Демченко Оксана: другие произведения.

Карта четырёх царств

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Peклaмa:


Оценка: 9.38*16  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Вторая книга мира семи царств, продолжающая "Перевернутую карту палача"

   Глава 1
   В которой рассказывается о событиях осени 3210 года от начала нового времени в четвёртом царстве
  
   Путь беса. С камнем на шее
  
  Никому не удавалось застать багряного беса Рэкста врасплох! Никому и никогда, если говорить о времени, которое он помнил, как рэкст - раб иерархии бессмертных. Постепенно он притерпелся к несвободе и даже приучил людей звать себя Рэкстом. Над кем издевался, взяв за имя - кличку? Над людишками, или же над собою? Ведь он давно отчаялся, осознав после порабощения, что личность и даже имя древнего свободного вервра рассыпались в прах...
  Он привык горько усмехаться: в сказках чудеса бывают добрыми, в реальности же целительна лишь смерть, недоступная подневольному бесу. По инерции он надеялся хотя бы так освободиться, он искал врага превыше сил... И вот - о, насмешка случая! - нашёл заморыша, недоросля даже по меркам людишек! Глупца! Зная тёмные дела и мрачные замыслы беса, ненавидя его, враг Ул не сделал попытки убить. Более того, принял на себя бремя неволи Рэкста - хотя его никто не просил! Хуже, враг взялся самонадеянно учить древнего вервра - жизни! Судил его, приговорил и казнил.
  С казнью раб обрёл и свободу, и расплату: обузу и слепоту.
  А палач - мальчишка-атл, едва получивший взрослое имя Клог хэш Ул... он с трудом пережил свою победу! Безоружный Клог в момент казни стоял в трёх шагах от беса. Он сомневался, он был слаб и неопытен... Как же получилось, что рука Клога дотянулась, впечаталась в лицо! И Рэкст - ослеп... Боль взорвала рассудок, породила бурю в душе - ярость боя, восторг свободы, жажду рвать врага, позор поражения... Под таким напором плотина забвения дала трещину! Вервр перестал быть безымянной вещью королевы, обрёл свободу вдыхать запахи мира, впитывать его вибрации... Вервр осознал, что милостью еще одного слабого человека - синего ноба Монза, он может теперь по-настоящему взять личное имя. Подарок старика. Непрошенный и... бесценный!
  Вервр Ан, свободный вервр - очнулся. Любопытство погасило крик, а вместе с ним ярость. Жестоко выдавленное из глазниц зрение умирало, напоследок обманывая мозг сотнями способов. Вервр пристально наблюдал процесс, чтобы не оказаться наедине со своей инертной, кошмарно неудобной и неуправляемой памятью.
  Истинное древнее имя в первый миг не нащупалось, да и позже не пришло... Зато ненависть к врагу Клогу высветила в памяти яркий образ: из небытия улыбнулся старый друг. атл Тосэн, как живой... с терпким и острым запахом мыслей о бое, с теплотой на дне темных спокойных глаз, с мелкими морщинками у губ, накопленными бессчётными улыбками миру и людям, даже если они - враги.
  С горячей болью вервр Ан сдирал шкуру с мёртвой своей памяти - и корчился, и узнал лукавый прищур, поворот головы, острый, неудобный взгляд в упор... лёгкое, по-птичьи худое тело, вроде бы - не годное бойцу.
  Краткосрочная потеря сознания погасила разум Ана. Слепой и слабый, вервр пошатнулся, несколько раз глубоко вдохнул, стер с лица кровь, ощупал пустые глазницы. Криво улыбнулся: лишь ослепнув, он прозрел прошлое и смог понять, почему Клог хэш Ул при всякой встрече получал помилование от багряного беса Рэкста... Вид Клога причинял боль! Он был как соринка в глазу: мешал дурашливой манерой, прищуром, худобой - будто тело крылатого досталось человеку, и ветер готов его принять, подбросить ввысь, как родного...
  Два дня назад пойманный в западню Ул так неудобно, так раздражающе смотрел в упор. Зрячий, он упрямо не видел в Рэксте свою предрешённую смерть! Не пытался сбежать, не излучал страха. Он пах... любопытством! Смутная мыслишка закопошилась тогда в сознании Рэкста, как придавленная муха. Бес зажмурился... но мысль оказалась ловчее мухи - и ускользнула. Любопытство побудило беса отсрочить смерть врага, терпеть его вопросы и сдерживать свой гнев, обычный в общении с людишками... да с кем угодно! Бес рассматривал Клога - всклокоченного, сомневающегося. "С чего бы?" - задумался Рэкст. Пришёл к выводу: так проявляется самоедство, основанное на отвращении к идее разумного устранения выродков. Пацан стрелял в подосланных к нему убийц, и собственная меткость довела его до полуобморочного раскаяния. Это показалось забавным... и снова продлило жизнь врага. Кто мог предположить, чем завершится игра в поддавки и для загонщика, и для дичи?
  Казнь дала вервру слепоту и обязанность жить без власти и достатка. Казнь превратила Клога - в палача, причастного к иерархии бессмертных... Они поменялись местами? Или произошло нечто более глубокое и сложное? Вервр Ан не знал ответа. И все же он находил занятным такое стечение неслучайностей.
  
  Вервр Ан начал путь искупления оттуда, где почти год назад багряный бес Рэкст совершил преступление: убил старуху и ребёнка по приказу иерархии...
  В рабском служении палача самым мерзким было бремя уничтожения душ, не тронутых гниением. Впрочем, постепенно Рэкст стал именовать раннюю насильственную смерть достойных - привилегией. Мол, я даю им уйти, не мараясь в грязи взросления... Рэкст был раб и выделял жертвам то, что мог: быструю смерть без боли... Разве мало? И разве важно, когда оборвётся человечья жизнь, если и самая долгая для тебя, бессмертного, - лишь миг...
  Прошлой весной багряный бес одним движением клинка вычеркнул из бытия девочку. Он ощутил, как ребёнок угас. Но, по воле Ула, неугомонного, как все атлы, порядок вещей сломался. Сейчас девочка - та самая, бывший Рэкст помнил и запах, и звучание души - снова жила, высохшая и страшная в своём противоестественном упрямстве: вернуться, вырасти, преодолеть...
  Слепой вервр глубоко вздохнул.
  - Осень...
  Ан улыбнулся, ощущая мир сполна и сливаясь с ним, как может лишь свободный вервр: он знал тяжесть напитанной влагой земли, готовой укрыться снегом и баюкать нерождённую еще весеннюю зелень в корнях, орехах, семенах, побегах... По-звериному внятно Ан чуял дремоту жирующих по берлогам медведей, дрожь промокших зайцев, линяющих в зиму и слишком приметных теперь, до снега. Ан - слепой сам по себе - смотрел на бурый волглый лес взглядом нахохленного ворона, вместе с уткой рвал из ледяной воды малька. Он грыз осиновую кору, стачивая бобровые зубы...
  Вервр - родня всему дикому миру, высший хищник. Ан вспоминал, как он любил прежде наблюдать окрестности с плоской скалы. Мир тогда принадлежал только ему. Не князю и не хозяину, а просто - сильнейшему.
  Ан принюхался, раздраженно стряхнул с руки собственную кровь. Пустые глазницы саднило... Да, при своём огромном опыте он не смог уклониться от удара Клога хэш Ула. Более того, теперь он вспомнил: в прежней жизни приём "лапа тигра" сам же и показал другу. Атлу Тосэну вервр верил больше, чем себе. Друг мёртв. Но память о нем стала нерушимой защитой для врага: ослепший, разъярённый вервр не смог отомстить! Тыльная сторона ладони мазнула по щеке Клога, прошла мимо его горла... С хрустом пальцы впечатались в кору, вонзились на полную длину в дубовую древесину.
  Клог, не вполне законный по мнению вервра наследник атла Тосэна, потерял сознание и без удара в горло. Он безвольно сполз в жухлую траву, раздавленный приступом раскаяния. Палач жалел ослеплённого! Даже его. Даже сейчас...
  Вервр вслух поиздевался над слабаком, хотя слушателей не было. Затем поговорил с покойным Тосэном - и не важно, что тот не мог ответить. Наконец, вервр излил боль в рычании... Сжал зубы и стал терпеть, пока рассудок остыл до вменяемости. А пока Ан сполз по стволу дуба, обдирая куртку и спину, и расслабился.
  Боль немного ослабла. Ан уже мог хладнокровно оценить ситуацию. Волею врага и взятой им карты палача, отныне и до совершеннолетия младенца, вервр Ан вынужден подчиняться своей казни. Значит, он будет жить без права пользоваться тем, что бесу Рэксту давали в мире людишек страх, власть, деньги... Хотя - пустое. Сила при нем. Опыт тоже.
  Губы сложились в презрительную усмешку. Вервр потянулся, и носок его башмака упёрся в свёрнутую куртку.
  - Обуза! - прошипел Ан, точно зная: волосы полыхнули багрянцем ярости.
  Он почти забыл... В свёртке чужой куртки покоится младенец, девочка. Ей бы умереть по весне, но упрямая дышит, пусть и реже обычного человека раз в десять. Вот сердце шевельнулось, снова замерло... Проклятущий Клог взял на себя несвободу графа Рэкста. Взамен ввёл условие: ребёнка нельзя отдать на воспитание!
  - Я припомню тебе это, дождись, - прошелестел вервр, пнул врага в бок и нехотя подтянул ближе свёрток с ребёнком.
  Теперь он окончательно принял свою казнь: безвластие, обузу и слепоту. Может, это и неплохо - не видеть ни обузу, ни иных людишек? Вервр зевнул, на губах проявилась усмешка, знакомая всем в свите графа Рэкста. Откуда бы людишкам знать её смысл? Ультразвука они не слышат, приборов в этом убогом мирке нет... Отосланный в ночь писк вернулся, прорисовал в сознании ближний лес, пустой от врагов и угроз. Вервр оскалился ещё раз, уточняя тропу. Конечно, без привычного зрения первое время двигаться будет менее удобно. Но, рассуждал, Ан, потеря глаз не так опасна, как утрата слуха или чутья височных и наушных рецепторов - тепловых и иных.
  Вервр взрыкнул, выдрал из дуба крупный клок волокон, ещё пахнущих летним соком. Сила при нем! Нехотя, помня об избранной Клогом казни, вервр нащупал куртку с ребёнком и сгрёб, чтобы тащить, как мешок. Касаться прохладного тельца было неприятно. Как и думать о том, что это существо придётся терпеть рядом целых семнадцать лет. Вервр нацелился шагать к опушке, но напоследок замер, принюхиваясь к сонму неосознанных переживаний, терзающих врага даже в обмороке.
  - Клог хэш Ул, теперь у меня есть причина, чтобы покарать тебя. Я выращу девчонку, и тогда стану твоим палачом, законно. Я исполню свой план ликвидации людишек и бессмерти, убив тебя во вратах миров! - прошелестел вервр, заинтересованно улыбаясь. - Позже, чем хотел... Но разве для нас время имеет значение? Постарайся выжить. Ты отныне - мой. И ты не Тосэн, чтобы я снова прощал. Ненавижу понятие "наследник"... в тебе есть сходство с ним, и ты вдвойне виновен из-за своего преступного сходства.
  Вервр отвернулся и заскользил по лесу, безошибочно уклоняясь от низких веток, перепрыгивая поваленные деревья и огибая овраги. В кармане нашёлся платок, и вервр стер кровь с лица, порычал ругательно - и ускорил бег.
  
  Осень сошла с ума. Ветер рылся в лесу, как гончая в кроличьей норе. Листья то кружились, то хлестали в лицо и царапали кожу, то норовили со спины навалиться всем ворохом, подмять... Ветер мешал понимать лес, заставлял вервра острее сожалеть о временно утраченном зрении.
  От опушки Ан побежал в полную силу, желая одолеть брод до начала дождя. Не успел: иглы льдинок ударили в лицо, когда он был на самом глубоком месте, по грудь в воде, и боролся с сильным течением. Вервр зарычал, в несколько прыжков миновал стремнину, метнулся к берегу - и разобрал хруст неблизкой молнии. Он был бес и он был рядом. Один во всем мире он проследил, как для упрямого врага приоткрылась щель в ткани мира. Как снова срослась плоть мироздания, надолго сделав Ула недоступным для мести... А заодно отрезанным от любой помощи, от всего знакомого и привычного.
  Ветер дичал и дичал, выл зимней стаей, кусал тело, стынущее в мокрой насквозь одежде. Первый за осень ледяной дождь облеплял все, устранял различия теплоты и холода. Ветер ревел и ярился.
  Ан упрямо брёл, все хуже понимая окружающий мир. Враг посоветовал идти в дом у дороги, на отшибе, вне села. Сперва вервр не собирался принимать словесную подачку мерзавца, возомнившего себя наследником Тосэна. Но слепота в гомоне ветра, но ледяная корка одежды, но беспомощность младенца, которого надо вырастить во что бы то ни стало...
  Он едва смог заметить дом. Он добрел до низкой двери и привалился к ней, хрипло дыша и даже не взрыкивая - лишь поскуливая. Он давно тащил куртку, как куль, и не сомневался: всё кончено. Второй раз за ничтожную жизнь высохшая девочка пересекла реку смерти, и теперь - бесповоротно.
  Когда дверь поддалась, вервр провалился в тёплую затхлость сеней, не помня себя. Он даже не удивился тому, что дверь открыли! Всю дорогу от леса и именно в это он не верил. Когда нет денег и власти приказать - кто разберёт твой крик отчаяния? Кто согласится отворить дверь, кто впустит в дом беды... и ничего, кроме них.
  Вервр рухнул на колени - и позволил себе забыться.
  
  - Вишь ты, какая беда, - слабо, с придыхом, посетовал старческий голосок. Тонкий, скрипучий, вроде бы женский.
  - Ты мне зубы-то не заговаривай, - бойчее и громче возразил другой голос, более низкий и глуховатый. - Довольно дрова изводить. Их и так нет.
  - Раз нет, то и жалеть нечего, - в голосе старухи прорезалось визгливое упрямство. И сразу погасло. - Пусть хоть одёжа просохнет. Ну, очухается он, и как ему, бестолковому, намекнуть, что козы у нас нет? Нету, подохла. А без молока дитя помрёт вот прямо скорёшенько. В чем душа-то держится, косточки вон, тоньше прутиков. Ужасть. - Старуха вздохнула и добавила иным тоном, деловито: - Проверь ещё, совсем кошеля нет? Хоть бы медяк разыскать, сбегать к Мобру с задатком и попросить в долг.
  - О-о, ты бегать наново выучилась? - обозлился старик.
  Вервр поморщился, попробовал шевельнуться и осознал, что лежит на подстилке, привалившись спиной к печному теплу. Оттого и разморило, прямо нет сил поднять голову. Не понять даже: ему до такой степени дурно или же наоборот, в нечувствительности содержится счастье...
  - Очухался? - заметила старуха. - Эй, болезный, где ж тебя так отходили? Хотя оно конечно, вся округа стоном стонет. Вроде, и нобы в непокое. От баронов Могуро, сказывают, лихие люди подались во все стороны и баламутят, и пакостят. - Старуха помолчала и осторожно спросила: - Сынок, как звать-то тебя?
  - Прежнее имя износилось, едва я ослеп, - покривился вервр и добавил: - По доброте одного старика я законно унаследую новое имя... Назову позже, если придётся.
  Вервр сел, ощупал печь, вцепился в горячую кружку, едва она оказалась возле ладони. Он пил быстрыми крупными глотками, до дна. Напившись, ослабил намотанную в несколько слоёв повязку на лице, тронул пустые глазницы. Стер коросту крови с чувствительных к теплу рецепторов, внешне похожих на симметричные родинки у висков. Покривился, пискнул летучей мышью, собирая впечатления о помещении.
  Убогое место, прав был враг Клог. Ещё вчера граф Рэкст и не подумал бы, что очнётся на земляном полу, в крохотной избе-четырехстенке, косо навалившейся на печь, как на костыль... Под потолком щели, холод осени так и сквозит.
  Ребёнок? Вервр принюхался. Вон и девочка: на руках у старухи, укутана в побитый молью вязаный платок. Вздохнула... снова как мёртвая. Теплота кожи едва заметна.
  - Тут такое дело, - дед начал готовить гостя к плохой новости.
  - У кого поблизости есть коза? - вервр сократил бесполезную часть разговора.
  
  
  - По уму ежели, спросить бы в 'Ветре удачи', а разве ж они откроют тебе или нам? - Старик вздохнул. - Ну, опять же... всё лето у них с гостями беда, а ныне и вовсе: хуже засухи потоп, да-а... Я о чем? Не было гостей - убыток, а повалили гости - и того горше горюшко, вон каковы гости-то.
  - Где этот 'Ветер'? - нехотя уточнил вервр, слушая вой урагана за стенами.
  Старуха махнула рукой, охнула. Ласково, жалостливо тронула щеку гостя. Вервр ответно оскалился в ухмылке. Получил в руки совсем ветхий шейный платок, почти не погрызенную молью валяную шапку, дождевую куртку из толстой грубой тканины. Вырядившись чучелом, Ан развеселился. Спросил о своём ноже - и старик безропотно вернул опасную вещь, до того припрятанную 'от греха' в сенях.
  - Темень там, глаз коли темень, - запричитала старуха и осеклась, слушая смех ослеплённого вервра.
  Она продолжала всхлипывать и сетовать на глупый бабий язык, пока вервр миновал сени, добрел до двери, переступил порог и привалился к мокрой бревенчатой стене снаружи.
  Непогода разошлась в полную силу. Палый лист, водяную взвесь и иглы льдинок крутило и месило так, что направление ветра не угадать. Вервр совсем размотал повязку, принюхался к запахам дома и дождя, приладился к току стариковских тревог и переживаний. Оттолкнулся от надёжной стены - и сделал первый шаг в трясину осени...
  - Гнусный Клог, буду убивать медленно, - пообещал вервр. - Зачем ты бегом поволок меня в лес, на казнь? Ночью... Оставил без ужина. Там, на постоялом дворе изжарился кролик, сочный... Свежатинка, сам ловил.
  Было бы удобно приписать врагу вину за отсутствие кошеля. Даже за то, что младенцы не едят крольчатину - а ведь поймать кролика куда проще, чем отыскать посреди ночи молочную козу. А после - вот ужас! - ещё и подоить... Но вервр полагал, что даже без фальшивых обвинений долг Ула со временем вырастет до неподъёмной тяжести...
  Вервр брёл, принюхивался, пищал и вслушивался, собирал чужие настроения, приближаясь к их средоточию - к селу с густо налепленными вдоль хилых улочек избами и просторным постоялым двором, похожим на быка посреди овечьей гурьбы.
  Настроения составляли общую мутную массу, знакомую по всяким людским скоплениям и мысленно именуемую - помои. Сегодняшние казались густыми, тёмными, замешанными на многочисленных страхах, пустых и настоящих. Вервр спотыкался, злился на слепоту, взрыкивал, вслушивался в эхо - и снова шёл, упрямо не растопыривая руки и не сокращая шаг. Он не слабый человечишка, чтобы выглядеть шаркающим слепцом и вызывать презрение.
  Из общего вороха страхов и сомнений Ан наугад выделил всхлипывающий высокий голосок. Страх у этого человека - острый, отчётливый, он распознается ярко.
  - Люди, ох, люди! Хоть кто, помогите... Ох, пустите, да пустите же, - стонала девка, плотно притиснутая к забору, в глухом и наверняка очень тёмном месте возле конюшни. - Да что же это... да пустите, умоляю, ну пустите...
  Отпускать добычу, понятное дело, никто не собирался. Рта зажимать тоже не пробовали - слушать мольбы занятно. Вервр покривился, ощущая, как возвращается в привычный себе мир людишек. Такие скучны и однообразны как в бессилии, так и в насилии. Душегрейка девки валяется в углу, рубаха разорвана от ворота и до пупа... А ведь в двух шагах к стене привалены вилы, дотянуться - можно! Мало того, в ногах у девки валяется кухонный ножик - его нетрудно поддеть и всадить во врага. Но эта овца, как и многие подобные, знает своё место и покорно топает на бойню, смутно соображая, каковы последствия отчаянного сопротивления. Насилие привычно, неизвестность страшна, она - удел сильных... Так обыкновенно рассуждают людишки. И - сгибаются.
  Вервр хмыкнул: вот потому был интересен мерзавец Клог. Если разобраться, куда почётнее числиться врагом беса, чем выглядеть для него парализованным кроликом или овцой, не достойной спасения.
  Голова деловито сопящего мужика впечаталась в бревенчатый сруб с хрустом. Вервр разжал пальцы, высвободил прихваченные на затылке волосы наёмника - и позволил бессознательному телу сползти по стене. Само собой, внимание 'овцы' теперь целиком принадлежало спасителю - и баба орала в голос, захлёбываясь и срываясь в писк. Ещё бы! Что она видит? Лицо в потёках крови, пустые глазницы, ухмылку... и всё это под смутно знакомой валяной шапкой, над смутно знакомой дождевой курткой!
  - Болотник, - спасённая определилась с сортом нечисти и сразу запуталась: - Мертвяк! Старого Ясу пожрали-и...
  Вервр зажал орущий рот и выждал, пока истерика поутихнет.
  - Веди к хозяину, - велел он, выломал руку и развернул отчаянно постанывающую девку лицом от себя. - Быстро. Пока цела.
  
