристократии и по обычаю начинают свою службу именно так.
  - Понятно, везде свои обычаи, впрочем, в их нарядах, наверное, не слишком удобно танцевать.
  - Вы правы насчет различия в обычаях. Даже в Мекленбурге и Померании они отличаются, что уж говорить о других. Кстати, вы давно не получали вестей оттуда?
  - Довольно давно, а вы?
  - Ну, я их вообще не имею более года.
  - А ну, тогда мои свежее. О чем вам рассказать?
  - О чем угодно.
  - Ну, что же, о том что мой брат Филип Юлий стал герцогом Вольгастским вы верно слышали. Ваш дядя Филип Набожный находится в добром здравии и, оправдывая свое прозвище, посвящает богословию все свое время. Ах да, вам верно, интересны новости из Дарлова. Княгиня Агнесса Магдалена живет весьма уединенно, посвятив себя воспитанию сына. Кстати, вы слышали, как она его назвала?
  - Э... кажется Иоганн?
  - Иоганн Альбрехт.
  - Неожиданно.
  - Дорогой племянник, вы совершенно не умеете лгать! Это очень важный недостаток для монарха, так что советую вам его восполнить.
  - Право, я не понимаю...
  - Полно, на семью Грифичей обрушился какой-то рок. У моего деда и отца было много детей. У Богуслава XIII, вашего деда, тоже. Но, похоже, наше поколение будет последним. Если у женщин дети еще случаются, то у мужчин - увы!
  - Не думаю что все так плохо, ваш брат всего на пару лет старше меня...
  - Вот-вот, и если о ваших альковных подвигах идет молва, то Филип Юлий, кажется, вообще не знает, зачем господь создал женщин. Слава богу, вы Грифич хотя бы по матери.
  - Не отчаивайтесь, тридцать три года прекрасный возраст.
  - Почему, вы так говорите?
  - Вы были откровенны со мной, и я отплачу вам тем же. В вашем возрасте женщины еще красивы, но уже не дуры.
  - О чем вы?
  - Вы ведь страдаете о того что не стали матерью?
  - Да, но к чему вы клоните?
  - К тому, что у его светлости моего дяди, не может быть детей без вашей светлости, а вот вы, тетушка, в этом деле вполне можете без него обойтись.
  Герцогиня какое-то время сидела молча, потом, очевидно, взяв себя в руки спросила.
  - Что за конфликт случился у вас с Филипом Набожным?
  - Вы и об этом знаете. Он пытался убить ребенка княгини Агнессы.
  - Это серьезное обвинение!
  - Я не собираюсь никого обвинять. Мне достаточно того, что я успел ему помешать.
  - Это многое объясняет...
  - Простите, если я вас расстроил.
  - Ничего страшного, кстати, когда вы говорили о наследниках его светлости, вы имели в виду кого-то конкретного?
  - Пожалуй что нет, хотя... Вы знаете, есть такая странная русская поговорка, у нее много смыслов, но один из них таков: - из тех кто плохо танцует, получаются хорошие любовники. Посмотрите на моих рынд, менуэт у них точно не получится.
  Встав, я наклонил голову, изображая поклон ошарашенной герцогине, и вышел из танцевальной залы на балкон. Там меня догнал Вельяминов, и оглянувшись по сторонам, горячо зашептал.
  - И чего нас сюда нелегкая принесла, я слышал, что ты с герцогами сиими толковал. Да не пойдут они с нами против Жигимонта!
  - Ты чего, по-немецки наловчился?
  - С тобой не хочешь, так научишься! Чего сам понял, чего Корнилий объяснил.
  - А, ну раз так тогда слушай. Мне все равно, что они Сигизмунда не покинут, чего надо я и так сделал.
  - Это как же?
  - Ну, во-первых, я через них доведу до кого надо, что война у меня только с королем, а не со всей Речью Посполитой. А во-вторых, вот представь, что ты Гонсевский и знаешь, что я на всю Литву татар с казаками напустил, Ригу взял изгоном и контрибуцию на нее наложил, а в Курляндии был, и никого не ограбил, не убил, только герцогине соболей на шубу пожаловал. Вот что он подумает? То-то же!
  ***
  
  
  После переезда в Москву, жизнь Алены Вельяминовой круто переменилась. Прежде она жила, может быть, и небогато, зато свободно. Вольно гуляла по лесу, собирала луговые цветы, водила хороводы с деревенскими подружками. Теперь же об этом нельзя было и мечтать. На улицу нельзя, хороводы с подружками нельзя, впрочем, и самих подружек тут тоже нет. Да что там, в церковь и то одной нельзя. Хорошо еще, что своего терема у брата Никиты еще не было и жила девушка покуда в доме его друга, стрелецкого полуголовы Анисима Пушкарева. Сам Анисим ушел в поход, оставив терем и лавку на жену Авдотью. Той скоро было рожать и так получилось, что скоро весь дом оказался на боярышне. Впрочем, с домом особых хлопот не было, а вот с названными дочерями полуголовы иногда случались. Две девочки, Глафира десяти лет и Мария семи, казалось, и вовсе не были сестрами. Старшая чернявая в мать Глаша, была послушна, тиха и не доставляла особых хлопот, но вот белокурая егоза Маша, иной раз вела себя как сущий чертенок. Неизвестно почему, но государь очень благоволил семье Авдотьи и особенно Маше. Кроме всего прочего выразилось это в том, что он повелел учить девочек грамоте, для чего был найден диакон Филофей служащий в стоящей неподалеку церкви Архистратига Михаила. Увы, долго трудиться на ниве заморской науки педагогики ему не пришлось. Случилось это еще до того как брат Никита и Анисим ушли в поход. День был праздничный, и ради него отца диакона пригласили за стол и угостили доброй чарой медовухи. Затем еще одной, потом другой и, в конце концов, святой отец немного захмелел. Гнать священнослужителя никто, разумеется, не стал и ему постелили в людской. Силы, впрочем, вскоре вернулись к отцу Филофею, после чего он отправился восвояси, благословляя по пути всех встречных. Те с интересом поглядывали на диакона, кто хихикая, кто осуждающе хмуря брови, глядя на разрисованное лицо служителя церкви. Придя в храм Филофей, немедленно получил взбучку от отца настоятеля, за то, что вместо богоподобного лика нес на себе неподобную харю, и вскоре наотрез отказался от учительской деятельности. Чья это была проделка, никто не сомневался, но как говорится, не пойманный не вор. Найти другого учителя долго не удавалось, пока государев духовник отец Мелентий не узнал, что Алена разумеет грамоту и не возложил эту обязанность на нее. Пришлось боярышне самой учить девочек, а приходивший раз в неделю иеромонах проверял, чему они научились, и снабжал по мере надобности книгами. Впрочем, нет худа без добра. Прознав, что сестра царского кравчего немного знает немецкий, отец Мелентий стал иногда приводить с собой отца Игнатия, чтобы он учил девушку. Отец Игнатий явно был из немецких земель, но недолго живя в Москве, быстро учил русский язык, настолько, что уже мог более менее понятно объясняться с местными жителями и преподавать русским школярам латынь в устроенной по царскому указу школе, именуемой на греческий манер гимназией. Одевался он в простую рясу и, отпустив бороду, вскоре ничем не отличался от прочих монахов.
  Вскоре после того как боярин князь Пожарский разгромил вздумавшего подойти к Москве атамана Баловня, ко двору Пушкарева подошел обоз. Авдотье было вот-вот рожать и выйти, чтобы встретить приезжих пришлось самой Алене. Командовал приехавшими знакомый боярышне по жизни в деревне боярский сын Ефим Лемешев.
  - Здравствуй дядя Ефим, - почтительно поклонилась ему девушка, - поднося ковш с квасом.
  - Здравствуй Алена Ивановна, - отвечал признавший ее бывший сосед, - как проживается на новом месте?
  - Слава богу.
  - А я из Смоленска с обозом государевым прибыл сегодня. Добро кое-какое, государем взятое, да пленных привез. Ну, а с оказией такой, Никита Иванович попросил, кое-чего доставить, по старой дружбе. Все же мы соседи.
  - Благодарствую, дядя Ефим, сами то благополучны?
  - Грех жаловаться, поход удачный. Четыре больших города у ляхов отбили, не считая малых. Потерь немного совсем, а многие ратники из немецких земель, прослышав про доблесть государя нашего, пожелали ему на службу перейти.
  - Отрадно слышать, а братец мне ничего передать не просил?
  - Да как же, просил, конечно. В сумке седельной письмо, сейчас достану.
  - Благодарствую, будете дома, кланяйтесь супруге и дочкам. Давно их не видела.
  - Непременно передам, Алена Ивановна. А там кто знает, может с Ефросиньей вскоре, опять соседками будете.
  - Как так?
  - Да Федор-то, воспитанник мой в службе преуспел. Уже в стряпчие пожалован, к тому же было что подле государя рындой стоял. А когда он знатного литвина в полон взял государь его еще больше пожаловал. Проси, говорит, чего хочешь. Ну, тот и сказал, что невесту имеет, а по скудости жениться не может. Так царь-батюшка и пообещал, что сразу после похода свадьбу сыграют.
  - Не может быть, - ахнула побледневшая Алена.
  - Сам бы не поверил, кабы своими ушами не слышал, - горделиво приосанился Лемешев, - так что скоро моя Фроська за царева стряпчего выйдет, а там глядишь еще в стольничихи выйдет или боярыни!
  - Ах вот оно что, - заулыбалась боярышня, - не забудьте на свадьбу позвать.
  - Как можно, Алена Ивановна, кого же еще звать как не вас с братом. Все же мы соседи.
  Тем временем во двор въезжали одна за другой крепкие телеги, наполненные всяким добром. Наблюдавший за этим действом подьячий, что-то черкал писалом по вощаной табличке, очевидно помечая количество возов.
  - А ты куда прешь антихрист, - закричал он вдруг на поворачивавший во двор большой фургон.
  Сидевший в нем пожилой немец в ответ только помотал головой, дескать, не понимаю.
  - Вот же еще навязалась нелегкая на мою голову, - сокрушенно вздохнул Лемешев, - ничего не соображает немчура проклятая.
  - Кто это? - удивленно спросила Алена.
  - Да государев дядька невесть откуда взялся со своей толи дочкою, толи внучкою, - пояснил в ответ дядька Ефим, - велено их в иноземную слободу препроводить. Да ведь она разорена, а он все-таки государю нашему с детства служит, нельзя бросать. Царский дядька, как ни крути, чин не малый! Вот и мучаюсь, а хуже всего, что они по-нашему ни бельмеса!
  Услышавший пояснения Лемешева подьячий гаденько улыбнулся и пробурчал: - что там дядька, вот у внучки его чин так чин, царские постели стелить!
  - Но-но, - прикрикнул на него боярский сын, - не твоего ума дело! Ты своей службой занимайся, а будешь языком мести, так быстро на съезжей окажешься!
  - А я чего? Я ничего! - Пошел тот сразу на попятную.
  Из фургона тем временем выглянула красивая девушка в немецкой одежде и немного испуганно посмотрела по сторонам. Не увидев знакомых лиц, она хотела было юркнуть назад в фургон, но наткнулась на строгий взгляд Алены Вельяминовой.
  - Кто ты такая? - строго спросила боярышня по-немецки.
  - Меня зовут Лизхен, а почему ты спрашиваешь?
  - Добрая госпожа, говорит по-нашему? - Обрадованно воскликнул пожилой немец, отодвинув девушку и спрыгивая на землю, - меня зовут Фридрих, и я служил еще покойному герцогу Сигизмунду Августу Мекленбург-Стрелицкому, отцу вашего кайзера, а это моя дочка Лизхен.
  - А вы не слишком стары чтобы быть ее отцом?
  - На все воля божья, добрая госпожа. Его величество велел мне отправляться в Москву и купить для нас с Лизхен домик в немецком квартале. Но никто не может объяснить нам, как туда добраться.
  - Немецкая слобода еще не отстроилась после смуты, но вы можете остановиться здесь. Завтра я прикажу слугам проводить вас.
  -Благослови вас бог, добрая госпожа! Лизхен, поблагодари ее милость.
  - Благослови вас бог, сударыня, - сделала книксен слезшая с фургона девушка, - простите мне мою неучтивость, но вы так строго посмотрели на меня, что я испугалась.
  - Добрым слугам нашего государя нечего бояться. Проходите, вас никто не обидит.
  - Алена Ивановна, ты чего это, речь ихнию разумеешь? - воскликнул Лемешев, с удивлением наблюдавший за разговором.
  - Немного, дядя Ефим. Оставь их здесь без опаски, а завтра слуги проводят в немецкую слободу, пусть строятся или как хотят.
  - Ох, боярышня, вот спасибо! Выручила, а то не знал, что и делать с ними немыми.
  Обрадованный что избавился от обузы, боярский сын поспешил вскочить на коня и отправиться прочь. Вслед за ним оправились и его люди вместе с подьячим. Слуги уже закрывали ворота, когда перед ними оказался отец Игнатий.
  - Я пришел узнать как успехи ваших учениц, ваша милость, - обратился он к боярышне, и принес вам книги.
  - Благодарю, что не забываете нас.
  - Как можно, вы и ваши подопечные сейчас мои единственные ученицы. У вас гости?
  - Это немецкие слуги нашего государя. Я говорила с ними на их языке и, кажется, они меня поняли, хотя...
  - Вас что-то смущает?
  - Мне кажется, что они не сразу поняли кто я.
  - Давно хотел сказать вам, госпожа Алена, что вам не следует пока говорить с теми, для кого это язык родной.
  - Отчего так?
  - Видите ли, ваша милость, человек, у которого вы учились, был простым наемником. Возможно, он был хорошим человеком и добрым христианином, но он был простолюдин. Смерд, по-вашему. Следовательно, и говорил он как простолюдин, и вас научил так же. Старик более опытен и потому сообразил что вы госпожа, а вот его спутница, услышав вашу речь, сначала решила, что вы ей ровня.
  - Вот оно что... вы научите меня, отец Игнатий?
  - Почту за честь! Однако теперь мне пора, но в самом скором времени мы вернемся к этому разговору.
  Проводив монаха, Алена направилась к возам, вокруг которых уже сновали холопы и слуги. Следовало проследить, чтобы все сгрузили и заперли в амбарах, не перепутав при этом, где чье добро. Спокойно и деловито распоряжалась она людьми, беспрекословно выполняющими все ее приказы.
  - Вот видишь Лизхен, как все слушаются эту девушку, несмотря на ее возраст? Тебе следует быть с ней учтивой, потому что она госпожа.
  - Да, господин Фридрих, просто она говорила, так что я не поняла...
  - Не называй меня господином, девочка, ведь она хоть и не слишком хорошо, но понимает наш язык. Для всех ты моя дочка, так велел наш кайзер.
  - Да, простите отец. Но по моему никто не верит в эту басню, а русские солдаты дорогой на меня только что пальцами не показывали. Скажите мне, разве то, что я принадлежу их государю, не значит, что мне должны оказывать хоть каплю уважения?
  - Это странная страна Лизхен. Здесь многое по-другому, нежели у нас в Германии. Иоганн говорил мне, что если ты будешь на виду, здешние аристократы могут причинить тебе вред. Поэтому он велел пока тебя спрятать. Радуйся, наш государь заботится о тебе. Скоро у тебя будет свой дом, в котором ты будешь полновластной хозяйкой. Если вокруг будут жить только немцы, то никто из них не посмеет сказать тебе ничего дурного. Напротив они будут добиваться твоей дружбы, ведь ты фаворитка самого русского кайзера!
  - А когда приедет его жена?
  - Послушай, она ведь еще не приехала. К тому же она вдвое старше тебя. Такие люди как наш Иоганн женятся на женщинах своего круга, тут уж ничего не поделаешь. У них должны быть наследники с безупречной родословной, чтобы было кому оставить их государства. Но если ты будешь благоразумной девочкой, то сможешь обеспечить свое будущее и получить при этом столько любви, сколько ни одной принцессе не снилось. Тс, кажется, хозяйка смотрит на нас.
  Действительно, Алена, закончив распоряжаться разгрузкой, подошла к немцам и с интересам прислушивалась к их разговору. Фридрих с Лизхен тут же замолчали и поклонились ей.
  - Пойдемте за мной, я покажу комнату, где вы переночуете, - обратилась к ним боярышня, - за лошадей не беспокойтесь, о них позаботятся. Ваш груз, также, никто не тронет.
  - Благодарю вас, добрая госпожа, - отвечал ей Фридрих, - у вас красивый дом.
  - Спасибо, это терем друга моего брата. Мы тоже недавно переселились в Москву и не успели обзавестись собственным двором.
  - Мы постараемся вас не стеснить.
  - О, я только рада новым людям, но жена хозяина скоро родит, поэтому постарайтесь ее не беспокоить.
  - Конечно, ваша милость.
  - Мы пришли, вы переночуете в этой горнице. Если что-нибудь понадобится дайте мне знать.
  - Простите, госпожа, - замялась Лизхен, - я не знаю устройства русских домов. Где мне можно помыться?
  - Вечером мы будем топить баню, я пришлю за тобой служанку.
  - Ой, а это правда, что у вас мужчины моются вместе с женщинами?
  - Правда... если это муж и жена, но у тебя ведь нет еще мужа?
  - Нет, конечно.
  - Вот и хорошо, а чистая рубашка у тебя есть?
  - Разумеется.
  - Прекрасно, тогда не забудь ее.
  День клонился к закату, когда за Лизхен пришла служанка и знаками позвала ее с собой. В жарко натопленной бане было почти темно, поскольку свет пробивался лишь в небольшое окошко под прорубленное почти под потолком и затянутое бычьим пузырем. Вместе с госпожой и ее гостьей мылись еще служанка и две девочки с любопытством разглядывавшие новую знакомую. Юная маркитантка никогда до того не бывала в русской бане и ей все было любопытно. Непривычно большой жар и странный обычай хлестать друг друга веником, привели к тому, что девушка едва не сомлела. Но вовремя заметившая это Алена обдала ее водой из шайки и помогла выйти на воздух. Служанка скоро увела девочек и Лизхен осталась одна с боярышней.
  - Тебе нравится русская баня? - Спросила Алена.
  - Пожалуй, да, - смущенно улыбнулась маркитантка, - а можно что-нибудь попить?
  - Да, вот квас.
  - Ой, какой странный напиток, - поморщилась Лизхен.
  - А что вы обычно пьете?
  - Пиво.
  - Хм, - задумалась Алена, - про пиво я не подумала, хотя подожди. Попробуй вот это.
  С этими словами боярышня наклонилась и достала откуда-то небольшую сулею и протянула своей новой подружке.
  - Что это?
  - Пей, тебе понравится.
  - Ум, вкусно, - почти простонала маркитантка, - а что это?
  - Медовуха, пей еще, она вкусная.
  Девушка не заставила себя просить дважды и с блаженной улыбкой снова приложилась к горлышку. Алена немного насмешливо посмотрела на разомлевшую немку и что-то спросила.
  - Что? - вернулась к реальности Лизхен, не расслышав, что ее спрашивает боярышня.
  - Ты ведь не дочь Фридриха?
  - Почему вы так говорите? - попробовала было отрицать маркитантка, но чувствуя себя обессиленной быстро сдалась, - да, вы правы, я сирота.
  - А что случилось с твоими родителями?
  - Их убили разбойники.
  - Прости, я не хотела...
  - Ничего, вы ведь не знали.
  - А как ты попала к Фридриху?
  - Когда это случилось, я убежала и несколько дней пряталась в лесу. Потом меня нашли рейтары, и госпожа Анна взяла меня к себе.
  - Кто такая эта госпожа Анна?
  - Маркитантка в рейтарском обозе, а господин Фридрих был там возничим.
  - И он тебя удочерил?
  - Нет, он был, конечно, добр ко мне, но я прислуживала госпоже Анне. Она воспитывала меня и учила всему, что надобно знать маркитантке.
  - Зачем?
  - Я думаю, она хотела продать меня какому-нибудь знатному и богатому господину. Опытные маркитантки часто так делают.
  - И что было потом?
  - Когда наш эскадрон перешел на службу к вашему царю, она подарила меня ему.
  - Как это, кто пустил ее к царю?
  - Оказывается, они были знакомы раньше и когда нас взяли в плен, она предложила меня ему.
  - Вас взяли в плен?
  - Да, два молодых воина охранявших вашего царя. Одного звали господин Михаэль, а другого... кажется Фёдор, да, Фёдор Панин.
  Услышав это, боярышня от неожиданности рассмеялась.
  - Федька взял вас в плен? Ой, не могу, Аника-воин, маркитанток в полон взял...
  - Да, мы очень испугались, когда они с господином Михаэлем достали пистолеты и направили на нас.
  - Но зачем это им было нужно?
  - Госпожа Анна - подруга командира эскадрона Карла Гротте. Она уговорила его потом, перейти на вашу сторону и его величество щедро ее наградил.
  - За что наградил, за то, что эскадрон перешел, или за тебя?
  - Наверное, за то и за другое. Я не знаю, я всего лишь бедная девушка.
  - Да, конечно, извини. А скажи мне ты была с...
  - С вашим царем? - вдруг пьяно хихикнула Лизхен, - а зачем вы спрашиваете, вы хотели бы быть на моем месте?
  - Что! - задохнулась от гнева боярышня, - да как ты смеешь!
  Но маркитантка ее не слышала и, потянувшись, попробовала встать, однако ноги ее подкосились и она снова опустилась на лавку.
  - Какой коварный русский напиток, - снова хихикнула она, - я совершенно не чувствую ног.
  - Ох, горе ты мое, пойдем, помогу тебе до горницы дойти.
  Алена перекинула руку Лизы через плечо, чтобы поддержать и лица девушек оказались рядом. Сдув прядь волос с лица, маркитантка взглянула ей в глаза и горячо заговорила.
  - Да, ваша милость, я была с ним! Он такой красивый, сильный, ласковый и нежный мужчина, что любая женщина готова на все ради него. И я тоже!
  Уложив Лизхен на постель, боярышня бессильно опустилась на лавку, кусая губы. Сердце ее, казалось, готово было выскочить из груди, а щеки покрыла мертвенная бледность. Тяжёлый вздох вырвался из груди девушки, и она готова была дать волю слезам, но вдруг совсем рядом раздался голос Маши.
  - Аленушка, а вы по-каковски с Лизой разговаривали? - Девочка стояла рядом с ней, с любопытством разглядывая свою наставницу.
  - Ты что здесь делаешь?
  - Я от Лукерьи убежала. Ой, ты что плачешь! Она тебя обидела?
  - Нет, Машенька, нет. Ничего она меня не обидела, это я сама себе понапридумывала и совсем не плачу.
  - А почему у тебя слезы?
  - Это так, пройдет.
  - Ты не сказала, по-каковски вы с ней говорили?
  - По-немецки Машенька.
  - А, знаю, так наш Ваня разговаривает с дядей Каролем.
  - Ваня?
  - Ой, я же обещала ему, что не буду его так на людях называть! Ты меня не выдашь? А то он будет сердиться.
  - Нет, Машенька, что ты, я никому не скажу.
  - Вот и хорошо. Ты не думай, Ваня, ой, опять... так вот, он совсем не злой. Он даже когда меня ругает, у него глаза смеются.
  - Да я знаю, он не злой.
  - Аленушка, а ты его любишь?
  - Кого?
  - Как кого! - удивилась вопросу Маша, - Ваню конечно.... Ой, опять!
  Хотя считается, что женские глаза находятся на мокром месте, но Алена Вельяминова после смерти матери плакала всего дважды. Когда умерла приютившая ее тетя, и когда государь в шутку пообещал выдать ее замуж за своего придворного. А еще сегодня.
  ***
  В Митавском замке тихо как в склепе. Хотя он полон людей съехавшими на день рождения своей герцогини, потомки ливонских рыцарей сидят тихо как мыши под веником. Герцогская охрана тоже старается не высовываться и на карауле стоят мои люди. Я со своими приближенными держу совет в выделенной для меня зале. Федька и Мишка сидят у нарочно открытой двери и поглядывают в коридор, а Вельяминов и Михальский по очереди докладывают мне о случившемся за день.
  - Все тихо вокруг, - говорит Корнилий, - но долго это не продлится, так что надо уходить к Риге.
  - Кой черт нас сюда вообще принес, - бурчит Никита, - один хрен они с нами против Жигимонта не пойдут.
  - И не надо.
  - Как это?
  - Да так, нам главное чтобы поляки с литвинами подумали, что мы с ними сговорились. А там пока они разберутся меж собой, нас уж и след простынет.
  - Не удержим Ригу?
  - Да какое там, контрибуцию бы без потерь утащить и то за благо.
  - Ты же говорил, что попробуешь на Новгород у свейского короля сменять?
  - Попробую, конечно, только если Гонсевский за нас примется, то дай бог ноги унести.
  - А если подмогу вызвать?
  - Откуда? Если из Смоленска, то покуда туда гонец доскачет, да пока Черкасский раскачается, то нас тут с потрохами съедят.
  - А если у короля Густава подмогу попросить? До Стокгольма то морем всего ничего!
  - Светлая мысль! Может получиться, конечно, но только тогда король может решить, что ему нужны и Рига и Новгород.
  - Думаешь?
  - Знаю! Причем если даже мой брат Густав Адольф и не догадается, то канцлер Оксеншерна ему точно подскажет.
  - Чего же делать?
  - Да есть одна мысль...
  - Ой, государь, не тяни жилы!
  - Разделиться надобно. Кого-то с половиной отряда оставить в Риге, чтобы держался крепко, а остальным уходить. Если Рига продержится, пока я буду с королем переговоры вести, то считай дело сделано. С победоносной армией, да зная, что у меня деньги есть, даже Оксеншерна не заартачится.
  - Оставь меня, государь, - горячо заговорил Никита, услышав мой план, - я сдюжу! Буду руками и зубами держаться, а сдюжу!
  - Прости Никита, не получится у тебя. Не сговоришься ты с рижанами, а без них не выстоять, тут немец нужен. К тому же я без тебя в Москве как без рук.
  - Фон Гершова оставишь?
  - Больше некого.
  - Вы все правильно говорите, ваше величество, - вмешался Михальский. Но большинство людей у нас русские и им нужен русский командир.
  - О чем ты?
  - Простите, но у московитов есть одна особенность. Если дело станет плохо, то они обвинят во всем иноземцев. Поэтому говорю, нужен командир из русских чтобы они ему доверяли.
  - Пожалуй ты прав, немцев у меня маловато. Только половина драгун и мекленбургские кирасиры.
  - От кирасир на стенах мало толку. Нужно оставить в Риге казаков, они неплохо бьются в обороне. Затем драгун, они почти пехота и половину рейтар.
  - Рейтары на стенах?
  - Большинство ваших ратников рейтары лишь по названию. Они обычные русские дворяне и смогут сражаться на стенах не хуже иных и прочих.
  - Уж не хочешь ли ты их возглавить? Если так, то сразу нет! Мне без тебя не выбраться отсюда.
  - Я понимаю, государь, но боюсь, что наш друг Кароль один не справится без Никиты. А вот вдвоем у них может получиться.
  - Черт, ты меня без ножа режешь! С кем я останусь?
  - Государь, - привлек мое внимание бдительный Федька, - слышно идет кто-то.
  - Кого это еще нелегкая принесла?
  Нелегкая принесла моего дорогого дядюшку герцога. Фридрих Герхардович выглядел немного растерянным и вместе с тем взвинченным.
  - Мой дорогой Иоганн Альбрехт, я получил некоторые известия из Риги и не знаю что думать... Ее, правда, захватили ваши войска?
  - А вы всерьез думали, что день рождения моей тетушки единственная причина моего появления?
  - Боже мой, но как? Это ведь не какая-то захудалая мыза чтобы захватить ее с ходу.
  - Совершенно неважно как именно я взял ее, куда важнее, что об этом подумают в Варшаве.
  - О чем вы?
  - О вас дядюшка и вашем герцогстве.
  - Боже, какое коварство! Вы желаете представить все так, будто я был с вами в сговоре?
  - Нет, не желаю, и даже буду все громогласно отрицать, но именно так подумают и в Литве и в Польше и, боюсь, вам не удастся их разубедить.
  - Но что мне делать?
  - Думать, дорогой дядюшка, думать. Только быстрее, ибо время стремительно утекает.
  - Вы собираетесь начать здесь боевые действия?
  - Не совсем, лично я пробуду здесь недолго, дождусь подкреплений из Москвы, оставлю сильный гарнизон и покину ваши гостеприимные края.
  - Гостеприимные, - горько вздохнул герцог.
  - Да, знаете, сколько преподнесли мне рижане в благодарность за то, что я не стал разорять их прекрасный город? Миллион талеров!
  - Сколько? - задохнулся тот.
  - Миллион, - довольный произведенным эффектом повторил я. - Жаль, конечно, что не все наличными, но я из них вытрясу все до последнего гроша.
  - А как скоро прибудут ваши войска?
  - Очень скоро, держу пари, что Гонсевский не успеет собрать до той поры сколько-нибудь значимых сил.
  Сорокачетырехлетний герцог немного распрямил силу и задумчиво взглянул на меня. "Ну, давай сволочь, шевелись, посылай гонцов в Литву!" - подумал я, благожелательно улыбаясь.
  - Вы еще погостите у нас?
  - К сожалению, нет. У меня дела в Риге, которые нельзя доверить никому, однако обещанный провиант вы можете послать туда. Более того, я настоятельно рекомендую вам поторопиться с этой отправкой.
  - Да, конечно-конечно...
  Озадачив родню выполнением практически невыполнимой задачи - остаться нейтральными в предстоящей заварушке, я вернулся в Ригу. Бедные лошадки, скоро я их совсем загоняю! В городе было все спокойно, что даже немного настораживало. Расположившись в Рижском замке, я вызвал к себе магистрат в полном составе для проведения окончательных переговоров.
  - Мы рады приветствовать вас, ваше величество, - склонились в поклоне ратманы.
  - По вашим физиономиям этого не скажешь, - усмехнулся я в ответ, - как наши дела?
  - Необходимая сумма почти отсчитана, государь, - вышел вперед фон Экк.
  - Чудесно, а что значит почти?
  - В городе не так много серебра, - немного замялся бургомистр.
  - Ничего не имею против золота, друг мой, надеюсь, вы не хотите попросить у меня отсрочки?
  - Именно об этом мы и собирались просить у ваше величества.
  - Сколько уже собрано?
  - Сто двадцать тысяч талеров серебром и тридцать три тысячи золотых дукатов. Кроме того собрано почти десять тысяч марок серебра.
  - Хм, это примерно на...
  - Восемьдесят тысяч талеров, - тут же пояснил фон Экк.
  Я испытующе взглянул на рижского бургомистра пытаясь понять, в чем именно он меня обманул. На первый взгляд все было неплохо, но искреннее выражение преданности на его лице не оставляло сомнений, надул подлец!
  - Вы хорошо потрудились, друг мой, а какая монета преобладает?
  - Наша рижская, ваше величество, талеры, шиллинги, гроши. Дукаты тоже местные.
  - Ах да, у вас же свой монетный двор, любопытно было бы взглянуть.
  - Почтем за честь.
  - Что же, я доволен вами господа. Если все пойдет и дальше столь хорошо, то я возможно не стану обналичивать ваши чеки на оставшиеся суммы. Вполне возможно, что на эти средства я сделаю заказы здешним мастерам. Россия большая страна и ей требуется много оружия, а изделия ваших мастеров совсем не дурны. Кроме того, полагаю, через ваш порт могли бы идти и прочие русские товары. И кстати, не только русские. Я ожидаю в самом скором времени значительное увеличение транзита товаров из Персии. На наше счастье персы постоянно воюют с османами, так что торговый путь по Волге может оказаться весьма востребованным.
  Скепсис, отразившийся на лицах ратманов, был настолько явственным, что его можно было бы намазать на хлеб. Ну, ничего-ничего, Москва тоже не сразу строилась.
  - Не задерживаю вас более господа, - отпустил я их и обернулся к Каролю, - еще есть дела?
  - Да, государь, к вам просится на прием некий господин Отто Райх.
  - Кто таков?
  - Купец из Ростока, член братства черноголовых.
  - Какого-какого братства?
  - Братство святого Маврикия, здешнее объединение холостых купцов.
  - Здешнего объединения холостых купцов из Ростока, - проговорил я про себя, однако! Ладно, разберемся. Что-нибудь еще?
  - Что делать с Юленшерной?
  - Он жив?
  - Пока да, правда не может говорить, но врачи утверждают, что его жизнь вне опасности.
  - Живучая сволочь. Кстати, где он?
  - Здесь в замке, за ним ухаживает госпожа Буксгевден.
  - Э...тетушка Мария Констанция?
  - Нет, мой кайзер, Регина Аделаида.
  - Какого черта?
  - Бедная девушка так просила разрешить ей, что я не нашел в себе сил отказать.
  - А что об этом думает старый барон?
  - Господин Отто не в восторге, но они собирались объявить о помолвке. Молодая фройлян заявила, что хотя и не давала клятв перед алтарем, но не намерена от них отступать.
  - И достался же такому мерзавцу такой бриллиант! Но ничего, долго это не продлится. Карл Юхан давно заслужил виселицу и скоро с ней познакомится.
  - Ваше величество, могу я просить о вашем снисхождении к этому человеку?
  - Проклятье! Откуда у тебя такие идеи?
  - Ну... - замялся фон Гершов в ответ.
  - Лёлик, посмотри мне в глаза!
  - Государь, я просто не хочу чтобы...
  - Прекрасные глаза Регины Аделаиды стали печальными, так?
  - Да, - обреченно мотнул головой командир моей гвардии, - но как вы догадались?
  - О боже, парень, да ты же самый близкий мне человек, я тебя насквозь вижу... Ладно, глаза у тебя сейчас, как у Болика тогда...
  - Ваше величество, я никогда не предам вас!
  - Не сомневаюсь, дружище, но, по-моему, ты собираешься предать себя и эту славную девушку.
  - Почему вы так говорите?
  - Святые угодники! Скажи мне, велики ли твои шансы, если Карл Юхан останется жив?
  - Я не хочу и не могу получать преимущество таким образом!
  - Вот как? Похоже, ты серьезно увлекся, раз совсем не думаешь о себе. Но попробуй взглянуть на дело с другой стороны. Мы ведь с тобой прекрасно знаем что за человек этот граф Юленшерна. Скажи мне, хорошо ли будет, если Регина Аделаида достанется этому негодяю? Не хочешь думать о себе, побеспокойся хотя бы о ней! Ладно, пошли, навестим нашего заключенного.
  Всякий орденский замок, в свое время, задумывался не только как военное укрепление, но и как тюрьма для непокорных. Рижский не был исключением, и потому в нем не было недостатка в специальных помещениях. В одном из них, более менее, светлом и располагался Карл Юхан. Очевидно, эта комната изначально предназначалась для содержания важных персон, и минимальный комфорт в нем наличествовал. Молодой ярл лежал на кровати с перевязанным горлом и слушал, как его невеста читает ему довольно увесистую книгу. При нашем появлении девушка поднялась и, подойдя к изголовью своего подопечного, склонилась в реверансе.
