Оченков Иван Валерьевич: другие произведения.

Царь.2

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурс LitRPG-фэнтези, приз 5000$
Конкурсы романов на Author.Today
Оценка: 7.04*465  Ваша оценка:

  - Три фальконета добрых немецкой работы в две с половиной гривенки, а к ним ядер каменных сто двадцать и еще шесть, а железных кованых - пять десятков и три. Записал ли?
  - Записал, боярин.
  - Две медные пищали в гривенку с четвертью, а к ним ядер каменных нет вовсе, а железных двадцать три.
  - ... двадцать три, - как эхо повторил Первушка.
  - Пушка бронзовая в шесть гривен и три четверти, а ядер к ней каменных три десятка ровно, а кованых столько же, а всего шесть десятков.
  - ... шесть десятков.
  - Быстро пишешь, молодец!
  - Благодарствую, боярин.
  - Сколь раз тебе говорено, раб божий Акакий, не боярин я!
  - Так это пока, Анисим Савич, всякому известно, что ты вот-вот головой стремянного полка станешь, а это уже все равно что стольник, а стольника до боярина совсем недалече.
  - Ну и дурень, тебе-то какая с того выгода? Нешто ты не понимаешь, что стань я боярином, то дочку свою за тебя - голодранца нипочем не выдам?
  - На все воля божья, Анисим Савич, а только и я не всегда голодранцем буду. Меня государь обещал к себе писарем взять, так глядишь, и в дьяки выйду.
  - Эва как! Только тебя в дьяках и не хватало. - Усмехнулся Пушкарев, слушая Первушку. - И не в писари, а в секретари... хотя, где тебе убогому! Государь с тех пор как Манфреда похоронил никого к своим делам так близко и не подпустил.
  - А кто этот Ман.. Манфред?
  - Кто-кто, да уж не тебе чета бестолковому. Ученый человек был, хоть и невелик летами. Видом тоже неказист, но разумен страсть! Хошь тебе по-французски, хошь по-немецки, хошь по-латыни. Все превзошел!
  - А по-русски писал?
  - По нашему, врать не буду, неумел он, только ведь будь он жив, ему куда проще было бы одному языку уразуметь, чем тебе четырем! Ладно, заболтался я с тобой, бери роспись да дуй в Можайск к воеводе князю Пожарскому. Скажи, де, государь велел пушки у ляхов захваченные ему в крепость передать со всем припасом и зельем* пороховым. Пусть к делу пристроит, на стенах али еще где.
  - Как прикажешь, бо...
  - Да что же это за наказание такое! Сколь раз тебе говорено, не называть меня эдак, а то ведь, чего доброго, услышит кто, греха ведь не оберешься...
  - Да я же только из почтения, Анисим Савич, и только наедине, нешто я без понятия...
  - Ступай, сказано тебе! И чтобы одна нога там, а другая здесь!
  -----------------
  *Зелье. - Порох.
  Первушка опрометью бросился прочь из шатра игравшего роль походной канцелярии, где он в последнее время подвизался. Когда государь повелел ему отправляться с ним в поход, парень понял что поймал жар-птицу за хвост и если не оплошает, то пойти может куда как далеко. Грамотку надо написать? Анциферов тут как тут! Сбегать куда? Пока рынды да податни бранясь и толкаясь, спорят меж собой кому сие по чину, Первушка уже управился. Получалось, вправду сказать, не всегда хорошо, но усердие юноши заметили и оценили. Вот только в набег на Владислава его не взяли, но как вернулись, тут же усадили писать роспись захваченного в бою у ляхов. Судя по добыче, царские ратники одержали верх в немалой битве, однако глядя на то, как резво они вернулись и сразу же встали под защиту укреплений, сил у польского королевича было еще куда как много.
  Выбежав, он едва не сбил с ног своего нового приятеля - Яна Корбута. По совести говоря, поначалу парень смотрел на литвинского полоняника с опаской. Однако со временем они подружились, тем более как оказалось, Янек был из православной шляхты, то есть не совсем басурманин.
  - Примус*, - воскликнул Ян, сияя счастливыми глазами, - она здесь!
  - Кто она то? - удивился Анциферов, которого Корбут называл то Примусом, перекладывая его прозвище на латынь, то Незлобом** переводя крестовое имя с греческого, на что парень, уважая ученость нового приятеля, никогда не обижался.
  - Богиня моих грез, королева моих снов, владычица моих мыслей!
  - Агнешка что ли? - сообразил Первак, поскольку новый друг успел прожужжать все уши о предмете своей страсти.
  - Да, великолепная, несравненная панна Агнешка Карнковска, самая прекрасная девушка во всей Речи Посполитой!
  - Ишь ты, - озадаченно хмыкнул Анциферов, которому любопытно было взглянуть на первую польскую красавицу, но роспись в Можайск сама не отнесется, и хочешь не хочешь, надо было бежать. - Слушай Ян, мне теперь недосуг, а как вернусь, так покажешь мне свою зазнобу.
  Быстро выпалив это, парень кинулся к коновязи и, птицей взлетев в седло одной из лошадей, поскакал в город. Оставшись один, Янек шел не разбирая дороги продолжая блаженно улыбаться. Судьба до сих пор не часто баловала сироту, так что неожиданное пленение молодой человек воспринял как очередной ее удар. Что проку возмущаться по поводу непогоды или напротив - жаркого солнца? От твоих стенаний все равно ничего не изменится! Впрочем, положа руку на сердце, жизнь его если и переменилась, то уж никак не к худшему. Захвативший его Михальский вечно где-то пропадал и передал своего пленника самому царю. Тот пару раз, поговорив с ним, казалось, совсем потерял интерес и поручил его попечению Анциферова. Поначалу они смотрели друг на дружку с подозрением, но потом сошлись. Спали под одной телегой, ели из одного котелка, пили из одной чаши. Первак рассказывал Янеку о Москве, а тот ему о Вильно, Кракове и других городах, в которых ему довелось побывать. Никто в московитском лагере не заставлял Корбута работать, не помыкал им и уж тем более не оскорблял. Разве что часовые.
  - Куды прешь, зараза? - Вывел литвина из задумчивости зычный голос караульного, разом напомнив, что он в плену.
  - Человек образованный, сказал бы: "кво вадис, инфекция***", - назидательным тоном ответил он здоровенному стрельцу, чтобы не показать испуга.
  - А будешь лаяться по непонятному, в рыло дам! - Широко улыбнувшись, посулил ему часовой.
  - О времена, о нравы! - Воскликнул патетически Корбут, но испытывать судьбу более не стал и опасливо покосившись на пудовые кулаки караульного повернул назад.
  ----------
  *Примус. - Primus. Первый (лат.)
  **Имя Акакий имеет греческое происхождение и образовано из двух смысловых частей. Первая часть это отрицание, то есть - "не", а вторая часть "злой", "злобный".
  ***Quo vadis, infectia (лат.) - Куда идешь, зараза.
  Первушка тем временем доскакал до города и в воротах наткнулся на Пожарского, который в сопровождении челяди куда-то направлялся. По военному времени, князь и его спутники были в бронях, только у самого Дмитрия Михайловича вместо шлема на голове была обычная шапка с соболиной опушкой.
  - Господине, - закричал парень, спрыгнув с коня и поклонившись прославленному воеводе.
  - Чего тебе? - развернулся в его сторону князь.
  - Вот, велено в руки передать, - еще раз поклонился Первак и подал роспись.
  Пожарский, в отличие от многих бояр, был не только грамотен, а скорее даже хорошо образован, так что, подхватив грамотку, быстро прочел ее содержимое и нахмурил брови.
  - Пушки лишними не будут, - задумчиво проронил он, - но на стены их сразу не затащишь... Ладно, государь мне сказывал, что отдаст пушки у ляхов захваченные. Сейчас пошлю людей за ними.
  - Не прикажешь ли чего, князь Дмитрий Михайлович?
  - Ступай с богом, да скажи: все сделаем, как государь повелел.
  Вернувшись после разговора с воеводой в лагерь, Анциферов кинулся к царскому шатру и застал там прелюбопытнейшую картину. Вышедший из шатра государь на чем свет стоит материл валяющегося у него в ногах боярина.
  - Да лучше бы ты сам утонул, песий сын! Чтоб тебя проклятущего все окрестные русалки защекотали скопом, к сожительству принудили!
  Толпящиеся вокруг свитские смотрели на провинившегося боярина без малейшей приязни, похоже прикидывая уже, где его ловчее будет повесить. Царь, однако, приказа о расправе не дал и, закончив ругаться, коротко приказал, будто сплюнул:
  - Пшел вон отсюда, чтобы глаза мои тебя не видели!
  Первушка бочком протиснулся к стоящему неподалеку Янеку и тихонько спросил:
  - Чего это тут стряслось?
  - Кажется, этот боярин...
  - Князь Петр Пронский...
  - Да, наверное, так вот, он должен был доставить пороховой обоз, но по какой-то причине порох им доставленный оказался подмоченным. То ли под дождь попали, то ли при переправе намочили.
  - Беда-то какая!
  - Угу, - неопределенно буркнул литвин, внимательно наблюдая за царским шатром, как будто высматривая кого-то.
  - Первак, где тебя черти носят? - Беззлобно ругнулся подошедший к ним Пушкарев.
  - Да как же, Анисим Савич, сам же посылал с росписью к князю Пожарскому!
  - Верно, посылал, - вспомнил полуголова, - ну и что, отдал роспись то?
  - А как же, Дмитрий Михайлович велел передать, что все исполнит, как государь повелел.
  - Исполнит, куда же он денется, - вздохнул Пушкарев, - вот только теперь без ляшского зелья. Пушки и ядра отдадим, а порох себе оставим.
  - Нешто все так худо?
  - А! - Махнул рукой поморщившись, Анисим и продолжил: - Ты вот что, бери в охапку своего литовского дружка и ступайте-ка оба к государю.
  - Зачем? - Испугался Анциферов.
  - А вот там и узнаешь, идите, кому сказано!
  Делать нечего, пришлось Первушке, взяв с собой Янека, идти к царскому шатру. Государь к тому времени уже зашел внутрь и дорогу им преградили скрещенные протазаны податней.
  - Куда вас нелегкая несет? - хмуро спросил один из них, рослый детина в посеребрённом панцире и шлеме.
  - Государь велел...
  - Нет, ну ты посмотри какие сановные люди! - Едко воскликнул второй, несколько более тщедушный податень одетый точно так же. - Их, оказывается, государь кликнул...
  - Не говорили про вас ничего, - решительно перебил его здоровяк, - шли бы вы болезные, отсюда подобру-поздорову пока целы, уж больно царь нынче гневен!
  - Государь велел, - насупившись, повторил Анциферов.
  - Ничто, другой раз будешь знать как рындам и податням дорогу переходить! - Злобно прошипел второй. - Иди отселева, пока ратовищем* не огрел!
  ---------------
  *Ратовище. - Древко бердыша, протазана или рогатины.
  Тут из шатра выглянул сам Михальский и, увидев что Первушка с Янеком уже пришли, велел их пропустить.
  - А вот и они, прекрасная панна, - воскликнул я, увидев входящих молодых людей. - Насколько я понимаю, с паном Корбутом вы знакомы, а второго зовут Акакием Анциферовым.
  - Паном Корбутом? - С непередаваемой интонацией, в которой удивление смешалось с легким сарказмом пополам с презрением, воскликнула Агнешка, - ах это ты Янек...
  - Счастлив видеть вашу милость в добром здравии, - пролепетал литвин, едва не упав в обморок при виде предмета своей страсти.
  - Ну, насколько я понимаю, ваш старый знакомый - шляхтич, а потому "пан", - широко улыбнулся я.
  - В Речи Посполитой много шляхтичей, - проворковала в ответ полячка и снова повернулась к Корбуту. - Спасибо, мой добрый Янек, я так рада увидеть хоть одно родное лицо, среди всех этих...
  - Отвратительных рож, - любезно подсказал я замявшейся девушке. - Что же, я счастлив, прекрасная панна, что смог доставить вам хоть маленькую радость. Вашему бывшему слуге совершенно нечем заняться, а потому он поступает в ваше полное распоряжение. Насколько я понимаю, дело для него привычное. Так же я поручаю вас попечениям господина Анциферова, он будет следить за тем, чтобы у вас всего было в достатке и отвечать за вашу безопасность.
  - Благодарю ваше высочество за заботу, - Агнешка манерно присела в книксене, выглядевшем довольно нелепо принимая во внимание ее мужской наряд. - А что пан Анциферов тоже шляхтич?
  - Поверьте мне, дорогуша, - ухмыльнулся я на явный намек спесивой полячки, - с высоты его происхождения, разница между вами и королевичем Владиславом совершенно незаметна!
  Услышав это, панна Карнковска вздрогнула, как от пощечины и, поджав губы, стремительно вышла вон. Корбут пожирая ее глазами, был готов двинуться следом, но Первак удержал его.
  - Вот что, молодые люди, - внимательно посмотрел я них, - смотрите, чтобы все ладно было. Ты Янек, поди, и сам знаешь чего делать, а ты Акакий (ну и имечко тебе родители подобрали, прости господи!) сходишь к немецким маркитанткам и прикупишь для девицы чего положено. Рубашек там, на смену, или еще чего. Да скажи им, чтобы цены не задирали, а то я сам с ними торговаться начну.
  - Сделаю, государь.
  - Ну, ступайте.
  Дождавшись когда приятели, отвесив церемонные поклоны, выйдут, я подошел к походному трону и, усевшись на него, спросил у Михальского.
  - Как думаешь, Корнилий, слыхал твой пленник как я Петьку Пронского крыл?
  - Вы так кричали, ваше величество, что вас слышал весь лагерь!
  - Хреново, - буркнул я, но что именно хреново, уточнять не стал.
  Выйдя из шатра, Первушка с Янеком опять оказались рядом стоящими на часах податнями. Служивые дружно скрестили на них взгляды, как будто недоумевая, дескать, чего это вас живыми выпустили? Но говорить ничего не стали, и приятели двинулись прочь, обсуждая свалившуюся на них службу.
  - Для госпожи необходим отдельный шатер, - решительно начал Корбут, - совершенно невозможно, чтобы паненка жила под одной крышей с мужчинами!
  - Он так, - почесал голову Анциферов, давно сообразивший, в каком качестве путешествовала Агнешка, - кабы с королевичем, или хоть с воеводой каким...
  - Зачем ты так говоришь, - страдальчески поморщился литвин, - разве ты не видел, она ведь ангел!
  - Ладно, - отмахнулся от жертвы амура Первак, - я побегу к немцам, да приведу маркитантку, а ты подожди пока воевода Корнилий выйдет. Пусть скажет, где для нее шатер брать.
  - К какому воеводе? - Непонятливо переспросил Янек, - а ты верно, про пана Михальского...
  - Во-во, про него толкую. Он царев телохранитель, ему никто не откажет.
  - Но ведь его величество приказал...
  - Эх, Янка, - тяжело вздохнул его новый приятель, - ты вроде и латыни учен и семь свободных искусств ведаешь, а простых вещей не понимаешь. Государь, конечно, приказал, да только нам. А мы с тобой царевым спальникам не указ, и если мы его передадим, то они и пальцем не пошевелят. Если же им об сем Корнилий поведает, то они исполнять ринутся, так что подковки с каблуков потеряют.
  - Но можно же, обратится к царю...
  - Ты что совсем дурак! У него и без этой паненки хлопот хватает, иди, говорю, к Михальскому, а я побежал.
  Корбут немного помялся, но, в конце концов, мысленно осенив себя крестным знамением, побрел к своему похитителю. На самом деле, парень просто ужасно боялся бывшего лисовчика, справедливо полагая, что тому нет никакой разницы: что чарку выпить, что человека на тот свет отправить. Впрочем, ради прекрасных глаз Агнешки, он был готов и не на такие жертвы.
  Дождавшись, когда Михальский выйдет из царского шатра, юный литвин кинулся к нему, снимая на ходу шапку.
  - Чего тебе? - вопросительно взглянул тот на него.
  - Пан Казимеж, - жалостливым тоном начал Янек. - Прошу вашу милость простить меня, но мне не к кому больше обратится. Ведь вы единственный настоящий шляхтич здесь...
  - Говори, - коротко приказал Корнилий, поморщившись от велеречивости просителя.
  - Как известно вашей милости, его величество поручил моим заботам прекрасную панну Карнковску. Но не во гнев будь сказано, я же гол как сокол. Будь у меня свой шатер, я бы поселил ее у себя, а сам бы лег у входа, охраняя покой несравненной панны, но что толку говорить об этом, когда у меня нет шатра?
  - Ах вот ты о чем, - усмехнулся Корнилий, - а отчего ты не вспомнил об этом, пока был у государя?
  - Да разве мог я осмелиться побеспокоить его царское величество такими пустяками, когда у него столько забот!
  - Тоже верно, а ты не так глуп, как иногда выглядишь. Но не беспокойся, вон видишь мои люди ставят шатер? Это для панны Агнешки, несколько позже сюда принесут ковры, подушки и кое-какую утварь. Ты проследишь, чтобы все было как надо, а когда все будет готово, то дашь знать. Разумеешь?
  - Так пан, - поклонился Янек.
  - А где Анциферов?
  - Пан Незлоб, отправился к маркитанткам.
  - Как ты его назвал? - Засмеялся царский телохранитель, - надо будет сказать его величеству, он оценит! Хорошо, пусть маркитантки найдут ей одежду и устроят баню, а то от прекрасной панны смердит как от роты драгун.
  Когда Первак вернулся с двумя деловитыми немками, шатер был уже почти готов, а Корбут вместе с двумя ратниками их хоругви Корнилия раскатывал внутри него ковры.
  - Ишь ты, - подивился Анциферов, - уже и шатер готов. Молодец!
  - Не скажу, чтобы это было просто, - с гордостью отвечал ему литвин, - но, как видишь, я справился.
  - Где госпожа? - Прервала их беседу старшая из маркитанток. - Вы напрасно думаете, что у нас много времени.
  - Госпожу сейчас приведут, - так же по-немецки отвечал им Янек. - вы должны будете помочь ей вымыться, там уже греют воду...
  - Не учи ученых, - сварливо отозвалась вторая немка, - мы и без тебя прекрасно знаем свои обязанности и предпочтения нашего доброго кайзера. А теперь, вы оба, марш за водой и не вздумайте подглядывать за фройлян, это кусочек явно не для ваших зубов.
  Корбуту совсем не понравились намеки маркитанток, но перечить он не посмел и, потянув с собой Первушку, вышел вон. Когда они притащили воду второй раз, Агнешка уже была в шатре, но упрямые немки тут же вытолкали парней на улицу и взялись за свою подопечную. Смущенная их напором полька не стала перечить и покорно позволила себя раздеть и встала в большой таз.
  - Ах, как горячо, - едва не вскрикнула она, когда кампфрау принялись поливать ее из ковшей. Впрочем, кожа быстро привыкла, а мытье показалось девушке настолько приятным, что она не без удовольствия подставлялась под горячие струи и жесткие мочалки своих банщиц.
  Занимаясь своим делом, женщины, пересмеиваясь, попутно обсуждали между собой ее стати и возможное их применение. К счастью, Агнешка была не сильна в немецком языке, хотя откровенные жесты маркитанток были понятны и без перевода.
  - Ты посмотри-ка Клара, нежная кожа и высокая грудь, - пробурчала одна из них, вовсю орудуя мочалкой, - неудивительно наш Ганс позарился на эту красотку.
  - В ее годы я была не хуже, - отозвалась вторая, набирая в ковш воды - и уж точно не была такой дурой!
  - А отчего ты думаешь, что она дура?
  - Да оттого что будь она хоть чуточку поумнее, ее нежную спинку тер бы сейчас сам Странник!
  Едва договорив, немка принялась громко смеяться и к ней тут же присоединилась ее подруга. Отсмеявшись, они принялись за девушку с новой силой, не забывая обсудить каждую деталь.
  - Длинные ноги, и тонкая талия, такое нравится мужчинам.
  - Задница вот только подкачала, можно было бы и побольше!
  - Ничего, Ганс об этом позаботится, ты помнишь, какой тростинкой была госпожа Элизабет, когда он взял ее к себе?
  - Госпожа Элизабет, - фыркнула ее собеседница, - в ту пору ее звали Лизе, или в крайнем случае Лизхен, но уж никак не госпожа!
  - Это было раньше, а теперь она госпожа. У нее свой трактир, лавка и немаленький капитал...
  - И все равно она дура!
  - Отчего же?
  - Да как ее еще назвать? Родила нашему кайзеру одну единственную девочку, да и та носит фамилию рейтара, которому оторвало ядром причиндалы! Что, во всем Мекленбурге не нашлось завалящей баронии, чтобы дочка Странника носила подобающий ей титул?
  - Да зачем он ей? Если Ганс займется ее судьбой, то он и так найдет малышке жениха с титулом.
  - Вот я и говорю, что Лизхен - дура! Уж я бы на ее месте, родила бы ему за это время никак не менее полудюжины ребятишек, и хоть один из них непременно стал бы бароном, а то и графом!
  - Хватит мечтать, - прервала ее товарка, - давай вымоем ей волосы, а то уж больно они у нее засаленные. Пусть нам не так повезло, как Лизхен или этой польской шлюхе, но зато никто не скажет, что мы плохо знаем свое дело!
  Закончив процедуры, маркитантки насухо вытерли Агнешку грубыми полотенцами, закутали в одеяло и усадили на некое подобие оттоманки*. Затем они развернули перед ней несколько платьев, рубашек и другой одежды.
  - Просим прощения у вашей милости, - на ломаном польском обратились они к девушке, - вам нужна одежда, но нам к несчастью нечего вам предложить.
  - Фу, - наморщила носик панна Карнковска. - Эти платья хороши для какой-нибудь крестьянки, но уж никак ни для шляхтянки! К тому же в них, похоже, не одно поколение холопок ходило!
  - Воля ваша, - не стали спорить немки, - да только ваша одежда уж больно грязная. Мы ее, конечно, выстираем, но раньше чем завтра она никак высохнуть не успеет! Возьмите хотя бы эту рубашку, она совсем новая и ткань на нее пошла достаточно тонкая...
  - Хорошо, эту рубашку я возьму. А что в вашем обозе нет ни одной хорошей портнихи?
  - Портниха-то найдется, но найдутся ли у вашей милости деньги?
  Ответом на вопрос было только возмущенное фырканье прекрасной панны. Капфрау понимающе переглянулись, но возражать больше не стали.
  - Для того дела, что она нужна Страннику ей и одной рубашки много, а уж если постарается, то он не поскупится на наряды для нее, - шепнула та что постарше своей товарке.
  - Хорошо, ваша милость, - хором заявили они панне Карнковской, - мы пришлем портниху утром, и уж будьте уверены она сможет угодить вам.
  ------------
  *Оттоманка. - Диван без спинки.
  Пока Агнешка принимала водные процедуры, Янек и Первушка, кляня свалившуюся на них напасть, пытались решить вопрос с питанием. Анциферов вообще не очень представлял себе, чем питаются знатные полячки, а Корбут хоть и представлял, но решительно не знал где эти кушанья можно сыскать. Когда он служил у Карковских, готовкой занимался повар, а заботы юного литвина не простирались далее ухода за платьем и прислуживания во время обеда. Можно было, конечно, обратиться к царским поварам, но вся беда в том, что их не было. Сам государь в походе ел тоже, что и все его ратники, а потому повара остались в Кремле. То, что прекрасной панне Агнешке придется по вкусу каша с салом, были определенные сомнения, и парням наверное пришлось бы отправляться на поиски еды... На их счастье к только что поставленному шатру подошел рослый рейтар и смущенно улыбаясь спросил, не здесь ли находится царская полонянка?
  - А тебе зачем? - насторожился Янек.
  - Да вот, гостинца принес, - пробасил он в ответ и показал шлем.
  Заглянув в него, ребята едва не ахнули, стальной шишак был доверху наполнен свежей земляникой.
  - Это откуда же? - изумился Первак.
  - Да вот набрал...
  - Слушай, дружище, как тебя? - встрепенулся Анциферов, чувствуя, что решение проблемы близко.
  - Савва Протасов, жилец московский.
  - Вот что Савва, тут такое дело, земляника это конечно хорошо, да только вот...
  Новый знакомец, уяснив проблему, на минутку задумался. Затем решительно встав, велел страдальцам идти за собой. Через несколько минут, они оказались у большого шатра, вокруг которого стояло несколько возов. Шепнув пару слов Первушке, он шагнул вперед, увлекая за собой Янека и громко крикнул:
  - Матвей Иваныч принимай гостей!
  - Чего тебе надобно, болезный? - Преградил ему путь один из холопов.
  - Я к Матвею Ивановичу пришел, - неожиданно пьяным голосом заявил Савва, - да не один, а с другом!
  - К какому такому Матвею Ивановичу, - попытались урезонить его остальные холопы, - с каким таким другом?
  Савва, впрочем, не слушая их медведем пер вперед, таща за собой Корбута. Распихивая холопов одного за другим, он рвался к шатру, пока, наконец, не вышел его хозяин.
  - Что за шум! - осведомился он у толпящихся вокруг людей.
  - Да вот, рейтар какой-то рвется с ляхом, говорит друг...
  - Проше пана, помилуйте, - заголосил сообразивший, в чем дело Янек, - я знать не знаю этого пана. Я человек высокородного пана Михальского, а с этим рейтаром мы и пары слов не сказали, а он тащит меня непонятно куда!
  - Кого потерял служивый? - осведомился хозяин шатра у Протасова.
  - Дык Матвея Ивановича Рожнова, - с пьяным вызовом ответил Савва.
  - Эва, - протянул кто-то из холопов, - да его шатер с другой стороны лагеря! Видать с пьяных глаз перепутал...
  - Ой, и верно, прошу прощения! - Изумился рейтар, и тут же накинулся на Янека, - ты куда меня завел, ляшская морда?
  Хозяин шатра давно бы приказал вытолкать их обоих в шею, но упомянутое Корбутом имя всесильного царского телохранителя заставляло проявлять осторожность и потому незваные гости были выпровожены с честью. Пока они там препирались, Первушка ловко пролез под возами, нашел там клетку с птицей и, открыв одну из них, недолго думая, посворачивал шеи сидящим там каплунам* и спрятав их под полой кафтана, был таков.
  - Ну как? - осведомился "протрезвевший" Савва, когда приятели снова встретились.
  - Порядок, - ухмыльнулся довольный Анциферов, шагая к своему шатру.
  - Ну и ладно, - вздохнул рейтар, - пора мне. Кланяйтесь Агнешке, чем смог, тем услужил.
  - Спаси тебя Христос, - поблагодарили его приятели и двинулись готовить для своей подопечной.
  ---------
  *Каплун. - Кастрированный петух. Был такой кулинарный изыск у наших предков.
  Пока они так старались, панна Карнковская успела пожалеть, что столь легкомысленно отказалась от платья и сидела, завернувшись в плащ, и размышляла о своей судьбе. Как ни плохо она знала немецкий язык, разговор маркитанток был ей в общих чертах понятен. Что же, не все так плохо. Разумеется, королевич Владислав очень приятный молодой человек, весьма воспитанный кавалер и пылкий любовник, но... разве она виновата, что попала в плен? Надо было лучше следить за своей возлюбленной! К тому же, откровенно говоря, герцог Иоганн Альбрехт смотрелся куда выигрышнее на фоне польского принца. Он был уже зрелый и сильный мужчина, а Владислав всего лишь мальчишка в короне. И самое главное... тот кого наемники фамильярно называли Странником, был ее первой любовью! Когда сияющий как новенький злотый Янек подал ей еду, Агнешка восприняла это как должное. Правда она надеялась, что с ней разделит трапезу... один человек, но поразмыслив решила что у того и так много забот, к тому же ей совершенно нечего надеть и вообще! Впрочем, поданный ей бульон был наварист, курятина нежна, а ягоды показались даже изысканными. Право же жизнь налаживалась. Пока она изящно обгладывала крылышко, прислуживавший ей Корбут, налил в чашку подогретого вина.
  - Прошу вас прекрасная панна, - робко предложил он ей напиток, - это вино, конечно недостойно вас, однако ничего лучшего тут нет. А вам нужно подкрепиться.
  - Благодарю, - улыбнулась королева его грез и протянула руку за чашкой.
  Укутывающий девушку плащ соскользнул с плеча и взору юноши открылась тонкая шея и прекрасное плечо совершенно мраморной белизны. Дыхание Янека перехватило, руки задрожали, а язык онемел. Нимало не смутившись, Агнешка поправила свое одеяние, как будто рядом с ней стоял не мужчина, а резной комод.
  - Давно ты здесь? - Поинтересовалась она насытившись.
  - Кажется, целую вечность, - пролепетал в ответ юноша, у которого перед глазами все еще трепетала тонкая жилка на молочно-белой шее.
  - Вечность, это много. - Прекрасное лицо панны тронула тонкая улыбка. - Как ты попал в плен?
  - Меня захватил пан Михальский.
  - А это, наверное, тот шляхтич, что охраняет герцога - наморщила лобик Агнешка. - У него довольно грозный вид.
  - Вы правы, ваша милость, он телохранитель русского царя и весьма опасен в бою. Мне пришлось видеть его в деле, и я до сих пор не понимаю, как мне удалось выжить.
  - А скажи мне, - спросила девушка, даже не подумав притворится, что горестная судьба Корбута ей хоть немного интересна, - кто такая госпожа Элизабет?
  Лицо Янека выразило совершеннейшее отчаяние, но он был вынужден признаться, что слышит это имя впервые.
  - Может твой друг-московит знает?
  - Вполне вероятно, - ухватился за эту мысль литвин, - пан Анциферов не слишком образован, однако человек он осведомленный и будет рад услужить вашей милости.
  - Так спроси его, только пусть не показывается. А то вид у него какой-то... варварский.
  - Так это верно, Лизка Лямкина, - почесав голову, ответил Первушка, на вопрос Янека.
  - А кто она?
  - Так это, - помялся он, - в немецкой слободе живет. Муж ее трактир держит, а она сама всякой всячиной торгует по женскому делу. Лентами там, кружевами всякими. Деньги еще в рост дает, да еще вместо обычной лихвы* какой-то процунт требует.
  - Процент, наверное? - Поправил его Янек.
  - Может и так, - согласился писарь, - а что это?
  - Ну как тебе объяснить, - задумался Корбут. - Это от латинского - "про центум", то есть сотая доля. Можно сказать, что процент, это лихва и есть.
  - Ишь ты, - покрутил головой Анциферов, - а что, все ляхи латинянский язык ведают, как ты?
  - Многие знают, - пожал плечами литвин, - хотя большинство запомнили лишь по нескольку слов, и вставляют их в разговор, когда надо и не надо, чтобы показать свою ученость.
  - Точно как наши бояре, - усмехнулся Первак, - как начнут в Думе говорить, то как будто священное писание читают, ни слова в простоте!
  - А скажи мне Незлоб, - снова начал Янек, понукаемый красноречивыми взглядами Агнешки из-за ширмы, - эта, как ты сказал, Лизка Лямкина, она с вашим государем...
  - Янка ты совсем дурак, кто же о таких делах вслух говорит? За такое можно и без языка остаться.
  - Значит, это правда?
  - Может и правда, - отрезал Первушка, я им свечку не держал. - Однако наш государь человек молодой, а царица Катерина из неметчины носа не кажет. Так что если грех и есть, то небольшой! И государь наш если и блудит, то по-тихому.
  - Но ты ведь знаешь?
  - Да все знают, - отмахнулся Анциферов, - но вслух не говорят, потому как у боярина Ивана Никитича Романова катов в приказе много, а язык у каждого всё-таки один!
  Услышав рассказ Первака, Агнешка загадочно улыбнулась. Ну конечно, она права. Да, у него была женщина, но разве может какая-то маркитантка сравнится с ней? Наверное, он не раз пожалел, что отверг ее любовь. Что же, теперь герцог может исправить эту ошибку. Она не будет слишком уж строга к нему и даст возможность заслужить прощение. Скоро он придет, и ей нужно подготовиться. Волосы расчесаны, наряда все равно нет, что же делать? Не придумав ничего лучше, девушка прилегла на оттоманку, постаравшись принять самую соблазнительную позу. "Ты все равно будешь моим, Странник", - подумала она и... скоро заснула.
  ----------------------
  *Лихва. - Ссудный процент в допетровской Руси.
  Проснувшись утром, панна Карнковска поняла, что ее ожидания не оправдались и, по крайней мере, нынешней ночью ее никто не посетил. Это было обидно. За ночь воздух остыл, в шатре было холодно, а одеть все еще нечего. К тому же мочевой пузырь настоятельно напоминал о своем существовании, а каким образом его можно опорожнить было совершенно неясно. Ее слуги или охранники бессовестно дрыхли у входа в шатер, завернувшись в тулуп. "Им-то, наверное, тепло", - разозлилась Агнешка и страшно захотела пнуть кого-нибудь из них в бок. Однако осуществить это желание не получилось, потому что московит проснулся и, увидев стоящую перед ним закутанную в плащ девицу, сладко потянулся и поприветствовал ее:
  - Доброго утречка, боярышня!
  Слова эти показались панне Карнковской настолько бесстыдными, что она не нашлась, что ответить и, фыркнув, ушла на свою половину. На ее счастье скоро заявились маркитантки, принесшие ее выстиранную одежду. Кроме того с ними пришла женщина назвавшаяся портнихой и принялась снимать мерку с Агнешки.
  - У вашей милости, очень красивая фигура, - льстиво заметила портниха, говорившая по-польски гораздо лучше своих товарок. - У меня есть прекрасный атлас, в котором вы будете выглядеть великолепно!
  - Все это хорошо, - не слишком любезно отвечала полячка, - но нельзя ли побыстрее?
  - Кажется у вас какие-то проблемы? - проницательно посмотрела на нее немка. - Ну, конечно, у вас есть свой шатер, но нет служанки, а эти мужланы и не подумали, что у фройлян бывают надобности! Эй вы, кумушки, ну-ка сводите госпожу в отхожее место, да смотрите, чтобы солдатня не чесала на этот счет свои языки. Наш Ганс верен себе, он хорошо знает, зачем нужны женщины, но совершенно не догадывается, как устроить их быт.
  - Что-то непохоже, чтобы он побывал здесь сегодня ночью, - пробурчала одна из маркитанток.
  - Вот уж не твое дело! - Отрезала портниха, - давай помоги госпоже и возвращайтесь обратно. У нас много дел.
  Снова переодевшись в мужскую одежду, Агнешка почувствовала себя гораздо лучше. По крайней мере, она могла выйти из шатра, не привлекая к себе особого внимания. Немки снова ушли, пообещав вернуться, когда платье будет готово. Янек и Примус заботились о ней, и всячески угождали, но лишь одна вещь омрачала ее пребывание в московитском лагере: он не проявлял к ней ни малейшего любопытства. К царскому шатру постоянно подъезжали какие-то люди. Одни входили туда, другие выходили, третьи толпились рядом. Иоганн Альбрехт и сам частенько отъезжал куда-то, осматривая войска или укрепления. И посреди всех этих дел у него не нашлось и минутки, чтобы подойти к ней и спросить как она... Нет, это решительно невыносимо! И как она только могла сравнить мягкого и обходительного Владислава с этим бесчувственным чурбаном! Мало ли что вокруг война, а может ей скучно!!!
  Между тем, вокруг действительно бушевала война. Пока русские отступали, их иногда тревожили нагоняя небольшие конные отряды поляков или литвин. Но они были слишком немногочисленны, чтобы представлять угрозу отборной царской кавалерии. К тому же, Михальский и Панин пару раз устраивали засады на преследователей и те, угодив под плотные залпы и острые сабли бежали прочь, теряя товарищей. Но на следующий же день после возвращения царских полков под Можайск, показались передовые отряды их преследователей, а за ними и вся польско-литовская армия. Увидев укрепленный лагерь противника, Ходкевич приказал остановиться и ставить табор. Мекленбургский дьявол уже показал, на что он способен и гетман не хотел, чтобы его еще раз застали врасплох.
  Пока главные силы готовились к предстоящей битве, отряды легкой кавалерии с обеих сторон гарцевали на виду друг у друга, иногда перестреливаясь, а иногда и устраивая яростные сшибки, пытаясь выяснить в кровавых схватках, кому покровительствует господь, а кто взялся за оружие по наущению нечистого.
  Шатер Агнешки стоял на возвышенности и она часто могла наблюдать за польским лагерем и храбрыми шляхтичами, вызывающими московитов на поединок. Как ей показалось, обычно в сабельных схватках верх держали всадники Речи Посполитой, но в перестрелках неизменно побеждали воины Иоганна Мекленбургского.
  - Так и есть, - подтвердил ее догадку Корбут, - у русского царя много стрелков и ружья у них самые лучшие. Про артиллерию же и говорить нечего, его пушкари просто великолепны.
  - Лучше наших? - прищурила глаз панна Карнковска.
  - Прошу вашу милость простить меня, а только у кого угодно пушкари лучше чем у бедной Речи Посполитой. - Горестно вздохнул Янек. - Разве что те немцы, которых нанял королевич, могут сравниться с русскими.
  - Так ты думаешь, что они одолеют наших?
  - Не знаю панна, а только царь Иоганн до сих пор не проиграл ни одного сражения.
  - Почему ты называешь его царем? Ведь всякому известно, что единственным законным московитским государем является королевич Владислав!
  - А отчего вы, ваша милость, не зовете Владислава царем, если он законный? - Парировал Корбут. - Я маленький человек, госпожа, а только вижу, что Иоганн Альбрехт или как его теперь зовут, царь Иван Федорович создал большое и сильное войско и не отдаст так просто то, что полагает своим. А еще я сам видел, как его разведчики ходили по нашему лагерю, как у себя дома, и потому думаю, что все наши планы ему хорошо известны.
  - Так ты думаешь, что они победят? - Повторила вопрос Агнешка.
  - Не знаю панна, я правда слышал, что сюда Сагайдачный ведет на помощь королевичу запорожцев, и русские воеводы и сам царь крепко этого опасаются...
  - Ты знаешь Янек, - неожиданно встревожилась девушка, - мне кажется, что с казаками не все ладно.
  - Что вы имеете в виду?
  - За день до того как мы подошли к Можайску, к герцогу Иоганну приезжали какие-то люди. Было уже довольно поздно и они, наверное, думали что я сплю, а потому говорили вполне свободно. Я кое-что услышала и теперь беспокоюсь.
  - Простите о чем вы?
  - Они говорили на русинском и я не все поняла, но, кажется, среди казаков есть предатели!
  - Что вы говорите, неужели Сагайдачный осмелился бы...
  - Нет не он. Пришедшие к герцогу люди постоянно сетовали, что Петр Конашевич-Сагайдачный слишком предан Речи Посполитой и никогда не пойдет против нее. Однако среди запорожцев есть те, кто не желает воевать против Москвы. Они собираются убить своего предводителя и ударить королевичу в спину.
  - Этого не может быть!
  - Я говорю только то, что слышала.
  - Если все так, то королевич обречен! Разве что он разгромит герцога до прихода казаков.
  - Но ты же говорил что у московитов много пушек?
  - Это верно, вот только пороха у них не так много...
  - О чем ты?
  - Я сам слышал, как Иоганн обещал повесить князя Пронского приведшего обоз в лагерь. Как оказалось порох привезенный им отсырел и никуда не годится. Так что на большое сражение им может и не хватить...
  Возвращаясь после очередной поездки, я снова увидел перед своим шатром Агнешку. Уж и не знаю, что она опять себе вообразила, но девчонка всячески старается попасться мне на глаза и обратить на себя внимание. К тому же чертовка реально хороша, а я уже почти месяц в походе. Даже в мужском наряде она выглядит чрезвычайно соблазнительно, а скоро будет готово ее платье... Вот черт бы взял этих маркитанток! Какого спрашивается нечистого, они взялись за ее гардероб? И самое главное, кто будет за это платить! Нет, понятно, что я, но с какой стати? Она мне что, близкая родственница, жена или любовница? Ладно, за последним дело не станет, только ведь оно мне зачем? Хорошо, знаю зачем! Только из-за этой профурсетки я когда-то Болика потерял. Как вспомню его раненого, когда он мне в предательстве признавался... Интересно живой он там?
  - Ваше высочество, - кричит мне она, радостно улыбаясь, как будто в лотерею выиграла.
  - Приветствую вас, прекрасная панна, - отвечаю я постаравшись придать лицу радость которой не чувствую.
  - Вы совсем забыли обо мне, - пытается кокетничать девушка.
  - Как можно! Всякий кто увидит вас хоть раз, никогда не сможет стереть ваш облик из памяти. (Господи, что я несу!)
  - Ах, вы так галантны! Может быть, вы как-нибудь навестите меня, я так скучаю?
  - Как мило. Я просто теряюсь, пытаясь угадать, чем заслужил вашу благосклонность.
  - Вы так жестоки, ваше высочество, разве вам неизвестно что я всегда испытывала к вам сердечную привязанность.
  - Что же решено! Как только я разгромлю вашу прошлую "сердечную привязанность", я непременно навещу вас. Если мне особенно повезет, то вас навестят сразу две ваших "сердечных привязанности"!
  Бессердечно улыбнувшись в лицо готовой расплакаться девушки, я быстрым шагом направился к себе в шатер, чувствуя что если задержусь еще немного, то схвачу ее у всех на виду и прямо там и... и чтобы кричала от страсти!
  Тут можно остаться хоть ненадолго одному и попытаться успокоиться. К черту девок, у меня сражение на носу, а мысли только о всяком непотребстве в голову лезут! Через некоторое время начинают собираться мои ближники. Сначала Вельяминов с Михальским, затем недавно приехавший Ван Дейк и наконец, бочком протискивается Пушкарев. Рутгер оживлен и с довольной улыбкой рассказывает о своих делах. Ну, молодец, что тут скажешь. Завод поставил, руду копает, чугун льет. Целый обоз ядер и картечи притащил к нам. Очень вовремя, кстати. С ядрами у нас просто засада! Их сейчас изготовляют либо из камня, либо из железа. Поставщиков много, но главный из них - Устюжна, тот самый городок, где я в свое время нашел Марьюшку. Тогда мой верный Никита еще крупно повздорил с местным земским старостой и, похоже, что с тех пор нас там немного недолюбливают. И вот теперь, тамошний воевода получил приказ заказать у кузнечных дел мастеров кованые ядра. Собственно дело совершенно обычное, но в этот раз отчего-то нашла коса на камень. Кузнецы дружно заявили, что поставлять ядра по цене в восемнадцать алтын за пуд никак не могут, ибо самим в убыток. Стали разбираться, в чем дело и выяснилось следующее: Лето было дождливое, уровень воды в болотах поднялся и криц заготовили мало, отчего они поднялись в цене. По той же самой причине, углежоги заготовили меньше угля и угадайте что стало с ценой? Плюс ко всему, местные мужики все лето работали над восстановлением деревянных стен города и в связи с этим отбыли все свои повинности и напрячь их еще и на пережог угля или поиск болотной руды никак не удастся. Короче, не изволь гневаться царь-батюшка, а хоть пару-тройку алтын на пуд накинь! Нет, вы слышали? Я вообще-то, как-никак самодержец, практически сатрап и, некоторым образом, эксплуататор. А вы мне такие вещи говорите, да как у вас язык повернулся? Как вас земля носит, паразитов, я спрашиваю! Так что чугунные ядра изготовленные на заводе Ван Дейка по цене в двенадцать алтын за пуд мне как бальзам на израненную душу.
  - Государь, - отвлек мое внимание заглянувший караульный, - там этот, писарь твой рвется... Слово и дело кричит!
  Слово и дело, это серьезно. За такие слова сперва тянут на дыбу, а только потом спрашивают что случилось. Так что если Первак такое крикнул... а вот и он. Запыхавшийся парень тяжело дышит и, войдя внутрь, бухается на колени.
  - Казни меня, государь, не доглядел!
  - Чего случилось то?
  - Ляхи сбежали!
  - Какие еще ляхи?
  - Ну как же, - в отчаянии едва не рыдает он, - Янек и эта, как ее... Агнешка... мать ее!
  - Слава тебе Господи, - поднимаюсь я с походного трона и истово крещусь.
  На лице у Анциферова такое недоумение, что, кажется, вот-вот болезного паралич хватит. Ну а как ты думал, родной, близ царя служить и не изумляться?
  - Да как же это? - Бормочет Первак, но я его не слушаю.
  - Корнилий, Никита, что расселись? Ну как поднимайтесь и вперед, а то еще не добегут, чего доброго!
  - Добегут, - коротко хмыкает бывший лисовчик, - я, что зря своих людей расставлял кругом.
  Однако я не разделяю его оптимизма и, накинув неброскую епанчу на плечи, показываю всем своим видом, что надо идти - контролировать процесс. То что у царя случается шило в том месте, на котором всякому уважающему себя монарху полагается лишь сидеть на троне, моим ближникам хорошо известно. Поэтому все дружно подскочили, и мы с гурьбой вышли наружу. Совершенно сбитый с панталыку писарь, показывает нам дорогу, попутно давая объяснения по поводу случившегося.