  Хозяин постоялого двора обнаружился в дальнем подполе, в обнимку с отвратно воняющей бутылью ведёрной ёмкости, судя по плеску и булькам - ополовиненной. При виде девки-поводырки и шагающего за ней слепого, хозяин икнул и тихонько застонал.
  - Гости беспокоят? - задал тему вервр.
  - С весны, - всхлипнул хозяин. - Как отсыпал я мухортке проезжему лежалого овса, так и пошли дела вкривь. У-у, враг людской. Вся погань с него началась, с мора лошадиного.
  - Не с тебя же, - согласился вервр. Он прислонился к стене, удобнее перехватил плечо девки. - Нужна коза. Молочная, для маленького ребёнка. Коза и вдобавок, пожалуй, дрова. На таких условиях до рассвета выгоню гостей или заставлю их заплатить и утихнуть.
  Вервр поморщился с отвращением. Пока хозяин заведения пил и копил размышления, он попытался сообразить, когда оказывал столь мелкие услуги окончательно ничтожным людишкам. Память не выдала ни единого похожего случая.
  - Выгнать и заплатить, ага, - по тону было ясно, что хозяин широко, тупо ухмыляется.
  - Что насчёт козы?
  - А гости ещё шумя-ят, - обнаглел хозяин, почуяв торг.
  - Могу сам взять, что мне надо. Выйдет быстрее, проще. А гости - они твои, может, и до самой твоей же смерти, - прошелестел вервр.
  Для ускорения решения он нащупал бок бутыли и выломал горсть осколков. Это просто, вот только движение должно быть очень, очень быстрым. Люди такого даже смазанным не замечают. Рядом на два голоса завыли: 'Убивают!'... Вервр неподвижно ждал, пока в голове хозяина, неубитого вопреки воплям, сварится каша решения.
  Наконец, девка, всхлипывая и жалуясь, поволокла по улице упирающуюся козу. Хозяин оторвал от груди бутыль с прорехой в пол-бока, принюхался, назвал вервра разорителем и разжал руки. Осколков стало больше, а запах обрёл такую крепость, что вервр предпочёл задержать дыхание. Он терпеливо ждал, пока хозяин сопит и ворочается, медленно поднимаясь в условно-стоячее положение. Наконец, опробует способность ног перемещать тело туда, куда надо, а не туда, куда качнуло...
  - Выдели кого потрезвее в провожатые, - предложил вервр, наблюдая, как хозяин третий раз обошёл камору, с растущим беспокойством щупая стены и сетуя на отсутствие дверей. Когда совет остался без внимания, вервр сплюнул шипящее, привычное: - Людиш-шки...
  Поймав руку хозяина, вервр небольно, но чувствительно прикусил запястье, позволяя себе учуять ток крови, а жертве - её место в мире.
  Пьянчуга ещё визжал и летел прочь из подпола, спиной вперёд, но уже был совершенно трезв. Удар, тишина... Вервр вынырнул на свежий воздух по узкому всходу, хлебнул мокрого ветра, хрустящего некрепкими льдинками на зубах. Улыбнулся природе: она во всяком мире друг ему и мрачная загадка - людишкам. Так и норовят испохабить. Но здесь пока не сладили.
  Мир атлов исконно не желал принимать прогресс, сопротивляясь обычному в иных мирах развитию цивилизации - инстинктивно, но весьма успешно. А может, всё не так, - задумался вервр, позволяя ветру трепать свои волосы, - может, четвёртое царство ограничивает одни стороны жизни, возмещая ущерб в ином. Тосэн говорил что-то подобное, но вспомнить не получается, да и тогда присказки друга проходили мимо внимания.
  - Там, - третий или четвёртый раз сообщил хозяин постоялого двора, ненадолго забытый. Икнул и завыл от ужаса, осознав, что тычет пальцем в темноту, указуя направление слепому. - То есть... прощения просим. То есть... Оно там, ну то есть как бы сказать... туда и ещё туда, да что же я... да вот же...
   - Я понял с первого раза, - осклабился вервр. - Там и ещё туда. Внятно. Сколько они задолжали?
  
  
  - Так... если всё учесть... А-аах. О-оо... - хозяин осип, рассмотрев в подробностях пустые глазницы, кровавые дорожки на щеках ночного гостя, бурую коросту на его пальцах и тыльной стороне ладони, тёмное пятно на рукаве дождевой куртки. - То есть...
  - Сумму. Без стонов, вранья и учёта ущерба потрёпанной чести сговорчивых баб, а равно мухортости весенних лошадей и подобного маловажного, - покривился вервр.
  - Щуку серебром, полновесную, - выпалил хозяин и клацнул зубами, прикусив язык и испугавшись своей неуместной честности. - То есть... но ведь коза, но ведь...
  Он шептал всё тише и жалобнее, он обнимал голову и принимал вес похмелья, настигшего жертву почти сразу после внезапного протрезвления.
  Вервр не слушал. Получив нужные сведения, он крадучись двинулся к главному строению через захламлённый двор, заодно прикидывая наименее затратные и проблемные пути исполнения уговора.
  Графу Рэксту довольно было бы взрыкнуть, чтобы его опознали. Наёмники неизбежно сами сползлись бы к сапогу и смиренно ждали приказов, хоть бы и казни - их же собственной.
  Безымянный бес, даже слепой, отпустив на волю силу и дикость свою, не оставил бы в доме живых очень быстро: в несколько ударов человечьего сердца. А сколько денег соберут с мёртвых те, кому он дозволит мародёрство - не его забота.
  Вервр, обременённый полумёртвым младенцем и желающий хоть сегодня остаться неузнанным и значит, свободным... Для него не имелось простых способов исполнить задуманное.
  - Клог, я выколю тебе глазёнки, - рычание было низким, людям такого не разобрать их убогими ушами. Но, не слыша слов, люди во всём селе вздрогнули, вдруг заподозрив близость смерти. - Клог, ты ведь услышал? Ты учуял? Твар-рь.
   Когда вервру оставалось сделать по двору шага два до двери, она с грохотом распахнулась, и какого-то мелкого служку вынесло из темного коридора. Следом попёр, диким вепрем взревел в дверном проёме, рослый наёмник. Его так и выламывало от беспричинного и бесконечного раздражения. Вервр подвинулся, пропуская служку, и коснулся кончиками пальцев бревна: пока не погасла вибрация от удара двери, он запомнил план строения.
  Получив нужные сведения, Ан смазанной тенью скользнул крикуну за спину... и наёмник затих на полувздохе, пропал в бессознании надолго, до полудня самое малое. Вервр придержал грузное тело, мягко опустил на пол. Как раз успел исправить оплошность, допущенную вчера: рука нащупала и отстегнула наёмничий кошель. Пока деньги меняли хозяина - а они такие, сами текут в сильную руку - вервр перебрал монеты и извлёк нужную, крупную золотую. Зажатая меж пальцев, она послушно сплющилась, приняла оттиск. Подобные 'приказные монеты' граф Рэкст выдавал посланцам, показывая своё отличие от людишек. Рисунок подушечки пальца не раз пытались подделать, и всегда неудачно. 'След беса' хранил ощущение животного страха, готовое уколоть всякого, совместившего палец с выемкой в монете.
  - Попробуем так, - шепнул самому себе вервр, не вполне довольный планом.
  Но - время не ждёт. Бывший Рэкст уже двигался по коридору, прилаживаясь шагать, как подобает слепому немощному человеку. Он шарил по стенам, прикашливал, шаркал... и приближался к нужной двери, заранее зная: в комнате трое, один из них мертвецки пьян, второй трезв и весел, а третий в отчаянии и весь изошёл холодным потом, даже хуже, обмочил штаны. Обычный расклад для людишек: безразличный ублюдок, жадный ублюдок и ловкий доносчик, вдруг возомнивший, что чужими грязными руками он дотянется до соседского достояния...Сам явился, денежки принёс, только не учёл, что сельская зажиточность никого не впечатлит, а вот разбуженный страх - позабавит.
  Вервр покашлял и стукнул в дверь. Приоткрыл её, втиснулся в щель, пытаясь достоверно кланяться. Нищие так обычно и делают. Только у нищих в дрожащей ладони не блестит нежданным уловом - золотой.
  Трезвый наёмник вмиг заметил странность и убрал руку с рукояти ножа. По уму и несуетливости вервр именно его мысленно произвёл в вожаки. Запах тела, настроение - то и другое казалось смутно знакомым. Лично граф Рэкст столь мелкого слугу не принимал, но где-то в его особняках человечишка столовался и отдыхал, нет сомнений...
  - Прощения просим, - засипел вервр. - Послание до вас, наизусть велено выучить и передать, ни словечка не позабыв.
  Вожак хмыкнул, рассматривая пустые глазницы, одежду с чужого плеча, дрожащие пальцы. Вожаку хватило ума молча выслушать приказ Рэкста и сразу же заставить случайного гонца повторить его, проверяя, выучены слова - или же перевраны. После третьего пересказа с многими запинками и вздохами, но без единого отступления от текста, вожак поверил и недовольно поморщился. Ему не хотелось спешно покидать село, тем более так - расплатившись и не оставив по себе дурной памяти... Был невнятен и приказ двигаться к замку на перевале и безвылазно сидеть там, пока не явится старый барон. Но приказы беса не таковы, чтобы их оспаривать.
  - Сядь, - вожак пнул слепого. Шагнул мимо, заорал в коридор, погнал гулкое эхо: - Эй, хозяин! Ползи, гнида, свезло тебе, платим и валим! Коней седлать, беспробудную пьянь валить в возок!
  Наёмник заливисто свистнул. Постоялый двор заскрипел, зашевелился общим недоумением, загудел спешным приготовлением к отъезду. Перекликались басовитые голоса, топали сапоги. Метались шёпоты и вздохи слуг...
  Ан усмехнулся: дело сделано. Без крови, без прямого объявления своего имени... пора бы тихо сгинуть, но - не получается: крепкая рука вцепилась в ворот.
  - Погасни, тля помоечная, - прошипел в самое ухо вожак и накрутил на кулак ворот куртки, норовя слегка удушить и напугать. - С нами двинешь отсель. Кто весть от беса донёс, тому и почёт... бесовский. Чё, не знал?
  Ответ не требовался. Вервр мрачно покривился. Он, в общем-то, знал и своих людишек, и ту помойку из зависти, страха и самомнения, что смердит в их душах. Он, правда, никогда не обращал внимания на мелочи. Теперь злился на себя, сидя с крепко стянутыми локтями на дне возка, в облаке перегара.
  'Горевестника' тащили в обозе до переправы. На глубоком месте пнули в спину, с борта - да в ледяную воду... а прежде камешек на шею повесили, не позабыли...
  Добравшись до берега в насквозь мокрой одежде, и это второй раз за бесконечную ночь, вервр был не просто зол - он аж светился стеклянно-ломкой яростью. По волосам с шорохом пробегали искры, и бес знал: они багряные, как свежая кровь. Чего стоило сохранять волосы 'человечьими' всё время, пока жертву везли и пинали... Он и теперь еле сдерживался, уговаривая себя не догонять ублюдков и не рвать их, не давить, не размазывать по дну повозок, наполненных сивушными парами.
  - Клог, зар-раза, - рычал вервр, лязгая зубами не от холода, а от зажатой в них намертво злости, - Клог хэш Ул, ты умр-рёшь не ср-разу, стр-радай заранее! Ты... ты...
  Впервые за неисчислимое время жизни вервр не нашел годных угроз. Наказание подлеца Ула стало делом, требующим холодного и неспешного обсуждения с самим собою. Пока же вервр был слишком занят: бежал во весь дух, греясь и выгоняя из тела ярость, подобную гною, остро-болезненную. Вервр мчался, и ненависть тянулась за ним черными крыльями - каменными, не дающими ни полёта, ни широкого взгляда на мир...
  Рычание и шипение оборвались в единый миг. Вервр расслышал отчаянно бьющийся бубенчик, споткнулся и замер.
  Ан подставил лицо дождю пополам со снегом. Принюхался. Чтобы наказать врага, надо прежде стерпеть данную им казнь. Только затем будет возможно огласить свою, ответную. Чтобы дотянуть до казни Клога, надо сберечь жизнь никчёмному детёнышу атлов. А для этого прямо теперь требуются - вот же мелочи досадные - коза и дрова. Так почему добытую с таким трудом козу сейчас, посреди ночи, волокут на верёвке обратно в село? Почему на пороге покосившейся избы бессильно всхлипывает старуха?
  Вервр резво развернулся и в несколько прыжков очутился возле козы. По ушам ударил знакомый визг служанки - 'болотник!'...
  - Аш-ш пш-шла прочь, - прошипел вервр, выдрал верёвку из рук девки.
  Коза от происходящего взбодрилась - и попыталась насадить ближнего двуногого на рога. Вервр, конечно, уклонился, но обозлился пуще прежнего. Взвалил брыкающуюся собственность на плечо и поволок домой.
  - А-аа! - проверещала девка и шлепнулась в грязь. Довольно долго оставалась там, неподвижная, без сил. События ночи исчерпали её способность испытывать страх. Поэтому девка не смолчала и, отдышавшись, заорала визгливо-требовательно: - Эй! Хозяин сказывал: утоп охальник, возверни козу. Эй! Ты почему не утоп? Эй! Э-эй...
  - Потому что болотник! - не оборачиваясь, прорычал вервр. Добежал до лачуги, сгрузил козу и поклонился старухе. - Годная коза? Годная?
  - Годная, - подавленно согласилась та, но хотя бы прекратила плакать. - Живуч ты, мил человек. В самое время вернулся... а я только села доить-то, тут и началося... сгинул, говорят. Вор, говорят... Всяко говорят.
  - Людишки, - поморщился вервр. Сунулся в сени, сбросил промокшую куртку, на ощупь отыскал дерюгу и замотался в сухое. - Дрова привезли?
  - Какое там, - отмахнулась старуха и, щекоча козу под горлом, уговорила добровольно войти в сени. - Ежели ту соплюху послушать, выходит, в постоялом дворе слух гуляет: на тебе вина за учинённый в селе разбой, ты и есть всей шайке тайный заводила.
  - Я и есть, - повторил с разгона вервр. Тяжело вздохнул, вдруг ощущая, как остывает гнев, накопленный за ночь, как он булыжником виснет на шее, гнёт к земле. - Я и есть... что за гадкая ночь.
  - Умаялся ты. Иди, я сей же миг подою, молочко будет тёпленькое.
  Рука старухи, дрожащая, совсем слабая, коснулась щеки и скользнула по шее на плечо, на бок. Вервр дёрнулся, отодвинулся и быстро юркнул из сеней в избу.
  Младенец и старик рядышком спали на печи. Девочка дышала тихо, почти что в обычном для людей ритме. Сердце билось слабо, но уверенно. Вервр сполз по печной стенке, откинулся на неё, ощущая под лопатками стыки камней, замазанные глиной, сплошь пропитанные долгим теплом, хранимым в печной душе.
  - Я и есть тайный заводила, - ещё раз повторил Ан, но хуже не стало. От печи спине доставалось много тепла, и горечь сказанного растворялась в нем, не смерзалась комками льда за грудиной. - Не сожалею. Мир весь из грязи слеплен.
  - Гу, - сонно, едва слышно, выдохнула девочка.
  - Сволочи атлы, - без прежней ярости усмехнулся вервр. - Говорить ещё не умеет, от смерти в полушаге, а туда же, спорит. Эй, ты! В любом мире нет пользы учить первым словом глупое 'гу'. Надо скалиться и рычать, чтобы выжить. Не я такой, мир такой.
  - Гу, - тише засопела девочка.
  Вервр перекатился на колени, привстал, провёл кончиками пальцев над личиком ребёнка, не касаясь кожи. Убедился: ссохшееся, бессильное создание улыбается, не приняв совет и не пробуя учиться оскалу.
  - Бестолочь, - вервр снова сел спиной к печи. Зевнул. - Ну, я им устрою поутру праздник красного петуха. Или дрова мои, или они - пепел. Вот и будет пьяному борову 'гу' на всю окру-гу!
  Ан облизнулся в предвкушении ярких впечатлений - и заснул мгновенно, не дождавшись тёплого молока.
  Утром старухе едва удалось открыть дверь: вплотную к ней перед избой была свалена изрядная гора дров. Не ахти каких, уж всяко не дуб и не берёза, не ровные поленья - так, бросовые отходы. Но разве и на такие кто-то рассчитывал? А когда старуха, получив от слепого несколько монет, отправилась за тканью для детских распашонок, она узнала свежайшую сплетню: хозяину постоялого двора под утро приснился ужасающий пожар. Вроде бы во сне огонь занялся от искры из-под подковы жуткого, бесовского мухортого коня.
  Сон был до того страшен и похож на явь, что поутру недостоверно трезвый скряга раздал все долги и, обливаясь слезами испуганного раскаяния, сгоряча замирился с соседями, коих норовил сжить со свету пятый год подряд. Был спешно перенесён на прежнее место забор, и даже за урожай с захваченного огорода возмещено серебром. Чудеса...
  