  - Рад видеть вас в добром здравии, фройлян, - поприветствовал я Регину Аделаиду, игнорируя ее жениха.
  - Здравствуйте, ваше величество.
  - Славная нынче погодка, не находите? Право, чем сидеть взаперти лучше бы прогулялись по свежему воздуху.
  - Благодарю вас, но я не могу оставить бедного господина Юленшерну.
  Я отметил про себя, что девушка не назвала своего подопечного по имени или женихом, стало быть, особой близости между ними нет.
  - Бедный господин Юленшерна, - проговорил я, упирая на слово "бедный", - сам выбрал свою судьбу и последует по ней без вашей помощи.
  - Не будьте столь жестокосердны! - горячо воскликнула девушка, - любой брат вступился бы за честь своей сестры подобной ситуации.
  - Что простите?
  Юная фройлян прикусила губу, после своих слов, а Карл Юхан отчаянно вытаращив глаза, пытался что-то сказать, но из его горла вырывались лишь хрипы.
  - Незачем так кричать, мой друг, - соизволил я обратить внимание на заключенного, - здесь нет глухих! Не знаю что и, самое главное, как вы рассказали госпоже Буксгевден о наших взаимоотношениях, но с удовольствием бы послушал эту историю.
  На лице Карла Юхана было написано: - "хрен вы от меня что узнаете", а его невеста плотно сжала губы и смотрела в сторону. Обойдя вокруг кровати, я увидел грифельную доску, вроде тех, что используют школяры. В моей голове тут же мелькнуло подозрение и я, сделав шаг вперед, схватил Карла Юхана за руку. Как и следовало ожидать, пальцы его были испачканы во время написания очередного пасквиля.
  - Отдаю должное вашей изобретательности, дружище! Может быть, просветите меня, что именно я сделал с Ульрикой?
  - Простите, но мне не доставят удовольствия эти подробности, - твердо проговорила Регина Аделаида.
  - Похоже, что мне тоже, однако, как я узнаю, в чем именно меня обвиняют. Я настаиваю фройлян.
  - Право мне очень неловко, но граф сказал, что вы соблазнили его сестру, но отказались жениться на ней. Поэтому, чтобы избежать скандала, ее были вынуждены отдать замуж за старика.
  - И вы поверили?
  - Простите, ваше величество, но я видела, как бесцеремонны вы можете быть с женщинами!
  - Боже, какая низкая ложь! - глухо воскликнул молчавший до сих пор фон Гершов. - Я был на королевском балу, когда познакомились его величество и госпожа Ульрика. Но она к тому времени уже была замужем за господином Спаре!
  - Это правда? - Спросила девушка глядя на Кароля.
  - Клянусь всем святым, что у меня есть!
  - Но почему?
  - Кароль, дружище, - вступил в разговор я, - расскажи госпоже Буксгевден о том как мы познакомились с графом Юленшерной. Ей это может быть интересным.
  - Когда мы впервые плыли в Швецию, - начал свой рассказ померанец, - его величество был еще принцем. Но когда на наш корабль напали пираты, мы вступили в бой и отбили на падение, захватив в плен их вожака. Этим вожаком оказался господин Юленшерна.
  - Не может быть, - прошептала девушка.
  - Но все так и было!
  - Боже мой, - закрыла она лицо руками, - я не верю!
  - Странно, - хмыкнул я, - в его рассказ вы отчего-то поверили сразу.
  - Простите, ваше величество, но у вас довольно скверная репутация!
  - Это верно, и я обязан этим людям подобным вашему жениху. Противостоять в открытую мне они не могут, а потому распускают сплетни. Обычно я не обращаю на них внимания, но на этот раз господин Юленшерна, как мне кажется, перешел границы. Пожалуй, я познакомлю вас с его сестрой, с тем, чтобы вы из первых уст узнали, кто именно ее развратил.
  - Что вы хотите этим сказать?
  - Ничего, кроме того, что ваш жених приписал мне свои подвиги!
  - Я не верю ни одному вашему слову.
  - Да ради бога! Можете мне не верить, можете не верить моим людям. Можете не верить даже бедняжке Ульрике, но посмотрите в глаза человеку, которого полагаете своим женихом. Смотрите-смотрите, как они забегали! О какую шутку сыграл с Карлом Юханом всемогущий господь, как никогда ему нужны услуги его лживого языка, но он не может ими воспользоваться. А вот его глаза не могут лгать столь свободно. Посмотрите в них внимательнее, в них проглядывает его черная как копоть адского пламени душа!
  Регина Аделаида в смятении последовала моему совету, и что-то во взгляде молодого ярла заставило ее вздрогнуть. Отшатнувшись, она повернулась ко мне и с сомнением спросила:
  - Его сестра сама вам рассказала об этом?
  - Что вы, фройлян, какая женщина признается в таком. Просто случилось так, что я стал невольным свидетелем их с братом разговора. Именно поэтому я знаю все эти грязные подробности.
  - О, господи, - простонала она, - и за этого человека меня собирались выдать замуж!
  - О, дорогая фройлян, вы, слава богу, не знаете и половины подвигов этого господина!
  - Довольно! Не желаю ничего слушать! Выпустите меня отсюда!
  - Господин фон Гершов, - пожал я плечами в ответ, - пожалуйста, сопроводите домой госпожу Буксгевден.
  Выйдя из камеры или точнее палаты, где содержался Карл Юхан, я посмотрел вслед Каролю, опираясь на руку которого шла плачущая Регина Аделаида.
  - Все же не казните его, - обернулась она ко мне.
  - Обещаю, фрояйлян, - громко воскликнул я в ответ, и добавил про себя, - казнь это слишком просто!
  Дождавшись, когда они вышли, я собрался было последовать их примеру, но мое внимание привлек шум дальше по коридору.
  - Что это? - спросил я у часового.
  - Ведьма, мой кайзер, - пожал плечами стражник.
  - Какая еще ведьма, я же приказал отпустить Эльзу!
  - Нет, ваше величество, это не Эльза, вы ведь ее оправдали. Это вдова Краузе!
  - Краузе? Ах, да обвинительница, а почему решили, что она ведьма?
  - Но ведь она всплыла на испытании водой!
  - Резонно! И что, она всегда так кричит?
  - Когда как.
  - Ну, так пойдем, проводишь.
  - А вы не боитесь, ваше величество?
  - Кого?
  - Да ведьму же!
  - Послушай, парень, ты женат?
  - Нет, мой кайзер, а отчего вы спрашиваете?
  - Видишь ли, в чем дело, дружок, добрые феи и злые ведьмы, на самом деле одни и те же женщины. Иногда это зависит от их возраста, иногда от настроения, но, на самом деле, никакой разницы нет. Ты понимаешь меня?
  - Пожалуй, что да.
  - Ну, вот и отлично, пойдем.
  - Как прикажете.
  Камера вдовы Краузе была куда менее презентабельной. Постелью ей служила охапка соломы, а стола и вовсе не было. Сидящая на цепи в углу женщина с всколоченными волосами, мало напоминала ту обвинительницу, которая едва не отправила на костер соперницу в любви.
  - Н да, до чего ты себя довела Ирма, - припомнил я ее имя, - только посмотри, на кого ты похожа. Случись суд прямо сейчас, никто не усомнится что ты ведьма.
  - Это вы, - обратила вдова на меня свои потухшие глаза, - пришли посмотреть на ту, которую погубили?
  - Ну, ты из себя невинную то овечку не строй! Ты же чуть ни в чем неповинную девушку не спалила.
  - Что вы понимаете, ваше величество, - вздохнула она, - вы ведь не знаете ничего!
  - Так расскажи.
  - Зачем вам?
  - Ну, кому-то ведь надо узнать всю эту историю, почему бы не мне? Говори, я выслушаю тебя.
  - Меня выдали замуж еще совсем девчонкой, ваше величество. Я уж и не помню, когда это было. Помню только, что мой муж Петер был ровесником моего отца. У него не было наследника и он, как видно, надеялся, что я смогу ему дать его, но просчитался. Виноватой в этом он счел меня и за те годы, что мы прожили с ним, не было ни дня, чтобы он не упрекнул меня в этом. А когда господь, наконец, прибрал его, то я была уже не той прежней хохотушкой Ирмой...
  - Ты еще не стара и могла бы найти себе мужа.
  - Вы думаете, его так легко найти? Будь я по моложе или побогаче может, нашелся бы человек, а так.... Так что, когда после стольких лет, ко мне стал захаживать рыбак Андрис, мне показалось, что у меня вторая молодость началась. Вам смешно, наверное, слушать меня?
  - Разве я смеюсь?
  - Не знаю, зачем я рассказываю это, вы ведь еще молоды и, к тому же, мужчина. Вам не понять меня.
  - Отчего же, я прекрасно понимаю и тебя и Андриса. Он верно молодой и здоровый парень и охоч до женской ласки. Но если залезть под юбку к девушке, то ее родные могут заставить жениться, так что он решил походить к веселой вдовушке.
  - Веселой вдовушке? Вы полагаете, что я шлюха?
  - Нет, Ирма, я полагаю, что ты дура. Парень приходил к тебе поразвлечься, но с чего ты решила, что у вас случится что-то большее?
  - Да, вы правы, но я ничего такого не думала, а просто жила одним днем...
  - Но тут появилась Эльза.
  - Да, тут появилась эта проклятая вертихвостка. Она молода и красива, Андрис только раз увидел, как она вертит задом и совсем на меня смотреть перестал.
  - И ты не нашла ничего лучше как обвинить ее в колдовстве?
  - Боже мой, - всхлипнула женщина, - но что мне было делать?
  - Скажи мне, Ирма, а если бы Андрис и дальше на тебе не женился, ты бы всю деревню на костер отправила?
  Ответом мне были лишь потоки слез. Таковы уж некоторые представительницы прекрасной половины человечества, если им не удалось затопить мир кровью своих жертв, они постараются затопить его своими слезами.
  - Вот что, Ирма, - обратился я к ней, перед тем как выйти, - я велю прислать тебе воды и хочу, чтобы ты привела себя в порядок. У меня есть для тебя работа. Ту неподалеку лежит больной, а я не хочу, чтобы он умер раньше времени. Ты будешь ухаживать за ним, и если будешь стараться, я прикажу тебя помиловать.
  - Конечно, ваше величество, - встрепенулась она, - конечно, я буду стараться. А кто этот человек?
  - Как и ты, служитель сатаны!
  ***
  После обеда я решил посетить рижский монетный двор. Бургомистр фон Экк, узнав о моем желании, вызвался меня сопровождать. После того как я увидел первую монету со своим именем, проблема изготовления денег занимала меня все больше и больше. Как изготовляют деньги в Москве, я примерно представлял. В принципе любой человек может прийти на монетный двор со своим серебром, чтобы обменять его на монеты. Это может быть слиток, или иноземные талеры, все равно. Серебро взвесят, расплавят, выжгут примеси и, затем, вытянут из него проволоку, которую разрубят на куски. Полученные кусочки положат на штамп, второй поставят сверху и ударом молота расплющат. В результате получится мелкая и неказистая монета более всего напоминающая крупную рыбью чешую. Неудивительно, что в Европе подобные деньги не котируются, не смотря на довольно чистое сырье, уж очень вид непрезентабельный.
  В Риге все обстояло немного иначе. Серебро здесь тоже проверяли, но переплавляли не на проволоку, а на монетные листы. Из этих листов специальным инструментом вырубали монетные заготовки в виде правильных кругляков. А вот дальше технология была похожа, заготовка укладывалась на один штамп, сверху прикладывался второй, удар молотом и монета готова. Впрочем, качество штампов было не сравнимым с московским.
  - А если мастер ударит немного криво? - поинтересовался я, понаблюдав за работой.
  - Значит, монета будет немного кривая, - пожал плечами минцмейстер Мепе, проводивший для меня экскурсию, - но это редкость, наши работники опытны и хорошо знают свое дело.
  - А можно мне попробовать? - неожиданно спросил я.
  - Что, простите?
  - Я хочу вычеканить одну монету, это возможно?
  - Сделайте одолжение!
  Скинув камзол на руки сопровождавшим меня людям, я закатил рукава рубахи и вооружился довольно увесистым молотком. Короткий размах - удар, и вот готова монета. Придирчиво осмотрев полученный результат, качаю головой. Чеканщик я неопытный и кругляшок получился явно кривоватым.
  - А что это за монета, каков ее номинал?
  - Это дрейпелькер или полтора гроша, - пояснил мне один из работников.
  - Плохо получилось, - посетовал я.
  - Вы, немного неровно держали штамп и слишком сильно ударили, - пожал тот плечами, - с неопытными мастерами так бывает.
  - Жалко, серебро все-таки!
  - Это не серебро, это билон.
  - Что, какой еще билон?
  - Чеканить одну монету, хоть талер, хоть грош, стоит одинаково, - стал объяснять мне он, - оттого мелкие монеты чеканить не выгодно. Но мелочь тоже нужна, и потому для них используют билон, в нем меньше серебра.
  - Раальд, ты слишком много болтаешь, - процедил сквозь зубы минцмейстер.
  - То что монета кривая не страшно, - продолжал чеканщик, не обращая внимания на своего начальника, - они все немного кривые. Что бы монеты были ровные, нужен пресс. Я давно предлагал сделать пресс, но это никому не нужно.
  - А ты можешь сделать такой пресс?
  - Один - нет, но я знаю, как нужно делать, и могу объяснить другим мастерам.
  - А штампы можешь сделать?
  - Это не просто, нужна хорошая сталь.
  - Я не спрашиваю что для этого нужно, я спрашиваю, можешь ли ты?
  - Да, могу.
  - Как тебя зовут?
  - Раальд, Раальд Каупуш.
  - Хм, ты не немец?
  - Я латыш.
  - Мастер на монетном дворе латыш?
  - Он не мастер, ваше величество, - вмешался в разговор минцмейстер, - он всего лишь подмастерье.
  - Я знаю монетное дело не хуже мастера, - хмуро возразил Раальд.
  - Но никогда им не станешь, особенно если будешь много болтать,- веско проговорил подошедший фон Экк.
  В голосе бургомистра явно прозвучала угроза и Каупуш заткнулся.
  - Ладно, не ссорьтесь, горячие рижские парни, - усмехнулся я, - Раальд, ну-ка покажи мне, где можно вымыть руки.
  Латыш отвел меня в сторонку и стал лить воду из кувшина на руки, а затем подал холстину вместо полотенца.
  - Хочешь поехать со мной в Москву? - тихонько спросил я его.
  - Нет, мне и здесь хорошо.
  - Ну, это пока. Ты меня тут надоумил, и я сейчас поговорю с вашим бургомистром на одну щекотливую тему. Если тебя до утра, после этого разговора не зарежут, приходи. Я заберу тебя в Москву, и тебя там никто недостанет.
  - Вы это серьезно?
  - Про Москву?
  - Про то, что меня могут зарезать!
  - Все под богом ходим.
  - Но, у меня семья и маленький сын!
  - Хорошо, значит, за тебя будет кому отомстить.
  - Но так же нельзя, что вы будете делать, если меня зарежут?
  - Да не беспокойся ты так, возьму в Москву кого-нибудь другого...
  - Господин фон Экк, - обратился я к бургомистру, отойдя от чеканщика, - вы знаете, у меня возникли определенные сомнения по поводу денег собранных вами для меня. Я хотел бы более детально, осмотреть их.
  - Ваше величество, - заюлил тот, - все собранные для вас монеты прекрасного качества.
  - Даже сделанные из билона?
  - Но вы поставили нам жесткие временные рамки на сбор необходимой суммы. Просто не было возможности собрать ее всю талерами. Но, клянусь честью, мелочи там совсем не много.
  - Ну и прекрасно, значит, вам не о чем беспокоится.
  Покинув монетный двор, я вспомнил о желавшем со мной побеседовать господине Райхе. Фон Гершов успевший проводить фройлян Регину домой, тут же послал за ним. Ростокский купец оказался довольно изящным и хорошо одетым молодым человеком с приятным лицом.
  - Счастлив приветствовать, ваше королевское высочество и царское величество, - склонился он в поклоне.
  - Я тоже рад видеть земляка, вдали от дома, каким ветром вас сюда занесло дружище?
  - Ну, Росток не так уж далеко отсюда, - улыбнулся купец, - мой отец ведет здесь кое какие дела и прислал меня своим представителем.
  - Как давно вы покинули дом? Я уже много времени не имел вестей из нашего славного Мекленбурга. Кстати, хотите вина?
  - С удовольствием, государь, - вежливо поклонился господин Отто, - я совсем недавно здесь и буду рад быть вам полезным.
  Вошедший слуга принес на подносе два серебряных кубка и разлил в них вино, ставшее в числе прочего моей добычей после захвата Риги.
  - Вы и ваш батюшка ведете торговлю с Ригой?
  - Не только, прежде наши основные дела были в Ревеле и Новгороде, но теперь там шведы и торговать стало трудно.
  - Так зачем вам Рига? Мы в дружбе с шведским королем и я не думаю что моих подданных будут притеснять его чиновники. Везли бы товар прямо туда.
  - Увы, ваше величество, у Риги штапельное право!
  - Какое право?
  - Штапельное. Все ганзейские купцы должны торговать с Новгородом через Ригу. Тут мы арендуем склады и когда везем товар туда, и когда возвращаемся обратно.
  - Вот как? Значит, из-за этого права вы должны делать крюк, платить за аренду складов и увеличивать, таким образом, богатство здешних толстосумов. А почему бы вам не послать их?
  - Увы, ваше величество, таков уж порядок. И, как вы говорите, послать, не получится. Здесь мы тоже ведем дела. Я собственно об этом и хотел с вами поговорить. Очевидно, что поляки скоро возьмут Ригу в осаду, так что торговля волей-неволей здесь встанет.
  - Так оно и будет.
  - Опять убытки, - вздохнул купец, - но коль скоро вы теперь царь московитов и друг шведского короля, возможно скоро торговля откроется там?
  - Непременно, мой друг. Мы намерены как можно скорее разрешить все спорные вопросы с нашим братом Густавом Адольфом к общей пользе и взаимному удовольствию.
  - Это просто прекрасно, а как идет коммерция в ваших новых владениях?
  - Признаюсь честно, не слишком хорошо. Наши подданные вместо того чтобы заработать денег себе и своему сюзерену, за каким-то дьяволом сидят в Риге.
  - О, ваше величество, - улыбнулся купец, - я понимаю и готов служить вам.
  - Замечательно, у вас есть корабль?
  - Два, государь.
  - С грузом?
  - Пока нет.
  - У меня есть для вас фрахт.
  - Слушаю вас, ваше величество.
  После ухода купца, Кароль доложил мне, что моей аудиенции испрашивает барон Отто фон Буксгевден. Надо сказать, что его поздний визит удивил меня. Утром мы виделись, но весь наш разговор ограничился взаимными приветствиями. Мне стало интересно, что от меня хочет самый богатый и влиятельный человек в Риге, и я велел его пропустить. Старый барон вошел ко мне четким как на плацу шагом и, сняв шляпу коротко поклонился.
  - Прошу прощения за поздний визит, ваше величество, но мне необходимо обсудить с вами некоторые важные вещи, - проговорил он одним духом и обернувшись на Лёлика добавил, - наедине!
  - Господин фон Гершов один из самых доверенных моих людей и у меня нет от него секретов.
  - К сожалению, государь, я вынужден повторить свою нижайшую просьбу. Дело настолько деликатное, что я не могу доверить его посторонним.
  - Ладно, - сдался я, - Кароль, дружище, выйди, пожалуйста, за дверь, но далеко не уходи. Сдается мне, разговор будет касаться и тебя.
  Дождавшись выхода фон Гершова, старый барон продолжил.
  - Ваше величество, могу я узнать, что вы сказали моей дочери сегодня днем?
  - Довольно странный вопрос, а почему вас это интересует?
  - Потому что, едва переступив порог дома, Регина Аделаида заявила мне, что никогда не выйдет замуж за господина Юленшерну.
  - Что тут скажешь, ваша дочь разумная девушка и сделала правильный выбор.
  - Почему вы так говорите?
  - Милейший, а вы не забыли, что ваш несостоявшийся зять покушался на мою жизнь? Вашей дочери не хочется, не познав супружества становиться вдовой, только и всего.
  - Ваше величество, вы позволите быть с вами откровенным?
  - Более того я настаиваю на этом.
  - Прекрасно, во-первых, я полагаю, что вы не решитесь казнить Кала Юхана.
  - Это еще почему?
  - Он не ваш подданный. У него влиятельная родня, с которой вы не захотите ссориться. В конце концов, королю Густаву Адольфу также может, не понравится ваше самоуправство!
  - Ваши доводы основательны, но беда в том, что мне плевать на все перечисленные вами обстоятельства. Что у вас во вторых?
  - Во-вторых, казнь мужа не самое страшное, что может случиться с моей дочерью после последних событий.
  - О чем вы?
  - О том, как именно вы захватили Ригу!
  - Потрудитесь выражаться яснее.
  - Чего уж тут яснее, вы захватили мою дочь, и прежде чем добраться до Риги она провела ночь в вашей компании. Мне неприятно это говорить, но этого достаточно, чтобы уничтожить ее репутацию.
  - Я так понимаю, то обстоятельство что она была под присмотром вашей сестры, для вас аргументом не является?
  - Скорее это является поводом говорить, что уничтожены две репутации. Но если Марии Клеменции уже все равно, то моя дочь еще совсем юна. Если она выйдет замуж, пусть даже лишь для того чтобы овдоветь, то это одно. А быть девицей ставшей очередной галантной победой герцога-странника совсем другое!
  - Господин барон, мне кажется или вы мне только что нахамили?
  - Прошу прощения, но я думаю лишь о своей дочери!
  - Это делает вам честь, но что вы хотите от меня?
  - Я хочу знать, что вы сказали ей и почему она теперь отказывается от замужества.
  - Дорогой барон, а вам не приходило в голову что Карл Юхан не самая лучшая партия, до того как вы организовали помолвку?
  - Что вы имеете в виду?
  - Что он пират, убийца и, наконец, просто подлец.
  - Я хотел выдать дочь не за святого, а за графа.
  - А кто вам сказал, что брак с ним будет действительныым?
  - О чем вы?
  - Ну, как бы это попроще... Понимаете если в вашей глухомани, всякий женится на ком хочет, то в местах с твердой властью, а Швеция именно такова, дворянин прежде чем жениться должен испросить разрешения своего сюзерена, то бишь короля. И я ставлю грош против гульдена, что Карл Юхан этого не сделал.
  - Вы думаете что король...
  - Я знаю, причем совершенно точно, что Густав Адольф недолюбливает семейство Юленшерна, а канцлер Аксель Оксеншерна их и вовсе терпеть не может. И тайный брак с подданной короля Сигизмунда, с которым, к слову говоря, уже не первый год идет война, ни королю, ни канцлеру понравиться не может!
  - Что же делать?
  - Эй, Кароль, - закричал я, - зайди сюда, пожалуйста. Тут господин барон хочет выдать замуж фройлян Регину Аделаиду, но не знает за кого. У тебя нет на примете достойной кандидатуры?
  - Ваше величество! - заскрипел зубами старый барон.
  - Хорошо-хорошо, простите меня за неуместную шутку. Давайте сделаем так, вас проводят к Карлу Юхану, и вы сообщите ему о нашем разговоре и о том, что я склоняюсь к мысли уступить. В самом деле, зачем мне марать руки об этого несносного ярла. Пусть с ним разбирается его король. Казнит, - туда и дорога! Помилует, - да здравствует король, милостивый и милосердный! Идите-идите, я думаю что у меня есть способ убедить вашу дочь на этот брак.
  На следующую ночь в замковой часовне состоялось венчание. Жених, едва окрепший после ранения Карл Юхан и невеста, юная баронесса Буксгевден. Свидетелями были его царское величество и герцогское высочество Иоганн Альбрехт Мекленбургский и его придворный, представленный всем как боярин Вельяминов. Отец невесты, старый барон Буксгевден, подвел свою дочь к алтарю и передал ее руку в длинной перчатке жениху. Пастор, опасливо косясь на схизматиков стоящих с постными лицами, начал службу. Жениху, похоже, было нехорошо, и он едва стоял, с трудом держа руку своей нареченной. Лицо девушки, по ее настоянию, было скрыто плотной вуалью. Повинуясь знаку ускориться, священник быстро отбарабанил все положенное для венчания и спросил жениха.
  - Согласен ли ты, сын мой, любить и почитать эту женщину, быть с ней в горести и радости, болезни и здоровье, пока смерть не разлучит вас?
  Не могущий до сих пор говорить Карл Юхан энергично закивал головой всячески демонстрируя свое согласие. Внимательно посмотрев на него и удостоверившись, пастор продолжал:
  - А ты, дочь моя, согласна ли любить и почитать этого человека, жить с ним и в горе и радости, болезни и здоровье, пока смерть не разлучит вас?
  - Да, - чуть слышно ответила невеста.
  - Если кто-то знает причину, по которой этот брак не может состояться, то пусть скажет это сейчас или молчит вечно! - Торжественно провозгласил священник и еще раз опасливо посмотрел на русского царя.
  - Никогда еще не соединялась узами брака более гармоничная пара, - немного выспренно проговорил Иоганн Альбрехт, - Карл Юхан, дорогой мой, неужели вы не хотите поцеловать невесту?
  Юленшерна из последних сил осторожно приподнял вуаль и, вскрикнув от неожиданности, упал, лишившись чувств. Впрочем, невеста или точнее, молодая супруга тут же подхватила своего благоверного и не дала ему разбиться об каменный пол. Кинувшийся на помощь дочери барон вдруг остановился и с недоумением обернулся к остальным.
  - Что это значит?
  - Простите господин барон, - жалобно пролепетала из-под вуали Ирма Краузе, - меня заставили...
  - Какого черта, где моя дочь?
  - Ваша дочь, дорогой барон, сейчас выходит замуж за человека куда более достойного, чем тот, кого вы ей выбрали. Давайте поторопимся, здесь я уже все видел и теперь не хочу пропустить свадьбу своего лучшего друга.
  - Но как вы могли...
  - Барон, ну я же объяснял вам, что сюзерен имеет право распоряжаться рукой своих подданных. Можете считать меня тираном, мне все равно. Кстати, хотите я в ответ буду считать вас здешним бургграфом? Подумайте хорошенько.
  Через несколько минут мы встречали спускавшихся по ступеням собора держащихся за руки Кароля и Регину Аделаиду.
  - Мой кайзер, - взволновано начал говорить фон Гершов, - сегодня вы сделали меня счастливейшим из смертных. Чем я могу отплатить вам?
  - Нет ничего проще, дружище, сделай счастливой эту девушку!
  ***
  Великий литовский рефендарий* Гонсевский был в ярости. Решительно, в последнее время все шло не так как надо! Казалось, совсем недавно Москва совсем уже покорилась Речи Посполитой и скоро станет ее частью, но ее диким жителям удалось отбить свою столицу и выбрать себе нового царя. Да какого царя! Про герцога Мекленбургского ходило множество разных слухов один нелепее другого, но одно было известно точно. Этот везучий сукин сын умел воевать. Не прошло и года, как он стал московским государем, а его армия уже осадила и менее чем за месяц взяла Смоленск, под которым коронные войска топтались два года. Продлись осада хоть немного долее, Гонсевский успел бы собрать войско и помочь осажденным, но - увы! Над Смоленском висит мекленбургский штандарт, а войска как не было, так и нет. Доблестные шляхтичи не торопятся вставать под знамена, а денег на наемников нет. Тех сил, что удалось собрать, едва хватает, чтобы отбивать нападения совсем распоясавшихся татар и казаков, посланных царем разорять несчастную Литву.
  --------------------------------------------
  *Рефендарий - чин в польско-литовском государстве.
  Скрепя сердце, Гонсевский выдал привелей на сбор жолнежей полковнику Лисовскому. В другое время, он его бы и на порог не пустил, но тяжелые времена требуют тяжелых решений. Пусть Лисовский был неоднократно лишен чести, но с какой стороны браться за саблю он знает. И местная шляхта знает его как удачливого и щедрого командира, и стекается к нему в чаянии добычи. Но едва численность войска перевалила за три тысячи человек, последовал новый удар. Как оказалось мекленбургский герцог умеет делать набеги не хуже своих противников. Пока его татары отвлекали внимание литвин на себя, он тайком прошел с большим отрядом в Ливонию и изгоном взял Ригу! "Тайком" - повторил про себя Гонсевский и поморщился, благородному шляхтичу так и действовать-то не полагается. Ну, разве что лисовчикам.
  Как известно беда не приходит одна. Пока пан рефендарий решал, куда нанести первый удар, по войскам Черкасского в Смоленске или по самому герцогу в Риге, Лисовский, будь он неладен, снялся ночью со всеми своими людьми и ушел в неведомом направлении, забыв уведомить о том Гонсевского.
  - Ясновельможный пан дозволит войти своему недостойному слуге? - раздался тихий голос за дверью.
  - Входи святой отец, - узнал голос своего давнего приятеля Мариана Печарковского.
  Когда-то они вместе учились в иезуитской коллегии, но затем пути их разошлись. Гонсевский выбрал для себя военную стезю, а Печарковский вступил в орден Иисуса. И вот спустя много времени, старые приятели встретились и возобновили дружбу. Пан рефендарий покровительствовал священнику, а тот в ответ снабжал его информацией, причем, подчас такой, что стоила дороже золота.
  - Ты что-то узнал?
  - Узнал что?
  - Матка бозка, дай мне сил! Я спрашиваю, узнал ли ты, куда нечистый унес этого проклятого Лисовского со всем его полком!
  - Как тебе сказать, Корвин, я не знаю, куда отправился полковник, но кое о чем догадываюсь.
  - Не томи, Мариан!
  - Ты ведь знаешь, что этот мекленбургский еретик захватил Ригу?
  - Еще бы мне это не знать! Мало мне забот со Смоленском, так он вовсе решил меня в гроб загнать. Ты подумай, это же не какое-то захудалое местечко, это ведь Рига! Ну, вот как он ее захватил?
  - А ты знаешь, что он взял с горожан контрибуцию? - Продолжил говорить иезуит, не обращая внимания на филиппики Гонсевского.
  - Нет, этого я не знаю, впрочем, следовало ожидать, что он так сделает.
  - А ты знаешь, сколько он взял контрибуции?
  - Сколько?
  - Один миллион талеров, - выразительно проговорил Печарковский.
  - Сколько, - задохнулся от непомерности суммы пан рефендарий, - сколько ты сказал?
  - Ты слышал.
  - Не может быть!
  - Завтра к тебе прибудет гонец от Фридриха Кетлера и подтвердит.
  - А ты откуда знаешь?
  В ответ иезуит только развел руки. Гонсевский на минуту отвернулся, задумавшись, а затем резко повернулся к Печарковскому и спросил.
  - Ты думаешь, Лисовский узнал про это?
  - А что еще его могло подвигнуть на такое? - вопросом на вопрос ответил священник и добавил, - я уверен, что он узнал не только про миллион. Он еще что-то узнал, скажем, что эти деньги повезли в Москву.
  - Ты хочешь сказать, что мекленбургский дьявол оставил Ригу?
  - Зачем ему это делать? Нет, его основные силы, как раз там. Я думаю, что он с небольшим отрядом попытается тайно вывезти свалившееся ему на голову богатство.
  - Но ведь это опасно!
  - Он и не такие кунштюки выкидывал раньше.
  - Это верно, но ведь миллион, это же чертовски много!
  - Послушай Корвин, когда ты прекратишь богохульствовать? Я ведь все-таки священник!
  - Да ладно, Мариан! Когда мы учились ты и не такое говаривал.
  - Это было давно Корвин. И я теперь не Мариан, а отец Филипп. Пора бы запомнить.
  - Прости святой отец.
  - Бог простит, так вот, миллион это конечно много, но на тридцати крепких возах увести можно. Сейчас лето, дороги хорошие, так что можно двигаться довольно быстро. Шансы уйти у него неплохие.
  - Если об этом узнал Лисовский, - захохотал в ответ пан рефендарий, - то шансов у него нет совсем! Лисовчики его из-под земли достанут.
  - Я не стану об этом жалеть, но вот войска мекленбуржца без него в Риге долго не продержаться. Так что ты имеешь возможность свести на нет эту его победу.
  - А когда лисовчики его найдут, то им достанется непомерно большой куш! - продолжал задумчиво бормотать Гонсевский.
  - О чем ты думаешь Корвин!
  ***
  - Пройдет зима и вернется лето, пройдет зима и будет тепло, наступит весна и расцветут цветы, наступит весна и вернется твой отец, - напевала молодая женщина, кормя своего ребенка грудью.
   Ее малыш усердно чмокал губами, демонстрируя завидный аппетит и вызывая умиление у матери.
  - Катарина, посмотри, ну разве он не прелесть? - обратилась счастливая мать к сидящей неподалеку подруге занятой рукоделием.
  Катарина фон Нойбек отложила свое шитье и, подойдя широко улыбнулась.
  - Да, ваша светлость, и на отца очень похож. Такой же настырный и ненасытный.
  Не было лучшего способа вызвать у княгини Агнессы Магдалены радость, чем сказать, что ее малыш копия папы. Счастливо засмеявшись, она осторожно высвободила грудь изо рта наевшегося ребенка и спрятала ее за корсажем.
  - Все же вам не следовало кормить его самой, - покачала головой Катарина, - может случиться так, что она потеряет форму и привлекательность.
  - Ты же знаешь, что я никому не могу это доверить, - мягко ответила ей княгиня, - наши враги могущественны и хитры. Что им стоит подкупить прислугу, если мы потерям бдительность. Нет, я буду сама кормить своего малыша, пока у меня есть молоко, а когда он вырастет, сама буду ему готовить.
  - Невозможно представить себе более заботливой матери, чем вы ваша светлость.
  - Когда ты сама станешь матерью, ты меня поймешь.
  - О, когда это еще будет!
  - Ну что ты, Катарина, ты молода и привлекательна. Скоро найдется мужчина, который влюбится в тебя без памяти и попросит твоей руки.
  - Интересно, откуда он возьмется при нашей уединенной жизни, - усмехнулась фрейлина, - к тому же, если я выйду замуж, мне придется оставить вас. Нет, право, я не хочу этого.
  - Что бы я без тебя делала, дорогая моя.
  - Что бы я без вас делала, ваша светлость!
  Княгиня Агнесса Магдалена с искренней приязнью улыбнулась своей единственной подруге и хотела было по привычке взяться за серебряный колокольчик, но видя что маленький Иоганн Альбрехт заснул, остановилась в нерешительности. Заметив эту заминку, фрейлина тут же вскочила, оставив свое рукоделье, и легкими шагами вышла из комнаты, чтобы тут же вернуться со служанкой. Та осторожно взяла крепко спелёнатого малыша и неслышно ступая, вышла вон. Молодые женщины, оставшись одни, принялись в очередной раз разглядывать подарки, присланные недавно из Москвы. Мекленбургский герцог ставший царем в далекой и непонятной Московии, прислал их не так давно со своим доверенным человеком по имени Карл Рюмме. Злые языки поговаривали, что еще совсем недавно он был матросом на одном из кораблей сновавший между берегами Швеции, Померании и Польши. Но, герцог странник руководствуясь какими-то своими соображениями, возвысил его, сделав сначала своим офицером, а затем и доверив дипломатическую миссию.