  - Государь, она больной сказалась, дескать, спать буду. А Янка, чтобы ему иуде ни дна, ни покрышки, мне все зубы заговаривал. Латыни учил, да счету немецкому. Потом сказал, что ему до ветру надобно, да и вышел прочь. А паненка тем временем полотно разрезала на шатре и выскользнула, гадина. Я ждать пождать, а его нету! Заглянул за занавесь, а ее тоже нет. Я к коновязи, а двух коней нет. Спрашиваю у караульных кто взял, а они мне отвечают, думали что я!
  - Это как так?
  - Да, Корбут проклятый, кафтан мой запасной уволок, а в сумерках его за меня и приняли!
  - Ахметка! - Неожиданно воскликнул Михальский и на его зов выскочил, маленького роста кривоногий татарин.
  - Я здесь, бачка!
  - Кто коней брал, видел?
  - Видел бачка, - закивал тот в ответ. - Янка брал - ясырь твой, да девка с ним была.
  - Да что же ты, нехристь, не задержал их! - В отчаянии воскликнул Анциферов, - ведь уйдут проклятущие.
  - Зачем задержал, - удивленно спросил Ахмет, - мне бачка Корнилий сказал, чтобы я не мешал, если девка сбежать надумает.
  - Вы что же это нарочно? - На лице писаря проснулось понимание.
  - Слава тебе господи, догадался, - хохотнул в сторону Анисим.
  - Не печалься, раб божий Акакий, - ободряюще похлопал я парня по плечу, - раз ты ни о чем не догадался, стало быть, и они ничего не поняли. Значит, мы все правильно сделали.
  - Первушка у нас малый не дурак, - не удержался от шпильки Пушкарев, - но и дурак не малый!
  - Государь, - встрепенулся Анцыферов, - а ведь Корбут слыхал, как ты князя Пронского за порох поносил...
  - За что?
  - Ну, за порох, который по его недогляду замочили.
  - Ах вот ты о чем, - улыбнулся я, - твоя правда, замочили. Две бочки из тридцати.
  - И ты князя за это прилюдно костерил?
  - Ну не только за это, на нем грехов как на барбоске блох.
  - Но он же князь...
  - А я царь! Ладно, теперь главное чтобы их теперь разъезды не перехватили.
  - Или Протасов, - усмехнулся Вельяминов, постукивая концом плети по сапогу.
  - С него станется, - отозвался я и повернулся к Первушке, - ну-ка покайся грешник, как вы у Кондырева кур крали?
  - Так, ты же, государь, сам велел, что бы боярышня польская ни в чем не нуждалась, - пожал плечами парень, - а что, у какого-то боярина кур украли?
  - Ага, ему лекарь мой запретил жареное и жирное, так вот он, чтобы не отощать на царской службе, за собой клетки с птицей возил, а пару каплунов какие-то обормоты похитили. Ты ничего не видал?
  - Каплуны, - наморщил лоб Первак, - жирные такие... нет, государь, не видал!
  - Ну и ладно, - засмеялся я. - Дело к ночи близиться, пошли отдыхать. Завтра дел много. Все нервы эта Агнешка вымотала, я думал уже, что не решится сбежать.
  - Было бы неудивительно, - пожал плечами Корнилий, - прекрасная панна смотрела на ваше величество как...
  - Не доеная корова! - Вставил Анисим под всеобщий смех.
  - Мужлан! - махнул рукой Михальский и засмеялся вместе со всеми.
  - А я вот боялся, что девка прорвется-таки в царский шатер, - продолжал стрелецкий полуголова, хитро поблескивая глазами. - Тогда бы ее как ту медведицу не выгнать было...
  - Какую еще медведицу? - Не понял я.
  - Да слышал я про некоего лесного жителя, который от тоски с медведицей согрешил. Так косолапая ему после того два года мед таскала.
  Сдавленные смешки быстро перешли в гомерический хохот, привлекший внимание со всех сторон к нашей компании. Все что я смог сделать, это погрозить кулаком Пушкареву, продолжая задыхаться от смеха. Ох, чует мое сердце, что придется Анисима шутом назначить!
  Для Агнешки не составило особого труда заставить Янека помочь ей с побегом. Разумеется, она прекрасно знала о чувствах нескладного паренька, но воспринимала их как нечто само собой разумеющееся. Для красавицы-полячки он был не более чем предмет мебели, назначение которого доставлять удобства своей хозяйке. Пара улыбок, несколько ласковых слов и Корбут готов был не задумываясь отдать жизнь. На ее счастье, молодой человек оказался довольно изобретателен и смог усыпить бдительность Анциферова и раздобыть коней. В суматохе постоянно царившей в русском лагере никто не обратил особого внимания на двух всадников. Лишь на выезде один из караульных лениво поинтересовался, куда их несет нелегкая, на ночь глядя, но предусмотрительный Янек показал ему какой-то сверток и крикнул, что, де, везет грамоту к воеводе. Какому воеводе и какая грамота никто узнать не удосужился, и они беспрепятственно выехали. Удалившись на достаточное расстояние, беглецы повернули в сторону польской стоянки и пустили коней вскачь. Каким-то чудом им удалось проскользнуть между русскими разъездами, но вот полякам повезло больше.
  - Кто такие! - Остановил их зычный голос в сгустившихся сумерках.
  - Свои! - Испугано вскрикнул парень, со страхом взирая на окруживших их людей.
  - Ишь ты, свои! - Недоверчиво протянул польский офицер, - ну-ка слезайте с коней и назовитесь, а то я прикажу стрелять.
  - Не надо стрелять, я слуга пана Карнковского Ян Корбут.
  - Как ты назвал себя, негодяй? Эй, кто там дайте огня, я хочу посмотреть на этого мерзавца!
  - Езус Мария, да так назвала меня моя покойная матушка, пан офицер, не надо стрелять, - взмолился Янек, - у меня важные новости для его высочества королевича Владислава и ясновельможного пана гетмана.
  Тем временем жолнежи распалили факел и неровные языки пламени осветили беглецов.
  - Разрази меня гром, пан Ржевутский, - раздался совсем рядом знакомый голос, - да это же и впрямь наш пропавший Корбут, собственной персоной!
  - Вы действительно его знаете пан Криницкий?
  - Ну, разумеется! Янек-бездельник, где ты пропадал столько времени? Извольте видеть, пан хорунжий, он исчез как раз в тот вечер, когда случилось несчастье с паном Юзефом, упокой господи его душу!
  - Пан Адам, какое счастье, что вы здесь, - обрадовался Корбут, - меня взяли в плен, и я только теперь смог бежать.
  - Погоди, да это же тот самый паренек, что был с тем шляхтичем...
  - Это был Казимир Михальский, именно он захватил меня.
  - Этот ренегат!
  - Да, и пана Юзефа, тоже он убил.
  - Вот мерзавец, но ничего, бог даст мы с ним еще повстречаемся. Так ты говоришь, у тебя есть известия для пана гетмана?
  - Да, ваша милость!
  - А кто твой товарищ?
  - Тоже пленник, нам обоим удалось бежать.
  - Ну что же, надеюсь, что ваши известия понравятся Ходкевичу и хоть немного утешат королевича.
  - А что случилось с его высочеством? - Подала голос молчавшая до сих пор Агнешка.
  - Уж не знаю как вам и сказать, любезный пан, а только говорят, что он потащил с собой на войну свою коханку, небезызвестную панну Карнковску. Да только ее не то убили, не то захватили в плен во время сражения у Вязьмы. И теперь наш королевич в печали и даже пан Калиновский не может его утешить, потому как, если она попала к герцогу Иоганну Альбрехту, то уж он наверняка нашел ей применение.
  - Да как ты смеешь негодяй, - взвизгнула девушка и попыталась ударить Ржевутского, но тот с легкостью перехватил плеть.
  - Чи пан дурный? - С легким удивлением воскликнул он, и вывернул ей руку так, что она согнулась и с головы слетела шапка.
  - Ради бога, не надо, - крикнул Янек и кинулся между ними, но ротмистр уже понял свою ошибку и отпустил Агнешку.
  - Прошу прощения пани, - сконфуженно пробормотал он, - но в этой темноте...
  Глаза взбешенной таким приемом девушке казалось, вот-вот прожгут дыру в панцире хорунжего, однако браниться сил уже не было, и она лишь тихонько сказала: - Отведите меня к Владиславу.
  В шатре королевича их встретили как выходцев с того света. Плачущая Агнешка хотела было кинуться к нему на шею, но вокруг было столько народу... к тому же, казалось, что каждый из собравшихся тыкал в нее пальцем и начинал злословить, стоило лишь отвернуться. Увы, ее герой тоже не проявил особого энтузиазма, увидев свою любовницу целой и невредимой. На мгновение девушке даже показалось, что он стыдится ее. На счастье, кто-то догадался дать знать ее отцу. Тут же прибежавший пан Теодор кинулся обнимать дочку и громко благодарить господа, услышавшего его молитвы, и спасшего бедную девочку. Не дождавшись особого сочувствия ни от королевича, ни от гетмана, он объявил, что уведет ее к себе. Агнешке показалось, что услышав это, все вздохнули с облегчением. Сил бороться больше не было, и она покорно дала себя увести.
  Едва Карнковские вышли, взгляды присутствующих скрестились на Янеке. Молодой человек и без того чувствовал себя не слишком уютно, а теперь ему и вовсе захотелось провалиться сквозь землю. Тут ему в первый раз показалось, что идея с побегом была вовсе не так хороша.
  - Парень, ты сказал, что у тебя есть важные известия, - подтолкнул его Ржевутский.
  - Да, ваша милость.
  - Говори! - Подал голос, молчавший до сих пор Ходкевич.
  - Ясновельможный пан гетман, и вы ваше королевское высочество, - начал он свой рассказ, - да будет вам известно, что меня обманом захватил в плен, сам Казимир Михальский. Уж не знаю, как мне удалось выжить, да только он не стал меня убивать, а отвез к своему господину герцогу Иоганну Альбрехту. Не подумайте ничего дурного, панове, я маленький человек и мало что знаю про ваше славное войско, а уж про военные планы и вовсе ничего. Так что если бы я и захотел что-то выдать, то уж точно бы не смог. Однако пан герцог, хоть его и называют Мекленбургским дьяволом, не стал меня убивать или приказывать сдирать с меня кожу с живого, не знаю даже почему. Может все дело в том, что я хоть и еще молод, но человек ученый, а в Московии такие люди редкость...
  - Послушай, парень, мне нет дела до того, ученый ты или нет! Говори дело.
  - Как будет угодно вашей милости. Уж не подумайте, что я болтлив, просто подумалось что вам, ясновельможные паны, может пригодиться любая мелочь... да-да, конечно, если вы так хотите, то я перехожу прямо к делу. Так вот, дня за три до того как герцог Иоганн Альбрехт вернулся из похода, в московитский лагерь пришли подкрепления и большой обоз с порохом и иными припасами. Из какого похода вернулся пан герцог? Ну, я слышал, что он со своими схизматиками и немцами напал на светлейшее и благороднейшее войско вашего высочества неподалеку от Вязьмы. Наши храбрецы, как я знаю, отбили его вероломное нападение, и московиты трусливо бежали, прихватив захваченные в бою пушки. О, прошу простить меня за эти подробности, да только это важно. Так вот, ясновельможный пан герцог конечно еретик, но только всем известно, что он храбрый рыцарь и весьма сведущий в ратном деле человек. Так что нет ничего странного, что он решил проверить привезенный обозом порох. И что же вы думаете, он обнаружил? Да ничто иное, как то, что порох оказался подмочен, и вообще никуда не годится! Иоганн Альбрехт так рассердился, что кричал, топал ногами и всячески поносил князя Пронского. Как, разве я не сказал? Князь Петр Пронский командовал этим обозом, и как-то так случилось, что весь порох промок. Эта потеря оказалось очень чувствительной для московитов, потому как они очень радовались, что им удалось захватить порох у наших храбрых жолнежей и трусливо бежать с ним. Да, я сам слышал, как об этом говорил пан Михальский и вид у него был при этом очень озабоченный.
  Ходкевич и Владислав,до сих пор слушавшие рассказ Янека с нескрываемым раздражением, внезапно проявили интерес к повествованию и многозначительно переглянулись.
  - Значит перебежчики не врали, - пробормотал про себя королевич.
  - Что простите? - переспросил Корбут.
  - Ничего, продолжай.
  - Как будет угодно вашей милости. Впрочем, про порох я больше ничего не знаю, а во время боя герцог захватил не только наши пушки с обозом, но и ясновельможную панну Агнешку Карнковску. Узнав, что я был на службе у ее отца, Иоганн Альбрехт приказал мне быть у нее в услужении.
  - Скажи мне, - нерешительно прервал монолог Янека Владислав, - а как наш кузен относился к панне Карнковской?
  - Вы про герцога Иоганна Альбрехта, ваше высочество? Ах, да, он же женат на вашей кузине принцессе Катарине, как я мог забыть. Ну, что я могу сказать, кроме того что уже говорил. Пан герцог - рыцарь, это всякий знает и обращался он с панной по-рыцарски. Сразу по приезду ей отвели отдельный шатер, приставили стражу, чтобы оградить панну от возможных неприятностей. Нет, ничего не могу сказать дурного, пан герцог поступил как благородный человек.
  - А скажите нам, сын мой, - вкрадчивым голосом осведомился ксендз Калиновский, - далеко ли был разбит этот шатер от апартаментов самого герцога?
  - Совсем недалеко, ваше преподобие, можно сказать, что и рядом. Не так чтобы совсем близко, однако же и недалеко.
  - Недалеко, - пробормотал ксендз, как будто пробуя слово на вкус, - а скажите, юноша, навещал ли он панну Агнешку?
  - Нет, что вы, я такого не видел! Он присылал к ней маркитанток, чтобы те снабдили ее одеждой и прочим что может потребоваться женщине, да простит меня ваше преподобие за такие подробности, но сам он к ней не приходил.
  - А она к нему?
  - Как можно, она же девица...
  - Услышав последнее замечание, многие присутствующие не смогли сдержать улыбки, а прямодушный гетман и вовсе заржал как жеребец, не обращая внимания на густо покрасневшего королевича.
  - И все-таки, сын мой?
  - Я такого не видел!
  - Довольно, ваше преподобие, - прервал священника Владислав, и снова обернулся к Корбуту, - если вам нечего более сообщить, то вы можете идти. Я обещаю не забыть вашей услуги.
  - Сказать по правде, есть еще кое-что...
  - И что же это?
  - Сам я не был свидетелем одного происшествия, но ясновельможная панна Карнковска рассказала мне, что к герцогу приходили какие-то казаки, по виду запорожцы, и вели с ним какие-то разговоры.
  - Какие разговоры, - встревожился гетман, - о чем?
  - Я же говорю, что не видел и не слышал этого. Вам право же лучше будет спросить у самой панны, однако если я правильно понял, то среди запорожцев зреет заговор. Они хотят перейти на сторону герцога и предать Речь Посполитую.
  - Пся крев, - выругался Ходкевич, - что, все?
  - Ну, может и не все. Вроде бы Сагайданый не участвует в этом и заговорщики даже собирались его убить, но я сам ничего не слышал и потому не могу сказать наверное.
  - Проклятые схизматики, - зашипел Калиновский, - гореть им всем в аду!
  Когда Янек, окрыленный обещанием награды, вышел, неуютно чувствующий себя Владислав обратился к Ходкевичу:
  - Пан гетман, как вы полагаете, полученные нами известия заслуживают доверия?
  - Смотря какие, - отвечал тот, поразмыслив, - судя по всему, то что этот парень сказал о порохе все-таки, правда. По крайней мере, перебежчики об этом тоже говорили.
  - Но ведь этот московитский дворянин, говорил, что испорчена только половина порохового обоза?
  - Он сбежал до окончания расследования, - возразил гетман, - потому что чувствовал за собой вину. А вот захваченный нами пушкарь утверждал, что большая часть привезенного пороха оказалась негодной.
  - И кому же из них верить?
  - Знаете, ваше высочество, если бы все перебежчики и пленные твердили одно и то же, это был бы первый признак, что они сговорились. Я по своему опыту знаю, что разные люди могут рассказать совершенно разные истории об одном и том же событии. А потому надо выслушать всех, и принимать решение, только сравнив их показания между собой.
  - Что же это разумно, а что вы думаете о второй части.
  - О возможной измене запорожцев?
  - Да о нем.
  - Трудно сказать, ваше высочество, низовые казаки по природе своей алчны, лживы и вероломны. Предательство у них в крови и потому к полученным известиям надо отнестись со всей серьезностью.
  - Так вы полагаете...
  - Я полагаю, что нам следует быть осторожными с этим сбродом. Воины они не бог весть какие, но их много. И потому очень важно, на какую именно чашу весов ляжет их гиря.
  - Проклятье, - поморщился королевич, - я столько всего обещал Сагайдачному...
  - Этим схизматикам, сколько не обещай все мало! - сердито воскликнул внимательно слушавший их Калиновский.
  Ходкевич, ухмыльнувшись про себя двусмысленности сказанного ксендзом, вслух согласился с ним.
  - Вы правы, святой отец, это быдло надо держать в черном теле, чтобы у них не было соблазна! Однако есть одно соображение...
  - Какое.
  - Как я уже говорил, запорожцы невероятно алчны. Они любят говорить о защите своей еретической веры, но на самом деле совершенно спокойно грабят православные храмы, не жалея при этом ни окладов чудотворных икон, ни священных сосудов.
  - К чему вы клоните?
  - Сагайдачный повел их в поход, пообещав богатую добычу в Москве. И уж будьте уверены, если нашему оружию будет сопутствовать удача, они ограбят ее до нитки, не побрезговав даже лохмотьями нищих. Что мог им предложить Мекленбургский дьявол, чтобы они отказались от этих планов?
  - А ведь верно, - загорелся Владислав, - это вполне может быть хитрой уловкой герцога Иоганна.
  - Вы полагаете, ваша... панна Карнковская лжет?
  - Ее могли ввести в заблуждение, - пожал плечами королевич, - она ведь просто женщина. А Иоганн Альбрехт в своем коварстве не уступит самому князю тьмы.
  - Пожалуй, я навещу бедняжку, - сделал постное лицо Калиновский, - она ведь была в плену у еретиков и ей наверняка необходимо исповедаться. Я сам выслушаю ее рассказ, и решу, заслуживает ли он внимания.
  - Наверняка это происки московитов, ведь мы же знаем, что им нечего предложить запорожцам!
  Собравшиеся выразили полное согласие со словами королевича, и хотели было расходиться, но тут по их благодушию нанес удар фаворит королевича. На лице пана Казановского не дрогнул ни один мускул, когда неожиданно вернулась Агнешка, он не проронил ни слова, пока допрашивали Корбута, но под конец не смог удержаться от язвительного замечания.
  - Так уж и нечего, ясновельможные паны?
  - О чем вы, пан Адам?
  - О рижском серебре, ваше высочество.
  - Ты говоришь вздор, друг мой, эти деньги давно потрачены герцогом Иоганном.
  - А вы уверенны, что запорожцы знают об этом?
  - Черт возьми...
  - Неужто вы, ваше высочество, - продолжал Казановский, ехидно улыбаясь, - полагаете себя единственным, кто может раздавать пустые обещания?
  - Но Сагайдачный...
  - Не единственный атаман у казаков, не так ли? Вы дали щедрые обещания одному, а Иоганн Альбрехт не поскупился на них другому.
  - Что же делать?
  - Насколько я знаю, этот ваш Сагайдачный и его сторонники хотят стать шляхтичами, не так ли? Они хотят носить богатые кунтуши, участвовать в сеймиках, и быть в своих маетках такими же полноправными хозяевами, как наша благородная шляхта в своих. Те же у кого нет хуторов хотели бы попасть в реестр и получать королевское жалованье.
  - Езус Мария, Адам, чего ты тянешь, говори что надумал?
  - Я полагаю, что ничего из этого герцог Иоганн дать им не сможет. В Москве шляхтичи не имеют и десятой части тех вольностей что в Речи Посполитой. Реестровые казаки ему тоже не нужны, у него своих хватает. Так что казачью верхушку он не подкупит, а вот простых казаков вполне может.
  - Надо дать знать казачьей старшине о возможном заговоре, - сообразил Владислав, - она наверняка сможет с ними совладать.
  - К тому же, если мы победим герцога под Можайском, - продолжал фаворит, - желание изменять нам сильно уменьшится.
  - Зачем нам тогда вообще нужны эти запорожцы, если мы разобьем герцога без их поддержки - раздраженно воскликнул ксендз. - Наша задача сохранить добрых католиков, а не еретиков погрязших в схизме!
  - Эта война не решится в одной битве, святой отец, - мрачно заметил гетман, - найдется дело и для схизматиков. Но если мы хотим победы, то нам нужно атаковать, не дожидаясь их подхода.
  - Вы так думаете?
  - Я знаю, впрочем, последнее слово за вами, ваше высочество.
  - Что же, я принял решение, - поразмыслив, ответил Владислав, - завтра мы атакуем. А сегодня уже поздно, посему я вас больше не задерживаю.
  Услышав волю королевича, все присутствующие кроме Калиновского поклонились и вышли. Пан Адам же, напротив развалился в кресле и глядя ему в глаза спросил:
  - Мне показалось или ты совсем не рад возвращению своей пассии?
  - О чем ты?
  - Брось, у тебя был такой вид, будто тебе вместо пирожного подсунули черствый сухарь.
  - Ты не прав, - немного смущенно отозвался Владислав, - я очень рад, что она жива, но...
  - Но допускать ее к своему телу не собираешься?
  - Ты невыносим!
  - Вовсе нет, просто я привык всем говорить правду. Даже тебе - мой будущий король.
  - Ты ничего не понимаешь!
  - Так объясни.
  - Ну что тебе объяснять, ты же видел, в каком я был отчаянии, когда Агнешка пропала? Но мы тогда потерпели обидное поражение, потеряли много людей и пушек...
  - Да уж, Иоганн Альбрехт ловко щелкнул нас по носу.
  - Щелкнул по носу? Да мне показалось, что случилась катастрофа! Это ведь мой первый поход, как главнокомандующего, а он подловил меня на переправе, как младенца, а потом исчез, будто песок сквозь пальцы просочился.
  - И на фоне всех этих неприятностей, потеря любовницы оказалась далеко не самой большой?
  - К тому же, известие о ее пропаже, - продолжал королевич, не слушая своего фаворита, - каким-то невероятным образом облетело все наше войско. Так что казалось даже самые последние пахолики смотрят на меня с издевкой. "Гляньте, вот идет Владислав, потащивший на войну женщину и не смогший ее уберечь! Теперь она наверняка ублажает Странника..."
  - О боже, да ты ревнуешь, - засмеялся пан Адам.
  - Ничего подобного! - вспыхнул Владислав. - Просто, не знаю даже, как тебе сказать... только все начало успокаиваться, и она вернулась.
  - Ну, раз уж вернулась, - глубокомысленно заметил фаворит, - значит, герцог не слишком ей понравился!
  - Езус Мария, как ты можешь так говорить!
  - А что такого, репутация Иоганна Альбрехта всем известна. Того и гляди пан Карнковский скоро станет дедушкой.
  - Что?
  - Что слышал, единственно, о чем я тебя прошу, не будь дураком и не признавай своим этого байстрюка, кто бы ни родился.
  - Но ведь этот, как его, Корбут, говорил...
  - Я тебя умоляю! Нашел кого слушать, да этот недотепа не понял бы что случилось, если бы стоял со свечой рядом с альковом. Кстати, ты и впрямь собираешься его награждать?
  - Что?
  - Мой друг, ты наверняка станешь величайшим из польских королей! Не прошло и часа, как ты забыл о своем обещании. Браво! Впрочем, ты все правильно делаешь, пусть этого героя награждает отец спасенной. К тому же, если мое предположение подтвердится, ее вполне можно выдать за него и тем самым закрыть вопрос.
  - Зачем ты так говоришь? - Тихо спросил Владислав, - я... я все таки люблю ее.
  - Бог мой, да кто же тебе мешает делать это и дальше? Развесистые рога подойдут к глупому выражению лица этого нищего шляхтича как нельзя лучше. Впрочем, Агнешка единственная дочь пана Теодора, так что бедняками они уж точно не будут. Он ведь довольно удачно сменял ее невинность на несколько староств, не так ли?
  
  Едва первые робкие солнечные лучи тронули верхушки деревьев, а на густой траве заблестели подобно жемчужинам капельки росы, в обоих военных лагерях началась побудка. Первыми забегали слуги богатых господ, с тем, чтобы успеть приготовить им завтрак, затем зашевелись артельщики у воинов попроще. В чистое голубое небо устремились дымки многочисленных костров, а над землей поплыл, дразнящий ноздри ратникам, запах съестного. Где высоко в небе запел жаворонок, но суетящимся внизу людям не было никакого дела до красоты его пения.
  Будучи не в силах оставаться долее в шатре, я вышел наружу и вдохнул утренний воздух полной грудью. Увы, свежеть его была уже перебита дымком ближайшего очага и запахом каши с салом.
  - Не желаешь ли квасу холодненького, государь? - Спросил, угодливо улыбаясь, подбежавший податень.
  - Ну, давай, - без особой охоты в голосе ответил я.
  Квас и вправду оказался холодным и ядреным, с горячим кофеем или чаем, вкус которого я начал забывать, конечно, не сравнится, но, в общем и целом, пойдет.
  - Завтракать, не угодно ли?
  - Перед боем не ем, - отрезал я.
  - Неужто думаешь, ляхи в атаку пойдут?
  - А чего тут думать, не слышишь разве, как барабаны гремят?
  Из далекого польского лагеря и впрямь доносился какой-то шум. Очевидно, они встали раньше нашего, или как я не стали набивать живот в опасении ран. Впрочем, при нынешнем уровне медицине, никакой разницы нет. Практически любое ранение в брюшную полость ведет к летальному исходу.
  Вокруг потихоньку собирается толпа, спальники, жильцы, рынды с податнями. Подходят и мои ближники. Где-то совсем рядом, балагурит, рассказывая очередную байку, Анисим Пушкарев. Справа от меня уже возвышается медведеподобный Никита, а вот Корнилия что-то невидно. Хотя, нет, вот и он спешивается у коновязи.
  - В лагере Владислава шум, - негромко шепчет мне бывший лисовчик, протиснувшись сквозь окруживших меня людей. - Сегодня они пойдут в атаку.
  - Давно пора, - только что не зеваю я в ответ, - а то застоялись что-то.
  - Государь, ты бы снарядился к бою-то, - неуверенно говорит кто-то из спальников.
  - Успею еще, с железом натаскаться, - отмахиваюсь рукой, - вы лучше этого, как его, Первака позовите.
  Парень выскакивает, как будто только моего зова и ждал. Выглядит он, кстати, не очень. Видать все еще казнит себя за побег Янека и Агнешки. В принципе, как ни крути, а вина за ним есть. Не уследил. То, что случившееся входит в наш план отношения к делу не имеет. Тут с этим строго, раз виноват, значит ответишь! Если конечно, царь не помилует. Царь, к слову, настроен помиловать, однако виду не подает.
  - Вот он я, государь, - едва слышно говорит писарь.
  - Перо, бумага с собой? - спрашиваю не оборачиваясь.
  - Всегда, - оживляется он, сообразив, что позвали не на казнь.
  - Вот и держись рядом, с тем и с другим. Ты ведь скоропись ведаешь?
  - Ведаю.
  - Ну вот и записывай для потомства.
  - Что записывать-то?
  - А все что увидишь. Что враги делали, чем наши ответили. Как я мудро командовал, как Анисим хреново исполнял. Все в подробностях!
  - Чего это я и вдруг худо исполнял? - Поинтересовался подошедший поближе Пушкарев.
  - Да кто тебя знает бестолкового, - пожал я плечами, - видать судьба такая.
  - Ну, только если судьба...
  - Вот что, - повинуясь какому-то наитию, вдруг сказал я, - возьми как чистый лист и пока есть время - пиши.
  - Слушаюсь.
  - Я, Божьей милостью, царь всея Руси и протчая и протчая и протчая, Иван Федорович, известный до восприятия святого крещения, как великий герцог Мекленбурга, Иоганн Альбрехт из рода Никлотингов, находясь в трезвом уме и полной памяти, сим объявляю: Если всемилостивейший Господь не попустит пережить мне этот день, то я, завещаю все свои владения, титулы и средства в Священной Римской Империи Германской нации, моему сыну принцу Карлу Густаву Мекленбургскому. Из этих средств, ему надлежит выделить в качестве приданого моей дочери принцессе Евгении сумму в двадцать тысяч гульденов единовременно, а также ренту в пять тысяч гульденов ежегодно. Помимо этого, наша дочь получает пожизненное право проживать в любом замке нашего герцогства по своему выбору. Помимо того, ему надлежит позаботиться о Кларе Марии Рашке, воспитаннице моей матушки герцогини Клары Марии Бауншвейг-Вольфенбютельской, Мекленбург-Стрелицкой, урожденной принцессе Померанской, которую я признаю своей дочерью и объявляю принцессой крови Мекленбургского дома. После замужества означенной принцессе Кларе Марии в качестве приданого должна быть выплачена сумма в десять тысяч гульденов единовременно и пожизненная рента в тысячу гульденов.
   Что же касается, престола Русского царства, то для наследования его нашему сыну надлежит немедленно прибыть в Москву и принять там святое крещение, ибо в православной стране не может быть не православного монарха. До достижения им возраста совершеннолетия, завещаю управлять государством регентскому совету из следующих персон: Боярина Ивана Никитича Романова, боярина князя Дмитрия Мамстрюковича Черкасского и боярина князя Дмитрия Михайловича Пожарского. Воспитателем сына назначаю окольничего Никиту Ивановича Вельяминова. Все записал?
  Пока присутствующие с ошарашенным видом внимали моим словам, стоящий рядом Никита подвинулся еще ближе, и тихонько шепнул: - а царицу Катерину чего не помянул?
  - Приехала бы сюда, так была бы царицей, - так же тихо ответил я, - а на нет и суда нет!
  - И чего это ты, духовную грамоту писать удумал?
  - Да так, чтобы не беспокоиться ни о чем.
  - Ну-ну! Тогда тащите, доспехи что ли, облачаться будем
  Пока придворные помогали мне облачаться в доспехи Первушка перебелил завещание согласно всем бюрократическим требованиям эпохи. То есть царское титло - золотой краской, заглавные буквы - красной и еще массу каких-то заморочек понятных только местным. Я, недолго думая, приложил печать, затем подписал сам и велел подписывать остальным присутствующим. После чего приказал:
  - Грамотку сию, доставьте в Можайск к князю Пожарскому, пусть сохранит.
  - Как прикажешь, государь.
  Пока русский царь, неожиданно для себя самого, занимался составлением завещания, из польского лагеря стали выходить и строиться войска противника. Полк за полком, хоругвь за хоругвью, конные к конным, пешие к пешим. Отдельно гусары, отдельно казаки, отдельно наемники. Зрелище, надо сказать, было величественное. Если русские ратники все больше одевались скромно и единообразно, только рынды с податнями и кирасиры блестели латами на солнце, то поляки и литвины перед боем вырядились в пух и прах. Прежде всего, конечно выделялась гусарская конница. Тут и великолепные стати коней, и богатые доспехи и вычурная одежда самих ясновельможных панов. Поветовые хоругви выглядели несколько менее богато, однако совсем не терялись на их фоне, ибо каждый шляхтич счел своим долгом надеть все самое лучшее, что только смогло оказаться у него в гардеробе. Однако, несмотря на пышный вид, маневрировали их хоругви настолько слаженно, что пристально следящий за их маневрами Панин, невольно восхитился их выучкой. Драгуны под его командованием еще немного погарцевали на виду у ляхов, а затем, повинуясь приказу своего ротмистра, дружно развернули коней и поскакали к своему лагерю.
  То, что вражеское воинство готовится к бою, не осталось незамеченным. Когда Федор провел своих людей между рогаток, стрельцы и пушкари в острогах уже заняли свои места и пристально наблюдали за неприятелем. За первой линией укреплений под барабанную дробь строилась пехота обученная по-немецки и готовая поддержать в случае надобности своих товарищей. Между полками ходило несколько священников, и кропили православных святой водой, благословляя на ратный подвиг.
  - Ну что Федя, посмотрел на ляхов? - окликнул я ротмистра.
  Панин удивленно уставился на меня, но затем признал и, подъехав, изобразил поклон.
  - Посмотрел, государь.
  - Ну и как, понравились?
  - Понравились, - не стал кривить тот душой, - хорошо идут, басурмане.
  - А воинству твоему?
  - Мои, ваше величество, не хуже обучены, да только с латниками в чистом поле нам не совладать.
  - А зачем нам с ними в чистом поле переведываться? Нет, раз уж заявились, то пусть сами к нам идут.
  Переговорив с Федором, я тронул шпорами своего жеребца и двинулся дальше. Тот, видимо дивясь про себя, чего это царь нарядился в простой рейтарский доспех, посмотрел в след и приказал драгунам спешиться и ослабить подпруги.
  Отчего я снова одел свой старый рейтарский доспех? Даже не знаю, счастливый он у меня. К тому же в случае чего, никто и не поймет, что войско осталось без полководца. Ну а что, воеводы и полковники свой маневр знают, выстоят если.... Ох, чего это меня на мрачные мысли потянуло? Ну, вот и первая линия, надо бы обратиться к войскам с речью, воодушевить, так сказать. Вообще, есть в этом какое-то позерство. Как не надрывай глотку, а все равно услышат тебя только ближайшее к тебе ратники, а остальные могут лишь догадываться, к чему их призывают. Это потом, историки напишут, что полководец произнес прочувствованную речь и так воодушевил войска, что они всех порвали. Ага, как же!
  - Слушайте меня, люди русские! - Начинаю громко кричать, обращаясь к стоящим вокруг воинам. - Снова к нам пришел враг. Снова стонет под копытами его коней наша земля, горят города и села. Плачут женщины и дети. Не мы к ним пришли - они к нам! Видит бог, не хотел я этой войны. Мне, царю вашему, довольно того что я имею, ибо земля наша велика и обильна и тем по всему свету славится. Но если уж враг сам к нам пришел, то делать нечего - надобно драться! И потому говорю вам: стойте крепко, не за меня - за отечество! Не отдавайте басурманам на поругание храмы православные! Защитите от ляхов своих жен и сестер, да стариков немощных и детей малых, чтобы не видеть им такой беды, как мы прежде видели. А про меня ведайте: жизнь мне не дорога! И если господь рассудит, что для спасения Руси мне надобно живот положить на сем поле, то вот он я! Здесь стану и с места не сойду, но не пущу ляхов дальше!
  Слова как-то сами собой приходили в голову, и я выкрикивал рубленые фразы, как будто вколачивая их в головы стоящих вокруг меня людей. Поначалу они прислушивались без особого внимания, но постепенно слова мои находили отклик в душах ратников и когда я замолчал, они разразились восторженными криками. Ударив шпорами своего коня, я вихрем понесся вдоль линии укреплений, приветствуя своих воинов поднятой рукой. Я что-то кричал им, они отвечали мне тем же и над русским войском как будто гремел гром. Наконец, я объехал всех и повернулся к противнику. Ого, а они времени зря не теряли. Вражеские ряды совсем близко. Из них выезжает, какой-то богато одетый всадник и я на некоторое время удивленно смотрю на него. Неужто королевич? А может предложить ему благородный поединок... Э, нет, это кто-то другой, тоже знатный и богатый, но не Владислав. А жаль.
  - Ясновельможный пан, - прокричал он мне издалека, - могу я узнать ваше имя?
  Приблизившись, поляк с недоумением посмотрел на мои простые доспехи и совершенно не вяжущегося с ними великолепного жеребца. Конь у меня и вправду знатный. Шесть лет назад, тогда еще совсем сопливый Федька Панин проявил не слыханную лихость: Захватил в плен самого Кшиштова Радзивила, который с тех пор сидит в Калуге! Но помимо имперского князя, который сам по себе немалая добыча, был захвачен и его конь - невиданной красоты арабский жеребец по кличке Султан. Благородное животное пострадало в бою, но конюхи его, слава богу, выходили. Так вот, мой Алмаз, из его потомков. Гонористый лях объявил, что вернется из плена только вместе со своим конем, на что я дал всемилостивейшее согласие, и загнул такой выкуп, что стало непонятно кто из двух пленников знатнее. Собственно поэтому пан Кшиштов до сих пор в плену, а Султан, не покладая... хм... копыт, трудится над улучшением генофонда в моих конюшнях.
  - У меня много имен, - отозвался я, - вам какое?
  - Как так? - удивился поляк. - Меня послал королевич Владислав, чтобы объявить своим подданным, что он намерен занять принадлежащий ему по праву трон в Москве, а потому им необходимо сдаться своему законному повелителю! Увидев, как вы объезжаете войска, я подумал, что вы герцог Иоганн, но видимо ошибся.
  - И как же ваше имя, ясновельможный пан?
  - Иероним Модзалевский, но вы не представились...
  - Разные люди зовут меня по разному, друг мой. Одни, герцогом Иоганном Альбрехтом, другие, царем Иваном Федоровичем, но вы можете звать меня Странником.
  - Что?!!
  - Пан Модзалевский, возвращайтесь к тому, кто вас послал, и скажите, что самое умное, что он мог бы сейчас сделать, это развернуться и скакать, не оглядываясь, до самого Вильно.
  - Но мой господин, никогда не откажется от московской короны!
  - Да ради бога! Пусть носит хоть целых три разом, одну на голове, вторую напялит на уд, а третью засунет себе в задницу! Мне нет дела до дурачков украшающих себя титулами, удержать которых они не могут. Пусть объявит себя хоть "Императором Вселенной", я и не охну!
  - Вы говорите странные вещи!
  - Мой дорогой пан Модзалевский, поймите одну простую истину: совершенно не важно, что люди говорят. Гораздо важнее, что они делают. Я, к примеру, царствую на Русском троне и мне совершенно все равно, что говорит ваш королевич.
  - Но это неслыханно!
  - Это просто здравый смысл.
  - Настоящие государи так не поступают!
  - Послушайте, ну откуда полякам знать, как поступают настоящие монархи? Занимайтесь-ка лучше своими делами. Вы получили ответ, так доставьте его Владиславу и не морочьте мне голову.
  Совершенно сбитый с толку парламентер отправился назад, что-то бормоча про себя, очевидно ругательства. Я вернулся на свое место и с интересом стал наблюдать за происходящим. По-видимому, моего кузена не устроил полученный им ответ и скоро в польском войске затрубили трубачи. Затем ударили множество барабанов и польская пехота, мерно шагая, двинулась вперед. Под Вязьмой мы уже изрядно проредили ее, но все равно сил у королевича еще хватало. Наш левый фланг почти упирался в стены Можайского кремля. Там наступление обозначали несколько пеших хоругвей выбранецкой пехоты, и остатки венгров, уцелевших после погрома под Вязьмой. По вооружению и обмундированию выбранецкая пехота ближе всего к нашим стрельцам. Обучена, правда, еще хуже, то есть совсем никак. Служат в ней простолюдины, нанятые по прибору, отчего шляхта их не всегда и за людей-то считает. Впрочем, они ко всем так относятся кроме самих себя. В центре удар наносят немецкие наемники. Эти свое дело знают, хотя есть и у них недостатки. К примеру, довольно малое количество мушкетеров. Обычно их от трети до половины, а остальные атакуют противника пиками. Эта тактика считается самой передовой в Европе, но у меня на сей счет свое мнение. Правый фланг упирается в гряду холмов, атаковать там неудобно, тем паче, что высоты заняты острожками с артиллерией. А еще за этими холмами прячется только что подошедший из Москвы полк. Собран он с бору по сосенке, но выбирать не приходится. Там дворяне по какой-либо причине не попавшие к Вельяминову, казаки, служивые татары с черемисами и еще бог знает кто. Ну, что скажешь, других у меня пока нет. А в нужную минуту могут пригодиться, благо полякам о них ничего неизвестно. По крайней мере, я так думаю. Командует этим полком князь Петр Пронский. Да-да, тот самый. Собственно говоря, он и привел эту рать, заодно охраняя пороховой обоз, а вся вина его состояла в том, что не принял, как следует, понадеявшись на служащих пушкарского приказа. Так что снимать с командования его, по большому счету, не за что. Да и кого попало ни русские дворяне, ни татарские мурзы не потерпят, а назначать перед боем нового воеводу, попутно расшевелив осиное гнездо местничества... благодарю покорно! Сам Пронский уверен, что попался под горячую руку, но государь отходчив. Ибо послал ему в подарок ковш чеканный из серебра с повелением не держать обиды, а нести службу как прежде.
  Вражеская пехота медленно приближается к нашим укреплениям. Надо сказать, что со стороны выглядят наши редуты не очень внушительно. Частокол есть далеко не везде, а там где есть, не слишком высок. Свеженасыпанные валы прикрыли дерном, рвы тоже замаскировали, так что со стороны кажется, будто стрельцы стоят едва ли не в чистом поле. Тем временем французские артиллеристы под прикрытием наступающих терций подтащили несколько пушек. Командовавший ими де Мар, сделал выводы из прошлой артиллерийской дуэли и на сей раз подошел к делу со всей ответственностью. Каждый из приданных ему выбранецких пехотинцев, тащил на плечах мешок набитый землей. Из этого своеобразного материала они довольно быстро устроили баррикаду или вал, за которыми и были установлены пушки. Француз лично проверил наводку у каждого орудия и лишь после этого приказал открыть огонь. Горящие фитили вжались в затравки и тяжелые пушки с грохотом выплюнули ядра в нашу сторону. Большинство из них вполне безвредно застряли в валах, но одно ухитрилось угодить в частокол, раскидав в разные стороны и колья и прячущихся за ними стрельцов. Приободренные пушкари продолжили расстрел редута. Наши пушки несколько раз отвечали, но не слишком часто. Показываем противнику, что порох у нас есть, но мы его экономим. Пару ядер застряли в мешках с землей, еще несколько долетели до немецкого строя, убив и покалечив десятка полтора пикинёров. Но в целом на этот раз верх за поляками. Наконец, одно из посланных де Маром ядер угодило в сложенный возле русских пушек порох или нечто подобное. По крайней мере, взметнувшийся вверх черный султан дыма и множество деревянных обломков прямо указывали на это. Расположенные в редуте пушки тут же замолчали и донельзя довольные собой французы только что не начали плясать от радости.
  - Я же говорил, что отплачу! - Азартно вскрикнул де Мар и приказал перенести огонь на соседний редут.
  Тот вскоре тоже замолчал, и было видно, как русские стрельцы разбегаются в разные стороны, бросив свое укрепление. Внимательно наблюдавший за артиллерийской дуэлью гетман, велел объявить французу свою благодарность и приказал пехоте переходить в атаку.
  Выбранецкие вместе с немногочисленными венграми, остались прикрывать пушки, а немецкие наемники под грохот барабанов грозно двинулись вперед. Впереди идут подняв целый лес пик пять шеренг пикинеров, прикрывая собой своих товарищей мушкетеров. Разгромленные редуты молчат, и лишь их соседи сделали несколько залпов по наступающему врагу. Кованые ядра бьют прямо в строй, вырывая солдат из рядов и устраивая в них целые просеки. Однако наемники продолжают стойко идти вперед, стиснув зубы и сплачивая ряды. Разгромленные артиллерийским огнем редуты уже совсем близко, и видно как командиры московитов пытаются хоть как-то построить своих подчиненных, чтобы дать отпор. Кажется что победа уже совсем близко, но тут выяснилось одно пренеприятное обстоятельство. Как оказалось впоследствии, господин де Мар совершенно напрасно решил, что столь эффектный взрыв был делом его рук. На самом деле, коварные московиты выкопали посреди своего укрепления небольшую яму и заложили в нее бочонок пороха, а сверху засыпали землей вперемешку с разным деревянным хламом. Когда артиллерия противника сосредоточила на редуте свой огонь, оставалось лишь подорвать эту импровизированную мину и имитировать уничтожение хранилища боезапаса. Самое сложное было заставить попрятаться непривычных к таким штукам стрельцов. Некоторые из особенно любопытных таки пострадали при взрыве, а другие, перепугавшись, вполне натурально разбегались в разные стороны, окончательно убедив врага в успехе. Как бы то ни было, пушки при взрыве не пострадали и были готовы к стрельбе.