  
  
   Столичные истории. Гости
  
  Полуночный стук в ворота сам по себе не удивил дозорных в 'Алом льве'. К хэшу Лофру приходят разные люди, и многие таковы, что днём их на улице не увидишь. Одни в каретах сидят, за закрытыми шторами, а другие эти самые кареты стерегут по кустам, - так шутят младшие ученики. Но у языкастых недоумков мало надежд вырасти в старших учеников, куда более молчаливых и осведомлённых.
  Ночами при воротах дежурят старшие. Им сумеречные гости понятны уже по манере стука... Но только не в этот раз. То ли царапнули, то ли мазнули костяшками пальцев - робко, с сомнением.
  - Назовите себя и своё дело, - хмурясь и продолжая строить догадки о госте за воротами, потребовал безродный Омаса, в шутку именуемый теми самыми языкастыми новичками 'сын хэша' за впечатляющие рост и вес. Он и правда ниже Лофра всего-то на ноготь. По ширине плеч и вовсе равен, только болезненно-вспухшего брюха у Омасы нет.
  - Да откуда бы вам знать меня, мил человек, - смущённо извинился из-за ворот слабый женский голос. - А дело моё вот, всё на бумаге. Сказано передать в целости, прямо в руки хэшу Лофру, а уж он по доброте своей и решит, что к чему.
  Омаса сразу разобрал деревенский выговор, ведь у него у самого был похожий лет пять назад, когда довелось стоять по другую сторону ворот и стучать, не веря, что откроют и выслушают. Ладонь Омасы протёрла затылок, не склонный потеть и зудеть от сомнений. Толстые пальцы вцепились в короткие, курчавые волосы, похожие густотой и свалянностью на медвежий мех.
  - А разбудим-ка хэша, - вымолвил Омаса, сразу выбрав решение, какого от него не ждал никто из стоящих рядом. Могучая ладонь отяготила плечо соседа. - Ступай.
  - Я? - пискнул, проседая под рукой, младший.
  Переспрашивать, получив приказ, тем более в дозоре, тем более ночью - совсем уж плохо. Так что, пока Омаса разворачивался всем телом, сопя от недоумения, младший вывернулся из-под руки и помчался, как лист, влекомый ураганом всё далее от каменного утёса...
  Омаса замер, именно как каменный. Он более не шелохнулся, покуда доски скрипом не обозначили пробуждение хэша, и сам Лофр не возник на крыльце, зевая и лениво похлопывая пухлой рукой по ненавистному своему, не желающему худеть, брюху.
  Хэш облокотился на перила. Он молчал и ждал.
  - Дело к вам. Как видно, особенное, - сообщил Омаса и без усилия подвинул в проушинах запорный брус, который большинство здесь полагало бревном.
  - Видно ему, - оживился хэш, щурясь то ли в насмешке, то ли со сна. - Ночь глаз коли, а дубине видно. Умных учу-учу хоть днём всматриваться, а дубине - через дубовую воротину видно.
  Продолжая ворчать под нос и часто повторяя про дубину, хэш спустился с крыльца и побрёл к воротам. Дозор притих. Все знали: когда Лофр вот так переваливается и смаргивает, ему изрядно плохо. И такого его поднять с постели, вынудить всунуть опухшие ноги в тапки - уже беда... а вдруг еще и нет ей причины?
  Омаса играючи двинул створку ворот, отступил на шаг и поклонился гостям, еще толком не видя их.
  Скрипнули колеса, застучали копыта - женщина, вежливо поклонившись в ответ, ввела под уздцы лошадь, впряжённую в лёгкую двуколку. Лофр споткнулся, хмыкнул... и прибавил шаг.
  - Червяк, ты выполз из норы? Сам или опять погнали? По твоей бледной роже моей лучшей дубине и без слов рисуется жалостливый ответ. Но я-то знаю: ты от рождения сизый поганец, всегда по уши в... гм. Не важно, а вот как при тебе смогла завестись женщина? - Глаза Лофра блеснули ярче. - Живая, а не пером к бумаге пришпиленная. Вылезай, немочь. Помрёшь после, а покуда представь меня.
  В двуколке завозились, распихивая ворох шерстяных покрывал и бормоча невнятно, толком не проснувшись. Женщина не обернулась к спутнику, она, чуть наклоня голову, пристально изучала Лофра, вслушивалась в его сиплое дыхание, считала шаги и, кажется, норовила на слух - взвесить...
  - Вам лежать надобно, добрый хэш, - неожиданно строго велела гостья, подалась вперёд, взяла Лофра под локоть и принялась разворачивать к парадному крыльцу. - Испарина... так оно понятно было сразу, что испарина. Верно сын говорил, не лечат в столице этой, а только калечат. Ещё говорил, нрав у вас непростой, и лекарей вы гоняете, почём зря. В боку с утра колет или под вечер началось? Здесь или пониже и, может, немеет ещё тут и тут?
  - Вот всё это, но со вчерашнего утра, если не учитывать крайние лет десять... А с лекарями... да, всякое случается.
  К полнейшему изумлению дозора, хэш не сопротивлялся и брёл к крыльцу. Все указания, какие он дал - это короткий жест руки: мол, сами тут с прочим разбирайтесь, не дети. Хэш щурился, пристально, почти невежливо рассматривая гостью и без зазрения совести наваливаясь на её плечо - чтобы вела и слушала жалобы... А разве прежде хэш имел привычку перечислять свои болячки? Вслух! И даже громко, со вздохами...
  
  
  - Так вы зовите меня Лофр, а не хэш. Как опыт подсказывает, хэшей лечат вовсе уж плохо. Их и за золото, и за страх, и за уважение - один край, только и делают, что калечат... Но в Тосэне другой обычай, там лечат с душой. Вон червяк Монз бодро ползает. Одно мне странно: двуколка под весом книг не хрустит.
  - Он все роздал, без жалости, - сникла женщина. - Я Ула, вы моего сына, пожалуй, помните?
  - Вы и есть та лучшая в мире травница. Ага, - Лофр замер, похлопывая себя по брюху. - Ага! Повезло мне. Вот только знать бы, какой такой ценой... и где сам Ул?
  - Не ведаю, - всплеснула руками Ула. - Монз указал: спешно ехать сюда и лишнего не думать, а если сделается ему вовсе худо, показать письмо. Спорить было невозможно, видно ведь: он безвозвратно из дома подался.
  - Худо... Червь резвее моего ползает, - Лофр отстранился, обернулся и завистливо глянул на гостя, переминающегося у двуколки. - Мне его не жаль, мне себя жаль. А ваш Ул та еще заноза, не пропадёт. Ловкий - аж не глядя выпороть охота.
  - Он хороший мальчик, - смутилась Ула. Вновь поддела хэша под локоть и повела далее, по ступенькам в дом. - Тяжело на вдохе или же на выдохе донимает главная боль? Тут или левее? А вот стукну легонько, отдаёт куда?
  Лофр, пропавший было в коридоре, снова выглянул в полуприкрытую дверь, тараня её брюхом. Нахмурился, наблюдая обычную, деловую суету. Коня уже распрягли и ведут прочь, тюки и короба отвязывают с задней площадки двуколки, снимают и бережно несут в дом. Прибывшего в двуколке гостя поддерживает под локоть сам Омаса, и весь, дубина здоровенная, исполнен чисто деревенской почтительности.
  - Эй, короб с травами, сюда, - позвал хэш и пронаблюдал, как короб о двух ногах - лёгкий, но объёмный, человека и не видать за ним - помчался во весь дух к крыльцу. Хэш высунулся из двери по пояс и взревел: - Кухня! Самих изжарю, если гости ужина сей миг не получат.
  Подворье 'Алого Льва' затаилось, благоговея, пока хозяйский бас катился и дробился, вызывая эхо... Так и узнали, что гости к хэшу прибыли особенные, а Омаса - вот же дубина с чутьём, по роже и не заподозрить! - опять не сплоховал.
  Утром новости подтвердились, даже с избытком. Ни свет ни заря во дворе проявился стук. Заныли, завизжали пилы. А, когда пришло время выходить для утренних занятий, всякий споткнулся, с недоумением обнаружив новое: беседку, низкий стол внутри, подушки по всему полу, на южный манер. Посреди беседки - бодрого Лофра, отоспавшегося впервые с незапамятных времён! В уголке самовар. А при нем гостью, сосредоточенно перебирающую травы перед длинным рядом разноразмерных чайничков.
  - Сколько у вас детишек, - по-деревенски простовато улыбнулась гостья.
  Странно, но усмехаться в ответ на такую наивность мало у кого из 'детишек' получилось. Голос у гостьи был тёплый, спокойный, и смотрела она как-то... хорошо. Даже Лофр при ней выглядел непривычно мирным.
  - Лентяи, - тыча пальцем в тех, кто заслужил такую оценку, сообщил Лофр и продолжил: - Олухи крайние, бездари с гонором, людоеды начинающие, мелкое зверье, дубины, лисы ядовитые. Тут всякой твари не сложно подобрать пару. Вот только где детишки? Переростки недорослые.
  - И так вас ценят, глянуть радостно, - не меняя тона, продолжила гостья. Проверила уже заваренные травы и наполнила маленькую чашку. - Мой Ул был здесь под хорошим присмотром.
  - В синяках ещё до зари, - кивнул Лофр, выпил отвар и поморщился.
  - Мальчишка, - отмахнулась Ула. - Он шебутной, рубахи так и горят, до первой стирки иной раз не донашивает... Теперь вот такой отвар, он горьковат, но надо медленно пить, мелкими глоточками.
  Лофр послушно выпил. Прокашлялся и тяжёлым взглядом обвёл двор.
  - Детишки, - в голосе звучала угроза, - кто вякнет за воротами, что травница хороша, тот вякнет крайний раз в жизни, ага? Мне тут толпа болезных не требуется. В ваших интересах быть умными и лечить синяки и вывихи без очереди.
  Ула подсунула под большую руку ещё одну чашку с отваром. Лофр выпил, посидел, прикрыв глаза и вслушиваясь в себя. Кивнул.
  - Омаса! А постой-ка при двери. Сквозняки, - Лофр неопределённо повёл ладонью, намекая на излишне развитый слух некоторых ловкачей.
  Сам хэш без спешки поднялся, постоял, глубоко дыша и жмурясь. Глянул на доверенного слугу, кивнул - и тот убежал исполнять оговорённое заранее: звать ещё одного человека. Гостья засуетилась, расставляя заполненные кипятком чайники на большом подносе. Сунулась было нести его, тяжеленный... но Омаса снова оказался расторопен, опередил даже безмолвный приказ хэша. Подхватил поднос, плавно поднял и умостил на раскрытой ладони. Неловко, сопя и понуря голову, протянул руку гостье, помогая сойти по ступеням: вдруг ноги затекли, пока сидела?
  От главного крыльца прошаркал, опираясь на руку доверенного слуги, второй гость. Младшие ученики примчались с кухни, нагруженные выпечкой и изюмом - на заед к большому разговору. Затем все, кроме хэша и гостей, покинули зал для бесед. Омаса пристроился подпирать дверной косяк, готовый от такой поддержки окосеть...
  Так в 'Алом Льве' узнали ещё одну важную новость: гости хоть и выглядят простоватыми, а знают нечто, ценное для сквозняков. Конечно, тайны сейчас слышит Омаса, ему внятно всё до последнего словечка, ведь давно уже проверено: слух у этого медведя - летучим мышам на зависть! Но проще уловить и допросить сквозняки, чем добиться хоть намёка от упрямца. Хуже был только прежний любимчик Лофра, Дорн хэш Боув - беловолосый красноглазый отпрыск покойного канцлера. Тот был - зверь с графским титулом и волчьей злостью... Омаса проще: он безроден и благодушен. Он не обижается, кажется, ни на кого и никогда. А красноглазый граф вскипал до начала разговора и умел извести любого, совершенного любого - словами, молчанием, дракой или отказом от неё. Кажется, и самого хэша он раздражал...
  
  - Монз, верно я вспомнил вчера? - Лофр начал с прямого вопроса, пока во дворе учились убивать и уклоняться, не отвлекаясь на любопытство.
  - Я-то решила, вы в дружбе, и давно, - удивилась Ула.
  - Пересекались. Впервые в портовом городе, лет тому... - нахмурился Лофр и махнул рукой. - Он отзывался на другое имя, вроде бы Ан... и что-то там дальше, длинно и южно. Я весил вдвое меньше, вот как это было давно, лапушка Ула. После я слышал о нем много раз от многих людей. Нобы с ярким даром заметны. Упрямые дурни с ослепительным даром - они бельмо на глазу, так заметны, что застят. Я заказывал списки книг, когда успевал застать его там, где обещали. Знаю доподлинно, был он связан с чем-то тонким, и дело велось с покойным вторым канцлером. Как бы то дело и не укоротило жизнь старшему Боуву, заодно сделав младшего сиротой и зверенышем.
  - Лапушка, - передразнил Монз скрипуче, но без раздражения. - Берегись, по молодости он был облеплен женщинами, как мёд - мухами.
  - Ага, из вежливости заменил навоз на мёд?
  - Я - гость, - вздохнул Монз и покосился на Омасу, тот как раз оглядел двор и заодно, искоса, лица собравшихся, чтобы снова отвернуться и замереть. - Он...
  - Чтоб пустить сплетню, не надо иметь хороший слух, чтоб промолчать, не надо быть немым, - хэш повёл бровью, принял очередную чашку с отваром и безропотно опустошил. - Лапушка, а вот бы мне избавиться от гадости, какая плавает перед взглядом? Будто мир зачервивел.
  - Пройдёт, но нескоро, - тихо пообещала Ула.
  - В том же порту и в тот же день я первый раз встретил глаза в глаза багряного беса, - продолжил Монз. - У меня ещё не было в руках целикового листа последней, может статься, из легендарных книг городов, на которые Рэкст вёл охоту. Не ведаю, укоротило ли жизнь канцлера это дело, жаль, если так... Бес весьма примечателен. Жутчайший, я долго просыпался, и грезилось мне зелёное и рыжее пламя его взгляда, испепеляющее душу... Он получал удовольствие, играя и запугивая. Но ведь отпустил меня! Не вынудил стать частью свиты в роли раба. Не засунул в самую гнилую из портовых темниц.
  - Душа человек, - хмыкнул хэш.
  - О, он исключительно нечеловек, - живо возразил Монз. - Люди уничтожают просто так. Он - только по приказу или из здравого смысла. Его поверенные много раз находили меня и давали заказы. Выгодные, без обременений. Это в нем тоже нечеловеческое: никого не забывает. Став его добычей раз, остаёшься добычей до последнего своего дня. Сам он тоже навещал меня, и каждый раз общаться был жутко. Жутко, но интересно.
  - Сейчас багряный вне столицы, - покривился Лофр, желая продвинуть разговор. - И я не допускаю лишних упоминаний о нем здесь, причин тому много.
  