  Подарки были просто царскими, несколько мешков набитыми разнообразными мехами превосходного качества. В одних мешках была необычайно темная лисица с легкой серебряной искрой, в других бобровые шкурки, в третьих куница, и наконец, совершенно царские соболя. В каждом из мешков было по сорок шкурок подобранных между собою по цвету. Еще было несколько мешков белки, которых, по словам Карла в России столь много что они там почти не ценятся. Вдоволь налюбовавшись искрящимися и переливающимися на солнце мехами, молодые женщины задумались как ими лучше распорядиться.
  - Смотри Катарина, эта куница очень идет к твоим глазам, тебе непременно надо сшить шубу из нее.
  - Простите, ваша светлость, но это ваш подарок...
  - Вздор, ты заслуживаешь их ничуть не меньше чем я. В конце концов, можешь считать это моим капризом, здесь довольно меха, чтобы украсить и меня и тебя, да еще и останется. А беличьими шкурками можно осчастливить служанок!
  - Вы так добры ко мне, но если позволите, я полагаю можно распорядиться ими лучше.
  - О чем ты?
  - Я полагаю было бы лучше их продать. Мы, разумеется, не бедствуем, однако кто знает, что будет завтра.
  - Ты, правда, так думаешь?
  - Да, вашей светлости могут понадобиться деньги, а взять их будет неоткуда. Здешние бароны и дарловский магистрат палец о палец не ударят, чтобы помочь вам в случае нужды.
  - О какой нужде ты говоришь?
  - О боже, о любезном брате вашего покойного супруга Филипе Набожном. Или вы забыли какие козни строил вам этот несносный лицемер!
  - Нет, не забыла, но вряд ли он решится что-нибудь предпринять против нас теперь. Кажется, Иоганн Альбрехт достаточно напугал его в последний раз.
  - Герцог Мекленбургский теперь далеко, ваша светлость. Будь он у себя в Шверине или Гюстрове, или же в Швеции я бы ничуть не беспокоилась. Но он в Москве. Это просто ужасно далеко и если герцогу Филиппу придет в голову поквитаться, то его ничего не удержит.
  - Но Иоганн оставил здесь гарнизон...
  - О, полсотни мушкетер во главе с этим недалеким лейтенантом Раушенбахом, это большая сила! Но я бы не стала рассчитывать только на нее.
  - Послушай, Катарина, я не верю, что он оставит нас в беде.
  - Вы вольны верить во что угодно, но он слишком далеко сейчас, чтобы быстро прийти на помощь в случае необходимости.
  - Ты думаешь, он не вернется?
  - Вы не хуже меня знаете ответ на этот вопрос. Он женат на королевской дочери, его выбрали царем в далекой и огромной стране. Вряд ли мы увидим его еще хоть раз в Дарлове.
  - Да, ты права, моя дорогая, я всего лишь обманываю себя. Но, боже мой, как сладок этот обман, как не хочу я менять его на сухую и пресную правду!
  - Агнесса, вы должны быть сильной, - с тревогой воскликнула фрейлина, - если не ради себя, то хоть ради вашего сына!
  - Ты говоришь сейчас прямо как он. Да, ты права, я должна быть сильной ради маленького Иоганна. Я не хочу, чтобы он скитался как его отец и потому справлюсь.
  ***
  Среди многочисленной шляхты Речи Посполитой были люди разного сорта. Случались среди них благородные воины и жадные разбойники, набожные католики и бессовестные безбожники, умелые руководители и отъявленные анархисты, но, пожалуй, не было доселе человека имевшего все эти достоинства и недостатки одновременно. Но именно таков был полковник Александр Лисовский. Уже много лет не знал он иной воли над собой кроме сакрального: - "я хочу!" Необузданные желания руководили этим человеком и вели его по дороге судьбы. Он не боялся короля, хотя кто его боится в Речи Посполитой! Он не боялся баниции от братьев-шляхтичей, ибо только сам себе был мерилом чести и добродетели. Наконец, он не боялся и церкви, хоть и полагал себя благочестивым католиком. Никто в республике двух народов не мог сравниться с ним в лихости и отваге. Никто доселе не решался бросить ему вызов и Лисовский обоснованно полагал, что нет ему равных. Впрочем, все когда-то случается в первый раз. Первый звоночек прозвенел больше года назад. Тогда к нему пришли иезуиты и пообещали, что посодействуют в снятии баниции если он захватит одного человека. Занятый другими делами полковник лишь рассмеялся им в лицо, - "на что мне снятие баниции, если я сам себе господин?" Тогда ему пригрозили интердиктом, но и он вызвал у Лисовского лишь усмешку. Впрочем, подумав, он согласился и передал это поручение своему хорунжему Анджею Муха-Михальскому. "Много чести", - сказал он иезуитам, - "чтобы я сам гонялся за каким-то немецким князьком". Больше он своего хорунжего не видел, а князька дикие московиты выбрали своим царем. Во второй раз их пути пересеклись под Калугой. Полковник стоял в тамошних лесах с небольшим отрядом, дожидаясь пока войско московитов пойдет на Смоленск, чтобы действовать у них в тылу: нападать на обозы, перехватывать гонцов. Такую войну Лисовский любил. Но проклятый мекленбуржец снова спутал ему карты, сам явившись в Калугу и в яростной схватке рассеявший польские отряды осаждавшие русский город. Полковнику тогда чудом удалось уйти, потеряв почти весь свой отряд. И вот опять, пересеклись их пути. Захватив штурмом Смоленск, герцог Иоганн проделал рейд ни хуже самого Лисовского и изгоном взял Ригу. Но сколько веревочке не виться, а конец все равно будет. Ограбив большой торговый город, мекленбургский выскочка решил ускользнуть с добычей. Причем, явно не желая делиться награбленным с войсками, бросил их оборонять ненужную ему уже Ригу. Этой наглости стерпеть было уже не возможно, и, получив известия о том что герцог покинул город, полковник бросился в погоню. Миллион злотых не такая вещь чтобы ей распоряжались непонятные немецкие князьки.
  Впрочем, Лисовский вскоре убедился, что встретил достойного противника. Трижды его люди брали след, и трижды проклятые еретик обводил их вокруг пальца. Казалось, он приделал к возам с серебром крылья и потому тащил их не оставляя следов на грешной земле.
  - Пан полковник, пан полковник, - отвлек Лисовского от размышлений гонец, - мы нашли их следы!
  - Слава Иисусу, а то уж я думал, что их черти в ад утащили, показывай!
  Полковник махнул буздыганом* и поскакал вслед за посыльным, слыша, как следом за ним движутся его братья-шляхтичи. Углубившись в лес, он вскоре услышал, как под копытами чавкает грязь.
  - Неужто этот проклятый еретик спятил и потащил возы с серебром через болота, - недоуменно воскликнул один из его спутников.
  - Не иначе он знает эти места, или нашел хорошего проводника, - пожал плечами посыльный, - мы от того и не могли долго их сыскать, что не думали что они полезут в болота.
  - Ничего, найдем и в болотах, - осклабился Лисовский, - вот что братья-паны, вы знаете мой обычай. Все что мое - ваше, а все что ваше то - мое! Скоро мы захватим такой куш, что каждый из нас сможет стать магнатом, но очень прошу, возьмите живым этого проклятого герцога, у меня к нему уж больно много вопросов!
  Навстречу им из кустов выехал шляхтич Иона Лютович, один из немногих уцелевших в бою под Калугой. Много было талантов у этого славного пана, но главный был в том, что во всяком лесу, чувствовал он себя как дома.
  - Это точно они, и теперь я знаю, как им удавалось водить нас за нос, - проговорил он, протягивая руку полковнику.
  Тот пригляделся и присвистнул, в руке Ионы была горсть серебра.
  - У них бочонок с воза упал, да раскололся. Большую часть они собрали, но время поджимало и кое-что осталось.
  - Славно, - скупо похвалил его Лисовский, - а почему ты говорил они такие ловкие?
  - У них хороший проводник, пан полковник, вы помните Казимира Михальского?
  - Нет, а кто это?
  - Сводный брат пана Мухи.
  - А, припоминаю, этот байстрюк!
  - Да, и именно этот байстрюк и ведет их.
  - Пся крев! Теперь я понимаю куда девался пан Анджей, его и впрямь предали. Ну, что же, заодно и поквитаемся за пана Муху. Но ты точно уверен?
  - Я видел его своими глазами, ваша милость.
  - А герцога ты видел?
  - Среди них только один немец, в рейтарском камзоле и шляпе с короной на тулье.
  - Да, это он. Будьте осторожнее, говорят, он славно стреляет из своих пистолетов.
  Преследователи двинулись дальше, вскоре под копытами конец перестало чавкать - земля явно стала тверже.
  - Ты смотри, как он хорошо знает здешние места, - невольно воскликнул Лисовский, - я был готов поклясться, что эти топи не проходимы!
  - Это остров посреди болота, они верно хотели здесь отсидеться.
  - Пусть попробуют, - осклабился полковник, - довольно им нас за нос водить.
  - Что-то я не вижу своих людей, - задумчиво пробормотал Лютович, - где их нечистый носит?
  - Да вот они, - испуганно перекрестился один из почтовых, - что же это такое, матка боска!
  Все кинулись смотреть, куда он показывал, и остолбенели, четверо товарищей пана Ионы лежали небрежно припрятанные в кустах с перерезанными глотками.
  - Как же это, - потрясенно проговорил Лисовский, - они же не дети малые, чтобы так...
  - Э нет, - покачал головой осмотревший трупы Лютович, - ножами по горлу их потом, для вида! Их стрелами посекли всех разом, оттого никто сигнала и не подал.
  - Час от часу не легче, где же они таких стрелков взяли, чтоб из луков в лесу эдак стреляли?
  - Татары, - пожал плечами в ответ следопыт.
  - Какие еще татары? Они же больше по степям скачут!
  - Это крымцы, а у московитов есть свои татары, они в лесу как дома.
  - Ладно, - махнул рукой полковник, - посчитаемся и за них. Теперь идем следом, не могли они далеко уйти!
  Действительно опытному глазу не трудно было найти, на не успевшей приподняться траве, следы многих телег и копыт. Осторожничая, чтобы не попасть в засаду литвины упорно, словно волки по следу гнались за своей добычей. Наконец преследуемые поняли, что им не уйти и, поставив возы в круг, заняли в них оборону.
  - Их там сотни две не больше, - прошептал Лютович Лисовскому, - навалимся разом, не отобьются!
  - Навалимся, только остальных подождем, - ответил ему полковник, - смотри, сколько дымков от фитилей курится.
  - Стемнеет скоро.
  - Пока не стемнело надо их окружить, а то уйдут. Хотя куда они уйдут от такой прорвы денег.
  - Что-то не так здесь, - задумчиво прошептал Лютович, но перечить не стал.
  Не прошло и часа как все лисовчики собрались и начали с разных сторон подбираться к возам московитов. Дождавшись готовности к атаке, полковник решил дать немецкому князьку последний шанс.
  - Ясновельможный пан герцог, - закричал он в сторону осажденных, - если вы сдадитесь прямо сейчас я гарантирую вам жизнь!
  - Шли бы вы мимо, пока все целы, - крикнул кто-то в ответ на хорошем польском, - а то я по пятницам не подаю!
  Хищно улыбнувшись, Лисовский снова махнул буздыганом, командуя атаку. Храбрые шляхтичи и их почтовые как один кинулись на врага, но по ним тут же открыли стрельбу из множества ружей. Московиты, как оказалось только того и ожидали чтобы их противник подошел поближе поднявшись во весь рост. Пули их летели столь плотно, что казалось их там не две сотни, а вся тысяча, и атакующие их поляки и литвины падали один за другим неприятельским огнем. Однако, почуявших добычу, лисовчиков было так просто не остановить. Стиснув зубы, они шли вперед в тщетной надежде добраться до врага и напоить свои клинки своих сабель кровью схизматиков. Скоро вражеский огонь ослабел и казалось цель их уже близка, но про мекленбургского герцога не зря говорили что он предал душу дьяволу. Как оказалось у его людей помимо множества мушкетов, были еще и две пушки малого калибра, из которых они и взяли на картечь уже почти прорвавшихся лисовчиков. Как не ничтожны были эти пушчонки, но выпалив в упор, они скосили первые ряды нападавших как жнец срезает колосья спелой пшеницы. Усеяв поле боя убитыми и ранеными, литвины откатились назад, проклиная коварного врага нежелающего честно сражаться рыцарским обычаем.
  - Куда вы бежите, братья-панове, - пытался остановить их полковник, - ведь ясно же что московиты расстреляли уже все свои заряды. Атакуйте их сейчас, и господь дарует вам победу!
  Увы, ни уговоры, ни ругань с угрозами не помогали. Лисовчики пошедшие в поход за добычей, никак не хотели погибать во имя ее на забытых богом болотах. Одни отворачивались от своего полковника, другие, кто посмелее, отругивались, третьи молча перевязывали друг друга. И тут случилось странное. Перевязывая многочисленные раны одному из чудом спасшихся шляхтичей, его товарищи обнаружили торчащие в них мелкие серебряные монеты. Среди братьев-панов немало было таких, что из имущества имели лишь дедовскую саблю, да кунтуш, чтобы прикрыть наготу. Для них и мелкая монета в полтора гроша была целым состоянием, а тут проклятые московиты деньгами пушки заряжают! Буквально разодрав на части тех немногих кому посчастливилось пережить картечь, они пришли в крайнее возбуждение. Взревев от ярости и обиды только что бежавшие от врага, как черт от ладана, шляхтичи вскочили и кинулись на врага. Снова в них палили московиты успевшие перезарядить свои мушкеты, снова в упор ударили фальконеты, но ничто не могло остановить лисовчиков воочию увидевших вожделенное серебро. Теряя одного товарища за другим, прошли они сквозь смертельный огонь и ворвались внутрь вагенбурга и кинулись рубить его защитников. Те, впрочем, видя что их дело проиграно, бросились бежать к болоту оставив победителям и коней, и возы и пушки. Но как не призывал Лисовский своих людей продолжить преследование, никто не сделал и шагу к болоту. Напротив, как обезумевшие они бросились к возам и стали вытаскивать из них тяжелые бочки и выбивать из них днища в надежде найти в них вожделенное серебро. Увы, то тут, то там раздавались разочарованные крики, ибо из бочек вместо звонкой монеты высыпались лишь камни. В бешенстве одни лисовчики принялись крушить все в московитском лагере, а другие с яростью подступали к своему командиру, показывая жалкую свою добычу.
  - Что это такое, пан полковник, - разочарованно кричали они Лисовскому. - Это ваш миллион злотых?
  - Пся крев, - потрясенно прошептал он в ответ, - выходит, я тут три недели за камнями гоняюсь... а кто же тогда воюет?
  Тут его слова прервали радостные крики, в одном из возов нашелся-таки бочонок с монетами рижской чеканки. С дикими воплями кинулись растаскивать остальные бочки с этого воза, не заметив впопыхах просмоленную бечевку, тянущуюся к каждой из них. Едва первая бочка коснулась земли, как веревка натянулась, и в глубине ее щелкнул хитроумный механизм, высекая искру. В каждом из этих бочонков помимо камней было от двух до трех пудов пороха взрыв которого разметал все вокруг, а каменный град убил и покалечил еще не малое количество лисовчиков.
  Оставшиеся в живых в панике бросились прочь от проклятого места, проклиная человека приведшего их сюда. Впрочем, он их уже не слышал. Чудом уцелевший при взрыве, полковник схватился рукой за то место, где у обычных людей бывает сердце, и опустился на землю, чувствуя, как немеет его тело. Когда его люди решились, наконец, вернуться то нашли своего предводителя мертвым, лежащим на земле. На теле его не было ни царапины, а на лице было такое ужасное выражение, что они не решились везти его назад, а похоронили прямо там на болоте.
   В жизни Лисовского были стремительные взлеты и оглушительные падения. Были люди которые им восхищались, но куда больше тех кто его ненавидели. Впоследствии нашлись те кто полагали что он мог бы стать героем, если бы не нашел свою погибель на островке твердой земли посреди болот, на какие так богата эта земля. Но сразу после его гибели родилась легенда, будто он нашел-таки герцогские сокровища, но не захотел ни с кем ими делиться и велел утопить их в болоте, а когда его люди воспротивились, убил их всех. И с тех пор он бродит по тамошним топям не упокоенным, охраняя свой клад. И горе рискнувшему попасться ему на глаза, ибо продавший свою душу нечистой силе Лисовский, непременно заведет свою жертву в болота, откуда нет выхода.
  Когда вдалеке прогремел взрыв, Михальский, ведущий свой небольшой отряд по болоту, остановился ненадолго и прислушался, за тем, тяжело дыша, проговорил:
  - Ну, вот и все.
  - Взорвались бочки? - с любопытством спросил бредущий следом Федька.
  - Сам, поди, слышал.
  - А где ты такому научился?
  - Государь научил, - пожал плечами в ответ Корнилий, - он на такие штуки мастер.
  - Ага, царь у нас такой - согласился Панин, - а можно я шляпу сниму, неудобная страсть!
  - Ополоумел, - строго спросил старший товарищ, - царская шляпа ему неудобная! Ишь чего выдумал - сниму. Мне бы такую пожаловали, так я бы спал в ней. Да что там спал, и в баню бы в ней ходил!
  - Оно так, - тоскливо согласился тот, - только я в ней себя как чучело огородное чувствую.
  - Ой, Федя, потащат тебя за таковые разговоры в разбойный приказ, помяни мое слово! И меня заодно.
  ***
  Никогда не угадаешь заранее, какой будет погода на балтийском море. Когда мы выходили из Риги, ярко сияло солнце. Но прошло всего два дня, и небо заволокло тучами и заметно покрепчавший ветер начал крепко валять флейт господина Райхе. Арендовав оба его корабля, я на одном отправился в Стокгольм, а на втором с грузом отправился в Нарву сам господин Отто. Доставшийся мне флейт был довольно крепким судном, живо напомнившим мне мою "Благочестивую Марту". Воспоминания эти навели меня на минорный лад, и я крепко держась за снасти, наблюдал за тем, как вздымаются балтийские волны. Снова я иду на корабле в Стокгольм, только совсем один. Кароля и Никиту пришлось оставить в Риге, Корнилий со своей хоругвью ушел изображать вывоз добычи. С собой я взял нескольких драгун из числа тех, кто бывал со мной в Стокгольме, пять десятков московских рейтар, разной степени родовитости, да Мишу Романова мающегося сейчас в нашей с ним каюте от морской болезни. По моим прикидкам король Густав Адольф сейчас еще в Стокгольме. Готовится к поездке в Новгород на встречу со мной. Если я успею, то он туда не поедет вовсе. Ну, если конечно, я его уговорю обменять Ригу на Новгород.
  - Вы прирожденный моряк, ваше величество, - одобрительно кричит мне шкипер Мюнц стоящий рядом, - можно подумать, что вы родились на палубе!
  - Да уж, - хмыкаю я в ответ, - шутка ли, целый адмирал шведского флота!
  - Смотрите, кажется, вы не единственный прирожденный моряк, - снова кричит мне Мюнц и показывает на щуплую фигурку у фальшборта.
  Присмотревшись, я узнаю несостоявшуюся ведьму по имени Эльза. Я направлялся на корабль когда встретил ее в порту. Крайне удивившись, я спросил, что она делает в таком месте.
  - Ваше величество, мне некуда больше идти, позвольте, мне отправится с вами.
  - Вот так номер! А где же твой жених, Андрис, кажется?
  - Нет у меня жениха, государь.
  - Что не захотел жениться на ведьме?
  - Отец не позволил.
  - Да он еще и почтительный сын... что же, понятно. Ладно, если хочешь уехать со мной, то у меня нет возражений. Но ты, надеюсь, понимаешь что делаешь?
  - У меня нет никакого другого выхода. Денег чтобы уехать нет, а если останусь, то житья мне все одно не дадут.
  Что было делать с ней, я решительно не знал. С одной стороны, если бы весь город не собрался посмотреть, как ее сожгут, я вряд ли бы захватил Ригу. Не то чтобы я чувствовал себя обязанным ей, но бросить на произвол судьбы совести не хватало. С другой стороны, в Стокгольме меня ждёт моя разлюбезная Катарина Карловна и что она скажет, если увидит в моей свите женщину одному богу известно. В какой-то момент я даже хотел переодеть ее в мужской наряд, но хорошенько подумав, отказался от этой затеи. Кто-нибудь обязательно проболтается, и попытка скрыть ее пол будет воспринята как отягчающее обстоятельство. К тому же сероглазая Эльза была обладательницей такой умопомрачительной фигуры, что надежно спрятать ее под мужской одеждой не представлялось возможным. Ну, да, разглядел! Короче, недолго думая я велел, отправившемуся-таки со мной, Раальду Каупушу считать ее членом своей семьи. Впрочем, в первую же ночь на корабле, она заявилась ко мне полная решимости расплатиться и за спасение и за билет до Стокгольма. В ответ я покрутил пальцем у виска и велел ей не делать глупостей. Почему я так поступил? Сам не знаю. Может перед принцессой Катариной неудобно, а может... не знаю короче.
  - Вышла подышать свежим воздухом? - спросил я у девушки.
   - В каюте скучно, ваше величество, - отозвалась Эльза.
  - Ты хорошо переносишь качку.
  - Я дочь рыбака.
  Я еще немного постоял, не зная, что ей сказать, пока она сама не подала голос.
  - Вы что-то хотели спросить?
  - Пожалуй, да. Скажи мне, ты говоришь хоть немного по-шведски?
  - Понять смогу.
  - Отлично, а что вообще умеешь?
  - Все что необходимо хорошей жене. Готовить, шить, стирать.
  - Грамоту знаешь?
  - Немного. Обычно женщин у нас не учат грамоте.
  - Но ты научилась?
  - Да, ваше величество, а зачем вы спрашиваете?
  - Пытаюсь решить, что с тобой делать.
  - Понятно, еще я разбираюсь в травах и действительно немного могу лечить.
  - У кого ты научилась?
  - У матери. Читать и писать тоже.
  - Не слишком распространенное умение для жены рыбака, не так ли?
  - Она не всегда была женой рыбака.
  - Вот как, кстати, а где она?
  - Она умерла два года назад.
  - Печально, а отец?
  - А отец, когда меня обвинили в колдовстве. Меня не отпустили даже на его похороны.
  - Ты так спокойно об этом говоришь.
  - Я уже выплакала все свои слезы, ваше величество.
  - Да уж, досталось тебе...
  - Видно судьба такая, а что вы сделали с вдовой Краузе?
  - С Ирмой-то? Замуж выдал.
  - Что! За кого?
  - О... не завидуй, - засмеялся я, - вдова еще не раз пожалеет, что не утонула.
  - Я не завидую, я ненавижу ее!
  - Пожалуй, у тебя есть на это причины, но не думай о ней. Вряд ли вы когда еще увидитесь.
  - А что вы собираетесь делать со мной?
  - Еще не знаю, но если ты и впрямь умеешь лечить, то, вне всякого сомнения, пригодишься мне на службе.
  - Вы предлагаете мне службу?
  - А почему нет.
  - Но я же... вы разве не боитесь ведьм?
  - Что за вздор! И вот что прекращай все эти разговоры про ведьм, и Каупушу с семейством скажи, чтобы помалкивали. Чем меньше людей будет знать о твоей судьбе, тем лучше будет для тебя самой. В Швеции могут отправить на костер ничуть не хуже чем в Риге, а в Москве народ и вовсе простой. Заострят колышек и поминай как звали.
  - Вы не ответили.
  - На что? Ах вот ты про что, да, я не боюсь ведьм, более того, я не верю во всю эту чушь со службой дьяволу, вальпургиевыми ночами и черными мессами. Рогатый достаточно силен чтобы обходиться без помощи сумасшедших старух верящих в то, что могут обращаться в черных кошек. Так что иди в кубрик к Каупушам и выбрось эту ерунду из головы.
  Проговорив это, я развернулся и отправился к себе, но переступая через комингс я повинуясь внезапному чувству повернул голову и едва не вздрогнул. Эльза стояла на прежнем месте, смотря мне вслед. Вышедшая в этот момент из облаков луна, на мгновение осветила ее лицо, показавшееся мне таким зловещим, что в пору было пожалеть о ее спасении. Особенно выделялись на нем ставшие просто черными глаза. Сморгнув, я снова посмотрел на девушку и наваждение исчезло. Ни зловещего лица, ни черных пронизывающих глаз, ничего. Увидев, что я смотрю на нее, она сделала книксен и убежала. Фу, похоже, у меня глюки. Девчонка, наверное, обиделась на мое невнимание и решила, что это оттого, что я боюсь нечистой силы, вот и завела этот дурацкий разговор. Откуда ей знать, что у меня в Швеции жена и теща, причем обе в коронах. Против этого тандема любая ведьма все равно, что дите малое. Разжуют, выплюнут и фамилию не спросят.
  Стокгольм встретил нас не слишком ласково, хотя ветер и поутих, но мелкий дождь портил настроение совершенно. Портовый чиновник, прибывший на наше судно с досмотром, увидев вооруженных русских дворян, мягко говоря, очень удивился. Он и до этого не лучился радушием, а теперь, казалось, и вовсе раздумывал, не поднять ли тревогу.
  - Кто вы такой, - спросил он простуженным голосом, безошибочно определив во мне главного, - и с какой целью прибыли в Швецию?
  - Соскучился по своему брату, королю Густаву Адольфу, - отвечал я ему с беззаботным видом, - надеюсь, он в добром здравии?
  - Чего это вы называете нашего доброго короля своим братом?
  - С того что женат на его сестре. И знаете что, любезнейший, довольно невежливо игнорировать вопрос о здоровье монарха.
  - Его величество в добром здравии, - тут же ответил чиновник, очевидно начавший понимать кто я такой. - Вы герцог Иоганн Альбрехт?
  - Именно так, а еще русский царь. Это моя свита, и я прибыл на встречу со своим братом королем. Он в Стокгольме?
  - Да, ваше величество, - склонился он в поклоне.
  - Прекрасно, а как поживает мой старый приятель капитан над портом Олле Свенсон?
  - Что ему сделается, ваше величество. Позволено ли мне будет спросить?
  - Валяйте.
  - Когда вы собираетесь сойти на берег?
  - Немедленно.
  - Как будет угодно вашему величеству, мы всегда рады победителю датчан. Прошу лишь позволения сообщить прежде о вашем прибытии господину капитану нал портом. Сами понимаете служба!
  - О конечно-конечно, порядок прежде всего, кланяйтесь господину Свенсону.
  Швед не теряя ни минуты, спустился в шлюпку, и его гребцы навалились на весла. Понаблюдав за тем как они отходят, я скомандовал делать тоже самое. Всех желающих сойти на берег одним рейсом было не перевезти, так что надо поторапливаться. Достигнув пристани, я первым выскочил из шлюпки и в нетерпении прошелся по твердой мостовой. Мои спутники, тяжело вздыхая и крестясь, один за другим следовали за мной, поневоле привлекая всеобщее внимание длиннополой одеждой и непривычным внешним видом.
  - Генрих, ты ведь помнишь, где находится мой дом? - спросил я оного из драгун.
  - Конечно, мой кайзер!
  - Отлично, будешь показывать дорогу.
  - Ваше величество, какая честь! - ко мне размахивая шляпой, приближался капитан над портом, - рад видеть вас в добром здравии!
  - Олле, дружище, вы рискнули выбраться из своей пыльной конторы? Как это мило!
  - Ну, не мог же я пропустить такой случай! Жаль, что вы не предупредили нас о своем приезде, мы бы устроили вам торжественную встречу! Эй, бездельники, - прикрикнул он на немногих любопытствующих. Приветствуйте герцога странника - победителя датчан!
  - Полно, друг мой, не стоит.
  - Еще как стоит. Обещайте мне, что удостоите мое скромное жилище своим посещением. Иначе жена сживет меня со свету!
  - Ну, этого я позволить не могу. С кем в таком случае я буду вести торговые дела. Хорошо, я непременно загляну к вам.
  - О, это будет большая честь для меня и моего дома! - растрогано проговорил чиновник, и тут же сменив тон, деловито поинтересовался, - а что у вас есть товар?
  - Ну, на этот раз меня я буду больше покупать, а не продавать.
  - Я целиком и полностью к услугам вашего величества!
  Пока мы так беседовали корабельный шлюпки сделали еще рейс перевезя таким образом остальных членов моей свиты. Несколько солдат и Каупуши остались на корабле, а мы плотной толпой двинулись к моему дому, возбуждая любопытство зевак своим непривычным видом и большими ящиками, которые тащили вчетвером каждый. Уже почти пришедший в себя Мишка ковылял рядом, с любопытством озираясь на окружающие дома.
  - А чего нам лошадей не прислали? - спросил он, выбрав минуту.
  - Так не ждал нас никто, - пожал я плечами, - сам поди знаешь незваный гость хуже татарина. Сейчас оповестят короля, тогда и пришлют. Только нам тоже надо себя прежде в порядок привести.
  Подаренный мне когда-то покойным королем дом сейчас пустовал. Прежде в нем останавливалось посольство Рюмина, да Янсен держал здесь контору. Но сейчас мой шкипер вместе с кораблями был в рейсе, и лишь удивленная и напуганная прислуга наблюдала за нашим нашествием. В печах немедленно запылал огонь, перед входом встали драгуны с ружьями на плечах, а над крышей затрепетал мекленбургский штандарт.
  Говоря Романову, что узнав о моем прибытии, нам непременно пришлют лошадей из королевской конюшни, я ошибался. Густав Адольф услышав о моем нежданном визите, тут же прискакал сам. Сначала с улицы послышался шум копыт по брусчатке, а затем у входа раздалось властное - "Дорогу королю!" быстро спустившись, я едва не налетел на своего коронованного приятеля стремительно идущего мне навстречу.
  - Иоганн, наш дорогой брат, - порывисто вскричал юный король, уже привыкший говорить о себе во множественном числе, - мы не верим своим глазам, как это возможно! Неужели ты в Стокгольме?
  - Я, в смысле, мы, тоже рады тебя видеть Густав, - невольно передразнил я его, - надеюсь это для твоего величества приятный сюрприз?
  - Конечно, брат мой, - сбавил немного пафос Густав Адольф, - разумеется, я рад тебя видеть, как может быть иначе. Но почему ты не предупредил о своем прибытии?
  - Можешь считать, что я путешествую инкогнито. Просто у нас много дел, которые необходимо обсудить. И совершенно нет ни времени, ни возможности, чтобы отложить их до встречи в Новгороде.
  - Вот как? Впрочем, ты всегда славился своей непредсказуемостью и решительностью. Кстати, я слышал тебя можно поздравить, ты взял Смоленск?
  - А что про Ригу тебе еще не доложили? Боже, какие нерасторопные у тебя шпионы!
  - Что ты говоришь! Ты взял Ригу, но как это возможно?
  - Да так, шел мимо, вижу - лежит. Чего бы думаю не взять?
  - Ты все шутишь.
  - Отнюдь, сейчас там мой гарнизон. Ты помнишь Кароля фон Гершова, так вот, он сейчас там комендант.
  - Поразительно, просто поразительно! Но что ты будешь с ней делать?
  - С Ригой-то? Ну, я же теперь русский царь. Привезу туда медведей, буду разводить на продажу.
  - Нет, это решительно невозможно! Ты хоть когда-нибудь бываешь серьезным?
  - Быть серьезным, а зачем? Серьезность это удел таких людей как старина Аксель, кстати, как он?
  - Он сейчас в отъезде.
  - Теперь понятно, почему ты примчался, некому было тебя остановить... ладно, не обижайся, кстати, а как поживает моя обожаемая супруга? Я, конечно, не думал что твоя царственная сестра, узнав о моем приезде прибежит, задрав юбки, но, признаюсь, мне было бы чертовски приятно.
  - Ты ничего не знаешь?
  - Нет, а что я должен знать?
  - Похоже твои шпионы ничуть не лучше моих.
  - О чем ты?
  - Ну ладно, слушай. Твой кузен-соправитель недавно умер.
  - Иоганн Альбрехт?
  - Именно, что за блажь взбрела в голову вашим родителям назвать двоюродных братьев одинаково. Получив известие о его смерти многие подумали, что скончался ты.
  - Представляю их разочарование, когда они поняли что ошиблись, - засмеялся я, - знаешь, в России есть поверье, если про человека безосновательно думают, что он умер, значит, он проживет еще очень долго. Но что с Катариной и моим сыном?
  - Они сейчас в Мекленбурге.
  - Какого черта?
  - Ну, Мекленбург, если ты не забыл, твое наследственное княжество и, кстати, моего племянника тоже.
  - Проклятье, моему сыну скоро год, а я его еще не видел. Послушай, а как умер мой кузен? Когда я покидал Гюстров, он был здоров как бык на нашем гербе.
  - Точно не знаю, но что-то там нечисто. Тетушка София была очень обеспокоена.
  - И ты не нашел ничего лучшего кроме того чтобы послать туда мою жену и ребенка?
  - Послушай, маленький Карл Густав твой единственный законный сын. Кому как не ему должно принадлежать наследство Никлотингов? К тому же я послал с ними Оксеншерну и выделил сестре достаточный контингент, чтобы не опасаться за их безопасность.
  - Это ты сейчас так рассказываешь мне, что оккупировал мое княжество?
  - Нет, конечно, что за странные идеи? Моя сестра принцесса и свита ей положена по статусу.
  - И сколько полков в этой свите?
  - Скажешь тоже, полков! Триста мушкетеров и эскадрон гвардейской кавалерии. Швеция сейчас воюет и у нее каждый солдат на счету. А тут еще твой полк в полном составе дезертировал в Ливонии.
  - Это тебе этот старый дурак Спаре рассказал? Плюнь ему в его маразматическую морду!
  - В какую морду?
  - Какая будет, в такую и плюнь! Этот идиот, едва не угробил мой полк, слава богу, Гротте догадался увести его. Ей богу моя воля я бы его вздернул.
  - Чтобы его красавица-жена овдовела?
  - Фи, король, как вам не стыдно! Кстати, как поживает наша общая знакомая графиня Браге?
  - Ладно-ладно, - засмеялся Густав, я знаю, что ты образцовый муж и верен моей сестре. Так о чем ты хотел со мной поговорить?
  - Предлагаю обмен, Новгород на Ригу. Немедля, как есть, город на город.
  - Неожиданно...
  - А по-моему это шикарное предложение. Только думай быстрее пока твои канцлеры и депутаты все не испортили.
  - Да, уж, без риксрода здесь не обойтись.