  Подойдя на верный мушкетный выстрел, наемники остановились. Раздалась барабанная дробь и сквозь ряды пикинеров вперед двинулись стрелки. Начался так называемый караколь: мушкетеры дружно маршируют вперед и, выйдя на открытое пространство, с размаха вбивают в землю сошки, укладывают в рогатку свое оружие, раздувают фитиль и по команде дают залп. Затем вперед выходит следующая шеренга и маневр повторяется. Пока остальные ведут огонь, отстрелявшиеся заряжают свое оружие. Стрельцы с вала пытаются отвечать, но их недружные залпы не слишком эффективны. И в этот момент для немецких наемников разверзаются врата ада - русские пушкари открывают огонь и в плотные ряды немцев врывается картечь. Причем это не мелкие камни и куски железа, как до сих пор практикуется в артиллерии других стран, а чугунные пули, зашитые в мешочки, аккуратно уложенные в поддоны из жести. Материал этот очень недешевый, но дело того стоит. Упакованная таким образом картечь бьет гораздо дальше и кучнее, и буквально раздирает мушкетерский строй. Дело усугубляется тем, что они в отличие от пикинеров почти не носят доспехов. Рой чугунных пуль разрывает их плоть, ломает кости, и сбивает с ног. Крики ярости перемежаются со стонами умирающих, но немецких ветеранов не так легко смутить. Повинуясь командам уцелевших офицеров, пикинеры снова смыкают ряды и, опустив наконечники своих копий, грозной лавиной надвигаются на русский редут. Со стороны кажется, что к укреплению ползет какой-то чудовищный еж, ощетинившийся совершенно невероятными иглами пик. В души воинов не раз смотревших смерти в глаза, невольно заползает страх. Стрельцы лихорадочно перезаряжают пищали, но пушкари успевают первыми. Чем еще хороша упакованная в мешочки картечь, это тем, что с ее помощью пушки быстрее перезаряжаются. Прежде чем вражеская пехота успевает добраться до наших укреплений, артиллеристы успевают дать еще два залпа, собрав ими обильную жатву. При попадании в упор доспехи не могут спасти своих обладателей от тяжелых картечных пуль, а к пушкам присоединяются залпы стрельцов. Однако флегматичные швабы продолжают переть вперед лишь смыкая ряды после потерь. Наконец перед самым рвом в дело бросаются уцелевшие мушкетеры. Прикрытые от вражеского огня телами своих товарищей, они успели перезарядить оружие и, подобравшись в упор, пытаются в последнем броске добыть себе победу. Отчаянные храбрецы выскакивают вперед и, разрядив в московитов мушкеты, тут же бросают их наземь. Затем выхватив шпаги и кинжалы, бегут к острожкам, проваливаясь по пути в прикрытые плетенками рвы и волчьи ямы и напарываясь на торчащие в глубине их заостренные колья. И, наконец, преодолев эту последнюю преграду поднимаются на валы где их уже ждут стрелецкие бердыши и сабли.
  Пока вражеская пехота безуспешно штурмует русские укрепления, стоящие во втором ряду пехотинцы открыли рогатки и в проходы между редутами устремились два эскадрона рейтар. Несмотря на мой категорический запрет, Вельяминов сам повел их в бой, размахивая воеводской булавой. Заметив новую опасность, пикинеры разворачивают свои пики и, выставив их в разные стороны, пытаются отразить нападение. Однако рейтары и не думают врубаться в их строй, а скача вдоль него, разряжают в немецких наемников свои пистолеты. Потом разворачиваются на скаку и уступают место следующим. Промахнуться стреляя в плотный пехотный строй довольно трудно и немцы падают один за другим. Впрочем, не все из них пассивно ждут своей очереди. Вот молодой парень, потерявший стоящих вокруг него товарищей, выскакивает с диким криком вперед и резким толчком пики выбивает из седла одного из московитов, явно не ожидавшего такой прыти от своего противника. Эта оплошность стоит ему жизни, однако и пикинер не успевает отступить и на его голову тут же обрушивается стальной чекан. У каждого из русских рейтар три-четыре пистолета и когда они, наконец, разряжают их все на ногах остается не более половины наемников. Тем не менее, проклятые швабы бежать не собираются и только теснее смыкают ряды, ощетинившись наконечниками пик.
  Как только Владислав заметил, что русская кавалерия вышла в поле, он понял, что пришел его час. Воспользовавшись тем, что внимание гетмана было отвлечено, он приказал развернуться находящимся под его личным командованием крылатым гусарам и сам повел их в атаку. Затрубили трубы, затрепетали флажки на ветру, и лучшая кавалерия Восточной Европы двинулась в бой. Сначала шагом, потом рысью и наконец, перейдя в галоп, мчались представители лучших фамилий Речи Посполитой. Всякому было известно, что страшен таранный удар крылатых гусар и мало кто может выдержать их натиск. Наверное, так бы случилось и на этот раз, но проклятые варвары и не подумали принимать рыцарский бой, а повинуясь команде своих командиров, развернулись и резво отошли под защиту укреплений. Только что казалось, будто гусарские пики вот-вот достанут до отвратительных бородатых рож, как перед прекрасной польской кавалерией оказалась стена рогаток и бьющая прямо в лицо вьюга картечи. Впрочем среди гусарских ротмистров дураки тоже не водились и выдержав первый залп они не стали дожидаться второго, а тут же отвели свои хоругви на безопасное расстояние. Как бы то ни было, но лихая атака королевича хоть и не принесла победы, но остановила избиение немецкой пехоты.
  - Благодарю вас, - прокричал Владиславу командовавший наемниками капитан, - если бы не вы, мы бы остались там все!
  - Почему он так кричит? - удивился принц, глядя на окровавленного немца.
  - Кажется, он потерял слух, - пояснил кто-то из солдат поддерживающих своего командира.
  - А где ваши мушкетеры? - спросил не отстававший сегодня ни на шаг от своего приятеля Казановский.
  - Там, ваша милость, - махнул рукой немец в сторону русских редутов, - мало кто из них смог вернуться из этого пекла.
  Когда гусары и уцелевшие пикинеры отошли, взбешенный коварством московитов де Мар снова приказал открыть огонь по, казалось бы, уже подавленным редутам. Побаивающиеся его крутого нрава пушкари споро заряжали свои орудия и посылали в сторону неприятеля ядро за ядром. Однако на этот раз, русская артиллерия не стала молчать, а принялась энергично отвечать. Несмотря на то, что калибр орудий у нее серьезно уступал монстрам де Мара, их было значительно больше и скоро они просто засыпали польские позиции своими снарядами. Импровизированный бруствер из заполненных землею мешков не смог долго сопротивляться такому напору. Вскоре от него остались одни воспоминания, а русские ядра покалечили нескольких пушкарей. Наконец, одно из них угодило прямо в готовую к выстрелу пушку и разбило ей лафет.
  - Что вы стоите, канальи? - вызверился француз на прячущихся от обстрела польских пехотинцев. Немедленно восстанавливайте шанцы, иначе мы не сможем вести огонь!
  Впрочем, русская стрельба тоже скоро стихла и над полем боя застыла напряженная тишина.
  - Кажется, у них все-таки не хватает пороху, - немного сконфужено сказал гетману королевич, когда они с Казановским вернулись на холм.
  - Думаю - да, - тут же согласился с ним Ходкевич, - в противном случае они раскатали бы вас и ваших людей. Вы заметили что московитская картечь летит гораздо дальше обычной?
  - Разве? - Картинно удивился фаворит, - мне, право же, так не показалось.
  - Какие у вас потери? - не принял его тона гетман.
  - Они совсем не велики, три товарища убиты, двое ранены, однако смогли удержаться в седле. Под несколькими пали лошади, но в целом...
  - Ясновельможный пан, - едко прервал его Ходкевич, - я прекрасно знаю, как составляются отчеты о потерях, но мне нужно знать истинное положение дел. Сколько вы всего потеряли в бою, включая пахоликов, почтовых и всех кто бы с вами ни увязался!
  - Более полусотни, - тяжело вздохнул Владислав.
  - Мои гусары под Клушиным потеряли меньше!
  - Но герцог вывел в поле кавалерию и почти истребил нашу пехоту!
  - Вы все правильно сделали, ваше высочество, - смягчился гетман, - однако же, вам следовало послать на помощь пехоте не гусарские, а казачьи хоругви. После того как они прогнали рейтар их можно было бы спешить и еще раз атаковать. Возможно, эта попытка стала бы более удачной.
  - Но это и сейчас не поздно, - оживился королевич. - тем паче что пушки мекленбургского дьявола снова замолчали.
  - Мы так и сделаем, но при одном условии.
  - Каком же?
  - Вы останетесь здесь и больше не полезете в драку.
  Чуть в стороне за боем с интересом наблюдала до крайности странная группа. Трое из них были одеты по-европейски, и наблюдали за боем в зрительную трубу по очереди передавая ее друг другу. Чуть поодаль сидел краснолицый толстяк, в довольно замызганном кунтуше поминутно прикладывавшийся к баклаге, а рядом с ними двое молодых людей одетых как шляхтичи.
  - А что пан Мондье, - отвлек переговаривавшихся между собой французов толстяк, - ведь, пожалуй, эти разбойники разбили пушки пана де Мара?
  - Сколько раз вам говорить, месье Криницкий, - немного раздраженно отозвался старший из них, коверкая польские слова, - мое имя есть де Бессон! Впрочем, вы правы, артиллерия месье де Мара пока что приведена к молчанию.
  - Посмотрите, - воскликнул один из шляхтичей оказавшийся Яном Корбутом, - наши строятся для новой атаки!
  - Держу пари, - буркнул в ответ один из французов, - что это наступление кончится тем же!
  - Месье Бессон, - второй шляхтич обратился к французу таким мелодичным голосом, что всякий признал бы в нем все еще одетую в мужской наряд прекрасную панну Агнешку, - как вы думаете, наши одержат верх?
  Француз фыркнул про себя от наивности вопроса, однако дамам полагается отвечать учтиво и называвшийся себя де Бессоном сын парижского бакалейщика, слегка поклонившись, ответил:
  - Видите ли, мадемуазель, очевидно, что у герцога Иоганна Альбрехта весьма сильная позиция. К тому же им удалось ее недурно укрепить и вместе с тем замаскировать. Держу пари, что гетман пошел в атаку, не подозревая о том что именно встретят его войска.
  - Вы полагаете, что победят московиты?
  - Я так не сказал, однако, у них очень сильная артиллерия. Я бы даже сказал совершенно неожиданно сильная. Вряд ли где в Европе есть армия, в которой столько полевых пушек, и к тому же их умеют так ловко использовать.
  - А если у них кончится порох?
  - В этом случае, войска королевича, несомненно, одержат верх, - отозвался француз и тут же добавил вполголоса, - боюсь только, что если дела пойдут таким образом, то солдаты у поляков кончатся раньше, чем порох у герцога.
  Однако панна Карнковска больше не слушала его и, совершенно успокоившись, наблюдала за боем. Тем временем умильно улыбавшийся Криницкий отозвал в сторону Корбута. Надо сказать, что, судя по внешнему виду, дела у Янека пошли в гору. Возможно, старый пан Теодор Карнковский проявил щедрость к бывшему слуге спасшему его дочь, а может случилось еще какое чудо, а только кунтуш на парне был новый, равно как и сапоги с шапкой. Эфес его сабли блестел серебром и вообще он производил впечатление человека зажиточного.
  - Ты что-то хочешь сказать, пан Адам? - спросил молодой человек у толстяка.
  - Посмотри туда, дружок, и скажи мне, что ты видишь?
  - Где? Ах там, это гусары строятся для атаки.
  -Да, я тоже так подумал, - покивал головой Криницкий, - а чьи это флаги над ними.
  - Гетманские.
  - Стало быть, это наши литовские гусары, - задумчиво проронил старый забулдыга.
  - Не пойму я, к чему ты клонишь?
  - Янек, ты ведь мне как сын, - начал тот издалека, - я ведь всегда к тебе хорошо относился.
  - Я знаю, пан Адам, и очень благодарен тебе за твое участие. Да что говорить, даже с этим разбойником Михальским ты меня познакомил и хотя я и чуть не погиб, но если бы не плен я бы не повстречался снова с панной...
  - Ну вот, опять свернул на свою Агнешку, - с досадой прервал его толстяк, - я ведь тебе о серьезных делах толкую!
  - Хорошо-хорошо, слушаю тебя.
  - Ты знаешь, что оба сына пана Замостского служат в хоругви пана гетмана?
  - И что с того? - нахмурился Корбут, которому было неприятно упоминание об отчиме и его сыновьях.
  - Там сейчас будет жарко, - неопределенно проронил Криницкий, явно намекая на поле боя.
  - О чем ты?
  - Да ни о чем, а только на войне всякое случается. К тому же пан Замостский стар и других наследников у него нет.
  - Господи Иисусе! - Перекрестился Янек, - уж не хочешь ли ты сказать...
  - Я хочу сказать, что тебе нет ни одной причины переживать за пана Замостского и его отродье, а вот если Господь или дьявол приберет их черные души, то имение останется выморочным и ты сможешь вернуть себе и свой фольварк, а может и еще что-нибудь в придачу.
  - Зачем ты так говоришь, конечно, они дурно обошлись со мной, но, видит бог, я не желаю им зла.
  - Тебе бы ксендзом быть, - пробурчал пан Адам, - а не шляхтичем. Неужто ты хочешь всю жизнь провести, прислуживая другим? Верни ты свой фольварк, ты смог бы жениться на хорошей девушке и завести семью. А я бы на старости лет нянчил твоих ребятишек и благословлял бы судьбу пославшую мне... ты ведь не оставишь без куска хлеба старого друга?
  - Ну конечно нет, а только об этом рано говорить, фольварка то у меня еще нет. Хотя, послушай, будь у меня состояние, я мог бы посвататься к панне Агнешке...
  -Ну, вот опять, - нахмурился толстяк, наблюдая за пришедшим в крайнее возбуждение товарищем, - я же тебе сказал, что жениться надо на хорошей девушке, а ты опять о панне Карнковской. Она-то тут при чем?
  Тем временем, поляки возобновили атаки. Поскольку немцы потеряли значительную часть своих копейщиков и почти всех мушкетеров, их усилили остатками венгров, выбранецкой пехотой и спешенными казачьими хоругвями. Однако смешиваться друг с другом ни те, ни другие, ни третьи не захотели, а потому наступали каждый своим отрядом. Чтобы у герцога не было соблазна сосредоточить свои силы на атакуемом месте, Ходкевич приказал Мартину Казановскому, отцу фаворита королевича, проявить активность и на другом фланге. Тот недолго думая соединил несколько хоругвей пятигорцев, литовских татар и казаков и послал их в атаку. Это не слишком решительное наступление было легко отбито несколькими пушечными залпами и о нем можно было бы и вовсе не упоминать, если бы не последовавшие за тем трагические события. Впрочем, обо всем по порядку.
  После того, как де на батарее навели порядок, и де Мар еще раз обстрелял русские редуты, польская пехота снова пошла вперед. Однако на сей раз противник не стал ждать, пока они подойдут поближе, а сразу принялся осыпать их ядрами. Кажется, московитские пушкари здорово набили руку, и всякий залп приводил к тому, что в рядах наступающих появлялись целые просеки. Но если немцы или спешенные казаки стойко держались под обстрелом, то выбранецкие всякий раз, когда рядом шмякался чугунный мячик, так и норовили бежать куда-нибудь без оглядки. Впрочем, польские командиры были прекрасно осведомлены о качествах своей пехоты и потому поставили за их спинами немногих уцелевших венгров. Те были злы на русских за погром устроенный им у Вязьмы, злы на выбранецких, что они бросили их тогда и потому безо всяких сантиментов возвращали малодушных в строй, не стесняясь прибегать в случае надобности к оружию.
  Когда наступающие приблизились к линии русских укреплений, пушкари перешли на картечь, и тем сразу же стало жарче. Каждый залп тяжелых чугунных пуль выкашивал целые ряды противника. Сраженные люди падали, шедшие за ними переступали через трупы, подскальзываясь в лужах крови, и запинаясь о тела товарищей. Наконец, им удалось приблизиться на верный мушкетный выстрел. Первыми начинали поляки, их пехота, как обычно построена в десять шеренг. По команде командиров первые девять опускаются на землю, а последняя дает залп. Следом за ними поднимается предпоследняя и тоже стреляет. Таким образом, на врага обрушивается десять залпов подряд, а затем они должны бросаться в атаку. Однако, пока они приближались, русские пушкари подкатили к переднему краю еще несколько орудий, удвоив, таким образом, количество стволов. И едва выбранецкие отстрелялись, накрыли их залпами. Хуже всего было то, что польские пехотинцы были скверно обучены. Если венгры, у которых они позаимствовали эту тактику, после выстрела сразу же опускались на землю, всячески стараясь укрыться от ответного огня, то поляки остались стоять и приняли на себя картечные залпы в упор. Выдержать подобный огонь, было уже выше их сил и уцелевшие бросились в панике назад, сметая пытавшихся остановить их венгров. Впрочем, далеко не все последовали их примеру. Немцы и спешенные казаки хотя и понесли потери, но не растеряли мужества и ринулись вперед, подбадривая себя громкими криками. Стрельцы немедленно дали залп из пищалей, но яростно кричавшая толпа захлестнула редуты и началась резня. На наше счастье они не перемешались между собой, а атаковали каждый свой редут. Немцам сначала удалось потеснить защитников своими длинными пиками, но русские, работая бердышами, как дровосеки топорами отсекали им наконечники, разрубали древки, иной раз отсекали и руки державшие оружие. Наемники, лишившись своих пик, дрались обломками, хватались за шпаги и даже пытались отбирать у стрельцов их бердыши, но стрельцы ловко действуя своим грозным оружием, скоро оттеснили врага за линию валов. Несколько хуже было со спешенными казаками. Надо сказать, что в казачьих хоругвях совершенно не обязательно служат казаки. Чаще это такие же поляки или литвины, как и те, кого набирают в гусары, просто не богатые, а потому вооруженные и экипированные по-казачьи или если точнее по-татарски. Тем не менее, оружием они владеют изрядно, о дисциплине представление имеют и потому являются опасным противником. Поначалу бой шел с переменным успехом, но в какой-то момент им удалось ворваться внутрь редута и начать теснить отчаянно сопротивлявшихся стрельцов и пушкарей. Так случилось, что в этот момент я остался почти один. Никита и Корнилий бросились к своим ратникам, чтобы подготовить их к контратаке. Ван Дейк командовал артиллеристами, а я, оглянувшись, увидел, что рядом только Первушка, да пара рынд с несколькими поддадтнями.
  - Эй, Незлоб, - окликнул я писаря, - скажи честно, страшно?
  Парень внимательно посмотрел на меня, отложил в сторону бумагу с пером и вытащил из ножен саблю.
  - Нет, государь, с тобой не страшно. Пошли чтоль?
  - И то верно, - хмыкнул я, - давно хотел игрушку твоего тезки в деле опробовать, да вот как-то все случая не было. И это, допельфастеры мои держи, а то мало ли что.
  Достав из-за пояса револьвер, я подмигнул ошалевшей от моего решения свите и решительно шагнул вперед.
  - Да как же это, государь, - попробовал возразить один из рынд - Петька Пожарский, но мы с Перваком уже почти бежали к месту боя.
  - Не отставать, - крикнул я, замешкавшимся было телохранителям, - а то заставлю за слоном навоз убирать!
  - За каким еще слоном?
  - Эх вы, серость. Вы же себе не представляете, как эта скотина гадит, так что марш вперед!
  Впрочем, наш порыв не остался незамеченным. Федор Панин не успевал остановить меня от очередного безрассудства, но вполне успевал прийти мне на помощь со своими драгунами. Однако это случилось позднее.
  - Вот что ребятки, - крикнул я рындам с податнями, вы в доспехах потому держитесь рядом со мной и не давайте никакой сволочи подобраться, пока я стрелять стану. А ты Примус, считай выстрелы, как пять раз бабахнет - значит в револьвере заряды закончились, стало быть пора мне пистолеты подавать. Уяснили? Ну, с богом!
  Первого противника ждать долго не пришлось, рослый казак в кольчуге поверх кунтуша, то ли привлеченный блеском кирас моих телохранителей, то ли просто кинувшийся на первых кто ему подвернулся, с диким ревом налетел на меня, размахивая саблей. Щелкнул кремень о стальную полку, и на лбу нападавшего появился третий глаз.
  - Ты глянь-ка, работает! - Удивился я и передвинул барабан.
  Да, главное неудобство этого девайса состояло в том, что барабан надо было передвигать вручную, и тут главное было не ошибиться. Во время пробной стрельбы у меня это получалось, но тут-то вокруг бой кипит! Следующих нападавших было двое, но саблю одного отразил рында, пока я прострелил брюхо второму, затем снова передвинул барабан и пальнул в оставшегося.
  - Эх, как часы работает, и что характерно отечественная продукция! А то привыкли все к заграничному... дармоеды.
  Среди атаковавших редут особенно выделялся один поляк в богатой шапке с торчащим пуском перьев. Корабела в его руках, казалось, просто порхала, срубая при этом одного стрельца за другим. Сразу было видно, что шляхтич был незаурядным фехтовальщиком, а потому я решительно направился к нему.
  - Эй, ты, глянь-ка, чего у меня есть? - Крикнул я ему и спустил курок.
  На лице поляка сначала отразилось удивление, затем ужас, а потом злорадство. Только после этого я сообразил, что после удара кремня не последовало выстрела. Проклятая железяка все-таки осеклась! Шляхтич не теряя ни секунды, бросился ко мне и вероятно зарубил, если бы на его пути не стали бы телохранители. Однако молодым людям было далеко до этого виртуоза, и едва их клинки схлестнулись пару раз, он выбил саблю у одного и оглушил ударом по шлему второго. Однако мужество моих рынд дало мне время выдернуть шпагу из ножен и добить парня у него не получилось. Какое-то время у меня получалось отражать эскапады шляхтича, однако фехтование никогда не было моей сильной стороной. Обычно я стремился разрешать возникавшие вопросы подобного рода с помощью пистолетов, только вот сейчас у меня в руках вместо верных допельфастеров не слишком надежная игрушка и... Пламя, казалось, обожгло мне щеку, а мой противник удивленно смотря на меня, медленно опустился на колени и завалился на бок. Обернувшись, я увидел совершенно ошарашенное лицо Первушки державшего обеими руками один из моих пистолетов.
  - Это кто же тебя, паразита, учил дуплетом стрелять?
  - Я случайно, - только и смог промямлить он в ответ.
  - Понятно, ну-ка дай сюда второй пока ты своего царя не подстрелил.
  Пока я занимался тестированием револьвера в боевых условиях, к гарнизону редута пришли на выручку драгуны Панина. Одинаково хорошо обученные и стрелять и драться на саблях и колоть багинетами, они быстро оттеснили казаков к валам. Сообразив, что сегодня не их день, поляки начали ретироваться. Но едва они снова оказались на поле их там встретили рейтары Вельяминова. Однако на сей раз, пехотинцы не смогли сомкнуть ряды, чтобы отбиться от кавалерии и поражение превратилось в катастрофу. Русские конники набросились на бегущих врагов и принялись их рубить и топтать конями. Немногих пытавшихся дать отпор без лишних проволочек отстреливали. Особенно отличилась хоругвь Михальского. Совершенно не заморачиваясь преследованием бегущих, Корнилий ударил по оставшейся без прикрытия батарее де Мара. Пылкий француз поначалу ошалел от подобной дерзости, но затем попытался вместе со своими людьми отбиться. Однако заряженные ядрами пушки не смогли остановить стремительной атаки легкой кавалерии. После чего здраво рассудив, что бессмысленным геройством делу не поможешь, пушкари бросились бежать, не дожидаясь пока их вырубят. Впрочем, те не стали гонятся за разбежавшейся прислугой, а недолго думая заклепали пушки специальными гвоздями, подорвали запасы пороха и тут же бросились назад. Как оказалось вовремя. Взбешенный новой неудачей гетман Ходкевич уже разворачивал для удара гордость Речи Посполитой - крылатых гусар. Великолепно вышколенные всадники быстро выстроились в три линии и двинулись в сторону обнаглевшего неприятеля. Однако догнать их и на сей раз не получилось. Русские командиры тоже не зевали, горнисты трижды протрубили "отбой" и рейтары покинули поле боя так же быстро, как и вышли на него. Правда на сей раз не обошлось и без накладок. Несколько всадников ухитрились попасть в свои же рвы, одним из проходов между редутами попытались воспользоваться сразу два эскадрона, но в целом ратники Вельяминова и Михальского продемонстрировал прекрасную выучку. Ходкевич, сообразив, что не успевает догнать московитов, не стал лезть на рожон и подставлять своих подчиненных под картечь, вовремя развернулся.
  И вот тут полякам снова улыбнулась удача. Князь Петр Пронский имел одно единственное четкое приказание: ждать сигнала и по получении его атаковать неприятеля своим полком. Увы, понятие о дисциплине если когда и присутствовало в княжеской голове, то времена эти давно миновали. Сейчас он помнил лишь о своем высоком роде, а большом почете который ему оказали, дав под команду отдельный полк и об... обиде, которую ему нанес царь, прилюдно обматерив за испорченный в дороге порох. Надо отдать князю должное, он не задумал измены или еще какого воровства, а напротив горел желанием совершить подвиг чтобы всем и прежде всего самому царю доказать что и он не лыком шит и может водить в бой рати одолевая супостата. Забыв и думать о полученном приказе, Пронский нашел себе удобное место для наблюдения и стал следить за обстановкой ожидая момент, когда можно будет вмешаться в битву, всех победить и получить заслуженную награду.
  Когда хоругви пятигорцев и литовских татар начали имитировать активность на правом фланге русской позиции, князь понял что пора. Несколько пушечных залпов быстро умерили прыть литвинов, после чего они с чистой совестью отступили. И в этот момент на них обрушился полк Пронского. Поначалу, казалось, что ему сопутствует успех. Не ожидавшие нападения хоругви отрезали от лагеря и едва не истребили. Особенно отличились касимовцы, черемисы и новокрещены. На своих неказистых, но шустрых лошадках они нагоняли противников, били их стрелами, стаскивали с седел арканами, рубили саблями и, казалось уже, что победа близка. Но гетман Ходкевич уже вел крылатых гусар на выручку.
  Когда Пронский увидел, кто его атакует было уже поздно, даже если бы он хотел, ему не удалось бы развернуть свою необученную конницу и вывести ее из-под удара. Тем не менее, трусом он тоже не был и выхватив саблю ринулся навстречу врагу увлекая подчиненных своим примером.
  Свежие гусарские и панцирные хоругви прошли сквозь его полк как раскалённый нож сквозь масло. В последующей яростной схватке часть ратников была вырублена, некоторые попали в плен, но большинство просто рассыпалось в разные стороны и бежали. Как организованная сила засадный полк престал существовать.
  - Если, Петька Пронский выживет, - Заявил я, наблюдая за истреблением своих ратников, - сразу тащите мерзавца на кол!
  - Может, поддержим? - мрачно спросил подошедший Вельяминов.
  - Чтобы и нас так же раскатали? Смотри, они уже развернулись и снова готовы к атаке. Не знаю, кто там командует, но дело свое он туго знает. Если мы сейчас из редутов вылезем, то точно под удар попадем.
  - Ходкевич командует, - пояснил Михальский, - я его видел.
  - Ишь ты, сам в атаку своих повел?
  - Ну, так...
  - Кстати, а чего ты Никита свет Иванович, второй раз сам в бой поперся, я тебе что приказывал?
  - Кто бы говорил...
  - Чего?
  - Прости государь, - повинился Вельяминов, - не смог усидеть! Ведь первый раз в таком бою люди. Кажется, что вот-вот ошибутся в какой малости и что тогда?
  - Ладно победителей не судят, - махнул я рукой, - ты хоть в отличие от Пронского сделал все как надо... а это еще что?
  От разговора с Никитой меня отвлекли выстрелы нескольких пушек. Как выяснилось, некоторые пушкари, будучи не в силах наблюдать избиение русской конницы, самовольно открыли огонь по имевшим неосторожность приблизиться польским всадникам. Поскольку расстояние до ближайших из них было никак не менее трехсот сажен, ожидать успеха от этой стрельбы не приходилось. Тем не менее, попавшие под обстрел вражеские хоругви спешно ретировались.
  - Это кто там царский порох не бережет? - Не без раздражения в голосе рявкнул я. - Почем зря палят обормоты!
  - Нет, государь, - непонятно с какой стати отозвался снова взявшийся за перо с бумагой писарь, - я сам видел, как ляхи из седел вылетали. Достали их наши!
  - Потолкуй мне еще, Вильгельм Тель доморощенный!
  - Али провинился в чем, писарь? - спросил только что вернувшийся Михальский, подозрительно поглядывая на Анциферова.
  - Жизнь он мне спас, пока вы геройствовали, - отрезал я.
  - А вот не полез бы кое-кто в сечу, так и спасать бы не пришлось, - не утерпел Вельяминов.
  - Как в сечу?
  - Известно как, полез редуты отбивать, без него же не справятся!
  - Что ты будешь делать, - покачал головой бывший лисовчик, - на минуту нельзя оставить!
  - Да ладно вам, квохчете как наседки, - отмахнулся я, - со мной целая свора податней и рынд была.
  - Помогли бы они тебе, кабы Панин с драгунами не подоспел!
  - Хорош говорю! - Повысил я голос, - там, кстати, кого-то из рынд зацепили. Узнали бы лучше, что с ним?
  - Пожарского младшего, - пояснил Вельяминов, даст бог - жить будет! Так говоришь, тебя писарь спас?
  - Раньше был писарь, а теперь секретарь.
  - Ишь ты!
  - Ну, а что? - Усмехнулся я, - Главное стрелять умеет, а остальному научим!
  На краткий миг в бою наступило затишье. Обе стороны могли считать себя в выигрыше. Нам удалось крепко потрепать вражескую пехоту и дважды заманить их конницу под огонь артиллерии, а им разгромить наш кавалерийский отряд. Теперь все зависело от того, кто и как сделает свой следующий шаг.
  - Что-то порох у герцога никак не кончится! - Прокричал гетману подскакавший королевич.
  - Да уж, а эти квадратные редуты ничуть не хуже острожков покойного Скопина-Шуйского, - проворчал Ходкевич в ответ.
  - Что будем делать?
  - Нужно лучше подготовиться к атаке. Спешить еще несколько хоругвей, но главное, хорошенько обработать их укрепления из пушек...
  - Мы уже потеряли несколько орудий!
  - Как так, мы ведь отбили их?
  - Московиты успели их заклепать.
  - Проклятье! Но все равно, другого выхода нет, если ваше высочество не собирается прекратить сегодняшнее сражение!
  - Ни за что!
  - Тогда я прикажу де Мару вывести всю нашу артиллерию в поле, и пусть пехота прикрывает их, но не подходит к противнику на картечный выстрел.
  - А если московиты снова атакуют?
  - Тем лучше, раздавим их прямо в поле, пусть только выйдут из своих нор!
  Получив приказ, де Мар приказал выводить оставшиеся пушки на позиции, а сам направился к только что отбитым орудиям. Как и ожидалось, московиты сделали все, что привести их в негодность. В стволы двух самых больших, они напихали как минимум четверной заряд пороха и, отступая, подорвали его. Стволы орудий не выдержали и разорвались. К счастью, пороху им удалось захватить не так много и на остальные орудия его не хватило. Поэтому их просто заклепали специальными гвоздями. Внимательно осмотрев пушки, француз на минуту задумался, а затем приказал подать порох. Заложив в одну из них полуторный заряд, он лично забил оставшуюся сухой землей, заложив в полученную пробку жгут из натертой порохом тяпки. Приказав всем убираться как можно дальше, Де Мар поджег получившийся фитиль и, отпрыгнул в сторону, зажав уши руками. Многострадальная пушка рявкнула, но уцелела, а вот гвоздь, забитый в запальное отверстие вылетел.
  - O la-la! - Воскликнул довольный галл, - пусть эти варвары не думают, что они самые умные! Все видели, что надо делать? Выполняйте, у нас еще много работы.
  Таким образом, вскоре удалось вернуть боеспособность еще четырем орудиям и они вместе с еще десятком доставленных из лагеря снова принялись обрабатывать русские позиции. Впрочем, вскоре выяснилось, что вывести в поле артиллерию было не самым лучшим решением. Как оказалось, по крайней мере, некоторые орудия противника, не смотря на не слишком большой калибр, вполне способны посоревноваться со своими польскими визави в дальнобойности. Чугунные ядра московитов успели разбить две польские пушки и покалечить нескольких артиллеристов, прежде чем случилась новая напасть. Не иначе как по наущению нечистого, мастера этого проклятого герцога ухитрились изготовить полые ядра и начинить их порохом. Убедившись, что от обычных ядер мало прока, московиты принялись стрелять этими бомбами. Подобной подлости польские артиллеристы не ожидали и когда русские гостинцы принялись рваться рядом с ними, ответная стрельба почти прекратилась. Правда, эти снаряды давали не слишком много осколков и эффект от них был скорее психологическим, но лишь до тех пор пока одна из бомб не влетела в сложенные рядом с пушками запасы пороха. Оглушительный взрыв сбил с ног всех находившихся рядом и артиллерийские позиции заволокло дымом.
  - Да что же это такое! - В отчаянии воскликнул Владислав, - чтобы мы ни сделали, все идет на пользу этому дьяволу в герцогской короне!
  - Не все так плохо, - буркнул в ответ стоящий рядом Казановский, - посмотрите, сбылась ваша мечта. Иоганн Альбрехт выходит из своих укреплений.
  - Слава богу!
  - Слава богу? Да вы что ничего не понимаете! Посмотрите вокруг, ваше высочество. Пушки герцога палили не смолкая, и вы еще верите в то, что у него нет пороха? Он уже разгромил нашу пехоту, уполовинил несколько казачьих хоругвей и практически лишил вас артиллерии!
  - Ничего! Пусть только выйдет и мы отплатим ему за все разом. Крылатых гусар будет вполне достаточно, чтобы втоптать в пыль его армию.
  - Вы всерьез думаете, что он вышел, чтобы доставить вам удовольствие, дав себя разгромить?
  - Замолчи Адам!
  Когда над польскими позициями взметнулись клубы дыма, я приказал своим войскам переходить в наступление. На сей раз первыми в поле вышли драгуны и быстро поскакали к замолчавшим вражеским батареям. Затем пошли немецкие и русские пехотинцы из солдатских полков или как их еще называют "полки нового строя". Следом самые сноровистые артиллеристы покатили полевые пушки. И наконец, в последних рядах пошли рейтары и стрельцы стремянного полка.
  Увидев это, обрадованный Ходкевич тут же начал готовить атаку. Раз уж спешенным казачьим хоругвям удалось практически дойти до московитских укреплений, и почти взять их, то в чистом поле великолепную польскую конницу никто не сможет остановить! Правда у этих еретиков много пушек, но это значит лишь что они скоро расстреляют остатки своего пороха и их можно будет брать голыми руками. Снова запели трубы зовущие товарищей* в атаку, снова загудела земля под копытами их чистокровных коней. Бок о бок, стремя к стремени, выравнивая на ходу ряды, покатилась стальная лава. Не многие гусары сумели сохранить целыми свои пики в прошлой атаке, и некогда было заменить их новыми из обоза. Но в чем у поляков никогда не было не достатка, так это в храбрых сердцах!
  -------------------
  *Товарищ - звание польского гусара, ибо предполагалось, что они равны происхождением доблестью друг с другом.
  Польская батарея за сегодняшний день не раз уже переходила из рук в руки. Прикрывающая ее выбранецкая пехота, была слишком потрепана и деморализована в предыдущих атаках и потому побежала едва завидев приближающихся драгун. Большая часть пушкарей последовала за ними и только вконец разъярившийся де Мар, с несколькими своими соотечественниками дрались до конца, ухитрившись дать залп практически в упор. Однако, удержать порыв русских и немецких драгун у них не получилось. Влетев на батарею, они в мгновение ока вырубили ее защитников и если бы не Панин, неведомо как сообразивший что этот человек с безумными глазами - офицер, де Мара бы непременно постигла та же участь. Приказав связать брыкающегося пленника, Федор приказал готовиться к отражению атаки. Отдав своих лошадей коноводам, драгуны заняли позицию и приготовились ее защищать. На их счастье, Ходкевич не стал посылать против так дерзко вырвавшихся вперед драгун, своих гусар, а приказал отбивать пушки легкоконным валашским хоругвям. Тем не менее, бой получился тяжелым.
  Русские и немцы, устроив из захваченных повозок и поврежденных лафетов импровизированную баррикаду, встретили своего противника дружными залпами из ружей и нескольких захваченных ими пушек. Причем некоторое количество стрелков, рассыпались вокруг позиции и вели огонь по противникам из-за неровностей местности. А если тем все же удавалось прорваться, их встречали острия багинетов. Впрочем, стрельба была настолько плотной, что большинство атак драгуны отбили, не доводя до белого оружия.
  Тем временем, гетман повел в атаку своих крылатых гусар. Он прекрасно видел, что в солдаты герцога тащат с собой несколько пушек, но счел, что они не смогут удержать польскую конницу. И действительно, казалось, что никакая сила не сможет удержать эту величественную массу, катящуюся вперед как морская волна и сметающая рискнувшие стать на ее пути песчинки. Однако на сей раз волне пришлось бить не по песку, а по камню! Прекрасно вымуштрованные пехотинцы стали на их пути подобно незыблемым утесам, а залпы пушек и мушкетов, били наотмашь, как гигантские кувалды. Но самое главное, всякий раз, когда гусары приближались к вражескому строю, на их пути оказывались рогатки или, как их еще называли, "испанские козлы", вытащенные вперед проворными пехотинцами. Тех немногих кому удавалось преодолеть эти заграждения, тут же поднимали на острия пик. А тех, кому не посчастливилось упасть с коней, добивали из пистолетов или рубили тесаками ловкие ребята, передвигавшие по полю рогатки. Впрочем, Ходкевича было не смутить этой тактикой. Попеременно бросая в бой то гусарские, то казачьи хоругви, он ждал, когда наступит подходящий момент. Наконец, он решил, что пора пришла. Когда очередной наскок был отражен, польская конница, повинуясь его приказу, бросилась назад, имитируя бегство. Вот сейчас этот мекленбургский выскочка обрадуется и пошлет в атаку свое воинство, смешав ряды, а тогда стальная гусарская лавина сметет его воинство, как это бывало раньше под Киргхольмом или Клушином!
  Описав широкую дугу, польские хоругви развернулись, и увидели, что их никто и не пытается преследовать! Наоборот, вражеская пехота остановилась и, кажется, готова вернуться назад.
  - Какого черта он делает? - недоуменно спросил, наблюдавший за боем со стороны Владислав.
  - Кто именно? - Осведомился с усмешкой Казановский.
  - Как кто, герцог конечно!
  - Приучает нас к тому, что его пехота вполне может противостоять нашей кавалерии, и, ей богу, у него недурно это получается!
  - Но если он начнет атаку...
  - Да с чего вы, ваше высочество, взяли, что он начнет эту злосчастную атаку? По-моему у него и так все прекрасно получается. Это мы его атакуем, а он отбивается, нанося нам всякий раз, куда большие потери, нежели терпит сам. Мы все ждем, пока он контратакует, а он только делает вид, что выходит вперед и с радостью наблюдает, как мы бьемся лбом в его укрепления.
  - Что же делать?
  - Не знаю, но уж явно не то, что собирается делать ясновельможный пан Ходкевич!
  Пока они говорили, гетман снова решился атаковать. Гусарская конница, все убыстряя аллюр, подобно стальной лавине, накатывалась на русские войска. Казалось, что их плещущиеся на ветру прапоры закрывают небо, топот копыт вызывает землетрясение, а крылья за спиной вот-вот поднимут своих диковинных всадников ввысь. Увы, русским пушкарям было не до поэтических сравнений. Лихорадочно зарядив свои орудия и перекрестившись, они открыли огонь по новому врагу. Сначала в гущу вражеского строя влетели несколько ядер. Затем, когда они приблизились, в ход пошла картечь. Поляки всегда любили рассказывать всякие небылицы о крепости гусарских нагрудников, но даже если картечине и не удавалось пробить стальные латы, их обладатель все равно вылетал из седла со сломанным ребром или отбитыми потрохами. Тем не менее, польская кавалерия летела вперед, не обращая внимания на потери. Наконец доскакав до линии рогаток, спешившиеся казаки и гусары, попытались их растащить. То тут, то там, вспыхивали яростные схватки. Там где поляком удавалось преодолеть заграждения, их встречали пикинеры. Но самое главное, это была непрекращающаяся ни на минуту стрельба из мушкетов и пушек. Звуки выстрелов смешивались с треском ломающихся копий. Звон сабель перекрывал вопли умирающих, а яростные крики атакующих сливались с ревом пушечных залпов. Наконец, Ходкевич сообразив, что атака снова не удалась, приказал отходить. Вельяминов рвался преследовать отступавших поляков, но я пообещал ему, что повешу его на одном суку с Пронским, если он выйдет из-под прикрытия.
  - Да, за каким нечистым ты нас в поле потащил, а в сечу не пустил? - Почти хрипел Никита, дрожа от ярости.
  - Вот если бы ляхи прорвали нашу линию, нашлось бы и тебе дело, - спокойно отозвался я.
  - Да мы бы их!
  - Успокойся!
  - Да, как же тут успокоишься. Ведь не раз и не два гусары под картечными залпами падали! Ну, ведь не семижильные же они, чтобы всякий раз подниматься...
  - Никита, ты, сколько у гетмана хоругвей видел?
  - Не менее десятка.
  - Ага, вот только гусарских из них было всего пять, а остальные панцирные.
  - И что?
  - А то, что всего гусарских хоругвей в войске королевича - двенадцать! И если бы ты с рейтарами от пехоты оторвался, то они бы вас тут и растоптали. Понимаешь?
  - И что же теперь?
  - А ничего, Ходкевич с Владиславом, тоже не дураки. И под пушечные залпы свою лучшую конницу так и не подставили... до последней атаки. И вот тут получили по полной! А, кроме того, их пехота, да казаки, да пушкари сегодня так получили, что еще пара таких сражений, и у королевича войска совсем не останется.
  - Эдак мы с ними до Рождества ратиться будем, - пробурчал успокоившийся Вельяминов.
  - Лишь бы не до цыганской пасхи, - засмеялся я. - Пойми ты, дружище, у поляков войска - как у дурака махорки! А вот нам новую армию в ближайшее время не собрать. Но вот желания деньги тратить на королевича у сейма нет. Так что если мы Владислава отобьем и войско сохраним, то поляки никуда ни денутся и пойдут на мир.
  - Ты думаешь?
  - Знаю! Причем, любая передышка нам на пользу, потому как речь Посполитая какая была, такая и останется, а вот мы с каждым мирным годом будем сильнее.
  - Все же хотелось побыстрее ляхов побить.
  - Побьем, дай срок! К тому же еще не вечер.
  - Это ты про что?
  - Да так, Никита, погода нынче хорошая и ночь должна быть безлунная...
  - Ого, а это что? - Удивленно воскликнул Никита, глядя на четыре большие пушки, стоящих посреди нашего лагеря под охраной довольно потрепанных драгун.
  - А я почему знаю, чего Федька Панин учудил, пока мы с тобой с гетманом переведывались! Ты у него лучше спроси.
  - Подожди, так это все ты затеял, что бы пушки у ляхов отнять?
  - Да господь с тобой Никитушка! Я ему велел их просто и без затей подорвать, а уж то, что он их сюда притащит и представить себе не мог. Я же не ясновидящий!
  - Эва как! - удивленно покрутил головой окольничий, разглядывая пушки, и спохватился, только когда царь исчез в своем шатре.
  Досадуя, что не успел спросить у государя, что такое махорка и отчего ее много у дураков, Вельяминов пошел к себе. Надо было привести себя в порядок и хоть немного отдохнуть. Мало ли что имел в виду царь, когда говорил о безлунной ночи.
  Тем временем, день клонился к вечеру. Ратники, которым посчастливилось вернуться из боя целыми и невредимыми, поужинали и занимались своими делами. Одни чистили свои пищали или мушкеты, другие чинили поврежденные днем доспехи, третьи негромко переговаривались, вспоминая перипетии боя, а самые умные завалились спать, пока есть такая возможность. Те же, кто сегодня не вступал в бой, отправились на поле брани подбирать своих погибших, чтобы погрести их согласно христианского обычая. Впрочем, на самом поле русских полегло не так много, ибо они сегодня в основном оборонялись и главные потери случились на редутах. Тем не менее, и тех немногих надо было собрать, и импровизированные похоронные команды принялись за дело. Время от времени среди покойников попадались и еще живые, но для большинства из них это была лишь отсрочка приговора. Как раз на такой случай с похоронщиками на поле боя отправились священники, дававшие последнее утешение тем немногим кого еще не забрала смерть, но вряд ли могли помочь враги. Увязался с ними и чернобородый стрелец Семен. В правду сказать, нога его еще не совсем зажила, но мысль о том, что совсем рядом лежат убитые ляхи, у которых могут быть при себе ценности, не давала его душе покоя. При первой же удачной возможности он отстал от своих товарищей, и, морщась от боли, пополз в поисках добычи. Дело осложнялось тем, что поляки тоже собирали своих покойников, но у них погибших было много и находились они по всему полю, так что пока Семену удавалось избегать встречи с ними. Поначалу ему не слишком везло, павшие попадались все больше небогатые, в простом платье. Богато изукрашенного оружия ему тоже не встречалось, но алчный стрелец не унывал. Наконец и ему улыбнулось счастье - придавленный конем шляхтич в роскошном одеянии. Жупан его, впрочем, был весь залит кровью, но предприимчивый Семен быстро срезал с него серебряные пуговицы, отстегнул наборный пояс с саблей богато изукрашенной золотою насечкой. Затем распахнув верхнюю одежду, он собрался было обшарить покойника, но в этот момент тот неожиданно ожил и застонал.
  - Чтобы тебя черти взяли, латинская морда! - Выругался испугавшийся стрелец, и хотел было бежать, но раненый остановил его.
  - Помоги! - прошептал он еле слышно.
  - Еще я католикам не помогал, - пробурчал Семен.