  
  - В день свадьбы друзей Ула меня вызвали к реке, - кивнул Монз. - Он лично сделал мне весьма спорное предложение. Я обдумал, счёл не лишённым смысла, пусть чуждого для людей. Мы заключили сделку. Я получил одно важное обещание. Он - запись, исполненную моей кровью.
  - Ага, - выдохнул Лофр, подаваясь вперёд. - То-то гниль Могуро из столицы будто выдавило. Дело рисуется крупноватое. Не ожидал... как тебя угораздило встрять, червь?
  - Я знаком со слухами о привычке беса покупать души, - поморщился Монз. - Нет, всё и проще, и сложнее. Я оплатил в его бессмертии короткий отрезок свободы. Цена - остаток моей жизни. Оказывается, люди четвёртого царства, как он называет нас, весьма платёжеспособны.
  - Остаток... жизни? - побледнела Ула, вскидывая ладони к горлу, чтобы сразу же бестолково, бессильно уронить их на стол.
  - За каждый день его свободы сколько-то дней или лет моей старости, - кивнул Монз. - В довесок он навсегда избавил меня от боли, суставной и костной. Превосходная сделка. Я расщедрился и ответно подарил ему своё настоящее имя. Теперь придётся вымарать дарёное имя с первой страницы моей книги без переплёта. Вместо Ан Тэмон Зан укажу - Монз... Значит, сменил я родину, всерьёз сменил, коль умру с именем этого берега моря.
  - В чем его интерес? - резко уточнил Лофр.
  - Он раб и получил от своего хозяина прямой приказ убить Ула, это связано с полной кровью и непонятным мне наследством древних, - выбирая слова, сообщил Монз. - Бес желал иметь время, чтобы совершить с Улом сделку на правах существа, свободного от рабского ошейника. Он не скрывал угрозы для Ула. Но... я верю в мальчика. Кроме того, я показал Улу последний, наверное, во всем мире лист книги городов. Бес числит Ула наследником древних, и вряд ли ошибается. Ещё полагает, что легко заключит сделку на своих условиях. Он умеет морочить головы, а Ул - ребёнок. Я же рассудил: убить можно и чужими руками, и издали. Пусть Ул увидит врага глаза в глаза. Пусть всё, что произойдёт, зависит от него, а не от посторонних... игроков.
  - Много ли в тебе жизни осталось, гадёныш раздумчивый? - поморщился Лофр.
  - Он особенно настаивал на своей полной свободе на три дня, и эти дни я был вроде как мёртвый... Да и после не сразу очнулся. Ула говорит: вчера с утра даже тело остыло, она напугалась. Но я снова живу и надеюсь увидеть весну, - Монз виновато вздохнул, избегая смотреть на маму того, кого он отправил на встречу с Рэкстом.
  - Ты что наворотил, червяк? - выдавил Лофр, навалился на стол и начал подниматься. - Себя заживо хоронишь, пацана сунул в...
  - Он сделал, как подсказало сердце, - едва слышно, но твёрдо, выговорила Ула.
  Монз и Лофр, оба, недоуменно обмякли и глянули на неё - на мать, от которой ожидали чего угодно, но уж точно не этих слов. Омаса, и тот отвлёкся от наблюдения за двором, покосился на странную женщину. Она сидела очень прямо, казалась окончательно бледной, но спокойной.
  - Ул всегда ходил у самого края, вплотную со смертью, аж сердце ныло. Но я... я не вправе запирать его и просить беречься, у него особенный удел. В ночь, когда я нашла сына, я ведь пришла к реке утопиться, - Ула пожала плечами. - Жизнь сгнила на корню. Подруга увела любимого, он состарился, но не позвал по-доброму, даже похоронив вторую жену, а я-то ждала... Сыночек умер, соседи числили меня безумной и остерегались кивнуть через ограду, чтоб я не пристала. Жить было нечем. Не для кого... и тут - он. Мой Ул особенный. Он втискивается в щель меж отчаявшимися - и их смертью. Он отспорил Лию и отогрел Сэна, он вовсе безнадёжных поворачивает к жизни. - Ула вздохнула, плотно сжала в кулаки слабые руки, убрала под передник. - Кто может быть безнадёжнее беса? Пришло и ему время встретить моего мальчика. Мой Ул жив, сердце не обманешь. Да и вы, уважаемый Монз, не лекарь, чтобы смерть себе предсказывать. Я не чую в вас непоправимого. А угляжу, так мне дела нет до договоров с бесом. Я сама решаю, на кого травы тратить, а кого не замечать.
  Ула ещё раз кивнула, встала, поклонилась окаменевшим от недоумения мужчинам и покинула зал. Шла она вроде бы уверенно, но медленно, и ноги норовили споткнуться. Омасе пришлось подхватить Улу под локоть, чтобы она не упала на крыльце...
  - Удивительная женщина, - шепотом выдохнул Лофр. Деловито глянул на Монза. - Она тебе - кто?
  - Всё у вас, у алых, приступом, в один миг. Кто... - Монз сник. - Было опрометчиво допускать с самого начала отношения признательности. Благодарность хуже камня на шее, и порой делается слишком тяжела, - посетовал Монз, кутаясь в шерстяной плед.- Я занимался с Улом, я выделил им с мамой комнаты в доме и постепенно...
  - Ага, ага! Дурак крайний, - не слушая длинную речь, отмахнулся Лофр.
  Он вскинулся, засопел, поправил широченный пояс, утягивающий брюхо. Поддёрнул рукава, будто собираясь бить кого, и резвой рысью проскрипел по доскам, ссыпался с крыльца и умчался через двор, в ворота - и далее, пойди пойми, куда - в город. Это показалось очень странно даже старшим ученикам: Лофр не такой человек, чтобы бегом бегать, ему стоит шепнуть, и самые недоступные люди явятся на встречу в указанное им время. Опять же, кони у хэша лучшие в городе, а пешком ему тяжко...
  Пока ученики перебирали непонятное и делали беспочвенные выводы, забыв о занятиях, Ула обошла площадку стороной, вдоль внешней стены. Травница следила, как ученики вяло, без азарта, украшают друг дружку синяками. Вот поманила одного, второго - и повела в беседку.
  - Бельмо-то с малолетства, - поглаживая по щеке рябого здоровяка по кличке Шельма, принялась вещать Ула, и теперь её слушали все, ведь Шельма каждого хоть раз обворовал или обманул. А ещё он никогда и никому не дозволял безнаказанно рассматривать шрам на щеке и тем более свой попорченный глаз. - Наколол? Вот так голову поверни... Вижу, что переживаешь, оно и понятно: во втором-то глазу с весны мутнеет?
  - Ну дык... - прокашлялся Шельма, известный тем, что двух слов без ругани связать не может, и потому вынужден отмалчиваться: браниться ему строго запретил сам Лофр. - Твою ж чешую, в точку.
  - Дело поправимое, но лечиться надо усердно. Мазь для глазика, ещё травки в заварку и на примочки, - бормотала Ула, всматриваясь в здоровый глаз, бесцеремонно ворочая бритую башку Шельмы. - Воровать тебе вредно, деточка. Не лежит у тебя душа к поганому делу, а вот руки тянутся. Беда... ты уж следи за собой, не то душа с горя ослепнет, а такое самой сильной травкой не исправишь.
  - Ну дык... прям вилы в кадык, - насторожился Шельма, отодвигаясь от травницы и опасливо изучая приготовленные ему баночку с мазью и тряпицу с травами.
  - В роду у него сплошь ворье, до седьмого колена, - поделился кто-то из младших, таясь в общей куче.
  Теперь занятия забросили все во дворе. Ученики толпилась, глазели на ошарашенного Шельму, сидящего в обнимку с пучком травы. Рот у бывшего вора без звука открывался и закрывался, и, кто умел читать по губам, тот распознавал весьма заковыристые ругательства...
  - Подголоска лечить не стану, в нём душа вялая, с подрезанным корнем, - не оборачиваясь, сообщила травница и нащупала руку второго больного, помолчала, считая пульс. - Подвинься сюда, деточка. Нехороший у тебя кашель. Омаса?
  Рослый старший сразу очутился рядом и кивнул, выражая внимание.
  - Омаса, посели его отдельно. Заразный, и крепко, - вздохнула травница, прекращая щупать горло больного. - Из синего чайника пусть пьёт, а ты поставь кого внимательного - кипяток подливать. До завра он отлежится, а там гляну, что к чему.
  Шельма, успевший за время осмотра второго больного сделать три кривых петли возле беседки, со стоном сунулся к травнице, выгрузил из-за пазухи ложку, малое полотенце. Добыл из кармана горсть меди, ссыпал на доски - и побрёл прочь.
  - Хороший мальчик, - безмятежно улыбнулась Ула, глядя вслед.
  - Когда спит, к стенке поворотясь...но и тогда не особо, - Омаса поскрёб затылок. - Разве руки скрутить, да в подпол... А ну его! Хэш не гонит, значит, хэшу виднее! У нас двое вчера крепко поранились, позову?
  - Зови, - кивнула травница.
  Дверца в левой воротине с грохотом впечаталась в стену, пропуская спешащего из города Лофра. В новенькой парадной рубахе, при тяжеленном букете. На лице хэша наблюдалась устрашающая сосредоточенность, с какой людей убивают, и никак не менее.
  
  
  Лофр прошагал через двор и шваркнул букет об пол беседки.
  - Живо заканчивай тереть им сопли, - велел он, взбираясь на подушки и устраиваясь. - Мне, видишь ли, гости не надобны. Обживайся по полной, а для такого женщине требуются всякости вроде мебели и платьев. Омаса, проследи, чтоб после обеда был готов выезд. Из правого крыла, из двух комнат, вон те окна, пусть начисто всё повыкинут. Ула вселится, чтоб с отдельным крыльцом, вы ж иначе через окно лазать повадитесь из-за всякого крайнего синяка.
  Травница покосилась на помятый букет, занимающий полбеседки, потупилась и промолчала, то есть - согласилась селиться и ехать в город за покупками. Лофр довольно хмыкнул, принял очередную неизбежную порцию отвара и залпом выпил.
  Тёртое, всякое повидавшее население 'Алого Льва' впало в оцепенение: как обращаться к гостье, если сам хозяин отказался называть её гостьей?
  
  
  
   Путь Ула. Ответы без вопросов
  
  Что это значит: добровольно принять чужую тяжкую ошибку и все её последствия? Когда Клог хэш Ул держал руку над картой палача и смотрел на багряного беса Рэкста, ответа не было. Не удалось даже задать себе такой вопрос. Колода карт иерархии с первого взгляда вызывала отвращение. Касаться тонких, чуть светящихся прямоугольников казалось невообразимо противно: ледяные они, в коросте мерзости...
  Но Ул сломал себя и взял карту. То был порыв, не спровоцированный хладнокровным расчётом или страхом. В глубине рыже-алых, бешено пульсирующих зрачков беса Рэкста читалось такое... хэш Лофр называл это 'краем'. Бес изнемогал, раздавленный прошлым, стёртый вместе со своей памятью, окончательно страшный. Бес желал смерти всем, но в первую очередь - именно себе. Бес не нуждался в жалости, сострадании, защите... он был - бес, существо со взглядом и повадкой дикого зверя. Он назвал себя высшим хищником не ради похвальбы...
  Почему же душа Ула настойчиво потребовала дать бесу казнь, а с ней и свободу, окончательную и полную после расчёта с прошлым?
  'Будь я умён взрослым умом, я бы задал себе вопросы и до сих пор искал ответы, взвешивал цену и учитывал угрозы. Так и говорил драконий вервр Лоэн. Он ведь и сам бес', - подумал Ул.
  Ул привёл Рэкста на место преступления и приговорил, то ли как судья, то ли как представитель жертвы. А после... ещё вопрос, кто кого казнил! Рука Ула метнулась к лицу беса, под пальцами лопнуло горячее, боль Рэкста вошла в сознание - как своя и даже острее. Ул по-настоящему прочувствовал, что значит стать палачом.
  Бес очнулся и ушёл, не отомстив за ослепление. А слепой от ужаса содеянного Ул долго лежал, не размыкая век и не слыша ничего, кроме бешенного скока сердца... Он стал несвободен. Его, будто шавку на поводке, потянуло невесть куда, в большую игру загадочной и могучей королевы. Ул втиснулся в прореху мироздания, созданную росчерком тощей осенней молнии. Казнь забрала всё - силы, рассудок, тепло души. Ночь родного мира осталась позади... Ула сдавило, как тряпку, выкручиваемую при отжиме.
  В междумирье иссякло всё привычное. Ул, не размыкая век, позволял отжимать себя, высачивать. Кто бы ни затеял эту стирку, авось, он знает, чем следует её завершить. После казни не так и плохо быть... выстиранным. Занятно: как долго его треплют и почему до сих пор не смогли растрепать?
  'Я забрал карту палача, но я помню своё имя, - думал Ул. - Я помню, а бес забыл. Это важно. Я по-прежнему Клог хэш Ул, я весь тут, я знаю свою жизнь от ночи, когда мама нашла в реке корзину. Я тогда был мертвее и холоднее девочки, убитой Рэкстом. И все же я ощутил тепло маминой улыбки. И поверил ей, и смог выжить'.
  Щеку погладил знакомый ветерок. Он и здесь следовал за Улом, шелестел осенним листком, путался в волосах... Чутье подсказывало, что глаза открывать бессмысленно. В междумирье слоится туман. Он весь - обман, он не способен осесть влагой на рубахе и коже, он лишён запахов реки и дождя, росы и грибов, снега и болота... Туман - лишь завеса, он отгораживает от непостижимого, чуждого.
  Ул едва заметно улыбнулся. Ветерок нашептал: то, что яростно мнёт тело и душу, не одолеет. Наследнику атлов посильна дорога, пока ему хватит упорства.
  Но куда следует двигаться? Ул грустно усмехнулся. Впервые с рождения у него есть цель. Карта палача, пусть и жуткая - не только капкан, но и пропуск в огромный мир, доступный таким, как бе и Лоэн. Иерархия бессмертных - часть этого мира. И главный узел в опасном деле, которое надо разобрать до самой малой мелочи. С чего все началось? Преступление это было или наслоение ошибок? Кто виновен и почему не прекращается причинение вреда мирам и царствам? С иерархией и её тайнами не стал связываться никто из атлов прошлого. Не мог отправиться или - не пожелал?
  Дойти до сути нечеловеческих бед, вторгшихся вместе с бесами в мир людей - это и есть настоящее наследство. А сила, дар - не более чем средство. 'К каждому толковому наследству прилагается тайна', - сказал Монз. Как обычно, учитель прав...
  Теплом на спине ощущалось внимание: мама часто думает о своём Уле.
  Холодом обжигал страх: знала бы мама, что наворотил её самоуверенный сын! Бес Рэкст в древние времена сделал последний свободный выбор вслепую, если помнит верно. По его словам выходит, он не ведал, какую вытянет карту, не понимал, что для любого бессмертного найдутся оковы надлежащей прочности. Но, предлагая выбор Улу, бес не скрыл необратимость его и последствия...
  
  Сознание путалось, мысли и воспоминания крутились стаей шуршащих голосов... 'Гадалки хуже татей ночных', - вздыхал лодочник Коно. В детстве со стариком было здорово рыбачить... Он как-то рассказал о весне после большого мора. Ул буквально видел последнюю в деревне костлявую корову, впряжённую в ярмо. Ну, а ляжет скотина - впрягутся люди. Им не по силам? Что с того... Жалуются богатые: в их распоряжении и время, и слушатель. А весной в поле лишь двое ведут бой, пахарь - и голодная смерть...
  'Я доберусь, - пообещал себе Ул. - Разберусь. Пахать-то я умею'.
  Словно осознав бесполезность выжимания страха из души, не содержащей его, туман хрустнул, подался и вышвырнул Ула!
  Тело с размаха впечаталась в каменно-твёрдую, полого-волнистую поверхность. По закрытым векам полоснул чудовищный свет... Ул закричал, отдал остатки родного воздуха, попытался вдохнуть здешний, выгнулся в спазме... и потерял сознание.
  Скоро ли, нескоро - Ул снова очнулся. Чужой мир сделался посилен. Холодный, жёсткий. Ул осторожно сел, убрал ладонь от лица, приоткрыл глаза.
  Во все стороны простирался серый камень с узором неровностей, похожих на речные волны. В каких-то пяти шагах помещался валун, на нем сидел... ворон? Ул зажмурился, поморгал и встряхнулся.
  Валун остался на том же месте, хотя перестал казаться таковым. Неподвижный и чёрный... вот отчего он представился камнем! И взгляд - птичий... Острый, немигающий. Кем бы ни был 'валун', он произвёл со второго взгляда огромное впечатление. Мощь плеч, тяжёлые пласты мышц... Слишком маленькая голова с волосами, невесть с чего похожими на перья. Крошечные круглые глазки, лишённые выражения.
  - Здравствуйте, - Ул низко поклонился, ведь 'валун' наверняка был очень и очень взрослый.
  - Вторжение, - густой бас поплыл над рябью камня, и вроде бы взволновал её, и погнал звук дальше, дальше...
  'Валун' гибко поднялся, перетёк в позу готовности к бою. Он навис над Улом, вдвое или даже более превышая его в росте и, пожалуй, вшестеро - в ширине...
  - Нет же, я не сюда шёл и у меня... - пискнул Ул, пятясь.
   'Валун' в одно неуловимое движение оказался рядом. Огромная лопата ладони прицелилась в горло и стала надвигаться в рубящем ударе - ближе, ближе... и медленнее. И ещё медленнее!
  Ул шагнул в сторону, метнулся прочь! На пятом прыжке он разобрал рычание, камень под ногами задрожал: 'валун' рухнул, вложив слишком много сил в промах.
  И снова встал. И развернулся. И надвинулся.
   - Вторжение, - бас покатился мощнее, зарокотал штормовым прибоем.
  Две огромные руки, тяжёлые от мышц, хлёстко взмахнули - и стали сходиться, чтобы рёбрами ладоней срубить шею Ула. Ближе, опаснее - и медленнее... ещё медленнее! Ул отпрыгнул, метнулся прочь. Расслышал хруст почти что вывихнутых плеч врага.
  - Вторжение, - третий раз прогудел неуёмный 'валун'.
  
  
  Теперь Ул рассмотрел его: голова очень маленькая, волосы длиннющие, сплетены в свободную косу и заткнуты сзади несколькими витками за пояс.
  Для четвертой атаки 'валун' выбрал удар ногой. Снова время остановилось, и Ул использовал заминку, чтобы - как учила книга Монза - ткнуть в несколько точек на темной коже упрямого бойца, свести вместе его безвольно повисшие руки, обмотать запястья волосами непомерно длинной косы.
  - Вторжение, - пробасил воин, лёжа на боку и ворочаясь, и норовя даже теперь дотянуться до врага.
   Ул ускользал от всякой попытки 'валуна' перекатиться и подмять, ощупывал пояс бойца, потрошил замеченный только что плоский кошель. Наконец, Ул выудил единственную вещь, вложенную внутрь - и сел, морщась от отвращения.
  Карта. Снова карта... из той же рабской колоды, оставляющей каждому бессмертному ничтожную роль исполнителя. Точно оттуда: рамки у всех карт смутно подобны, они сплошные, тёмные и будто... глубокие? В прямоугольнике этой вот рамки, как в колодце, видны вдали, в сумраке, закрытые ворота.
  - Я возьму вашу карту на время разговора, - сообщил Ул и сжал карту в ладони.
   Прямоугольник нагрелся, обжёг руку... и сразу захотелось сказать неизбежное - 'вторжение'.
  - Вто-о... - бас связанного воина поперхнулся, сошёл на гудение, иссяк.
  Мелкие чёрные глазки, по-птичьи круглые, в складчатых веках без ресниц, сморгнули, сделались осмысленными.
  - Вы... кто? - быстро спросил Ул, пока просветление у 'валуна' не закончилось.
  - Привратник, - раздумчиво выговорил воин. Наморщил лоб. - Карта. Не я. Или карта - и я? Или карта... а меня нет.
  - Имя своё помните?
  - Тьма. Всюду тьма и... душно. Не могу уйти. Не могу ничего.
  - Ну, знаете, как ещё посмотреть! Вы так меня загоняли, что я на год вперёд набегался, - посетовал Ул, на всякий случай отодвигаясь, когда 'валун' качнулся и сел, используя силу едва послушных ног при безвольных, парализованных руках. - Позвольте спросить: а вы зачем взяли карту?
  - Взял?.. Не брал! Она моя, всегда. Подарок? Судьба? - боец задумался.
  - Вот-вот! И вы не брали, и тот бес тоже. Ничего себе загадка! Нет, скорее преступление. Порабощение, совершенное обманом. Да-а... Куда мне дальше-то идти? И что я тут делаю? - не надеясь на ответ, пробормотал Ул. Покосился на связанного. - Сперва я принял вас за ворона на камне. Ну, голова - как птица. Ворон. А на каком языке мы говорим?
  - Ворон, - повторил боец и вдруг улыбнулся. - Да. Острое зрение души. И моё возвращается. Ты - маленький атл. Я - Ворон Теней, в двуногом облике имя мне Ург. Помню... сейчас - помню. Помню! Имя крылатого облика не помню. Жаль... Мог бы улететь и обрести свободу. Но даже половина памяти лучше тьмы без края.
  Улыбка стала шире. Взгляд изучил Ула с головы до пят.
  - Мы говорим на моём родном наречии, - помолчав, добавил Ург. - Так устроены бессмертные любого царства. Входя в мир, мы принимаем его закон и переделываем себя. Я склонен назвать такое поведение вежливостью, а не умением выжить. Ты быстро изменился. Успел до боя. Благодарю, ты остался жив. Смог вернуть мне первое имя.
  - А что делать с вашей картой? Мне трудно её удерживать. Рука немеет.
  - Положи, - Ург кивком указал место справа, чуть в стороне. Взрыкнул, и по серому полю прокатилась волна, накрыла карту и вплавила в себя. - Уйти не смогу... но так гораздо лучше, маленький атл. У тебя пока нет годных вопросов, слишком всё чужое, я вижу. Хорошо вернуть зрение! Я - Ворон Теней, и я оказался замурован в озеро окаменелого времени.... Безвременного камня? Не важно. Вижу: ты встрял в непосильное, наследник. Решение взять чужую карту и чужую ошибку любой назовёт поспешным и неверным. Но таково решение атла. Только тебе посильно сделать его верным... если посильно.
  - То вы ничего не знаете, то - всё вам ведомо... - поразился Ул.
  - Не трать себя на жалобы. Не жди подсказок. - Ург прикрыл глаза. - Найди ответ о моей карте. Тогда я ещё пригожусь тебе. Пока же встань спиной к моей спине. Оттуда иди, как победитель. Дальше, до конца. Я чую на тебе запах вервра, я прежде знал его, он был могуч. Теперь ослаб душой. Умолчи, что принял его карту, и её до поры не увидят. Нет у них зрения ворона. Скажи: тот вервр пообещал тебе ценность. Сам реши, какую. Скажи: он велел готовиться к испытанию. Не поверят, но передышку получишь. Умей быть внимательным и быстрым, маленький атл. Выбирай сердцем. Иди.
  - Благодарю, - ошарашено кивнул Ул.
  - Благодарность пуста, - оборвал Ург. - Верни мне свободу, найди ответ: как я оказался здесь с картой, если никогда не выбирал её? Ответ - плата за то, что я проиграл тебе бой. Помни: проиграть было непросто, маленький атл.
  - Ну... да, - сглотнув сухим горлом и ощутив мгновенный озноб, Ул протрезвел от глупой гордости за свою победу.
  - Ты быстрее времени, но мне не важно время. Прошлое и будущее, такие мелочи... Совсем пустые, - усмехнулся Ург. - Я - Ворон Теней, именно я поставлен ждать и убить тебя, наследник. Все ответы в тебе, ты атл, идущий по тропе запредельной. Осталось подобрать к ответам вопросы, как ключи к сундукам. Иди.
  