  - К черту риксрод! Ты прекрасно знаешь, что Новгород вы удерживаете незаконно, тамошнее население вас терпеть не может и ничего хорошего из этого не выйдет. А Рига это очень жирный кусок и если ты его получишь, то это очень больно щелкнет по носу нашего польского родственничка.
  - Ты слышал что случилось в Тихвине?
  - И это только цветочки. Ягодки будут когда также полыхнет в Новгороде, поэтому послушайся доброго совета, возьми себе чистенькую и уютную Ригу, а лапотную и грязную Корелу с Новгородом оставь мне.
  - Что? Ты говорил только про Новгород! Причем здесь Корела?
  - Я говорил про Ригу, дружище, про Ригу! Я не приводил ее к присяге, так что она только и ждет, чтобы упасть в твой карман. Зачем забивать себе голову грязной Корелой?
  - Но царь Василий...
  - Царя Василия давно нет. И если бы твой несчастный брат стал бы царем перед ним встали бы те же самые вопросы. Давай решим этот вопрос полюбовно.
  - Как не вовремя уехал Аксель, он хорошо умеет управляться с риксодом...
  - А кто возглавляет оппозицию?
  - Старый граф Юленшерна.
  - Ладно, созывай заседание своего риксрода. Сдается мне, я знаю, как поладить с этим старым ярлом.
  - Он тебя не очень то жалует.
  - Я его семейку тоже.
  - Кроме прекрасной Ульрики?
  - Густав, ты пошляк!
  Ответом мне был заразительный смех юного шведского короля, к которому нельзя было не присоединиться. Отсмеявшись, Густав Адольф решительно поднялся.
  - Как хочешь, Иоганн, но я не могу позволить, чтобы ты оставался здесь! Ты член нашей семьи и немедленно отправишься со мною во дворец трех корон.
  - Вот еще, если бы там меня ждала Катарина, я бы и секунды не помедлил, а так... ну что мне там делать?
  - Королева мать будет рада тебя видеть.
  - О, я полагаю, мы прекрасно увидимся с ней завтра.
  - Завтра?
  - Ну, разумеется, завтра! Мы выспимся, переоденемся в парадные кафтаны и с помпой отправимся к дворцу "Трех корон". Заодно твоим подданным будет на что посмотреть.
  - Не знаю, наверное, ты прав, но мне чертовски не хочется расставаться.
  - Что за беда? Переночуй здесь, пусть придворные сами готовятся к приему.
  - Ты думаешь?
  - Почему нет, я расскажу тебе, как брал Смоленск, Ригу, другие города...
  - Ты просто змей искуситель!
  - Не преувеличивай. Кстати, ты пробовал русскую медовуху? У меня есть еще немного...
  Мы проболтали с Густавом Адольфом до полуночи. Я рассказывал ему о своей жизни в Москве, о том как проходили выборы царя. Но главное о походах и взятии крепостей. Осада Смоленска вызвала в юном короле восхищение, а внезапный налет на Ригу привел в полный восторг.
  - Боже, Иоганн, отчего я не служу у тебя хотя бы фендриком! - Воскликнул он, немного хмельным голосом, слушая очередной мой рассказ.
  - Наверное, потому что ты король и главнокомандующий.
  - О, друг мой, ты не знаешь о чем говоришь. Иногда мне кажется, что последний королевский крестьянин имеет больше свободы, чем я. Шагу нельзя ступить, чтобы не попасть в старинные привилегии или древние вольности. На всякое дело, даже самое ничтожное, нужно одобрение риксдага. Денег в казне вечно нет и что самое ужасное, им просто неоткуда взяться. Швеция бедна, словно церковная мышь!
  - Ну, дружище, не прибедняйся. У меня дела ничуть не лучше. Для виду мне все кланяются, но стоит отвернуться того и гляди воткнут нож в спину. Я и на войну убежал, чтобы не видеть спесивых боярских рож.
  - Да, понимаю. Я "люблю" своих аристократов ничуть не больше чем ты. И тоже хотел бы убежать от них. Я жажду войны, рыцарских подвигов, а приходится заниматься черт знает чем!
  - Вроде подделки монеты?
  - О чем ты?
  О том, что в Стокгольм перевезли все инструменты с Новгородского монетного двора и печатают монеты из всякой дряни с именем Василия Шуйского.
  - Клянусь честью, мне ничего об этом неизвестно! - Удивленно воскликнул король. - Я бы никогда на такое не решился, ты ведь мне как брат. Ты веришь мне?
  - Верю, брат! Тебе как себе, даже больше, но вот нашему другу Акселю не слишком.
  - Наверное, ты прав, - сокрушенно покачал головой захмелевший Густав, - но, не сердись, я прикажу немедленно прекратить это!
  - Было бы недурно. Впрочем, если бы ты взялся помочь мне в деле чеканки монет, я бы и не подумал сердиться.
  - Помочь?
  - Ну, да, помочь. Отпусти несколько человек мастеров со своего монетного двора с тем, чтобы они научили моих мастеров. Ведь ужас что за деньги они чеканят.
  - Да, ты прав, я видел что у вас за монетки. Такие маленькие...
  - И даже такие маленькие серебряные монетки очень велики для моих новых подданных, так что я хочу, что бы монеты чеканили из меди.
  - Но ведь в России нет меди?
  - И серебра тоже нет, но медь я буду покупать у тебя. А еще отличное шведское железо. Довольно богатеть только тем, у кого есть этот презренный металл по божьему недосмотру именуемый благородным. Медь и железо, вот основа нового мира и он будет принадлежать нам!
  - Хорошо сказано, брат мой, а что у тебя есть на продажу?
  - О, Густав, Россия очень богатая страна. В ней есть хлеб, сало, кожи, пенька, пушнина и много чего еще. Но помимо этого через мои земли идет путь в Персию и Индию. Ты себе не представляешь, сколько там всего!
  - Не может быть, - икнув, пьяно проговорил король, - а почему мы еще не там?
  - Потому что для этого нам нужен мир! Причем весь.
  Увы, Густав был уже неспособен оценить мою иронию и, уткнувшись лицом в стол, тихонько заснул. Выйдя из комнаты и поманив рукой Романова и Буйносова, я велел им перенести короля на постель. Надеюсь, он утром не забудет своих благородных обещаний. Все-таки бедолага-кузен довольно вовремя умер. Хоть и жаль, что не застал Катарину с сыном, но отсутствие Акселя дорогого стоит. Нужно ковать железо пока оно горячо и не отходить при этом от кассы.
  Утро ознаменовалось приездом придворных увёзших сконфуженного короля и доставивших лошадей с конюшни для нашего торжественного въезда. Быстро подкрепившись и надев самые нарядные кафтаны случившиеся у нас с собой, мы двинулись к дворцу. Впереди нашего шествия выступал королевский глашатай с двумя горнистами. Его задачей было оповещать жителей, о том кто именно осчастливил своим посещением шведскую столицу, а горнисты после каждого объявления довольно фальшиво гнусавили на своих инструментах. Следом ехал торжественный эскорт из драбантов шведского короля, во главе с королевским адъютантом. За ними во всей красе гарцевало мое величество, переодевшееся ради такого случая в богатую затканную золотом ферязь и соболью шапку. Следом ехали рынды в черных кафтанах с орлами, а за ними четыре московских дворянина с саблями наголо. Для остальных скуповатые шведы лошадей не прислали. Замыкали процессию знаменосцы с шведскими и мекленбургскими знамёнами. Как не странно все улицы были забиты приветствующими меня жителями Стокгольма. Бог весть, что было тому причиной. Может бедная на развлечения жизнь, а может искренняя благодарность за прежние победы над датчанами. Во всяком бы случае хотелось, чтобы последнее. Тем более что выглядели простые жители вполне искренними.
  При въезде на территорию дворца ударили пушки и я, в последний раз махнув рукой столичным обывателям, въехал во двор. Отдав поводья ливрейным слугам, мы поправили одежду и под звуки фанфар двинулись по лестнице.
  - Эко тебя, государь, свеи приветствуют, - проговорил, улучшив минутку Романов, - видать любят.
  - Эх, Миша, - усмехнувшись, отвечал ему я, - кабы мы медведя ученого привезли, да он им тут сплясал под дудку, куда как больше народу бы собралось.
  Я когда то жил в этом дворце и его убранство было для меня привычным, а вот Мишка и Семен явно оказались под впечатлением. Их королевские величества Густав Адольф и королева-мать Кристина вышли встречать нас вместе, окруженные своими придворными. Вид у короля был приподнятый, а вот ее величество смотрело косо. Хотя, что с нее взять, теща она и в Швеции теща.
  Проговорив все положенные случаю приветствия и милостиво кивнув на поклоны придворных, мы сели в принесенные нам кресла. Мы это я король и королева мать. Остальные рылом не вышли и, что называется, стояли пешком. В числе остальных были два моих знакомых по прежним временам. Старый граф Юленшерна и священник, в котором я узнал, теперь уже епископа Глюка. Единственной дамой допущенной в нашу компанию была графиня Браге, которой король тут же уступил свое кресло и непринужденно присел подле нее. Увидев это, королева Кристина недовольно зыркнула глазами, но сдержалась и, обернувшись ко мне, начала разговор.
  - Мы рады видеть вас после долгого отсутствия, Иоганн.
  - Это радость взаимна, ваше величество, хотя ее и омрачает печаль по случаю отсутствия моей дорогой супруги с сыном.
  - Да, ее отъезд весьма досаден, хотя причина для него весьма веская.
  - Что же, надеюсь, наша разлука не будет вечной. Тем более, что необходимо как можно скорее показать царицу ее новым подданным, а перед тем уладить формальности.
  - Что вы имеете в виду?
  - Коронацию, ваше величество, царская корона, как и всякая другая предполагает коронацию. В России это называют венчанием на царство.
  - Надеюсь, принцессе Катарине не придется менять вероисповедание? - постным голосом проговорил Глюк.
  - Этот вопрос мы обговорим позднее, - дипломатично ответил я.
  - Однако это очень важный вопрос, - глядя на королеву продолжал епископ, - насколько я помню, в брачном договоре не было пункта о смене веры.
  - А вы хорошо осведомлены, ваше преподобие, в документах рылись? Что-то я не припомню, чтобы вы принимали участие в их составлении.
  - Господин епископ, перед получением нового сана, был нашим викарием, - поджала губы королева.
  - Это многое объясняет, - отвечал я, миролюбиво улыбнувшись, - однако нет никакой необходимости обсуждать этот вопрос в отсутствие самой принцессы. Кстати, если вы такой ревнитель буквы и духа брачного договора, то может, ответите мне, где находятся средства, выплата которых оговорена этим документом?
  - Э, - промямлил потерявший апломб епископ, - я не уполномочен говорить об этих вещах.
  - Какая жалость!
  - Когда составлялся договор, вы, ваше величество, еще не были московским царем, - проговорил скрипучим голосом Юленшерна, - с тех пор много изменилось.
  - Совершенно верно, только вот мекленбургским герцогом я быть не перестал, так что в этом смысле не изменилось ничего!
  - Его королевское величество говорили, что вы хотите сделать какое-то заявление риксроду? - Перевел разговор на другую тему старый ярл, - не просветите ли какого рода это заявление?
  - Дорогой граф, вы узнаете об этом первым.
  Видя натянутые лица моих собеседников, король попытался разрядить обстановку.
  - Графиня посмотрите, как стал одеваться наш друг, - обратился он к Эббе, - право он теперь похож на московитов больше них самих.
  - Его царское величество прекрасно выглядит, - звонко отвечала девушка к вящему неудовольствию депутата и епископа, - в его нынешнем наряде чувствуется богатство и мощь его страны. Возможно, это убранство выглядит немного варварски, но оно прекрасно!
  Заявление графини вызвало смех у короля и гримасу у королевы с епископом, а я посмотрел на Эббу с признательностью. Когда-то я помогал зарождавшемуся роману между ней и, тогда еще наследным принцем, Густавом Адольфом. В те времена наши отношения можно было назвать дружбой, и я был рад, что ее отношение ко мне не изменилось.
  - Скажите, ваше величество, - продолжала она, - а женщины в вашей новой стране одеваются так же красиво?
  - Гораздо более красиво, графиня, - отвечал я ей, - и вы в этом скоро убедитесь. Как только я вернусь в Москву, я прикажу придворным мастерам изготовить наряд достойный вашей красоты и отправлю его вам в подарок. Надеюсь вы примете его в память нашей прежней дружбы?
  - Ну, разумеется, у меня ведь нет мужа, который мог бы мне запретить это сделать!
   При этих словах Эббы, король немного поскучнел, а королева Кристина покрылась пятнами. Дальнейший разговор не заладился, и скоро мы разошлись в разные стороны. Пока в переговорах наступил перерыв, я вернулся к своим спутникам, глазевшим по сторонам немного ошалевшими глазами. Глядя на их неподдельное восхищение я подумал было, а не устроить ли парням экскурсию по дворцу, но меня снова отвлек старый ярл.
  - Ваше величество, - проскрипел он, - я хотел бы узнать, что именно вы имели в виду, говоря о выступлении в риксроде?
  - Хорошо, что вы сами пришли, граф, и мне не пришлось вас искать. Очевидно, вам известно, что я прибыл сюда из занятой моими войсками Риги?
  - Да, а еще мне известно о предлагаемом вами обмене. Хочу сразу сказать, ваше величество, что я полагаю его неравноценным, и не намерен менять своей точки зрения!
  - Это могло бы иметь крайне печальные последствия, но я надеюсь, что вы передумаете.
  - Для кого именно они такие печальные, ваше величество, для вас или для вашего варварского царства?
  - Для вашей семьи, граф.
  - Что вы имеете в виду?
  - Вам известно как именно я захватил Ригу?
  - Нет, но зная вашу "изобретательность" и неразборчивость в средствах я могу себе это представить!
  - Полегче, старый пират, не стоит увеличивать счет, накопившийся у меня к вашей семейке еще одним оскорблением! Так вот, она была взята без единого выстрела, если не считать того который сделал по мне ваш сын в присутствии целой кучи свидетелей. И если я не смогу при необходимости представить это как покушение на члена шведской королевской семьи, то вы меня крайне недооцениваете!
  - Бросьте, господин-странник, вам не удастся обмануть меня. Мой сын сейчас в Нарве.
  - Черта с два! Карл Юхан сейчас сидит в рижском замке на цепи. Впрочем, вам вероятно знаком его почерк? Вот его письмо, ознакомьтесь.
  Письмо было написано моим пленником, как только я узнал, что он способен писать, то есть до фарса с венчанием. Ничего способного скомпрометировать меня там не было, но его отец убедился, что он в моих руках.
  - Что вы хотите, денег?
  - Э нет, на этот раз вы так легко не отделаетесь. Я хочу, чтобы вы и ваши сторонники в риксроде всеми силами поддержали обмен всех занятых Швецией русских земель, включая Новгород и Корелу на Ригу.
  - Это невозможно!
  - Значит, вам придется сделать невозможное. Потому что если над рижским замком не взовьется шведский флаг, вашему сыну придется распрощаться с головой.
  - Вам не удастся осудить его в Швеции!
  - Хотите поспорим? Впрочем, кто вам сказал, что мне непременно нужно решение шведского правосудия? Я вполне могу осудить его сам, могу заставить сделать это рижский магистрат, могу просто приказать удавить его по-тихому в каземате.
  - Я обращусь к королю! Не хватало еще, чтобы шведских дворян казнили какие-то варварские царьки!
  - Удачи! Но прежде хорошенько приготовьтесь, вам придется многое объяснить своему королю, при том, что никаких доказательств у вас нет.
  - У меня есть письмо...
  - Там где-нибудь написано мое имя? Или место где он содержится?
  - Негодяй, но это вы его мне передали!
  - Не кричите так, а то за оскорбление величества повесят не вашего сына, а вас!
  - Вы слишком много на себя берете!
  - Разве? Послушайте, я впервые столкнулся с вашей семейкой когда был принцем-изгнанником, а теперь я имперский князь, русский царь и муж шведской принцессы. Вы же и ваш недоумок-сын по-прежнему провинциальные дворянчики, путающиеся у меня под ногами. Однажды я неловко поставлю ногу, и славный род Юленшерна прервется. Но выход есть. Давайте, как можно скорее, осуществим этот обмен, и я покину Швецию, причем довольно надолго. Ей богу это всем будет выгодно, причем вам тоже.
  - Каким образом?
  - Святая пятница! Неужели это так трудно понять? Ну, во-первых, голова вашего непутевого сына останется на плечах. Во-вторых, этот обмен угоден вашему королю. Если вы его поддержите, его величество подумает что вы и ваш род не столь уж безнадежны. Или вы вечно собираетесь быть в оппозиции?
  Наш разговор прервал королевский паж, передавший, что меня хочет видеть королева мать. Улыбнувшись на прощание старому графу, и ответив кивком на его поклон, я пошел за маленьким придворным. Покои ее величества располагались на прежнем месте и я, пока шел, размышлял на тему, выселит ли свою мать Густав Адольф в случае женитьбы или для его жены отведут какое-нибудь другое помещение. Так и не придя ни к какому выводу, я вошел к теще и внимательно осмотрелся. Убранство комнаты не претерпело никаких изменений со времен нашей последней встречи. Королева Кристина с грустным видом сидела в высоком кресле и, казалось, не замечала моего прихода.
  - Вы звали меня матушка, - попытался я привлечь ее внимание.
  - Ах, это вы Иоганн, я немного задумалась... кстати, раньше вы не называли меня матушкой.
  - Наверное, это оттого что раньше я называл вас, ваше величество.
  - Верно, вы при всем своем шалопайстве были воспитанным и почтительным молодым... принцем, помнящим о своем происхождении и понимающим свои обязанности.
  - Вас огорчает ваш сын?
  - Вы заметили? Впрочем, о чем это я, тут и слепой бы заметил, а уж вы и подавно.
  - Могу я что-нибудь сделать для вас?
  - Не знаю. Помните наш разговор в этой комнате два года назад? Вы тогда говорили что связь моего сына и графини Эббы совершенно нормальна и в ней нет ничего страшного.
  - И готов повторить это сейчас. Ваш сын еще очень молодой человек и его потребность в любви совершенна нормальна.
  - Вы что не понимаете, он ведь собирается на ней жениться!
  - Вот как, простите, но мне так не показалось.
  - Вы ошибаетесь, эта чертовка совсем его окрутила, и он уже спрашивал нашего позволения на этот брак.
  - Как интересно, а что вы ему ответили?
  - Вы издеваетесь? Разумеется, мы ответили категорическим отказом!
  - Понятно.
  - Что вам понятно? Иоганн, вы разумный человек и имеете влияние на нашего сына. Кроме того вы член семьи и обязаны, вы слышите меня, просто обязаны повлиять на него!
  - Матушка, вы ставите меня в неловкое положение. Мы друзья с вашим сыном и я дорожу этой дружбой. Мне, знаете ли, не хотелось бы ее терять.
  - Если вы его друг, то просто обязаны предостеречь его от ошибки!
  - Но так ли уж велика эта ошибка? Давайте посмотрим на госпожу Браге без предвзятости. Она красива, умна, что немаловажно здорова и потому вполне может родить шведскому королевскому дому кучу наследников. Разве не в этом предназначение королев? Да-да, знаю, она не королевского рода, но ведь и Ваза не всегда были королями.
  - Иоганн, все дело именно в этом! Вы верно не знаете о печальной судьбе короля Эрика вздумавшего жениться на простолюдинке!
  - Брагге не простолюдины. Впрочем, я понимаю ваше беспокойство и, в определенной степени, разделяю его. Да, браки владетельных особ должны приносить и политические дивиденды. Такова уж наша доля.
  - Слава богу, вы, в отличие от моего сына, это понимаете.
  - Это да, но я понимаю и его, а также и малышку Эббу.
  - Было бы что понимать, - фыркнула королева мать.
  - Не скажите, Густав влюблен и хочет добра своей возлюбленной. И он и Эбба хорошо понимают, что после их связи ее репутация подмочена. Разумеется, пока она королевская фаворитка никто не посмеет ей что-нибудь сказать по этому поводу. Но как только король жениться она останется одна против людской молвы.
  - Но это же не повод ему на ней жениться!
  - Это не повод, это гораздо хуже. Это единственный выход, какой пришел в голову нашему доброму Густаву Адольфу. А поскольку он весьма упрям, то будет следовать по этому пути, пока не сломает на нем все препятствия. Или шею.
  - Но что же делать?
  - Нет ничего проще, надо найти другой выход.
  - О боже, вы издеваетесь надо мной! Вы полагаете, мы не искали этот самый, другой выход?
  - Тогда странно что вы его не нашли, ибо решение на поверхности. Графиню Браге надо выдать замуж, и дело с концом.
  - За кого, - простонала королева, - вы же сами говорили о ее репутации. Из знати никто на это не пойдет, а что-то меньшее не устроит ее саму. К тому же у этой охотницы в силках сам король!
  - Не все так плохо, матушка. Я, в отличие от вас, знаю Эббу. Во-первых, она девушка разумная, а во-вторых действительно любит вашего сына. Нужно лишь найти выход, который всех устроит. Поскольку Густав вряд ли откажется от связи с ней, поэтому потенциальный жених должен быть не слишком щепетилен, и при этом достаточно знатен, чтобы состоять при дворе.
  - Вы полагаете, найдется человек согласный добровольно увенчать свою голову рогами?
  - Если цена за это будет приемлема, то половина шведской знати выстроится в очередь на руку и сердце юной графини.
  - Чтобы стать посмешищем в глазах представителей второй половины?
  - Представители второй половины будут готовы пинками загнать своих жен в королевскую постель, если узнают эту цену.
  - Не будет ли она в таком случае слишком велика?
  - Нет, если он будет при этом человеком полезным.
  - Но где взять такого человека?
  - Ну, не знаю... вы лучше меня знаете шведскую аристократию.
  - Иоганн, кого вы хотите обмануть? Называйте вашего кандидата.
  - Господь с вами, ваше величество, вы приписываете мне способности, каких у меня отродясь не бывало. Единственно, я мог бы сказать вам, кого на эту роль пробовать не стоит совершенно.
  - Говорите.
  - Ну, не знаю, Карла Юхана Юленшерну например.
  - Интересный выбор.
  - Да нет же, я говорю вам, что этого не стоит делать, несмотря на то, что по ряду своих качеств он подходит почти идеально.
  - Каких именно?
  - Ну, он представитель одной из знатнейших семей в Швеции, стало быть, проблем с его пребыванием при дворе не предвидится. С другой стороны он жаден и беспринципен, так что выгоды подобного брака могут его соблазнить. При этом он достаточно безнравственный человек чтобы его не пугала двусмысленность положения.
  - Хм. Почему же вы говорите, что он не подходит?
  - Человек он совершенно пустой, но при этом деятельный. Обязательно совершит какую-нибудь глупость и скомпрометирует и себя и супругу и покровительствующего ему монарха. Тут нужен человек другого склада характера, скажем так, более верный шведской короне.
  Королева мать нахмурила брови и глубоко задумалась, потом, очевидно приняв решение, встряхнула головой и внимательно посмотрела на меня.
  - Иоганн, вы поговорите с графиней Браге об этом деле?
  - Ну, если вы хотите все испортить, то я готов.
  - Испортить?
  - Разумеется, матушка. Я мужчина, а Эбба при всем ее незаурядном уме, все же женщина. Есть вещи, которые женщине может сказать только другая женщина. Другое дело, что когда Густав Адольф узнает о вашем, именно вашем, государыня, предложении, и придет ко мне, я мог бы расписать ему все выгоды и преимущества подобной комбинации.
  - Пожалуй, в ваших словах есть смысл. Хорошо, я обдумаю все, что вы мне сказали. Кстати, почему вы сказали: "мог бы"? Ах, да, понимаю. Вы тоже что-то хотите взамен.
  - Ну что вы, матушка, я никогда не посмел бы выставлять вам условия.
  - Полно вам, говорите.
  - Если бы вы через верных вам людей поддержали в риксдаге проект обмена Риги на Корелу и Новгород, я был бы вам чрезвычайно обязан.
  - Вы полагаете мою поддержку необходимой?
  - Я был бы рад любой поддержке. Меня поджимает время.
  - Вы хотите уладить все дела, пока нет канцлера?
  - Да, я не хотел бы участия Оксеншерны, но дело не только в этом. Мое положение в Москве тоже не самое лучшее. Сейчас после взятия Смоленска оно, конечно, упрочилось. Но в победоносных войнах есть и свой минус, мои новые подданные вполне могут потребовать, чтобы я решил новгородский вопрос также как и смоленский.
  - Потребовать у царя?
  - Мне ли вам объяснять, что власть монархов не бывает абсолютной. Всегда есть обстоятельства, которые невозможно игнорировать.
  - Хорошо, хотя мои возможности ограничены, я поддержу вас.
  - О большем я не смею и просить.
  - Что вы намерены делать, когда уладите вопрос с обменом?
  - Заберу Катарину и сына и отправлюсь в Москву. После военного и дипломатического успехов, наличие жены и наследника укрепит положение новой династии совершенно.
  - Новой династии, - проговорила королева, будто пробуя эти слова на вкус.
  - Господь не позволил стать царем вашему сыну, но, в любом случае, моим наследником будет племянник Густава Адольфа и ваш внук.
  - Полно, Иоганн, я не виню вас в произошедшем. На все воля божья.
  - Аминь.
  Выйдя из покоев королевы, я поежился как после мороза. Разговор с тещей дался мне совсем не просто, и я почувствовал себя немного усталым. Однако мои испытания еще не закончились, перед выходом меня дожидался адъютант короля.
  - Его величество изволит пригласить ваше величество для беседы, - торжественно проговорил посланник.
  - Его величество изволит мое величество, - проговорил я, хмыкнув, - да вы просто Цицерон, друг мой! Ладно, показывайте дорогу, кстати, как вас зовут?
  - Николас, ваше величество, Николас Спаре.
  - Спаре, вы верно родственник новгородскому губернатору?
  - Весьма дальний, ваше величество, я из другой ветви нашего рода.
  - Понятно, не знал, что ваш род так велик.
  - Он вовсе не велик. В нашей ветви я последний, как и господин губернатор в своей.
  - Но у него вроде как были дети?
  - Да, две дочери, Аврора и Кристина.
  - Я помню только Аврору.
  - Неудивительно, моя кузина Кристина еще совсем малышка. Они сейчас в Новгороде вместе с господином Спаре.
  - Он взял с собой семью?
  - Не всю, кузина Аврора сейчас при дворе, а вот госпожу Ульрику с малышкой дядюшка взял с собой. Ну, вот, мы уже пришли.
  - Благодарю вас, друг мой.
  Когда я вошел Густав Адольф стоял у окна делая вид что любуется окружающим пейзажем.
  - Наконец то, - вскликнул король, обернувшись, - что королева мать хотела от тебя?
  - Ее величество захотела вспомнить прежние времена, когда мы с вами были еще молодыми и беззаботными принцами.
  - Ты серьезно?
  - Более чем.
  Король отошел было от окна, но потом передумал и, подвинув кресло к портьере сел в него. Ему явно было не по себе, и он определенно нервничал.
  - Странно я думал, что она захочет обсудить с тобой...
  - Твое намеренье жениться на графине Браге?
  - Ты уже знаешь.
  - Тоже мне секрет, - пожал я плечами и, отвернувшись от короля, громко спросил, - Эбба, вам не дует от окна? Ну-ну, не прячьтесь, что за ребячество, право.
  - Как ты догадался?
  - Густав, умоляю тебя, твое нежелание уходить от портьеры и ее шевеление в безветренную погоду... не бог весть, какая задача.
  - Ты всегда был наблюдателен, - проговорил король, подав руку графине и помогая ей сесть.
  - Так о чем, с вами говорила ее величество, - улыбнувшись, спросила Эбба, - я почему-то уверена, что воспоминаниями о былых временах дело не ограничилось.
  - Все дело в том, милая графиня, что однажды королева мать уже имела со мной разговор о вас с Густавом. Это случилось, когда она узнала что у вас роман с ним, а не со мной, как полагали все придворные.
  - Придворные до сих пор уверены, что король Густав отбил меня у герцога странника, - мягко улыбнулась девушка.
  - Даже так?
  - Не ожидал? - спросил король, взяв за руку свою возлюбленную и приложившись к ней губами.
  - Ты же знаешь, что меня никогда не было в сердце Эббы.
  - Вы так говорите, как будто сожалеете об этом, - не упустила случая пококетничать графиня.
  - Сожалею? Нет, мне довольно вашей дружбы, которой я дорожу ничуть не менее чем дружбой короля.
  - Мы знаем это, - пылко произнес Густав, - и очень благодарны тебе за все, что ты сделал для нас тогда. Но, увы, кажется, трудные времена никогда для нас не закончатся. Скажи нам, чего хочет королева?
  - Прости Густав, но совершенно не важно, что хочет королева, чего хочешь ты или я. Мы с тобой не принадлежим себе, и ты знаешь это. Из Эббы получилась бы прекрасная королева, но подумай, прежде чем на что-то решиться, примут ли ее в этом качестве твои подданные?
  - Мой народ любит меня!
  - Нет, друг мой, тебя любит Эбба, тебя любит твоя мать, каждая по своему, конечно. Что касается твоего народа, то он ждет от тебя мудрого и справедливого правления. Кроме того, мнение народа никому кроме тебя не интересно. А вот нобили, будут считать Эббу выскочкой и как только им представится возможность, отыграются на ней и ваших детях.
  - Детях?
  - Да, черт возьми, от таких отношений бывают дети! И ты уже не мальчик, Густав, и должен понимать это.
  - Я понимаю...
  - Разве? Ты готов, что им будут тыкать в лицо происхождением матери? Или ты думаешь, что Сигизмунд и его отродье не воспользуются этим, чтобы оспорить их права на престол? Видит бог, Густав, я поддержу любое твое решение, и если понадобится не только словом, но и военной силой. Но решать придется тебе самому.
  - Боже, почему все так, - графиня закрыла лицо руками, - почему мы не можем быть просто счастливы?
  - Простите Эбба, я не хотел вас расстроить.
  - Вы ни в чем не виноваты, ваше величество! Вы действительно наш друг и честно сказали нам всю правду в глаза. Но что же делать?
  - Скажите мне, это предположение что я сделал о возможных детях... это ведь всего лишь предположение?
  - Что? О нет, я не беременна.
  - Следовательно, никакой необходимости спешить нет?
  - О чем ты?
  - Ну, если никакого пожара нет, то нет и необходимости пороть горячку. Если вы будете хоть немного соблюдать приличия, то королева мать со временем несколько успокоиться. Особенно если ты Густав, не будешь более испрашивать у нее разрешение на брак. Это, кстати, вообще плохая идея. Ты король и если полагаешь это необходимым и правильным, то делаешь то, что должно. Пройдет немного времени, твоя власть укрепится. Ты ведь сейчас проводишь военную реформу, не так ли?
  - Да, именно так.
  - Прекрасно, когда у тебя будет сильная и, самое главное, победоносная армия, ты сможешь сделать все что захочешь, ни на кого не оглядываясь.
  После моих слов лица короля и Эббы немного посветлели, и я, решив что влюбленным есть о чем поговорить, откланялся. Выйдя из королевского кабинета, я снова наткнулся на Николаса Спаре.
  - Друг мой, вы не подскажите, где запропастились мои спутники?
  - Они ожидают ваше величество в малом зале. Прикажете проводить вас?
  - Не стоит, я помню, где это находится.
  Быстро пройдя дворцовыми коридорами, я попал в зал, где меня ожидала моя свита, и застал прелюбопытную картину. Вокруг рынд и московских дворян собралась группа молодых придворных и развлекала себя тем, что с любезными улыбками говорила им всякие гадости.
  - Господа, обратите внимание какой варварский кинжал у этой бородатой обезьяны, - обратился к хихикающим друзьям один из представителей золотой молодежи, - право ей, наверное, очень хорошо сдирать кожу с бунтующих рабов.
  Семен Буйносов, про которого говорил придворный, очевидно, чувствовал неладное, но сдерживался. Придворные шалопаи, тем временем, чувствуя свою безнаказанность, перешли на Романова.
  - А это чучело господа, вы только на него посмотрите, вид как у теленка в стойле, ей богу.
  - Интересные люди случаются при дворе моего брата Густава, - громко произнес я, оказавшись у них за спиной, - один хорошо разбирается в инструменте палача, другой только что оторвался от загона с телятами.
  Представители золотой молодежи, услышав мою речь, в недоумении обернулись ко мне и несколько стушевались.
  - Раньше, правда, во дворец трех корон не пускали ни учеников палача, ни скотников, - продолжал я, - но, как видно, наступили новые времена.
  - Ваше величество, - начал было один из них, - мы не привыкли, чтобы к нам обращались подобным образом...
  - Ты ведь Магнусон, верно? - узнал я его, - я тебя помню. Это ведь ты задирал моего офицера, когда у меня была свадьба с принцессой Катариной? Ван Дейк, кажется, тогда проколол тебе ляжку или что-то другое? Как я погляжу, с тех пор ты стал осторожнее и задираешь только тех, кто тебя не понимает.
  - Что-то случилось, ваше величество, - подошел ко мне с вопросом камергер, как видно обеспокоенный происходящим.
  - О, ничего страшного, друг мой. Этим молодым дворянам, как видно приелись придворные развлечения, и они жаждут попасть на войну. Представляете, они хотят вступить в мою армию волонтерами!
  - Магнусон, Тиле и Фридрихсон хотят вступить в ваше войско? - недоверчиво переспросил камергер.
  - А что в этом такого? Посмотрите на них, какие бравые парни! Неужели вы думаете, что мой брат Густав Адольф откажет этим храбрецам в такой малости?
  Оставив озадаченных придворных, я повернулся к своим спутникам и тихонько скомандовал.
  - Вот что, ребята, ноги в руки и домой, пока какой напасти не приключилось.
  - Государь, - махнув головой, обратился ко мне Семен Буйносов, - мнится мне, что свеи какую-то неподобь говорили!
  - И чего?
  - Невместно спускать!
  - Ополоумел, - шепчу, подойдя к нему вплотную, - они на шпагах дерутся, к коим с детства приучены. Был бы Кароль здесь или Ван Дейк, другое дело, а вам не сладить с ними, погибнете только зря.
  - Ничто, мне телохранитель твой говорил, что оружие выбирать можно, а раз так, то хрен им, а не шпаги.
  - Так то надо чтобы он тебя вызвал, а не наоборот.
  - Делов-то!
  Проговорив это, Буйносов вышел вперед и, сняв шапку, поясно поклонился придворным.
  - Спасибо вам бояре, за почет, за ласку, за слова добрые! Не поминайте лихом, ежели чего, а будете у нас на Москве заходите, встретим хлебом-солью!
  Договорив князь Семен приосанился, и, хлопнув Магнусона по плечу, как бы ненароком наступил ему на ногу каблуком. Припомнив, как звонко цокали каблуки Семки по брусчатке Стокгольмских улиц, я с сочувствием посмотрел на вытянувшееся лицо шведа.