  - Я православный, - еле слышно возразил ему шляхтич.
  - И что с того? Видал я как вы наши храмы грабили, не жалели ни святых даров, ни чудотворных икон.
  - Помоги мне, - не слушая его, продолжал раненый. - Не бросай здесь умирать без святого причастия!
  Услышав эти слова, Семен невольно остановился. Бросать умирающего православного, хоть и врага было немного совестно. Однако попадаться его товарищам, да еще за таким неблаговидным делом, каким он занимался, тоже не хотелось. "Чего я тебя сразу не придушил", - с досадой подумал стрелец.
  - Не бросай меня, - снова повторил шляхтич, - я богат. Не дашь пропасть моей душе без покаяния, тысячу червонных не пожалею!
  Пока чернобородый Семен пытался представить себе, сколько это в рублях, послышались шаги и к ним из темноты подошел какой-то человек.
  - Во имя отца и сына и духа святаго, - произнес он густым басом, по которому стрелец сразу узнал отца Василия.
  - Аминь?
  - Что тут у тебя, чадо?
  - Да вот батюшка, пораненного нашел, говорит православный, хоть и лях.
  - Бывает и такое, - вздохнул священник, - должно литвин. Последние видно времена настали, коли православные друг другу кровь проливают. Давай ка, чадо, вытащим его из-под коня. Так и быть, исповедаю его, хоть и враг. Не пропадать же душе христианской.
  Однако не успели они взяться хорошенько за лошадь, их тут же окружили какие-то люди и, направив на них пистолеты, приказали стоять.
  - Эй, подайте огня, - громко крикнул старший из них.
  Осветив Семена и отца Василия, литвинский шляхтич присвистнул.
  - Ого, какое зрелище, батюшка и стрелец покойников грабят.
  - Грех тебе так говорить, - кротко отозвался священник, - ваш раненый просил последнего успокоения. Я не мог ему отказать.
  - Раненый?
  - Был жив покуда, - испугано затараторил Семен, - грит не дай душе уйти без покаяния, тысячу червонных не пожалею!
  Однако тот не слушал его, а осветив принесенным факелом раненого, тут же засуетился, приказал слугам стащить павшую лошадь, а затем прижал его к своей груди.
  - Николай, мальчик мой, я уж не чаял тебя найти!
  Затем, спохватившись, приказал сделать из копий и плаща носилки и велел слугам уложить молодого человека. Пока те суетились, он испытующе посмотрел на отца Василия.
  - Батюшка, возможно мой племянник выживет, но может случиться так что господь заберет его душу.
  - Все в руках божих.
  - Аминь! Однако он не единственный кто принадлежит к греческой вере, и кто нуждается сейчас в последнем утешении. Не согласитесь ли вы пройти с нами? Честью своей клянусь, по совершении всех треб, вас отпустят обратно, не причинив никакой обиды.
  - У вас нет священников?
  - Были, - поморщился шляхтич, - только этот проклятый ксендз Калиновский, не давал им никакого житья своими вечными придирками и они покинули нас. Ей богу, когда-нибудь я прибью этого ренегата, но сейчас речь не об этом. Идя в поход, мы не думали, что останемся без священников, а местные будут бежать от нас, как черт от ладана... простите, святой отец, вырвалось!
  - Бог простит, - резко отозвался отец Василий, но затем, вздохнув, продолжил, - хорошо, я пойду с вами.
  - Сабельку вот возьмите, - подал Семен шляхтичу свой трофей, - я прибрал тут от лихих людей.
  - Я так и подумал, - скривился тот в усмешке, - и многим павшим ты успел помочь сохранить их вещи?
  - Грех тебе так говорить, - заступился за стрельца священник, - сей честной муж, еще от прошлых ран не отойдя, пошел выносить раненных и убиенных с поля.
  - Вот как? Ладно. Так ты говоришь, что мой племянник обещал тебе награду за помощь... хорошо, держи!
  И с этими словами, литвин бросил Семену увесистый кошель. Тот с готовностью подхватил его, и хотел было исчезнуть, но не хватило совести.
  - Отец Василий, может я с вами? - Спросил он, запинаясь, у священника, - все-таки... мало ли что...
  В неровном свете факелов, тот посмотрел на стрельца, как будто заглянул в самую душу.
  - Не нужно. Ступай к нашим, расскажешь им все, и... не греши более!
  Раздираемый противоречивыми чувствами, стрелец посмотрел вслед уходящему вместе с ляхами священнику и, тяжело вздохнув, поковылял к лагерю.
  Владислав Ваза чувствовал себя совершенно опустошенным. В последнее время все шло наперекосяк. Сражение закончилось, мягко говоря, не слишком удачно. Московский трон все так же далек, как и раньше. Благородные шляхтичи того и гляди, начнут отъезжать в свои маетки и попробуй удержи их. "Черт дернул меня родиться польским королевичем!" - в сердцах подумал он. Ведь даже когда он станет королем Речи Посполитой, то и тогда у него будет лишь тень настоящей власти. Впрочем, он ведь еще шведский принц, и избранный царь Московии. Может быть... хотя кого он обманывает? Куда ни пойди, всюду наткнешься на двух приятелей-кузенов. Один шведский король Густав Адольф, а другой мекленбургский герцог Иоганн Альбрехт, узурпировавшие принадлежащие ему по праву короны! Боже, как он радовался, узнав, что шведский кузен, решил отказаться от поддержки своего шурина и готов заключить сепаратный мир! Глупец... наверняка это была уловка, чтобы заманить его в этот бесплодный поход, поманив блеском шапки Мономаха! Мекленбургский дьявол не терял времени даром и создал такую армию, что позавидовал бы сам император! К тому же, королевичу передали оскорбительные слова герцога по поводу корон на которые они с отцом имеют право, но пока не могут подтвердить силой. Боже! Ни один европейский монарх никогда бы не сказал столь оскорбительных слов по поводу священных прав на престол! Конечно, Модзалевский смягчил выражения славящегося своим умением говорить с любезным видом гадости герцога, но королевич вполне понял смысл иносказаний. Мерзавец!
  - Вы что-то сказали, ваше высочество? - встревоженно спросил едущий рядом с ним Казановский.
  - Ничего, - ответил Владислав, сообразивший, что сказал последнее слово вслух. - Просто я хотел узнать, что там за шум у моего шатра.
  - Держу пари, что это пан Карнковский, ожидает ваше высочество
  - Хорошо, я поговорю с ним, - неожиданно для себя самого сказал королевич.
  Говоря по правде, он чувствовал себя немного неловко. Его любовь к прекрасной панне Агнешке постепенно сошла на нет, но стать прожжённым циником молодой человек еще не успел. К тому же он немного скучал, по пылким ласкам и жаркому телу своей недавней возлюбленной. И хотя, теперь он находил надоевшую ему любовницу не такой уж красивой и совершенно определенно неумной, совесть все же немного мучала его.
  - Что вы хотели пан Теодор? - Королевич хотел задать этот вопрос, как можно более холодно и безразлично, но голос его дрогнул, и получилось почти участливо.
  - О, мой добрый принц! - Рассыпался в любезностях явно ободренный этим тоном Карнковский, - я старик и давно ничего не хочу от этой жизни. Но моя единственная доченька, моя Агнешка, она страдает!
  - Разве панна не здорова? - Встревожился Владислав.
  - Она умирает!
  - Я пошлю к ней лекаря.
  - О, ваше высочество, да разве же от этой болезни поможет лекарь? Ведь моя девочка умирает от любви к вам!
  - Да что вы говорите! - язвительным тоном воскликнул едущий рядом Адам Казановский. - А мне доложили, что ваша драгоценная дочь, жива и здорова и провела целый день наблюдая за сражением и любезничая с этим, как его, Корбутом!
  - Какая низкая ложь, да моя девочка глаз не сводила с его высочества и только и делала, что молилась, прося всевышнего даровать нашему воинству победу!
  - Видимо ее молитвы были неугодны Господу, потому что этот мекленбургский еретик совершенно точно одержал над нами верх.
  Услышав слова своего фаворита, королевич поморщился. Упоминание о победе герцога было ему неприятно, к тому же он считал, что все прошло не так уж плохо. Во всяком случае, предпринятая им атака была весьма успешна!
  - Но если прекрасная панна Агнешка и впрямь желает помочь своими молитвами нашему делу, так может ей делать это где-нибудь в другом месте? Скажем в монастыре кармелиток... там настоятельницей моя двоюродная тетка, и я мог бы составить вашей дочери протекцию. Ну, а что? Замуж ее вряд ли кто возьмет!
  - Адам! - Даже королевич не смог выдержать бесцеремонности своего фаворита.
  - А что я сказал? - как ни в чем ни бывало, отозвался тот, - кстати, друг мой, а ты знаешь в чьей компании молилась прекрасная панна?
  - В чьей?
  - Наших французов, как их... Жоржа Бессона и Жака Безе.
  - К чему ты это?
  - К тому, что если у них есть время глазеть на битву, значит, они выполнили мое маленькое поручение.
  - О чем ты?
  - Да так, об одном сюрпризе для вашего мекленбургского кузена.
  - Прости, но я все же не понимаю...
  - Если вы, ваше высочество, проедете со мной, то немедленно обо всем узнаете, - постарался заинтриговать приятеля Казановский.
  - Ладно, но...
  - Если вы беспокоитесь о пане Карнковском, то поручите его мне. - усмехнулся фаворит королевича и обернулся к старику. - Пан Теодор, его высочество теперь занят, так что я думаю, вам пора! Тем более вы сказали, что панна Агнешка не здорова. Идите и расскажите ей о монастыре, тамошние сестры весьма славятся умением врачевать.
  - Вы негодяй, пан Адам, - почти прошептал, совершенно уничтоженный словами молодого хлыща Карковский, когда тот оттеснил его своим конем.
  - Я знаю, милейший, - бессердечно улыбнулся ему Казановский.
  Оставив несчастного пана Теодора страдать в одиночестве, Владислав со своим фаворитом направились на край лагеря, где французским инженерам было выделено место для их занятий. Еще подъезжая, они услышали как один из них - мэтр Безе распекает своих нерадивых подчиненных.
  - Мон дье! Какого черта вы здесь разлеглись? Здесь же кругом порох! Чего доброго вы по неосторожности и сами подорветесь и нас с собой прихватите.
  Надо сказать, что Безе был крайне невысокого роста, при этом несколько склонным к полноте. Одним словом, вид у него был совсем не грозным и возможно, поэтому польские жолнежи и в грош его не ставили. Его товарищ де Бессон, напротив был весьма видным кавалером и пользовался некоторым авторитетом, однако сейчас его нигде не было видно. Увидев королевича с Казановским, толстяк сдернул с головы берет и склонился в почтительном поклоне.
  - Ваш приезд большая честь, месье, - постарался он быть любезным.
  - А где пан де Бессон? - Осведомился фаворит.
  - Я здесь господа, - выскочил тот из ближайшей палатки, застегивая на ходу камзол. - Прошу меня простить, но я заканчивал последние приготовления.
  Договорив, он нахлобучил на голову шляпу, потом решительно сорвал ее с головы и, изобразив изящный поклон, тщательно подмел своим плюмажем площадку перед собой.
  - Прекрасно, - воскликнул довольным тоном пан Адам, - его высочество желает ознакомиться с плодами вашей работы.
  - О, это большая честь! Прошу идти за мной господа.
  Спешившись и отдав поводья своим провожатым, Владислав и Казановский проследовали за де Бессоном в его палатку. Было уже довольно темно, но француз посветил им фонарем. Посреди палатки лежал довольно большой предмет, в котором королевич не без труда опознал колокол. Снизу к нему была прикреплена толстая окованная железом доска, а верхней части было просверлено отверстие.
  - Что это? - Недоумевающе спросил королевич.
  - Это, ваше высочество, некоторым образом, петарда.
  - Что простите?
  - Петарда. Нечто вроде фугаса. Внутренности этого колокола заполнены самым лучшим порохом, какой мы только смогли найти, а вот здесь вставляется запал. Если это устройство определенным образом закрепить на воротах или стене, то оно непременно их разрушит.
  - Очень интересно, а каков заряд в этом, как вы сказали, устройстве.
  - Почти пятьдесят фунтов, ваше высочество.
  - Что же, прекрасно. Так в этом твой сюрприз, Адам?
  - Ну как нравится?
  - Да, но что мне с ней делать?
  - Тебе - ничего! А вот несколько ловких людей под командой нашего славного де Бессона могут установить ее на воротах Можайска и взорвать их ко всем чертям!
  - И что нам это даст?
  - Как что, разве ты забыл, что у герцога там собраны все припасы? Если они окажутся под угрозой, он тут же покинет свой укрепленный лагерь, который мы с таким беспримерным героизмом и столь же великой глупостью пытаемся штурмовать, и бросится на помощь Можайскому гарнизону. Вот как только это произойдет, вы с ясновельможным паном гетманом сможете заняться своим любимым делом - обрушите на врага нашу великолепную гусарию!
  - Черт возьми, да ты прав!
  - Конечно, я прав! - Засмеялся довольный фаворит.
  - Надо рассказать об этом Ходкевичу.
  - Это еще зачем?
  - Как зачем?
  - Послушайте, ваше высочество, а вам не надоела мелочная опека со стороны гетмана? А тут прекрасный повод отличится. Атаки предпринятые ясновельможным паном гетманом окончились лишь потерями в людях и артиллерии, а вы сможете взять вражеский город со всеми припасами и утереть нос своим завистникам. Тем более что скоро к войску прибудут подкрепления во главе с Сапегой, который так же послан сеймом следить за вами.
  - И когда ты думаешь, устроить эту авантюру?
  - Я бы предпринял ее прямо сегодняшним утром.
  - Но наши войска устали!
  - Армия герцога тоже. Надо не давать им ни минуты покоя! Атаковать с разных сторон и когда они изнемогут, господь дарует нам победу!
  - Прошу простить меня, господа - вмешавшийся в их разговор француз явно мучился, подбирая выражения, - но боюсь, что заложить петарду сегодня никак не получится.
  - А в чем дело?
  - Видите ли, но дело это непростое и требует подготовки, а так же обученных помощников.
  - Но ведь вам были выделены люди!
  - Э... дело в том...
  - Дело в том, что эти польские свиньи никуда не годятся!- Сердитым тоном помог своему товарищу Безе. - Мало того что они ленивы и нерасторопны, так они еще и напились сегодня вместе с их начальником месье Криницким! Право же, если бы не "помощь" этого господина, мы закончили работу, как минимум на сутки раньше. Я совершенно не представляю, где он берет это отвратительное пойло, да еще в таких количествах!
  - Хорошо, - сразу же согласился королевич, - нам тоже нужно подготовиться и решить некоторые вопросы.
  - Разумеется, - склонился в поклоне де Бессон, - мы будем только рады угодить вашему высочеству и сделаем все в лучшем виде! Мой друг несколько пристрастен к господину Криницкому, но не могу, не согласится, что работы, при должной организации, могли проводиться несколько более интенсивно.
  - Мы довольны вашей работой, - повторил Владислав, и собрался выйти, но оказавшийся у него на пути Безе и не думал уступать ему дорогу.
  - Есть еще одна вещь, о которой нам необходимо потолковать, ваше высочество, - угрюмо заявил толстяк.
  - Что еще?
  - Э... видите ли, мой принц, - начал было Бессон, всячески пытаясь заставить его молчать. Однако тот был настроен куда более решительно и продолжал мрачным тоном.
  - Мы давно не получали жалованья!
  При упоминании о деньгах королевич поморщился. С тех пор как они вышли из Вильно, касса Владислава не пополнилась ни единым грошем, напротив, злотые утекали как вода между пальцев. Более того, из Литвы приходили вести, что многие монеты, которыми он расплачивался за поставки продовольствия и амуниции оказались порченными. То есть содержание серебра в них было куда менее того, что полагалось. Но что хуже всего, вся эта ситуация очень заинтересовала великого канцлера Сапегу, который должен был скоро догнать войско королевича, вместе с внушительной комиссией направленной сеймом. Впрочем, в случае победы, все эти неприятности оказались бы несущественными, но вот она, почему-то все время отодвигалась.
  - Мы непременно расплатимся с вами, - сухо ответил Владислав, недовольно поджав губы. - Сразу же взятия Можайска.
  - Да-да, конечно, - залебезил было Бессон, но толстяка было не удержать.
  - Я это уже слышал! В Вильно нам говорили, что расплатятся после взятия Смоленска. Затем, что после Вязьмы, теперь речь зашла о Можайске, а завтра вспомнят о Москве!
  - Любезные господа, - кинулся на помощь своему господину Казановский, - не думаете же вы, что его высочество начнет прямо сейчас отсчитывать вам злотые? Для этих дел есть пан казначей, а он сейчас спит. Я уверен, что не далее как завтра, вы получите все, что вам причитается. Главное чтобы мина взорвалась как следует, а то мы слышали от ваших милостей много требований, а вот в деле вас и не видели. Смоленск то мы штурмовать не стали...
  - Разве это наша вина! - Вскипел Безе, но товарищ уже тащил его прочь из шатра.
  - Жак, как ты можешь так говорить с принцем! - Принялся выговаривать де Бессон своему товарищу, когда королевич с Казановским отправились восвояси.
   - Да вот так и могу, - окрысился на него Безе, - с тех пор как ты, Жорж, присвоил себе приставку "де" я один только и пекусь о наших интересах! Эти польские свиньи задерживают нам жалованье, а тебе и горя мало. Ты любезничаешь с ними, как будто у тебя есть шато в Провансе или еще где, который приносит тебе верный доход, и ты живешь с него. Пусть этот чертов королевич заплатит нам, если он такой богатый!
  - Но нельзя же так...
  - Ей богу, Жорж, - продолжал бушевать толстяк, - мы выбрали не того нанимателя! Судя по всему этот герцог, против которого мы воюем, славный малый и знает толк в фортификации. И уж конечно, не задерживает выплаты своим солдатам.
  - И что ты предлагаешь?
  - Ничего я не предлагаю, просто мне надоело каждый раз кланяться маркитанту, чтобы иметь возможность пообедать как человек.
  - Но все находятся в такой же ситуации...
  - Мы с тобой, дорогой мой "де Бессон", не все! Эти свиньи только и умеют, что размахивать своими глупыми железяками, да скакать на конях. А вот чтобы изготовить петарду, рассчитать заряд или заложить фугас нужны мозги! Знания, которых у этих надутых фазанов нет и никогда не будет!
  Закончив со своей филиппикой, Безе успокоился и решительно направился к себе. Де Бессон, с досадой посмотрел толстяку в след, буркнул про себя:- "Чертов гугенот!" и побрел следом.
  - Вот видишь, дорогой мой, - улыбнулся пан Адам, когда они оказались у себя в шатре. - Все требуют денег, а они кончаются. Так что нам надо поторапливаться.
  - Ты уверен, что твой план сработает?
  - Разумеется, уверен. Герцога Иоганна не одолеть в прямом столкновении, он слишком хорошо знает свое дело. К тому же он хитер и постоянно устраивает нам какие-нибудь козни. Надо отплатить ему его же оружием.
  - Ты тоже хитер Адам.
  - Ну, что я могу сказать, - поднял вверх глаза Казановский и неожиданно засмеялся, - есть немного!
  - Послушай, - не поддержал его смех королевич, - а как так получилось, что мы расплатились за поставки порченым серебром? Ведь король Рудольф прислал нам субсидии...
  - Не знаю о чем ты, - беспечно отмахнулся фаворит. - Если бы мы ждали графа Хотека с деньгами, то до сих пор стояли бы в Вильно. Мы расплачивались средствами, взятыми в долг у местных евреев, а когда поступили деньги из Империи, просто погасили займ. Кстати, основными поставщиками тоже были "сыны Израиля", так что если им не нравятся деньги, то пусть обращаются с претензиями к своим единоверцам. Тем более что это недалеко.
  - Наверное, ты прав, - поразмыслив, согласился Владислав, - однако все это как-то неприятно. Скорее бы уже победить, тогда никто не посмеет совать нос в мои дела. Слушай, уже поздно, я, пожалуй, отправлюсь спать.
  - Спокойно ночи, мой принц, я как верный слуга, буду охранять ваш сон.
  Оставшись один, Казановский тут же сменил выражение лица с беспечного на озабоченное и двинулся к себе. "Черт бы попрал этих евреев! Говорили ведь, что никто ничего не узнает..." - с раздражением подумал он.
  
  Несмотря на то, что с момента принятия унии многие литовские шляхтичи перешли в католичество, немало оставалось верными вере отцов. Как бы то ни было, среди войска королевича Владислава было немало православных шляхтичей. Вообще, Речь Посполитая была достаточно веротерпимым государством. В ней мирно, или если точнее, относительно мирно, уживались католики и протестанты, мусульмане и евреи и, в этом отношении, республика двух народов могла бы быть примером для всей Европы. Единственные кто не слишком вписывались в эту идиллию, были православные. Принадлежность к греческой вере означала для многих отсутствие карьеры, невозможность участия в сеймиках и многие другие ограничения. Правда, пока существовали влиятельные магнатские роды православных князей Острожских, Вишневецких и прочих все было не так плохо. Но, кто знает, всегда ли так будет? К тому же с тех пор как королем стал фанатичный католик - Сигизмунд Ваза, многое переменилось. Конечно, сам по себе король в Речи Посполитой не слишком большая фигура, но когда за ним стоит Святая Католическая церковь... многое, ох многое переменилось в Польше и Литве.
  Немало православных шляхтичей было и в войске Владислава. Нельзя сказать, чтобы они держались как-то обособленно от остального войска. К тому же многих из них связывало с католиками дружба и даже родство. Но все же в одной из частей лагеря, стояли в основном шатры схизматиков. Узнав, что пришел православный священник большинство из них собрались на импровизированную службу. Вместе с ними молились и идущие с войском Владислава русские. На них стоит остановиться подробнее. Самыми знатными и деятельными из этой компании были князья Юрий Никитич Трубецкой, Голицын и родственник царя Василия, Иван Иванович Шуйский, а также боярин Иван Никитич Салтыков. Им в отличие от многих удалось сохранить часть своего богатства и теперь они собирались вернуть потерянное. Выбранный земским собором в цари герцог Мекленбургский по ряду причин их не устраивал и они надеялись, что королевич Владислав будет для них более удобен в этом качестве.
  Несколько особняком от них держался бывший смоленский воевода Михаил Шеин. Героическая оборона Смоленска, под его руководством, разрушила планы короля Сигизмунда на завоевание Москвы. Поэтому первое время раненого во время штурма пленного боярина содержали безо всякой чести. Однако королевич Владислав хотел милостивым обращением привлечь на свою сторону будущих подданных и потому велел улучшить содержание пленников. Из самых знатных была составлена "боярская дума", в которую вошел и прославленный воевода. Впрочем, на заседаниях он больше отмалчивался и ни в какие дела не лез. Да и дел то особых у них не было.
  Пока отец Василий отпевал павших в бою православных, русские изменники молились вместе со всеми. Но когда служба закончилась и те захотели подойти под благословление, он демонстративно отвернулся от них и сделал вид, что занят.
  - Ты чего творишь, долгогривый? - Злобно прошипел Салтыков, - совсем ничего не боишься!
  - Боюсь, как не бояться, - пожал плечами священник, - только бога то я боюсь больше!
  - А на Соловках оказаться, когда мы Москву возьмем?
  - Не для того нас господь спас, чтобы такую беду вновь допустить.
  - Ах ты, пакостник в скуфье, совсем совесть потерял! Выбрали в цари какого-то немца...
  - Не немца, а православного государя из старшего колена Рюриковой крови. Наградил нас господь за твердость в вере, а вы изменники все в геенну огненную отправитесь!
  - Эй, пан боярин, оставь святого отца в покое, - вмешался приведший его в лагерь шляхтич.
  - А ты чего лезешь, не в свое дело?
  - Это мое дело, - с нажимом в голосе ответил тот и положил руку на саблю.
  - Да ты знаешь кто я?
  - Знаю, и потому говорю - не лезь к священнику.
  Видя решительность шляхтича, Салтыков смешался и провожаемый презрительными взглядами спрятался за чужими спинами.
  - И меня не благословишь, отче? - Подошел с другой стороны к отцу Василию толмач Алексей Лопатин.
  - Ты?
  - Я, отче. Держат нас в плену вместе с дьяком Ртищевым.
  - А где он?
  - Здесь я, - вышел вперед думный дьяк, - прихворнул вот, еле службу выстоял.
  - Во имя отца и сына... - начал священник, вызвав приступ злобы у русских изменников.
  Внимательно наблюдавший за стычкой священника и Салтыкова, Шеин развернулся, и ничем не выдав своего отношения к происходящему, пошел к своему шатру.
  - Нет, ты видел, - догнал его злобно размахивающий руками Иван Шуйский, - совсем холопы распустились. Вот ужо вернемся в Москву, всех в бараний рог скрутим! Будет у нас царь свой и патриарх...
  - Патриарх-то откуда?
  - Как откуда? - Изумился князь, - а Филарет?
  - Федор Никитич-то, поумнее нас всех будет, - буркнул, как бы отвечая на какие-то свои мысли Шеин.
  - О чем ты?
  - О том, что он, не будь дурак, не дал себя уговорить в этот поход пойти. Сидит теперь, ни в чем не замазанный...
  - Если бы королевич сразу за ним сан патриарший признал, так он бы вперед всех побежал, а только все равно признают, другого-то нету...
  - Дурак ты Ивашка!
  - Чего?
  - Поживем, говорю, увидим.
  Не успел боярин договорить эти слова, как с другой стороны лагеря что-то бабахнуло. Взрыв был не слишком сильный, однако за ним последовал другой, а затем началась заполошная стрельба, перемежаемая паническими криками, яростными воплями и тому подобной какофонией. Потом выяснилось, что коварные московиты, ухитрившись подобраться к самому польско-литовскому лагерю, вырезали часовых и подорвали пару фугасов заложенных прямо под возы. Пока переполошенные взрывами жолнежи и шляхтичи пытались понять, что происходит и готовились отбивать нежданное нападение, устроивших это лазутчиков и след простыл.
  ***
  Не знаю, кто придумал фразу "утро добрым не бывает", но в последнее время именно так и случается. Не успел я продрать глаза и слуг чтобы принесли умыться, как в шатер буквально ввалился Михальский и "обрадовал" мое царское величество.
  - К королевичу идет подкрепление!
  - Что Сагайдачный прыть проявил? - насторожился я.
  - Нет, великий канцлер Сапега и еще кое-кто...
  - Кое-кто?
  - Епископ Анжей Липский, Сохачевский каштелян Константин Плихта, воевода Люблинский Якуб Собесский, сенатор Анжей Менцинский... - принялся перечислять Корнилий.
  - Ты посмотри, какие сановные люди, - подивился я списку из высокопоставленных особ. - Погоди, а что же там за войско, если его возглавляет сразу столько шишек на ровном месте?
  - Каждый за свой счет снарядил панцирную хоругвь, это не считая слуг и свиты...
  - Не так уж и много, чтобы бедного-несчастного царя ни свет ни заря будить... погоди-ка, канцлер, епископ, сенатор, каштеляны с воеводами... да ведь это не подкрепление, а надзиратели за Владиславом с Ходкевичем!
  - Или готовое посольство на случай заключения мира.
  - Ты думаешь, что сейм хочет мира?
  - Кто знает, что на уме у радных панов. Однако у Речи Посполитой достаточно проблем с Османами, татарами и шведами, чтобы взваливать на себя еще и московские дела.
  - Пожалуй ты прав, а скоро ли они прибудут?
  - Три-четыре дня у нас есть. Вряд ли гетман предпримет что-нибудь до их подхода.
  - Ходкевич, пожалуй, что и нет. А вот за Владислава Сигизмундовича я бы не поручился.
  - Что вы имеете в виду?
  - Елки-палки, воды царю принесут или нет? А то глаза слипаются!
  - Я вижу, у вас была бурная ночь?
  - А то! Федька со своими драгунами в польском лагере озоровал, так я глаз не сомкнул, пока эти разбойники не вернулись.
  Слуги, наконец, притащили ушат студеной колодезной воды, и я с наслаждением засунул в него голову. Сразу стало легче и я, вытираясь на ходу поданным рушником, продолжил:
  - Шороху навели у ляхов - страсть! Драгуны наши уже назад вернулись, а те еще стреляли.
  - Надеюсь, ваше величество не участвовало в этом предприятии?
  - Нет, конечно, как ты мог подумать!
  Лицо Михальского так красноречиво показывало, отчего он именно так и думает, что я не смог не рассмеяться.
  - Никита с Анисимом, костьми легли, но не пустили, - пояснил я, успокоившись.
  - Так что вы говорили о Владиславе?
  - Ну, сам посуди. Это его первый поход и он хочет себя проявить. Однако нельзя сказать, чтобы получилось. Смоленск он не взял, нас не разгромил, на Москву не прошел, а тут еще целая комиссия от сейма едет. Великий канцлер это тебе не шутка. Как приедет, так и прощай волюшка! Оно конечно, для польского королевича полезно привыкать, потому как воли ему и в королях никто не даст. Но, как ни крути, обидно! Так что, к бабке не ходи, что-то он отчебучит в ближайшее время.
  - И что же?
  - А кто ж его знает? Я бы на его месте частью сил фланговый обход изобразил, чтобы выманить меня в поле. Но Ходкевич разделять армию ему не даст, а то ведь можно и не успеть. Тем более если подмога ожидается.
  - Но он и так ждет Сагайдачного. Или вы надеетесь на то, что он поверит в казачью измену?
  - Для гетмана с королевичем казаки и измена почти синонимы. Но дело не в этом. Только что пришли вести, что запорожцы и реестровые разделились на десять полков и рыщут по всей нашей засечной черте в поисках чего бы пограбить. Пока эта саранча все вокруг себя не сожрет, даже Сагайдачный их с места не стронет.
  - Сейчас бы по ним ударить, - задумался бывший лисовчик, - пока они не соединились.
  - Государь, не изволишь ли позавтракать? - заглянул к нам спальник. - все готово уже.
  - Изволю-изволю, - пробурчал я, - Корнилий, пошли перекусим, чем бог послал, а то на пустой живот плохо думается.
  - На полный, совсем не думается, потому что спать охота, - усмехнулся стольник, но все же пошел за мной.
  Когда закончится эта чертова война, непременно отошлю экспедицию в Китай за чаем. Ну куда это годится, царю нечего пить по утрам! Можно конечно кофе через персов или итальянцев закупить, но цена будет... к тому же, кто бы знал, как я хочу чаю! Вот просто чую вкус и аромат свежезаваренного напитка. Но чего нет, того нет, так что будем пить сбитень. В принципе ничего, пить можно, но надоел...
  Пока мы с Михальским пили горячий сбитень, заедая его присланными из Можайска пирогами, к нашему столу подошли Вельяминов с Пушкаревым. Ну, Никите по должности положено рядом со мной обитать, а вот у Анисима явно какое-то дело. Обычно он глаза лишний раз не мозолит, чтобы не дразнить знатных дармоедов, завидующих его близости со мной лютой завистью.
  - Чего стоите, присаживайтесь, - пригласил я ближников, проглотив очередной кусок.
  - Хорошо князь Пожарский устроился, - хмыкнул окольничий, выбирая пирог из корзины присланный можайским воеводой.
  - Хочешь в город на кормление? - Усмехнулся я, - так только скажи...
  - Нет, - поспешно отказался Никита, - еще зашлешь в Тмутаракань какую, а у меня сестра на выданье. Где я ей там жениха искать буду?
  - Чего-то ты, до сего дня не больно искал то, - не удержавшись, поддел его Анисим.
  - Не бойся, ты мне рядом нужен, - поспешил я успокоить друга, - да и Алена в девках не засидится, вон она какая красавица.
  - Дай то бог, - вздохнул, помрачнев Вельяминов.
  - А ты чего вертишься, сказать, поди, хочешь? - повернулся я к Пушкареву.
  - Коли повелишь, так и скажу, царь батюшка, - состроил полуголова умильную улыбку.
  - Так говори.
  - Как бой закончился, ходили наши раненых да убитых подбирать, чтобы, значит, помощь оказать или похоронить по христианскому обычаю...
  - Знаю, я сам разрешал, только говорил, чтобы не отходили далеко, да ляхам не попались.
  - Верно государь, да только разве за всеми уследишь, - делано пригорюнился Анисим, - ведь малым делом беда не приключилась.
  - И что за беда, вместо своих раненых ляшских нашли и принялись их обирать, то есть исповедовать?
  - Грех тебе такое говорить, милостивец! Хотя если рассудить, то может так оно и было. Отец Василий, отпевая новопреставленных рабов божиих, зашел далеко, и наткнулся на ратных людей литвинских.
  - Это который отец Василий, не тот ли что в церкви архистратига Михаила служит, что в вашей слободе?
  - Он самый государь.
  - Ну и что, много ли ляхов отче покалечил?
  - Да господь с тобой, царь батюшка, они его честию просили с собой в лагерь пройти, чтобы панихиду отслужить по православным, которые польскому королю служат. Ну, он, в такой просьбе отказать не смог, да и пошел. Провел службу чин чином, да и вернулся поутру.
  - А что у них своих священников не стало, что пришлось отца Василия просить?
  - Да сказывают, что были у них попы православные, да вернулись к своим приходам. Уж больно их ксендз Калиновский преследовал, окаянный!
  Рассказ Анисима меня крайне заинтересовал, дело в том, что отец Василий был непростым священником. Познакомил нас мой духовник Мелентий и похоже, что он был одним из его людей.
  - Что еще, батюшка в ляшском лагере видел?
  - Да так, - неопределенно пожал плечами полуголова.
  - Хорошо, передай отцу Василию, чтобы пришел ко мне. Что-то я у исповеди давно не был.
  - Передам, государь.
  Настоятель храма архистратига Михаила, на первый взгляд выглядел как обычный поп, которых в Москве и ее окрестностях было не мало. Среднего роста, с бородой лопатой и внимательным взглядом. Придя по моему вызову, он поначалу ни словом не обмолвился о своих ночных приключениях. Напротив, отслужив полностью службу, батюшка сам принялся вопрошать меня о моих грехах, на что я ему максимально честно ответил, что ничем кроме смертоубийства в последнее время не занимался, но на войне без этого никак. Что касается прочих заповедей, то в походе я чист аки голубь, а вот как он закончится так сразу и нагрешу. Неодобрительно вздохнув в ответ на мою вольность, отец Василий отпустил мне грехи и принялся рассказывать про свои похождения. В общем, ничего особо интересного я не услышал. Про то что с войском Владислава идет целый полк русских изменников, я в общих чертах знал. То, что Салтыков и Шуйский злобятся, для меня так же неожиданностью не было. Собственно из всех русских бояр оказавшихся польском плену меня интересовали только два человека. Михаил Борисович Шеин и Федор Никитич Романов. Первый был весьма толковым воеводой с репутацией незапятнанной многочисленными изменами, а второй... второй был, как ни крути, номинальным главой русской церкви. Как я не старался, но от выборов нового патриарха церковные иерархи отказывались наотрез. Филарет же, все это время вел себя примерно, рассылал по стране письма, призывающие к отпору латинянам и единению православных перед всеобщей угрозой. Одно из них с благословлением пришло ко мне. Тушинский патриарх явно искал примирения. К тому же в народе нахождение в плену лишь добавило ему популярности. Любят у нас "страдальцев за веру", а то, что Федор Никитич в неволе кайлом не махал, так кому это интересно.
  - ...а когда я уходил, некий холоп мне письмо сунул, - продолжал подробный и обстоятельный рассказ отец Василий.
  - Письмо... какое письмо? - Насторожился я.
  - Вот оно, государь, - протянул мне сложенную в несколько раз грамотку священник.
  - Что там?
  - Письмо тебе адресовано. Я не читал.
  - Да? - хмыкнул я без особого доверия в голосе. - Ну, давай, почитаем.
  ***
  Решить вопрос о приступе на Можайский кремль без гетмана все же не удалось. Слишком много сил надо было задействовать в этом предприятии, и королевич скрепя сердце пошел к Ходкевичу. Впрочем, старый вояка выслушал его не без воодушевления. Скорый приезд канцлера его тоже не слишком радовал. Как ни крути, а именно его объявят виноватым, если поход сорвется, а неудач было уже слишком много. Хорошенько поразмыслив, гетман внес в план предложенный младшим Казановским некоторые изменения и подготовка началась.
  Ворота в Можайский кремль были устроены прямо в Свято-Никольском соборе и чтобы до них добраться, надо было пройти по деревянному мосту через речку Можайку. К счастью, разрушать его осажденные не стали и подъемных механизмов на нем не было. Единственной защитой моста была небольшая бревенчатая башенка, которую, впрочем, еще в первый день разрушили артиллеристы де Мара. Московиты наверняка оставили там охрану, но эту проблему брались решить люди пана Кишки, собравшего у себя большинство бывших лисовчиков. Для того, чтобы доставить петарду к месту подрыва была устроена специальная тележка, ободья колес которой обмотали всяким тряпьем, чтобы она не грохотала по бревенчатому настилу. Итак, сначала было необходимо вырезать защитников разбитой башни, затем подкатить "адскую машину" к воротам и подорвать их. Если подрыв окажется удачным, в дело вступят снова люди пана Кишки, а затем им на помощь придет панцирная хоругвь Ржевутского. Все вместе они должны будут захватить собор и подорвать вторые ворота, ведущие непосредственно внутрь крепости. Для этого была изготовлена вторая петарда, впрочем, значительно, меньшая, нежели первая. В общем, план был сложным и мог на любом этапе сорваться, но другого у них не было.
  Руководить штурмовой группой должен был сам хорунжий Ржевутский, а устанавливать петарду - французы. Узнав об этом, Безе пришел в неистовство и долго на чем свет стоит, ругал католиков и поляков вообще и королевича Владислава в частности. Впрочем, поскольку он предусмотрительно делал это на французском языке, его мало кто понял. Де Бессон хотя и отреагировал менее эмоционально, но так же не выглядел счастливым.
  В ночь назначенную для атаки, храбрецы двинулись вперед. Как и ожидалось, в развалинах башни сидели московитские сторожа, но лисовчики без единого звука взяли их в ножи. Путь был свободен и четверо дюжих жолнежей впрягшись в телегу с закрепленным на ней колоколом петарды, осторожно покатили свой смертоносный груз по мосту. Французы мрачно двинулись следом, а вместе с ними пошел Ржевутский и мальчишка-трубач. Мост был довольно длинным и, казалось, прошла целая вечность, пока им удалось добраться до ворот. Совсем рядом по стенам кремля ходили часовые, время от времени переговаривающиеся друг с другом. Однако окутавшая окрестности темнота укрыла их противников своим одеялом и позволила-таки добраться до цели. Повинуясь приказам де Бессона, жолнежи развернули тележку и принялись прилаживать ее к воротам.
  - Месье Ржевутский, укройтесь где-нибудь с мальчиком, - прошептал ему Безе. - Не то будет весьма досадно, если вы с ним пострадаете от взрыва.
  Хорунжий кивнул и, тронув трубача за плечо, хотел было отойти с ним в сторону, как вдруг ему на шею кто-то накинул петлю и принялся душить. Отчаянно сопротивляясь, поляк попытался выхватить оружие, но появившиеся непонятно откуда люди крепко схватили его за руки и не дали исполнить это намерение. Мальчишке тоже зажали рот, однако малый не сплоховал и укусил своего противника за палец. Беззвучно матерясь в ответ, нападавший двинул трубачу в ухо, после чего тот упал как подкошенный. Хуже всех пришлось жолнежам тащившим тележку - их просто закололи кинжалами.
  - Жорж, умоляю тебя, не двигайся! - успел сдавлено крикнуть своему товарищу Безе.
  - Что это значит, Жак? - крикнул он, вытаращив глаза, чего, впрочем, никто в темноте не заметил.
  - Ничего, кроме того что я не собираюсь идти на верную смерть! - Буркнул в ответ француз.
  - Тихо вы, басурмане, потом пособачитесь! - Прервал их один из нападавших и подтолкнул к воротам. Те против ожидания беззвучно открылись и нападавшие затащили внутрь "адскую машину" и незадачливых инженеров. Внутри башни было немного виднее и де Бессон смог разглядеть захвативших их в плен. "Африканцы!" - с немалым изумлением подумал он, увидев абсолютно черные лица, но тут же сообразил, что они просто вымазаны сажей.
  - Кто должен подавать сигнал? - Спросил я командовавшего засадой Михальского.
  - Трубач.
  - А где он?
  - Да вот...
  - Что с ним?
  - Пантюшка зашиб.
  - Тьфу ты пропасть, - беззлобно выругался я, - а кто теперь сигнал подавать будет и, самое главное, какой?
  - Я протрублю, - отмахнулся Корнилий, - невелика наука.
  - Ну, тогда с богом!
   Охранявшие башню стрельцы тут же выпихнули в открытые ворота освобожденную от груза тачку и, подложив под нее небольшой бочонок пороха, зажгли фитиль. Пыхая искрами, огонек побежал к заряду, и едва служивые успели запахнуть ворота, как раздался взрыв. В башне ощутимо тряхнуло, так что даже затухла лампада, тускло светившая рядом с надвратной иконой. Стрельцы принялись креститься, а я подтолкнул вперед своего бывшего телохранителя.
  - Сигналь, раз умеешь!
  Михальский с готовностью схватился за захваченный музыкальный инструмент и довольно сносно протрубил атаку. Как мы и ожидали, услышав взрыв и последовавший за ним сигнал, поляки кинулись в атаку. Первыми пошли на приступ бывшие лисовчики из хоругви пана Кишки. Бегом преодолев небольшое расстояние между разбитой башней и Никольскими воротами они кинулись внутрь и тут же угодили в засаду. Охранявшие ворота ратники обрушились на них со всех сторон и вырубили в яростной схватке прежде чем те успели сообразить, что что-то пошло не так. Однако на выручку им уже двинулась панцирная хоругвь Ржевутского. Еще до начала атаки, их командир приказал, чтобы каждый конник посадил себе за спину одного пехотинца и теперь они мчались вперед, гулко стуча копытами по бревенчатому мосту. Увы, добраться до места схватки им было не суждено. Стоящие на стенах Можайского кремля пушки были наведены заранее, и теперь их прислуге оставалось лишь палить по двигающемуся по узкой дороге противнику. Картечь в мгновение ока смела наступавших в ров и лишь немногие прорвавшись сквозь губительный огонь смогли доскакать до площадки перед воротами, но лишь для того чтобы защитники забросали их там гранатами. Гранаты, или как их еще называли, "чертовы яблоки", представляли собой глиняные горшки, заполненные порохом вперемешку с мелкой галькой. Взрываясь, они пугали лошадей, заставляя их сбрасывать своих седоков и поражая осколками и тех и других. В какие-то минуты все было кончено. Если кому-то и удалось уцелеть под градом картечи и импровизированных гранат, то их не было ни видно, ни слышно.
  - Чего ждешь, - снова подтолкнул я Михальского, - труби еще, зови на помощь!
  - Вы думаете, они попадутся на это?
  - Попадутся, не попадутся... твое дело трубить. Да еще прикажите всем в крепости орать по громче, да саблями звенеть. В темноте все равно ничего не видно, так пусть хоть слышно будет, что внутри бой идет.
  - Скоро рассветет и они увидят, что ворота целые, - нерешительно возразил командир стрельцов.
  - А вот это вряд ли, - ухмыльнулся я и приказал вытащить наружу загодя заготовленную кучу тряпья, пропитанную дегтем и еще какой-то гадостью. Подожженная она давала клубы густого черного дыма и совершенно закрывала от вражеских взоров наши ворота. Еще несколько таких же куч запалили внутри крепости, и в утренних сумерках все выглядело так, как будто внутри кремля идет жестокий бой. Тем временем Михальский не переставая призывал поляков на помощь. И вскоре на его отчаянный призыв откликнулась еще одна хоругвь, расстрелянная точно так же как и первая.
  - Хитро придумано, государь, - прохрипел князь Пожарский, когда я, оставив защитников ворот на Корнилия, зашел внутрь. - Ишь сколько супостатов побили.
  То ли еще будет, Дмитрий Михайлович, - усмехнулся я. - мы ведь только начали! А ты чего хрипишь так, или не здоров?
  - Ничто, государь, вот отобьем ляхов, того и прихворнуть можно будет... - начал было отвечать князь и вдруг покачнулся.
  Стоящие рядом с ним ратники едва успели подхватить, своего воеводу под руки и попытались удержать. Однако одевшийся ради предстоящего боя в бронь Пожарский оказался слишком тяжел и его едва не уронили.
  - Батюшка! - тонко вскрикнул его сын Петр и рванулся к отцу.
  - Ты чего это удумал, Дмитрий Михайлович? - с тревогой спросил я, когда воеводу наконец усадили на принесенную откуда-то скамью и сняли шлем. - Ты погоди, мы с тобой еще на Петькиной свадьбе погуляем...
  - Фух, - с трудом отозвался воевода, - тяжко. Да расступитесь вы, дыхнуть не даете...
  - Вот что, служивые, - коротко приказал я, - ну-ка тащите князя в дом, да доспехи снимите. Петька, проследи!
  "Час от часу не легче", - подумал я, но предаваться унынию было некогда. Оглянувшись, я заметил стоящих под стражей французов и держащегося за горло хорунжего, которого поддерживал мальчишка-трубач.