  
  
   Столичные истории. ...да здравствует бес!
  
  День дал столице много сплетен: о беготне хозяина 'Алого Льва' с букетом цветов, о заселении в его дом гостьи на правах хозяйки. Обсуждали бессчётные покупки: прежде-то поход по лавкам способен был вызвать лишь насмешки хэша. И вот, после суеты, Лофр - сам Лофр, первый на всю столицу наставник боевых искусств - проспал утренние занятия учеников! Проспал - и не расстроился!
  Когда хэш всё же вышел во двор, он запрокинул голову и долго созерцал высокое солнце. Он выглядел румяным, бодрым... и окончательно невменяемым. Опустошая чайник за чайником и слушая наставления травницы, Лофр до обеда просидел в новой беседке. Он смотрел поверх голов, хмурился, пропускал мимо ушей отчёты наставников и старших учеников. Затем вызвал двух недорослей с крепким ремесленным прошлым и велел соорудить весы. Зачем? Сперва такой вопрос не возник: хэш всегда знает, что правильно в его собственном доме. И, если он пожелал взвешиваться после обеда, почему бы нет? Даже когда на следующий день он взвесился трижды, и всё это - ещё до полудня... И трижды - от обеда и до отхода ко сну... Всякое бывает.
  Новое утро не успело запалить первую солнечную лучину для растопки очага зари, а хэш уже топтался на весах, разбудив Омасу и капризно - это Лофр-то! - донимая расспросами: не подменил ли кто ночью весовые мешки?
  Как не счесть подобное поведение странным? Тем более, впервые на памяти учеников ответы Омасы оказались негодны, и на допрос к хэшу побрёл сонный Шельма - неизменный виновник или хотя бы свидетель любых пропаж имущества. Он долго, обиженно отнекивался: не лил воду в песок, не видел, чтоб иные меняли груз, не подстрекал малышню. Чужаков в кольце стен не примечал!
  - В хорошее верить - край, как трудно, - наконец, решил Лофр, настороженно изучая три малых мешочка, убранные с платформы, уравновешивающей его тушу. - Или я всерьёз худею, или все вы крайние хитрецы. Но я не худею десять лет, а в вас хитрость прибывает непрестанно...
  Хэш привычно похлопал себя по брюху, пробормотал нечто маловнятное о делах, какие нипочём не отложить. Снова глянув на крохотный мешочек с песком, отложенный в сторону - свою убыль в весе, уже несомненную - Лофр потребовал выезд и парадную одежду. Побрёл переодеваться, кивнув Омасе: мол, доверю выслушать наставления явившейся на шум Улы, чтобы затем упаковать нужное и в городе своевременно подавать настои, капли и по возможности запаривать травы.
  Снова всё сложилось вроде бы правильно: память у 'дубины' превосходная, исполнительности хватит на троих. Наконец, кто откажет любимцу Лофра, которого знает и уважает даже распоследняя шваль?
  Скоро к карете вместе с переодетым Лофром прошаркал Монз, кряхтя и опираясь на новенькую полированную трость. Переписчик выглядел торжественно, даже подвязал гербовую ленту под кружевным воротом: такие дозволяется носить лишь обладателям очень яркого дара, доказанного делами. Лофр, уже сидя в карете, выглянул, щелчком пальцев привлёк внимание Омасы - и указал ему место кучера.
  И вот, ни свет ни заря, четвёрка безупречных коней играючи утянула тяжёлую парадную карету - в ворота, дальше по улице, за угол... звук сделался тише, глуше... угас. Пыль осела, суета развеялась. Тут и рухнуло на двор ошарашенное, глухое недоумение.
  - Вот же ж гра-бля, - разделяя надвое последнее слово, высказал общий настрой Шельма, азартно расчёсывая бритый затылок. - Чё за чё-о, козыри ох-не-ей...
  - Деточка, - вздохнула Ула, вслушиваясь. - Мне бы хоть одно словечко понять.
  - Ну ж... Ща ж, - смутился Шельма и... сгинул.
  Все ученики знали непостижимую особенность массивного тела Шельмы: растворяться в воздухе хоть темной ночью, хоть средь бела дня. Не помогало самое усердное наблюдение. Да возьми Шельму за руку - и то без толку! Вот он сиднем сидит посреди двора, в носу ковыряет, чешет бок, сонно моргает... и вдруг - пропал! А ты весь внимание, пить не пил хмельного... но остался глупо охать и сомневаться: а всё ли ладно у тебя со зрением? Правда, в минувшие два дня отыскать Шельму удавалось даже младшим ученикам. Надо было всего лишь внимательно изучить пространство шагах в сорока от травницы, - и обязательно там обнаруживался Шельма, занятый каким угодно делом, будь то усердное исполнение урока с оружием на солнцепёке, отлынивание от забот в тени или непроизвольная для воровской его породы слежка хоть за кем, даже и за приятелем, но непременно украдкой.
  Для травницы исчезновение Шельмы было внове, Ула щурилась и охала, смущённо улыбалась, не имея сил решить: ждать 'деточку' или идти к дому? Ночь вылиняла, но ещё не стала утром, холодно на дворе по-осеннему, промозгло. Ветерок посвистывает, того и гляди - белых мух зазовёт, чтоб по первому разу высеребрить траву...
  - Во!
  Ула вздрогнула и всплеснула руками: Шельма снова стоял на прежнем месте. Только теперь у него на плече примостился тощий уродец, похожий на облезлого птенца. Блеклый, помятый, заспанный. Сальные волосы торчат во все стороны, как мокрые перья. Робкая улыбка подпорчена нехваткой переднего зуба.
  - Брат говорит, - пропищал кривоплечий, по-цыплячьи вытягивая шею, укутанную в три оборота пухового шарфа, - что в 'Алом Льве' дела решает хэш или его доверенный ученик. Омаса отбыл, никто иной не назначен. Хэш был задумчив сверх обычного. При воротах в ночь стоял брат, так что он вроде и козырь... то есть старший. Только хэш не мог его оставить. Брат думает, вы, тётушка, и есть главная. Вы должны знать о таком деле.
  - Ты кто же будешь? - улыбнулась Ула.
  Она с некоторым недоумением приняла из рук Шельмы вышитую шаль - новую, выбранную в подарок самим Лофром. Накинула, вмиг согрелась и предпочла не думать, как ловкач добыл вещь, с вечера уложенную в сундук, на дно: слишком дорогая, носить такую показалось неловко. В комнате при разборе покупок никого не было, занавески на окне оставались опущены, да и сундук - а не на замке ли он? Похоже, остался не заперт, привычки к сбережению имущества у Улы не водилось с молодости. И прятать нечего, и травники - они живут при открытых дверях, ведь больные находят к ним путь днём и ночью, в хорошую погоду и в дождь.
  - Зябко... до чего ты заботливый, деточка.
  - Ну дык... - шея Шельмы заметно порозовела.
  - Он такой, - пискнул уродец. - Только не все видят. Я зовусь Голос, тётушка. Шель умыкнул меня у воров. Я до воров жил в доме синего ноба, числился за ученика. Ноб оказался мошенником, влез в долги и оставил в залог меня. Когда он сбежал, за его долг меня - в сявки пегие... простите, это примерно значит: последним в раздаче еды и первым при битье.
  - Почему ты не живёшь в 'Алом Льве'? - Ула расправила на плечах шаль и двинулась к беседке, как ей украдкой показал Шельма.
  - Хэш прогнал, - Голос улыбнулся во весь щербатый рот. - Прав, не сомневайтесь! Шелю дай слабину, он в один день натащит сюда прорву народа и утащит отсюда воз ценностей.
  - Твою ж чешую! Нык.. хе.. н-да...
  Шельма яростно глотал большую часть слов, давился ими. Лишние звуки так и булькали глубоко в горле. Но даже там узнавались, как ругательные.
  - Он сказал, тётушка, что теперь старается не брать чужого, даже когда оно совсем криво лежит, - перевёл Голос, сморщил нос в недоумении и что-то быстро прошелестел в ухо Шельме. Выслушал тихий, мимолётный ответ. - Шель сказал, что... а, не важно. Он не то говорит, что думает. Он заинтересован в травах. Я бы так спросил вместо его слов: травами можно занять руки, чтобы вышло надёжно и с пользой?
  - Можно, - кивнула Ула, оперлась на неловко подсунутый локоть Шельмы и поднялась в беседку.
  Двое младших уже разжигали самовар, ещё двое, стоило Шельме моргнуть, приволокли с десяток подушек и меховое одеяло, которым укутали ноги Улы.
  Шельма безразлично к погоде плюхнулся на холодную землю рядом с беседкой, принялся без слов тыкать пальцем в людей и направлять их по обычным делам, обозначаемым жестами и движениями бровей. Ученики понимали без слов - к немалому удивлению Улы.
  Что бы ни вынудило Лофра уехать внезапно и без пояснений, пожалуй, при усердии Шельмы день минует благополучно, - решила травница, готовя настои для больных и здоровых, чайник за чайником. Ула осторожно улыбнулась: самым большим событием дня она сочла двуглавое существо, составленное из онемевшего по приказу Лофра вора - и сидящего на его плече болтливого уродца. Вдвоём они были умнее и спокойнее Шельмы, здоровее и солиднее цыплёнка-Голоса...
  Заря румянила небо, ученики разминались, слушали задания на утро и поглядывали в сторону кухни, принюхивались к приманчивым запахам. Куда бы ни уехал Лофр, - рассуждала Ула, успокаиваясь по-настоящему, - наверняка он вернётся скоро, раз не оставил старшего. И всё обойдётся складно.
  - Шель, деточка, постуди и приложи к глазу, - велела Ула, осторожно подавая чашку. В обжигающем отваре был утоплен тряпичный узелок, набитый травой. - Горячее в пользу, лишь бы терпеть можно. И моргай почаще.
  - Блы... благ-дрю, - с заминкой выговорил Шельма и принял чашку.
  Голос так и сидел у него на плече. Кажется, для Шельмы это было удобно и привычно.
  - Сколько тебе лет? - задумалась Ула, глядя на кривого недоросля. - Ты почти взрослый, так?
  - Никто не сообразил с одного взгляда кроме вас, тётушка. Семнадцать, если мне в ту зиму не всю память отбили и поморозили, - усмехнулся Голос. - Шель умыкнул меня, как только приметил, и было это давно, лет пять назад. Так худо приходилось, я кошмар от яви не различал уже... много раз думал, что умер. Очухавшись, жалел, что не сдох... У Шеля в логове отлежался, и к весне мне полегчало. Тогда я всерьёз понял: даже обмороженным уродам жизнь - в радость. К тому же Шель меня не бросил, пристроил писарем. Постепенно я сделался состоятельный, живу в своей комнате. Раз в неделю мы вдвоём вкусно обедаем. Лофр его отпускает, вроде как в гости.
  Ула посмотрела на свои пальцы - слабые, тонкие. Виновато вздохнула.
  - Косточки я не умею, - признала она. - Много раз пробовала, а оно не ладится, ни в какую. Тебе бы спину поправить. Не поздно ещё, я вижу.
  
  
  Голос отмахнулся без огорчения. Рука у него - отметила внимательная к знакам болезни Ула - невесомая, с длинными пальцами в чернильных пятнышках, похожих на старческие родинки. Ногти синюшные, вены пустые, суставы крупноваты и наверняка к непогоде ноют, что почти немыслимо в семнадцать-то лет.
  - Мой сынок справился бы, - предположила Ула. Прикрыла глаза, думая о своём Уле... где он, здоров ли, ведь ни весточки, ни знака. - Мой Ул - он...
  - Во-ро-та-а, - вдруг заверещал Голос.
  Ула распахнула глаза. От покоя прохладного утра не осталось и следа! Уродец-Голос лежал на краю настила беседки, нелепо сучил бессильными ногами и всё кричал про ворота, запрокидывая голову и стукаясь затылком о доски.
  - Бы-ра! Ща урою ёх.. нах!
  Шельма рычал жутко и спешил злее злого! Вот он перекатился, взвился в прыжке, и в полете извернулся и развернулся... оскалился зверем, прянул через двор, рыча ещё более невнятно.
  Ула вздрогнула. Ей показалось, что мир рушится, и всё происходит так непоправимо и страшно, как бывает только в кошмарном сне. Дышать нет мочи! Тьма застит. Вдали, на улице, крепнет рокот: храп, конский топот, хлёсткие удары - кнут?
  - С-сук, кол в.. вых в жо-о-оп-о... - Шельма подавился, начал утробно подвывать, не тратясь на слова.
  Младшие всколыхнулись, кто-то ближний к воротам первым рванулся отпирать, налёг на тяжёлый брус. Другие стали помогать. Вот, охая от натуги, уже четверо отпихивают... Шельма долетел до ворот, впечатался в закрытую створку и перекатился по ней, извернулся, вкладывая силу и толкая соседнюю - отпираемую.
  Копыта грохотали уже совсем рядом. Воротина охнула, подалась, подчиняясь натиску снаружи. Шельму отшвырнуло - и в щель ворвался, как огонь при хорошей тяге, алый, яростно-яркий конь.
  - Во-ба, бы-ра! - взревел Шельма, перекатился по плиткам и упруго вскочил.
  - Запирай! - крикнул Голос.
  Люди уже исполняли дело, поняв его без подсказки и перевода. На выдохе, с криком, налегли, одолевая набранную створкой ворот силу движения - стали толкать обратно... Уже четверо, и пятый помогает, шестой... Шельма прыжком оказался у арки ворот и в одно движение вогнал в проушины запорный брус.
  Алый скакун тем временем в три прыжка ворвался в центр двора, расчистил себе обширное пространство, танцуя, непрестанно изворачиваясь. Вот он особенно ловко кинул задом - ноги выше головы и пошли винтом, махнули широко... Седок с оханьем улетел... упал далеко, впечатался в плиты двора, сник без движения.
  Свободный от людской власти скакун победно завизжал, загарцевал, непрестанно взвиваясь на дыбы и разворачиваясь, чтобы отбиться - будто он в гуще кипучего смертного боя... Конь ржал отчаянно и зло, крутился снова и снова... Но постепенно круги делались меньше: Шельма тоже метался по двору, влившись в бешеный ритм конской паники и умудряясь скользить неуловимо быстро, совершенно плавно. Он постоянно оставался перед оскаленной мордой. Он протягивал раскрытую руку к этой клацающей зубами вспененной морде. Он, не пытаясь поймать повод, лишь приглашал поверить, что вражды нет.
  - Ча, ча-а, - Шельма негромко приговаривал, причмокивал, чуть приседал. Он покачивался и кивал, то отступал на полшага, то приближался, чтобы снова отскочить и кружить... - А-а, ча-а... а-ча-а-а... Ща-ча-аа урою всех, вашу - ча-а...
  Ула осмотрелась, комкая шаль. Старшие ученики уже покидали оружейную, их было десятка два, все при оголённых саблях. Несколько человек натягивали тетивы на луки. Мелюзга деятельно сновала туда-сюда, убирая со двора всё лишнее и расставляя дощатые заслоны, раздавая пластинчатые щиты.
  От главного дома подходили слуги... и только старший конюх - Ула смутно помнила его в лицо - стоял столбом и моргал. Именно его, похоже, и собирался урыть Шельма за столь бестолковое поведение.
  - Или знают, что Лофра нет на дворе, или налёт вовсе случайный, - пискнул Голос, поймав взгляд Улы. Подумал и добавил: - У хэша тихо, он умён. Да и бешеный он, как подобает алому. Надо выжить из ума, чтоб открыто враждовать с нобом его опыта и силы крови. Пожалуй, беда внезапная. Абы кто сюда не сунется, тётушка.
  За стенами постоялого двора, вдали, копился и катился всё ближе шум, он был обширный, смутный и тревожный. Люди, лошади, сталь... Но Шельма не обращал внимания на новые беды и продолжал успокаивать скакуна. И все во дворе, как ни странно, смотрели на коня, словно он - чудо и невидаль.
  - В конях я понимаю мало, - пискнул Голос, и Ула преисполнилась уважения к рассудительности и хладнокровию приятеля Шельмы, - а только как бы не оказался в нашем дворе конь самого графа Рэкста. То есть багряного беса, тётушка. Страннее странного дело выворачивается: конь его всегда при нем. Никто не вправе сесть в седло. Какое там! Повод тронешь без приказа, и не жилец ты... Совсем дело непонятное.
  Алый скакун резко встал, всхрапнул... раздумчиво нагнул голову и рассмотрел Шельму, сидящего перед ним на четвереньках. Напоследок конь клацнул зубами, для порядка. И вздохнул спокойно, переступая и поводя боками.
   - Мать вашу нах.. ды-ык, чтоб меня-а, - восторженно вывел Шельма, протянул руку и осторожно коснулся вспененных конских губ. - Пэм. Алый Пэм! Алый Пэм. Алый... Алый... Ча-а... Пэм. Ча-а...
  Шельма повторял эти слова снова и снова, шёпотом и нараспев, как заклинание. Он пьяно, широко улыбался и припадал к копытам, трогал их дрожащими от возбуждения пальцами. Он прослезился от избытка чувств!
  - Да, конь беса, - перевёл происходящее Голос. - Мечта хэша. И Шеля - тоже... он жаждал умыкнуть Пэма с того дня, как увидел впервые.
  Ула сбросила с ног меховое одеяло и быстро прошла к лежащему без движения седоку яростного коня. Краем глаза она отметила: Шельма уже щупает уздечку и гладит конскую шею, тёмную от пота. Пэм более не скалится, а всего-то доверчиво, устало упирается в крепкое человечье плечо...
  Скинутый седок оказался совсем молодым. Он, судя по первому осмотру, не пострадал, при падении потерял сознание даже не от удара - от усталости, а сверх того от страха, который наконец нагнал и одолел бедолагу... Лицо землистое, под глазами тёмные круги. Рубаха насквозь мокрая, мышцы дрожат в спазме, не унимаются - не иначе, мчаться вскачь пришлось долго, без отдыха.
  Ула приготовила неразбавленные капли, влила из малого напёрстка в рот беспамятному. Набрызгала крепкой, остро пахнущей настойки на платок и велела присевшему рядом младшему ученику держать у ноздрей больного. Приказала ещё кому-то, не глядя, готовить кровать: кости целы, пострадавшего можно без опаски поднять и унести. И обязательно следует менять холодные примочки на лбу, и ещё...
  В запертые ворота вломилось нечто чудовищно тяжёлое! Прочные створки загудели, вроде бы даже прогнулись... Выдержали.
  Стало тихо. Ула отвернулась от беспамятного парня, встала, выпрямилась - и настороженно глянула на ворота, чуя за ними беду. Неожиданную и очень большую. Прямо-таки огромную... На улице всё стихло. Только кони переступали и всхрапывали, только позвякивала сбруя. И - ни голоса людского, ни звука шагов, ни скрипа повозок. Будто вымер огромный город.
  - Открывайте, - приказал бархатный, великолепно красивый мужской голос. Довольно низкий, но ещё не бас. Весьма властный, но ещё не грубый. - Именем беса. В вашем дворе беззаконно укрыто моё имущество. Я заберу его, я в своём праве. Верну своё и накажу воров. Вы внутри, ворота заперты. Значит, вы - воры.
  Шельма уронил повод из дрогнувшей руки. Он тоже обернулся к воротам. Теперь туда смотрели все. Молча, насторожено, а то и обречённо. Старшие ученики опустили оружие. Младшие более не натягивали тетивы, не брали в руки стрел. Как воевать с бесом, когда он прав, а хэша даже нет дома? За что воевать, если конь чужой, а седок его - вовсе незнакомый человек... может, впрямь вор?
  - Именем беса и властью его, - повторил чарующий голос.
  