  - Ой, неловко как получилось, - сокрушённо вздохнул Буйносов, - ты это, боярин, не серчай! Я ненароком.
  - Что себе позволяет ваш московит? - возмущенно прошипел швед.
  - Он приносит вам свои глубочайшие извинения, мой друг, впрочем, если вам их недостаточно...
  - Извинения, вы что издеваетесь?
  В этот момент, стоявший до сих пор спокойно Романов, вышел вперед и оценивающе посмотрел на башмаки остальных придворных. Те, как по команде, дружно сделали шаг назад.
  - Господин Магнусон, если вам недостаточно извинений князя, то вы всегда можете прислать ему секундантов.
  - Непременно, ваше величество, мои секунданты сообщат о длине моей шпаги.
  - С какой стати, милейший? Это вы вызвали его, так что выбор оружия за ним. Хотя если вы передумали, то...
  - Ничего я не передумал! Мне все равно, на чем драться с вашим варваром!
  - Полегче с "варваром", а то ведь не доживете до дуэли чего доброго...
  Вернувшись домой, я, не говоря своим спутникам ни слова, потащил Буйносова за собой во двор. Тем временем, прочие дворяне, как видно расспросив их о том, что приключилось во дворце, гурьбой двинулись за нами.
  - Ну что, Семен, покажи, как саблей владеешь, - хмуро проговорил я, скидывая на руки слуг шапку, ферязь и зипун.
  Рында, не прекословя, вытащил саблю из ножен и с сомнением посмотрел на меня.
  - Пораню государь, - промолвил он с робостью в голосе.
  - Посмотрим, ну, нападай, чего мнёшься ровно девка перед сеновалом?
  Вздохнув, князь взмахнул саблей и попытался атаковать. Но, очевидно, и впрямь боясь меня поранить, делал это крайне осторожно и оттого неуклюже. Впрочем, после того как я дважды с легкостью отбил его атаки немного оживился и начал махать саблей по-настоящему. Похоже, парень учился делу сабельной рубки всерьез, да к тому же был довольно ловок, но вот школы ему явно не хватало. Тут надо бы сказать, что я и сам далеко не фейхтместер. Учителя у принца, в свое время, были, конечно, не плохие, но мастером шпаги ни он, ни я не так и не стал. Незабвенный капрал Шмульке, учил меня больше конному бою, к тому же оружие рейтара - пистолет. Я все это прекрасно понимаю, а потому всегда стараюсь решить дело огнестрелом, кроме тех случаев когда, что называется, кровь ударяет в голову. Ну, или другая жидкость.
  В общем, мой вердикт был таков, на шпагах, равно как и саблях, моему человеку сражаться не стоит. Все-таки искусство индивидуального поединка на Руси-матушке не слишком развито. Поляки недаром частенько пренебрежительно отзываются о состоянии фехтования в Москве, что впрочем, не мешает им время от времени быть битыми русскими ратниками в реальных боях. Обучение же шведских дворян заточено, как раз, на индивидуальный поединок один на один.
  На чем еще можно драться? В принципе, на всём. Какого-то единого дуэльного кодекса еще не выдумали, просто шпаги привычнее и всегда под рукой. Можно попробовать двуручные мечи, благо я по привычке таскаю с собой свой ратсверт*. Можно на боевых секирах, потомкам викингов должно понравиться. Кстати, а почему бы не на бердышах? Уж вряд ли Магнусона всерьез учили драться глефой.
  - На конях надо, - тихо говорит мне Романов, видя что я задумался.
  - Чего?
  - На конях драться. Конному саблей способнее.
  - Ты что, Миша, романов рыцарских начитался? Хотя, чего это я, где бы.... Впрочем, мысль не дурна. На конях и с пистолетами! На ходу все одно во всадника попасть трудно, все же не пехотная терция.
  - Надежа-государь, - отвлекает меня от раздумий уже Буйносов, - спасибо тебе, что о жизни моей печешься, а только дозволь, я сам все решу. Поединок так поединок, тут суд божий.
  - Какой еще суд божий? В Москве на божьем суде вы бы за себя заместителя выставили.
  - Отродясь небывало такого в нашем роду. Мы, князья Буйносовы, за себя завсегда сами бились!
  - Эва как. Все же не дело ты задумал Семен, что я твоим батюшке с матушкой скажу, если что не так выйдет?
  - Скажи, государь, что сын их ни своей родовой чести не уронил, ни царства твоего. А в животе или смерти, один токмо господь волен.
  - Аминь!
  --------------------------------------
  *ратсверт - меч всадника.
  На следующий день меня пригласили на заседание риксдага. Я раньше никогда не бывал в шведском парламенте, поэтом мне было интересно его устройство. Первоначально в нем должны были представлены четыре шведских сословия, то есть духовенство, дворянство, горожане и крестьяне. Однако, с той поры утекло не мало времени и состав риксдага, как и его полномочия довольно сильно изменились. Реформация отодвинула духовенство в сторону, разве что за архиепископом осталось его почетное место. Впрочем, случается, что пасторов избирают по сельской или городской курии. Дворянство тоже далеко не однородно. Есть крупные землевладельцы вроде Браге, Спаре и Оксеншерн, а есть мелкие, которых, если не принимать во внимание благородное происхождение, трудно отличить от зажиточных крестьян или горожан. Вождем последних, как ни странно, является Юленшерна. Этот род трудно назвать мелкопоместным, но вот такое у них хобби. Ну, если пиратство не считать. Горожане, как правило, представлены купечеством и цеховой верхушкой, а вот крестьяне самые обычные. Хотел было сказать, что среди нет крепостных, но юридически, свободные шведские крестьяне являются крепостными короля.
  Раньше я полагал, что парламент у шведов двухпалатный и верхней палатой является риксрод. Однако все оказалось немного сложнее, дело в том, что риксрод это просто королевский совет. Было время, когда его члены избирались, но затем членство у некоторых родов стало наследственным, других назначает король, а сам орган стал чисто совещательным. Впрочем, все члены риксрода являются еще и членами риксдага, а мой старый знакомый епископ Глюк замещает сегодня захворавшего архиепископа и восседает на его месте.
   Галерки для гостей нет, так что я ожидаю, пока меня пригласят в небольшой комнате рядом с залом заседаний. В ней довольно хорошо слышно как депутаты приветствовали своего короля, и как вице-канцлер зачитывал королевское послание. Что говорят по поводу предстоящего обмена не очень понятно, но, наконец, приглашают и мое величество.
  Войдя в сопровождении рынд в зал заседания, я сталкиваюсь с первым испытанием. Мне не предложили кресла. То есть когда я вошел все, кроме короля, встали, чинно мне поклонились, потом дружно уселись, а я остался стоять. Густав Адольф недоуменно заёрзал на своем троне, похоже он такого не ожидал, а сам отдать необходимые распоряжения не догадался. На свое счастье, я сегодня оделся в европейское платье, а не в затканную золотом ферязь и богатую шубу на плечах. В черном камзоле проще стоять перед этими ухмыляющимися втихомолку рожами, а служащие мне единственным украшением орденские цепи намекают им, что они мне не ровня. Криво усмехнувшись, я одеваю на голову шляпу с вышитой на ней короной и складываю руки на груди.
  Физиономии депутатов скучнеют, кроме меня в шляпе сидит только король и остальные не смеют покрыть голову в его присутствии. Это вам не Англия и не Франция где у пэров есть подобная привилегия.
  - Ваше царское величество имеет просьбу к шведскому королю? - скрипучим голосом спрашивает спикер.
  - У монархов не бывает просьб, - отвечаю я ему громко и отчетливо, - подданным они повелевают, а от иных требуют, равным же делают предложения!
  - Какого же рода у вас предложение к королю Швеции?
  - Я, царь и великий князь всея Руси, божьей милостью, Иван Федорович, и великий герцог Мекленбурга князь вендов, граф Шверина и Ратцебурга, господин земли Ростока и Штаргарда, предлагаю моему брату - королю готов, шведов и вендов Густаву Адольфу, заключить мир и союз, с тем, дабы была между нашими царствами братская любовь и вечный мир.
  Нервно ерзавший до сей поры на троне король приободряется и так же громко провозглашает.
  - Мы, божьей милостью, Густав II Адольф, король шведов, готов и вендов, с благодарностью принимаем предложение нашего брата царя и великого князя Иоанна Федоровича. Ничто не причинит нам большей радости, чем мир и дружба между нашими государствами.
  - Значит ли это, что вы, ваше величество, отзовете свои войска из наших земель?
  Сценарий заседания поломан напрочь и Густав немного зависает. Но тут ему на помощь приходит Глюк.
  - Шведские войска находятся в Новгороде по приглашению царя Василия, для совместной борьбы с врагом, - заявляет он под одобрительный гул остальных депутатов.
  - Мы, подтверждаем все прежние договоры, однако заявляем, что наш общий враг более не угрожает ни Москве, ни Новгороду, а потому в присутствии войск нашего брата нет необходимости.
  - А что ваше величество хочет сказать по поводу Риги? - не выдерживает старый Юленшерна.
  - Пока не прекратится позорная и незаконная оккупация наших земель, мое величество ни слова не скажет о Риге. Виданное ли дело, чтобы столь близкие родственники, как мы с его величеством, будучи в союзе, отнимали друг у друга земли без объявления войны!
  По лицам депутатов видно, что они и не такое непотребство видели, но вслух сказать стесняются. Тем временем я продолжаю:
  - Новгород и иные земли нашего царства разорены войной и смутой. Торговля находится в упадке, а ремесла почти прекратились. Земля в тех местах неплодородная и едва может прокормить немногих земледельцев. Чего нельзя сказать о богатой и процветающей Риге, через которую идет вся торговля с Литвой.
  - К чему вы клоните, ваше величество?
  - Я предлагаю прекратить эту глупую войну, которая не приносит ни славы, ни денег. Как показало недавнее восстание в Тихвине и героическая оборона Орешка, наши подданные никогда не смирятся с иноземным игом, но даже если это и случится, что получит в итоге шведская корона? Разоренные земли и ненавидящих ее подданных? Я же предлагаю Швеции союз против давнего врага. Лифляндия, Инфлянтское воеводство, Пильтенское епископство куда богаче Новгорода и Корелы и только ждут чтобы, освободившись от католического ига, упасть к ногам единоверного для них шведского короля.
  Кажется, моя горячая речь имеет успех. Шведы традиционно недолюбливают католиков вообще и поляков в частности, и потому мысль отобрать у них богатые земли находит полное понимание среди депутатов. Заметив перемену в их настроении, Густав Адольф торжественно заявляет:
  - Мы готовы немедленно издать повеление и отозвать наши войска из всех русских городов!
  - Как только шведские войска оставят Новгород, Ивангород, Орешек, Невский городок и Корелу, а также Ям и Копорье, я передам нашему брату королю Густаву Адольфу вольный город Ригу, который я отвоевал у нашего общего врага короля Сигизмунда.
  - На каких условиях? - ошарашено спрашивает меня спикер.
  - Мы, царь и великий герцог по праву рождения и оттого пренебрегаем условиями, - несколько выспренно отзываюсь я. - мы делаем подарок нашему брату, чего тут не ясного?
  - А Корела, - напряженно спрашивает Юленшерна, - ее нам передал царь Василий.
  Его можно понять, мой шантаж касался только обмена Новгорода на Ригу, ни на что другое старый ярл не подписывался.
  - Неужели Рига и прилегающие к ней земли стоят меньше чем занюханная Корела? - закидываю я удочку.
  Однако Юленшерну не так просто смутить, кажется, в глазах его мелькают цифры и предводитель оппозиции выдает:
  - Я полагаю, что Корела стоит не менее двадцати, нет сорока тысяч талеров! Кроме того шведская казна потеряла немалые средства осаждая Орешек и Ивангород, а также при восстании в Тихвине. Кто нам их возместит?
  - Бог подаст, - тихо говорю я Юленшерне, но меня никто не слышит.
  - Да, - кричат депутаты, - царь должен возместить нам расходы!
  Я, вздохнув, оглядываюсь на Густава Адольфа. Тот незаметно пожимает плечами, дескать, я тебе говорил. На самом деле мы оговорили все детали заранее и, хотя переговоры пошли немного не так, как задумывалось, в результате мы пришли почти к тому, о чем договорились. Почти, потому что Густав сразу сказал, что риксдаг потребует денежной компенсации и что он готов спорить, что мне не удастся настоять на "мире без аннексий и контрибуций". В принципе, этого стоило ожидать. Швеция страна небогатая, денег ни на что не хватает.
  - Какую сумму вы полагаете достаточной, чтобы удовлетворить шведскую корону? - Говорю я, делая вид что сдаюсь.
  Члены риксдага начинают бурно совещаться, время от времени поглядывая то на меня, то на короля. Время от времени перепалка затихает, чтобы в следующее мгновение вспыхнуть с новой силой. Наконец, они приходят к единому знаменателю и торжественно провозглашают, что за освобождение Новгорода, Орешка и возврат Корелы хотят по пятьдесят тысяч риксдалеров за каждый, каковые должны быть выплачены в течении года. Как только деньги окажутся в шведской казне, шведские гарнизоны немедленно покинут русские земли.
  - Откуда такие бешеные цены? - возмутился я, - если хотите получить хоть что-то смело делите их на три, иначе не получите никакой Риги!
  Радостные ухмылки депутатов показывают, что у меня нет иного выхода, в противном случае они и Ригу заберут, и Новгород не вернут. Однако мне на помощь приходит Густав Адольф. Парень еще молод и откровенное барышничество своих подданных претит ему. В результате шведская сторона умеряет свои аппетиты до пятидесяти тысяч за все, а рассрочка увеличена вдвое.
  - Пишите договор, - наклоняю я голову, - я подпишу его!
  На лицах шведов загорается торжество. Они получают Ригу и деньги за незаконно удерживаемые русские территории, причем их войска будут гарантом выплаты. Особенно радостный оскал у старого ярла, поскольку он уверен, что обманул наглого герцога-странника, выполнив условия соглашения с ним и не поступившись при этом интересами Швеции. Как я уже говорил, все детали были оговорены заранее и текст договора почти готов. В готовый текст был вписан пункт о выплате компенсации шведской короне и вскоре мы с Густавом по очереди подписывали четыре экземпляра мирного договора. Два из них были на латыни, и по одному на шведском и немецком. По идее, надо бы еще на русском, но сам я полууставом писать не решусь, а никакого дьяка с собою не случилось. Впрочем, почти все договоры между европейскими странами сейчас пишутся на латыни, так что тут все в порядке. Вернусь в Москву - переведем. Вкратце пункты договора такие. Я получаю назад все русские земли в границах бывших при Годунове, а кроме того остров Котлин, где имею право построить любые укрепления кроме каменных. Шведы получают город Ригу и все окрестности, пятьдесят тысяч талеров и мы заключаем военный союз против Речи Посполитой, в рамках которого обязаны предоставлять друг другу воинский контингент не менее как в пять тысяч ратников. Руководство и снабжение экспедиционного корпуса возлагается на принимающую сторону, причем, размеры содержания определены заранее.
  Последнее условие, впрочем, действует лишь в том случае, если Густав или я подвергнемся нападению, если же паче чаяния, мне или Густаву Адольфу взбредет блажь повоевать самому, то мы можем рассчитывать лишь на свои силы и наше дружеское расположение друг к другу.
  Отдельно оговорены вопросы торговли и строительства флота. Торговать мы можем только через Швецию, для чего должны быть организованы торговые представительства в четырех шведских городах. Это Стокгольм, Выборг, Нарва и теперь уже Рига. Перевозить товар можно только на шведских судах. Единственное исключение - Мекленбург. В Ростоке также должен быть организован торговый двор, который может торговать с Русским царством напрямую, минуя шведов, однако, платя за это корабельную пошлину. Иметь морской флот запрещено, как и строить его на Неве, за это требование Густав Адольф лег костьми. Впрочем, ни флота, ни верфей пока нет, так что тут я по факту ничем не поступился. Отдельно оговорено название моего государства - Русское царство. В том числе есть пункт, что если третья страна в официальном документе поименует нас как-то иначе, то документ принят не будет. Так что поляки могут забыть о Московии, если, конечно, не собираются воевать вечно. Взамен, я обязуюсь поддерживать всеми доступными силами Густава Адольфа и его потомство на шведском престоле.
  Перья скрипят и выводят на пергаментах витиеватые подписи. Один, другой, третий, четвертый... секретарь посыпает их песком, а хранитель печати скрепляет печатью. Теперь моя очередь прикладывать печать и я достаю из-за пазухи футляр с золотым кругляшом. С печатью вышла неувязка, большая государственная печать сейчас в Москве, хранителем ее является Шереметьев. Малая сгинула в смуту, а другой заказать я не удосужился, так что пришлось импровизировать. Когда светлая мысль об отсутствии печати пришла в мою темную голову, заказывать новую было уже поздно, не говоря уж о том, что делать это в чужой стране, славящейся традициями фальшивомонетчества, немного неразумно. Не мудрствуя лукаво, я вызвал с корабля монетного мастера Каупуша и озадачил своей проблемой. Тот ненадолго задумался, а потом спросил, что должно быть изображено на государственной печати. Тут пришла пора зависнуть мне, но поразмыслив, я решил, что на малой печати достаточно иметь герб, сиречь двуглавого орла, и мой титул. Объяснив мастеру, в чем отличие русского двуглавого орла от имперского и написав на латыни титул, я пытливо взглянул на него. Тот пожал плечами и попросил лишь материал для изготовления печати.
  - Возьми Раальд, - сказал я, высыпая ему на ладонь рижские дукаты, - если сделаешь быстро, то я дам тебе столько же!
  - Завтра у вас будет печать, - решительно ответил он.
  - Так быстро?
  - У меня есть кое-какие инструменты, так что с надписью проблем не будет, надо только вырезать птицу и святого Георгия на ее груди.
  И действительно, к концу следующего дня донельзя уставший латыш подал мне золотой кругляшек с ушком для шнурка, приложив который к расплавленному для такой цели сургучу я получил четкий оттиск. Головы орла венчала императорская корона, вместо ездеца на гербе Москвы был святой Георгий, в рыцарских латах, втыкавший копье в дракона, а не в змея, а надпись по кругу гласила что "Иоганн Теодор - цезарь всех русских", но, в общем и целом, работа была изумительной. Похвалив Каупуша и отсыпав ему обещанное, правда, серебром, я уже наследующий день уже прикладывал ее к мирному договору.
  - Как скоро шведские войска покинут мою страну? - Спросил я у вручавшего мне футляр с документами вице-канцлера.
  - Как только ваше величество, выплатит причитающуюся по нему сумму шведской казне, - поклонившись, отвечал он.
  - Считайте.
  - Что?
  Шведы с недоумением смотрели на вытащенный мною чек на пятьдесят тысяч талеров каждый в фуггеровский банк. Три недели назад я получил пять таких в магистрате города Риги в качестве погашения контрибуции. Первым не выдержал Густав Адольф.
  - Что это? - требовательно спросил он у своего чиновника.
  - Насколько я понимаю, ваше величество, это чек в банк Фуггера общей суммой на пятьдесят тысяч талеров, - любезно пояснил я.
  - Не может быть!
  - Кажется, все верно, - проговорил внимательно осмотревший чеки один из депутатов, - чек подписан рижским магистратом.
  - Откуда он у тебя? - подозрительно спросил меня король.
  - Там же написано, из Риги, - пожал плечами я.
  - Ты взял контрибуцию?
  В ответ я лишь пожал плечами, дескать, что за глупые вопросы.
  - Иоганн, ты мне ничего не говорил!
  - Так ты и не спрашивал, - снова пожимаю я плечами.
  На лицах всех шведов, от короля до последнего стражника в дверях, написан немой вопрос: - "сколько ты взял в Риге?"
  На моем лице, напротив, светится крупными буквами: - "Там еще много!" Однако обстановку надо как-то разрядить и я достаю последний козырь.
  - Господа, а что вы знаете о торговле с Персией? - громко спрашиваю я.
  - Вздор, - почти кричит епископ Глюк, - через Московию нельзя торговать с Персией, это всем известно!
  - Да ну! - Улыбаюсь я, - а вот англичане прекрасно торгуют, и наживают на этой торговле огромные барыши. Впрочем, если вы не хотите чтобы ваши купцы торговали с Персией.... Кстати, кто-нибудь из вас знает, как выглядит шелковая нить?
  Депутаты напряженно молчат. Шелковую ткань видели многие, а вот нить...
  - Она очень тонкая, - задумчиво говорит Глюк.
  Жестом фокусника я достаю из кармана небольшую катушку и показываю ее присутствующим.
  - Как вы думаете, какова длина нити намотанная на катушку?
  - Самое многое пятьдесят футов.
  - Давайте измерим?
  - Какая странная нить, - задумчиво спрашивает Глюк,- неужели...
  - Это шелк, святой отец и сейчас вы в этом убедитесь, - заговорщицки подмигиваю я ему, усаживаясь на его кресло, - измеряйте-измеряйте!
  ***
  Мое участие в подготовке поединка свелось к тому, что я назначил его на следующее утро после заседания риксдага. Не хотелось, чтобы исход, какой бы он не случился, влиял на переговоры. Переводчиком неожиданно выступил молодой человек, одетый по-европейски, но прекрасно говорящий при этом по-русски. Ранним утром мы собрались за городом, чтобы разрешить затянувшийся спор чести. Мы это я, Густав Адольф и по восемь человек от каждой стороны. Двое выступали в качестве секундантов, остальные свидетели. Для нас с королем принесли кресла. Видно подчеркнутое невнимание, проявленное ко мне в накануне, не осталось незамеченным. Впрочем, как и скандал с архиепископским местом, не говоря уж о досрочной выплате контрибуции. Когда Глюк, успевший измерить длину нити и поразившись результату, вернулся, он обнаружил что сижу на его месте и расписываю депутатам, какие именно золотые горы свалятся на Швецию, если мы немедля создадим торговую компанию для торговли с теплыми странами. Попросить меня уйти ему не хватило духа, впрочем, кресло ему вскорости принесли.
  Дуэлянты в последний раз поклонились друг другу, затем разделись до пояса.
  - Что они затевают? - Тихонько спросил меня Густав.
  - Вот хоть убей, не знаю, - так же отвечал я ему.
  Тем временем, дуэлянтам принесли оружие. Увидев, что Магнусон берет в руки шпагу, а Буйносов саблю я поморщился как от зубной боли. Похоже, шведы таки обманули моего рынду, но дальнейшее удивило меня еще больше. Поединщикам завязали глаза и сцепили между собой веревкой длинною примерно в сажень*.
  - Божий суд, - ахнул я.
  - Что, какой суд?
  - Божий суд, Густав, так на Руси решают непримиримые противоречия. Что-то вроде вашего древнего хольмганга.
  - Никогда не видел.
  - Я тоже.
  Наконец, все было готово. Дуэлянтам дали знак, и они застыли, пытаясь угадать, где их противник. Первым не выдержал швед, решив, что его враг прямо перед ним, он сделал выпад, но запнулся и натянул веревку. Семен тут же шагнул в его сторону, пластая перед собой саблей. На свое счастье запнувшийся Магнусон нагнулся, и сабля противника просвистела совсем рядом с его головой. Поняв, что промахнулся, Буйносов тут же отскочил в сторону и остановился.
  - Нечестно, - задумчиво проговорил Густав Адольф, наблюдая как его придворный, пытается очередным выпадом проткнуть воздух - сабля в таком поединке лучше.
  - Сам выбрал, - пожал я плечами.
  Короткая веревка натягивалась всякий раз, когда кто-то из поединщиков пытался разорвать дистанцию, и показывала противникам, где искать друг друга. Магнусон довольно скоро это понял это и снова попытался достать своего врага выпадом, но беда в том, что его соперник был куда опытнее в подобного рода упражнениях. Казалось, князь Семен каким-то шестым чувством распознает все атаки своего противника и ускользает от него, тут же отвечая на удар ударом. Клинки уже несколько раз встречались, высекая искры, но наконец, сабля Буйносова нашла своего врага. Увернувшись от очередного выпада, князь чиркнул своего противника по ребрам. Сразу хлынула кровь, и швед опустился на колени. Сорвав с глаз повязку, он взглянул на рану и побледнел как смерть.
  - Если не остановить кровь сейчас, он истечет ею, - хладнокровно высказал свое мнение король, - твой офицер победил. Надо бы запретить подобные дуэли, как ты думаешь?
  Однако действо не было закончено. Увидев, что его противник не снял еще повязку, Магнусон вскочил и из последних сил попытался проткнуть своего врага. И тут случилось неожиданное. Трудно сказать, услышал Буйносов своего врага или почувствовал как-то иначе, но сделав, в последний миг, шаг в сторону, он снова взмахнул саблей, и лезвие ее ударило прямо в шею незадачливого шведа. Раздался хрип и бульканье выходящей с пузырями крови, надрезанная, но не перерубленная до конца шея скривилась, и Магнусон с неестественно наклонённой головой свалился на залитую собственной кровью траву. Какое-то время все видевшие кровавую развязку потрясенно молчали. Первым пришел в себя король.
  - Ну-ка проверьте его повязку, - приказал он своим офицерам, - что-то этот русский слишком ловко машет своей саблей.
  Проверка, впрочем, лишь подтвердила, что поединок был честным. Как не всматривались шведы сквозь повязку рассмотреть, что либо, было решительно невозможно.
  - Это божий суд, Густав, - сказал я, вздохнув, - нам с тобой тут нечего делать.
  - Тем более надо запретить такие поединки, - отозвался он.
  - Это точно, слава богу, у нас они редкость.
  - По твоему человеку этого не скажешь.
  - Я и сам не ожидал такое увидеть, до сих пор мурашки по коже. Кстати, а кто этот молодой человек, что служил переводчиком секундантам? Я раньше его не видел.
  - Не знаю, хотя если хочешь, сейчас выясним.
  - Сделай одолжение!
  Король отдал распоряжение и вскоре к нам с поклоном подошел переводчик. Внимательно осмотрев его, я отметил, что одежда его хотя и не роскошна, но добротна и подобрана со вкусом. Смотрит спокойно и почтительно, но без подобострастия.
  - Как вас зовут?
  - Савва Калитин к услугам ваших величеств, - еще раз кланяется он.
  - Вы русский? - Удивленно спрашивает Густав Адольф.
  - Я подданный вашего королевского величества, - с достоинством отвечает тот.
  - Мы довольны вашей службой, - милостиво кивает в ответ король и поворачивается ко мне, дескать, спрашивай, чего хотел.
  - В Швеции как оказался?
  - При государе Борисе Федоровиче послан в свейский град Упсалу с тем, дабы наукам обучаться, - бойко отвечает он по-русски.
  - Ну и как, обучился?
  - Обучился, - выдерживает он мой взгляд, - степень бакалавра имею.
  Мне все становится понятно, действительно, царь Борис посылал в разные страны учиться сыновей русских дворян, рассчитывая получить образованные кадры для своей администрации. Увы, начавшаяся смута не дала осуществиться планам. Денег русским студентам, понятное дело, никто не посылал, и большинство из них просто сгинуло заграницей. Во всяком случае, до сих пор известий о них у меня не было. Так что Савва тут первый, впрочем, он, кажется, смог прижиться на чужбине.
  - Сам-то, из каких будешь, - спрашиваю нейтральным голосом, - родня осталась где?
  - Не ведаю, государь, - качает тот головой, - может и жив еще кто. А сами мы из Новгородской пятины.
  - Домой не тянет?
  - Отрезанный я ломоть, государь, - твердо отвечает тот, очевидно, поняв куда я клоню.
  - Чего так?
  - Четверых нас сюда послали, чтобы значит науки превосходить. Учились прилежно, старательно. По гулящим девкам и кабакам не шлялись, думали вернемся, службу царству своему сослужим...
  - Отрадно слышать, хотя насчет девок это вы зря, ну ты продолжай-продолжай.
  - А когда смута началась, все прахом пошло. Ни кормовых, ни квартирных мы более ни полушки не видели, а долги копятся. В магистрате уж стращать начали, да тут, покойный ректор Ефим Снуре, пусть ему земля пухом будет, заступился. Не стали нас в долговую тюрьму определять, а напротив доучиться позволили...
  - А как доучились?
  - Ну, а как доучились то куда деваться? На Руси нас никто не ждет, там царей одно меняют, здесь тоже никому больно не нужны. Семка Куницын, тот, правда, сразу сбежал на родину, Матвей Фомин в солдаты подался, а где Автоном Кисляков пропал уж и не ведаю.
  - Эва как, но сам вижу, не пропал?
  - Не пропал, хотя трудно было. Нашел место, служил, старался... живу вот.
  - В Москву со мной не поедешь, значит...
  - Прости, государь, не поеду. Я уж и веру лютерскую принял и женился тут, сын вот есть...
  - Сын это хорошо, Савва. Ладно, коли так, то неволить не буду. Разве что пообещай, что ежели дружков встретишь, то скажешь им, дескать, возвращайтесь, ждут вас там.
  - Не просто вернуться будет.
  - Не просто, однако я думаю в Стокгольме посольство постоянное организовать, и послу здешнему на сей счет укажу, так что поможет.
  - Исполню, государь.
  Когда переводчик ушел, Густав Адольф обернулся ко мне и сочувственно проговорил.
  - Тебе, наверное, трудно без образованных помощников?
  - Ты знаешь русскую речь?
  - Немного понимаю, - скупо улыбнулся король.
  - Мне надо быть осторожнее, - улыбнулся я.
  - Ты и так осторожен, к примеру, не сказал мне ни слова о контрибуции, которую получил в Риге.
  - Так ты, вроде и не спрашивал... тем паче, что выкуп с захваченного города дело обычное. Они мне заплатили, а я не стал отдавать его своим солдатам.
  - Разумно, - согласился Густав, - к тому же, миллион талеров чертовски круглая сумма.
  - Значительно меньше, дружище, и большая часть вот такими бумагами, какими я расплатился с твоими депутатами.
  - Знатная получилась штука, - засмеялся Густав, - я в жизни не видел таких вытянутых рож у этих надутых пентюхов. А что ты будешь делать с остальными деньгами?
  - Какими еще, остальными?
  - Брось, не смотря на непогоду, много людей видело, как вы тащили огромные ящики к твоему дому.
  - Ах, вот ты о чем... я полагаю потратить их на покупку разного рода товаров необходимых моему царству. В основном, конечно, оружия.
  - В Швеции делают хорошее оружие!
  - Намек понял, ты можешь рассчитывать, что твои подданные получат самые большие заказы. При некоторых условиях разумеется.
  - Каких условиях?
  - Мне необходимы мастера, инженеры, рудознатцы и много кто еще. Если ты отпустишь своих, то я не стану обращать внимание на то, что цены у голландцев выгоднее.
  - Не лги своему другу, Иоганн, ты из тех, кто никогда не упустит своей выгоды!
  - Выгода бывает разной, Густав. Голландцы вряд ли пришлют мне на помощь войска. А вот ты можешь!
  - Пожалуй, в твоих словах есть резон. Ты долго еще пробудешь в Стокгольме?
  - Не дави на больное место. Мне надо срочно возвращаться в Москву, пока моим боярам не показалось, что они прекрасно справляются без меня. Боюсь я даже не смогу отправиться в Мекленбург как собирался.
  - В Мекленбург?
  - Разумеется в Мекленбург, ведь там Катарина и мой сын. Я ведь его еще даже не видел и, похоже, не скоро увижу.
  - Не торопись, возможно, это случится раньше, чем ты думаешь.
  - О чем ты?
  - Ладно, все равно интриган из меня так себе. Едва ты оказался в Стокгольме я послал весть об этом Акселю.
  - Канцлеру Оксеншерне?
  - Ну, да. Вообще-то, мы договаривались с ним об этом. Он предполагал, что ты можешь внезапно появиться в Швеции с каким-нибудь великим проектом. Правда никто не мог и подумать, что это будет Рига, но в целом, как видишь, он не ошибся.
  - Тогда мне, напротив, надо бежать, пока нет Акселя!
  - Да, но, держу пари, что моя сестра, узнав о твоем появлении, не усидит в Мекленбурге.
  - И потащит с собой маленького ребенка?
  - Ну, ты же хочешь увидеть сына?
  - Очень хочу, Густав, просто до смерти!
  - Я полагаю, до такой крайности не дойдет, - засмеялся Густав Адольф, - особенно если ты не будешь торопиться.
  - Да я бы рад...
  - Отлично, распоряжение оставить Новгород уже готово. У тебя есть человек которому ты можешь доверить проследить за его исполнением.
  - Конечно, тамошний воевода князь Одоевский вполне справится.
  - Хорошо, мой курьер отправляется завтра, пошлешь с ним своего человека?
  - Благодарю! Кстати, вот Семку Буйносова и пошлю, пока он тебе всех дворян не порубил.
  - Я вообще-то противник дуэлей, но не могу, не восхитится его мастерством. Если ты не возражаешь, я его награжу. Келейно разумеется, чтобы мои бретеры не знали.
  - Нет, не возражаю. Кстати о награде, ты не мог бы наградить еще одного моего человека.
  - Ну, смотря за что.
  - Да, в общем, тоже за поединок.
  - Хорошо, где один бретер, там и другой. Как его зовут?
  - Тут такое дело, братец, зовут его Матвей Шемякин, но наградить надо его юного сына.
  - Не понял.
  - Как бы тебе объяснить, короче этот самый Матвей немного забыл жениться на его матери, а на Руси это проблема. К тому же других детей у него нет.
  - А сам чего?
  - Понимаешь Густав, по русским законам это юноша - никто. А теперь подумай, что скажут мои бояре, если я не поцарствовав и года, начну производить в нобили вчерашних крестьян?
  - Я понял. Хорошо, будет его бастарду дворянская грамота.
  Распрощавшись с королем, я подошел к русским дворянам, оживленно поздравлявшим уже переодевшегося Буйносова. Мой рында счастливо улыбался и молча выслушивал бурные восторги своих товарищей.
  - Ну что же, князь Семен, за бой хвалю! Думаю, шведы надолго твою лихость запомнят. Как вернемся в Москву, я тебя пожалую! Но сейчас у меня для тебя другая служба есть.
  - Служить тебе честь, государь, - с достоинством отозвался Буйносов, - а чего делать то?
  - Завтра от короля Густава Адольфа в Новгород отправится гонец к губернатору Спаре. Повезет он ему повеление, города русские оставить и с войском возвращаться домой. Ты же, как пристав мой поедешь, проследить за порядком. Воеводе князю Ивану Никитичу Одоевскому я грамотку отпишу, чтобы помощь тебе оказывал, да Новгород по-прежнему ведал. Там еще где-то князь Семен Прозоровский с войском обретается. Пусть занимает городки и крепости какие шведы оставляют. Где надо стены чинит, людей в стрельцы набирает, потому как у нас хоть и мир со шведами, а с медведем дружись, а за топор держись.
  - Все исполню, государь...