  - Здравствуйте господа, - кивнул я им. - Я доволен вами и принимаю вас на службу.
  Безе и де Бессон учтиво поклонились, а поляк лишь яростно зыркнул в их сторону, но ничего не смог сказать.
  - Так, поляка с мальчишкой в темницу, а французов в воеводский дом покуда отведите. - Приказал я караульным, - не до них сейчас.
  - Сир, могу я задавать вам вопрос? - неожиданно воскликнул один из них.
  - Да, конечно, - отозвался я, - правда, не могу гарантировать, что отвечу вам сразу, я теперь несколько занят.
  - Сир, почему вы затащили нашу петарду внутрь, а не подорвали ее перед воротами?
  - Как вам сказать, месье, все дело в том, что я ужасно люблю все эти взрывающиеся штуки и мне стало любопытно, как она устроена.
  - Да, но это могло быть опасно...
  - Жизнь вообще чертовки опасная штука, месье. Вы не поверите, но от нее умирают!
  Де Бессон с немалым удивлением проводил меня взглядом, а Безе толкнул его в бок и наставительно сказал.
  - Вот видишь Жорж, я же говорил тебе что герцог, то есть русский царь, понимает в инженерном искусстве и умеет ценить знающих людей!
  - Да, вижу, - помотал головой Бессон, - он такой же чокнутый, как и ты Жак!
  - Зато богатый.
  - Я еще не видел ни единого су, но уже успел стать изменником в глазах поляков!
  - Не стоит беспокоиться об этом, дружище. У наших прежних работодателей начались неприятности и им, держу пари, не до нас!
  В Можайском кремле, помимо Никольских ворот, устроенных прямо в Никольском соборе, были еще и Петровские ворота, смотрящие в другую сторону. Опасаясь, что гарнизону через них может подойти подмога, гетман отправил туда сильный отряд под командованием Мартина Казановского. Выполняя приказ, польский военачальник еще ночью поднял своих людей и тайком вывел их из лагеря. Укрыв основную часть своих войск за ближайшими холмами, он стал дожидаться развития событий. Поначалу все шло по плану. Прогремевший взрыв и последующие звуки боя, со всей определенностью показали, что осаждающим удалось ворваться внутрь и в Можайске идет бой. Как и ожидалось, на рассвете, из московитского лагеря строем вышел отряд пехотинцев и, перейдя по мосту через речку Можайку быстрым шагом направился по направлению к Петровским воротам. Криво усмехнувшись, Казановский ударил шпорами своего коня и, подняв буздыган, выскочил перед гусарским строем.
  - Братья-панове, - крикнул он им, потрясая своим оружием, - покажем москалям, где их место! Вперед, марш-марш!
  Те громко выразили свой восторг и, повинуясь приказу, двинулись в атаку. Затрепетали на ветру пестрые значки на гусарских пиках, застоявшиеся великолепные кони понесли вперед своих седоков сначала шагом, затем рысью постепенно переходящей в галоп. Следом за первой гусарской хоругвью развернулась вторая, затем за ними двинулись панцирные и казачьи.
  Заметив приближающуюся вражескую кавалерию, русская пехота не запаниковала, а принялась строиться, собираясь дать отпор. Немногочисленные пикинеры стали в центре, а на флангах заняли свое место стрелки с мушкетами. Ведущий свою конницу в атаку Казановский, отметил с досадой, что, не смотря на обычные русские кафтаны, эта пехота обучена по-европейски. А еще у них было две небольшие пушки. "Впрочем, это вам не поможет", - успел подумать поляк, прежде чем они успели выстрелить. Врезавшиеся в польскую лаву, картечные залпы оказались неожиданно болезненными. Особенно от нее пострадали лошади, но и многие храбрые шляхтичи повылетали из седел нафаршированные чугунными пулями. Впрочем, гусары лишь плотнее сомкнули свои ряды и, стиснув зубы, продолжали двигаться на неприятеля. Казалось еще мгновение, и они сомнут, растопчут дерзнувших стать у них на пути, но русские пушкари в который раз успели удивить их своей скорострельностью. Еще один залп ударил практически в упор, а вслед за этим стрелки разрядили свои мушкеты и в тех, кому посчастливилось уцелеть, врезался плотный рой свинца. Идущая первой гусарская хоругвь оказалась практически выбитой, но идущая за ней следом почти не понесла потерь и с яростью обрушилась на ощетинившуюся пиками баталию. Большая часть мушкетеров успела укрыться, пройдя сквозь строй своих товарищей, а те, кому повезло меньше, спрятались им под пики. Пока кавалеристы и пикинеры с воодушевлением кололи и рубили друг друга, стрелки взявшись за сабли и бердыши, подрубали ноги гусарским коням, пытались стаскивать седоков из седел или заколоть ударом кинжала под кирасу. Отчаянная схватка кипела и у орудий. Поскольку у пушкарей не было ни пик, ни мушкетов, они дрались банниками, гандшпугами и вообще всем, что подвернулось под руку. Большая часть из них была тут же вырублена, однако они дорого продали свои жизни. Тем временем отступившие назад мушкетеры успели перезарядить свое оружие и, не дожидаясь команды, принялись ссаживать гусар и панцирных одного за другим выстрелами в упор. К такой подлости паны-братья явно оказались не готовы и напор их несколько стих.
  Бедственное положение пехоты не осталось незамеченным. Со стен Можайского кремля ударили пушки, а из русского лагеря к ним на помощь вышли рейтары. Быстро развернувшись, первая шеренга взялась за карабины и, дав залп по ближайшим к ним противникам, бросилась в атаку. Хотя кони русских рейтар и уступали чистокровным скакунам поляков, они были свежими и в мгновение ока донесли своих седоков до места битвы. Кроме того, как не приучал я подчиненных Никиты к сложным перестроениям и слаженной стрельбе из пистолетов, любимым видом боя для них оставалась сабельная рубка. С диким ревом налетели они на панцирную хоругвь и тут же продемонстрировали, что слухи о тотальном превосходстве польской фехтовальной школы сильны преувеличены. Но даже если кто-то из шляхтичей и впрямь оказывался виртуозом, то совладать с выстрелом в упор все равно не получалось. Вырубив панцирников, ратники Вельяминова оказались в тылу крылатых гусар увлеченно избивающих русскую пехоту. Казалось, что победа уже близка и московиты вот-вот обратятся в бегство, как роли переменились. Теперь рейтары, яростно вклинившись в гусарские ряды, смяли их и заставили отступить, дав краткую передышку погибающим пехотинцам. Правда, шляхтичи и тут не дрогнули, бросив, у кого остались, ставшие бесполезными пики, они взялись за корабелы и чеканы и оказали ожесточенное сопротивление. Клинок против клинка, чекан против шестопера, боевой задор против ярости... закованные в латы всадники ничем не уступавшие друг другу рубили, кололи, стреляли из пистолетов и даже их благородные кони, поддавшись всеобщему безумию, кусались и топтали копытами выпавших из седла.
  Как оказалось, только что погибавшую русскую пехоту тоже рано было списывать со счетом. Избавившись от верной гибели и переведя дух, солдаты, повинуясь приказам немногих уцелевших начальных людей, сомкнули ряды и медведями поперли на ненавистного противника. Орудуя длинными пиками как рогатинами, они принялись разить своих противников одного за другим. Те же, у кого не было пик, кидались на врага с бердышами и саблями или стреляли из мушкетов. Зажатые между пехотинцами и рейтарами гусары оказались в ловушке. Первыми бросать оружие и сдаваться на милость победителя стали почтовые. Однако их противникам, озверевшим от пролитой крови, было не до милосердия. Бросивших сабли слуг рубили так же, как и продолжавших отчаянно сопротивляться шляхтичей, и лишь немногим удалось спасти свою жизнь бегством.
  Однако поляки ввели в бой еще далеко не все силы. Быстро сообразивший, что гусары попали в беду, Казановский двинул в бой еще по две хоругви панцирных и казаков. Судьба сражения опять заколебалась на тонкой ниточке. Я в этот момент стоял на стене, наблюдая за ходом сражения и время от времени давая указания пушкарям. Впрочем, стрельба их была не слишком результативной, хотя несколько ядер весьма изрядно проредили польские ряды. Сначала я не собирался лезть в драку лично, по крайней мере, не на этом участке. Но болезнь, так некстати сразившая Пожарского, спутала мои планы. В тесноте Можайского кремля стояли наготове три сотни поместной конницы, которые должен был повести в бой прославленный воевода. Вообще, это был его бой, а я, убедившись, что все идет по плану, собирался вернуться в лагерь и руководить сражением оттуда. Но оставшиеся без начальства командиры сотен увлеченно собачились на тему у кого род древнее и борода гуще. И надо же было князю Дмитрию Михайловичу захворать!
  - Эй, служивые, - крикнул я сотникам, спускаясь по лестнице, - есть среди вас такие, что знатнее меня?
  - Государь... - пробежал шепот по рядам поместных
  Надо сказать, что сегодня я против обыкновения нарядился не в обычные свои рейтарские латы, а в парадный доспех, подаренный мне после завершения Кальмарской войны датским королем Кристианом. Обильно украшенные золотой насечкой, они прямо говорят, что перед вами ни кто попало, а целый герцог. Ну, да, корона на шлеме - герцогская, с зубцами и земляничными листьями. Как-то вот не озаботился переделкой, да и как? Королевская теперь вроде не по чину, я же как-никак царь, а каким образом на нее шапку Мономаха пристроить... кстати, о шапке или точнее венце. Он по идее сейчас у Владислава, вместе с другими регалиями, взятыми для венчания на царство. Я, конечно, наговорил перед боем Модзалевскому всякого вздора, типа нет мне до титулов никакого дела. Оно вроде так, а только пусть царскую регалию вернут. Историческая реликвия как-никак! Но это все дела будущего, а сейчас главное что в этих доспехах меня хорошо видно, а в тонкостях европейской геральдики мои подданные не слишком-то разбираются.
  - Коня мне!
  Повинуясь приказу, рынды с податнями тут же подвели мне Алмаза и помогли взобраться в седло. Застоявшийся конь, радостно забил копытом и сверкнул огненным глазом в сторону остальных представителей конского племени.
  - Вот что, разлюбезные мои подданные. В бой вас поведу я. Бронь мою издалека видно, так что следите. Кто не оплошает - того пожалую, кто отстанет - не взыщите!
  Не ожидавшие такого поворота поместные ошеломленно молчат, и только какой-то совсем молодой парень, в немного съехавшем набок шлёме, срываясь на дискант восторженно орет:
  - Веди, царь батюшка, не подведем!
  Его порыв тут же поддерживают остальные и дружно кричат не то ура, не то многая лета. Рынды и податни после последнего моего приключения в редуте стараются не спускать с царя глаз, тут же прыгают в седла и занимают места следом за мной. Снаряжены они как кирасиры, собственно они и являются первой ротой кирасирского полка. Правда, сейчас со мной всего два десятка человек, но ребята храбрые хоть и молодые. В крайнем справа узнаю Петьку Пожарского. Надо бы спросить как отец, но раз оставил, значит жив. Велеть вернуться к нему, все равно, что нанести кровную обиду.
  - Ну и вы не отставайте, - хмыкаю я и сжимаю ногами бока Алмаза.
  Петровские ворота открываются с неприятным скрипом и я, успев подумать, что на смазке воротники экономят, вихрем проношусь мимо них.
  Тем временем рейтары и пехотинцы успели покончить с попавшими в западню гусарами и развернулись фронтом против несущихся на них панцирных и казаков. Последние, разумеется, не чета крылатым гусарам, но все равно противники опытные и искушенные в военном деле. Перезаряжать пистолеты и карабины некогда, но Никита успел перестроить своих ратников так, что впереди оказались бывшие до того задними шеренги не успевшие расстрелять свои заряды. Снова гремят выстрелы, и почувствовавшие вкус победы рейтары бросаются на противника. Сабли со свистом пластают воздух, и обрушиваются на врага, высекая искры из доспехов и кромсая незащищенную плоть. Там где клинки не могут пробить железо лат, вступают в дело чеканы и шестоперы. Пусть их острые грани не всегда могут пробить крепкие кольчуги и кирасы, но под ударами трещат размозжённые кости, и враги валятся из седел, как подкошенные.
  Вылетев из ворот, мы, не тратя времени на перестроение рассыпаемся в лаву, и с ходу врубаемся во вражеский строй. Мой Алмаз рвётся вперед, и я перестаю его придерживать, рубя противников шпагой. Похоже, нам попалась казачья хоругвь, в которой мало у кого есть доспехи. Тяжелая кавалерийская шпага легко пронзает беззащитные тела, отрубает конечности и раскалывает черепа. Несколько раз противники кидаются на меня, но бдительные рынды не зевают и тут же приходят на помощь, отбивая их удары. Введя в бой три свежие сотни, я отбиваю очередную польскую атаку и прорубившись сквозь атакующих, оказываюсь прямо перед Вельяминовым. Прошедший бой нелегко дался моему окольничему. Борода его растрепана, а богатые латы с отметинами вражеских сабель, сплошь покрыты пороховой гарью и брызгами крови. В первый момент он вскидывает свой шестопер, но тут же узнав меня в изумлении останавливается.
  - Ты как здесь? - хрипит он.
  - Стреляли, - усмехаюсь я в ответ и вкладываю шпагу в ножны.
  - А Пожарский где?
  - Живой, - машу я рукой, дескать, не спрашивай, не до того сейчас.
  - Как же тебя Корнилий отпустил одного?
  - А он не знает, - улыбаюсь в ответ своему ближнику, и чешу латной перчаткой нестерпимо зудящую переносицу, измазав все лицо кровью.
  - Я думал, ты сейчас с войсками уже польский лагерь штурмуешь?
  - Как видишь - нет! Впрочем, там все готово и необходимые распоряжения отданы. Так что давай поторопимся.
  - Ага, вот ты и поторопись, тем более что тебя есть, кому проводить. А я тут немного занят, вон видишь, ляхи разворачиваются.
  Поляки и впрямь, приведя в порядок свои ряды, готовились в очередной раз обрушиться на нас. Однако не успели они исполнить свое намерение, как в их шеренгах начались рваться бомбы, выпущенные из подтянутой к месту боя батареи. Опытным жолнежам пушечный обстрел был совершенно не в диковинку и будь это обычные ядра, они бы выстояли. Но вот к тому, что вражеские снаряды будут с грохотом разрываться, убивая и калеча осколками всех вокруг и к тому же пугая лошадей, воины оказались не готовы.
  - Черт бы побрал мекленбургского герцога и его вездесущую артиллерию! - зарычал Казановский.
  - Надо отводить наши хоругви, пока у нас есть что отводить, - хмуро отозвался один из ротмистров. - Эдак они нас всех перебьют!
  - И отдать им победу?
  - Полноте, ваша милость, они и так уже победили. И ваше упорство приведет лишь к еще большим потерям.
  - Но мы уничтожили их пехоту!
  - Нет, ваша милость, мы разменяли две гусарские и две панцирные хоругви, на пару их пеших. И герцог Ян с удовольствием повторит размен, благо пехоты у него много.
  - Но мы не дали им прийти на помощь крепости!
  - Помилуйте, ясновельможный пан, да это из Можайска к ним на помощь подошла кавалерия. Вы и впрямь до сих пор думаете, что там идет бой? Да мекленбургский дьявол смеется над нами и устроил одну из своих ловушек!
  - Но что делать?
  - Возвращаться, пока московиты и этот треклятый герцог не сообразили, что у вашей милости нет больше войск, и не уничтожили нас совсем!
  - Но что я скажу королевичу и гетману?
  - Вы скажете, что пришли им на помощь, потому что если я хоть что-то понимаю в военном деле, то московиты сейчас штурмуют наш лагерь!
  - Матка Бозка!
  Запели трубы и уцелевшие польские хоругви, четко развернувшись, двинулись прочь. Наши пушки послали им вдогонку еще пару бомб, но они лишь пришпорили своих коней и вышли из-под обстрела.
  - Догнать! - Загорелся взгляд у Вельминова.
  - Никита стой! - осадил его я. - Успеешь еще своей дубиной помахать.
  - Так это же не дубина, государь, - изумился тот.
  - А что?
  - Шестопер! Ты же сам мне его подарил...
  - Ну, вот видишь, раз я подарил, стало быть, мне виднее! Сказано тебе дубина, значит дубина. Распорядись лучше, чтобы пехота уцелевшая, в Можайск шла, да раненых пусть не забудут. Бог не без милости, кто-нибудь да выживет. А поместных с собой возьмем, пригодятся я чаю.
  Выжившие в схватке солдаты тем временем приводили себя в порядок, перевязывали раны и собирали оружие. При этом многие поглядывали на меня и лица их светлели. "Царь" - шептались они, - "сам на выручку пришел, не бросил!" Не выдержав их взглядов, я отвернулся.
  - Ты чего, - встревожился Вельяминов, - али вспомнил что?
  - Ага, вспомнил, - мрачно пробурчал я в ответ, - вспомнил, что я их на верную смерть послал. А они на меня как Спасителя смотрят!
  - Ты царь, - пожал плечами, не понявший моих переживаний Никита, - на тебя так и положено смотреть. А что смерть принимать, так дело служивое.
  Тем временем солдаты собрались и пошагали в сторону петровских ворот. Мало кто из них был одет, как положено в кафтан и сапоги. Большинство, включая начальных людей, были в зипунах и поршнях. На пикинерах вместо кирас и морионов были одеты в лучшем случае кольчуги и шишаки. Вместо протазанов - бердыши, вместо шпаг - сабли, да и те не слишком казистые. Лишь мушкеты у стрелков были новые, купленные в Европе. Мощные и дальнобойные сегодня они многим из них спасли жизнь. Набирались в этот полк даточные люди из царских вотчин по жребию. Большинство из них и обучить толком не успели. Только начальные люди назначались из отслуживших в немецких полках фон Гершова и Гротте. Но, не смотря ни что, они, встретившись с опытным врагом, не дрогнули, а дрались отчаянно и бесстрашно. Мне захотелось сказать им что-нибудь ободряющее. Но против обыкновения не нашлось слов, и я, молча развернув Алмаза, поскакал к мосту через Можайку.
  Говоря, что раздал все необходимые распоряжения для боя, я совершенно не кривил душой. Чем хорош мой старый приятель Хайнц Гротте, так это тем, что умеет беспрекословно выполнять приказы. Сказано ему, чтобы оба немецких пехотных полка на рассвете построились и были готовы к наступлению, значит, они построятся и будут готовы. Вышедшие за линии редутов пехотные баталии ощетинились пиками, в промежутках между ними встали пушки, а фланги прикрыли драгуны Панина.
  - Что это значит? - Встревоженно спросил королевич у гетмана.
  - Это значит, что ваш кузен желает боя.
  - Но, почему он не идет на выручку Пожарскому?
  - А вы не догадываетесь?
  - Но судя по всему, диверсия удалась и в Можайске идет бой!
  - Судя по чему?
  - Как почему? Был взрыв, проход свободен, внутри кремля звуки боя...
  - Да? - Голос Ходкевича звучал издевательски. - Посмотрите внимательнее, мой принц. Проход действительно открыт, но ворота целы! Значит, московиты сами их открыли.
  - Но хоругвь Ржевутского...
  - Украшает собой склоны рва. Московиты знали, что они идут и просто смели их с дороги залпами пушек.
  - Но неужели всех...
  - И еще ту хоругвь, что вы изволили послать на помощь первой.
  - Но звучал сигнал!
  - Он и сейчас звучит. Когда только охрипнет этот проклятый трубач!
  - Не понимаю, чем ясновельможный пан гетман недоволен? - Вмешался пришедший в себя Казановский младший. - Затевая эту диверсию, мы хотели, чтобы герцог вышел из лагеря. Так он вышел!
  - А я смотрю, вашей милости совсем не стыдно?
  - Да помилуй бог, чего же мне стыдиться? Я придумал прекрасный план, и он полностью увенчался успехом! Дело за вами, пан Ходкевич, атакуйте неприятеля...
  - Еще поучи меня, щенок! - Взорвался гетман.
  - Тише, панове, тише, - принялся успокаивать их не на шутку встревоженный Владислав. - Никому кроме герцога Иоганна наша распря радости не принесет! В самом деле, пан гетман, отчего бы нам их не атаковать?
  - Если бы они шли к воротам кремля, я бы отдал приказ немедля. Однако они стоят совсем рядом с укреплениями и своей чертовой артиллерией. Ничего хорошего эта атака не принесет!
  - Но ведь действительно, как будто слышаться звуки боя?
  - Держу пари, что это герцог прихватил пана Мартина за шиворот и крепко держит!
  - Вы думаете? - Встревожился Адам, но обозленный Ходкевич оставил его вопрос без внимания.
  - Что же делать? - Повторил вопрос королевич.
  - Ничего, - хмуро отозвался гетман, - если вашему кузену это угодно, так пусть атакует! Вот когда мы отобьем его приступ, тогда можно будет вывести конницу в поле. А до той поры, я и пальцем не пошевелю. Хватит с нас авантюр!
  Едва я вернулся в лагерь, как меня обступили командиры полков, бояре и прочие начальные люди и принялись поздравлять с "великим одолением супостата", благо о результатах боя у Петровских ворот всем было известно.
  - Войска построены? - остановил я их восторги вопросом.
  - Конечно построены, государь! Все как ты велел.
  - Я еще и атаковать велел при случае...
  - Конечно велел, кормилец! Сказывал, что как сигнал дашь, так сразу и в бой.
  Крыть было нечем. Я, действительно рассчитывал вернуться вовремя и действовать по обстановке, а вместо этого полетел впереди поместных на лихом коне.
  - А что мы? - Продолжали они хором, - тебя-то нет, царь батюшка, а вдруг ты передумал или еще какая напасть!
  - То есть, если бы ляхи налетели, покуда меня нет, так они бы всех порубили?
  - Господь с тобой, надежа! Если бы они налетели, так уж мы бы им всыпали!
  - Ага, кабы они нас догнали, так мы бы им дали... Ладно, чего уж там, пойдем, посмотрим.
  Идти впрочем, далеко было не нужно. С холма нашу линию было видно как на ладони. Впереди стояли готовые к бою баталии немецких пехотинцев, в промежутках между которыми стали пушки, а фланги прикрыли драгуны Панина. Следом за ними встали стремянные стрельцы, а в промежутках между редутами - рейтары из числа не участвовавших в стычке у Петровских ворот. Кирасиры и пришедшие со мной поместные сотни оказались в резерве, а позиции в редутах заняли стрельцы из Московских приказов. Поляки, если не считать нескольких небольших отрядов гарцующих перед стенами Можайска, активности не проявляли.
  - Вперед, - махнул я рукой и полки пришли в движение.
  Немецкая пехота, слажено маршируя, пошла вперед. В такт их движению, мерно колыхались пики, слабо затрепыхались знамена, и потянуло дымком от фитилей мушкетов. Пройдя пару сотен шагов, они остановились и выровняли ряды. Пушкари, воспользовавшись остановкой, подтянули артиллерию. А рейтары Вельяминова вместе с присоединившимися к ним поместными перешли на левый фланг и встали перед стенами Можайского кремля. Владислав с Ходкевичем хранили олимпийское спокойствие и если бы за линией возов не дымились многочисленные дымки, можно было подумать, что они вовсе игнорируют мою армию. Похоже, что теперь поляки решили сыграть от обороны.
  Новый раунд начали мои артиллеристы. Не опасаясь больше противодействия со стороны противника, они выкатили вперед свои орудия и принялись деловито расстреливать польско-литовский лагерь. Хотя пока огонь вели всего полтора десятка пушек, но натасканные Ван Дейком расчеты заряжали их с удивительной быстротой. К тому же, не менее четверти посылаемых ими снарядов было бомбами, производившими в укреплениях противника страшные разрушения. Разбив один из возов, наши пушкари тут же переносили огонь на соседние и вскоре в польской обороне появились довольно изрядные бреши.
  Со стен Можайска за всеми этими событиями наблюдали трое французов. Еще совсем недавно они служили в войске королевича Владислава, но волею судьбы были вынуждены перейти на другую сторону и теперь, не без интереса, наблюдали за ходом сражения.
  - Что скажете, месье де Мар, - обратился к товарищу по несчастью Безе, - похоже, артиллерия герцога Мекленбургского скоро сметет польский лагерь с лица земли!
  Пикардиец в ответ лишь тяжело вздохнул. В отличие от петардистов он был взят в плен, а не перешел на сторону Иоганна Альбрехта добровольно, и его судьба была менее определенной. Узнав, что вместе с батареей захвачен командир всей польской артиллерии, герцог похвалил пленившего его командира русских драгун, сказал пару вежливых слов де Мару, дескать, весьма горд знакомством с таким искусным противником, и был бы рад видеть его на своей службе, но так пока ничего и не предложил. Правда, в темнице его подобно польским пленникам не держали, но несколько охранников во главе с молодым человеком, носившим странное имя - "Первак", постоянно наблюдали за всеми тремя французами.
  - Это не так просто, - немного сердито возразил толстяку де Бессон, - вон показалась польская кавалерия, и она явно угрожает московитскому флангу.
  - Ничего страшного, Жорж, - остался невозмутимым Безе, - у его царского величества достаточно пушек, чтобы атака превратилась в самоубийство.
  - Ты уже говоришь как московит! - Раздраженно фыркнул в ответ Бессон, которого слегка бесил тот факт, что его товарищ не поделился с ним своим замыслом о переходе на другую сторону. - "Царское величество". Тьфу!
  - Я говорю разумно и тебе рекомендую делать тоже самое. Если бы не я, то мы бы наверняка погибли при штурме этих проклятых ворот, чем сэкономили кучу денег этим польским свиньям!
  - А если эти свиньи победят?
  - Не волнуйтесь, месье, - не без сарказма в голосе поспешил успокоить спорщиков де Мар, - если что я подтвержу, что вы были захвачены в плен и отчаянно сопротивлялись. Но, по совести говоря, надежды на такой расклад немного. Ваш друг прав, у Мекленбургского герцога прекрасная артиллерия и его люди умеют ею пользоваться. Даже не знаю, кто бы мог их этому научить?
  - Говорят, что это сделал сам Иоганн Альбрехт.
  - А кто научил его? Если он сам все это придумал, то он - гений!
  - Кстати, господа, а что это делает командир наших охранников?
  - Кажется, он ведет записи, вероятно, описывает ход сражения.
  - Я смотрю, они не теряют времени.
  - О, его царское величество, славится своей стремительностью! Пять лет назад, он стремительным ударом овладел Ригой, а на следующий же день, повелел напечатать об этом прокламацию и разослать ее по всей Европе!
  - Жак, слушая вас, можно подумать, что вы участвовали в этом походе!
  Между тем, что-то увлеченно записывающий Анциферов, то ли почувствовал не себе взгляд, то ли еще почему, отвлекся и, сообразив, что говорят о нем, спросил:
  - Чего вы?
  Французы в ответ церемонно поклонились, и новоиспеченный царский секретарь неловко ответил им тем же.
  - Гляди, как Первуху корежит, - засмеялись стоявшие в карауле стрельцы, - не иначе сглазили его басурмане!
  Тот в ответ лишь пожал плечами и, конфузливо улыбнувшись, вернулся к своему занятию.
  
   С другой стороны за ходом боя, кусая губы, наблюдал ксендз Калиновский. Святой отец достаточно разбирался в военном деле, чтобы понимать, что поскольку от всей польской артиллерии осталось только несколько мелких пушек, то дуэль со столь многочисленным и хорошо обученным противником вряд ли получится. Наконец, оказавшись не в силах что-либо предпринять, он с досадой отвернулся и его взгляд упал на непонятно откуда взявшегося Криницкого.
  - Любезный, а разве вы не должны были пойти на приступ с господами Бессоном и Безе? - Удивленно спросил он толстяка.
  - Увы, ваше преподобие, скорее всего наши друзья пали в бою.
  - Что вы говорите!
  - У ворот крепости нас ждала засада.
  - Но, как это возможно?
  - Откуда мне знать, - развел руками шляхтич, - впрочем, про герцога Яна давно болтают, что он знается с нечистой силой.
  - Что за вздор, - поморщился ксендз, - скорее, что кто-то просто распустил язык раньше времени и эти вести дошли до противника.
  - Да как же вздор, - оскорбился толстяк и тут же с горячностью стал отстаивать версию с дьявольским вмешательством. - Разве без нечистого, эти московитские пушкари смогли бы справиться с артиллерией такого ученого пана как де Мар? А где, позвольте спросить, герцог взял столько пороха, чтобы палить по нашим храбрым жолнежам без остановки? Точно вам говорю, сам князь тьмы поставляет этому еретику серу, прямо из преисподней!
  Калиновский только усмехнулся, слушая эти разговоры, однако вовремя сообразив, что "происки нечистой силы" скорее находятся в его компетенции, спорить не стал и перевел разговор на другую тему.
  - А где ваш друг, как его, месье Корбут, кажется... он что, тоже погиб?
  - Да господь с вами, святой отец! Слава создателю, мой Янек жив и здоров.
  - И где же он?
  - Где-где, - нахмурился поляк, - утешает панну Агнешку, не иначе.
  - А что случилось с панной?
  - Да с ней-то ничего, а вот ее папаша совсем занемог.
  - Он ранен?
  - Нет, говорят, что его хватил удар после разговора с нашим добрым королевичем и его приятелем Казановским. Уж не знаю, что они там ему наговорили, а только пан Теодор вернулся от них сам не свой, после чего упал и более не поднимался. Лекарь, осмотревший его, велел звать ксендза, а пришедший на зов отец Кшиштоф начал говорить про страшный суд и про грех прелюбодеяния, так что пан Карнковский лежит без движения, и скорее всего уже не встанет, а панна Агнешка плачет и молится, и Янек утешает ее как может.
  - Да смилостивится над ним Господь, и простит ему прегрешения, вольные и невольные! - Осенил себя крестным знамением, вспомнивший о своем священстве Калиновский, но тут же отвлекся. - Да что же это такое делается! Скоро ведь от первой линии возов совсем ничего не останется.
  - Кажется, наши не собираются больше терпеть это безобразие! - Обрадованно воскликнул шляхтич и указал готовящихся к выходу гусар. - Сейчас они покажут герцогу Яну, как знаться с нечистой силой...
  - Дай то бог, - задумчиво протянул ксендз, очевидно, имея на этот счет свои соображения.
  Хотя Ходкевич и ожидал, что русские начнут обстреливать лагерь из своей многочисленной артиллерии, подобная концентрация огня оказалась для него неожиданной. Вражеские ядра и бомбы буквально сметали все на своем пути, и если дело дальше пойдет таким же образом, то к вечеру от польских позиций останется лишь кучка головешек. Впрочем, если все пушки герцога Мекленбургского сейчас ведут огонь по лагерю, то... Крылатые гусары не без поспешности вышли в поле и стали строиться для атаки. Конечно, таких бравых военных было довольно трудно удивить пушечной канонадой, однако несколько московитских бомб залетевших в середину лагеря, со всей ясностью показали им, что надо поторапливаться. Королевич Владислав со своими приближенными также счел за благо выйти в поле, тем более что один из взрывов прогремел совсем недалеко от его шатра.
  Однако, как оказалось, пушек у русских было куда больше, чем могли подумать гетман с королевичем. Едва гусары закончили построение, раздался пронзительный свист, и очередная бомба разорвалась прямо посреди строя.
  - Пся крев, - выругался гетман, глядя как совсем рядом развернулась вражеская батарея и немедленно принялась обстреливать его воинство.
  Махнув булавой, он приказал было одной из хоругвей атаковать обнаглевших московитов, но те, обстреляв поляков, тут же подцепили свои пушки к конским упряжкам и немедленно отошли под защиту своей пехоты. В этот момент, к Ходкевичу с Владиславом подскакал Казановский старший со своей свитой и, приложив руку к сердцу, изобразил поклон.
  - Что хорошего расскажете, пан Мартин? - обратился к нему королевич.
  - Увы, мне нечем обрадовать ваше высочество, с вашего позволения, я совершенно разбит!
  - Что вы говорите!
  - Как и предполагалось, как только в Можайске начался бой, из русского лагеря выдвинулась пехота. Однако стоило мне ее атаковать, на нас со всех сторон накинулась московитская конница!
  - Со всех сторон? - удивленно переспросил гетман.
  - Именно так, пан гетман, даже из Можайска вышло несколько сотен во главе с самим герцогом.
  - Из Можайска? Ну-ну, что и говорить, прекрасный был план. И чем же все кончилось?
  - Мы успели порубить всю их пехоту и даже захватили полдюжины пушек, но схизматиков было слишком много! По меньшей мере, втрое больше чем нас.
  - И после тяжелого боя, вы бросили захваченные вами пушки и вынуждены были отступить?
  - Уж не хочет ли пан гетман, сказать мне что-то обидное? - Подобрался Казановский.
  - Ну что вы пан Мартин, - криво усмехнулся Ходкевич, - слава богу, что вы вернулись и у вас остались еще жолнежи. Вон видите этих рейтар? Сейчас вы их атакуете...
  - Но мои люди устали и понесли потери, - попробовал было возразить Казановский, однако гетман прервал его.
  - Неужели вы не слышите этой канонады? Это пушки Мекленбргского герцога громят наш лагерь. Вам и вашим людям негде отдыхать, пан Мартин. По крайней мере, пока мы не победим. Я дам вам еще две гусарские хоругви, но вы, во чтобы это ни встало, должны сдержать этих чертовых рейтар!
  - Ваша милость желает атаковать их пехоту? - Понимающе спросил старший Казановский, - что же, если господь будет на нашей стороне, вы ударите им прямо во фланг.
  - Московиты в таких случаях говорят: "на бога надейся, а сам не плошай!" - Криво усмехнулся гетман. - Отправляйтесь к своим людям, пан Мартин, у вас много дел.
  - Не беспокойтесь, ясновельможный пан гетман, у нас накопился изрядный счет к русским рейтарам, и я думаю, самое время его предъявить.
  Сказав это, Казановский хлестнул коня и рысью поскакал к своим людям. Поначалу известие о том, что нужно снова идти в атаку не вызвало у польских жолнежей ни малейшего энтузиазма. Слишком уж чувствительные потери они понесли в утреннем бою у Петровских ворот. Один из шляхтичей - Максым Стшеледский, даже кричал, что если их предводитель с гетманом такие умные, то пусть сами идут хоть в атаку, хоть сразу к дьяволу! Однако, вид двух гусарских хоругвей присланных им на помощь, а также известия о том, что московиты ведут обстрел лагеря, укрепили их решимость. Пан Мартин в очередной раз взмахнул своей булавой и повел свое воинство в бой. Первыми, показывая идеальную выучку, двинулись гусары. За ними, выравнивая на ходу ряды, потянулись уже потрепанные, но еще сохранившие бодрость духа всадники Казановского. Постепенно разгоняясь, конница Речи Посполитой перешла сначала с шага на рысь, а когда до врага оставалось не более ста шагов пустились в галоп. Снова появившаяся зловредная русская батарея обстреляла их ядрами, но не смогла остановить яростного порыва.
  Увидев кто их атакует, русские рейтары разделились. Основная часть во главе Вельяминовым рысью двинулись навстречу противнику, а один небольшой отряд попытался зайти во фланг полякам и обстрелять их из карабинов. Впрочем, едва они начали стрелять, на них налетела легкоконная хоругвь и связала боем. Первый удар крылатых гусар был страшен! Несущиеся стремя к стремени латные всадники буквально смели первые шеренги рейтар. Длинные пики в умелых руках показали себя страшным оружием. Мало какие латы могли устоять перед таранным ударом гусарского товарища. А если и случалось такое, то "счастливчик" все равно вылетал из седла от силы удара. Однако их противники тоже не зевали, и прежде чем дело дошло до сабель, перестреляли многих атакующих. Уцелевшие же набросились друг на друга с удвоенной яростью. Поначалу полякам удалось потеснить ряды русских, однако вскоре сражение разбилось на множество мелких стычек, в которых преимущество оказалось на стороне рейтар. В избытке снабженные огнестрельным оружием, они быстро выбили закованных в латы гусар и принялись рубить их почтовых. На помощь последним тут же пришли шляхтичи из панцирных хоругвей, и закрутилась ожесточенная карусель, в которой было уже не разобрать где ляхи, где русские, а звон оружия и грохот выстрелов заглушал крики умирающих и стоны раненых.
  Пока отряд Казановского сдерживал русских рейтар, Ходкевич со своими главными силами обрушился на вражескую пехоту. Впервые за все время с тех пор как они оказались у Можайска, герцог подставил под удар свой фланг и гетман не мог не воспользоваться этой удачей. Пыль поднятая гусарскими и панцирными хоругвями на время закрыла солнце, топот копыт заглушил пушечные залпы, а от воплей атакующих и ржания их коней, казалось рухнут на землю небеса. Стоявшие на фланге две немецкие баталии успели развернуться к атакующим лицом и выставить перед собой пики. Мушкетеры, прежде чем уйти под их защиту дали залп, и всех их тут же захлестнула волна польской кавалерии. Треск ломающихся копий, крики дерущихся, команды офицеров и проклятия умирающих слились в один непрерывный гул. Немцы, многие из которых были набраны еще в Мекленбурге и Померании, стали непрошибаемой стеной. Стоило кому-нибудь пасть, и его место тут же из глубины строя занимал другой. Если ломалась пика, то он бросался вперед, обнажив шпагу, а то и просто нож, стараясь при этом поразить вражеского конника. Успевшие укрыться за строем товарищей мушкетеры торопливо перезаряжали свое оружие готовясь к продолжению схватки.
  Однако главные силы ударили вовсе не по ним, а поскакали дальше надеясь пробиться вперед в самое сердце московитской армии и в яростной схватке решить судьбу сражения. В какой-то момент показалось, что им сопутствует удача. Дорогу им преграждала лишь тонкая линия драгун и небольшой отряд пехоты. Пехотинцы перед собой успели поставить рогатки, но их было слишком мало, чтобы надежно преградить путь польской кавалерии. Кроме того Ходкевич успел заметить, что кое-кто из вражеской пехоты что-то бросает перед собой. "Чеснок", - мелькнула в голове гетмана догадка. - "Что же, вряд ли вы успели накидать их слишком много" - криво усмехнувшись, подумал он. Однако, как оказалось, главная опасность исходила не от рогаток и не от железных шипов. Едва гусары и панцирные оказались перед вражеским строем, те расступились или отошли назад, и перед изумленными ляхами предстало почти полтора десятка готовых к выстрелу орудий. Гетман успел заметить, как лица пушкарей искажают злобные ухмылки, а может быть, ему это просто показалось, но фитили практически одновременно вжались в затравки. Вспыхнул порох, и пушечные жерла с грохотом выплюнули картечь в самую гущу противника. Рой чугунных пуль врезался в летящую вперед кавалерийскую массу и буквально разодрал ее на части. На мгновение наступила пронзительная тишина. Какие-то неясные тени кружились вокруг, мельтешили непонятные фигуры, кто-то размахивал руками, как будто стараясь привлечь к себе внимание. Удивленно оглядев окружающую его вакханалию, Ходкевич судорожно сглотнул, и в его уши немедленно ворвался невообразимый шум. Жалобно ржали лошади, громко кричали умирающие и на чем свет стоит ругались уцелевшие. "Почему я без лошади?" - попытался спросить он у окружающих, но не услышал своего голоса. "Чтобы вам всем пусто было!" - успел подумать он напоследок, и сознание его погрузилось в непроглядную, невозможно черную темноту.
  Командовавший драгунами Панин, перед пушечным залпом успел зажать уши руками и потому сохранил способность слышать. Окутавший поле боя пороховой дым постепенно рассеивался и открывал глазам ужасающую картину. Его подчинённые так же с изумлением разглядывали, что натворила картечь. Они и раньше проделывали на учениях такой кунштюк, пряча за конным строем изготовившиеся к стрельбе пушки, но одно дело тренировка, а совсем другое настоящий бой! Впрочем, он был еще не окончен. Отхлынувшие ляхи, хотя и понесли ужасающие потери, не растеряли еще боевой дух и торопливо строились для новой атаки. Русские пушкари тоже не зевали и споро запихивали в жерла своих пушек мешочки с порохом и поддоны с картечью
  - Готовсь! - Заорал Федор своим драгунам и те, повинуясь вбитым за время муштры инстинктам, схватились за ружья и принялись подсыпать порох на полки.
  - Прикладывайся! - раздался новый крик, и приклады уперлись в плечи стрелков, а большие пальцы почти одновременно взвели курки.
  - Пали, - почти сладострастно выдохнул Федька и взмахнул шпагой.
  Дружный залп свинцовым роем влетел в пытающихся построиться поляков, выбивая из седел одних и заставляя смешать ряды других. Поле опять на несколько мгновений заволокло дымом, а когда он рассеялся, пушкари успели зарядить свои орудия. Панин и его драгуны снова посторонились и второй залп, может быть лишь немного более смертоносный, чем первый, отправил чугунные гостинцы в противника.
  - Драгунство, вперед марш-марш! - Снова подал голос Федор, и его подчиненные тронули шпорами бока своих коней.
  Пока на другом конце поля, грудь в грудь дралась конница и немецкая пехота, русская артиллерия продолжала громить польский лагерь. Густо летящие ядра разбили один за другим три линии возов раз за разом заставляя их защитников отступать в тщетной попытке спастись от неминуемой смерти. Наконец, проклятые пушки замолчали, дав им небольшую передышку. Однако наступившая тишина оказалась обманчивой ибо из клубов дыма затянувших окрестности, в проделанные артиллерией проходы ринулась русская пехота. Первыми в бой пошли гренадеры, держа в руках свое страшное оружие. Чугунные гранаты с дымящимися фитилями, или как их еще называют "чертовы яблоки", полетели во вражеский лагерь. Польские жолнежи после их взрывов подумали, что снова начался обстрел, и бросились было в укрытия, а воспользовавшиеся этим стрельцы и солдаты с ревом ворвались внутрь. Размахивая саблями и бердышами, они перепрыгивали через остатки разбитых ядрами возов, и с яростью обрушились на своих врагов.
  Как это часто бывало, пока самые храбрые и достойные воины отчаянно дрались подставляя грудь под вражеские сабли и пули, остававшиеся внутри укреплений вояки отнюдь не отличались ни отвагою, ни дисциплиной. "Московиты ворвались внутрь лагеря!" - Подобно молнии пролетел среди них слух, поразивший нестойкие сердца. Одни в панике кинулись к своим коням, надеясь, что их резвость спасет владельцев от гибели или плена. Другие, кому не хватило храбрости даже на это, забились в страхе под уцелевшие еще возы и принялись ожидать своей участи.
  Ян Корбут и Агнешка Карнковска провели все это время у тела ее умиравшего отца. Еще ночью у пана Теодора отнялся язык и все что он мог, это только во все глаза смотреть, как убивается над ним красавица дочь и ронять скупые слезы. Впрочем, мало кто бы теперь назвал панну Агнешку красавицей. С почерневшим от горя лицом и растрепанными волосами, она мало теперь напоминала ту легкомысленную девчонку вскружившую голову королевичу. Наконец, под утро Карковский затих. Взявший его за руку Корбут сразу понял, что пульса нет и хотел было перекрестится, но взглянув в воспаленные глаза девушки, не решился открыть ей страшную правду.
  - Пан Теодор заснул, - еле слышно сказал он ей.
  - Хвала Иисусу, ему легче, - отозвалась Агнешка и в изнеможении откинула голову.
  - Да, ему сейчас хорошо, - пробормотал юноша и с жалостью посмотрел на измученное лицо своей возлюбленной.
  Кто знает, сколько они так просидели, пока к ним в шатер не ворвался толстяк Криницкий.
  - Что вы сидите, - закричал он с порога, - или ждете, пока вас снова возьмут в плен?
  - Что случилось, пан Адам?
  - Да уж ничего хорошего! Немедленно седлайте коней, и бегите что есть мочи прочь отсюда, если конечно не соскучились по мекленбургскому дьяволу!
  - Неужели наше войско разбито?
  - Уж не знаю, как войско, а вот лагерь наш совершенно разбит, и московиты вот-вот ворвутся внутрь. И если мы не хотим чтобы они продали нас татарам, то нужно бежать.
  - Что ты говоришь, пан Адам, герцог Иоганн Альбрехт может и еретик, но он рыцарь и никогда не продаст христиан в мусульманское рабство!
  - За такого славного рыцаря как герцог Ян, я и слова плохого не скажу! Ты ведь помнишь, что я всегда о нем хорошо отзывался? Но вот за его московитских поданных я не уверен, а проверять мне страсть как неохота. Так что седлай коней и не мешкай!
  Корбут быстро сообразил, что для споров и впрямь нет времени и бросился седлать лошадей для себя, Агнешки и папа Адама. Криницкий тем временем быстро покидал в найденные им чересседельные сумки все самое ценное, уделив особенное внимание съестным припасам. Панна Карковска все это время сидела с безучастным видом подле своего отца. Наконец вбежавший внутрь Янек сообщил, что все готово.
  - Я не брошу отца! - Твердо и с немного отсутствующим видом заявила им девушка.