  
  Ула вздрогнула, будто прямо теперь очнулась от кошмарного сна. Ведь это - явь! Травница поёжилась, чуя пробирающий сквозь шаль ветерок. Бодрый, зябкий... зато - пробуждающий. Ула огляделась, жестом велела скорее унести бессознательного седока. Какой там вор, - прикинула она, в один взгляд рассмотрев простоватое, деревенское лицо, бедную, но опрятную одежду.
  Как ни странно, приказа Улы послушались сразу, охотно. Люди переложили на её плечи ответственность... кто назван старшим, тот и должен решать.
  Чуть дрожавшие пальцы перебрали бесполезные травы в бесполезном малом коробе... Ула поправила роскошную шаль, подарок Лофра. Теплее не стало, но беспокойство сгинуло. Рука нащупала тонкий нож для резки корней, сжала.
  - Укажите имя беса, коим вы прикрываетесь, - резко пропищал Голос. Вытянул кривую свою шейку, и голова дёрнулась, запрокинулась. - Ваш голос не принадлежит известному нам багряному бесу. Имущество же его, и только его именем может быть востребовано.
  - Имя моё Альвир, и отныне это мой город, а пожалуй и так: это мой мир, - отозвался чарующий голос из-за ворот. - Воры, ваше время иссякло.
   Шельма дёрнулся вперёд, хмуро, исподлобья, глядя на запертые ворота. Ула как-то сразу поняла: упрямец один из немногих во дворе готов взять на себя бремя ответственности. Он намерен выйти на улицу и назваться вором, снимая угрозу с прочих людей 'Алого Льва'.
  - Стой, без пользы затея, - вымолвила Ула. - Им не вор надобен, им иное важно.
  - В-время, - запнулся Шельма, мельком оглянулся на Улу и снова шагнул к воротам.
  Ула кивнула. Все знают: кто виновен перед бесом напрямую, может быть наказан им без посредничества людских законов. Убить бес не убьёт, по крайней мере сам... но изуродует как угодно тяжко. Или же отдаст ближним, свите.
  Кем бы ни был загадочный Альвир - а Ула не слышала прежде такого имени беса - нелюдь сейчас заявил о себе, как о преемнике Рэкста. Значит, он стремится доказать силу, но кому? Лофру, столице, вообще всем людям? Пойди пойми, он - бессмерть! Ясно лишь, что бесу жизненно важно заполучить алого коня. Может, ещё и его седока... Виден в словах беса и затаённый подвох: новоявленный Альвир стращает из-за ворот, торопит. Вот и Шельма сказал: главное - время.
  Ула прошла и встала рядом с Шельмой, прихватив его за рубаху. Выдав хоть одного человека, ничего уже не выиграть и никого не остановить. И, как бы то ни было, она не позволит такого.
  - Я жду, - прошелестел бес.
  - Шель, уж прости, - едва слышно выдохнула Ула, решившись. Она жестом приказала лечь. - Прости... а только быть тебе мёртвым.
  Шельма недоуменно сморгнул, но продолжил исполнять указания руки, поправляющей положение его плеч, головы. Тонкий нож рассёк кожу на щеке и лбу почти безболезненно, крови много - вреда мало... и шрама не останется, - пообещала себе Ула. Нащупала по одной шпильки, выбрала из причёски.
  Волосы упали на плечи, руки помогли дополнить беспорядок. Ула прошла к беспокойно вздрагивающему алому коню, собралась стегнуть скакуна. Рядом возник рослый ученик Лофра, почти незнакомый в лицо - из старших, определённо - отстранил, сам хлестнул коня и сам же подставился под удар копыт.
  Визг, цокот, оханье, звук падения тела... всё это разобрали за воротами. Притихли, вслушиваясь и недоумевая.
  - Уби-ли-и, - припоминая родную деревню и себя, лучшую в Тихой Заводи плакальщицу, Ула тонко и пронзительно завела пробную жалобу. - Уби-и-или...
  За воротами стало тише, чем это вообще возможно! Двор тоже замер, окаменел весь, до последнего ученика.
  Есть лишь одно дело, недопустимое для беса: беспричинное убийство. Если верить слухам, из-за такого поступка сам бес может сгинуть из мира!
  - Лю-ди-и, да что ж это-о де-ет-ся, - горло осваивалось с нужным тоном, постепенно позволяя прибавить громкости и расширить границы звучания, вплетая в плач и дрожащий, пугающе-высокий звон, и низкие, утробно-жуткие переливы волчьего воя. - Лю-у-ди... Уби-ли... да мо-ло-до-го ж... да за-зря ж... Ой-беда, горюшко-о, ой, бесовым конём стоп-тали-и, ой по бесовой прихоти-и, лю-у-ди...
  За воротами кто-то смущённо кашлянул. Ула прикрыла глаза и повторила жалобу, раскачиваясь и продолжая приводить волосы в подобающий для плакальщицы окончательный беспорядок.
  То, что она теперь делала, было прямым обвинением. Громким, внятным не для одного беса, для всего города! За воротами не могли не понять вызова. Не могли пока что и унять крик или сделать так, чтобы его никто не слышал.
  В створку постучали тихо, можно сказать - вежливо. Ула заныла на одной невыносимо нудной, тянущей нервы ноте - без слов, без отдыха, сжигая лёгкие... Травница мягко, почти крадучись, приближалась к воротам, заранее выбрав себе место в трёх шагах от створок.
  Ула плакала горячо, искренне. Она давно научилась жаловаться в голос... Она через оплаченные слезы выплёскивала то, что не могла избыть иначе - свою боль. Люди в настоящее верят меньше, чем в заказанное по прихоти. Ты потеряла любимого, растратила молодость? Тебя оболгали и обманули, тебя травили, над тобой издевались... кому это важно? Хоть кричи, хоть умоляй, ничего не изменишь. Люди только посмеются в ответ. Ула знала это - и продавала слезы. Подлинные горючие слезы... Сейчас к боли примешивалась благодарность: Шельма относился к происходящему серьёзно и помогал! Он лежал и даже не дышал, по крайней мере, никто бы не заметил дыхания, нагнувшись к самому лицу вора.
  Ула замерла на выбранном месте и настороженно осмотрела ворота. Она теперь перегораживала путь всякому, кто вдруг вздумает войти во двор.
  Ула оборвала плач, и над двором, над улицей, нависла тяжёлая тишина... По спине Улы пробежал холодок: плотно пригнанные, тщательно обтёсанные и заполированные до блеска дубовые бревна... шевелились, вздрагивали. На темной поверхности проступал узор древесины, снова пропадал. Ворота дышали, будто норовили ожить!
  Травница позволила себе глубокий вздох, не без гордости оценивая как успех эту натянутую, звенящую тишину. Можно не сомневаться: сейчас вымолвить хоть один звук не смеет никто. Даже, наверное, сам бес... У слез есть сила. Жутковатая и печальная - ведь они никого не вернут, даже разорвав душу в клочья.
  - Многое вершится именем беса, - нараспев выговорила Ула, вскрывая нарыв тишины. - А только смерть вошла в наш двор непрошенная, неурочная... Седок бесова коня лежит без памяти и выживет ли, не ведаю. Ученик хэша попал под копыта, голова у него разбита, он не дышит. Ваш, говорите, конь? Тогда и вина в смерти ваша.
  На улице охнули. По дубовой древесине ещё раз прошла волна искажения - и пропала, снова делая ворота обычными.
  - Смерти не было, - бархат голоса не смог спрятать натянутость сомнений, дрожь напряжения. - Не было... я бы заметил кровь на траве.
  Новоявленный бес осёкся: определённо, он знал, что на траву натекло предостаточно крови с порезанной щеки Шельмы. И тело на траве неподвижное - это за воротами тоже знали... Отчего есть такая уверенность, Ула не могла объяснить, но сейчас она именно знала - и верила в своё неожиданное знание.
  - Всякому бесу надобно поставить имя виновного в смертный список, надо заручиться поддержкой золотого ноба, чтобы законно дать ход приговору, - Ула выждала и заголосила опять, напоминая городу о случившемся: - Убили-и... да безвременно, да безвинно, да...
  - Нет! - рявкнул голос, теперь совсем не бархатный, дрожащий.
  - Именем беса пустили на двор яростного коня, - с привизгом, высоко и тонко, обвинила Ула, не смущаясь того, что выкрикивает прямую ложь. - Двоих он смял, двоих! Все мы видели, все мы скорби полны.
  За спиной Улы бесновался и хрипел алый конь, будто подтверждая обвинение. Он снова метался, не подпуская ни конюхов, ни слуг... И казалось - вот-вот он впрямь кому-то разобьёт голову.
  - Н-нет, - голос по ту сторону ворот сошёл в настороженный шёпот.
  Каждому ведомо: Рэкст способен одолеть любого. Но приговор на момент казни даже он всегда имел при себе - заполненный. А сейчас по ту сторону ворот вовсе не знаменитый багряный бес, и сила самозванца непонятна. К тому же он, в свою очередь, не ведает имени Шельмы, которого Ула объявила убитым!
  - Убили, - тихо, отчаянно выдохнула Ула.
  - Не чую, - усомнились по ту сторону ворот.
  Травница закрыла глаза, возвращаясь всей израненной душой в худший день жизни, когда хоронила родного сына. Маленького, ему не было и семи... И умер он по весне, и все в Заводи сказали: от болезни. А она - мать и травница - знала дважды надёжно, что сыночек не просто так перестал дышать, что бывшая подруга, забрав любимого, нанесла и худший удар. И, что ещё больнее, для мести душа Улы оказалась не годна, с рождения она такая... Даже лопаясь от боли, не способна вложить силу в проклятие. Ничтожна она в чёрном слове - душа лекаря. Кровоточащая и израненная. Поникшая, как подрезаный колос. Опустевшая, как разрушенное гнездо...
  Слезинки сбегали по щеке, и казалось - жадная трава их ловит, тянется, впитывает - и ощущает горечь, способную прожечь камень.
  - Невозможно, - прошептали за воротами, но по голосу было понятно, что в худшее уже всерьёз верят.
  - Откройте ворота, пусть видят наше горе, - строго велела Ула. - Но войти во двор я не позволю. По воротам идёт черта, для беса неодолимая. Я не приглашу в дом убийцу.
  Все в мире знают: бесу никакая черта не помеха, перешагнёт и не поморщится... и всё же по неведомым причинам бессмерть не войдёт в чужой дом, если хозяин заступит дорогу и будет стоять до конца. Правда, надо быть нобом, и сильной крови... лучше всего золотым или белым. И стоять надо за правду!
  Ула стояла у ворот, и ей было совершенно безразлично сейчас, кем надо быть, как надлежит стоять и за какую такую правду.
  За спиной - дом Лофра. И деточки... его ученики. Начинающие людоеды, дубины, воры... как он звал их? А как бы ни звал, всегда с болью и теплотой. У Лофра душа большая, и вся она кровоточит. Много в той душе боли, иначе не получится отдать себя ученикам, которые порой и оценить дар не в состоянии. Но разве высшие дары подлежат оценке?
  
  
  Запорный брус скользнул в сторону. Обе воротины стали расходиться. Обозначилась щель. И первым Ула увидела обладателя бархатного голоса. Травница не сомневалась: только он и может так выглядеть. Златовласый, нечеловечески совершенный в каждой чёрточке своей. Рослый, молодой. И поза гордая, и стать...
  Огромные изумрудные глаза беса смотрели холодно, хищно. Страх прятался на самом их дне. Страх колыхал траву у ног златовласого, гнал волну внимания вперёд, за незримую черту у ворот, во двор... до самых башмаков Улы.
  Волна докатилась, ногам стало холодно, будто стопы пронзили иглы травинок, прорастающих сквозь тело. Пытка длилась и длилась, но Ула терпела, сжав слабые кулаки и не позволяя спине горбиться. Холод поднимался, леденил колени... вгонял когти боли - выше, глубже... уже в позвоночник, в поясницу...
  - Я отныне хозяин мира, имя моё Альвир. Я желаю войти и разоблачить твой жалкий обман, - прошелестел бес, и Ула более не сомневалась, что к ней обращается именно бес. - Твоё обвинение, старуха, лишь глупая ложь. Ты никчемная побирушка. Ты никто в этом дворе, ты здесь не хозяйка, сгинь!
  - Я сказала: никто не войдёт, - почти без звука выдавили губы.
  Ула смотрела в зелёные, как весенний лес, глаза беса. И ощущала, как ещё одна тяжёлая слеза катится по щеке - памятью о сыне, которого не вернуть... обещанием жизни тем детям, которые сейчас за спиной и не должны пострадать.
  - Хрипи что угодно, но я войду, глупая старуха, - улыбнулся бес.
  Ула смотрела в зелёные глаза, где мёрз в бесконечной ненависти загубленный лес... Она совсем заледенела от холода и боли, но не желала уступать. Она солгала? Да разве хоть в одном мире, самом жутком и несправедливом, назовут ложью слова матери, желающей защитить ни в чем не повинного ребёнка?
  Златовласый бес поморщился - и нехотя отвёл взгляд. Ула смогла вздохнуть. Проследила, как бес цепко ощупывает издали всеми доступными себе способами неподвижное тело Шельмы. И - сомневается. И сам, такой могучий, холодеет от страха.
  - Я могу войти! - голос казался убедительным, он не мог лгать. - Я бессмертен. Я воистину и несомненно...
  Над городом скользнуло нечто мимолётное, и Ула вроде бы ощутила, как ветерок шевельнул её волосы... Бес дрогнул, отступил на шаг, вскинул руку, заслоняясь от промелька тени. Ула ощутила, как понемногу возвращается в пальцы тепло - колючее, болезненное, но живое. Она вздохнула, повела плечами. Холод отпустил позвоночник. Даже ноги снова чувствовались!
  Златовласый отступил ещё на шаг, продолжая рассматривать нечто над головой Улы, на арке ворот.
  - Да кто ты такая? Да откуда бы здесь... - в голосе отчётливо зазвучал страх. - Это... это невозможно. Невозможно!
  Бес отвернулся, не позволяя себе даже покоситься на ворота. Он жестом велел скорее закрыть створки тем, кого Ула лишь теперь и заметила - свите, многим вооружённым людям вне двора, на улице.
  - Я не верю в заявленную смерть, но я выше базарных склок с выжившими из ума старухами. Так и быть, пользуйтесь украденным, подлые людишки. Воистину ничто не связывает меня ни с бедами сего дома, ни с людьми его, живыми и мёртвыми, - скороговоркой вещал бес, шагая прочь всё быстрее.
   Створки ворот с грохотом сошлись.
  Ула ощутила, как из неё вынимают стержень решимости - и сползла на колени. Мягкие, прямо-таки бескостные руки ткнулись о плитки двора, подломились в локтях... В голове шевельнулась мысль: 'Отчего привиделась трава? Ведь мнилось она под ногами, и у меня - и у беса... а нет травы! Только каменные плитки. Нет травы, нет и не было!'...
  Со спины кто-то бережно подхватил, помог не упасть, не удариться помертвевшим лицом о холодные камни...
  Травница упрямо заставила себя задрать голову на дрожащей, ноющей шее. Что за тень? Что напугало беса, могучего и непобедимого?
  На арке ворот не было совершенно никого и ничего. Ула оттолкнула учеников, жестом запретила поддерживать себя и тем более уводить, уносить прочь. Она упрямо озиралась и выискивала хоть малую подсказку.
  Нашла! Охнула, зажмурилась... снова посмотрела. Очень длинная тень ворот лежала в сумерках окружённого стенами двора, едва намеченная утренним светом. 'Мёртвый' Шельма с бледным, залитым кровью лицом, скорчился как раз в тени арки - а дальше, у него за спиной, тень продолжалась очень и очень странно. Выходило так, будто на воротах сидит огромная птица.
  Ула обернулась: нет птицы! Тем более огромной. Да никакой нет! Травница снова осмотрела тень ворот... И ошарашено проследила, как тень птицы расправляет крылья. Волосы тронул ветерок полёта - неспешного, мощного. Загадочный ветерок избрал лишь волосы травницы, не потревожив более ничьи.
  Птица взмывала выше, тень её делалась меньше, слабее... А с души падал, уносился во тьму, пропадал навсегда камень давней боли. Ула знала: никогда впредь не выдавить ей и слезинки по погибшему сыну. Никогда... он оплакан и принадлежит прошлому. Он ушёл в невозвратный путь, и его пора отпустить.
  Тень птицы сделалась ничтожна, пропала... Ула глубоко, спокойно вздохнула. Осмотрела отвоёванный у беса двор. Вот и Шельма шевельнулся, приоткрыл здоровый глаз, разобрал кивок Улы - можно, ты опять жив, ты вправе двигаться.
  Шельма сел, потянулся, тыльной стороной ладони размазал по лицу кровь, не замечая боли. Он рассмеялся, подмигнул травнице - сразу же скорчил отвратнейшую рожу в сторону ворот... Снова тревожно обернулся к Уле. Прыжком вскинулся, вмиг оказался рядом, оттёр всех, подхватил Улу на руки. Нахмурился, всматриваясь в лицо и стараясь понять то, что травнице не удавалось внятно выговорить. Язык отнялся... усталость давила, сминала...
  - Ворон, - пробовала пояснить Ула. - От детей весточка... один ушёл и не вернётся, а второй-то, мой Ул, жив. Жив!
  Травница слабо улыбнулась - и стала сползать во мрак запоздалого страха, накрывающего сознание плотным, долгим обмороком.
  