  - Подожди кланяться это еще не все. Кто из вас грамоте русской горазд, дабы перевод мирного договора написать и в Новгород отправить, особенно в части касающейся торговли?
  - Дык...
  - Что совсем "дык", или все-таки есть грамотные?
  - Государь, а может тому свею что на дуэли переводил челом ударить? Я чаю не откажет...
  - Быстро соображаешь, но немного не туда. Впрочем, спасибо что напомнил, будешь в Новгороде, разузнай все про Калитиных, от которых сына Савву отправляли в Швецию на учение. Верх дном всю новгородскую пятину переверни, а сыщи! Внял ли?
  - Сделаю, государь, - снова махнул головой Буйносов, - а он что же из наших?
  - Ага, из них самых.
  - Христопродавец! - Выпалил, помрачнев князь Семен.
  - Еще не вечер, ты главное его родню найди. Тогда он, глядишь, еще Родине и послужит.
  ***
  Возвращаясь домой, я заметил как буквально передо мной в калитку скользнула женская фигурка в белом чепце и с большой корзиной в руках.
  - Что за женка тут проходила? - Поинтересовался я у караульных отдавая поводья своего коня.
  - Так это Эльза племянница мастера монетного, - пояснили мне они, - говорит на рынок ходила?
  - В смысле, говорит, вы по-немецки научились или она по-русски?
  - Она, государь, худо, правда, но разобрать можно.
  - Чудны дела твои господи!
  Дуэль и последующие события разбудили во мне зверский аппетит. Король Густав Адольф пригласить меня на обед не догадался или, возможно, еще дулся за "обман" с контрибуцией. Из кухни доносился запах чего-то съестного, и я недолго думая направился туда. Как и следовало ожидать, там хозяйничала жена Каупуша и Эльза разбиравшие вместе содержимое корзины.
  - Здравствуйте, добрые женщины, это вы тут хозяйничаете?
  - Надо же кому-то готовить еду на эту ораву, ваше величество, - присели они синхронно в книксене.
  - А что тут у нас, - полез я в корзину, не обращая внимания на женщин, - о, сыр, гусиная тушка, а это что?
  - Ваше величество голодно?
  - Чрезвычайно, - буркнул я, отрезая кусок от сырной головки, - а хлеб есть?
  - Уже печется, скоро будет готов.
  - Чтобы я без вас делал, наверное, умер бы голодной смертью, ну или отправился в трактир. Кстати, а кто платил за продукты?
  - Мастер Раальд дал мне немного денег на продукты.
  - Черт, что значит нет рядом не Фридриха ни Корнилия... сразу хозяйство в упадок приходит. Стоп, а чем питаются остальные?
  - Ваши русские солдаты? Тех, кто были с вами во дворце, верно, кормили там, остальные варили здесь какую-то странную пищу здесь, пока мы не приехали.
  - Хорош командир, ничего не скажешь, - вздохнул я и велел позвать капрала моих драгун.
  - Вот что Генрих,- продолжил я когда тот я вился на зов, - ты ведь научился понимать русскую речь?
  - Так точно, ваше величество, - вытянулся тот в ответ, - я ведь померанец. Мне и польский понятен и русинский, а теперь и московитский.
  - Отлично, пока я занят другими делами ты будешь закупать продовольствие вместе с Эльзой. Она будет выбирать, а ты дашь ей помощников, чтобы поклажу таскали.
  - Уж такой красавице я и сам возьмусь подсобить, - усмехнулся капрал.
  - Не возражаю, только помни, что она служит мне, стало быть, за нее есть кому заступиться. Нет, если вы столкуетесь, так я возражать не стану, а вот насилия не потерплю.
  - Не беспокойтесь, ваше величество, я знаю порядок. Ведь я нанялся к вам еще в Дарлове.
  - Отлично, я не сомневался в тебе парень, просто решил напомнить, что могу приказать жениться.
  - За этим дело не станет, - пожал плечами Генрих, - я не прочь.
  - Быстрый какой, - не утерпела Эльза, - а меня ты спросить не хочешь?
  - Что не нравится жених? - Усмехнулся я, - ладно вы об этом и без меня договоритесь, а теперь иди за мной, я дам тебе денег. Те, что взяла у Раальда вернешь ему, вы мои люди и я должен вас кормить, таков порядок.
  - Благослови вас бог, государь, - радостно закивала супруга Каупуша, - вы самый щедрый и справедливый...
  - Готовьте скорее, я и впрямь очень голоден, - остановил я ее славословия, выходя прочь.
  Поднявшись к себе, я достал из сундука кошель и протянул Эльзе.
  - Держи, как кончатся, скажешь, дам еще. Ну чего мнешься?
  - Вы и вправду готовы отдать меня замуж за своего солдата?
  - Если ты сама этого захочешь, то почему нет, или у тебя кто другой на примете?
  - Как знать, - пожала плечами девушка.
  - Ты все еще любишь своего Андриса?
  - О, нет! Довольно с меня любви, ее, наверное, и вовсе не бывает.
  - Отчего же бывает, только не со всеми. Кстати, я никогда не видел Генриха таким, похоже ты ему и впрямь приглянулась. Может, ты действительно ведьма?
  - Может, только не на всех мои чары действуют. Только я не об этом хотела с вами поговорить.
  - Слушаю тебя.
  - Вы знаете, что о вас говорят на рынке?
  - Не имею ни малейшего представления.
  - Что вы взяли с Риги целый миллион контрибуции и отдаете теперь шведскому королю полностью разоренный город.
  - Следовало ожидать таких слухов. Что еще?
  - Еще говорят, что в Риге хотели сжечь ведьму, и что она вызвала ваше величество себе на помощь...
  - Ничего себе у людей воображение!
  - А еще вы освободили эту ведьму, и пригрозили жителям, что если они ее еще раз тронут, то опустите город на дно морское!
  - О господи, какой вздор, эдак меня скоро вместо странника будут называть защитником ведьм!
  - Вам смешно?
  - Конечно, мне нет дела до глупостей, которые болтают дураки на рынке.
  - Напрасно вы так легкомысленно относитесь к этому.
  - Пустое. Видишь ли, девочка, людям свойственно придумывать разный вздор. Что касается меня, то его придумали уже столько, что моей репутации уже ничто не может угрожать. Ладно, ступай, я понял тебя и буду осторожнее.
  Девушка вышла и в комнату тут же ворвались Миша Романов с Семеном Буйносовым.
  - Государь, дозволь слово молвить!
  - Чего вам, оглашенные?
  - Да там этот, перебежчик пришел! Толмач-антихрист!
  - Чего?
  - Ну, тот, который на дуэли переводил.
  - Савва Калитин?
  - Он самый, разговор говорит есть.
  - Ну, зовите, раз такое дело.
  Через минуту Калитина привели ко мне и он, сняв шляпу, склонился в приветствии. Мои верные рынды и не подумали выйти вон, а напротив, стали за его спиной, ожидая дальнейших распоряжений. Причем если Мишка глядел с искренним любопытством, то Семен, похоже, ожидал команды вязать вероотступника.
  - Что привело вас, друг мой, в мою скромную обитель?
  - Вы, ваше величество, сказали мне сегодня, что хотели бы найти моих товарищей, вместе с которыми я учился в Упсале.
  - Верно, вам что-нибудь известно про них?
  - По крайней мере, об одном я кое-что знаю.
  - Продолжайте.
  - Матвей Фомин сейчас находится в городской тюрьме.
  - Вот как, а за что, позвольте спросить, его туда упекли?
  - Известное дело за что, солдаты они и есть солдаты. Выпили, подрались потом и за оружие схватились, обычное дело.
  - А в тюрьму-то за что, неужели в его полку нет профоса?
  - Да кабы только меж собою драка, оно бы и обошлось. Только они не просто подрались, а в порту с моряками! А разнимать их портовая стража пришла, да в суматохе одному из стражников нож в бок кто-то сунул.
  - До смерти?
  - Нет бог миловал, а то бы Матвей уже бы в петле болтался, однако за таковые дела меньше как каторгой не отделаешься, а это ничуть не лучше петли, только помучаешься дольше.
  - А точно ли он сей нож в стражника сунул?
  - Да кто его разберет в суматохе, а только чужак он всем, так что на него показывают.
  - А портовой стражей командует капитан над портом?
  - Да, ваше величество.
  - Кстати, а вы откуда об сем инциденте ведаете?
  Калитин на секунду потупился, а затем вскинул голову и твердо ответил:
  - Матвей у меня помощи просил.
  - А ты, стало быть, поначалу отказал, а потом когда я объявился, то о дружке и вспомнил? Ладно-ладно, можешь не отвечать. Хорошо, я понял.
  Наш разговор велся до сих пор по-немецки и Буйносов с Романовым как не топорщили уши, так ничего и не поняли. Очевидно поэтому, когда я велел проводить Калитина, на лице князя Буйносова отразилось недоумение. Однако, делать нечего и Семен гневно зыркнув глазами отворил дверь. Савва вновь взмахнул шляпой, но выдержать это оказалось выше сил моего верного рынды.
  - Ты что кланяться, собачий сын, на чужбине разучился? Царь перед тобой, пади в ноги!
  - Я вольный человек, и в ноги никому кроме бога не кланяюсь, - огрызнулся Калитин.
  - Христопродавец ты, а не вольный человек!
  - На себя посмотри, скольким царям присягал помнишь ли?
  - Уймитесь, - пришлось прикрикнуть мне, пока Савва и Семеном не наговорили друг другу лишнего, и не случилась еще одна дуэль, - уймитесь, говорю, а то не постесняюсь царским кулаком зубы пересчитать!
  - Прости, государь, - тут же повинился Семен, - а только не могу я на его рожу спокойно смотреть!
  Последние слова князь проговорил, когда Калитин уже, слава богу, вышел. Миша Романов не участвовал в перепалке, хотя лицо его выражало полное согласие с позицией Буйносова.
  - Государь, а чего ты нас оглашенными назвал? - спросил он когда князь Семен немного утихомирился.
  - А как надо было? - не понял я.
  - Так оглашенные, это те, кого крестить уже собрались, а в церковь еще не пускают.
  - Чего?
  - Ну как же, иноверец когда желает святое крещение принять, поначалу оглашает свое намеренье, оттого и зовется "оглашенным". Потом его крестят, но до той поры он должен догматы наши изучить и хотя "отче наш" и "верую" выучить.
  - Вон оно как, ну что поделаешь, перепутал я. Все же мне язык ваш не родной.
  - Ага, а еще там женки обед приготовили, справлялись можно ли подавать?
  - Вот что, ешьте без меня, а мне сейчас надо к одному старому другу наведаться.
  - К какому еще другу?
  - Олле Юхансону, капитану над портом. Он меня звал в гости, авось-либо накормят.
  - Мыслимое ли дело государю чтобы трапезничать по гостям ходить? Ты как хочешь Иван Федорович, а сие умаление чести!
  - Ох, Миша, если просто поесть, то твоя правда - невместно. А вот если по делу, то и не грех.
  ***
  В прошлое мое посещение Стокгольма семейство Олле Юхансона проживало в том же доме, где находилась контора капитана над портом. Но, очевидно, дела его в последнее время шли в гору, так что он смог переселить свою фамилию в собственный дом, судя по всему, недавно купленный. Несмотря на приглашение, мое посещение оказалось сюрпризом. Впрочем, то что я не взял с собой свиты, вне всякого сомнения, пришлось хозяевам по вкусу. Увидев, кто именно почтил его визитом, Олле немедленно построил семью и начал представлять мне домочадцев одного за другим.
  - Это, ваше величество, моя супруга Астрид, - торжественно произносит Юхансон, показывая на сухопарую тетку с довольно таки лошадиным личиком.
  Я благосклонно киваю, и на шее фру Юхансон появляется бобровая шкурка. Подарок приходится, как нельзя, кстати, и любезный оскал супруги капитана над портом меняется на почти доброжелательную улыбку.
  - Это мой старший сын Магнус, - хозяин дома показывает на довольно рослого лоботряса пялящегося во все глаза на высокого гостя.
  Этого парня я, кажется, уже видел в конторе отца, где он безуспешно пытался изображать писца. Не, с такими плечами хорошо топором махать, а не пером скрипеть. Хлопаю надежду и опору Олле по плечу и перехожу к следующему члену семьи.
  - Это моя старшая дочь Кайса.
  Вполне зрелая девица застенчиво приседает в книксене и тут же удостаивается воротника из ярко-огненной лисы. Получив подарок, девушка краснеет так, что становится одного с ним цвета, и я не могу удержаться, чтобы ей не подмигнуть.
  - У вас очень красивая дочь, гере Юхансон, - говорю я, обернувшись к Олле, тщетно пытаясь сообразить, в кого она такой уродилась. Поскольку ни господин капитан над портом, ни его лучшая половина, совершенно не напоминают очаровательную фрекен Юхансон.
  - Благодарю вас, ваше величество, - расплывается в улыбке счастливый отец, - но, право же, не стоило...
  - Что за вздор вы говорите, дружище, ваша дочь - девица на выданье и определенно нуждается в хорошем приданном. Клянусь честью, счастлив будет тот, за кого она согласится выйти замуж. К сожалению я давно покинул Москву, в противном случае это был бы не воротник, а шуба и не из лисы, а из соболя. Впрочем, если мы сделаем все, что я запланировал, вы вполне сможете купить ей эту шубу сами, и еще останется.
  Услышав про дела, Олле засуетился еще больше, и в темпе представив еще двух мальчиков и совсем уж маленькую девочку, пригласил всех к столу. Тут возникла заминка. Дело в том, что по обычаю, перед трапезой самый старший должен благословить пищу. Самый старший, как вы понимаете, в данной ситуации был я, но беда в том, что мое вероисповедание с некоторых пор изменилось. Впрочем, мое величество довольно трудно смутить и я спокойно прочитал "Отче наш" по-немецки, после чего благословил всех присутствующих и наконец-то смог добраться до еды.
  На еде надо остановиться подробнее. Традиционной шведский стол начинается с рыбы, в данном случае это была маринованная селедка, и я с удовольствием отдал должное этой немудреной закуске. Следом подали, так называемый "весенний пирог" со скумбрией. Весенним его так называют оттого, что именно по весне к побережью Швеции подходят косяки этой рыбы. Не могу сказать, что люблю пироги с рыбной начинкой, но его вкус показался мне просто божественным. Вот что значит идти в гости на голодный желудок! Затем, наконец пришло время горячего и я с удовольствием вгрызся в кусок свинины поданный с пюре из репы, жалея при этом лишь о том что картошка не получила еще распространения в Европе. Насытившись, мы выпили по изрядному фужеру глинтвейна и, придя в доброе расположение духа, отправились в кабинет хозяина переговорить о делах.
  - Итак, ваше величество, собирается произвести в Швеции большие закупки?
  - Скажу вам больше, дружище, я собираюсь делать это на постоянной основе. Поставлять товары сюда, вы возить отсюда... вот ознакомьтесь с моим списком, это то, что необходимо прямо сейчас.
  - О, весьма не дурно, - протянул швед, бегло просмотрев поданную ему бумагу, медь, железо, мушкеты. Скажите, а как вы собираетесь расплачиваться?
  - У меня есть небольшие средства.
  - О, да, конечно, вы женаты на нашей принцессе, а она богатейшая женщина в Швеции...
  - Я еще имперский князь и одновременно царь довольно немаленького государства.
  - Ваше величество, я вовсе не хотел вас хоть как-то обидеть. Я просто хотел узнать планируете ли вы расплачиваться деньгами или же товарами.
  - Ах вот вы о чем. Можете быть вполне спокойны, за эту поставку расплатится город Рига.
  - О, у вас есть еще фугерровские чеки? Хотя о чем это я, такой человек как вы, ваше величество, никогда не остается в накладе. Впрочем, если позволите, один совет. Обналичьте эти чеки, как можно скорее, может быть, даже немного потеряв на размене. У Фуггеров сейчас не лучшие времена.
  - Пожалуй, я воспользуюсь вашим советом. Признаться, подобные мысли уже посещали меня. Именно поэтому я хочу закупиться как можно скорее и здесь в Швеции.
  - А я то, старый дурак, все думал, отчего вы хотите приобрести часть товаров здесь, а не в Голландии. Там ведь дешевле.
  - И поэтому тоже. К тому же, я женат на сестре вашего короля, а не тамошнего штатгальтера. И знаком с вами, а не с капитаном над портом Антверпена.
  - О, знакомство с вами большая честь!
  - И большая прибыль, не так ли? Не тушуйтесь, дружище, я не имею ничего против оплаты честно оказанных услуг, а ваши услуги мне еще понадобятся. Это и фрахт, и таможенные документы, и всякие сборы. Мне просто необходимо чтобы указанные грузы были доставлены как можно скорее в переделы моего царства.
  - Понимаю.
  - Прекрасно, я рад, что мы с вами понимаем друг друга. Мне просто необходим такой компаньон как вы.
  Проговорив это, я протянул руку господину Юхансону, которую он тут же с чувством пожал.
  - Ваше величество, коль скоро мы компаньоны, позвольте мне предупредить вас еще кое о чем.
  - Предупредить?
  - Именно так. Не знаю даже с чего начать...
  - Начните с начала, друг мой.
  - Как вам будет угодно, началось все с того момента как вы высадились на наш берег. Многие видели большие ящики, которые ваши люди тащили в ваш дом. Разумеется тут же поползли слухи, но это пустяки. Хуже стало, когда в портовых тавернах появились матросы с зафрахтованного вами судна. Они стали рассказывать, как вы захватили Ригу, и какую контрибуцию получили с нее.
  - Да, - рассмеялся я, - досужим сплетникам только дай возможность пересчитать денежки в чужих карманах!
  - Это так, разумеется, - продолжил гнуть свою линию Олле, - но куда как больше слухов о некой ведьме, которую вы якобы избавили от костра. И которая заплатила вам за это сдачей Риги.
  - Боже какой вздор!
  - Это мы с вами, ваше величество, понимаем что эти слухи - вздор, а вот чернь и некоторые из священнослужителей подхватили эти слухи и продолжают их распространять более всего упирая при этом на козни врага рода человеческого.
  - Да, пожалуй, что вы правы. При должной фантазии не трудно будет представить эту историю в невыгодном свете.
  - Именно так, ваше величество.
  - Впрочем, я не думаю оставаться в Стокгольме слишком долго и давать пищу досужим сплетникам. Мне нужно как можно скорее возвращаться, ибо государственные дела не ждут.
  - Понимаю.
  - Так что, дорогой друг, какое-то время мои интересы придется представлять вам. Я ведь могу на вас рассчитывать?
  - Почту за честь!
  - Прекрасно. Что же, поскольку о делах мы с вами договорились, мне, пожалуй, пора прощаться.
  - Ну, зачем же прощаться, ваше величество, надеюсь еще не раз видеть вас своим гостем, - расплылся в льстивой улыбке Юхансон.
  - Как-нибудь, непременно. Сейчас же мне пора идти. Говорят, в вечернее время здесь не слишком спокойно. Причем, драки случаются даже с портовой стражей.
  - О, вы уже слышали об этом досадном инциденте?
  - Да, что-то такое говорил мой шкипер, кстати, а это правда, что зачинщик драки - поляк?
  - Поляк? Очень может быть, во всяком случае это многое объяснило бы.
  - А как его имя?
  - Если честно не помню, кажется, Матеуш ... нет, не помню. А почему вас заинтересовал этот негодяй?
  - Ну, мы же воюем с Польшей и поляк в шведских войсках меня немного удивил.
  - Ну, такое случается. Вам ли не знать, что среди наемников кого только нет!
  - Да, вы правы, иной раз даже принцы случаются, - вздохнул я глядя на шведа с постным видом, после чего мы дружно расхохотались.
  - Да, уж, я помню когда вы впервые появились в Швеции, рассчитывая предложить свою шпагу покойному королю Карлу.
  - Славные были денечки, гере капитан над портом! Как вы думаете, этого поляка уже повесили?
  - Вот еще, если всех подряд вешать, то кто же будет ворочать веслами на королевских галерах!
  - Так он уже на галере?
  - Полагаю - да.
  - Туда ему и дорога.
  - Несомненно. Кстати, ваше величество, если хотите мой сын проводит вас до дому.
  - Не стоит дружище.
  Покинув дом Юхансона, я быстрым шагом направился к галерной пристани. Дело шло к вечеру, и нужно было торопиться. На мое счастье там была одна единственная большая галера, на которую усиленно таскали грузы какие-то оборванные личности под присмотром матросов, которыми командовал офицер в синем мундире.
  - Добрый день, гере лейтенант, - поприветствовал я его.
  - Какой к черту он добрый, сударь, - недовольно откликнулся он сиплым голосом, - мы еще с утренним приливом должны были отправиться в Улеаборг, а вместо этого до сих пор грузимся разным вздором. У вас какое-то дело?
  - Пожалуй, что да. Это вы капитан этой славной галеры?
  - Как вы сказали, славной галеры? - Засмеялся булькающим смехом швед, - да уж, нашли славную, нечего сказать! Нет, командует этой старой лоханкой капитан Эренсфельд.
  - Я могу его видеть?
  - Вы-то точно сможете, а вот сможет ли он увидеть вас, большой вопрос. Он сейчас набирается пивом в ближайшем портовом кабаке и, держу пари, сейчас не сможет отличить вашу милость от своей кружки.
  - Тогда, может быть вы, сможете мне помочь?
  - Смотря, что вы хотите, сударь.
  - Я ищу одного человека, его должны были перевести на галеры из королевской тюрьмы.
  - Вы полагаете, в шиурму* попадают как-то иначе?
  - Это произошло в последние три дня. Солдат из студентов повздоривший с портовой стражей.
  - Из студентов? Пожалуй, я знаю о ком вы. Но какое вам, сударь, до него дело?
  - Ну, предположим, я его добрый дядюшка озабоченный судьбой своего беспутного племянника
  Офицер недоверчиво окинул меня взглядом и нахмурился. Скрестив руки на груди и широко расставив обутые в видавшие виды ботфорты ноги, швед придал своему лицу самое суровое выражение и громко спросил.
  - А вы не слишком молоды, чтобы быть его дядюшкой?
  - Видите ли, мой друг, - нимало не смущаясь, отвечал ему я, - для того чтобы быть дядей, ну или скажем отцом, совсем необязательно быть старше племянника или сына.
  - Как это?
  - Ну, можно венчаться с его тетей, или матерью...
  - Ах, вот вы про что, - засмеялся швед, - да уж, про такое я не подумал!
  - Ничего страшного, старина, главное, что недоразумение благополучно разрешилось. Так я могу увидеть своего родственника?
  - Это можно устроить, если...
  - Если я проявлю некоторую щедрость?
  - И это тоже, сударь, но главное, если не побрезгуете посетить эту славную, как вы выразились, галеру. Дело в том, что ваш "племянник" в данный момент изволит отдыхать в канатном ящике.
  - Что вы говорите, очевидно, мальчик проявил некоторую живость характера?
  - Вы, сударь, подобрали очень правильное определение. Я полагаю, когда ваш родственник, дал в морду корабельному профосу это была именно живость характера.
  - Гребец ударил профоса? - недоверчиво протянул я, - а разве он не был закован?
  - Удивительное дело, не правда ли? Вы правы, сударь, каторжников доставляют на галеру закованными в цепи, но эти цепи принадлежат королевской тюрьме. Поэтому по прибытии с них сначала снимают королевскую собственность, а потом заковывают в цепи принадлежащие галере.
  - Социализм - это учет, - пробормотал я про себя.
  - Что вы сказали, сударь?
  - Продолжайте гере лейтенант, ваша история очень занимательна.
  - Для кого как, ваша милость, бедняга Улле, это наш профос, что-то сказал вашему родственнику и тот в один удар лишил его половины зубов, а еще он потом долго блевал, как новичок во время своего первого шторма, и до сих пор двигается с трудом. Именно поэтому ваш "племянник" до сих пор жив. Улле очень просил сберечь его до своего выздоровления, чтобы иметь возможность лично спустить с него шкуру.
  - Да уж, я всегда подозревал, что у моей родни много талантов, но вот чтобы настолько много... ладно, я все-таки хотел бы увидеть его.
  Шведский офицер сделал вид, что решает в уме сложнейшую математическую задачу и решал ее до тех пор, пока я не подкинул в воздухе серебряный талер. Лейтенант тут же выбросил вперед руку, продемонстрировав недюжинную реакцию, и едва успевшая сверкнуть монета исчезла в его широкой ладони. Через пару минут мы уже поднимались по сходням, а швед давал указания вахтенным привести арестованного.
  Вскоре те притащили изможденного человека в невообразимых лохмотьях. От падения его удерживали только руки провожатых, а обритая наголо голова бессильно клонилась вперед.
  - Матвей Фомин? - спросил я его по-русски, подойдя как можно ближе.
  В нос остро ударил запах, какой бывает только у галерных гребцов вынужденных житье, спать, есть, и испражняться в тесноте трюмов не имея возможности выйти на свет божий.
  - Был когда-то Матвей, - еле слышно прошептал заключенный, - а теперь вот кличку дали ровно собаке.
  - Бывает, - сочувственно покивал я, - а профоса-то, зачем ударил?
  Голова Фомина медленно поднялась, и в потухших глазах на мгновение вспыхнул, совсем было погасший огонь. Изможденные губы сложились в кривое подобие улыбки и, едва двинувшись, шепнули:
  - Легкой смерти захотел...
  - Не получилось бы легкой, Матвей.
  - Один раз можно и потерпеть..., а ты чего пытаешь меня, ты поп что ли?
  - Ага, не рукоположенный только.
  Договорив это, я вернулся к лейтенанту, с интересом наблюдавшему за нашей беседой.
  - Я смотрю, сударь, вас не испугали ни вид, ни запах вашего "племянника"?
  - Я, как и вы, мой друг, солдат, и меня трудно испугать видом человеческих страданий или запахом гниющей плоти.
  - Да уж, видно, что вы, ваша милость, видали разные виды. Кстати, я не спросил, как вас зовут.
  - Вряд ли мы когда-нибудь еще встретимся лейтенант, так что, зачем вам мое имя. Впрочем, может звать меня господин Ганс. Скажите, могу ли я как-то помочь своему бедному родственнику?
  - Помочь человеку, осужденному королевским судом? - Переспросил швед, - нет, это решительно невозможно!
  - А как вы поступите с ним, если он, не дай бог, умрет? Скажем, на переходе к Улеаборгу.
  - Тогда его похоронят в море, привязав к ногам ядро.
  - Неудивительно, что Швеция такая бедная страна, раз уж по такому ничтожному поводу тратится целое ядро!
  - У вашей милости, господин Ганс, есть какое-то предложение?
  - Да, я бы предложил сохранить это ядро для более подходящего случая. Скажем, для какой-нибудь славной стычки на волнах.
  - Бедняга Улле очень огорчится, если ваш "племянник" умрет, прежде чем он с ним посчитается.
  - Ну, может быть, пригоршня серебряных монет утешит вашего профоса?
  - Возможно, но он не единственный кто будет оплакивать эту безвременную кончину.
  - Содержимого это кошелька, - подкинул я в воздухе мешочек, - хватит, чтобы устроить достойные поминки?
  - Вряд ли, там больше полусотни талеров, - пожал плечами швед.
  - Скажите свою цену, гере лейтенант.
  - Я полагаю, господин Ганс, что сумма в триста талеров поможет смириться нам с потерей в шиурме.
  - Однако! Друг мой, а сумма в сто талеров не сможет утешить вашу скорбь?
  Каменное лицо шведа совершенно четко демонстрировало, что торг в данной ситуации неуместен. Вздохнув, я наклонил голову в знак согласия.
  - Хорошо, но у меня нет такой суммы при себе.
  - Тогда вам надобно поторопиться.
  - Я потороплюсь, но помните, что вы взяли задаток гере...?
  - Лейтенант Свенсон, старший офицер на этой галере, к вашим услугам!
  *Шиурма - команда гребцов.
  ***
  На следующий день я напутствовал Семена Буйносова, отправлявшегося в Новгород следить за тем, как шведы будут выводить свои войска.
  - В добрый путь, князь Семен, смотри за шведом крепко. Служба твоя трудная, по лезвию ножа пройти надо. И грабежа не позволить и ссоры не допустить. Сам понимаешь, нельзя нам с ними сейчас ругаться. Особенно приглядывай за губернатором Спаре - та еще сволочь! Помогать тебе будет наш полоняник выкупленный. Он и языки знает и обращение немецкое, так что пригодится. Однако помни, он нам человек еще неведомый и потому за ним тоже приглядывай.
  - Государь, это ты на его выкуп такую прорву деньжищ ухлопал? - не утерпел стоящий рядом Романов, - шутка ли три сотни ефимков!
  - На него, на него Миша.
  - Многовато выкупа, - покрутил головой Буйносов, - чай не князь!
  - Как сказать, Семен, все же учен, да за границей жил. Такой человек может быть полезен. Да и православного из полона выкупить - дело, по любому, богоугодное.
  - А он точно не опоганился?
  - Если и согрешил, то покается, а если покается, глядишь, и спасется!
  - А может, лучше у короля попросить было вернуть нашего человека-то?
  - Знаете, ребятки, когда часто за других просишь, того и гляди скоро за себя просить придется. Король Густав мне, конечно, не отказал бы, да только я ему потом вроде как должен буду, и кто его знает, что он в ответ попросить может. Может триста ефимков по сравнению с тем совсем пустяк будет. Не говоря уж о том, что пока я во дворец попал бы, да с королем переговорил бы, эта проклятая галера уже бы в Финляндию отплыла, и пережил бы Матвей это плавание или нет - бог весть.
  - Прости, государь, что спросили. На все твоя царская воля, а мы твои холопы!
  - Э, нет, князь Семен, не рабы вы мне. Рабы дел своего господина не ведают и не творят их, а бывает знают, но не делают*. Я же вас, как видишь, во все посвятил и надеюсь на вас и вашу службу. Верно говорю, Миша?
  Романов кивнул и, помявшись, спросил:
  - Отчего ты сам на ту галеру ходил?
  - А кого послать Миша? Ни ты, ни Семен языка не ведаете, а по Генриху за версту видно, что он простой солдат, с ним бы и разговаривать никто не стал.
  - Плохо мы службу правим, - пригорюнился рында, - и поручить ничего нельзя.
  - Нет, дружок, просто бывают такие дела, которые не всякому человеку поручить можно. Сам виноват, не взял с собой никого.
  - Это ты про Панина? - в голосе Романова мелькнула нотка ревности.
  - Скорее про Михальского, но они с Федькой сейчас в другом месте службу правят. Да такую службу, что если они невредимы, вернутся, то только по великой божьей милости, какой я, многогрешный, навряд ли достоин. Ладно, хватит об этом, давай прощаться, князь Семен.
  - А чего, прощаться, - жизнерадостно воскликнул Буйносов, - я чаю скоро свидимся!
  - Твои бы слова, да богу в уши.
  Обняв на прощание своего посланника, я какое-то время смотрел, как он упругим шагом идет к шлюпке. Вместе с ним отправилось большинство взятых со мной в Швецию московских рейтар, семья Каупушей, да еще несколько человек из числа "вечных подмастерьев", соблазненных щедрой платой обещанной мной. Были среди них оружейники, литейщики, кузнецы и даже один подштрейгер - помощник горного мастера. Говоря по чести, я не совсем уверен в их квалификации, а потому предупредил, что ее придется доказывать делом в Москве.
  Со мной остался десяток драгун во главе с капралом Генрихом, да Михаил Романов и полтора десятка русских ратников. Почему я так сократил охрану? Сам не знаю. Может, расслабился, а может еще что. Скорее всего, полагал, что с малым отрядом проще будет исчезнуть, так же внезапно, как и появился. Пока король Густав Адольф спешно готовил свою армию для экспедиции в Ригу, я присматривался к шведской организации, которая, прямо скажем, не впечатляла. Войска задерживались и прибывали некомплектными. Припасов не хватало, и качество их оставляло желать лучшего. Корабли, выделенные для перевозки десанта, явственно просили ремонта. Глядя на все это безобразие мелькала мысль, что без отзыва армии Спаре из Новгорода у шведов все равно ничего бы не получилось, и я самую малость переплатил. Впрочем, дальнейшие события заставили меня забыть об этих мыслях.
  Началась та последняя неделя моего пребывания в Стокгольме просто прекрасно. Рано утром ко мне прибежал посыльный от капитана над портом Юхансона и сообщил, что на рейд прибыли корабли канцлера Оксеншерны. Не теряя ни минуты, я отправился в порт, в надежде первым встретится с Акселем. К моему удивлению канцлер был уже на пристани, но не торопился покинуть ее, а ожидал со свитой прибытия небольшой идущей к берегу на веслах. Сама пристань была окружена солдатами не дававшим пройти на нее немаленькой толпе зевак.
  - Что случилось, любезный, - спросил я у одного из них, - отчего такое столпотворение?
  - Как, вы не знаете, ваша милость? - Удивился тот, - да ведь это вернулась из Мекленбурга наша добрая принцесса Катарина!
  Возможно впервые я пожалел о своей привычке скромно одеваться и обходится без свиты. Для всех я был просто молодым дворянином, которых немало ходит по улицам столицы в поисках развлечений. Оглянувшись по сторонам, я заметил сложенные пирамидой бочки, очевидно приготовленные к погрузке на один из кораблей. На самую верхушку этого сооружения забрался какой-то оборванный мальчишка, глазевший со своего наблюдательного пункта за происходящим и громко кричавший обо всем увиденном собравшимся вокруг.
  - Сморите, смотрите принцесса сидит в барке, - сообщил он своим слушателям когда я подошел.
  - А какова она собой? - Поинтересовался кто-то из них.
  - Ты что, дурак? - последовал немедленный ответ, - всякому ведь известно, что наша принцесса настоящая красавица! А еще она набожна и добродетельна, даром что старый король выдал ее за этого чернокнижника герцога Мекленбургского!
  - Полегче, сопляк, - простуженным басом отозвался какой-то моряк, - герцог-странник может и не самый набожный из немецких князей, но он храбрый малый и устроил датчанам славную взбучку.
  - Конечно, устроил, - не остался в долгу стоявший на бочках гаврош, - чего бы ему не устроить, когда он знается с нечистой силой? Или вы думаете, его просто так царем московиты выбрали?
  Какое-то время я с изумлением слушал их перепалку, но к счастью мальчишка вскоре отвлекся на новое событие.
  - Принцесса вступила на шведскую землю!
  - Эй, парень, она одна? - не вытерпел я.
  - Как это одна, - изумился он, - конечно с ней свита и охрана.
  - Чтобы тебя чума взяла, мелкий мерзавец, я тебя спрашиваю с ней ли маленький принц?
  - Так бы сразу и сказали, ваша милость, да, одна из женщин, видать кормилица, держит на руках ребенка. Верно это маленький Карл Густав.
  - Благодарю, - отозвался я и кинул гаврошу монетку.
  - И вам спасибо, ваша милость, - прокричал тут же попробовавший ее на зуб мальчишка, - сразу видно что у вас хорошие деньги, не то что у этого герцога-странника.