  - Прости, Агнешка, - повинился перед ней парень, - я не решился тебе сразу сказать, но пан Теодор отдал богу душу и теперь в лучшем из миров.
  - Что?!! - взвилась панна Карнковска и схватив тело отца за руку убедилась, что она холодна как лед. - Как ты мог, почему ты мне сразу не сказал? Негодяй! Подлец!
   Какое-то время она продолжала выкрикивать оскорбления Корбуту в лицо, но затем, видимо окончательно исчерпав запас душевных сил, бессильно опустилась на ковер и упала в обморок.
  - Пану Теодору уже не помочь, а мы еще живы! - С сокрушенным видом сказал Криницкий, - хоть и негодная она девка, а только не годится бросать ее здесь одну. Давай-ка, Янек, бери ее под руки и понесем к коню. Господь не без милости, может, и получится уйти от этой напасти.
  Тем временем, обойдя месиво из человеческих и лошадиных тел, оставшееся после расстрела польской кавалерии картечью, Панинские драгуны ударили в тыл легкоконным и панцирным хоругвям, наседающим на немецкую пехоту. Те, оказавшись между конной Сциллой и пехотной Харибдой, боя не приняли и попытались отойти. Однако к атакующим драгунам уже присоединились кирасиры с поместными и яростно ревущая лава захлестнула отступавших. С другой стороны в них врезались рейтары Вельяминова и все вместе они погнали своих противников прямо на отряд, собравшийся вокруг королевича.
  - Вашему высочеству нужно спасаться, - хмуро буркнул Адам Казановский, обращаясь к Владиславу.
  - Вздор, - решительно возразил тот, - надо пропустить наших мимо и ударить московитам по флангам. Не знаю, как им удалось совладать с гусарами гетмана, но сейчас они пожалеют о своем безрассудстве!
  - Если таков ваш приказ, то я готов повиноваться, но заклинаю, всем что есть на этом свете святого, не участвуйте...
  Однако королевич, не слушая его, уже пришпорил коня и, прокричав что-то своим воинам, повел их за собой. Внезапная контратака заставила русскую конницу замедлить движение, чем спасла многих жолнежей из отрядов Ходкевича и Мартина Казановского. Опрокинув поместных и драгун, гусары королевича лицом к лицу столкнулись с кирасирами, идущими в атаку под знаменем Иоганна Альбрехта. То, что случилось дальше, было больше похоже на рыцарский роман, а не на реальную историю. Но еще много лет спустя, немногие оставшиеся очевидцы рассказывали о случившемся, добавляя все новые и новые подробности.
  ***
  Когда началась атака польского лагеря, ратники из полка русских перебежчиков, как и все, схватились за оружие и приготовились к бою. Однако время шло, но никаких приказаний они так и не получили. Формально русские входили в отряд королевича Владислава, но тот то ли забыл о них, то ли посланный им гонец не добрался до его подчиненных.
  - Что делать то будем? - глухо спросил Трубецкой у стоящего рядом Шуйского.
  - Надо бы к королевичу идти, - нерешительно ответил тот, подозрительно озираясь. - Он с гусарами уже в поле.
  - А надо ли?
  - Ты чего это, - впился в него взглядом Шуйский, - али изменить надумал?
  - С чего ты взял, - усмехнулся Юрий Никитич, - и в мыслях того не было. Только если нас не звали, так чего торопиться?
  - Как бы потом крайними не оказаться!
  - А ты с Шеина пример бери, никуда не лезет, ни о чем не печалится, и случись что, никто с него ничего и не спросит.
  - Когда-нибудь спросят!
  - Ох ты, легок на помине, - с легким удивлением воскликнул Трубецкой, увидев, как из шатра вышел полностью снаряженный боярин и сел на подведенную холопами лошадь.
  - А кто это с ним, - подслеповато прищурился Шуйский, - не разгляжу отсюда... никак, Ртищев!
  - Он самый и однорукий его с ним.
  - Ох, зря их королевич с собой взял, всю дорогу воду мутят, песьи дети!
  Тем временем прославленного воеводу окружили ратники, очевидно спрашивая, что делать. Михаил Борисович, по обыкновению, отвечал уклончиво, но громко, как видно, стараясь привлечь к себе внимание. Когда вокруг собралась достаточно большая толпа, дьяк Ртищев неожиданно вытащил из-за пазухи свиток бумаги и принялся громко читать. Удивленные Трубецкой с Шуйским подъехали ближе и с удивлением поняли, что это грамота от выбранного на соборе царя Ивана Федоровича, сиречь герцога Мекленбургского.
  - Объявляю всем своим подданным, что ради христианского милосердия и с тем, дабы прекратить на веки вечные всякие распри в царстве нашем, дарую всем полное прощение за все винности вольные и невольные, яко не бымши. И именем Бога Всемогущего клянусь опалы ни на кого не накладывать и вотчин в казну не отбирать, чины и пожалования от прежних царей признать и службой им не попрекать...
  - Измена, - взвизгнул Шуйский, - вяжите их!
  - Цыц, анафема! - Сурово отозвался бородатый ратник в тягиляе и мохнатой шапке. - Дай дослушать, чего царь обещает.
  - Да какой он царь? - Возмутился князь, - его воровские казаки да шиши лесные выбрали...
  - А твоего родича и вовсе холопы в толпе на царство кричали, - усмехнулся бородатый, - сказано тебе - помолчи!
  Шуйский схватился было за плеть, но его руку вовремя перехватил Трубецкой.
  - Ты что, ополоумел?!
  - Да как же это...
  - Да так! Давно среди наших письма прелестные ходили, да прощение обещали. Ты только да Салтыков не видели ничего и не слышали, а теперь, когда королевич бит, так и вовсе...
  - Да где же бит! Вон сколько войска у нас, да еще подмога из Литвы идет!
  - Дурень! Ты что не слышишь, как пушки герцогские польский лагерь ломают? Самое время решать.
  - Что решать?
  - А решать надо, сам ты к царю на поклон пойдешь или тебя связанного поволокут!
  - Как это?
  - А вон глянь, как Салтыкова тащат, - указал ему князь на окровавленного Ивана Никитича, которого тащили двое дюжих холопов, - его родичи умышляли убить государя Ивана Федоровича, ему теперь прощения не видать. А вот с тобой еще не ведомо...
  - Не могу я так, - замотал головой Шуйский, - не наш он царь, не православный!
  - Тогда беги, - без особого сочувствия посоветовал ему Трубецкой. - Может за ради твоей службы королевич греческую веру и примет.
  - Изменник!
  - Беги ужо, - отмахнулся князь, - а то передумаю, да велю в железа...
  Хотя идея о переходе на другую сторону пришлась по нраву далеко не всем, большинство ратных людей ее поддержали. Уж больно несладок был хлеб на чужбине, а войско нового русского царя на деле показало, кому Господь покровительствует, а кто пришел на русскую землю по наущению нечистого. Объединившись вокруг Шеина и Трубецкого, они забаррикадировались в своей части лагеря и принялись палить в сторону вчерашних союзников. Защитникам лагеря и без того приходилось несладко, а, узнав об измене, у многих просто опустились руки. Одни бросились в панике бежать, другие подняли руки, надеясь на милость победителей, и лишь немногие попытались пробиться с оружием в руках к своим товарищам.
  Узнав о замятне в польском лагере, командовавший стрельцами Пушкарев приказал усилить натиск, и тот вскоре весь оказался в наших руках. Стрельцы и солдаты тут же взяли его под охрану, не забывая обшаривать разбитые возы в поисках чего-либо ценного. Обезоруженных и частенько раздетых пленников построили в колонну и быстро угнали подальше от греха в Можайск. На новоявленных союзников поначалу поглядывали с подозрением, но вскоре с обеих сторон нашлись знакомцы и даже родственники. Поскольку о царском прощении было объявлено вслух, то и повода для вражды не оставалось. Недавние противники принялись обниматься, вспоминать былые времена и даже втихомолку пускать по кругу баклажки.
  Чернобородый Семен еще прихрамывал и потому не мог участвовать в бою, однако пропустить сбор трофеев не мог и, как только сражение окончилось, направился в захваченный лагерь. Увы, самые богатые шатры уже были под охраной, и поживиться там чем-нибудь стоящим возможности не было. Оставались только обшаривать убитых или пристанища ратников попроще. Однако время шло и, не смотря на все старания ничего стоящего ушлому стрельцу не подворачивалось. Ни денег, ни драгоценностей, ни украшенного златом-серебром оружия, у обысканных им покойников при себе не было. Так бы и остался добрый молодец без добычи, но попался ему покосившийся шатер, стоявший чуть в стороне от прочих. Осторожно заглянув в него и увидев раскиданные по полу вещи, Семен поморщился. Похоже, что тут уже кто-то побывал, и самое ценное уплыло из рук. Впрочем, некоторые вещи были недурны, и стрелец решил, что на безрыбье и рак - рыба. Быстро покидав в кучу сваленную на пол одежду, среди которой были и расшитые богатым галуном кунтуши и рубашки тонкого сукна и много чего еще, он на секунду задумался из чего сделать узел. Потом взгляд его упал на лежащий у стены богатый плащ, подбитый собольим мехом. Довольно осклабившись, Семен потянул находку к себе и едва не окаменел от ужаса - под плащом лежал покойник! Впрочем, быстро придя в себя, стрелец тут же осмотрел свою находку и остался доволен. Этого мертвеца еще никто не ограбил, и вся добыча по праву принадлежала ему. Богатый кафтан, расшитый золотом и с драгоценными пуговицами, соболья шапка, украшенная павлиньим пером, сапоги с серебряными подковами и, самое главное - увесистый кошель быстро перекочевали внутрь узла. Снаружи Семен обернул свою добычу вещами поплоше и, оставшись довольным делом своих рук, собирался было уже покинуть шатер, как вдруг снаружи послышались голоса. Чертыхнувшись, стрелец спрятался за ширмой и, приготовив нож, замер в ожидании.
  - Вот это шатер Савушка, - пробурчал бородатый ратник в лохматой шапке и тягиляе, показывая его рейтару. - Уж не знаю, на что он тебе сдался, а, как уговаривались показал.
  - Спаси тебя Христос, дядюшка, - уныло поблагодарил тот, оглядывая творящийся вокруг разор. - Только нет тут никого.
  - Да видать, как дело худо стало - сбежали они. Старый Карнковский-то стрелянный воробей, его на мякине не проведешь... ой, да вот он!
  - Кто, дядюшка?
  - Дык Федор Карнковский, бывший Юрьевский воевода.
  - А чего это он - мертвый?
  - Да уж не живой.
  - Порубленный?
  - Да нет, целый. Не иначе как призвал его к себе Господь!
  - А где же дочка-то его?
  - Да кто ее знает, сбежала должно.
  - Тьфу ты, напасть еще...
  - Послушай, ты так и не рассказал, какого лешего она тебе занадобилась, али за нее награду обещали, али еще на что?
  - Занадобилась, - буркнул в ответ Савва.
  - Погоди-ка, а может она тебе по нраву пришлась?
  - Может и так.
  - Ну, это не удивительно, девка видная, хоть и беспутная.
  - Полегче, дядюшка, я на ней жениться хочу.
  - Да ты что, ополоумел? Она же коханка королевича, как это по-нашему то, б...
  - Дядюшка!
  - То-то, что я тебе, дураку, дядюшка! Хочешь род Протасовых опозорить? Прокляну! Наследства лишу!
  - Не ругайся, дядюшка, да и нет у тебя ничего.
  - Как это нет? Я сам царев указ слышал, всем нам прощение вышло. Стало быть, и вотчину вернут! Моих деток господь прибрал, так я думал, хоть племяшевых понянчу, а он эвон чего удумал! Не бывать тому!
  Так переругиваясь, они вышли вон, а сидевший тихо, как мышь под веником Семен подивился на людские заботы, и, осторожно разрезав ткань на стене, выбрался наружу. Нужно было во чтобы это ни встало сберечь богатую добычу. Доставшийся ему кошель был полон чудных золотых монет, с одной стороне которых был отчеканен Христос, а с другой - боярин, стоящий на коленях перед святым. Как называются эти золотые*, Семен не знал, но сердцем чуял, что стоят они целое состояние.
  -----------------------
  *Венецианский цехин.
  Так уж случилось, что перед самым началом нашей контратаки мой Алмаз захромал, и мне пришлось пересаживаться на заводного. Время поджимало и весь мой многочисленный арсенал остался в ольстрах. Впрочем, вокруг была целая банда рынд и поддатней, увешанных саблями, карабинами и пистолетами, и я решил, что ничего со мной не случится. Обнажив шпагу и кивнув старшему из рынд - князю Никите Черкасскому, я пришпорил коня. Польские гусары, ведомые королевичем, ухитрились таранным ударом разрезать строй между рейтарами и поместными. Еще немного и они опрокинули бы наш авангард, но тут перед ними оказался я с кирасирами. Гусарские пики были к этому моменту переломаны, и в дело пошли сабли и палаши. Если бы поляки не потеряли темп, прорубая себе дорогу, еще неизвестно, выстояли бы мы. Однако случилось, так как случилось, и польский удар разбился о наши ряды. Моя свита - рынды и поддатни, как и утром, бдительно отражали все попытки польских воинов дотянуться до меня, и, казалось уже, что никаких сюрпризов не будет. Однако поработать шпагой все-же пришлось. Несколько богато экипированных шляхтичей налетели на наш отряд и на какое то время связали мою свиту боем. Одному из них удалось пробиться ко мне, и я с удивлением узнал в нем Владислава. Королевич сильно изменился с нашей последней встречи, окреп и я бы даже сказал возмужал. Впрочем, мне было не до любезностей и рука моя привычно потянулась к ольстру. Увы, мои верные допельфастеры остались на Алмазе. Волей неволей пришлось принимать бой, и наши клинки яростно скрестившись, высекли искры. Я никогда не считал себя хорошим фехтовальщиком, но атаки своего кузена отражал без труда. Похоже, он тоже понял кто я, и отчаянно старался дотянуться до меня острием своей шпаги. Я в ответ лишь оборонялся, ожидая, что наследник польского престола рано или поздно допустит ошибку. Так и случилось, когда он в очередной раз налетел на меня, его лошадь запнулась, Владислав покачнулся, сделал неловкое движение и в следующую секунду остался безоружным.
  - Брат мой, не следует ли нам прекратить это безобразие? - Почти весело крикнул я, выбив ему шпагу.
  - Ну что вы, я только начал, - прохрипел он и потянулся к луке седла.
  В отличие от меня, его пистолеты были на месте и, выхватив свое оружие, королевич щелкнул курком. Что делать в таких случаях, меня когда-то научил еще Шмульке. Вонзив шпоры в бока своего коня, я поднял его на дыбы, загородившись им от выстрела. Одновременно я высвободил ноги из стремян и попытался выскользнуть из седла, прежде чем меня придавит лошадиная туша. Будь на мне мой привычный рейтарский доспех, возможно, этот фокус удался бы. Увы, подарок датского короля был куда тяжелее и все, что я смог - это грохнуться оземь и откатится в сторону, громыхая проклятыми латами. Впрочем, надо отдать им должное. Сделаны они были на совесть, и если не считать нескольких ушибов отделался я легко. Владислав на секунду замешкался и в этот момент на него налетел неизвестно откуда взявшийся Михальский. Один удар чекана по лошадиной голове и королевич последовал за мной. Правда его, похоже, не учили спрыгивать с убитой лошади на скаку, и нога претендента на московский трон оказалась под лошадиной тушей. Корнилий не стал добивать своего противника, а спешившись, подбежал ко мне и стал помогать подниматься.
  - Где этот, козел?! - прорычал я, едва оказавшись на ногах. - Сейчас я ему рога-то поотшибаю...
  Завязки моего шлема лопнули, и он свалился при падении. Лицо было перемазано пылью и кровью текущей из рассеченного лба. В общем, видок был еще тот и впоследствии я не раз улыбался, вспоминая этот эпизод, но тогда мне было не до смеха. Владислав тоже был не один - рядом с ним уже суетились шляхтичи во главе с Казановским, пытаясь вытащить из-под лошади. Увидев, как мы приближаемся, фаворит оставил королевича и выдернул из ножен саблю.
  - Спасайте его высочество! - Крикнул он своим спутникам и кинулся нам навстречу.
  Михальский тут же выскочил вперед и их сабли замелькали подобно молниям. Пан Адам был в тяжелых доспехах, а мой верный Корнилий только в легкой кольчуге. Однако бывший лисовчик был более ловок и, наседая, заставлял его отступать шаг за шагом. Тем временем, оставшиеся с королевичем придворные ухитрились освободить своего господина и недолго думая, перекинув его через луку седла, эвакуировали под аккомпанемент моей ругани. Сам я смог лишь доковылять до места схватки Михальского и Казановского, и, улучшив момент, двинуть последнего в ухо эфесом шпаги. Такой подлости фаворит королевича не ожидал и рухнул как подкошенный.
  - Не слишком благородный удар, - покачав головой, прокомментировал бывший лисовчик.
  - Мне не до благородства, - пробурчал я в ответ, - его господин - чуть меня не пристрелил.
  - А отчего вы не пристрелили его?
  - Заряды кончились, - не стал я распространяться о причинах.
  - Что же, если вы не разбили ему голову, то спасли жизнь.
  - Голова, что, вот если бы ты его в задницу пырнул, чем бы он на жизнь зарабатывал?
  - Я смотрю, вашему величеству лучше, - засмеялся Корнилий.
  - Определенно. Ты, кстати, откуда взялся?
  - Из Можайска. Вы так неожиданно возглавили атаку поместных, что я не успел ни помешать, ни присоединиться. А увидев, что над кирасирами развевается ваш штандарт, поспешил на помощь. И, слава создателю, успел вовремя.
  - Да уж, тут не поспоришь...
  - Государь! - Загалдели вокруг меня рынды, отогнавшие, наконец, поляков и сообразившие что охраняемого лица нигде не видно, - государь, ты не ранен?
  - Не дождетесь, - усмехнулся я и едва не упал. - Ой держите меня семеро! Помял-таки проклятый...
  Пока мы так дрались, командовавший нашей артиллерией Ван Дейк подтянул пушки и несколькими залпами заставил поляков отойти. Сражение было окончено. Нам достался вражеский лагерь и усеянное трупами поле боя. Вельяминов готовил полки для преследования отступавшего неприятеля, а я занял место в наскоро приготовленных для меня носилках.
  - Как там Пожарский? - Спросил я у Михальского.
  - Живой, слава Богу, - громко, так чтобы слышали рынды и прежде всего Петька Пожарский, отозвался он. Затем оглянувшись, наклонился и тихонько прошептал: - Однако это не все новости. Прибыл гонец из Москвы.
  - И что там? - поморщился я, ожидая очередную каверзу.
  Ответ едва не выбил меня из носилок.
  - Бунт!
  - Что?!!!
  - Бунт, государь. Толком ничего не ясно, только ведомо что стрельцы и бояре заперлись в Кремле, а иные в иноземной слободе отбиваются.
  - Кто зачинщик?
  - Телятевский.
  - Да что же это за наказание такое, где какая неподобь, так сразу Телятевский! Слушай Корнилий, что хочешь делай, но этого мерзавца добудь мне!
  - Может лучше Владислава?
  - Да ну его к черту, этого Владислава. Как пришел, так и уйдет, а вот этот треклятый Телятевский мне уже в печенке сидит!
  ***
  Над златоглавой Москвой плыл густой, просто обволакивающий, колокольный звон. В дни праздничные его называли "малиновым", но сегодня жителей стольного града он совсем не радовал. Во всех соборах, церквях и монастырях денно и нощно служили литургии об одолении супостата, но привычные молитвословия не приносили успокоения душам верующих. Откуда-то взялось огромное количество юродивых, бродячих монахов и просто кликуш, сулящих разные беды москвичам. Те с тоской вспоминали смутное разорение и торопливо крестились. Один из юродивых даже кричал, что все беды посланы господом от того, что москвичи отказались от крестного целования королевичу Владиславу и выбрали безбожного немца. Случившиеся неподалеку стрельцы, недолго думая стали вязать крамольника. Правда толпящимся вокруг простым людям не больно-то понравилось, что пришлые ратники хотят имать божьего человека, и они встали на его защиту.
  - Чего творите, окаянные, - кричали они, - как воевать, так вас нету!
  Стрельцы поначалу смутились, но затем повинуясь приказу десятника все же попытались оттеснить местных и схватить юродивого, но того уже и след простыл.
  За всем этим с тревогой наблюдали пришедшие в Новодевичий монастырь женщины. Старшая из них - Авдотья Пушкарева, торопливо перекрестилась и с тревогой сказала дочерям:
  - Гляньте, что делается! И чего я вас послушалась да пошла сюда. В слободской церкви бы и помолились.
  - Полно тебе, маменька, - возразила Мария, - кругом караулы крепкие - стрельцы да дворяне, никакой татьбы не допустят.
  - Да что же ты матери перечишь, оглашенная! - Возмутилась стрельчиха и повернулась еще к одной участнице похода, - хоть вы ей скажите боярышня!
  Алена Вельяминова, к которой она обращалась, в ответ лишь вздохнула и кротко ответила:
  - Ничто, поставим свечи к чудотворной иконе и пойдем. Оно и вправду тревожно в городе.
  Сестра всесильного окольничего, по своему обыкновению, была одета как простая зажиточная горожанка и ничем не выделялась на фоне семейства Пушкаревых. Пожалуй, что Глаша с Марьюшкой были и понаряднее. С отъездом брата на войну присмотр за ней стал не таким строгим, однако помня обещание данное Никите, одна она больше не ходила. Разве что в церковь. Отстояв службу, женщины собрались было уходить, но тут им путь преградила послушница.
  - Зовут вас, - тихо, но вместе с тем твердо сказала она, обозначив легкий поклон.
  - Нас? - Удивились девушки, и переглянусь со смертельно побледневшей матерью.
  Делать было нечего, и они последовали за скользившей, словно черная тень монастырской служительницей. Та привела и в просторную палату и, еще раз поклонившись, тут же удалилась. Девушки снова встревоженно переглянулись, но тут к ним из ниши вышла монахиня одетая, в отличие от большинства сестер, богато и даже с некоторым изяществом. Ряса, апостольник и немного сволакивающая сзади мантия были из тонкого заморского сукна, а наперсный крест блестел золотом. В руках игуменья (а это была она) перебирала ярко-синие четки.
  Увидев ее, Авдотья страшно побледнела и повалилась в ноги, но та не дала ей пасть ниц и помогла подняться.
  - Прости меня матушка... - пролепетала стрельчиха, но та снова прервала ее.
  - Не за что тебе передо мной виниться, а за прочее Бог простит!
  Оставив Пушкареву, монахиня подошла к склонившимся в поклоне девушкам и внимательно их оглядела.
  - Выросли уж, - бесстрастным голосом промолвила она, - красавицами стали. Женихи есть? Погодите, не говорите. Я сама скажу.
  Девушки растерялись от такого поворота событий и только хлопали глазами, а таинственная инокиня пристально взглянув каждой в глаза, продолжила говорить:
  - Ты, - обратилась она к старшей, - скоро замуж выйдешь. Отдаст тебя Анисим за суженого твоего. Будет у вас все хорошо, семья, дом, дети.
  - Спасибо, матушка, - поклонилась ей, зардевшись, черноволосая красавица Глаша, но та не стала ее слушать и обратилась к Марьюшке.
  - Красавицей растешь, - строго, будто осуждая, заявила игуменья, - через то много горести примешь, ибо в красоте женской соблазн диавольский заключен.
  - Что же и не любить теперь? - Вдруг воскликнула Марьюшка и сама испугалась своей дерзости.
  - Голосок звонкий, ровно колокольчик, - покачала головой монахиня и на глаза ее вдруг блеснули слезы, - и язык удержу не знает. Бедная девочка, ты о заморском принце мечтаешь, а того и не ведаешь, что и у принцесс хлеб горек бывает.
  - Отчего так, матушка?
  - Матушка... - словно со стоном повторила таинственная незнакомка, но справившись с собой, продолжала, - оттого, милая, что они слезами своими его поливают.
  - И что же делать?
  - Ничего. Своей судьбы никто не минует. Спаситель твой от многих горестей тебя защитить сможет, но и ему не все подвластно.
  - Что же и не любить теперь? - повторила вопрос Машка.
  - Как же девице не любить, - покачала головой игуменья, - нельзя без того. Только рано тебе об сем думать. Всему свое время, милая.
  Договорив, она решительно отвернулась от младшей Пушкаревой и внимательно оглядела Алену.
  - А мне что скажешь, Ксения Борисовна? - Тихо спросила Вельяминова, выдержав ее пронзительный взгляд.
  - Была когда-то Ксенией, - покривила губы настоятельница Новодевичьего монастыря, - а теперь многогрешная монахиня Ольга перед тобой. Ты мне вот что скажи, боярышня, по себе ли ты сук рубишь?
  - Сама сказала, что своей судьбы не минуешь.
  - Верно, а ОН тебе разве не говорил, что всякий сам кузнец своей судьбы?
  - Говорил. А только я для себя иной судьбы не желаю!
  - А не боишься, что сама в этих стенах окажешься, знаешь ведь, поди, для чего сия обитель поставлена?
  - Не боюсь!
  - И если за каждый день с ним, придется годом здесь заплатить?
  - Пусть так, но хоть один день да мой!
  - Будь по-твоему, получишь что хочешь. Только потом не жалуйся.
  Выйдя из ворот монастыря женщины, двинулись было к ожидавшему их возку, но дорогу им преградила толпа народа собравшегося вокруг расхристанного ратника без шапки истошно вопящего: - Измена!
  - Что случилось то? - встревоженно спрашивали его собравшиеся.
  - Побили войско наше под Можайском, - выдохнул тот.
  - Как?
  - Немцы изменили! Государь погиб! Войско все наше полегло!
  - Врешь!
  - Я сам там был! - Продолжал отрывисто выкрикивать ратник. - В полку князя Пронского. Мы по ляхам ударили, а немцы нас не поддержали!
  Ответом на эти слова была лишь гробовая тишина. Казалось, даже вездесущие воробьи перестали чирикать, узнав о постигшем горожан несчастии. Тем временем, к ратнику присоединился давешний юродивый и заорал что было мочи:
  - Немцы в Кукуе колдовством занимаются! Лизка Лямкина на войско наше порчу навела!
  Услышав обвинения, толпа покачнулась. Многие горожане и без того косо глядели на сильно разросшуюся в последнее время иноземную слободу, а уж имя Елизаветы Лямке и вовсе у всех было на слуху. Сказывали, что под ней ходили все московские ростовщики, благодаря которым она наживала баснословные барыши. Еще был слух, что она околдовала самого государя, отчего собственно государыня с царевичем отказывались приезжать из немецкой земли в Москву. Конечно, вслух такое не говорили, потому как на съезжую никому не охота, да разве шило в мешке утаишь? Так что слова юродивого пали на хорошо подготовленную почву.
  - Бить немцев! - Закричали одни.
  - Пожечь Кукуй, - Вторили им вторые.
  - Лизку Лямкину на кол! - Надрывались третьи.
  Женщины тем временем обогнули толпу и добрались, наконец, до своего возка. Начавший было уже беспокоиться приказчик, взятый вместо кучера, помог им устроиться и взмахнул кнутом.
  - Но, мертвая! - прикрикнул он на кобылу и немудренный экипаж тронулся.
   - Мыслимое ли дело, что в Москве творится, - озабочено продолжил приказчик, обернувшись к Авдотье, - дал бы бог благополучно до дому добраться.
  - Уж и не говори, Платон, - согласилась с ним хозяйка. - И чего мы только сюда поехали, в слободе бы в церковь сходили...
  - Истинная правда, хозяюшка, - закивал головой слуга.
  - Надо Лизку предупредить, - вдруг выпалила Машка.
  - О чем это?
  - А то сами не слышали, что бунтовщики кричали? Чего доброго разорят Кукуй и Лямкиных спалят.
  - Тебе то какая печаль?
  - Да как ты можешь так говорить? - Возмутилась девушка, - я чаю Ваня не обрадуется, узнав что с маленькой Мартой несчастье приключилось!
  - Ты опять государя Ваней зовешь, - разозлилась мать, - да и слышала, поди, что про него толкуют?
  - А врут они все. Не могли ляхи Ваню побить. Пронского того может и побили, вот они и кричат со страху!
  - Больно умная стала.
  - Аленушка, а ты что же молчишь? - Машка с надеждой обернулась к боярышне.
  - Я тоже так думаю, - ровным голосом ответила та, - все хорошо с государем будет. А Лямкину предупредим, вот вернемся домой, так я сразу холопа туда пошлю. От нас-то до Иноземной слободы всяко ближе, чем от монастыря.
  - И то верно, - с готовностью поддержала Вельяминову Авдотья и строго посмотрела на младшую дочь.
  В трактире, принадлежащем чете Лямке, царило затишье. Большинство жителей Кукуя составляли наёмные солдаты и офицеры царских полков большинство из которых ушли в поход. Постояльцы разъехались, посетителей было немного, и толстуха Ирма справлялась с ними одна. Впрочем, эти проблемы мало беспокоили хозяйку заведения. Уже очень давно главным источником прибыли для нее были деньги, которые она давала в рост. Среди ее клиентов случались купцы, которым не хватало оборотного капитала, дворяне, не имевшие средств на покупку снаряжения, и множество другого народа нуждавшегося в звонкой монете. Обычно ее клиенты старались вовремя расплатиться со своим заимодавцем, что неудивительно помня о покровительстве, оказываемом ей государем. Но с тех пор как он ушел в новый поход, денежный ручеек стал слабеть. К тому же, как раз сегодня миновала неделя, как истекал срок погашения кредита выданного одному весьма знатному боярину и госпожа Элизабет Лямке начала не на шутку беспокоиться. Поэтому, убедившись с утра в отсутствии срочных дел, она приказала закладывать карету. Надо сказать, что экипаж, принадлежащий Лизхен, служил источником зависти для многих представителей имущего класса столицы. Выписан он был из Бремена для торжественной встречи государыни, которая так и не состоялась. Иван Федорович тогда сильно разозлился и в сердцах подарил карету своей любовнице. Правда ездила она в ней не часто, но на сей раз повод казался весьма достойным. Принарядившись, женщина придирчиво посмотрела на себя в зеркало. Оно было невелико и держащей его Ирме пришлось обходить хозяйку с разных сторон, чтобы она могла полюбоваться своим отражением. Наконец фрау Лямке осталась довольной увиденным и кивком поблагодарила служанку.
  - Сегодня ваша милость выглядит особенно хорошо, - попыталась подольстится к ней толстуха, - жаль, вас не видит наш добрый кайзер!
  Упоминание об Иоганне Альбрехте не доставило Лизхен удовольствия и она с досадой посмотрела на служанку, стараясь по-быстрому придумать какую-нибудь грязную и неприятную работу для нее.
  - Мамочка ты куда? - Отвлекла ее внимание от кровожадных мыслей дочь.
  - Мне нужно отлучиться по делам, дитя мое, - фрау Лямке постаралась сказать это как можно мягче, но у нее плохо получилось.
  - Можно мне с тобой? - неожиданно спросила Марта.
  Вопрос девочки сбил ее с толку. Дело в том, что Лизхен недолюбливала дочь, хотя и старалась всячески это скрывать. Когда она забеременела, ей страстно хотелось родить герцогу-страннику сына, чтобы привязать его к себе. Увы, но родилась девочка, которую он к тому же велел против ее воли наречь Мартой. Юная маркитантка не знала, что это имя для него значит, а все непонятное ее злило. Но хуже всего то, что несносное дитя с самого рождения проявляло совершенно неуместное упрямство. Стоило государю взять маленькую Марту на руки, как она тут же начинала надрывно плакать, заставляя его вернуть ребенка матери или Фридриху. В общем, госпожа Лямке была уверена, что именно поведение дочери послужило причиной охлаждения их отношений и, хотя девочка всячески тянулась к матери, та ее частенько, причем совершенно непроизвольно, отталкивала.
  - Не стоит брать девочку в эту поездку, - пробурчал Курт, пришедший сказать, что экипаж готов.
  - Кажется, я не спрашивала вашего мнения! - неожиданно резко ответила ему Лизхен, обычно не грубившая мужу. - Хорошо, дитя мое, если вы обещаете вести себя пристойно, я возьму вас.
  Маленькая Марта захлопала в ладоши от радости и, скача на одной ножке, бросилась обнимать мать, а та, досадуя на себя, что повинуясь минутному раздражению согласилась, строго сдвинула брови. Старый Фриц, увидев что Лизхен берет с собой в поездку дочь, ни слова не говоря, пристегнул к поясу шпагу и, прихватив с собой пистолет, устроился на козлах. Курт, поглядев на это, только хмыкнул в ответ и принялся помогать жене и Марте садится в карету. Затем тоже вооружился и сел рядом со стариком.
  - Ты думаешь, это понадобится? - буркнул он, берясь за вожжи.
  - Кто знает, - пожал тот плечами Фридрих, - лучше истекать потом, чем кровью.
  Щелкнул кнут, и карета, увлекаемая парой крепких лошадок, тронулась со двора. Толстуха Ирма помахала рукой хозяевам и, не успев их проводить, бросилась запирать трактир, благословляя про себя хозяйку, взявшую с собой дочь и освободившую таким образом служанку. Соседский конюх давно кидал в ее сторону масленые взоры, и служанка не собиралась упускать удобный момент. Стражники, охранявшие ворота без проволочек выпустили экипаж госпожи Лямке и скоро его колеса загремели по бревенчатым мостовым Москвы. Кареты, тем более такие, редко встречались в столице. Даже самые знатные бояре передвигались по ее улицам верхом в сопровождении конной челяди. Поэтому всякому встречному-поперечному было ясно, кто именно едет. Одни просто сторонились, некоторые глухо бранились, но большинство просто провожали экипаж недобрыми взглядами и шли дальше по своим делам. Остановились они перед двором князя Лыкова, и спрыгнувший с козел Курт постучал в ворота рукоятью кнута. Выглянувшему холопу было заявлено, что госпожа Лямке желает видеть боярина. Тот помялся и бросился докладывать хозяину о нежданном визите.
  Для Бориса Михайловича визит фрау Лямке оказался полной неожиданностью. Дело в том, что у него были гости, которых он предпочел бы никому не показывать, а двор полон вооруженными людьми. Однако царская фаворитка не тот человек, перед которым можно просто закрыть ворота и боярину волей-неволей пришлось идти ее встречать.
  - Гут морген, ваше сиятельство, - проворковала Лизхен, обворожительно улыбаясь, - рада видеть вас в добром здравии.
  - И тебе здоровья, госпожа Лямкина, - пробурчал в ответ Лыков.
  - Не правда ли, любезный князь, погода нынче стоит великолепная!
  - Грех жаловаться, Лизавета Федоровна, дает Господь погожих денечков.
  - Как здоровье, светлейшей княгини?
  - Премного благодарны за участие, а Анастасия Никитична в добром здравии.
  Борис Михайлович еще некоторое время обменивался любезностями с фрау Лямке, пока она, наконец, не перешла к делу.
  - Любезный князь, мне право же очень неловко беспокоить вас по такому пустяку, но я с прискорбием хотела бы напомнить вашей милости, что срок выплат истек...
  - Да помню я, Елизавета Федоровна, и переживаю безмерно, что таковая оказия случилась, только и ты меня пойми. Пора то военная, поиздержался я, ратных людей снаряжая-то. Уж не взыщи, а только я сам к тебе собирался отсрочки просить.
  - О, прекрасно понимаю вас князь, и со своей стороны готова на любую отсрочку, чтобы только быть полезной такому важному господину, как ваше сиятельство. Однако хочу заметить, что деньги одолженные вашей милости принадлежат не только мне...
  - Ничего, подождут твои немцы.
  - Вы несомненно правы, князь... точнее были бы правы, если бы эти средства действительно принадлежали жителям Кукуя. Увы, но боюсь, что вы ошибаетесь в этом вопросе, и я, как бы мне это ни было неприятно, должна повторить нижайшую просьбу о погашении кредита. Поскольку особы являющиеся собственниками этих средств совершенно не отличаются терпением.
  - Это, какие же такие особы? - хмыкнул боярин.
  - Увы, мой господин, не все имена прилично называть вслух, особенно в таком низменном деле, как ростовщичество. Однако неужели вы и впрямь думаете, что скромная трактирщица могла одолжить такую сумму из своих средств? Наш добрый кайзер скоро вернется, и вряд ли ему будет приятно узнать о случившемся между нами недоразумении.
  - Оно так, - не стал перечить Лыков, - да только когда еще он вернется то? Глядишь к тому времени я денег и раздобуду. Из вотчин моих вести вполне благоприятные, овсы вот уродились на славу.
  - Недобрые вести? - Спросила Лизхен.
  - Недобрые, - подтвердил Борис Михайлович, - прибыли ратники из-под Можайска, сказывают - побили нас там.
  - Сильно побили?
  - Да пес их разберет! Одни сказывают, что совсем погибель царскому войску пришла, другие все и вовсе молчат и богу моляться...
  - До Можайска всего сто верст, - задумчиво заметила маркитантка, - если бы поражение было настолько велико, это было бы уже известно...
  - Да и так известно, просто до вашей слободы не дошло еще. Конечно, про то, что все войско погибло, князь Пронский врет. Не может такого быть! Однако видать, что урон понесли не малый.
  - Князь Петр Пронский?
  - Ага, он самый. А что он тебе и той персоне многозначительной тоже задолжать успел?
  - Нет, ваше сиятельство, с князем Пронским мне вести дела не доводилось.
  - Ну и славно, а то ненадежный он человек.
  - Благодарю за совет.
  - Не за что, Елизавета Федоровна! И это, ты бы голубушка, сидела бы пока в Кукуе... народишко в последнее время какой-то злой в Москве, далеко ли до греха. Уж мы в Думе велели стрелецкому голове Максимову караулы перед вашей слободой усилить. Там безопасно будет.
  - Вы думаете, может дойти до...
  - Береженного бог бережет, госпожа Лямкина.
  - И то верно. Что же загостилась я тут у вас, любезный князь. По здравому рассуждению, я подумала что деньгам лучше пока побыть у вашей милости. А как успокоиться...
  - Тогда и рассчитаемся, - закончил за нее боярин.
  Проводив Лизхен к карете, Борис Михайлович вернулся в терем и едва не налетел на притаившегося за дверью Телятевского.
  - Ишь ты, царскую суку, ровно царицу во дворе встречаешь, - почти прошипел он.
  - Для того чтобы тебя или кого из твоих людей ненароком не увидели, - парировал боярин.
  - Хитер ты князь, - продолжал, не слушая его дворянин, - у Лизки Лямкиной денег занять, на то чтобы ее же и...
  - Молчи дурень! - строго прервал его Лыков.
  - Я-то может и дурень, а только и ты того и гляди сам себя перехитришь!
  - О чем ты?
  - Сам поди знаешь... Сколько еще ждать можно?
  - Сколько скажу, столько и будешь ждать!
  - Мочи нет уже, ждать! Того и гляди либо Романовские ищейки схватят, либо Мелентий сыщет.
  - Либо Михальский, - подлил масла в огонь боярин.
  - Что ты с меня жилы тянешь, - взвыл Телятевский, - бунтовать надо! Королевичу Владиславу царством Московским поклониться...
  - А если Ванька Мекленбургский верх возьмет?
  - Как возьмет?
  - Эх, кулема! Кабы ты больше в походы ходил, а не по Костромским лесам разбойничал, так знал бы, что с Петьки Пронского воевода, как с дерьма пуля! То, что его ляхи побили, так в этом ничего удивительного и нет, а вот то, что они государя так же одолели... ой врет, князенька.
  - Ишь ты как заговорил, - изменившимся тоном прошептал опальный дворянин, - только что Ванька был, а то вдруг государем стал!
  - А ты донеси на меня, - насмешливо посоветовал ему Лыков.
  - Если поймают молчать не стану! - Огрызнулся тот.
  - Ну и дурень, меня ты все одно не потопишь, а я тебя выручить тогда уж точно не смогу.
  - А что, коли молчать буду, выручишь?
  - Выручу! - твердо пообещал боярин. - В самом худом случае в Сибирь поедешь. Повоеводствуешь в городках тамошних. Людишек там мало и все тати как на подбор не хуже тебя.
  - Не простят меня, - замотал головой Телятевский, - точно знаю.
  - Мелентия боишься? Правильно делаешь, только хвор он, не сегодня, так завтра Господь приберет, а без него кто подтвердит, что ты на него напал?
  - Ладно, - махнул рукой дворянин и, сгорбившись, пошел к выходу.
  У дверей он обернулся и, изобразив поклон в сторону хозяина дома, тут же вышел вон. Но едва оставшись один, выпрямился и в глазах его сверкнул неукротимый огонь.
  - Хитришь князь, - прошипел он, - и вашим и нашим хочешь хорошим быть. Да только не бывает эдак. Попомнишь меня ужо!
  Боярин, проводив взглядом своего гостя и ответив легким кивком на поклон, тут же встал и направился в горницу племянника Дмитрия. Княжич в последнее время ходил мрачный, на вопросы отвечал односложно и постоянно о чем-то напряженно думал. При виде дяди он вскочил, почтительно поклонился, но хмурое выражение лица его не изменилось.
  - Ты, Митя, я чаю засиделся без дела? - Ласково обратился к нему Лыков.
  - Готов служить тебе, дядюшка, - тусклым голосом отвечал тот.
  - Да службишка-то невелика. Возьми коня и пяток холопов и поезжай в Кукуй. Только что туда карета поехала с особой одной, так боюсь кабы худа не случилась.
  - Какое худо?
  - Да мало ли, может колесо сломается, а может тати нападут... Особа сия у меня была, так не хорошо будет если до места не доберется. Ты парень хваткий, если что и приключится, так справишься. Только не мешкай.
  - Как повелишь, - поклонился Щербатов и двинулся выполнять поручение.
  На душе у молодого человека и впрямь было не спокойно. Довольно быстро разобравшись, что дядя его занят делами, которые трудно назвать иначе, чем измена, Дмитрий задумался. С одной стороны, не все перемены произошедшие в последнее время на Руси ему нравились. С другой, многое менялось к лучшему. Служба в драгунах, показавшаяся ему в первое время невыносимой, постепенно пришлась по нраву, появились приятели. Только вот сейчас они добывают славу в походе, а он занят непонятно чем. А ведь мог бы при удаче вернуть семье честь и положение. А выслужившись, можно было подумать и о сватовстве к Алене Вельяминовой. Конечно, брат ее в чести у государя, однако же и Щербатовы род не из последних. Неужто не отдаст? Эх, мечты-мечты!
  Борис Михайлович, как оказалось, словно в воду глядел. Карета, о которой он говорил, и впрямь попала в беду. Колеса на ней, правда были целыми, вот только лежала она на боку, а вокруг собралась целая толпа народа и явно не для того чтобы помочь. Правда два довольно рослых немца умело орудуя шпагами ухитрялись держать ее на расстоянии. Один из них - старик с развевающимися седыми волосами, ловко махая клинком заставил всех отступить, а второй тем временем помогал женщине выбраться наружу. "Так вот какая особа" - успел подумать Дмитрий, как прозвучал выстрел и высокий старик упал.
  - Бей колдунов, - раздался истошный крик и толпа тут же захлестнула второго немца и его спутницу.
  Похолодев внутри от мысли, что не успеет, Щербатов ударил шпорами своего коня и громко гикая, налетел на творивших разбой. Вместе с не отстававшими от него холопами они на полном скаку влетели в людскую массу и разогнали их плетями. Увы, было уже поздно. Оба немца лежали бездыханными, а в красивой немке едва теплилась жизнь. Впрочем, теперь было трудно понять, была ли она прежде красивой. Все лицо ее было в кровоподтеках, один глаз заплыл, а рот разорван. Дмитрий в отчаянии наклонился к ней и услышал, как она прошептала ему:
  - Ретте майне тохтер.*
  Не поняв ни слова, но, каким то звериным чутьем сообразив, что она сказала, княжич заглянул в карету и увидел на дне ее съежившуюся от страха девочку лет пяти. Схватив ребенка на руки и прижав ее голову так, чтобы она не видела, что случилось с ее матерью, Щербатов вылез наружу и наткнулся на горящие безумием глаза Телятевского. Лыковские холопы хорошо его знавшие позволили ему и его людям приблизиться.
  - Отдай мне ее, - прошипел дворянин.
  - Не отдам, - решительно отказался Дмитрий и вдруг нашелся, - князь Борис Михайлович велел ее привезти!
  - Врешь!
  - Пойди, спроси у него.
  Глаза бунтовщика на мгновение потухли, но затем на лице проснулось понимание, и безумный взгляд снова ожил.
  - Бей немчуру! - заорал он своим спутникам и побежал в сторону иноземной слободы.
  Сообщники с радостными криками последовали за ним, а следом потянулись и остальные. В Москве разгорался бунт.
  -------------------
  *Спаси мою дочь. (нем.)
  Немного отъехав от места происшествия, Дмитрий велел холопам возвращаться назад, а сам погнал коня прочь. Поначалу он не разбирал дороги, но опомнившись, сообразил, что дорога привела его на знакомую улицу в стрелецкой слободе. То, что девочку нельзя отдавать в руки дядюшки, молодой драгун прекрасно понимал. Но вот что с ней делать самому? Пропустив в нерешительности тарахтевший по бревенчатой мостовой колесами возок, княжич вдруг услышал знакомый насмешливый голос:
  - Ой, гляньте-ка, какой кавалер, - звонко воскликнула Машка, заметившая Щербатова. - Не иначе опять что-то потерял!