  Когда Ула очнулась снова, бас Лофра рокотал, разливался во весь двор. Это было замечательно: расслабленно лежать в беседке, под ворохом одеял. Глядеть в потолок с весёлыми жёлтыми глазами сосновых сучков. Слушать, как дребезжат в переплётах стекла, до дрожи испуганные хозяйским криком.
  - Где воры? - ревел Лофр, обнимая конскую шею и счастливо похрюкивая, когда Алый Пэм норовил прикусить ворот его куртки. - Мой конь! Законно мой, вот вам, удавитесь! Мой Пэм, сокровище и гордость... Кто ж мог удумать, что бес получше многих людей дела наладит, когда на край ступит? Мой конь!
  Лофр тряс какими-то бумагами, хлопал алого скакуна по шее и приплясывал, а рядом с ним приплясывал Шельма - тот, кто мечтал уворовать Пэма и заполучил его законно, чтобы кланяться копытам и шептать жутчайшие ругательства в точёное, безупречное конское ухо...
  - Вам лучше, тётушка? - пропищал рядом Голос. - Вы долго отдыхали. Жаль, много упустили, смешной был переполох. Мне разрешено тут жить, а кто Шельму назовёт вором, того сказано удавить. А вы теперь хозяйка, и все дела. А ещё от князя был гонец, и от канцлера тоже. Никто не понимает, что за новый бес и куда делся Рэкст. Никто нового беса не уважает, если травница из деревни заступила ему дорогу и в глаза врала, а он утёрся и утёк.
  Голос зачирикал слабым, неловким смехом. Ула улыбнулась в ответ. И махнула рукой, приветствуя нежданную радость: от ворот через двор, вежливо поклонившись Лофру и не задерживаясь, шагал его прежний любимый ученик - Дорн хэш Боув. Он спешил к Уле, издали звал матушкой, растроганно улыбался - и некоторые икали от удивления, видя у красноглазого ублюдка такое выражение лица.
  - Дорн, и ты добрался, деточка, - порадовалась Ула. - Шель, а приготовь короб с травами и заложи повозку. Надо глянуть больного. Сэн жив, я по лицу Дорна это вижу, а ещё вижу - нездоров... лечить надобно, и спешно. Поедешь со мной, научу растирать травы в ступке. Надо ведь с чего-то начать привычку к лекарству.
  - Дык же ж, - порадовался Шельма, издали разобрав приказы.
  Он даже отвернулся от скакуна, последний раз огладив великолепную шею - неужели травы ему важнее бесценного Пэма?
  Ула осмотрела двор хэша Лофра... весь он казался иным, чем вчера. Совсем иным. Потому что сегодня он был - дом, родной отныне и надолго... навсегда? Солгать можно бесу, но никак не детям, однажды вставшим к тебе за спину в поисках защиты и помощи.
  
  
  
   Глава 2
   В которой рассказывается о событиях зимы 3211 года
  
   Путь беса. Никакого великодушия
  
  На соломенной крыше лежал вервр, уже привыкший называть себя дарёным именем Ан. Вервр вдыхал запахи хлева, дыма, городской гнили, снежной свежести - и блаженно щурился.
  Город Эйне, столица княжества Мийро... Люди бы сказали, возвращаясь после отлучки: сколько лет, сколько зим. Людям удобно мерить время малыми отрезками сезонов. А он помнит Эйнэ от самого рождения - не своего, а этого вот города. Он выбрал место под личный особняк, и тогда никто из свиты не мог понять, почему бес селится в стороне от прочих, в глуши... Люди не смотрят далеко вперёд. Людям не просчитать заранее и без ошибки, где спустя несколько веков вырастет самое богатое предместье и как оно станет сплошным парком с редкими шпилями дворцов.
  Вервр усмехнулся воспоминаниям - без горечи... Да, тогда он основательно устраивался в мире, покинутом атлами, которые невесть с чего избрали смерть и влились в здешний род людской, хотя обладали бессмертием. Рэкст привыкал жить в неуютном для себя четвёртом царстве, где убивать разумных и одушевлённых можно лишь с разрешения других таких же разумных и одушевлённых... Хотя ограничение оказалось столь же фальшивым, как понятия разумности и одушевлённости. Люди охотно отдавали бесу все, что он желал взять.
  И вот - он вернулся в город без громкого имени, без золота и славы. Слепой, и люди вокруг тоже будто ослепли, не узнают и не замечают бывшего своего хозяина. Он постепенно привык, лишь изредка поминает ядовитым шёпотом врага Клога. Он не стремился в Эйнэ, но душа... душа ныла, помня незавершённое.
  Более года бес не наведывался в город, где прежде каждая собака испуганно скулила, если шёпотом упоминали Рэкста. Теперь и не шепчутся, вроде. Людишки стали похожи на давно непуганую дичь, гордую своей лихостью, покуда не хрустнет случайная ветка - вмиг напомнив поступь мягкой тяжёлой лапы... И тогда липкий страх проявится, он ведь у дичи внутри, вроде костяка. Он и делает дичь - добычей.
  - Людишки, - промурлыкал вервр, ощупал мешок и добыл крольчонка.
  Он бы предпочёл поймать дикого, но - город... Приходится брать из клетки.
  - Людишки, - снова шепнул вервр, уже с отчётливым презрением. Приладился и перекусил добыче позвоночник.
  Ан пил кровь, ощущал последние судороги тельца - и хмурился. Люди так жалки и нелепы... До отвращения. Они дарят кроликов детям, украшают чашки слащавыми рисунками с ушастыми мордашками и заходятся праведной истерикой, стоит у них на глазах вот так вот - поужинать свежатиной. А сами-то? Чуть не заживо сдирают шкуру с подросших кролей. Забивают зверьков небрежно, не с первого удара, и жрут пережаренную мертвечину. Вдохновенно рассуждают о вкусе и мастерстве повара, в то же время коркой хлеба подчищая подливу с миски - на дне которой намалёван всё тот же пушистый милаха-крольчонок...
  Облизнувшись, вервр сел и вслушался в звуки ночи. Напрягся, прыжком взвился - и, разворачиваясь в движении, сразу метнулся к тому сараю, где оставил в тепле и безопасности свою обузу.
  В два с половиной года (хотя пойди учти возраст в случае Аны!) детям подобает спать всю ночь. Уж всяко им не открыть надёжно подпёртую снаружи дверь, им не выбраться в ничтожное по размеру слуховое оконце, им...
  - Зар-раза, - прорычал вервр, не пытаясь разобрать, о ком он, о себе или о младенце.
  Девочка не спала и не сидела тихо, где ей велено. Девочка топала маленькими ножками по обледенелой загаженной мостовой, падала на попку, хихикала, поднималась и шагала дальше, иногда повторяя своё любимое: 'Тя-тя-тя!'.
  Крошечная девочка, за жизнь которой он отвечал, оказалась одна посреди тёмного воровского пригорода. Того самого, где и столичная стража после полуночи старается лишний раз не шуметь.
  Вервр домчался до нужной улицы, резко остановился, зевнул, собирая сведения о месте - и заскользил по низким крышам, крытым где камышом, а где и черепицей. Тень вервра не касалась мостовой, ползла по краю крыш. А внизу, совсем рядом с тенью, вышагивала, сопя и смачно сморкаясь, чудовищная бабища. В своей косматой шубе нараспашку она казалась похожей на медведицу. Рослая, с тяжёлыми мужскими плечами и поступью ломовой лошади - вон, окна вздрагивают... Вервр принюхался и усмехнулся: он прежде не раз прибегал к помощи этой особы в ночных делах специфического свойства. Знал её в лицо и по запаху, а не только по прозвищу, которым и в лачугах, и в богатейших дворцах пугали капризных детишек: 'Не плачь, а то Белоручка услышит, умыкнёт! И не увидишь маму и папу больше никогда!'.
  Белоручка, первая на всю тёмную сторону столицы в добыче живого товара для любых нужд, икнула и, запинаясь, помянула старого беса. Затем она... остановилась. Редкостное зрелище! Ну, сами посудите: пёрло по родной улице чудище, пёрло так, что крепостную стену бы прошибло, не заметив... и вдруг затопталось в тупом недоумении. А дальше - хуже: Белоручка улыбнулась щербатой пастью, всплеснула крупными руками, всегда красными, припухшими и упрятанными в кружевные перчатки.
  - Да где-ж-ты-ж её-ж мать в корень? - басом проревела Белоручка.
  Лёгкие, едва слышные шажки топотали по ледяной корке мостовой. От таракана было бы больше шума, пожалуй. И он бы наверняка догадался улизнуть в щель, спасаясь от ужасной встречи.
  - Уёй-ё-оо, - оживлённо, деловито умилилась Белоручка.
  Она была для чутья вервра пятном тьмы посреди полуночного спящего города - вся в мыслях и делах, лишённых намёка на свет... Да ещё косматая шуба, распахнутая на груди, да здоровенный платок, накрученный на то место, где у слабаков сужение - шея.
  Детские шаги все так же топотали, не сбиваясь в бег.
  Чудовищная бабища - а её и стражники боялись издали - упёрла ручищи в бока, шире расставила ноги, перегородила своей тушей улицу и смачно сплюнула. Кажется, именно от плевка, а не по воле проворных рук подельника, задрожал и сдох последний на всю округу масляный фонарь. Заботами градоправителя столица освещалась весьма ярко, но тёмная сторона - она и есть тёмная. Фонарщики тоже люди, тоже хотят жить...
  На улицу медленно, как пуховый снег в безветрие, опустилась тишина. Детские шаги более не шуршали: девочка плюхнулась на солому у стены сарая-развалюхи и принялась скрести снег с обледенелого сугроба. Снега оказалось мало, шарик снежка не слепился, и девочка бросила бестолковую игру. Села удобнее и осмотрелась.
   - Гу! - широко улыбнулось Белоручке самое наивное во всём мире дитя.
  Белоручка прищурилась, заинтересованно хмыкнула. Теперь вервр, считывая настроение, знал: его обуза, по мнению воровки, настолько хорошенькая - хоть теперь с неё картинку рисуй да в постоялом дворе вешай, к чаю, на сладкое... То есть малышка Ана - готовый товар в упаковке, такой можно сбыть в древнейший нобский дом, если он бездетный! Да на таких детей заказы вперёд расписаны невесть на сколько...
  - Эгм-эх, - прочистила горло Белоручка.
  - Гу! - охотно отозвалась девочка, она ведь вышла погулять, чтобы не было скучно. - Тя-тя-тя-а...
  
  
  Белоручка недоуменно хмыкнула и снова осмотрела тёмную улицу: ни намёка на нянь и родителей, ни шума поисков дитяти, ни проблесков света вдали...
  Девочка улыбнулась шире, сунула ручонку за пазуху и добыла липкий комок. Облизала пальцы, хихикнула - и протянула комок самой страшной для любого ребёнка тёте, как будто такую можно угощать. По-дружески.
  - Шельма-ж, - взревела Белоручка, с подозрением оглядывая крыши и заборы, поворачиваясь неожиданно проворно для её веса. - Сучонок, а ну подь! Добью-ж... твои затеи, бесов сыночка?
  Ночь проглотила эхо - и не отозвалась, не выдала и намёка на присутствие того, кто, даже выгнанный с обещанием убить при встрече, часто мешал родной матушке пополнять запертый накрепко сарай неродными детьми, без их на то согласия.
  - Тя-тя-а! - внятно выговорила девочка, рассмеялась, встала и затопала к Белоручке, держа комок на вытянутой руке.
  Белоручка крякнула и плюхнулась на колени. Нагнулась, приняла комок, наконец опознав в нем несколько слипшихся сушёных абрикосов.
  - Кусно! - доверительно пообещала девочка.
  Она смотрела на косматое чудище, запрокинув голову, и улыбалась. Затем и вовсе, вцепилась в красную руку, обтянутую нелепым, неуместным кружевом. Воздух звенел и шуршал, ночь кружилась и опадала кристалликами снежинок... На кружевную перчатку, на слипшиеся абрикосы, на вспотевшую невесть с чего щеку Белоручки.
  - Ты чья-ж, дурёха? - сморгнув, вдруг спросила воровка серьёзно. Сунула за щеку абрикосы, прожевала, проглотила и ещё посидела, морщась и гулко, длинно выдыхая.
  Девочка снова порылась в своей шубке, добыла ленту и принялась её вязать бантиком на толстом указательном пальце Белоручки.
  - Касиво, - важно сообщала 'дурёха', хотя бантик не получился.
  - Вот же-ж вилы, - задумалась Белоручка, глядя в глаза девочки и смаргивая в каком-то вялом, коровьем недоумении. Наконец, она вздрогнула и взвыла, очнувшись: - Зуб!
  Тощий мужичок выделился из подворотни, из теней, недавно проглотивших свет последнего уличного фонаря. Подручный воровки подбежал споро и замер в исключительном почтении, полуприсев перед хозяйкой.
  - Эта-ж... - выдавила Белоручка, щупая дарёную ленту. Стряхнула с плеч шубу и укутала ею ребёнка. - Во зараза! Ты, рожа кривая-ж... Вмёрзни тут, покуда три часа не пробьёт. Во так вот, да-ж.
  - И чё? - задумался Зуб, ощупывая засапожный нож.
  - И ничё! - взревела Белоручка, оттолкнулась обеими руками от ледяной мостовой, встала и зашагала прочь. - Ну значит... будет три и не заберут её, вот и станет чё...
  Белоручка почесала в затылке. Пощупала дарёную ленту и криво усмехнулась, то ли ёжась от холода, то ли недоумевая. Вервр замер на краю крыши ровно в таком же недоумении, до сих пор не решив, стоит ли спрыгнуть и вмешаться, ведь угрозы для воспитанницы нет? И что в мире сломалось, если воровка отдаёт шубу, хотя в столице знают: родного сына она выгнала из дома в лютую зиму, да ещё и в тонкой мокрой рубахе - уморить желала, сочтя выродком и мстя, как мстила бы любому в шайке.
  Снова потоптавшись и повздыхав, Белоручка побрела далее, оглядывая подворотни и косясь на щели прикрытых дверей сараев. Вервр скользил тенью - следом. До самого угла, пока не скрылся из виду Зуб, замерший с разинутым ртом, всё ещё не способный очухаться от приказа.
  Когда вервр прыгнул с крыши, звука не возникло, но чутье у воровки сработало, и она обернулась, заранее рыча в ответ на невнятную угрозу. Белоручке хватило короткого взгляда, чтобы резко захлопнуть пасть. Вервр мгновение подумал и понял причину столбняка. Его не узнали как беса, но без имени и славы Рэкста сейчас он, пожалуй, мог бы кого угодно напугать: босой, в просторной драной рубахе, лохматый, с пустыми запавшими глазницами, в потёках крови от губ по подбородку, по шее, по пальцам и запястьям. Да ещё и заляпанный темным мешок дёргается, шевелится в левой руке...
   - Вот же-ж смертушка ходячая, - поразилась Белоручка, усилием воли проглотив ком страха. - Чё надо?
  - Ответ. Почему сказала 'старый бес'? - прошелестел вервр, облизываясь.
  - Так чё, я багряного припомнила, - разговорилась воровка, сообразив, что убивать сразу не будут, а, раз интерес есть, то в торге или время протянется, или найдётся повод вывернуться. - Рэкст-то был с понятием, а ныне два их, беса, и оба - дерьмастые, без хватки и разумения.
  - Оба тут, как и чуялось, - усмехнулся вервр и шепнул совсем тихо: - Я думал, всё же поостерегутся.
  - Ежели у тебя с ними счёты, без оплаты поспособствую, а то-ж, - сразу решила Белоручка, щурясь от досады, ведь ей казалось важно рассмотреть собеседника, слишком невнятного в ночи.
  - Я не склонен лезть в их дела, - зевнул вервр, изучая улицу и убеждаясь: двое крадутся, пробуют зайти со спины. - Но вопрос принципа: Рэкст отписал имущество во временное управление. Оно досталось тем, кому выделено?
  - А чё, Лофр мужик железный, - Белоручка движением ладони отменила нападение, подготовленное её людьми. Заговорила быстро и деловито, отбросив мычание и ругань: - Лофр железный, а прочие нобы так-сяк, ржавчина да говно. Свиту старого беса манят золотом да тюрьмой стращают, особняк его пустой стынет, княжьим указом тянется волокита с наследными бумагами. Ну, советник сбоку пыхтит, пользу себе ищет. А новые бесы - тьфу, фальшивка. С Рэкстом по-всякому бывало, а только слово у него одно: что сказал, то уж сказал. Новые ж копошатся, оба чисто - ужаки под вилами. То да, то нет, а всякий раз убыток в оконцовке.
  Проведя пять дней в городе, Ан и сам пришел к тем же мыслям. Но его выводы не могли считаться приговором: он наблюдал издали и украдкой, не желая себя обозначить. Так что слова прежней подельницы полагал ценными.
  - Кто из бесов меньше вреден? - усмехнулся вервр, обдумав услышанное.
  - Бабник погаже в обхождении, мозги засирает, - отозвалась Белоручка, с растущим подозрением изучая собеседника. - Но тухлявый - тот вконец гад. Трясина, а не человек. Хотя разве ж он человек? Опять же, не в козярях он. Лютует. Слух есть: хочет приподняться и второго беса потеснить. Знамо дело, при таком раскладе самое то кровь пустить. И род он вырежет яркий. Под корень вырежет, вот же ж...
  - Вы щедры в пояснениях, благодарю, - вервр счел сказанное достаточным для оценки ситуации, поклонился, собрался было сгинуть, но приостановился. - Ваш изгнанный сын всё так же при Лофре?
  - А, ну да, - хмыкнула Белоручка. - Важнявый, в старших. Его оттоль не выколупнуть. Бес отписал Лофру коня, того самого Пэма, чё ещё сказать-же-ж?
  - Чего ещё, - вздохнул вервр, отвернулся и зашагал к близкому перекрёстку. Следом затопала Белоручка. - Что в мире перевернулось, если вы отдали ребёнку шубу? Хотя это было умно, это вас очень выручило.
  - То-то-ж дело ясное, к тебе белобрысая прилеплена, - Белоручка догнала и пристроилась рядом. - А бес же ж его знает, чё... Глаза у ней особенные. Поверишь: глянула и надумала засранца Шельму не удавливать при встрече... во морок! Теперь-то я очухалась.
  - Особенные - какие? - не унялся вервр. - Цвет, разрез, выражение. Что в них есть?
  - Тепло, - задумчиво выговорила Белоручка. - Такое тепло, аж в пот кидает.
  Вервр встал возле своей обузы, и сразу был опознан.
  - Ан! Тя-тя-тя-а, - широко улыбнулась девочка, вывернулась из шубы, вцепилась в ногу и поползла по ней вверх, как по дереву. Добралась до шеи, ловко оседлала вервра и намертво вцепилась в левое ухо. Помахала Белоручке. - Па-ка!
  Вервр усмехнулся и побрёл прочь от воровки и её людей. Он двигался по улице, не спеша и не мешкая, и в такт шагам обдумывал новости.
  