  В другой раз я бы не спустил подобной дерзости, но сейчас мне было не до того. Странное лихорадочное чувство овладело мной. Здесь, совсем рядом со мной жена и маленький сын, которого я еще ни разу не видел. Да плевать я хотел на пересуды уличных мальчишек! Я должен как можно скорее увидеть их и вся королевская гвардия не сможет мне в этом помешать!
  Тем временем показались кареты в окружении всадников, которые бросились оттеснять толпу, давая им проезд. Три золотые короны на дверцах и попонах лошадей не оставляли сомнений в их принадлежности. Вскоре кареты благополучно добрались до пристани, и высокопоставленные пассажиры принялись занимать в них места. Когда все разместились, форейторы принялись щелкать своими бичами, разворачивая экипажи, а конные драбанты приготовились снова расчищать им путь. Наконец, все было готово к движению, но обнаружилось что путь каретам преграждает одинокий всадник.
  - Сударь, - сурово закричал командир драбантов, - извольте дать дорогу шведской принцессе!
  - С охотой, мой друг, - тут же отозвался я, - но прежде научитесь правильно произносить ее титул.
  - По-вашему, я неправильно произношу титул ее высочества?
  - Разумеется, вы назвали ее шведской принцессой, а правильно говорить - русская царица!
  Швед удивленно посмотрел на меня, потом его взгляд скользнул на коня и задержался на вальтрапе синего цвет с тремя золотыми коронами. И конь, и сбруя принадлежали королевским конюшням и были присланы мне по приказу Густава Адольфа для торжественного проезда к дворцу трех корон, после которого я "позабыл" их вернуть.
  - Ваше королевское высочество? - узнал меня наконец командир драбантов.
  - И царское величество!
  - Прошу прощения, ваше величество, но что вы здесь делаете?
  - Жену встречаю.
  Тем временем задержка привлекла внимание высокородных пассажиров, и канцлер велел адъютанту узнать, в чем дело. Тот кинулся к начальнику стражи, начальник стражи, в свою очередь, к командиру драбантов и вскоре все трое несколько озадачено стояли передо мной. Первым вышел из ступора командир драбантов. Он посторонился, и эффектно отсалютовав шпагой, во все горло закричал: - "Дорогу царю Московскому!"
  Услышав, кто именно преградил путь кортежу, зеваки как по команде замолкли и уставились на меня. Я же, тронув конские бока шпорами, двинулся вперед, пытаясь на ходу догадаться в какой именно карете находится Катарина. Между тем зрители стали понемногу выходить из ступора. Первым очнулся какой-то пожилой моряк в помятой шляпе.
  - Да здравствует, герцог Мекленбургский! Слава победителю датчан!
  Несколько человек его поддержали и я, обернувшись, помахал рукой своим сторонникам. Впрочем, их было не так много. Большинство же безмолвствовало глядя на меня с отстранённым любопытством, а некоторые и вовсе со страхом. Тут из первой кареты выглянул сам Аксель Оксеншерна и, удивленно покачав головой, кивнул на следующий экипаж.
  Буквально выпрыгнув из седла, я подбежал к ней и рывком открыл дверцу.
  - Ну, здравствуй, - неожиданно хриплым голосом проговорил я.
  Из кареты на меня немного удивленно смотрела суровая шведская принцесса. За ней виднелись слегка испуганные женщины, очевидно камеристка и кормилица, но я не обратил на них ни малейшего внимания, во все глаза глядя на Катарину.
  - Добрый день, ваше царское величество, - ровным голосом отвечала она, - очень мило, что вы нашли время встретить нас.
  - Ваш возможный приезд, моя царица, единственная причина по которой я до сих пор в Стокгольме, - попытался не уступить в учтивости я, - вы не хотите выйти ко мне?
  Кивнув, Катарина встала и попыталась выйти, но это было довольно трудно сделать в длинном платье, тем более что я не догадался опустить специальную ступеньку, а форейтор еще не понял что происходит. Недолго думая я подхватил принцессу за талию и аккуратно спустил на землю. Наши глаза оказались друг против друга, мои руки продолжали держать ее, и я не смог удержаться, чтобы не поцеловать ее. Губы ее, сперва плотно сжатые, поддались и мы, не обращая внимания на окружающих, принялись целоваться. Наконец, минуту или две спустя, нам удалось остановиться и Катарина, тяжело дыша, пробормотала:
  - Боже, на нас все смотрят.
  - Пусть завидуют.
  - Вы сумасшедший!
  - Да, я сошел с ума за время нашей разлуки. И мое душевное здоровье не вернется, пока я не увижу плод нашей любви - нашего сына!
  Какой женщине неприятно слышать, что ее любят и что она сводит своего мужчину с ума? Катарина не была исключением, и глаза ее засветились от счастья. Повинуясь приказу, кормилица подала мне сына, и я подхватил его на руки. Видя незнакомого человека, годовалый бутуз попытался вывернуться, и когда это не получилось, открыл рот и принялся плакать. Не обращая на это внимания, я жадно разглядывал своего сына.
  - Иоганн, вы напугали его, - мягко проговорила принцесса, - будет лучше, если вы вернете его Анне.
  Дальнейшие события я помню не слишком хорошо. В памяти мелькают какие-то разрозненные отрывки. Вот я отдаю сына кормилице, вот подсаживаю не ожидавшую такого поворота принцессу на своего коня и, вскочив следом в седло, даю ему шенкелей. Вот мы быстро скачем по улицам в направлении дворца трех корон. Вот Густав Адольф и вдовствующая королева Кристина удивленно пытаются понять, откуда мы взялись. Вот мы, наконец-то оказываемся в нашей спальне наедине...
  Утром я как обычно просыпаюсь не свет ни заря. Катарина посапывает рядом, доверчиво прижавшись к моей груди. Кажется, что не было нашей разлуки полной походов, битв и прочих опасностей. Не было земского собора, выборов царя, осады Смоленска, взятия Риги. А были только я, она и наш маленький сын. Робкое утреннее солнце пытается пробиться сквозь тяжелые шторы на высоких стрельчатых окнах. Стараясь не потревожить жену, я тихонько высвобождаюсь из ее объятий, но она тут же просыпается.
  - Иоганн, вы куда?
  - Я хочу увидеть нашего малыша. Не понимаю, как я мог столько времени быть вдали от вас с ним.
  - Он, наверное, спит, они с Анной должны ночевать в соседней комнате.
  - Должны?
  - Боже, я ужасная мать! Встреча с вами настолько выбила меня из колеи, что я не знаю толком, где мой сын.
  - Вы чудесная мать, Катарина, а еще прекрасная жена. Нежная, трепетная и страстная. И если мы и увлеклись немного нашей встречей, то виновата в этом исключительно наша разлука. Надеюсь, впрочем, что она последняя.
  - Я тоже на это надеюсь, мне надо многое рассказать вам о том, как обстоят дела в нашем княжестве.
  - Непременно, у нас вся жизнь впереди, в течение которой мы будем растить наших детей, управлять нашими землями и народами. Основывать города, отправлять в далекие страны корабли и посольства. А хотите, я построю для вас прекрасный дворец?
  - В Москве нет дворца?
  - Есть, конечно, он не похож на этот, но все равно очень красив, и непременно понравится вам.
  - Когда мы отправимся?
  - Ну, я полагаю, сначала мы позавтракаем, а затем можно двигаться в путь.
  - Боже мой, Иоганн, вы все тот же несносный шутник!
  - Я не шучу, Катя, я действительно бросил бы все и немедленно отправился на Русь.
  - Как вы меня назвали?
  - Так звучит твое имя по-русски. Катя, Катюша, Екатерина. Привыкай.
  - Скажи, мне нужно будет сменить веру?
  - Скорее всего, да! Пусть тебя это не тревожит. Православные такие же христиане, как и лютеране. Может быть, даже в чем то лучше.
  Мы еще долго разговаривали, пока кто-то из прислуги не набрался храбрости и не заглянул тихонько в спальню. За дверью немедленно раздался крик: - Их высочества проснулись! Затем послышалась какая-то суета, раздался топот ног и наконец, к нам пожаловала толпа камеристок, служанок, камердинеров и еще бог знает кого. Спальню немедленно перегородили ширмами, превратив большую и светлую комнату во множество маленьких закутков. С одной стороны женская часть прислуги вертелась вокруг Катарины, с другой королевские камердинеры пытались одеть меня, очевидно позаимствовав некую часть королевского гардероба. Увы, из этой затеи ничего не вышло, поскольку я был на голову выше своего венценосного родственника и несколько шире в плечах. Так что костюм остался прежним и лишь свежий кружевной воротник придал ему немного торжественности.
  - Иоганн, а где ваши слуги? - поинтересовалась принцесса, которой очевидно успевали доложить о происходящем.
  - Вы же знаете, душа моя, что я неприхотлив как спартанец.
  - Да, но вы теперь русский царь и вам просто необходима свита.
  - Мои русские спутники большей частью отправились выполнять различные поручения. Остальных я надеюсь вам представить в самое ближайшее время.
  - Они достаточно высокого рода?
  - Скажу просто, мой нынешний телохранитель был одним из претендентов на престол. Причем с довольно большими шансами на победу.
  - И вы сделали его телохранителем?
  - Это называется - рында. Почетная охрана во время торжественных приемов. Ими могут быть только самые знатные юноши в царстве.
  Вскоре "таинство" моего одевания было закончено. Куафер честно попытался выполнить свой долг и завить мне волосы, но встретив мой взгляд стушевался и решил что я и без того выгляжу бесподобно.
  - Моя царица, - воскликнул я, оглядев себя в довольно мутное и неровное зеркало, - я готов!
  - Ваше величество, - последовал немедленный ответ, - это совершенно невозможно, мы только начали!
  - Не буду мешать вам, мадам. С вашего позволения я займусь делами. Если мне не изменяет память, я видел в вашей свите господина фон Радлова. Было бы любопытно узнать о новостях из нашего герцогства.
  - Когда только вы успели его заметить, ваше величество! Впрочем, вы правы, ваш канцлер счел своим долгом сопроводить меня. Кстати, если он будет жаловаться на уменьшение доходов - знайте, это сущая ерунда!
  - Вот как, а что он пытался?
  - Разумеется, впрочем, как и наша тетушка, герцогиня София. Хотя, полагаю, это у нее старческое. В основном же, наши дела столь превосходны и что и желать лучшего, все равно, что роптать на божье провидение!
  - Ну, хоть где-то дела идут хорошо, - тихонько вздохнул я и вышел из спальни.
  Господин фон Радлов в очередной раз подтвердил свою репутацию незаменимого человека. Прекрасно одетый и благоухающий парфюмом он ожидал меня с такой неподдельной радостью на лице, как будто готовился к этому всю ночь. Разразившись пышным приветствием, в котором выразил переполнявшее его счастье лицезреть мою особу и необычайную гордость моими победами, канцлер выразил готовность служить мне.
  - Рад вас видеть, друг мой, - отвечал я на его славословия, - насколько я понимаю, дела в герцогстве идут неплохо?
  - Совершенно справедливо, - с готовностью согласился он, - я готов немедленно представить вашему королевскому высочеству, простите, царскому величеству подробнейший отчет.
  - Можно без "простите", барон. Оттого что я стал царем, я не перестал быть вашим герцогом. Кстати, как подданные восприняли мое избрание на престол?
  - Сказать по правде, ваше величество, о ваших невероятных подвигах и великих победах приходило столько известий, что...
  - В них не сразу верили?
  - Скорее к ним привыкли. Так что ваша коронация в Москве не выглядела чем-то из ряда вон выходящим.
  - Понятно, теперь главный вопрос: как умер мой кузен?
  - Как настоящий христианин!
  - Значит, лучше чем жил. Однако, меня интересует скорее отчего он покинул наш мир?
  - В жизни и смерти волен лишь господь.
  - Вне всякого сомнения, вы правы, однако у господа-бога частенько случаются помощники. Судя по вашей уклончивости в этом случае так и было.
  - Вовсе нет, государь, ваш кузен герцог жил в последнее время весьма уединенно и почти никого не принимал. В делах княжества он также не принимал участия, единственное его занятие состояло в посещении могилы герцогини Маргариты Елизаветы и их родившегося мертвым ребенка.
  - Вы хотите сказать, что мой кузен умер от тоски?
  - Я этого не говорил, - тут же пошел на попятный канцлер, - разумеется, он тосковал по безвременно ушедшей супруге, но...
  - Но, не чрезмерно, я правильно вас понимаю?
  - Именно так. У него был хороший аппетит, он много читал, а тех немногих кого он удостаивал аудиенцией, принимал весьма приветливо. Ничего не предвещало столь печального конца, но кто мы такие, чтобы судить о воле всевышнего!
  - Иными словами, вы не знаете, как умер мой кузен?
  - Увы! Могу лишь сказать, что рядом с ним в последнее время не было чужих. И проведенное расследование со всей определенностью исключило возможность отравления либо какого-то другого злого умысла.
  - Все страньше и страньше. Так вы говорите, что было проведено расследование?
  - Разумеется, но ничего заслуживающего внимания не было обнаружено.
  - Понятно, ну что же, так - значит так. Есть что-нибудь еще, что мне необходимо знать?
  - Полагаю, нет, впрочем, если у вашего величества возникнут вопросы я всегда готов на них ответить.
  - Хорошо, но у меня буду к вам кое-какие поручения.
  - Всегда к услугам вашего величества, - очередной раз поклонился фон Радлов.
  - К сожалению, у меня сейчас нет возможности заниматься делами герцогства лично, однако это не означает, что мне нет дела до моей Родины. В мирный договор заключенный между мной и его шведским величеством королем Густавом Адольфом включен пункт о правах и преимуществах мекленбурских коммерсантов в балтийской торговле. Я полагаю, что участие в торговле с русским царством, а в перспективе Персией и Индией благотворно скажется на экономике как Ростока, так и всего герцогства в целом.
  - Вне всякого сомнения, государь.
  - Доведите до сведения всех заинтересованных лиц, что я обещаю свое покровительство и защиту всем пожелавшим торговать в нашем царстве. Кроме того, как вам вероятно известно, у меня имеется определенный дефицит специалистов в некоторых областях знаний. Медиков, инженеров, горных мастеров и многих других. Так что мои подданные, обладающие нужными навыками могут рассчитывать, что их способностям найдется применение. Я бы даже сказал, хорошо оплачиваемое применение.
  - Весьма важное замечание, государь, но боюсь, что у нас нет горных мастеров, хотя прочие специалисты, несомненно, найдутся.
  - Ничего страшного, как говорят мои новые подданные: будет день - будет и пища. Начнем с малого, в Ростоке необходимо найти место под русскую факторию. Дом, несколько складов, для начала, я полагаю, хватит. Если дела пойдут хорошо ее, возможно, будет расширить. Кроме того, в самом скором времени, я начну присылать в молодых людей для учебы в местном университете.
  - Ваш посланник, господин Рюмме, говорил что вы, ваше величество, намереваетесь открыть университет в Москве.
  - Одно другому не мешает, барон.
  - Да, но он говорил о необходимости послать учителей для этого учебного заведения.
  - Я думаю, среди закончивших обучение студентов найдется несколько человек пригодных для подобной миссии. Они составят костяк преподавателей, затем к ним присоединятся отучившиеся в Ростоке русские.
  - Понимаю, государь, а как много студентов вы собираетесь прислать?
  - Для начала - человек пять.
  - Для начала?
  - Разумеется, это будет не разовая акция. Русские студенты будут учиться на постоянной основе, по крайней мере, до той поры пока подобное образование не станет доступным в Москве.
  - Позволено ли мне будет спросить, кто оплатит их обучение?
  - Угадайте!
  - Как будет угодно вашему величеству.
  Вскоре нашу плодотворную беседу прервали приглашением посетить королевский завтрак. Собственно пригласили только меня, поскольку предполагался только узкий семейный круг. Кивнув на прощание склонившемуся фон Радлову, я вышел из комнаты.
  "Узкий семейный круг" меня несколько удивил. Как оказалось помимо Густава Адольфа и вдовствующей королевы в нашу с Катариной семью входят еще и канцлер Оксеншерна, а также епископ Глюк. Сказать это что меня удивило все равно что не сказать ничего. Причем, если старину Акселя ожидать следовало, то постная физиономия Глюка меня не на шутку раздражала. Сам завтрак прошел, впрочем, достаточно мирно. Воздав хвалу господу за ниспосланный нам хлеб насущный, присутствующие дружно заработали челюстями, воздавая должное мастерству королевских поваров.
  - У вас завидный аппетит, Иоганн, - одобрительно заметила моя венценосная теща, когда мы утолили первый голод.
  - Я солдат, матушка, - наклонил я в ответ голову, - а солдаты всегда голодны.
  - Чертовски хорошо сказано, - воскликнул Густав Адольф и тут же немного сконфузился, вспомнив, что поминать черта в присутствии епископа не стоит даже королю.
  Впрочем, вцепившийся зубами в кусок ветчины, преподобный Глюк не обратил на его слова ни малейшего внимания. Между тем Катарина, очевидно, стремясь перевести разговор на другую тему, спросила меня.
  - Как прошел ваш разговор с фон Радловым?
  - Замечательно, - охотно отозвался я, - лучше и быть не может.
  - Вот как - немного удивленно отозвался Аксель с другой стороны стола, - о чем же он вам поведал?
  - О процветании моего герцогства, разумеется.
  - Что же, в этом он не погрешил против истины, дела в Мекленбурге и впрямь идут неплохо.
  - Так значит, вам не понадобился тот военный контингент, который вы прихватили с собой?
  - Это была всего лишь разумная предосторожность, особенно учитывая обстоятельства смерти вашего кузена.
  - Обстоятельства смерти? Фон Радлов пытался уверить меня в том, что смерть эта была совершенно естественной.
  - Ваш кузен был благочестивым христианином, - постным голосом проговорил справившийся наконец с ветчиной Глюк, - я молился за него.
  - Милосердие к католикам делает вам честь, святой отец, - тут же отозвался я, - немногие слуги господни могут похвастаться подобным снисхождениям к этим еретикам.
  - Католикам, - чуть не поперхнулся епископ, - еретикам?
  - Вы не знали что мой кузен католик?
  - Э...
  - Так что вы думаете о смерти моего кузена? Интересно было бы узнать ваше мнение Аксель.
  - Я прибыл слишком поздно, чтобы проводить расследование, - дипломатично отозвался Оксеншерна, - кстати, я слышал, что покойный герцог собирался отринуть папизм.
  - Вероятно, католики узнали об этом и убили бедного герцога, - снова вылез Глюк.
  - Во всяком случае, показать народу вашего сына - наследника, - продолжал Аксель, не обращая внимания на епископа, - оказалось очень кстати.
  - Наследника принадлежащего к истинной церкви, - не унимался Глюк.
  - Что вы имеете в виду?
  - Ваше величество, - как можно почтительнее проговорил Оксеншерна, - его преподобие в чем то прав. Конечно, большинство ваших подданных привыкли к вашей экстравагантности, однако далеко не все положительно восприняли перемену веры. Не подумайте, что я вас осуждаю, совсем напротив, я полагаю их правильными и своевременными, но прошу, по крайней мере, пока, не настаивайте на переходе в православие вашей жены и наследника.
  Настроение присутствующих стремительно портилось, но моя теща попыталась исправить ситуацию.
  - Мне кажется, не стоит говорить за столом о покойниках и религиозных делах, - ледяным голосом проговорила она укоризненно глядя на всех присутствующих.
  - Вне всякого сомнения, матушка, - тут же поддержал я ее, однако епископа, стремящегося, во что бы это ни встало, вклиниться в разговор это не остановило.
  - Простите, ваше величество, но вопрос религии очень важен и необходимо разрешить его, как можно скорее!
  - На самом деле нет никакого отдельного религиозного вопроса, - отчетливо проговорил я, постепенно повышая голос, - есть вопрос сохранения нашей власти в Москве. Все очень просто, никакого другого царя кроме православного русские не потерпят! Это не обсуждается! Если Генрих IV сказал что Париж стоит мессы, то я готов, в свою очередь, заявить, что Москва стоит молебна! И если мой сын не будет православным, стало быть, он не будет царевичем и впоследствии не сможет стать царем.
  - Но вы могли бы способствовать распространению истинной веры среди диких московитов, - не унимался Глюк.
  - Эти, как вы выразились, дикие московиты, задолго до шведов отказались признать верховенство Папы Римского и ввели у себя богослужение на своем языке, не говоря уж о том, что христианство на Руси приняли тоже раньше вас. Но я не собираюсь вести теологические диспуты, а уж с вами так в особенности! В своем княжестве я ввел свободу вероисповедания для своих подданных, полагаю, она распространяется и на членов моей семьи.
  - Может быть, тебе следовало ввести такие же законы в Москве? - Спросил молчавший до сих пор Густав Адольф.
  - Не думаю, что это возможно сейчас, максимум что я могу, это разрешить открывать протестантские кирхи в местах проживания иностранцев. И это уже сделано, но в остальном я должен быть не менее православным, нежели Константинопольский патриарх.
  - Мы понимаем это, брат мой, - с сочувствием проговорил Густав Адольф, но ведь терять Мекленбург тоже не следует, а ведь ты и твой сын - последние Никлотичи.
  - Все это надо хорошенько обдумать, - подала, наконец, голос Катарина, - чтобы принять наилучшее решение из возможных.
  - Обдумать, конечно, необходимо, но у нас не так много времени. Густав, когда ты отправишься в Ригу?
  - Я рассчитывал отправиться завтра, но возвращение Акселя и Катарины...
  - Не стоит откладывать эту экспедицию, ваше величество, - встрепенулся канцлер, - такие города как Рига на дороге не валяются!
  - Что же, решено, откладывать не будем. Иоганн ты с нами?
  - Я хотел отправиться с вами лично, но теперь не знаю. Тащить жену и сына в осажденный город не слишком хорошая затея, а расстаться с ними сейчас выше моих сил.
  - Ты думаешь, Рига уже осаждена?
  - У меня нет оснований считать Гонсевского идиотом. Вряд ли он сумел набрать армию достаточную для штурма, но уж блокировать город он всяко сумел.
  - И что мы предпримем?
  - Я могу послать с тобой письмо с одним из моих людей. Скажем, Романова, фон Гершов и Вельяминов его знают...
  - Этого будет достаточно? Все же мы не игрушками меняемся.
  - Если это необходимо, то поезжайте, - мягко проговорила Катарина, как видно польщенная моими словами, - конечно, наша разлука затянулась, но вряд ли неделя-другая будет иметь большое значение.
  - Вы просто ангел, моя царица, - только и оставалось сказать мне.
  Наконец, начавший меня тяготить разговор прекратился. Поблагодарив за угощение, мы с Катариной откланялись и отправились в ее покои. Кормилица принесла нам маленького Карла Густава сразу протянувшего руки к матери, опасливо косясь на меня при этом. Это было так забавно, что я невольно засмеялся.
  - Не смейтесь, Иоганн, вы его пугаете, - попеняла мне Катарина, впрочем, и сама не сдержавшая улыбки.
  Малыш теме временем забрался к ней на колени и, почувствовав себя в безопасности, показал мне язык.
  - Ну, главному тебя научили, - улыбнулся я на это.
  - О чем вы? - удивилась принцесса.
  - О безусловном почитании родителей.
  - Иоганн, что вы такое говорите, наш сын еще очень мал! Не смейте сердиться на него!
  - Сердиться? Вот уж не думал. Как можно сердиться на этого меленького ангелочка?
  "Ангелочек" тем временем убедился, что его не собираются забирать от матери и принялся теребить бант, на ее рукаве, прилагая все возможные усилия, чтобы его оторвать. Все это было так забавно, что я снова не смог удержаться от улыбки.
  Увы, злодейка-судьба не дала времени, чтобы мой маленький сын хоть немного привык ко мне и перестал дичиться. Хотя я и договорился с Густавом, что проведу немного времени с семьей и догоню его в Риге, ничего из этой затеи не вышло. Впрочем, обо всем по порядку. На следующий день, Стокгольм провожал своего короля отправлявшегося присоединять к своему королевству вольный город Ригу. Горожане, принарядившись по такому случаю в праздничную одежду, толпились в порту и махали руками своему сюзерену, время от времени разражаясь радостными криками. Похоже подданные искренне любили своего молодого короля, благо он до сих пор не успел их осчастливить повышением налогов. К скачущему рядом с их обожаемым монархом королевскому зятю, герцогу и царю они относились несколько прохладнее, но он все-таки был мужем их любимой принцессы, героем войны с датчанами и вообще неплохим парнем. Так что ему, то есть мне, тоже иной раз кричали здравицы. Правда, мне пару раз послышались крики: - "проклятый колдун", но я не придал этому значения.
  Перед тем как сесть в шлюпку, Густав Адольф повернулся ко мне и спросил.
  - Значит, ты все-таки задержишься?
  - Не надолго, дружище, будь уверен я скоро догоню твои тяжелые транспорты с войсками. Впрочем, если что с тобой мои приставы и все необходимые документы.
  - Куда отправятся твои войска после того как я займу Ригу. Если хочешь, эти транспорты доставят твою армию в Нарву или любой другой порт, по твоему усмотрению.
  - Спасибо, брат мой, но у меня почти одна конница. Ее неудобно перевозить морем, да и в чистом поле мне мало кто страшен. Впрочем, как говорят мои русские подданные, "там видно будет", возможно я и воспользуюсь твоей любезностью.
  Пока мы разговаривали, я снял с себя нарядный плащ и перевернул его изнанкой наружу. Парадная шляпа с короной на тулье перекочевала в ларец на руках позеленевшего в предчувствии предстоящего путешествия Миши Романова. Обняв на прощание своего незадачливого рынду, я завернулся в плащ и двинулся прочь. Во дворце трех корон меня ждала семья, которой я слишком долго был лишен. Побуду немного с Катариной и сыном, а завтра, самое позднее послезавтра двинусь вслед за Густавом Адольфом. Тем паче, что недавно пришедшей в Стокгольм "Святой Агнессе" надо принять кое-какой груз. Причем королю, нет необходимости знать, что именно я гружу, и где все это взял.
  Янсен ждал меня в портовом трактире, в том самом, где я когда-то познакомился с капитаном наёмников Гротте.
  - Я вижу, корона не изменила ваших привычек, ваше величество, - флегматично поприветствовал меня мой шкипер, когда я присел за его стол.
  - Горбатого могила исправит, - отозвался я в том же духе, - что с грузом?
  - Все что закупил ваш бывший боцман в полном порядке и совершенной исправности.
  - Отлично, а то, что прислал Юхансон, места хоть хватило?
  - Об этом нужно было думать до того как его купили, - пожал плечами норвежец.
  - Не ворчи, старый морской волк, - засмеялся я, - ну так как, не потонем?
  - Дурацкая шутка, ваше величество, такие вещи в воле божьей, но, полагаю, все будет хорошо.
  - Чтобы я без тебя делал?
  - Не знаю, наверное, сделали бы шкипером своего Карла Рюмме...
  - Постой, ты что завидуешь?
  - Было бы чему.
  - Не стоит, дружище, даю тебе слово, что еще сделаю тебя адмиралом своего флота!
  - Сначала вам стоит завести флот.
  - Дай срок, Янсен, дай срок. Все у нас будет и флот, и армия, и Персия с Индией. Хочешь побывать в Персии?
  - Говорят в тех краях страшная жара и добрые христиане мрут как мухи от лихорадки.
  - Случается и такое, однако те, кто возвращается, как правило, становятся очень богаты. Янсен, у тебя есть семья?
  - У настоящего моряка семья его экипаж, - вздохнул норвежец,- а зачем вам?
  - Ну, как зачем, если ты станешь моим адмиралом, то твоя жена должна будет стать придворной дамой у моей Катарины.
  - Ну, если у вашего величества недостаток в придворных дамах - улыбнулся во весь рот шкипер, - то я, пожалуй, подумаю о женитьбе.
  - Подумай, дружище, обязательно подумай.
  Пока мы так беседовали, слуга поставил передо мной кружку с пенным напитком и спросил: - "не надо ли еще чего"?
  - Нет, спасибо, - отозвался я и кинул ему монетку в четверть крейцера.
  - А нет ли у вашей милости других денег? - спросил половой, внимательно осмотрев монету.
  - Что-то не так? - удивился я, отхлебнув пенного напитка.
  - С тех пор как мекленбургский герцог наводнил Стокгольм монетами из этого проклятого билона, они чертовски упали в цене. Хозяин ругается, когда мы принимаем их. Уж простите, ваша милость, но мне не хочется получить от него нагоняй.
  - А в рыло ты, значит, получить не боишься? - Миролюбиво поинтересовался Янсен.
  - Что вы, ваша милость, - залепетал тот в ответ, - я человек подневольный...
  - Что-то случилось? - подошел на шум хозяин заведения папаша Густав.
  - У вашего слуги слишком длинный язык, этот господин мой гость и я его угощаю! А если кому-то что-то не нравится, то он всегда может испробовать моего кулака.
  - Прошу прощения, господин Янсен, такого больше не повторится, - принялся извиняться хозяин, - сейчас и впрямь появилось много рижской монеты, а люди говорят, что ее не будут брать.
  - Кто говорит, какие люди? - заинтересовано спросил я.
  Папаша Густав оглянулся и, наклонившись, зашептал нам.
  - Почтенные господа, прошу прощения, а только все говорят, что герцог-странник взял Ригу с помощью колдовства одной ведьмы, которую спас от костра. Я, конечно, не верю таким глупостям, однако, Рига не такой город, чтобы взять его с налету. Спору нет, муж доброй принцессы Катарины бравый военный и храбро воевал с датчанами и поляками, но все-таки!
  - А при чем здесь деньги?
  - А вот это самое интересное, ваша милость, говорят, что ведьма потребовала за сдачу города, чтобы герцог портил монету и таким образом вредил добрым христианам!
  - Что за вздор?
  - Я тоже так думал, пока преподобный Глюк не помянул в своей воскресной проповеди происки дьявола заставляющего слабых духом христиан портить монету!
  - Преподобный Глюк так сказал?
  - Ну, не этими словами, но имеющий уши да услышит. А еще говорят, что этот герцог привез огромную кучу серебра и теперь портит его в своем доме, подаренном ему покойным королем Карлом.
  - Что, прямо вот так и портит?
  - Ну не сам, конечно, а с помощью ведьмы.
  - Ладно! Хватит нам рассказывать всякий вздор! - подвел итог разговору Янсен, - я плачу полновесными талерами, а до прочего мне и дела нет.
  - Золотые слова, - с готовностью подтвердил папаша Густав, - я всегда говорю всем, не надо лезть в чужие дела и свои будут в порядке.
  - А у вашего величества много поклонников, - заметил шкипер, когда хозяин ушел.
  - Да уж, - хмыкнул я в ответ, - больше чем я думал. Впрочем, скоро мы покинем этот гостеприимный порт, и пусть местные жители ищут себе другой повод для сплетен. Так что, дружище, держи команду наготове.
  - Разумеется. Вы тоже берегите себя и, на всякий случай помните, что в порту всегда стоит шлюпка со "Святой Агнессы". Кто знает, может и пригодится.
  Покинув трактир, я двинулся в сторону дворца. Копыта моего коня звонко цокали по мостовой, заставляя немногочисленных прохожих раздаваться в сторону давая мне дорогу. Слова трактирщика давно вылетели из моей головы, уступив место мыслям о Катарине и сыне. Не знаю, можно ли назвать мои чувства к суровой шведской принцессе любовью, но ведь она мать маленького Карла Густава, а этот очаровательный малыш - мой сын. Воспоминания о нем то и дело заставляли меня улыбаться, не замечая никого вокруг. Наконец, я подъехал к дворцу трёх корон и, кивнув страже, собирался въехать внутрь, как мое внимание привлек какой-то человек, очевидно, пытавшийся пройти внутрь дворца.
  - Слово и дело, - неожиданно крикнул он по-русски, - слово и дело, государь!
  Приглядевшись, я, к своему удивлению, узнал в нем Савву Калитина прижившегося на шведской службе русского студента.
  - Ты чего, ополоумел? - Строго спросил я его, - того и гляди стражу до родимчика доведешь!
  - Они все одно, по-нашенски не понимают, - отмахнулся он, - беда, государь!
  - Говори.
  - Слава тебе господи, не отбыл ты с его королевским величеством. А то уж не знал к кому и обратиться. Все набольшие люди, кого знал, с королем уехали, а прочие и слушать не хотят!
  - Да чего случилось то?
  - Бунт.
  - О как! А против кого?
  - Против тебя, государь.
  - Это как? Я тут вроде как не царь, чтобы против меня бунтовать.
  - Не царь, а только попы лютерские на тебя зуб имеют, что ты веру их на Руси вводить не стал. Давно народ мутят, чтобы двор твой разбить, да ведьму, которую ты у себя прячешь, взять. Ждали только, когда король с войском отбудет, чтобы ворваться туда, да обитателей в делах богомерзких уличить. Ну и деньги, какие ты, государь, из Риги привез покою многим не дают.
  - Чудны дела твои господи! - Удивился я, - а ты, значит, предупредить решил. Погоди-ка, а тебе какая в том корысть? Ты ведь и сам теперь лютеранин.
  - Я верно и нелицемерно служу его шведскому королевскому величеству, - четко проговорил по-шведски Савва, отстранившись, - а вы, ваше величество, супруг его сестры, нашей доброй принцессы Катарины!
  - Стало быть, хорошо служишь, - хмыкнул я в ответ, - ладно, а сам-то, откуда о сем деле проведал?
  Калитин потупился, но быстро справившись с замешательством, поднял глаза.
  - Мне приказали в сем деле участвовать.
  - Кто приказал?
  - Господин Годвинсон, мой начальник департамента.
  - Не помню такого...
  - Он хороший друг господина Юленшерны.
  - Тьфу ты, пропасть, что за поганая семейка!
  - Да, господин ярл питает к вашему величеству неприязнь.
  - Угу, аж кушать не может. Но я все-таки не понял, почему ты решил их выдать?
  - Ох, государь, мне куда не кинь - везде клин! Чужак я им, как бунт закончится, они меня крайним и сделают. Хотел было с королем на Ригу отправиться, так куда там!
  - Хочешь со мной вернуться?
  - Прости, государь, не хочу! По сердцу мне порядки и жизнь здешняя.
  - И то, что тебя, хотят под монастырь подвести, тоже нравится?
  - У нас на Руси, своих не меньше жрут! А тут только я чужак, а дети мои своими будут. С ними так уж не поступят.
  - Блажен, кто верует. Но, что теперь-то с тобой делать?
  - Не ведаю!
  - Понятно, на одно доброе дело решился и то без ума. Стой здесь, я скоро выйду.
  Через пару минут я вернулся к незадачливому русскому офицеру на шведской службе и протянул ему бумагу с королевской печатью.
  - Держи, болезный.
  - Чего это?
  - Как чего, королевский приказ, унтер-лейтенанту Савве Калитину срочно отбыть в распоряжение генерал-губернатора Спаре.