  Тот обернулся и обомлел, на возке сидели горожанки, в одной из которой он с изумлением узнал лишившую его сна боярышню Вельяминову. Правивший повозкой мужик, подозрительно косясь на драгуна понукал лошадку и они непременно проехали бы мимо, но молодой человек стряхнул оцепенение и неожиданно хриплым голосом выдавил из себя: - помогите!
  - Чего тебе? - Строго спросила Алена, также узнавшая незадачливого ухажера.
  - Помогите, - повторил Дмитрий, и распахнул полу плаща, открыв доверчиво прижавшуюся к нему девочку.
  - Что это? - Воскликнула Авдотья и велела вознице остановиться.
  - Девочка, - выдавил из себя княжич.
  - Да уж вижу, что не кошка, непутевый, взял то ее где?
  - Спрятать ее надо.
  - Это еще зачем? - Нахмурилась стрельчиха, - неужто украл дитя, да еще в немецкой одеже...
  - Да господь с вами, напали на ее родных тати, еле отбил. Опасаюсь теперь, как бы не нашли...
  - Да это же Марта! - Закричала Машка.
  - Какая такая Марта?
  - Как какая, - изумилась девочка глупому вопросу, - Лизки Лямкиной дочка!
  - А ты почем знаешь?
  - А вот знаю!
  - Это точно она? - Строго спросила Алена у Щербатова.
  - Она, - наклонил голову княжич.
  - А мать ее где?
  - Говорю же - тати напали...
  - А сам ты там, как оказался?
  - Случайно...
  - Ну-ка давай ее сюда!
  Драгун не прекословя отдал девочку боярышне. Та, бог знает что себе вообразив, громко заплакала, но Алена тут же обняла ее и принялась успокаивать.
  - Что в городе то творится? - встревожено спросила Авдотья.
  - Бунт, - коротко ответил Дмитрий, - кто-то народ баламутит. Кричат что немцы государя предали и пошли Кукуй громить.
  - Охти! Да это же близко совсем...
  - Иноземную слободу хорошо охраняют, - рассудительно заметила Алена, продолжая качать девочку, - как бунтовщиков отобьют, так они в разные стороны кинутся - грабить. Могут и до нас дойти.
  - Спаси и сохрани Царица небесная! Да неужто нас не защитят?
  - Кабы здесь батюшка был, - снова подала голос Машка, - так он бы враз всех татей разогнал, а так...
  - Надо в дом быстрее возвращаться, там и стены помогут, - прервала их боярышня и обернулась к княжичу, - а тебе, добрый молодец, спасибо, что дитя уберег. А теперь скройся и никому об том ни говори, даже под пыткой. А когда государь вернется, тогда и откроешься. Но только самому государю, или брату моему. Михальскому еще можно, или Пушкареву, а больше ни-ни! Даже если на съезжую угодишь!
  - Все сделаю, как скажешь, Алена Ивановна, - поклонился тот.
  - Ступай с богом!
  - А ты почему думаешь, что он на съезжую угодить может? - Удивленно спросила Авдотья, проводив глазами ускакавшего драгуна.
  - Да потому что полк его в войске государевом, а сам он за чем-то в Москве оказался, - пожала плечами девушка. - Да еще и рядом с Лямкиной, когда на нее напали.
  - Так может по службе...
  - Вот там и спросят, что за служба такая.
  - Это что же, Лизку убили? - Снова влезла в разговор Марьюшка.
  - Ой, а ведь и верно, горюшко то какое, - запричитала стрельчиха, но затем резко остановилась и накинулась на дочку: - а ну говори, откуда ты знаешь, как Лизкина дочка выглядит?
  - Мне Ваня показывал, - независимо ответила ей она, но на всякий случай отодвинулась ближе к Алене.
  - Сколь раз тебе говорено, окаянная, - начала выговаривать ей мать, - не зови эдак государя...
  - А он мне разрешил!
  - Выпорю!
  ***
  У деревни Ярцево в шестидесяти верстах от Смоленска наши войска снова повстречались с поляками. Ну, как повстречались, Корнилий со своим отрядом гонял их днем и ночью, не давая ни минуты передыха. Озлобившиеся ляхи даже несколько раз пытались устроить ему засаду, но всегда с одним и тем же результатом. Всякий раз, когда мучимая жаждой мести польская кавалерия шла в атаку, ее встречали картечные залпы и ряды спешенных драгун, а по флангам били рейтары и поместная конница. Так мы разгромили уже три небольших вражеских отряда, но королевичу пока что удавалось избегать встречи с нами.
  Наконец, в один прекрасный день, нам повстречались не беглецы, ускользнувшие из-под Можайска, а хорошо организованное, хоть и небольшое войско. Как оказалось это были подкрепления, возглавляемые великим литовским канцлером Львом Сапегой и рефендарием Александром Гонсевским. В какой-то момент показалось, что вот-вот разгорится новая битва, но канцер и едущие с ним сенаторы уже знали о поражении своей армии и потому были настроены весьма миролюбиво. Посланные ими парламентеры сообщили, что паны комиссары желали бы приступить к обсуждению мирного договора. Как говорят в народе: "худой мир лучше доброй ссоры" и я, покобенившись для виду, немедля дал свое царственное согласие. Надо сказать, что мир мне нужен был ничуть не меньше чем ляхам, правда, на мое счастье, они об этом не знали. Тревожные известия из Москвы, где творилось что-то непонятное и с юга, откуда огненным валом катилась армия Сагайдачного, заставляли меня торопиться. К тому же авангард моего воинства был совсем не велик, впрочем на мое счастье они об этом не знали. Как бы то ни было, переговоры начались. Заседать в избе, освобожденной от хозяев, высокие договаривающиеся стороны не пожелали, так что посреди деревни был устроены большой навес, где и происходили переговоры. По обеим сторонам его были поставлены наскоро сколоченные столы для членов делегаций. Охрану осуществляли спешенные кирасиры и гусары, напряжённо поглядывающие друг на друга.
   От Речи Посполитой переговорщиками выступили сам канцлер Сапега, каменецкий епископ Новодворский, сохаческий каштелян Плихта, ну и начальник Московского гарнизона во время оккупации пан Гонсевский, куда же без него. Руководителем нашей делегации выступил ваш покорный слуга.То есть, я с недовольным видом сидел в кресле и поглядывал на господ сенаторов, как будто собирался их съесть, но в последний момент мне помешали. Сами переговоры вел окольничий Вельяминов и освобожденный из плена думный дьяк Ртищев, Первушка ради такого дела утвержденный в должности секретаря вел протокол, а толмачом служил однорукий Лопатин. Как водится во время подобных переговоров, польская сторона для начала выкатила мне целую бочку претензий. Тут было все: и узурпация московского трона, и "незаконный" захват Смоленска, и "разбойничий" набег на Ригу, и крайне неблагородная расправа с Чаплинским и вообще негуманное отношение к пленным. Терпеливо выслушав весь список обид нанесенных гордой шляхетской республике, я зевнул и громко сказал Вельяминову:
  - Никита, как до дела дойдут, разбуди меня.
  - Его царское величество и королевское высочество, великий государь, царь и великий князь, а так же великий герцог Мекленбурга, желает выслушать мирные предложения от своего брата короля Сигизмунда! - Велеречиво перевел мою речь Лопатин.
  Поляки, разумеется, прекрасно поняли, что именно я сказал, но сделали вид, будто все идет как надо. Как и ожидалось, умеренностью их первое предложение не отличалось. Моему герцогскому и королевскому высочеству предлагалось по доброй воле уступить трон королевичу Владиславу, вернуть Речи Посполитой Смоленск, Белую и еще с полдесятка захваченных у них городов и крепостей. Кроме того выплатить контрибуцию и вернуть всех пленных. За это мне обещали свободный проход в Мекленбург.
  - Никита, - воскликнул я, ухмыльнувшись от подобной наглости, - спроси у господ сенаторов, где это меня так сильно разбили, что высказывают такие претензии?
  - Ясновельможный пан герцог, - воскликнул Сапега, - именно такие инструкции дал мне наш всемилостивейший и христианнейший король.
  - Ну, то, что наш брат Сигизмунд головой скорбен не новость, - сочувственно покачав головой, отвечал ему я, - но вы господа-сенаторы до сих пор считались людьми не глупыми. А если это так, то к чему этот балаган?
  - А какие бы условия посчитали бы справедливыми ваше королевское высочество?
  - Мое царское величество, - подчеркнул я свой титул, - было бы совершенно удовлетворено следующими условиями. Все что мое - мое! То есть все земли, города и крепости, которые я взял на шпагу, включая Смоленск, Чернигов, Белую и так далее, остаются в составе русского царства отныне и навсегда. Равно, это касается Риги и земель в Ливонии занятых моим братом королем Густавом Адольфом. Пленные обмениваются по формуле всех на всех, за исключением тех, кто пожелает остаться на службе в своем новом отечестве. Если Речь Посполитая в вашем лице, согласится заключить с моим царством оборонительный союз против татар и осман, то я согласен отказаться от контрибуции. В противном случае, я полагаю справедливой сумму не менее чем в пятьдесят тысяч талеров единовременно и еще столько же частями в течение пяти ближайших лет.
  
  Услышав мои требования, особенно в части касающейся выплат, сенаторы поперхнулись и только епископ Адам Новодворский ошеломленно выдохнул:
  - Вы требуете контрибуции в сто тысяч злотых?!
  - Вы тоже думаете, что это мало? Вы правы, ваше преосвященство, обычно я оперирую несколько большими суммами, но снисходя к бедственному положению Речи Посполитой, склонен проявить милосердие.
  Пока господа комиссары переглядывались, Гонсевский заинтересовано спросил, что я понимаю под оборонительным союзом от турок?
  - Это означает, - любезно пояснил я, - что если на наши пределы нападут подданные османского султана, то храброе воинство Речи Посполитой должно прийти к нам на помощь.
  - А если на наши?
  - Вот тут, в зависимости от обстоятельств.
  - Что вы имеете в виду?
  - Ну, если извечные враги христианского мира - османы, нападут на вас желая искоренить истинную веру, то мы непременно придем на помощь к своим братьям полякам. А вот если война будет спровоцирована неуемными аппетитами некоторых магнатов, вмешивающихся в дела подвластных султану государств, то мы умываем руки.
  - То есть, мы вам помогать обязаны, а вы нам нет?
  - Ну, не хотите же вы, чтобы я воевал за интересы Потоцких, пытающихся посадить на трон в Яссах своих ставленников - Могил?
  - Боюсь, это предложение неприемлемо.
  - Ну, нет, так нет. Давайте вернемся к обсуждению размеров контрибуции.
  - Это неслыханно! Мы находимся на вашей земле, а не вы на нашей!!! Кроме того, вы упомянули Чернигов, а он, слава Создателю, занят польскими войсками.
  - То, что вы признаете ту землю моей, уже хорошо. Что касается второго пункта, то это недолго исправить.
  - Вы угрожаете нам?
  - Предупреждаю, пан Гонсевский. Пока, только предупреждаю. Право же, я никогда не хотел этой войны, и ее ход не доставляет мне не малейшего удовольствия. С тех пор, как меня избрали царем, я всего лишь обороняюсь и возвращаю земли, незаконно отторгнутые у моего царства. Сам же я совершенно не желаю чужих территорий ибо дарованная мне божьим провидением страна и без того обширна и богата.
  - Ваш набег на Ригу не выглядел обороной, - прищурился рефендарий.
  - А разве я получил хоть пядь земли в Ливонии?
  - Вы получили миллион злотых!
  - Гнусная клевета! Эти мерзкие бюргеры обманули меня и заплатили едва ли половину этой суммы. К тому же большая ее часть была выплачена настолько некачественной монетой, что мне даже неудобно признаваться в своем промахе. Поэтому предупреждаю сразу, если мы договоримся о контрибуции, то я буду настаивать на тщательнейшей проверке, как веса монет, так и содержания в них драгоценного металла.
  - О, могу успокоить ваше королевское высочество, в этой проверке не будет необходимости.
  - Мы заключим союз?
  - Нет конечно, просто вы в любом случае не получите ни гроша!
  - Вы не поверите, но именно так мне сказал рижский бургомистр при нашей первой встрече.
  - Тот, который обманул вас при расчете?
  - Да, именно он. К сожалению, он теперь подданный моего брата короля Густава Адольфа и я не могу его повесить. Все-таки мы союзники.
  - Я смотрю, - усмехнулся Сапега, - союзники не поспешили вам на помощь.
  - Вы правы, ясновельможный пан, однако с подобного рода договорами частенько происходит странная вещь. Пока союзник терпит поражения, об них никто не вспоминает. Но стоит ему одержать победу, как все сразу же вспоминают о своих обязательствах. Особенно если от их выполнения ожидаются некие преференции.
  - Вы надеетесь на помощь короля Швеции?
  - Я надеюсь на ваше благоразумие, господин канцлер. Король Сигизмунд считает себя еще и королем свевов, готов и вендов* и это заблуждение уже стоило Речи Посполитой Риги и значительной части польской Лифляндии. Ваш королевич Владислав с чего-то вбил себе в голову, что он еще и русский царь. И из-за этого множество храбрых шляхтичей осталось в поле под Можайском. Поэтому я спрашиваю вас, не слишком ли дорого вам обходятся амбиции этой семейки?
  - Но Владислав действительно имеет законные права на Московский трон.
  - Ухо от селедки имеет ваш королевич, а не права на престол и вы это знаете. А еще вы знаете, что он не просто так поспешил в этот поход, не дождавшись вас. Он хотел стать царем без вашей помощи и получить абсолютную власть. И если бы ему это удалось, то когда он стал бы еще и вашим королем, я бы и ломаного гроша не поставил за шляхетные вольности.
  - Вы очень откровенны, ваше королевское высочество, и мне это нравится. Я тоже буду с вами откровенен. Вы одержали одну из самых выдающихся своих побед, признаю это. Но Речь Посполитая может выставить в поле еще не одну такую армию. И даже сейчас к Москве движется войско Сагайдачного, так что, вполне возможно, это была последняя ваша победа.
  - Большая часть этого войска - сброд, умеющий только грабить. Они могут доставить немало неприятностей, это верно, но они не принесут вам победы. Казаки пройдутся по моим землям подобно саранче, я в ответ направлю к вам подвластных мне татар. Это может продолжаться довольно долго, но будет ли в этом хоть какой-нибудь прок? Давайте просто заключим мир и покончим с этим. Я вернусь в Москву, вы к себе...
  -------------------------
  *Титул шведского короля.
  - Вы так торопитесь вернуться в Москву? - Громко спросил неожиданно подошедший Калиновский.
  Ксендз был одет как мирянин, и выглядел довольно при этом довольно непрезентабельно, но все равно, его появление было для меня крайне неприятным сюрпризом, поскольку я был уверен, что он находится при Владиславе и им не удалось еще соединиться с сенаторами. Впрочем, неожиданности только начинались. Вслед за Калиновским показались несколько рослых гайдуков, тащивших носилки на которых восседал королевич. Костюм его в отличие от священника, был в порядке, но лицо сильно бледным и, похоже, что он сильно страдал от раны.
  - Видите ли, святой отец, - отвечал я с немного натянутой улыбкой, - все дело в том, что я никогда не видел слона.
  - Слона?! - Не смог сдержать удивления священник, но я уже приветствовал польского принца.
  - Рад видеть вас живым, кузен. Надеюсь, вы не слишком пострадали?
  - Благодарю, - сухо отвечал он, - как вижу, вы падение с лошади пережили лучше, чем я.
  - Вы правы, ваше высочество, уже через несколько минут после падения, я вел своих солдат к победе.
  - Да, в тот раз вы божьим попущением одолели нас, - с горечью промолвил принц и поморщился от боли.
  - Вы все же не здоровы, кузен, у вас есть лекарь?
  - Пустяки, - отмахнулся он, - у меня достаточно сил, чтобы принимать участие в переговорах. Кстати, о каком слоне вы вели речь?
  - Видите ли, ваше высочество, я ожидаю, прибытия персидских послов, которые в числе прочего везут мне в подарок от шаха несколько диковинных зверей. Им пора бы уже прибыть, а тут вы со своим глупым походом...
  - Понимаю-понимаю, - сочувственно вздохнул ставший рядом с королевичем ксендз, - слон это действительно важно. Он ведь может чего доброго пострадать во время бунта.
  - Бунта? - широко поднял брови Сапега.
  Не знаю, откуда этот проклятый священник получал вести, но судя по всему, его информаторы не даром ели свой хлеб. Услышав о них, сенаторы приободрились и стали поглядывать на меня с нескрываемым злорадством.
  - Боюсь, вас неверно информировали, - с деланным равнодушием отозвался я, - в Москве действительно были некоторые беспорядки, но они уже закончились.
  - Вы уверены?
  - Ну, конечно, я отправил в столицу вызволенных мною из плена русских воевод. Шеина, князя Трубецкого и других важных персон и волнения сразу же успокоились. Они кстати и были вызваны ложными известиями о том, что вы расправились с нашими пленными. Узнав об этом, москвичи страшно возбудились и потребовали ответить такими же мерами. Они отчего-то немного недолюбливают поляков. Впрочем, я полагаю, пан рефендарий помнит об этом. Не так ли?
  - Надеюсь с нашими пленными все благополучно? - напряженно спросил Владислав, вскинув на меня глаза.
  - Разумеется, - пожал я плечами, - они ведь не в Москве, а в совершенно других городах нашего царства. И пока им ничего не угрожает.
  - Слава Езусу, - откинулся тот на спину и закрыл глаза. Похоже, ему и впрямь было нехорошо.
  - Господа сенаторы, - обратился я к переговорщикам, - ваш сюрприз удался, но он может стоить здоровья или даже жизни вашему королевичу, посему я полагаю, для первого дня достаточно. Предлагаю продолжить завтра. Впереди ночь и у вас есть время обдумать ситуацию и привести ваши желания в соответствие с вашими возможностями, но хочу сказать сразу, есть один пункт, в котором я не уступлю. Я настоятельно требую возвращения царских и церковных реликвий украденных и вывезенных вами из Московского кремля!
  С этими словами я решительно встал и, коротко кивнув в сторону носилок принца, двинулся к выходу. Сенаторы тоже поднялись и, поклонившись мне в вслед, озадачено переглянулись.
  - Я говорил вам, что его высочеству стоит поберечь себя, - со сдержанным гневом стал выговаривать Калиновскому Сапега.
  - Это было желание королевича, - парировал тот, - к тому же, нам явно удалось вывести из себя мекленбургского дьявола. Он определенно не ожидал нас тут увидеть!
  - Это точно, - усмехнулся подошедший к ним епископ Новодворский, - он даже перестал разыгрывать этот глупый фарс.
  - О чем вы?
  - Я о поведении герцога. Он только что разбил наши войска, а ведет себя будто... я даже не знаю с кем его сравнить! Пожаловался на то, что его обманули рижане, и тут же сказал, что ожидает помощь шведов. А закончил требованием вернуть какие-то сокровища. Ей богу, я решительно ничего не понимаю!
  - Все очень просто, - с улыбкой отвечал ему Калиновский, - герцог оказался в крайне сложной ситуации и, растерявшись, делает одну ошибку за другой.
  - Или тянет время, ожидая прибытия подкреплений, - хмыкнул Гонсевский.
  - Вы думаете? - Встрепенулся Сапега.
  - Я почти уверен, что он что-то задумал и потому ломает перед нами комедию.
  - Имперский князь ломает комедию?
  - Именно, только смеяться будем не мы с вами.
  Вскочив в седло и двинувшись прочь из деревни, я на минуту остановился и подозвав к себе свитских, с раздражением спросил.
  - Где Михальский?
  - Не ведаю, государь, - отозвался Вельяминов, - второй день от него вестей нет.
  - Плохо, без него тут шляется кто хочет, как у себя дома.
  - Господь с тобой, все пути перекрыли, мышь не проскочит, птица не пролетит...
  - Ага, а Владислав этот, откуда взялся?
  - Да пес его знает, латинянина этого. Может они давно тут?
  - Нет, он с войсками был... ладно, разберемся. И это, передайте О´Конору, чтобы навестил болящего.
  - А может господь его и без врачебной помощи приберет?
  - Да кабы... тьфу, пропасть! Я хотел сказать, полегче на поворотах, он мне родня все же, через жену. Надо куртуазность проявить, сиречь - вежество! Ты мне лучше вот что скажи, откуда этот чертов Калиновский, про бунт в Москве ведает?
  - Вестимо откуда, от соглядатаев...
  - Каких еще соглядатаев?
  - Да мало ли у тебя латинских выкормышей в академии...
  - Подожди, ты про Игнатия что ли?
  - А про кого еще, природный иезуит, а ты его к обучению юношества приставил.
  - Но-но, ты опять царской воле перечишь?
  - Прости, государь, ты спросил, а я ответил.
  Я некоторое время молчал, старательно сдерживая раздражение. Неприязнь Никиты к проректору Славяно-Греко-Латинской академии новостью для меня не была. Но пока что укорить бывшего падре Игнасио было абсолютно не в чем. Преподавал он на совесть, в подозрительных связях замечен не был, да и заменить его по большому счету было пока не кем. Ученые греки, приезжавшие время от времени в Москву, больше чаяли серебра, а не просвещения. Да и фанариоты,* по моему мнению, были ничуть не лучше иезуитов.
  ------------------------
  Фанар. - Греческий квартал в Стамбуле. Резиденция Константинопольского патриарха.
  - Государь-надежа, не вели казнить, вели слово молвить, - отвлек меня от размышлений чей то крик.
  Обернувшись я увидел человека одетого в причудливую смесь польского и русского костюмов, пытающегося миновать охрану. Это у него плохо получалось, потому что кирасиры из моей свиты встали на его пути стеной.
  - Кто таков?
  - Помещик здешний, - сорвал он с головы шапку, - Тимошка Шушерин. Нижайше прошу у вашего величества милости!
  - Ну, говори, - позволил я.
  - Пресветлый и ясновельможный государь, - начал тот, путая польские и русские обороты. - На одну только вашу справедливость уповаю...
  - Дело говори!
  - Конечно-конечно, ваше царское и королевское величество, не во гнев вам будь сказано, но я действительно здешний законный пан, а дьяки вашей милости, не хотят этого признавать и я вынужден влачить жалкое существование и не имею возможности услужить вашему величеству, так как мне этого бы хотелось!
  - Ты чего-нибудь понял? - удивленно спросил я Вельяминова.
  - Да понять-то немудрено, - усмехнулся окольничий. - Дворянин сей, в войске королевича был, а теперь, значит, амнистию получил, и поместье свое назад желает.
  - Да как это было обещано в грамоте, - с готовностью подтвердил помещик, к которому на мгновение вернулась способность понятно выражаться.
  - Раз обещал - значит вернут.
  - Это если тут никого другого не испоместили.
  - Как можно, - заверещал Шушерин, - это есть моя вотчина! У меня и грамоты на сей счет имеются.
  - Ну-ка, покажи, что у тебя за грамоты.
  Дворянин помялся и, вытащив из висевшей на боку сумы берестяной футляр, достал оттуда пергамент и с опаской подал Вельяминову. Тот не стал изображать из себя грамотного и тут же передал документ Ртищеву. Дьяк мельком глянул в документ и ухмыльнулся.
  - Что там смешного?
  - Да как же, государь, ты только погляди, кем сия грамотка выдана.
  - И кем же?
  - Королем Жигимонтом, в лето 1610 от Рождества Христова.
  - Теперь понятно, почему ее дьяки не признают, - засмеялся Никита.
  - Так что с того, - округлил глаза Шушерин, - разве государь не обещал признать все пожалования прежних государей?
  - Ты говори, да не заговаривайся! - Строго прикрикнул на него Вельяминов, - когда это Жигимонт нашим законным государем стал?
  - Но польский круль то он законный...
  Это заявление показалось нам таким забавным, что мы дружно рассмеялись над насупившимся владельцем села.
  -А скажи мне, любезный, - спросил я, отсмеявшись, - не знаешь ли ты, как сюда проник королевич со свитой?
  - Знаю, - пожал плечами тот, - я сам их сюда провел.
  - Как это?
  - Да так, пан Калиновский попросил и даже заплатил немного пенензов, а я знаю здесь каждую кочку, не то что тропинку.
  - И ты после этого не постеснялся ко мне прийти?
  - Конечно, ведь пан ксендз сказывал, что ему скоро надо будет обратно...
  - Хм, а скажи мне, дружок, хочешь ли ты снова получить эту чудную деревню в свое владение, уже по моей грамоте?
  - Хочу, ваше величество!
  - Тогда ты знаешь, что делать.
  - Да уж, сказано, что простота хуже воровства, - со смешком сказал Никита, когда я закончил переговоры с Шушериным.
  - Не скажи, Никита Иванович, не прост сей помещик. Ой, не прост!
  Небольшие отряды поляков и литвин, оставшиеся для блокады Смоленска, не могли контролировать все пути ведущие в город, а поэтому тамошний воевода Прозоровский, хоть и с опозданием, но получал все необходимые известия. Узнав, что войско королевича разбито, князь ненадолго задумался. В общем, его было не в чем упрекнуть. Город он удержал, на польские посулы не поддался, а то, что они на приступ не пошли... так на все воля Божья! Что же до того, что он до сих пор не сделал ни одной вылазки... так это недолго и исправить. Впрочем вышедшие ранним утром из Смоленска ратники не нашли рядом с городом противника. Враги тоже узнали о поражении своей армии и не стали искушать судьбу. Князь-воевода, отрядив гонца к царю с известием об одолении супостата, тут же двинулся в погоню.
  Немногочисленные польско-литовские отряды, уцелевшие после можайского сражения, уходили в сторону Литвы. Еще совсем недавно бравые шляхтичи ехали по этим местам в составе большого и сильного войска. Каждый вечер после тяжелого ратного труда, они отдыхали в богатых шатрах. Устраивали пиры, во время которых кичились друг перед другом своим богатством и знатностью. Многочисленная челядь только и думала как бы угодить своим хозяевам и ловила каждое слово, каждый жест, исходивший от господ. А теперь они возвращались домой как бесприютные странники, прячась от погони. Проклятые московиты постоянно преследовавшие их, налетали то с одной стороны, то с другой, и польские ряды таяли как снег по весне. Несколько попыток контратак кончились плачевно. Многие шляхтичи, решив что в одиночку пробраться домой будет проще, бежали, бросив своего предводителя. Войска Прозоровского, Валуева и Михальского, казалось, были со всех сторон, а отряд королевича как в воду канул.
  В густой чаще леса остановились трое таких беглецов. Один из них - довольно толстый шляхтич, пошарил по сумкам и, достав небольшой сверток, предложил содержимое своим товарищам.
  - Возьми, Янек.
  Корбут с благодарностью принял у него пищу и обратился к третьему спутнику, в котором довольно трудно было признать теперь первую красавицу при дворе королевича Владислава - панну Агнешку Карнковску.
  - Вам надо поесть, - тихо промолвил он, обращаясь к девушке.
  - Спасибо, - так же тихо ответила она, - но я так устала, что не могу есть.
  - Вам нужно подкрепить свои силы.
  - Зачем?
  - Чтобы жить.
  - Зачем мне теперь жить? Я навеки опозорена, Владислав меня бросил, а отец умер, да еще и остался без достойного погребения. Мне теперь одна дорога - в монастырь! Да еще и найдется ли среди них хоть один, чтобы принять такую как я грешницу.
  - Не говорите так!
  - Но ведь это же, правда. Моя жизнь кончена и лучше бы мне умереть прямо здесь...
  - Если вы умрете, то и мне незачем жить.
  - Почему?
  - Потому что я... - замялся молодой человек, - потому что...
  - Что, Янек?
  - Прошу простить меня, что я лезу не в свое дело, - не выдержал пан Криницкий, - да только разве вы не видите, что бедный Ян сохнет по вашей милости! Конечно, вы привыкли общаться с королевичем и его придворными, где уж вам заметить любовь простого шляхтича, служащего у вашего отца. Но только мне он как сын, а потому я не могу спокойно смотреть, как он мучается.
  - Это правда? - широко распахнула глаза девушка.
  Покрасневший как вареный рак Корбут смог только обреченно кивнуть, а пан Адам продолжал свою речь.
  - Да, конечно же, правда! Говоря по совести, я совершенно не одобряю эту его сердечную склонность и надеялся, что она со временем пройдет, да только видать судьба у него такая. Конечно, он бедный сирота и не пара для вашей милости, однако и у него есть сердце, и оно скоро разорвется глядя на вашу холодность. И если есть в вас хоть капля христианского сострадания, так прогоните его прочь от себя, чтобы он не видел вас более и не мучился.
  - Что ты такое говоришь, пан Адам! - Вскричал парень, ошарашенный его речами, - да я жизнь готов отдать, чтобы только быть рядом с панной Агнешкой и дышать с ней одним воздухом. Видеть ее, знать, что она жива и не надо мне в жизни большего счастья.
  Разгорячившийся молодой человек вскочил перед своим пожилым приятелем, и принялся высказывать ему все что думает, переходя иной раз на крик. Наконец, выговорившись, он обернулся к девушке и застыл как громом пораженный. Панна Агнешка закрыв лицо руками горько плакала.
  - Езус Мария, - воскликнул Янек, - неужто вашу милость так оскорбили мои слова?
  - Нет, что ты, просто я думала, что после всего того что со мной случилось, на меня ни один шляхтич не посмотрит иначе как с презрением.
  - Что вы такое говорите, да разве найдется на всем белом свете такой человек, которому пришло бы в голову презирать вас!
  - Ты просто очень добр, Янек, на самом деле моя жизнь кончена. Я дурная женщина и никому не нужна. Надеюсь, я смогу вымолить у Господа прощение.
  - Простите, панна Агнешка, - снова вмешался в разговор Криницкий, - а только теперь вы говорите глупости. Оно, конечно, нехорошо, что с вами приключилась такая беда, да только вы еще молоды и рано вам себя хоронить. К тому же, не в укор будь сказано вашей милости, но покойный пан Теодор был человеком практичным и оставил вам изрядное наследство. Так что бедствовать вы уж точно не будете, а если вздумалось бы вам выйти замуж, так охотников нашлось бы столько, что едва уместились бы от этой поляны, до самого Вильно. Конечно, женихи эти будут не первый сорт, да и вряд ли станут любить вашу милость как мой бедный Янек, но уж устроить свою жизнь вы точно сможете.
  Спешное бегство и полное лишений путешествие оставили свои следы на прекрасном лице панны Карнковской. Волосы ее были грязны и спутаны, румянец на щеках сменила болезненная бледность, а текущие из глаз слезы оставили на давно не мытом лице грязные полосы. Но глаза... глаза ее оставались прежними. Они умели быть лучистыми как утреннее солнышко и колючими как льдинки, теплыми как погожий летний денек и холодными как февральская вьюга. Но теперь эти глаза были полны необычайной горечи, и всякого взглянувшего в них непременно защемило бы сердце.
  - Вы не понимаете, - глухо сказала она, отвернувшись, - я ношу под сердцем ребенка. Я беременна от ...
  - Молчите, - прервал ее Корбут и, опустившись рядом на колени, снял шапку. - Одно ваше слово, и нас обвенчают в первом же встреченном нами костеле. Клянусь вам, кого бы ни послал вам Господь, я воспитаю этого ребенка как своего собственного. Клянусь вам также пресвятой девой Марией, что ни словом, ни помыслом никогда не упрекну вас ни в чем.
  Девушка с изумлением посмотрела на стоящего перед ней на коленях молодого человека и, как видно, не знала, что ему ответить на эти слова. Неизвестно сколько бы они так молчали глядя друг на друга, но их снова прервал пан Адам. Вероятно, старого циника так растрогали эти слова, что он отвернулся, чтобы скрыть заблестевшую в глазах слезу, а заодно не видеть шапки Янека и не прикидывать какие ветвистые рога могут украсить ее в будущем, но через минуту он встревоженным голосом сказал своим спутникам.
  - Янек, дружок, и вы - прекрасная панна, уж простите, что я мешаю вам, а только мы здесь не одни. Если мы немедля вскочим в седла и поскачем прочь, то может Господь и смилуется над нами.
  Молодые люди послушались Криницкого и вовремя. Едва они оказались в седлах, с другой рядом раздался треск сучьев и на поляну начали выезжать московские ратники. Троим беглецам, не оставалось ничего иного, как ударить шпорами бока своих измученных долгим путешествием коней и попытаться спастись, поминутно рискуя быть выброшенными из седел хлестким ударом ветки. Впрочем, лошади их преследователей тоже были не свежими, и какое-то время погоня шла на равных. Однако лес скоро стал редеть и преследователи, которых было человек двадцать, стали догонять их, окружая при этом и улюлюкая. Отчаявшаяся Агнешка уже готова была просить Янека, чтобы он лишил ее жизни, избавив тем самым от нового плена, но бешенная скачка не давала ей вымолвить и слова. Погоня была уже совсем рядом и, казалось, ничто не сможет спасти беглецов, как вдруг перед ними оказалась немаленькая речка. Не колеблясь, бросились они в ее воды, решившись, что лучше утонуть, чем попасться своим врагам. Но на их удивление, преследователи и не подумали лезть в воду, а развернулись и, нахлестывая коней, поскакали назад. Это странное поведение объяснялось просто, на другом берегу уже строились гайдуки в одинаковых жупанах, раздувая на ходу фитили своих ружей. За ними были видны горячащие коней панцирные казаки, а также несколько пышно одетых шляхтичей.
  - Само провидение послало вас нам на помощь, ясновельможные паны, - воскликнул Криницкий, выбравшись на берег. - Скажите мне ваши имена, чтобы я до конца жизни поминал их в своих молитвах!
  - Я ольшанский староста(?) Якуб Храповицкий, - отозвался их предводитель. - Сердечно рад, что вам удалось спастись, панове. А как вас прикажете называть?
  - Меня зовут Адам Криницкий, шляхтич герба Вовк (?), а это мой юный друг Ян Корбут и...
  - И его невеста, - закончила за него тяжело дышащая панна Агнешка.
  - Невеста? - Удивился польский военачальник. - Неподходящее тут место, чтобы гулять с невестами.
  - Покажите нам где тут ближайший костел, - воскликнул счастливым голосом Янек, и мы тут же исправимся!
  Из кустов на другом берегу, за ними пристально наблюдали два русских ратника. Один из них - добрый молодец, косая сажень в плечах, в рейтарских доспехах, кусая губы, смотрел на поляков, как будто стремясь разобрать их лица. Второй постарше, в стеганном тягиляе, бегло окинув взглядом готовых с боем гайдуков с досадой сказал своему товарищу:
  - Савушка, какого нечистого мы с тобой тут высматриваем? Неровен час, латиняне решат таки на наш берег перейти, что тогда делать будем!
  - Ничто, дядюшка, - пробасил в ответ рейтар, - бог не выдаст, свинья не съест! Должен я ее найти, сердцем чую рядом она.
  - Прокляну, - не слишком уверенным тоном посулил ему дядюшка.
  - Все одно не отступлюсь, - набычился в ответ племянник.
   - Да что ты будешь делать! Господь ведь от тебя раз за разом беду отводит, а ты за ней сам, будто телок за титькой...
  - Протасовы от своего никогда не отступались!
  - Ладно, поглядим. А сейчас айда к Михальскому, расскажем про ляшский отряд.
  На следующий день, сенаторы явились на переговоры без королевича. О´Конор ходивший к нему, сообщил мне, что у Владислава воспалилась нога, и он плохо себя чувствует, иногда погружаясь в забытье. Поляки, убедившись, что он иноземец, разрешили ему осмотреть высокопоставленного пациента и оставить для него снадобья. Давали они их королевичу или нет неизвестно, но мой лейб-медик собирался навестить его сегодня же вечером. На сей раз, был мой черед удивлять противника. Едва мы уселись на свои места, я сделал знак и шестеро поддатней в черных расшитых серебром кафтанах сквозь расступившуюся толпу охраны внесли гроб с телом Ходкевича. Сразу после сражения, едва его опознали, я приказал принять меры к сохранению тела. Пьер сразу заявил, что средств для бальзамирования у него при себе нет, поэтому останки прославленного полководца просто залили медом. Едва сенаторы поняли, что именно им принесли, они тут же поднялись со своих мест и обступили со всех сторон гроб.
  - Какой выкуп вы хотите? - Хрипло спросил Гонсевский.
  - Ян Кароль Ходкевич, был храбрым воином и достойным противником, - покачал я в ответ головой, - я хочу лишь, чтобы его тело было предано земле, со всеми причитающимися почестями.
  - Весьма достойные намерения, - покивал епископ Новодворский, - я сам отслужу заупокойную мессу по пану гетману.
  - Тогда мы можем быть спокойными за его душу.
  - Ваше королевское высочество, - начал епископ, видимо приободренный моими словами, - под Можайском, очевидно, пало много храбрых воинов, чьи души также нуждаются в напутствии служителя истинной церкви. Нельзя ли организовать их отпевание по обряду Римско-Католической церкви?
  - Нет ничего проще, ваше преосвященство, как только мы закончим переговоры, вы сразу же сможете вернуться к исправлению обязанностей пастыря. Обещаю, что вам не будут чинить препятствий.
  - Да, это очень похвально, но когда мы их закончим?
  - Все в ваших руках, святой отец. Я свои условия вам озвучил. Вы производите впечатление неглупого человека, а потому не можете не понимать, что они очень умерены. Видит бог, я не желаю продолжения этой войны и хотел бы ее как можно скорее прекратить.
  - Но мы не обсудили множество важных вопросов, - возразил внимательно прислушивавшийся к нашим словам Сапега.
  - Какие именно?
  - Э... вопрос принадлежности титула московского царя.
  - Не вижу, что тут можно обсуждать. Есть только один законный царь и это я.
  - Но королевич Владислав...
  - Лежит при смерти, - перебил я его. - Этот титул оказался неподъемной ношей для юного принца. Неужели вы хотите смерти вашего королевича?
  - Нет, но...
  - Тогда что мы обсуждаем?
  - Но мы не можем отказаться от титула за Владислава.
  - Ну и не отказывайтесь. Так и напишите на его могиле - "здесь лежит несостоявшийся русский царь, умерший из-за упрямства своих сенаторов".
  - Вы невозможны, ваше высочество...
  - Правильно говорить: "ваш величество", - перебил я канцлера.
  - Мы не признаем вас царем!
  - Послушайте, ясновельможный пан канцлер, ваш королевич привел сюда двадцать тысяч войска. Половина из них погибла или попала в плен, а другая разбежалась. Не далее как вчера вечером, я получил известия, что Прозоровский рассеял отряды блокирующие Смоленск, а Валуев окружил и посек больше тысячи беглецов из-под Можайска. Ваше упрямство лишь увеличивает число жертв этой никому не нужной войны. Заметьте ваших жертв. Вы можете признавать меня царем, можете не признавать. Суть от этого не меняется. Именно я являюсь единственным законным русским монархом и вы ничего не можете с этим сделать. Если вы не желаете вести переговоры, что же, ничего не поделаешь - будем воевать. Можем начать прямо завтра.
  - Но мы послы!
  - Да ладно! И где же, позвольте спросить, ваши верительные грамоты? Почему вы пришли вместе с армией вторжения? Ей богу, я не вижу ни малейших оснований полагать, что на ваши милости распространяется дипломатическая неприкосновенность. Пока идут переговоры, вас, разумеется не тронут. В случае заключения мира - тоже. А просто так, уж не обессудьте.
  Господа сенаторы оказались в крайне неудобном положении. Дело в том, что пока они столпились у гроба покойного гетмана, мне принесли кресло, в которое я уселся. Они же продолжали стоять у гроба, а вернуться на свои места им было неудобно. Я же и не думал приглашать их сесть, откровенно забавляясь их неудобством.
  - У нас есть грамоты, удостоверяющие наши полномочия, - попробовал возразить Сапега.
  - Вот как, и к кому же они адресованы?
  - Вам, ваше королевское высочество.
  - Кому-кому?
  - Великому герцогу Мекленбурга.
  - Вот и поезжайте с ними в Мекленбург. Право же, не понимаю, что вы делаете с этими документами на среднерусской возвышенности.
  - Где? - выпучил глаза канцлер.
  - Посреди Русского царства, - чертыхнувшись про себя, пояснил я.
  - Мы не знаем никакого русского царства! - Окрысился глава польского посольства. - Есть Великое княжество Русское, входящее в состав нашего государства и есть варварское Московское царство, которое вы вероломно захватили.
  - Вот значит, как вы заговорили? Что же, видит бог, я этого не хотел. До свидания, господа, на сегодня переговоры окончены, а завтра их продолжат пушки.
  - Погодите, ваше королевское высочество, - попробовал привлечь мое внимание Новодворский.
  - Вы что-то хотели, ваше преосвященство?
  - Пан герцог, но ваши условия неприемлемы! - Заявил он почти жалобным голосом.
  - В какой части?
  - Мы не будем платить контрибуцию!
  - Значит по поводу Смоленска, Чернигова и прочих городов возражений нет?
  - Нет, то есть - есть... то есть, - совершенно запутался епископ. - У нас нет таких полномочий от сената Речи Посполитой.
  - Как вам не стыдно! Пытались выдать себя за полномочных послов, а на самом деле...
  - Но мы и есть полномочные послы.
  - Послушайте панове, если вы прибыли послами, то давайте заключать договор. Условия я вам озвучил. Если же вы явились чтобы воевать... я распоряжусь, что бы вас погребли согласно вашему сану.
  Оставшись одни, сенаторы с тревожным видом обступили Сапегу. Тот явно чувствуя себя не в своей тарелке, пытался смотреть в сторону, но куда бы он ни устремлял взгляд, отовсюду на него с укором глядели глаза панов-комиссаров.
  - Что вы на меня так смотрите? - глухо спросил канцлер.
  - Вам не следовало так разговаривать, с герцогом, - выразил всеобщее мнение Гонсевский.
  - Я знаю, - тяжело вздохнул тот в ответ, - но он меня вынудил.
  - Верно, вы сделали ровно то, что он хотел. Вы оскорбили его в присутствии множества людей, после того как он великодушно и благородно вернул нам тело пана гетмана для погребения. Теперь он в своем праве.
  - Вы думаете, он пойдет на крайние меры?
  - Это война, пан канцлер, в ней не бывает крайних и не крайних мер.
  - Но мы - послы!
  - Нет, ясновельможный пан, мы вели подкрепление к войску покойного гетмана. У нас укрылся после поражения раненый королевич. Герцог ясно дал нам понять, либо мы послы и принимаем его требования, либо мы воюем и вае виктис*.
  - Паны сенаторы, - окликнул их командовавший почетным караулом ротмистр, - прошу прощения, что прерываю ваши милости, но московиты отпустили нескольких наших.
  - Кого наших? - Не понял Гонсевский.
  - Ну, я хотел сказать, пан рефендарий, нескольких пленных шляхтичей.
  - Приведите их сюда, - велел Сапега.
  Повинуясь приказу, караульные скоро подвели к сенаторам нескольких человек, в некогда нарядных, но теперь совершенно оборванных одеждах.
  - Кто вы, панове?
  - Вы не узнаете меня? - глухо спросил самый молодой из них, поправляя повязку на лбу.
  - Пан Адам Казановский? - С трудом узнал его канцлер.
  - Да, это я, а также пан Бартоломей Ленцкий и пан Юницкий.
  - Откуда вы?
  - Из московитского плена, как видите. Герцог сказал, что королевич Владислав очень плох и, возможно, ему станет легче, если он увидит меня. Поэтому он любезно...
  - Черт бы побрал этого мекленбургского дьявола и его любезность! - Не выдержав заорал канцлер. - Сначала он пообещал угостить нас ядрами из своих пушек, а теперь проявляет милосердие к раненому королевичу.
  - Он и вправду так плох? - Встревожено спросил Казановский.
  - Все в руках божьих, - вздел руки к небу Новодворский, - а скажите, пушки герцога и вправду так страшны, как о них говорят?
  - Ваше преосвщенство, - выступил вперед Ленцкий, - я служу уже много лет и дрался с немцами, турками, шведами и, конечно же, московитами, но никогда не видел ничего страшнее. Не знаю, какой демон научил герцога и его людей этой премудрости, а только если они примутся за ваш лагерь хорошенько, то он и часа не продержится.
  - Как вы попали в плен?
  - После поражения нашего войска под Можайском, мы отходили к Литве, но на нас обрушился этот проклятый перебежчик Валуев. Нас было почти тысяча и никому не посчастливилось уйти. Я лишь чудом выжил.
  - А вы, - обернулся Гонсевский к Юницкому.
  - Я отступал в отряде пана Казановского старшего, возглавившего войска после смерти Ходкевича и исчезновения его высочества. Мы уже почти добрались до Литвы, как нас перехватили войска Прозоровского.
  - Кому-нибудь удалось уйти?
  - Не знаю, я был ранен в самом начале дела, и не видел чем все кончилось, однако слышал от московитов, что какой-то части наших жолнежей удалось спастись и добраться до границы. Там стоит отряд Храповицкого, и они не рискуют соваться слишком уж близко.
  - Пан Якуб верен себе, - хмыкнул канцлер, - обещал, что не выступит против герцога и стоит на рубежах. Ладно, ступайте в лагерь, господа, вам надо отдохнуть.
  - Шах и мат!
  - Вы что-то сказали, пан Гонсевский?
  - Шах и мат, - повторил рефендарий с мрачным видом.
  - О чем вы?
  - Вы не играете в шахматы, пан канцлер?
  - Играю, но при чем тут это!
  - Иоганн Альбрехт, или как там теперь его зовут, поставил нам шах и мат.
  - Каким образом?
  - Если бы эти трое были больны чумой, они нанесли бы куда меньше вреда.
  - Да почему? Вы говорите загадками!
  - Никаких загадок, пан канцлер, просто не пройдет и часа, как даже последний кашевар в нашем лагере будет знать, как смертоносна мекленбургская артиллерия и, что все наши войска уничтожены московитами. Никакого боя завтра не будет, ибо наши же жолнежи потащат нас к герцогу заключать мир.
  Закончив переговоры, я направился в наш лагерь, где тут же приказал собраться всем командирам полков. Те, впрочем, ожидали моего вызова и вскоре собрались.
  - Что у тебя Рутгер? - Без лишних предисловий, обратился я к Ван Дейку.
  - Пушки готовы, припасов к ним довольно, - лапидарно отозвался голландец.
  - У тебя Анисим?
  - Все готово, государь, - хитро ухмыльнулся Пушкарев, - как солнце сядет, разожжём столько костров, что ляхом небо с овчинку покажется. Подумают, что вся ногайская орда к нам на помощь пришла.
  - Корнилий?
  - И мы готовы, ваше величество, - поклонился мой бывший телохранитель, - ни одна мышь не проскочит.
  - Угу, королевич с этим проклятым ксендзом немного крупнее мышей, но проскочили!
  - Меня здесь не было, - пожал плечами Михальский.
  - Не гневайся, государь, - пробасил Вельяминов, - на свою беду сюда Владислав пробрался. Ладно ведь все получилось.
  - Может и так. Про запорожцев вести есть?
  - Есть, как не быть! Прорвались проклятые через засечную линию и хотели уже дальше идти, да прослышали про то, как ляхи под Можайском оконфузились, да и встали.
  - Выжидают, чем дело кончится?
  - Конечно! Это же такое крапивное семя, хуже татар.
  - Хуже, не хуже, а просто так их отпускать нельзя.
  - Позволено ли мне будет спросить ваше величество, - подал голос Корнилий, - что вы хотите предпринять?
  - Сам не знаю, - пожал я плечами, - надо бы и поучить панов-атаманов, чтобы в другой раз и носа не казали в нашу сторону. Однако так, чтобы не переусердствовать. И лучше всего, что бы брат мой Сигизмунд, а также все сенаторы в Речи Посполитой были уверены, что казаки их предали и со мной сговорились.
  - Раз так, - усмехнулся Михальский, - то и делать ничего не надо. Сейчас в Польше начнут решать, кто же виноват в поражении и лучшей кандидатуры, чем Сагайдачный им не найти.
  - Ты думаешь?
  - Конечно, казаки ведь для большинства магнатов и шляхтичей как кость в горле. Особенно когда стоит мир. Вот если случается война с турками или татарами, тогда про них вспоминают, дают им льготы, расширяют реестр, а как только гроза проходит - тут же забывают про свои обещания.
  - Это верно, - поразмыслив согласился я, - самих себя обвинить не с руки, а вот Сагайдачного, за то что не поспел к сражению, в самый раз.
  - Может его к нам переманить, - прищурился Пушкарев.
  - Нет уж, - засмеялся я, - хватит с меня одного прохиндея!
  - Грех тебе так говорить, царь батюшка, - состроил умильную рожу Анисим, - уж я ночи не сплю, все думаю, как твоей царской милости услужить.
  План наш полностью удался. Едва занялся рассвет, из польского лагеря прискакали парламентеры, уведомившие мое царское величество, что ясновельможные паны-комиссары согласны на все мои условия и готовы подписать мирный договор. Польско-Литовская сторона соглашалась вернуться к довоенным границам и вернуть все захваченные ранее русские земли. За мной признавался царский титул, а в договоре вместо привычной для поляков Московии было написано - Русское царство. Согласны они были на обмен пленными, а также контрибуцию. Последняя была заявлена как компенсация за похищенные из Кремля ценности. Правда, Александр Корвин Гонсевский клялся, что среди вывезенного в Польшу имущества не было шапки Мономаха, но взамен, они соглашались уступить "Московскую корону" изготовленную для Владислава. После заключения мира, мы еще раз встретились с ним. Королевич был все еще плох, хотя его состояние, по словам О´Конора, внушало куда меньше опасений, нежели при первом визите.
  - Прощайте, кузен, - сказал я лежащему в кровати королевичу, - надеюсь, в другой раз мы встретимся в более приятной обстановке.
  - Как знать, - отозвался он слабым голосом, - может в следующий раз, я буду более удачлив.
  Намек на нашу стычку во время боя был более чем прозрачен, но я лишь улыбнулся в ответ.
  - Благодарю вас, - продолжал Владислав, - за то, что вы отпустили моего друга, пана Адама.
  - Не стоит, кузен, вряд ли он смог бы быть мне полезен в той же степени, как вам.
  - Могу я задать вам один вопрос?
  - Сколько угодно, друг мой.
  - Скажите, - королевич неожиданно приподнялся и с жаром спросил, - ведь это вы были тогда?
  - О чем вы?
  - Это вы - фон Кирхер?
  - Не знаю, о каком фон Кирхере вы толкуете, - усмехнулся я, - однако хочу дать вам совет. Осмотрительнее набирайте свои войска и уж конечно следите за порохом.
  --------------------------
  * Vae victis - горе побежденным (лат.)
  **Эта история описана во второй книге серии: "Великий герцог Мекленбурга"
  Эх, слышали бы вы, каково били колокола на звонницах московских храмов, когда встречала столица царское войско! Видели бы вы, как радостно встречали государя его жители! Нет, не были вы тогда в Москве, а то бы и детям и внукам своим рассказывали о том, как праздновала православная Русь победу над извечным врагом. Вышли царскому войску навстречу и стар и млад. Впереди в парадных ризах шло духовенство, за ним следом разодетые в богатые шубы и горлатные шапки бояре и прочий служивый люд чином поменьше. А простого народу и вовсе море целое было. На всех заборах и деревьях стаями сидели вездесущие мальчишки. Купцы, мастеровые, крестьяне приехавшие в столицу на торги, просто обыватели - все вышли встречать. Мужики, бабы, молодые парни и девки, всем было любопытно взглянуть хоть одним глазком на государя и его армию. И то сказать - было на что посмотреть! Кирасиры в блестящих и рейтары в вороненых латах, драгуны и солдаты в одинаковых заморских одеждах. Стрельцы в цветных кафтанах и с бердышами на плечах.
  Государь, увидев духовенство, спешился и, приложившись к вынесенной ему иконе долго и усердно молился, а вместе с ним и все его воинство, а также и весь встречающий люд. Бояре тоже молились, мелко крестясь и перешептываясь между собой.
  - Ишь ты, мир заключил, - негромко, но так, что многие расслышали, буркнул князь Лыков, - а думу-то боярскую и не спросил.
  - Ничто, - тут же отозвался Черкасский, - он еще найдет, что спросить... и с кого!
  Многие из присутствующих про себя поежились, иные ухмыльнулись, но вида не подали ни те, ни другие, продолжая стоять с постными лицами.
  - Что-то Михальского не видно, - озабоченно спросил Романов. - Где его антихриста носит?
  - Кто знает, - с деланным сочувствием отозвался Хованский, - может он уже у тебя на дворе?
  - Чего это вдруг? - Испугался боярин.
  - А кто до бунта допустил?
  - А чего это я допустил! - Окрысился тот, - я наоборот сразу же людей поднял и посек бунтовщиков...
  - Надо было Пронского вместе с людишками его имать и в железа, а то они языками трепали и до греха-то и довели народ.
  - Так посадили под арест князя Петра...
  - Поздно посадили! Вон сколько беды от их болтовни приключилось. Я чаю за Лизку Лямкину с дочкой государь спросит.
  - Вельяминов, чего-то волком глядит.
  - Твой бы терем подпалили, ты бы еще не так глядел.
  - Думаешь, знает уже?
  - Уж конечно, нашлось кому доложить.
  - Да ведь потушили терем!
  - Так то стрельцы потушили, когда бунтовщиков от слободы отогнали, а не ты. А уж куда его сестра делась и вовсе никто не ведает.
  - Ой, беда-то какая...
  Закончив молиться, я встал и направился к стоящим кучкой думцам. Те ни слова не говоря повалились в ноги и уткнулись бородатыми рожами в землю. Стоящий рядом Никита, казалось, был готов кинуться на них с саблей, но сдержался. За спинами бояр выросли стремянные стрельцы во главе с Анисимом и лица их не выражали ничего доброго.
  - Встаньте, - коротко велел я.
  Бояре стали подниматься, причем одни не чуявшие за собой особой вины сразу же, другие еще бы повалялись, пережидая царский гнев. Дождавшись пока все встанут, я спросил:
  - Ну, рассказывайте, что у вас тут приключилось?
  - Виноваты кругом, государь, - выступил вперед Черкасский, - не доглядели. Ратники побитого Пронского, как в Москве появились, так стали кричать сукины дети, что иноземцы тебя предали, оттого и замятня приключилась. Одни с дуру на Кукуй напали, других нечистый на стрелецкую слободу понес.
  - Иноземная слобода стенами огорожена, - сумрачным голосом заметил я.
  - Так ее и не взяли, - вступил в разговор Романов. - Сначала стража отбилась, а потом и мы на помощь подошли.
  - А...
  - То в городе приключилось, - со вздохом ответил боярин на мой невысказанный вопрос. - На карету их напали. Видать по должникам ездили.
  - Девочку нашли?
  - Нет, государь, ищем покуда.
  - Так зачинщик - Пронский?
  - Нет. Он как узнал, что бунт приключился тоже со своими людишками бросился с бунтовщиками биться, да только поздно было уже.
  - А кто?
  - Ивашка Телятевский, чтобы ни дна ему, ни покрышки!
  - Нашли?
  - Прости государь, как сквозь землю провалился проклятый.
  - Не вили казнить, государь, вели слово молвить, - выступил вперед Лыков.
  - Говори, Борис Михайлович.
  - Моя то вина, - скорбно вздохнул князь. - Упустил главного супостата.
  - Как так?
  - На двор его напали тати, - пояснил Черкасский. - Большая драка была! Всех татей посекли, а главарь утек.
  - Племяша моего, молодого князя Щербатова, едва до смерти не убили, - снова подал голос Лыков.
  - А что это он не в полку был?
  - На линию его посылали по службе, - тихо сказал мне Никита, несмотря на горе ничего не забывающий и не упускающий. - Как вернулся, полк уже в походе был.
  - Что до твоего терема, Никита Иванович, то его стрельцы отбили и пожечь не дали. А вот где твои домашние укрылись пока не ведаю.
  В принципе, если не считать нескольких мелких деталей, обо всем произошедшем я уже знал. Кто-то умело воспользовался паникой возникшей после прибытия беглецов из полка князя Пронского и спровоцировал бунт. Иноземцев в Москве никогда особенно не любили, а уж после Смуты тем более. Так что призыв: - "бей немцев" упал на благодатную почву. Как это обычно бывает в таких случаях, сначала оставшиеся ведать город думцы впали в ступор, но затем пришли в себя и стали действовать. Взявшие на себя руководство Романов с Черкасским подняли оставшихся стрельцов с немногочисленными поместными и разогнали толпы бунтовщиков, после чего занялись сыском. Так что волнения довольно скоро прекратились, но вести о них распространились и едва не привели к печальным последствиям. Впрочем, взяв ситуацию под контроль, бояре тут же уведомили об этом меня и на переговорах с поляками это никак не отразилось. А возвращение в Москву отбитых у врага наших пленных окончательно принесло успокоение в сердца и мысли столичных жителей. Но все же меня не отпускала мысль, что есть во всей этой истории какая-то недоговоренность. Какая именно я еще не знал, но был уверен, что рано или поздно все равно докопаюсь до истины.
  - Ладно, не будем людям праздник портить, - вздохнул я, - все же не каждый день такие победы случаются. Пусть порадуются, а мы пока наведаемся тут...
  Бояре облегченно вздохнув понятливо закивали и бросились заниматься своими прямыми обязанностями. Затрубили трубы и войска двинулись внутрь города. Сначала кавалерия, затем повезли захваченные у врага пушки, причем рядом с ними шли глашатаи и громко крича, объясняли собравшимся, что это за орудия и при каких обстоятельствах они перешли в наши руки. Мы же с Никитой и Анисимом и небольшой свитой поскакали напрямую в Кукуй. Я больше не мог выдержать томительной неизвестности и хотел увидеть все своими глазами. Где-то в стороне гремели радостные крики, а мы, терзая бока наших коней шпорами, стремительно неслись к цели нашего путешествия.
  Завидев нас, часовые тут же открыли ворота и мы, не останавливаясь, промчались до самой лютеранской кирхи. Спрыгнув с коня, я ворвался внутрь и остановился как вкопанный. Посреди молельного зала, распространяя вокруг явственный запах тлена, который ничто не могло перебить, стояли три гроба. На нетвердых ногах я прошел к ним и, стиснув зубы, заглянул внутрь. В ближайшем ко мне, лежало тело Курта Лямке. Говоря по совести, глядя на него я не испытал особых чувств. Еще один солдат павший еще в одном сражении. Наверное, я становлюсь циником, а точнее давно им стал. В среднем покоилась Лизхен, и я задержался рядом чуть дольше. Похоже, над ее лицом хорошо потрудился бальзамировщик, но все равно были видны следы оставленные нападавшими. Постояв минуту, я двинулся дальше и тут мои ноги едва не подкосились. Старый Фриц лежал с таким невероятным спокойствием на лице, что казалось, будто он не умер, а лишь на минуту прилег отдохнуть от множества дел выпавших на его долю. Не в силах стоять, я опустился рядом с гробом и застыл.
  - Крепитесь, ваше величество, - раздался голос незаметно подошедшего патера. - Ваши близкие сейчас в лучшем из миров.
  - Это плохое утешение, святой отец, - пробурчал я ответ. - Мой Фридрих не заслужил такого конца.
  - Не говорите так, мой кайзер, - мягко возразил тот, - я хорошо знал старину Фрица и могу вам точно сказать, он был бы доволен. Старик всегда хотел умереть за вас и очень переживал свою немощь. Я был на месте, где все случилось и могу сказать, что это была славная битва. Они с Куртом не отступили ни на шаг и дрались до последнего, защищая госпожу Элизабет и маленькую Марту.
  - Может, вы еще скажете, где она?
  - Я не знаю где ваша дочь, но говорят, ее вырвал из рук нападавших и увез какой-то драгун. Я уверен, что она жива и скоро найдется.
  - Мне бы вашу уверенность, святой отец. Кстати, вы довольно живо рассказывали о последнем бое старого Фрица.
  - Я не всегда был священником, мой кайзер. Вы меня не помните, но я когда-то служил в том же эскадроне, где вы начинали службу.
  - Святоша Рудди?
  - Да, ваше величество, именно так меня и называли.
  - Вы были хорошим рейтаром.
  - Пастор из меня получился не хуже, - одними губами улыбнулся бывший наемник. - Это я настоял, чтобы их не хоронили без вас.
  - Вы все правильно сделали, отец Рудольф, но теперь предайте эти тела земле. Они заслужили покой.
  Договорив, я снял с пояса кошелек и бросил его священнику, после чего сразу же вышел. Ми спутники терпеливо ожидали меня, и я вдруг отчетливо увидел как осунулись и посерели лица Никиты и Анисима.
  - Про твоих то, что слыхать? - Спросил я у Пушкарева, припомнив внезапно, что его терем с лавкой стояли рядом с Вельминовским.
  - Поехали, посмотрим, - пожал плечами тот, - авось чего сыщем.
  - Ты деревянный чтоль, - скривился как от зубной боли Никита, - не чувствуешь ничего ровно чурбан.
  - Может и деревянный, - не стал спорить полуголова, и что-то в его безмятежном виде так меня удивило, что я ни секунды немедля вскочил в седло.
  Кривые улочки стрелецкой слободы были переполнены вернувшимися домой стрельцами и телегами из полкового обоза. Кое где навзрыд рыдали женщины, как видно оплакивая павших в бою. В других местах стрельцы деловито таскали с повозок привезенные домой трофеи, а в третьих уже рекой лилось хлебное вино, и раздавались разухабистые песни.
  Чернобородый Семен, получив разрешение от полусотника, прихрамывая, отправился домой. Лошади у него не было, так что добычу пришлось тащить на себе в перекинутом через плечо узле. Впрочем, последняя была не велика, и стрелец, отказавшись от предложенной ему помощи, бодро ковылял по улице. Поначалу по давней своей привычке бухтел, дескать, мало выделили за таковой-то поход. И то сказать, разве это доля для пораненного в сече? Два польских жупана не слишком испачканных кровью, несколько пар исподнего, да справные сапоги на немецкий манер! Всякий сведущий человек скажет, что это курам на смех и Семен не преминул излить желчь на товарищей деливших добычу. Однако с каждым шагом приближавшим его к дому, лицо служивого разглаживалось. Припрятанные им несколько драгоценных перстней срезанных с убитых, украшенный серебром кинжал, и, самое главное, полный кошель диковинных золотых монет приятно грели душу. "Корову куплю и лошадь. А лучше две коровы... хотя что там коровы, это же теперь можно в торговлю удариться, али еще чем заняться" - размышлял он над своей удачей, - "тут главное не обмишулиться и все хорошенько обдумать!"
  У ворот его никто не ждал, и стрелец снова почувствовал злобу. "Как же так, он раненый из похода с добычей, а домашним и горя мало!" Открыв калитку, он сбросил узел на землю и зычно заорал:
  - Эй, где вы там! Маланья, выдь сейчас же!!!
  Жена, худая женщина с поблекшим лицом испуганно выскочила на крыльцо и тут же с поклоном бросилась к мужу. За ней следом выбежали дети, но не кинулись к отцу, а нахохлившись, встали у двери, с тревогой наблюдая за происходящим. Пока мать с поклонами встречала своего кормильца, младший тихонько шепнул сестре:
  - Видать тятенька не пошел в кабак.
  - Значит, бить будет! - со вздохом отвечала старшая.
  - Что-то не ласково вы меня встречаете, - ощерился Семен на своих домашних, - даже Трезор не показался!
  - Издох Серко, - робко возразила ему жена.
  - Давно? - насторожился хозяин.
  - Вчера еще. Скулил бедолага и на амбар рычал, мы уж думали хорь там завелся...
  - Без собаки худо, - задумчиво протянул Семен, - того и гляди лихие люди залезут!
  - Да чего брать то у нас, - горестно вздохнула супруга, тут же вызвав гнев у мужа.
  - Но-но! Глянь, чего принес. А на завтра пойду к казначею, сказывали за поход, да за рану еще и серебра отсыпят...
  - Да ты ранен! - Переполошилась Маланья.
  - Нет, я на палку от нечего делать опираюсь, лучше иди на стол собери, а то отощал в походе, - с немалым раздражением в голосе отвечал ей Семен и обернулся к детям, - а вы, занесите пищаль с бердышом в дом, пока я гляну, кто там у нас завелся.
  - Да готово уж все...
  - Делайте что велено!
  Дети, ни слова не говоря, тут же кинулись и, подхватив отцовское вооружение и узел с тряпьем поволокли их внутрь дома.
  - Может еще и не станет драться, - шепнула сестра младшему, согнувшись от тяжести.
  Дав поручения домашним, Семен скорым шагом пошел в амбар. Хорек даже если и завелся, совершенно не интересовал стрельца. Главное было хорошенько припрятать драгоценную добычу, чтобы даже жена не знала о ней и никому не рассказала ненароком по женской своей глупости. Внутри было сухо и пахло и сеном. Задумавшись, куда бы лучше сунуть заветный кошель, стрелец на секунду застыл и тут же развернулся, уловив краем глаза какое-то движение. Рука его сама собой легла на рукоять сабли, но выхватить ее он не успел, поскольку в грудь уперлось дуло пистолета.
  - Не шуми, - очень тихо, почти шепотом прошипел стоящий перед ним человек, одетый в какую-то рвань.
  - Ты кто?!
  - Не узнал? - прошипел тот в ответ и, как-то по-змеиному ухмыльнулся.
  У стрельца в ответ совсем опустились руки, ибо на него смотрел ни кто иной, как всеми разыскиваемый Иван Телятевский. Мало кто бы теперь признал, в этом оборванце прежнего спесивого и богатого дворянина. Но Семен встречался с ним прежде и навсегда запомнил его лицо.
  - Укрой меня, - вкрадчивым голосом прошептал ему бунтовщик.
  - Да как же я тебя укрою? - Изумился тот, - тебя же все ищут!
  - А ты постарайся! Ведь ежели меня схватят, то я молчать не стану.
  - О чем ты?
  - Запамятовал, - в голосе Телятевского прорезалось ехидство, - так тебе палачи враз напомнят, кто тогда ночью сигнал подал, что Ивашка Мекленбургский в Кукуй едет!
  - Господь с тобой, - взмолился стрелец, - не знал я, что вы задумали! И никогда ни словом, ни делом, ни помыслом даже не злоумышлял про государя!
  - Ишь как заговорил! То не иначе как "антихрист" его звал, а теперь значит - государь!
  - Тише ты, - принял решение Семен, - схороню я тебя до поры! А как все утихнет, то и вывезу из Москвы.
  - То-то же, - отозвался незваный гость, - а теперь принеси мне хоть хлеба кусок. Какой день не евши.
  - Сейчас-сейчас, - засуетился хозяин, - принесу, нечто я без понятия.
  В голове стрельца молотом била мысль, что как бы он не прятал Телятевского, его все одно сыщут, а вместе с ним непременно найдут и Семенову добычу, похоронив надежду на богатую жизнь. Это еще если на дыбу не потянут, на что, к слову говоря, надежды никакой не было.
  - Только ты это, - продолжал он, лихорадочно соображая, как выкрутиться из этой истории, - поднимись наверх, там не бывает никто. А то тут заметит кто ненароком. А я тебе сейчас еды принесу.
  Слова его, очевидно, показались беглому дворянину основательными, и потому он не стал перечить и встал на лестницу. Поднявшись на пару ступенек, он вдруг почуял что-то неладное и обернулся, но было поздно. Стрелец уже схватил стоявшую в углу слегу и с размаху опустил на голову Телятевского. Удар был так силен, что под бунтовщиком хрустнула лестница, и он с немалым грохотом шмякнулся на пол. Семен же продолжал остервенело лупить по бездыханному телу, пока его орудие не сломалось. Все было кончено - переломанное тело Телятевского лежало так, что не оставалось не малейших сомнений, что он мертв. Теперь оставалось решить, что делать с трупом.
  - Не буду тебя выносить, - хрипло заявил он, обращаясь к покойнику, - тут закопаю. Сроду никто не сыщет!
  Забросав тело дворянина всяким хламом, он собирался уже выйти, как вдруг в голове его мелькнула мысль: - "а ведь сей тать не мог с пустыми руками уйти, наверняка что-то припрятал!" Быстро обшарив амбар, Семен скоро нашел искомое: небольшой куль из рогожи с тяжелым свертком внутри. Торопливо развернув его, стрелец вытащил на свет причудливо изукрашенный ларец. Затаив дыхание он непослушными пальцами нащупал хитрый замок и случайно нажал на пружину. Неожиданно тяжелая крышка поддалась и заглянувший внутрь Семен едва не ослеп. На дне ларца лежала богато украшенная драгоценными камнями и сканью шапка с собольей оторочкой, а верхушку ее венчал золотой крест.
  Когда жена и дети, обеспокоенные долгим отсутствием хозяина зашли в амбар, они застали престранную картину. Чернобородый Семен с восхищением в глазах рассматривал диковинный ларец, не обращая никакого внимания на вошедших. Наконец, он повернулся к ним и почти с мукой в голосе выдохнул: - Слово и дело государево!
  Тем временем южные рубежи царства в который раз полыхали огнем. Пришедшая в упадок за время Смуты Засечная линия не была еще приведена в должный порядок и не могла служить препятствием для набегов жадных до чужого добра кочевников. Впрочем, на сей раз на эти многострадальные земли обрушились не татары с ногаями, а запорожцы ведомые гетманом Сагайдачным. Строго говоря, никаким гетманом он не был, ибо им шляхтича мог сделать лишь король. Но хитрый Сигизмунд, щедрый на обещания, в официальных грамотах именовал Петра Сагайдачного то кошевым атаманом, то старшим войска Запорожского, то еще как-нибудь.
  Всякий раз, когда Речи Посполитой требовались храбрые и при этом не слишком дорогие воины, ее власти вспоминали о казаках. Им обещали щедрое жалованье, расширение реестра, казачью автономию и свободу вероисповедания, а когда надобность в службе заканчивалась, о них благополучно забывали. Вот и теперь, Сагайдачному прислали войсковые клейноды и разрешили набрать двадцатитысячное войско для похода на Москву. Раскиданные по всей линии малочисленные русские гарнизоны не смогли удержать противника и запорожцы прорвались в пределы царства разоряя все на своем пути. Города Ливны, Рыльск, Путивль были взяты сходу и преданы огню и мечу. Елец, Зарайск и Данков смогли отбить первый приступ, после чего враги двинулись дальше. Воевода князь Волконский пытался помешать переправе Сагайдачного через Оку, однако, после измены служивших у него казаков, потерпел поражение и заперся в Коломне. В этот момент стало известно, что войско королевича встретилось под Можайском с армией царя и отряды запорожцев встали, ожидая результатов сражения. Гетман хотел было сразу идти на соединение с Владиславом, однако казачья старшина воспротивилась этим планам и Сагайдачный, на сей раз, был вынужден уступить. Чтобы не терять времени даром, он приказал осадить Коломну, а мелкие отряды запорожцев рассыпались по округе в поисках добычи. Казаки уже дважды штурмовали стены города, но пока ратники Волконского успешно отбивали их атаки.
  Лагерь запорожцев, окруженный со всех сторон возами, гудел будто растревоженный улей. Несколько дней назад до казаков дошли слухи о чудовищном поражении польской армии от войск Ивана Мекленбургского. Вообще, герцог, сумевший стать царем в Москве был довольно популярен в их среде. Кто он таков и откуда взялся, среди малограмотных запорожцев мало кто знал, но слухи ходили самые разные. Одни говорили, что он воспитан бежавшим из турецкого плена казаком, другие - что он и сам черкасского* роду племени. Встречавшиеся с ним в бою рассказывали, что герцог лют в сече и весьма знающ в артиллерийском деле. Многие из них, к слову, вообще отказались идти в поход, говоря, что не тот дурной, кто горилку не пьет, а тот, кто с Иваном Мекленбургским воюет. Главой этих несогласных был довольно популярный в Сечи Яков Бородавка, заявивший, что воевать за ляхов вообще, и за брехливого короля Сигизмунда в частности, для казака совсем последнее дело. К его мнению многие прислушались и не пошли в поход на Москву, после чего Сагайдачный затаил злобу. А сегодня утром в лагерь прибыли послы от королевича, и казаки застыли в напряженном ожидании.
   Поскольку запорожцы не расставляли шатров, гетман принял посланников в посреди лагеря в окружении старшины. Рядом с возами были устроены навесы и расстелены кошмы, сверху кое-где прикрытые коврами. На этих коврах в самых живописных позах и возлежали его приближенные. Одни подобно гетману были одеты как богатые шляхтичи, другие выглядели сущими голодранцами, и лишь дорогое оружие указывало, что эти люди совсем не просты. Прибывших было двое. Первый выглядел польским офицером, а одежда второго была московской и лишь бритое лицо с пышными усами указывали, что он скорее литвин.
  - Садитесь, паны послы, - радушно пригласил их гетман, - вы верно устали в дороге?
  - Путь был не близок, - согласился поляк, устраиваясь поудобнее, - но мы торопились доставить вам письмо от его высочества.
  - Как вас зовут, молодой человек?
  - Бартоломей Ленцкий, поручик гусарской хоругви его милости пана Ходкевича. Бывший поручик...
  - Отчего же бывший?
  - Нет больше моей хоругви, - со вздохом отвечал офицер, - да и пан гетман погиб в бою.
  - До нас доходили подобные слухи, но точно ли это?
  - Это совершенно точно, - подтвердил второй посланник. - Я сам сопровождал его тело.
  - Где-то я тебя видел прежде, - воскликнул полковник Конша, пристально разглядывавший его.
  - Не извольте гневаться на моих людей, - улыбнулся Сагайдачный, - мало кто из них обучался изящным манерам. Кстати, как вас... пан...
  - Я стольник Михальский, - представился второй посланник.
  - Стольник? Ах да, вы верно из московских дворян состоящих при дворе королевича...
  - Вы ошиблись, я стольник его царского величества Ивана Федоровича.
  - Как?! Тот самый Михальский! Но что вы делаете здесь?
  - Ну, поскольку пан Ленцкий никак не может решиться рассказать вам о нашем деле, пожалуй, это сделаю я. Войско королевича было полностью разгромлено под Можайском, и Речь Посполитая была вынуждена заключить мир. Согласно договора, подписанного ясновельможным паном канцлером Сапегой и прочими панами сенаторами, все войска Речи Посполитой должны немедля покинуть пределы Русского царства. Кроме того, вы должны немедля освободить всех пленников и вернуть захваченное вами церковное имущество. Я прислан всемилостивейшим государем Иваном Федоровичем с тем, чтобы проследить за выполнением всех статей договора.
  - Да вот черта лысого вы получите, а не пленников и наше добро! - пылко вскричал полковник Тарас. - Ишь чего выдумали, клятые москали, чтобы мы им и добычу и ясырь вернули!
  - Очень интересное условие, пан стольник, - нахмурился гетман, - а что вы сделаете, если мы не освободим ваших пленных?
  - Я? Ничего, - пожал плечами Корнилий, - а вот мой государь, вероятно, удержит в плену некоторое количество польских пленных.
  - Да нехай они там все повыздыхают! - засмеялся Тарас, - тоже мне нашли горе.
  - А можно узнать, кто эти пленные? - осторожно спросил, почуявший подвох Сагайдачный.
  - Под Можайском в плен попало много знатных шляхтичей, - уклончиво отвечал стольник, - можете справиться об этом у пана Ленцкого. Он сам был в плену и выпущен по милости нашего государя. А кое-кто находится в плену с прошлых времен. Пан Кшиштоф Радзивил к примеру.
  - Пан Радзивил в плену уже шесть лет, - заметил гетман, - и насколько я знаю, его пытались выкупить, но безуспешно.
  - Верно, у пана Кшиштова влиятельная и богатая родня. И если раньше препятствием для его свободы была несговорчивость моего государя, то теперь все в руках вашей милости.
  - Иван Мекленбургский ставит свободу имперского князя в зависимость от свободы попавших в плен холопов?
  - Мой государь, человек оригинальных взглядов, - пожал плечами Михальский. - К примеру, он часто говорит, что хороший крестьянин для государства куда полезнее дурного магната.
  - Мне странно слышать эти речи, пан стольник. Впрочем, я понял позицию герцога. Но мне надо прежде ознакомиться с посланием королевича и панов-сенаторов, а также посоветоваться со своими людьми. Я дам вам ответ завтра.
  - Как будет угодно вашей милости, - отвечал ему, поднимаясь Корнилий.
  Дождавшись пока посланник русского царя отойдет, гетман обвел своих сподвижников пристальным взглядом и тихо спросил:
  - Что скажете паны-атаманы?
  - А что тут толковать, - злобно выругался Тарас, - если ляхи вместе с королевичем обделались, так мы тут при чем? Если москали хотят чтобы мы ушли, то пусть платят выкуп, а если нет, так мы все их земли разорим!
  - Если Иван Меленбургскийй разгромил королевича, стало быть, у него большие силы, - задумчиво протянул другой полковник, - может не дожидаться пока он по нам ударит, а вернуться подобру-поздорову?
  - Что Конша, испугался? - ощерился в ответ Тарас. - Ты еще москалям ясырь верни!
  Оскорбленный полковник в ответ схватился за саблю, и если бы гетман не прикрикнул на своих приближенных дело бы точно дошло до кровопролития.
  - Ты думаешь надо уходить, - спросил Сагайдачный когда спорщики успокоились.
  - Если пану гетману интересно мое мнение, - осторожно вмешался все еще остававшийся с казаками Ленцкий, - то это лучшее что вы можете сделать в данной ситуации. Армия герцога и впрямь очень сильна, а паны-сенаторы определенно настроены заключить мир.
  - А что, москали и впрямь отпустили вас из плена?
  - Верно. Меня и еще нескольких моих товарищей. Вероятно для того, чтобы подчеркнуть серьезность своих намерений.
  - И их артиллерия действительно так хороша?
  - Видит бог я не трус, но я ничего не видал страшнее в своей жизни!
  - Плевать я хотел на москальские гарматы** - снова взорвался Тарас, - даже если мы уйдем, я ни гроша не отдам из своей добычи!
  - Если сенаторы заключили мир, - как бы рассуждая вслух, заметил гетман, - то надобно выполнить условия договора.
  - Ты, Петр, верно, боишься поссориться с Радзивилами и прочими знатными панами?
  - Я ничего не боюсь! В том числе и ссоры с магнатами, однако, если от нее не будет никакой пользы славному запорожскому рыцарству, так для чего эта ссора?
  - Нашему "славному рыцарству" - передразнил его Конша, - вообще не следовало воевать со своими единоверцами. Разве мало на свете поганых татар с турками или иных еретиков?
  - Кого это пан полковник называет еретиками? - насторожился Ленцкий, но тот его не слушал.
  - Разве прилично христианину брать в плен своих братьев по вере? Разве мы вконец опоганились, чтобы продавать их на невольничьем рынке?
  - Тебе бы в попы пойти, - буркнул в сторону Тарас, - вот бы гарные проповеди читал!
  - А ты, видать, занятие по себе уже нашел, - не остался тот в долгу.
  - Какое занятие?
  - В Кафе невольниками торговать!
  Повздорившие полковники вскочили, и, казалось, дело вот-вот дойдет до кровопролития, но Сагайдачный только мигнул глазом и спорщиков тут же растащили.
  - Довольно, панове, - недовольным тоном заявил он своим приближенным, - не хватало еще, чтобы вы передрались тут на радость врагам нашим!
  Перед гетманом стояла трудная задача. С одной стороны, Иван Мекленбургский слов на ветер не бросал. Сказал, что не вернет пленных шляхтичей, пока не освободят всех захваченных запорожцами, так и сделает. А кто будет виноват перед королем и сенаторами? С другой стороны, лишить казаков законной добычи тоже никуда не годится. Бывало с кошевых за меньшее головы снимали, а голова у Петра Коношевича все-таки одна. Эх, неладно с королевичем получилось! А ведь какие грандиозные планы были перед походом. Увеличение реестра, внутренняя автономия, признание равных прав для православной шляхты. Было за что сражаться запорожскому воинству. Если бы Владислав стал царем в Москве, то ему бы понадобились силы и для того чтобы держать в узде новых подданных, и как противовес магнатам, вот тут бы и пригодилась служба верного войска Запорожского, а за то ему была бы и честь и слава и привилегии. Ну и его гетману, конечно же, как без этого. А теперь, что? Сенаторы, которым казаки как кость в горле, сразу же забудут про все данные им обещания, а король в Речи Посполитой совсем не то, что русский царь. Магнаты ему воли не дают. Хотя, Мекленбургский герцог ведь не то, что эти варвары - московиты, которых Сагайдачный в глубине души презирал. Он имперский князь и человек образованный. С таким можно иметь дело...
  - Что будем делать, Петро? - Прервал его размышления Конша.
  - Что делать, спрашиваешь... я думаю надо послать послов в Москву!
  - Как в Москву?!
  - Ну, а что? Коли война окончена, так почему бы славному запорожскому рыцарству не послать послов к государю Ивану Федоровичу? Деды и прадеды наши не раз служили Москве своим оружием. Если русский царь пожалует нас деньгами, как это делали его предшественники, так почему бы нам не отпустить его подданных? В самом деле, что мы язычники какие!
  - Я буду вынужден сообщить об этом королю и сенату, - с опаской заявил Ленцкий.
  - Конечно сообщите, пан Бартоломей, - с улыбкой отвечал ему гетман, - панам сенаторам будет весьма полезно узнать о том что славное запорожское рыцарство ценят во всем мире.
  - А кто поедет к царю?
  - А вот ты и поедешь, Иван.
  - Ха-ха-ха, - заржал как стоялый жеребец полковник Тарас, - раз Конше так нравятся москали, так пусть он с ними и договаривается!
  - Кое-кого все же надо отпустить, скажем, этого толстого воеводу, как его?
  - Комова?
  - Ну - да, пусть в Москве увидят, что мы тоже хотим мира.
  - Если то, что говорят, про Ивана Мекленбургского правда хоть на половину, то он этого труса тут же велит на кол посадить.
  - Да пусть хоть живьем сварит, нам то что! В общем, не толкуй, а собирайся. Поедешь вместе с этим стольником Михальским. Что-то мне его рожа не нравится, нечего ему здесь делать.
  - Может лучше задержать его здесь? - Вмешался Тарас. - Говорят, прежде он был лисовчиком, а потом стал приближенным у мекленбуржца. Такой заложник нам бы не помешал.
  - Ты что совсем дурак! Где ты видал, чтобы из лисовчиков получались хорошие заложники? Да и царю Ивану это не понравится. Нет, не надо его злить понапрасну, лучше показать что мы хотим мира и дружбы с Москвой.
  -----------------
  *Черкасы - одно из названий казаков.
  Гарматы - пушки. (укр.)
  
  В отличие от Кукуя, стрелецкая слобода пострадала куда сильней, правда не вся, а только та ее часть где имели жительство начальные люди. Терем Вельяминова носил явные следы пожара, а от усадьбы Михальского и вовсе осталось одно пепелище. Дом Пушкарева тоже пострадал, хотя и меньше других. Похоже, погромщики только-только успели ворваться в лавку, прежде чем их отогнала стража.
  - Господи боже! - глухо заговорил Никита, увидев всеобщее разорение, - ну отчего я своих в деревню не отправил, как Корнилий?
  - Не печалься раньше времени, дружище, - попытался утешить я его, - найдем мы наших девочек, всю Москву перероем, а найдем!
  - Прости, государь, - повинился окольничий, - у тебя свое горе, не меньше моего, а я...
  - Да погодите вы панихиду петь, - прервал нас Анисим с легкой усмешкой, - сюда гляньте.
  Обернувшись на его слова, мы с Никитой едва не потеряли дар речи. Из открывшихся ворот к нам навстречу выбежали домашние Пушкарева, а сними Алена, держащая на руках маленькую девочку в сарафане. Приглядевшись к ней, я с немалым изумлением узнал в ребенке свою дочь. Спрыгнув с коня, я на подгибающихся ногах пошел к ним, вытянув руки.
  - Сестрица, живая, - почти простонал Вельяминов, и кинулся было вперед, едва не оттолкнув меня, но вовремя остановился.
  Маленькая Марта доверчиво прижималась к девушке и немного испуганно смотрела на нас, а когда я попытался ее взять, едва не заплакала.
  - Намаялась, бедная, - извиняющимся тоном, сказала Алена, - всего боится.
  - Но, как?
  - Судьба, как видно.
  - И то верно, от нее не спрячешься.
  - А зачем от нее прятаться?
  - Ты ведь знаешь, женат я...
  - Знаю.
  - И дети у меня есть.
  - И у нас будут.
  - И как жить будем?
  - Как бог даст.
  Немного обалдевший от таких речей Никита с немалым изумлением уставился на нас. Затем, видимо не найдя что сказать, прочистил горло, и обернувшись к Анисиму почти прорычал: - так ты знал?
  - Простите, государь, и ты, господин окольничий, - повинился тот с хитрой усмешкой, - знал! Только до поры молчать решил, уж больно у вас двоих недругов много. А так, не знает никто и ладно.
  - А у тебя их нет?
  - Да я-то что - мелкая сошка. Меня бояре, да князья и за человека-то не считают. Если по пути будет, то пришибут, конечно, а так чтобы специально и искать не станут.
  - Ой, не надейся на бояр, любезный друг, - хмуро отозвался Вельяминов, - боюсь, я тебя раньше прибью!
  - Ваня, - с серьезным видом прошептала мне подошедшая Машка, - а ты на Алене женишься?
  - А куда деваться, - усмехнулся я и погладил девчонку по голове, - ты ведь мала еще, а у Глаши жених есть.
  - Ну, вот и славно, - обрадовалась та, - а я вам Марту помогу нянчить.
  - Вот спасибо, уж и не знаю, что бы мы без тебя делали!
  - А пропали бы, вовсе.
  В этот момент за воротами послышался стук копыт и вскоре во двор влетел запыленный Петька Пожарский. Увидев меня, он очень обрадовался, и вихрем слетев с коня хрипло закричал: - Слово и дело государево!
  - Что?! - едва ли не хором отозвались мы.
  - Насилу нашел, - задыхаясь от скачки, продолжал тот. - Отсюда в Кукуй из него в Кремль, оттуда сюда...
  - Дело говори, - не выдержал я.
  - Телятевский!
  - Что, поймали?
  - Нет, совсем было поймали, но потом убили!
  - Собаке собачья смерть! Однако прежде потолковать бы с ним не мешало.
  - Да его не только убили, - продолжал немного отдышавшийся рында, - при нем ларец нашли, а в нем - венец Мономахов!
  - Эва как!
  - А я скакал, скакал, хотел первым успеть.
  - Успел-успел, молодец. Шапка-то где?
  - Какая шапка?
  - Мономаха!
  - А, в Кремль повезли!
  - Ну и ладно, завтра посмотрю.
  - Как завтра? - удивился едва не загнавший коня Петька, но я уже не слушал его.
  - Вот что, красавицы, мне тут сообщили, что послы персидские прибыли с дарами от шаха. В числе прочего там звери диковинные... я вот к чему речь веду. Хотите на слоне покататься?
  Мой вопрос вызвал среди девушек неподдельный интерес, и даже не понимавшая по-русски малышка Марта оживилась и стала с интересом прислушиваться к разговору. Так беседуя, мы двинулись к дому, а за нами потянулись и остальные.
  - А как же венец царский? - изумленно пробормотал юный Пожарский, огорошенный таким невниманием к реликвии.
  - На-ка вот, испей, добрый молодец, - прервала его размышления Машка, притащившая откуда-то ковш с водой.
  - Спаси тебя Христос, - поблагодарил княжич, утолив жажду, во все глаза таращась на нее.
  Вправду сказать, посмотреть было на что. Начинающая взрослеть девочка была чудо как хороша. В новом сарафане, украшенном искусной вышивкой и изящных башмачках козлиной кожи, она выглядела старше своих лет, а небесно голубые глаза и толстая коса цвета спелой пшеницы запросто могли лишить покоя и более зрелого человека, чем юный рында. А уж свободная манера держаться и вовсе била наповал.
  - Не мешай им теперь, - улыбнулась она, довольная произведенным эффектом, - занят государь.
  - Это чем же? - удивился Петька, уверенный, что для государя ничего важнее короны быть не может.
  - Любовь у него, - как о само собой разумеющимся пояснила Маша.
  - Какая еще любовь?
  - Подрастёшь - поймешь, - отвечала она с лукавой усмешкой, от которой младшего Пожарского бросило в жар, и двинулась вслед за всеми остальными.
  - Погоди, как зовут то тебя? - запоздало крикнул он ей вслед.
  - На что тебе? - насмешливо отозвалась она и, как бы невзначай тронув золотую сережку в ухе, забежала в дом.
  - Марья ее зовут, - пояснил ему слуга, запирая ворота.
  - Марья, - блаженно улыбаясь, протянул тот, - и почему я ее раньше не встречал?
  - Должно, Господь тебя хранил до сего дня!
  Конец?
  P.S. Будет еще пара эпизодов, но этот финальный
Оценка: 7.04*465  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  А.Ариаль "Сиделка для вампира" (Любовное фэнтези) | | Л.Манило "Назад дороги нет" (Романтическая проза) | | С.Волкова "Неласковый отбор для Золушки" (Любовное фэнтези) | | К.Огинская "Огонь в крови" (Юмористическое фэнтези) | | С.Бушар "Сегодня ты моя" (Короткий любовный роман) | | А.Платунова "Искры огня. Академия Пяти Стихий" (Приключенческое фэнтези) | | Я.Логвин "Ботаники не сдаются!" (Современный любовный роман) | | Э.Грант "Жена на выходные" (Современный любовный роман) | | У.Соболева "1000 не одна боль" (Современный любовный роман) | | Д.Хант "Лирей. Сердце зверя" (Любовное фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
П.Керлис "Антилия.Охота за неприятностями" С.Лыжина "Время дракона" А.Вильгоцкий "Пастырь мертвецов" И.Шевченко "Демоны ее прошлого" Н.Капитонов "Шлак"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"