  - Господи боже, а как, король-то уехал?
  - Много будешь знать - скоро состаришься, главное, что с этой бумагой ты можешь прямо сейчас Стокгольм покинуть, и никто тебе слова сказать не сможет. Можешь не благодарить, но вот про планы своих друзей расскажи.
  ***
  Как это часто бывает, бунт вспыхнул как пожар от маленькой искры. Один из многочисленных пасторов читавших проповеди о безбожных слугах сатаны - сиречь, ведьмах, перестарался, и возбужденная толпа хлынула к известному всему Стокгольму дому. Тому самому, который покойный король Карл подарил Мекленбургскому герцогу-страннику и в котором он, по слухам и занимался колдовством и порчей монеты. По пути к ним присоединялись одни за другим местный жители и вскоре дом, который уже иной раз называли русским посольством, был окружен кричащими от праведного гнева людьми. Когда на их законное и справедливое требование выйти и показать ведьму и порченое серебро никто не вышел, в окна полетели камни. Это деяние, впрочем, не осталось безнаказанным и осажденные начали стрелять в ответ. Несколько выстрелов, убивших самых активных участников погрома, охладили было нападавших, и заставили их отхлынуть от оказавшегося не таким простым орешком дома. Возможно, на этом дело бы и закончилось, но тут в дело вступили держащиеся доселе в стороне люди в плащах и надвинутых на глаза шляпах. Вытащив из-под одежды оружие, они сумели организовать, растерявшую было пыл толпу, и повести ее на новый приступ. Держа под огнем превратившиеся в бойницы окна, атакующие снова подошли к дому и кинулись рубить ворота. Те, были сделаны из довольно крепкого дерева и оббиты полосами железа, так что справится с ними, удалось далеко не сразу. Однако, люди с топорами были упорны и через какое-то время им удалось справиться с этой преградой. Выбив ворота, толпа хлынула внутрь, и принялась искать оборонявшихся. Никого не найдя, бунтовщики совсем озверели и кинулись крушить все до чего могли дотянуться. Наконец, кому-то из них удалось найти комнату, в которой лежали тяжелые ящики с печатями рижского магистрата. Нашедшие разразились торжествующими криками и принялись сбивать с них замки. Дело это также оказалось не самым простым, но, тем не менее, вскоре увенчалось успехом. Но каково же было разочарование разбивших ящики, когда им не удалось найти в них ничего кроме груды камней. Душераздирающий вой пополам с богохульствами вырвался из их разочарованных глоток. Разумеется, это было происками врага рода человеческого, решившего лишить праведных христиан их законной добычи! Впрочем, как оказалось, не все штурмовавшие "русский дом" верили во всемогущество дьявола. Кое-кому пришло в голову, что люди взломавшие ящики - бессовестно лгут, и на самом деле припрятали захваченное серебро с тем, чтобы не делиться своей добычей с остальными участниками штурма. Высказав эти обоснованные подозрения, они нарвались на черную неблагодарность и несколько выстрелов в придачу. Стерпеть подобное обращение не было никакой возможности, и вскоре захваченный дом стал ареной схватки не на жизнь, а на смерть.
  Пока благочестивые шведские христиане, выступившие против козней сатаны, увлеченно лишали друг друга жизней, я уводил свой маленький гарнизон узкими улочками в сторону порта. Два десятка русских и мекленбуржцев, оставшихся со мной после отъезда Романова с королем, переодетых простыми горожанами, торопливо шли, стараясь, насколько это возможно, не привлекать к себе внимания. Впрочем, как оказалось, город и без того был переполнен группами вооруженных людей самого разного вида. Одни представляли собой местных цеховых мастеров, вооруживших своих подмастерьев и охранявших таким образом свое добро. Другие выглядели обитателями местного дна, вылезшими из своих нор в надежде пограбить первых. И наконец, были группы непонятных людей достаточно неплохо одетых и вооруженных, иногда под предводительством священников, которые хотя и не участвовали во всеобщей вакханалии, но и не препятствовали ей. К счастью, последних было немного и хотя они внимательно наблюдали за происходящим, мой импровизированный отряд не слишком выделялся на фоне прочих и смог почти беспрепятственно продвигаться по улицам. Надо сказать, что местные жители, не принимавшие участия во всеобщем веселье, закрывали свои дома и истово молились, чтобы нежданная напасть их миновала. Все эти обстоятельства помогли нам более или менее благополучно добраться до уже оцепленного шведскими солдатами порта. Командовал этими крайне немногочисленными войсками мой старый друг, капитан над портом Олле Юхансон.
  - Наконец-то, ваше величество, - с явным облегчением поприветствовал он меня, - я уже начинал беспокоиться, удастся ли вам пробиться в порт.
  - Все в порядке, дружище, - поспешил успокоить я его, - я и мои люди целы, а это главное. Мои враги обнаружили себя и крупно подставились, полагаю, участников штурма моего дома уже вяжет городская стража.
  - Вынужден вас разочаровать, ваше величество, - горестно вздохнул Олле, - войск в столице достаточно только для охраны королевского дворца.
  - Какого черта, - выругался я от неожиданности, - эта свинья-губернатор заверил меня в том, что бунт будет немедленно подавлен!
  - Не могу ничего сказать вам по этому поводу, однако вас дожидается посланник из дворца, возможно, он даст вашему величеству необходимые разъяснения.
  - Где этот чертов посланник?
  - Я здесь сир, - к нам подошел молодой человек, закутанный в плащ, в котором я с удивлением узнал Николаса Спаре.
  - Вы?
  - К вашим услугам, сир!
  - Что происходит, господин Спаре?
  - Меня прислала принцесса Катарина.
  - Что?!!
  - О, не беспокойтесь, с ней и маленьким принцем все хорошо. Они находятся под надежной охраной и им ничего не угрожает. К сожалению, не могу сказать этого о вашем величестве.
  - Что вы хотите этим сказать?
  - Едва вы покинули дворец, аудиенции с ней попросил преподобный Глюк, каковая была ему немедленно предоставлена.
  - И что же ей наболтал этот святоша?
  - Этого я не знаю, но ее высочество после разговора с преподобным выглядела крайне обеспокоенно.
  - А почему же мне и моим людям не послали помощь?
  - Ваше величество, прошу вашего всемилостивейшего прощения за то, что отвечаю вопросом на вопрос, но зачем вы сказали губернатору, что будете обороняться в своем доме?
  - Так этот мерзавец... ах ты же...
  В ответ на мою филиппику, молодой придворный лишь невозмутимо пожал плечами.
  - Как вы догадались искать меня здесь? - Спросил я его, несколько успокоившись.
  - Я собираюсь, стать военным и потому внимательно изучаю, как деяния великих полководцев древности, так и славные победы наших современников. В том числе ваши, сир. Вы никогда не делаете то, что от вас ждут ваши противники. Более того, вы и своих сторонников не всегда ставите в известность о ваших планах. Так что я посчитал весьма маловероятным, что вы будете дожидаться сикурса в своем осажденном доме и, как видите, не ошибся.
  - А вы опасный человек Николас!
  - Ну, мы ведь на одной стороне, не так ли?
  - Хорошо сказано, мой друг, так с чем вас послала принцесса?
  - Её высочество, полагает, что вам необходимо как можно скорее покинуть Стокгольм! К сожалению, у нее не было времени написать вам, но вот ее перстень, который она собственноручно дала мне, чтобы вы могли удостовериться в моих полномочиях.
  С этими словами, молодой человек вытащил из-за пазухи небольшой сверток и. развернув его, показал мне украшение. Сомнений не было, это был перстень моей матери, который я подарил Катарине в день помолвки.
  - Черта с два, я куда-то отправлюсь без Катарины и сына, - помотал я головой.
  - Ваше величество, вашим родным ничего не угрожает, - попытался воззвать к моему разуму Спаре, - к тому же вряд ли сможете прорваться сейчас во дворец. Посмотрите, что твориться вокруг.
  - Действительно, ваше величество, - поддержал придворного капитан над портом, - отправляйтесь на свой корабль. Там вы будете в безопасности, от этих негодяев!
  - Плевать я хотел, на этот взбунтовавшийся сброд! Пусть не становятся на моем пути или я залью их кровью все здешние улицы.
  Тем временем к ощетинившимся пиками и алебардами портовым стражникам все ближе подходили толпы взбудораженных горожан. Пока они не были готовы кинуться на вооруженных солдат, но похоже в толпе были организаторы и подстрекатели, не дававшие людям успокоиться и искусно их подзуживающие. Оглянувшись на своих людей, я нахмурился, похоже они были согласны со Спаре и Юхансоном.
  - Вас ведь ждет шлюпка с вашего корабля, - продолжал тем временем Олле, - ну так и отправляйтесь туда. А когда мы наведем здесь порядок, то вернетесь и посчитаетесь со своими врагами.
  - Нет, - упрямо замотал я головой, вытаскивая при этом шпагу из ножен - я не побегу от взбунтовавшейся черни. Эй, ребята...
  В этот момент толпа пришла в движение и грозно надвинулась на стражников охранявших порт. Быстро прорвав жиденькую цепочку пикинеров, они кинулись в нашем направлении, размахивая, кто дубьем, а кто и настоящими алебардами. Впрочем, все еще можно было исправить. Мои спутники, поняв неизбежность схватки, как это бывает с опытными в ратном деле людьми, сами собой становились плечом к плечу. Русские дворяне, встав в первую шеренгу, вытащили скрываемые до поры сабли, а мекленбуржцы за их спинами деловито подсыпали порох на полки ружей. К тому же, к месту прорыва спешили вооруженные матросы, с торговых кораблей присланные их капитанами для защиты складов с товарами. Спаре и Юхансон глядя на происходящее тоже обнажили свои шпаги.
  - Господа, вы всерьез хотели предложить мне бежать без боя? - Почти весело спросил я шведов и тут же скомандовал своим драгунам, - пли!
  Десяток кремней одновременно ударили по стальным полкам, высекая искру. Как ни странно, не случилось ни одной осечки, и вспыхнувший порох поднял в сторону нападавших бунтовщиков свинцовую метель. Лишь некоторым из них удалось прорваться сквозь наш огонь, но лишь для того чтобы в рассеивающихся уже клубах дыма напороться на сабли московских дворян. Хищный лязг стали быстро перешел в стоны и хрипы умирающих людей, а мои воины тут же опять сомкнулись, чтобы дать драгунам перезарядить их ружья. Восхищенный слаженными действиями моих людей Николас Спаре подошел ко мне, чтобы что-то сказать, но в этот момент из толпы отступавших раздался выстрел. Не знаю в кого целил неизвестный стрелок, но шагнувший ко мне швед оказался почти на линии огня. Тяжелая мушкетная пуля вскользь ударила по надетой на него кирасе и, потеряв значительную часть своей энергии, рикошетом ударила по мне. На свое счастье, узнав о том, что происходит вокруг, я первым делом одел под камзол панцирь. Это спасло меня, но хотя проклятая пуля не смогла пробить защиту, она чертовски сильно ударила меня в бок, начисто выбив воздух из легких. Не ожидая подобной подлости, я запнулся и растянулся у ног своих солдат, с ужасом взирающих на тело своего государя. Сознание медленно угасало, и последнее что я услышал, это крик Юхансона: - "Уносите его!"
  Пришел в себя я уже на палубе "Святой Агнессы". Ужасно болел бок, явственно намекая на сломанное ребро. Кто-то неловко задел его и я, застонав от неожиданности, крепко выругался.
  - Слава богу, вы живы, - надо мной склонилось лицо капитана Янсена, - вот что, несите его величество в мою каюту и немедленно отчаливаем. Я не доктор, однако, ясно вижу, что воздух Стокгольма не слишком полезен в это время.
  Его распоряжение было тут же выполнено и мои спутники, подхватив мою тушку, довольно бесцеремонно потащили ее в указанном направлении.
  "В который раз, безжалостная судьба, цинично наплевав на мои желания, швырнула меня в одном лишь ей ведомом направлении" - немного высокопарно подумалось мне, когда я отлеживался на жесткой койке в капитанской каюте. "Как видно, не все люди годятся для семейной жизни, я вот, к примеру, совсем не гожусь". Дверь скрипнула, и в проеме показалось остроносе лицо московского дворянина, одного из немногих русских оставшегося в моей свите.
  - Чего тебе, Никодим? - Спросил я, припомнив его имя.
  - Так это, государь, - резво подбежал он ко мне, услышав вопрос, - узнать хотели мы, значит, куды сия ладья едет?
  - Ездят на телеге, - не смог удержаться я, чтобы не объяснить сухопутному всю глубину его заблуждений, - а на корабле ходят!
  - Ну и ладно, - ничуть не смутился тот, - а куды идет? А то, шкипер твой только зыркает глазищами, аспид, а ничего не говорит.
  - Правильно делает, потому как сам не знает. А не знает от того, что я ему еще ничего не приказывал. Но, это хорошо, что ты зашел. Кликни его ко мне, а я и повелю.
  Тот с готовностью поклонился и собрался было бежать исполняя приказание, но в последний момент остановился и снова спросил.
  - Так, а куда пойдем-то, в Ригу или еще как?
  - Ну ее к нечистому эту Ригу и всех ее ведьм. Домой пойдем, у нас там смута кончилась, дел невпроворот!
  - Это как же, - всполошился Никодим, - а рать наша, рейтары, драгуны Вельяминов с этим, как его, Фангоршим, прости господи!
  - Царю перечишь! - Грозно нахмурил я брови, но потревожив больной бок, тут же сменил строгое лицо на страдальческое, - твоя, правда, дворянин. Сначала в Ригу надо. Какие-то дикие люди ту в неметчине нынче стали. Я теперь сюда без полка рейтар или стрельцов и носа не покажу, а то взяли моду в царей стрелять, да грабить. Сплошная бездуховность, одним словом! Ну, чего смотришь, идол, шкипера позови!
  ***
  Бывший генерал-губернатор Новгорода Спаре завтракал в компании своего кузена Николаса, недавно прибывшего из Стокгольма. Основная часть подчиненных Спаре, которого из почтения все продолжали звать генералом, уже находилась в Риге. Однако сам старый ярл, во главе небольшого отряда лично преданных ему людей, задержался на рейде Нарвы.
  Против обыкновения прием пищи проходил не в пышной каюте флагманской галеры господина Спаре, а на палубе, где слуги установили столик полный разных закусок для своих господ. Дело в том, что генерал не хотел пропустить одно зрелище и, наслаждаясь великолепным гусиным паштетом, с интересом поглядывал на стоящий невдалеке на якоре галиот под мекленбургским флагом. Однако до развязки дело было еще далеко, и старый ярл горячо обсуждал со своим молодым родственником одно весьма деликатное дело.
  - Я уже стар, Николас, - в который раз печально проскрипел генерал, - а господь так и не послал мне сына.
  - Ну что вы, дядюшка, - в очередной раз повторил молодой придворный из почтительности называвший престарелого кузена дядей, - вы еще полны сил и энергии.
  - Оставь свою лесть для придворных вертихвосток, мой мальчик, - отмахнулся от его вежливости старик, - да у меня еще есть силы, но это не те силы, от которых бывают дети.
  Не один мускул не дрогнул на лице Николаса, хотя в другое время он не упустил бы случая позубоскалить по поводу дочери нежданно-негаданно родившейся у старого ярла чуть более года назад.
  - Мы с тобой последние в нашем роду, - продолжал старший Спаре, - и я не хочу, чтобы мое добро досталось какому то проходимцу. Не буду скрывать, раньше я с надеждой смотрел на молодого Юленшерну, но теперь вижу с него не будет толку!
  - Вы хотели выдать за него кузину Аврору, дядюшка?
  - Да, хотел, но этот неблагодарный мерзавец нашел себе невесту среди остзейской знати. Впрочем, что господь не делает, все к лучшему! Из него вышел бы отвратительный муж для моей девочки, а теперь пусть с ним мучатся Буксгевдены!
  - С вашего позволения, дорогой дядюшка, я совершенно не понимаю, зачем вы мне это рассказываете?
  - А тут нечего понимать, я хочу, чтобы ты женился на Авроре и унаследовал мое состояние и место в риксроде!
  - Ваше предложение весьма заманчиво, однако согласится ли ваша дочь на это альянс?
  - Вот уж кого я не собираюсь спрашивать, конечно, она нахваталась дурных манер от моей женушки, однако она благовоспитанная девочка и выполнит волю своего отца.
  - Боюсь все не так просто, дядюшка, кузина Аврора состоит при ее высочестве принцессе Катарине. Герцогиня Мекленбургская может воспротивиться этому браку.
  - Особенно если узнает, что ты вместо того чтобы привезти ее муженька во дворец, посоветовал ему отправляться подальше.
  - Русского царя, утащили на корабль его подданные, спасая ему жизнь, - ледяным голосом проговорил Николас, - я тут совершенно не при чем!
  - Конечно-конечно, - забулькал от смеха генерал, - она дала тебе кольцо с тем чтобы бы ты убедил её мужа вернуться, а после твоих уговоров он отправился на корабль! Кстати, очень интересно, пережил ли он то ранение?
  - Я не стал бы исключать возможности того что Иоганн Альбрехт был тяжело или даже смертельно ранен, однако не стал бы на это сильно рассчитывать. Его не раз уже хоронили, но он всякий раз выходил сухим из воды и лишь укреплял свое положение. Что же касается прочего, то я выполнял поручение весьма высокопоставленных особ и могу надеяться на их благодарность и защиту. Все дело в том, что наш король очень молод и слишком любит войну, а Швеции нужен наследник.
  - От папаши колдуна и Мекленбургской герцогини? Или, нет, от русской царицы! Что-то много титулов стало у нашей доброй Катарины. Кстати, а чем вас Юхан Эстергётландский неустраивает?
  - От шведской принцессы и победителя датчан, - печатая каждое слово, проговорил молодой человек, - а герцог Эстергетландский сам отказался от короны. Право дядюшка, я начинаю сожалеть о том, что рассказал вам всю эту историю.
  - Ты рассказал мне ее, потому что тебя для этого и послали! Потому что зубы этого святоши Глюка щелкнули в холостую, а он очень хочет вцепиться ими в рижскую контрибуцию.
  - А вы здесь при чем?
  - А при том, что если денег не оказалось в Стокгольмском доме, то они где-то есть! В Риге Странник не мог их оставить, для этого он слишком хитер. Тот отряд, что перехватили поляки, тоже оказался пустышкой. Значит что?
  - Что дядюшка?
  - Посмотри на этот галиот.
  - А что с ним не так? Ну да, на нем герб Ростока и мекленбургский флаг, но...
  - Но прибыл он из Риги, причем сразу после того как ее захватил Странник!
  - Черт побери! Неужели вы думаете...
  - Думаю! Нет, черт возьми, я уверен! Я просто чую запах рижских денежек! Ну, что, ты надумал становиться моим зятем? Смотри, завтра у моей девочки не будет отбоя от претендентов! Миллион талеров это не шутка, и будь я проклят, если получу меньше трети от этой суммы.
  - А что скажет по этому поводу король?
  - А зачем ему знать об этом, мой мальчик, - захохотал старый ярл.
  - Вы полагаете, что вам удастся сохранить эту операцию в тайне? - Удивлённо проговорил Николас, подумав про себя: - "Старый маразматик сошел с ума и всех нас погубит!"
  Однако Спаре старший не обратил на слова своего родственника ни малейшего внимания, всецело погруженный в происходящее на мекленбургском галиоте.
  Наконец от него отошла шлюпка и направилась к шведской галере. Подойдя к борту, шведские солдаты выпихнули какого-то связанного человека и стали поднимать ящики. Оказавшись на борту, арестованному удалось выпихнуть изо рта кляп и разразиться отборными ругательствами. Впрочем, солдаты тут же ударами прекратили его вопли и поставили несчастного на колени.
  - Что здесь происходит? - Удивленно спросил Николас.
  - Ваша милость, - задыхаясь, проговорил связанный, - вы производите впечатление благородного человека, меня зовут Отто Райх, я купец из Ростока. Я не понимаю, зачем мой корабль захватили шведские солдаты. Прошу вас, помогите мне! Мы не воюем с королем Густавом Адольфом, более того, наш герцог его близкий друг и родственник.
  - И ты, мошенник, пришел из Риги с товаром? - Почти ласково спросил его генерал Спаре.
  - Да, мой корабль зафрахтовал наш герцог, не мог же я ему отказать!
  - А вы со своим герцогом знаете, что из владений шведской короны запрещено вывозить серебро, без особого на то разрешения?
  - На моем корабле нет серебра! - горячо возразил купец, - к тому же я уже два года как не был во владениях шведской короны.
  - А разве вы прибыли сюда не из Риги? - картинно удивился Спаре старший, - ваш герцог обменял этот чудный город, на кусок новгородских болот. Так что теперь это шведский город, а вот есть ли на вашем корабле серебро, мы сейчас выясним. Ну-ка, бездельники, открывайте ящик, только осторожнее!
  - Но это груз мекленбургского герцога, - попробовал в последний раз возразить связанный Райх, но его никто не стал слушать.
  Вызванный для такого дела плотник быстро взялся за дело и скоро крышка тяжелого ящика поддалась.
  - Смотри, Николас, - с придыханием проговорил генерал, - на этих ящиках клейма и печати рижского магистрата и монетного двора!
  - На тех, что разбили в Стокгольме бунтовщики, были точно такие же, - недоверчиво проговорил молодой человек, но с интересом подвинулся поближе.
  Крышка открылась с таким скрипом, что более приличествовал бы гробу, долго пролежавшему в земле. Заинтригованные шведы подошли поближе и, заглянув в его чрево, озадачено уставились на ровный ряд густо смазанных салом мушкетов.
  - Что это значит? - не предвещающим ничего хорошего голосом спросил старый ярл.
  Господин Райх только пожал плечами, дескать, а что там? Когда же его подтащили, задумчиво проговорил.
  - Его высочество захватил в Риге городской арсенал, очевидно, это его содержимое.
  - Но зачем ему столько мушкетов?
  - Московия ведет войну и ей нужно много оружия, - снова пожал плечами купец.
  - Русское царство, - машинально поправил его Николас, - теперь во всех документах велено называть ее так и не иначе.
  - Открывайте другие ящики, - визгливо закричал Спаре старший, - немедленно открывайте!
  Плотник кинулся выполнять его приказ, и вскоре выяснилось, что в остальных ящиках, также лежит различное вооружение захваченное русскими в Риге. Пока шла вся эта суета, Николас отошел в сторону и задумчиво посмотрел на море. Потом что-то для себя решив, он решительно направился к шлюпке и уже стоя у борта крикнул дядюшке, что у него есть срочная надобность на берегу.
  - Что это значит, - удивленно воскликнул генерал, - какая к дьяволу надобность?
  - А вы посмотрите на корабли что заходят в гавань, вам многое станет понятно.
  - Корабли, что за корабли? Да они же под шведским флагом!
  - Не все, с вашего позволения, - вмешался в разговор все еще связанный купец, - тот, что впереди идет под мекленбургским и его в Ростоке знает каждый. Этот флейт называется "Святая Агнесса". Господа, меня кто-нибудь развяжет?
  - Николас, мой мальчик, - бросился к борту Спаре старший, - подожди меня, у меня тоже дела на берегу!
  - Я спешу, - отвечал ему тот уже из шлюпки.
  - Подождешь, негодяй, ты же мне почти зять! Ты не можешь бросить меня одного перед этим чудовищем.
  - Право, дядюшка, если вы хотите вести переговоры, то вам лучше пригласить для посредничества вашу жену, госпожу Ульрику. Я слышал, что его царское величество весьма благоволили ей еще в бытность принцем.
  - Не смей мне дерзить, наглый мальчишка, - запыхавшись, выдохнул генерал, плюхаясь на банку, - хотя совет не дурен.
  Гребцы дружно ударили веслами по волнам, и шлюпка понеслась к берегу. Сидящий рядом с дядей Николас немного отстраненно посмотрел на своего престарелого родственника и задумался. "Может подождать с женитьбой", - подумалось ему, - "скажем, пока не подрастет кузина Кристина. Интересно, каково это быть зятем русского царя?" Впрочем, припомнив все обстоятельства дела, молодой швед лишь помотал головой и отогнал дурные мысли прочь.
  ***
    По всей округе разнеслась весть, - Ефим Лемешев выдает замуж старшую дочку! На первый взгляд, ничего необычного в этой вести не было. Все знали, что у Ефима четыре дочери и иной раз втихомолку жалели, где он, бедолага, им приданное на всех сыщет? Когда прослышали о том, что он хочет выдать старшую Ефросинью за сироту, сына своего погибшего дружка Семена Панина тоже никто особо не удивился. Парень всем был обязан своему опекуну , стало быть, большого приданного не понадобится. Но вот дальше события понеслись вскачь, заставив крепко задуматься всех соседей боярского сына. Поехавший верстаться на царскую службу молодой Федька Панин чем-то глянулся государю и тот взял его в свой полк. На службе он тоже не потерялся и заслужил еще большую царскую милость. Сказывали даже, что видели его среди рынд стоящих подле государя и охраняющих его царскую особу. Поверить в это было довольно трудно, уж больно худородны были Панины для такого неслыханного дела, но вот богатую добычу привезенную Лемешевым из похода видели многие, а тот не без гордости рассказывал, что большая ее часть взята его воспитанником. Еще Ефим говорил, будто сам царь обещал женить своего любимца на Ефросинье и даже лично приехать на свадьбу, но тут уж ему совсем никто не поверил. И вот, наконец, появился сам жених в сопровождении друзей и слуг. Разоренные смутой тверские помещики с завистью оглядывали справных коней и богатую сброю приехавших с женихом гостей. Сам Федька, (да какой Федька, теперь уж - Федор Семенович), в богатом и немного чудном мекленбургском кафтане выглядел совсем как заморский королевич. Высокий и статный, ничем не напоминал он прежнего озорного мальчишку охотившегося по всей округе на зайцев. Главным дружкой на свадьбе был его молодой товарищ из старинного боярского рода, сын томящегося в плену митрополита Филарета, молодой стольник Михаил Федорович Романов. Собравшиеся на свадьбу гости с жадным любопытством глядели на одного из претендентов на русский престол на прошедшем земском соборе. Невысокий и немного прихрамывающий, но с красивым и добрым лицом в богатой бархатной ферязи и горлатной шапке Михаил Федорович произвел на многих неизгладимое впечатление. А когда он достал и зачитал царский указ:
  - Царскому стряпчему, Федору Панину, за многие его государю ведомые службы, велено писаться во всех списках с вичем. Пожалованную ему царскую шляпу, беспременно велено носить на пасху и государевы именины.
   Закончив читать указ, Романов добавил от себя, что государь желает чтобы его верный слуга Федор Панин женился на девице Ефросинье Лемешевой и повелевает всем верным своим подданным весело сыграть свадьбу! Он же, ближний царский стольник , послан в качестве государева пристава, потому как сам царь, де, за делами приехать не может, и того-ради просит его простить и посылает богатые дары.
  Услышав царскую волю, все присутствующие ахнули, а самый богатый из окрестных помещиков князь Телятевский едва не на коленях упросил безвестного доселе боярского сына, чтобы быть у его дочери посаженным отцом. Для того, чтобы не ударить в грязь лицом перед заезжими москвичами, не пожалели ни денег, ни угощения. Свадьбу гуляли так весело, что потом не одно десятилетие поминали, что нынче, дескать, так уже не умеют. Даже седобородые старцы, до того упились, что позабыв про свои почтенные лета, отплясывали под игру гудошников, да потом так и повалились. Молодежь же, собравшись в тесный кружок, затаив дыхание, слушали рассказы Панина и Романова об их похождениях на царской службе. Сам Михаил Федорович, вправду сказать, после того как увидал младшую сестру невесты Марию, ходил как мешком ушибленный и больше отмалчивался. Зато Федор Семенович не скрывал от товарищей по детским шалостям ничего. Он рассказывал им, как они с государем первыми ворвались в Смоленск и лично порубили бессчетно вражеских воинов. Как прекрасная польская панна бросилась перед царем на колени и упросила того не убивать латинян, пообещав государю такое, что и повторить неудобно. Но, православный царь, не поддался на искушение, и с честью отправив красавицу полячку домой к родителям, все же, велел прекратить лить христианскую кровь. Потом Панин рассказал о лихом налете на стоящий на берегу моря-океана город Ригу. Как злые ведьмы пыталась отвести православному воинству глаза, и заговаривали стрелявшие по городу пушки. Заговоренные пушки, по его словам, стреляли так, что попадали в своих же, но государь и тут не растерялся, а став на колени посреди побоища стал молиться пресвятой богородице и она заступилась за православное воинство и отвела диавольское наваждение. После чего, поняв, что их чары не имеют больше силы, одна из ведьм обернулась сорокой и улетела, а другая с досады бросилась на дно Двины-реки и спряталась там. Слушатели сидели, разинув рот и внимали царскому стряпчему с таким благоговением с каким не слушали проповеди священнослужителей. Наконец, один из них к кому вернулся дар речи, запинаясь, спросил.
  - А, правда ли, что государь обвел всех врагов вокруг пальца и привез в Москву цельный миллион серебра?
  Слово "миллион" спрашивающий произнес, три раза запнувшись, очевидно, не в силах постичь всей грандиозности суммы.
  - Я царских денег не считал, - важно отвечал Панин, - но, как в постельничий приказ пороховые бочки привезли сам видел.
  - Это на что же в приказ пороховые бочки, - недоуменно стали переглядываться слушатели, он же не для пороховых дел?
  - А затем, что когда у них дно выбили оттуда новехонькие ефимки, да угорские дукаты посыпались. А государь, сказал дьякам что, де, все монетки до единой, сам в Риге пересчитал! И что их, собачьих детей насквозь видит, как этот, слово какое-то чудное, Миш, ты не помнишь?
  - Так он что же, деньги в пороховых бочках припрятал? - Изумленно вскричал кто-то из жадно внимавших его речам, - Это же надо, цельный мильён!
  Пока гости с округлившимися глазами увлеченно обсуждали услышанное, Федька ткнул своего дружку кулаком в бок, и горячо зашептал ему на ухо:
  - Мишаня, я не могу все время за двоих отдуваться! Тебя для чего Корнилий с Анисимом учили, что про государя рассказывать? Мне скоро к невесте идти, так ты уж сам теперь!
  - А, - очнулся от сладких грез царский стольник, - а зачем тебе к невесте?
  Услышав столь несуразный вопрос жених, заржал было как жеребец, но тут же оборвал свой смех и с участием спросил.
  - Что, приглянулась девка?
  Ответом ему был лишь взгляд полный тоски.
  - Хошь, сосватаем?
  - Матушка не дозволит, - тяжело вздохнул пришибленный богиней любви стольник.
  - Мишаня, ты уже большой, а матушка твоя инокиня! Ейное дело о душе твоей молиться, а уж как ты нагрешишь, это уж твое дело.
  - Да, какой грех, Федя, я на Машу как на икону смотрю!
  - Так я тебе и толкую, - подивился на друга Панин, - давай сосватаем, чин чином. Какой в этом грех? А матушка твоя тоже не из князей!
  Вскоре и впрямь, пришли сваты и, отведя жениха в спальню к невесте, стали подле дверей обнажив сабли. Оказавшись один на один с жаждущими интересных историй гостями, Романов сначала стушевался, но затем, взяв себя в руки, стал рассказывать о царе. Правда, Миша в своих рассказах более упирал на набожность и ученость молодого государя, да на его происхождение от старшего колена потомков Рюрика и родство со всеми государями христианского мира. Однако и эти сведения попали в благодатную почву и слушатели долго не давали покоя молодому стольнику выспрашивая его новых и новых подробностях.
  - Михаил Федорович, а ты царицу видел?
  - Видел, как тебя и царицу и царевича! Вот только злые латиняне подняли бунт, да чуть смертью не убили государя и государыню! Разлучили сии тати, нашего царя-батюшку с его семьёй, да только об этом говорить не велено!
  Нагнав на слушателей жути и сообразив, что наговорил чего-то не того, стольник протянул руку за кубком, который слушатели тут же услужливо наполнили вином. Выпив его до дна и не отрываясь, Михаил пьяно улыбнулся и обведя присутствующих заговорщицким взглядом продолжил, - "Ну, слушайте..."
  Зайдя в опочивальню уверенным шагом, Федька в последний момент немного струхнул. Он не был новичком с женщинами, однако, одно дело гулящие девки да маркитантки, а совсем другое жена. К тому же зная Ефросинью с детства и немало претерпев от ее ехидства, он плохо представлял себя в роли ее мужа. Девушка сидела на краю кровати, нервно теребя косу и не смея поднять глаза на своего венчаного супруга. Парень, вдруг понял, что с момента приезда еще и не видел ту, рядом с которой вырос. Сначала ему ее не показывали согласно обычая, а в церкви и за столом она была с лицом, прикрытым тонким кисейным покрывалом. "Вуаль", - припомнил Федор ее заморское название. Присев рядом, он взял Фросю за руку и попытался заглянуть ей в лицо. Увидев высокий чистый лоб и внимательные серые, с затаенной смешинкой, глаза, он опустился взглядом на губы и припомнил вдруг, как жарко они поцеловали его на конюшне в день отъезда, и вспыхнул от охватившего его жара. Не зная, что сказать ей, он вдруг несмело проговорил: - Все будет хорошо. Смута кончилась.
  
  Уважаемые читатели, на этом я полагаю завершить третью часть приключений Иоганна Мекленбургского. Они, разумеется, ни в коем случае не закончены. Но надо привести в порядок и вычитать уже имеющийся текст. Скорее всего, в окончательном варианте не будет нескольких эпизодов. С Бриндизи, с Катариной в гостях у матери ГГ и еще кое-что. Не то чтобы, я собираюсь их совсем выкинуть, просто по здравому рассуждению, я решил, что они произойдут несколько позже, в четвертой книге. По сему, встретив их снова, не удивляйтесь...
  Какое-то время я буду править текст, возможно, какие-то эпизоды допишу, а потом двинусь дальше.
  Честно говоря, не уверен, что сразу возьмусь за четвертую часть. Просто немного устал от темы (хотя самому интересно, чем все кончится), а с другой, вот просто покоя не дает в последнее время РЯВ.
  Не знаю, возьмусь ли снова за "Василиска" или дело ограничиться, какой-нибудь небольшой вещью вроде "Сна". Скорее всего - второе.
  Спасибо за понимание.
  Если у кого есть какие мысли по поводу, прошу не стесняться (но и не офигевать)))
  
Оценка: 7.73*362  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Межзвездный мезальянс. Право на ошибку" С.Ролдугина "Кофейные истории" Л.Каури "Стрекоза для покойника" А.Сокол "Первый ученик" К.Вран "Поступь инферно" Е.Смолина "Одинокий фонарь" Л.Черникова "Невеста принца и волшебные бабочки" Н.Яблочкова "О боже, какие мужчины! Знакомство" В.Южная "Тебя уволят, детка!" А.Федотовская "Лучшая роль для принцессы" В.Прягин "Волнолом"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"