  
  Четвёртое царство - особенное. Когда ушли атлы, они оставили нерушимое до возрождения себе подобных ограничение: в гости в их мир могут пройти без провожатого трое бессмертных, по одному от каждого царства. И только те, кто прежде был сюда приглашён. Пусть он предал себя и стал частью иерархии, пусть забыл имя и утратил личность. Но приглашение в силе, оно - вроде надежды на прощение... Так думал даже Рэкст, себя не помня, и так он смог войти в этот мир. Он ведь имел, кажется, тройное право быть гостем, и позже вспомнил Тосэна - одного из пригласивших. Имена двух других не вернулись... Рэкст был гостем от третьего царства, а кто два другие беса-гостя? Это в памяти цело.
  Один - горгл, бессмерть первого царства, в иерархии королевы он стал зваться Кукольник. Кто мог пригласить тварь с каменным сердцем? Кем он был прежде, в свободной жизни? И кем стал, если сама Белоручка назвала его трухлявым!
  Наконец, последний из гостей - альв, бессмертный второго царства. В иерархии за ним карта отравителя. У альва утонченная красота и холодный, как сама стужа, взгляд, полный ненависти к людям. Альв забыл себя прежнего, но помнит, кто убил всё зелёное в родном мире и тем свёл с ума его - тихого обитателя леса, не склонного общаться с людьми и жить в городах. Кто пригласил альва? Вроде бы - двое. Память плохо отзывается. Но - да, двое. И, кажется, один из них снова Тосэн. Наивный друг так охотно звал в гости... Кажется, и тогда кипело в душе древнего вервра раздражение, как сейчас кипит при мысли о Клоге хэш Уле - слишком дурашливом и беспечном. Тосэн был особенным, он жил без малейшей соринки страха в душе, а ведь страх порой важен для самосохранения и здравого смысла. Хотя... у Тосэна не было ни одного из этих полезных качеств. Потому он и был - лучший друг.
  Итак, оба беса, допущенные в мир атлов, обнаглели, едва заподозрив пропажу Рэкста. Вероятно, это событие связали мысленно с боем Лоэна и его дракона в Тосэне. Метки багряного Рэкста действительно поблёкли. Проверив это, оба беса сунулись в ту самую столицу, которую прежде облюбовал багряный. Оба именно здесь желают показать свою окрепшую власть и назваться хозяевами мира! Толковую драку затеять не решаются, но и без того вреда от них... Сколько жизней, сил и золота уже перемолото в жерновах склоки двух бесов? Сколько изуродовано людишек - не по делу, а просто так, мимоходом. И хуже, из пустой и жалкой мстительности слабых.
  Бес Рэкст тоже не щадил людишек. Но иначе, используя их рачительно и строго по необходимости. Потому что он полагал этот мир своим. И себя видел подлинным хозяином, а не временщиком.
  - Страх потеряли, вылезли на свет, сволота... - прошипел вервр.
  Смолк и задумался. Значит, по мнению рабов королевы, Рэкст мёртв? А пожалуй так, раз карта палача не отзывается. Скорее всего, для королевского взгляда этой карты сейчас вроде как и нет... Плохо ли быть для иерархии бессмерти - мёртвым? Он пока не в силе, он не вернул имя и не помнит свой второй облик. Ему требуется время. Его не ищут? А ведь и неплохо.
  - Трухлявый травил: он уморил старого беса, - пробасила воровка в спину.
  - Мне неинтересно, - зевнул вервр.
  - Всех, кого Рэкст особо ценил, трухля уже знает поименно, - добавила воровка. - Есть слух, он подробно выведывал про красноглазого Нода. Яркий ноб, все его знают, а силы в столице еще не набрал. Да, еще люди бают, сам трухлявый травил: Рэкст слюни пускал, умолял сберечь ему жизнь и клялся служить.
  - Да ладно усердствовать, - развеселился вервр, даже остановился возле удобной подворотни, не ныряя во мрак. - Сама три года назад что трепала? Мол, Рэкста на спор задавишь и череп вывесишь над очагом. Хотя спьяну обещано, но и так редко кто раззадоривался.
  - Чё, донесли? - взревела Белоручка, и было слышно по голосу, как в ней вскипел веселый гнев.
  - А как же, - ласково промурлыкал вервр.
  - Долго прожили опосля ж? - расхохоталась воровка. Гулко влепила по ближней подвернувшейся спине, согнутой в натяг, барабаном. - Вот же ж кролики, мать их... Всех порешу. Шкуры до жопы спущу-ж!
  - Душевная женщина, - вздохнул вервр, освободил ноющее ухо от детских пальчиков и шагнул в сумрак. - Ана, я удивлён. Я думал, её ничем не пронять. Рэкста, канцлера и Лофра - никого не боится. В ночной слободе ей сам Клоп не страшен. Почему же отдала тебе шубу?
  - Гу!
  - Содержательно беседуем. Не прикидывайся младенцем, у тебя есть ум, я знаю. Я велел сидеть в сарае, так? Строго велел. Ты поняла меня, но ты обманула меня. Плохо. Вот уйду и не вернусь. Оставлю тебя тёте Белоручке, чтобы пристроила к богатым нобам, тихим и бездетным. Так и сделаю. Прямо теперь.
  - Тя-тя-тя-а, - угрожая расплакаться, пропищала Ана.
  - Не разговор, - вервр тряхнул головой, спасая ухо из хватки маленьких пальцев. - Я должен завершить свои дела. Ты ведь слышала: тетя-глыба намекнула, что надо бы поспешить. Ты будешь ждать. Где велю, там и сиди. Только там. Безвылазно! И не начинай это своё 'тя-тя, кусно-касиво', ты выговариваешь 'р', и слова произносишь внятно, если постараешься.
  - Да, - пропищала Ана и хихикнула, пробуя укусить многострадальное ухо.
  - Да - очень важное слово, его нельзя отменить, - строго указал вервр, шевеля ухом и смиряясь с тем, что оно снова поймано и измято.
  - Да!
  - Ты обещала.
  - Абикос!
  - Ненавижу торг. И не глотай 'р'. Ах, да... ты отдала абрикосы тете-глыбе.
  - Тя-тя-гыбе! Кушно!
  - Скучно? То есть когда я ухожу надолго, то я виноват. Получается, по возвращении я обязан извиниться, ты это имеешь в виду? Ладно, добуду абрикосы в качестве извинений. Но мы точно договорились, ты сидишь в сарае? И никуда, ни-ни?
  - Ни-ни.
  - Проще вырезать начисто город, чем достичь определённости в договоре с одной мелкой обузой. Проклятый Клог! Чтоб ему так ухо выкрутили.
  - Клок.
  - Клог. Так зовут моего врага. Придёт время, и я прикончу его. Это будет вкусно, красиво и сладко, как абрикос.
  - Абикос!
  Вервр разбежался, перемахнул улочку и в три прыжка оказался на крыше сарая, облюбованного для ночёвки. Ана разжала руки и безмятежно упала с шеи - зная, что подхватят и усадят. Или просто не понимая, что такое страх высоты...
  - Сидеть здесь! - строго велел вервр.
  - Иде! Кушно...
  - Не скучно. Ночью дети должны спать, - отчаялся вервр.
  - Кушно. Куш-но!
  Вервр едва слышно взвыл, обхватил голову руками и обречённо сник. Ана копошилась на сене, покрытом плащом. Норовила разгрести ткань и зарыться с головой. Одновременно она держала вервра за руку. То есть не унималась и спать не собиралась.
  - Ан! Кушно! Игать!
  - Не играть, а спать! Тихо-тихо... вот так... Баю-баюшки, - сквозь зубы прошелестел вервр, презирая себя и надеясь, что этого о нем никто и никогда не узнает, - баю-баюшки баю... спи малышка а-ю-ю... а я малость потерплю... а после Клога удавлю... прям за шею его гада... прям за шею удавлю...
  Несмотря на странность колыбельной, Ана осталась довольна, свернулась клубком, крепко вцепившись в большой палец левой руки вервра. Ещё несколько куплетиков, шипящих усталым, неопасным ядом, и Ана задышала ровно, сонно. Вервр выждал, бережно, в несколько попыток, высвободил палец. Подтянул куртку, брошенную в угол. Укрыл девочку. Обошёл сарай дважды, ощупывая доски и старательно заделывая подозрительные щели: вдруг и в такую вёрткая Ана выскользнет? Наконец, остался доволен проделанной работой. Гибко взвился в прыжке, дотянулся до стропил, вмиг оказался снаружи, на крыше.
  - Трухлявый, - облизнулся вервр, распотрошил мешок и добыл второго крольчонка, ещё живого. - Жди. Или лучше не жди, зачем тебе волноваться, каменная тварь? Хотя... когда ты дрожишь, из тебя смешно сыплется песок.
  
  
  Крольчонок затих. Выпив тёплую кровь, вервр облизнулся и потянулся. Он много раз задавал себе вопрос: откуда у него привычка к свежатине? И почему именно кролики? Ведь он высший хищник, было бы куда солиднее, сытнее и занятнее перегрызть горло лосю или сломать могучую шею зубра. В конце концов, есть ведь и слоны... Но тёмная, неуправляемая жажда требовала снова и снова выслеживать кроликов. По осени это принесло хоть какую-то пользу - он набрал шкурок и сшил Ане шубку. Он был зол тогда и всё ещё зол теперь... он не знает в точности, какого цвета шубка. Он ничего не знает толком, наверняка! Он устал не видеть луну. Выть, не видя - отвратительно и скучно.
  - Кушно, - усмехнулся вервр.
  Он закинул голову, оскалился, напряг горло - и не отдал ночи ни единого звука. В столице много чутких ушей. Здесь пахнет тем пацаном - нобом Дорном хэш Боувом. Парень живет среди людей, вся его семья - люди... уже много поколений. Но бес, тогда еще граф Рэкст, сразу причислил Дорна к родне вервров и назвал белым тигром. И даже почти вспомнил облик первого в роду Боувов... почти. В городе пахнет и женщиной Дорна - она вервр-лань. Эти двое определенно расслышат вой и разнюхают место. Сами они, может, и не опасны, даже интересно было бы размяться. Но обузу надо защищать.
  - Верно сказала Белоручка. Кое-кто хочет себе трофей: шкурку тигренка, - шепнул вервр, прикидывая, где в эти дни он ощущал Дорна и где тот мог бы находиться теперь. - Вряд ли вот прямо убить. Скорее с ним станут разговаривать. Кто? А вот пойду и гляну. Где? А вот уж это яснее ясного!
  Вервр протёр ладонями лицо, по мере сил соскреб засохшую и свежую кровь. Отмахнулся от попытки умыться - и прочесал пальцами волосы. Довольно длинные, хотя логика давно шепчет: отрежь! Впадёшь в гнев - они вспыхнут багрянцем, и попробуй тогда докажи, что ты не тот самый бес, известный людям, как Рэкст. Останется лишь устранить свидетелей. А если рядам будет Ана? А стоит ли ломать шеи при ней?
  - Пустое, - вервр встряхнулся, прогоняя сомнения.
  Он заскользил по крышам, беззвучный и вроде бы невесомый. Не скрипнула доска, не прошелестела солома, не хрустнул камыш, не лязгнула черепица... Всё ближе богатые особняки, всё просторнее улицы, всё слышнее звон доспеха городской стражи.
  Утихают запахи гнили и ветхости. Здесь нет соломы, нет и камыша. За окнами дорогого стекла спят богатые старухи, пропитанные духом дряхлости. Они устали караулить своих похотливых, как кошки, младших родственниц. А те не спят, и укараулить их уже некому - в покоях пахнет духами, вином, потом... В других домах звенят сабли - алые нобы развлекаются, зазвав гостей своей же ветви дара. И снова пахнет вином и потом, а ещё кровью и азартом.
  Вот мелькнул постоялый двор для гостей с достатком - в нос так и полез дух баранины, чеснока и южных приправ. Желанный запах для голодного Лоэна... Врёт ли полудохлая память, утверждая, что вервр-дракон родственник, и даже родной младший брат? И что его при встрече не стоит ни убивать, ни полагать достойным извинений.
  Теперь ударил в нос конский пот, острый - рядом большая конюшня, и сегодня были скачки. Еще бы, скоро дальние зимние забеги по льду реки. Сам князь наградит победителя. Год назад первым мог бы стать Алый Пэм, младший из любимых скакунов беса Рэкста. Ему пять лет, и для него это была бы первая скачка, пробная. Некоторые ставят лошадей с трёх лет, но бес не любил портить то, что полагал достойным внимания. Он прекрасно знал и чуял, как растёт сила коня и как он входит в свою настоящую форму... Осмелится ли Лофр выставить Пэма в нынешнем сезоне? Сможет ли подготовить? Кого посадит в седло, ведь Пэм не таков, чтобы подпустить случайного человека.
  Вервр резко оборвал бег мыслей, спрыгнул на мостовую, метнулся, нырнул в колючий кустарник - и прильнул к высокой стене. Большая часть ограды - узорный чугун, но парадный въезд оформлен башенками и колоннами.
  По ту сторону каменной кладки сонно мёрз парк - исконная вотчина багряного беса. За парком темной глыбой стыл особняк. Ни огонька - ни шелеста живого сердца... Не обманула воровка: пусто в городском доме Рэкста. Между тем, 'гербовый дворец графа Гост' в осень казни бес отписал кровному брату Аны, ещё не зная такого совпадения... Он отдавал золото и дворец вовсе не из попытки загладить вину перед выжившим, но лишённым всего мальчишкой. С чего бы винить себя - не убив? Вервр перед казнью действовал из простой предусмотрительности: мало ли, как всё сложится. У мальчишки нет надёжной родни и нет связей. Отобрать у него имущество можно в любой день... Определённо, не было ни вины, ни жалости! Не могло быть.
  - Значит, именем князя, - пробурчал Ан.
  Вздохнув глубоко и полно, вервр замер. Избыток внимания к своему особняку он заметил еще в первый день в столице. Позже дважды проверял цепочки следов и запах мыслей тех, кто бродил у ограды, и оба раза опознавал людишей из своей прежней свиты. Так что ждал - не просто так, не наугад.
  Ан стыл, делаясь для взгляда и чутья такого же беса неотличимым от стены. Никто не умеет готовить засады так, как высший хищник. Даже бессмерть первого царства, каменная по своей природе - ничтожна в сравнении. Слишком мало в горглах азарта, рвения... не зря говорят: под лежачий камень вода не течёт. А горглы в значительной мере таковы, их надо ох как растолкать, чтоб они - покатились, но уж тогда дело неизбежно обернётся жутким каменным обвалом. Так, пожалуй, и накрыли всех замыслы разъярённой, отчаявшейся королевы. А может, всё было иначе и строилось на холодном расчёте? Память молчит...
  Ночь медленно впитывала одиночные снежинки в свой мрак, впитывала и не светлела. Здесь не настоящий север, лютости у холодов нет, но разница в длине дня зимой и летом заметная. Так что снегу ещё падать и падать, белить и белить слепые потёмки, чтобы высветлить до предрассветной серости.
  Вервр отогнал грусть. Хотя... что он сейчас знает о мраке, серости и, тем более, рассвете? Какая ему разница, слепому? С рассветом ничего не переменится, разве людских глаз станет больше... Но это не скоро. Здесь, среди богатых особняков, даже молочники и лакеи не встают затемно. Вдобавок тот, чьи намерения смутно прочлись не так давно, эхом зазвучали возле большой конюшни - он тоже не желает быть замеченным. Наверняка.
  
  Превосходно съезженная пара прикатила двуколку намного раньше, чем вервр ожидал: он ещё ощущал снежинки на щеках и ведал, как изморозь шьёт узор по канве бровей. Из двуколки выбрался тот, кого вервр, в общем-то, не рассчитывал подстеречь прямо теперь: у конюшен он почуял намерение человека, а не этой твари. Значит, засада обещает быть занятной?
  Прибывший отпустил двуколку, побродил вдоль стены, расставляя новые ловушки и проверяя старые, настороженные днями и неделями ранее. Наконец, не заметив странностей, новый устроитель засад притих в десяти шагах от вервра.
  Изморозь более не щекотала брови. Теплота кожи совсем иссякла, когда чутье зверя опознало крадущиеся шаги на одной из улиц, сходящихся близ особняка.
  Двое. Идущего первым вервр опознал мгновенно - мелкий прилипала из свиты графа Рэкста, тот ещё флюгер. При бесе служил кое-как: то на хозяина работал, то норовил его же заложить барону Могуро, то сдавал барона людям советника Хэйда. Иной раз из-за золота, а порой от недержания секретов в слабом, склонном к словесному поносу, организме...
  - Всё верно, здесь, - глухим шёпотом сообщил 'флюгер' тому, чьи мысли и пронюхал бес ещё у конюшен.
  'Флюгер' старался, отрабатывал золото... и он уже был трупом. Вервр ждал, не мешая бывшему своему прихвостню сделать последние шаги. Он не желал согреваться прежде времени, делаясь заметным. Он без удивления - а как ещё могло быть, если засаду рядом выстроил горгл, бес первого царства? - проследил, как мостовая щетинится пиками яростного льда. Пики прицельно бьют по жертве - и человечишка, нанизанный на их острия, предсмертно дёргается, затихает. Предал всех и вся - и вот, стрнная гримаса справедливости, оказался сам предан, окончательно.
  Приготовитесь засады - бес первого царства, обладатель карты мастера кукол с кличкой Кукольник - медленно, торжественно отделился от стены и потянулся. Он счёл засаду успешной и теперь дал жертве увидеть себя и осознать происходящее. Вервр готов был мурлыкать от удовольствия. Сказанное воровкой пригодится куда скорее, чем он ожидал... И её выбор худшего из двух 'новых' бесов был, пожалуй, верным.
  
  
  Удивительно, как изменился невзрачный, сгорбленный старик - таким горгл выглядел рядом с Рэкстом, чтобы даже видом своим не претендовать на место вожака.
  Сейчас Кукольнику не дать более сорока человечьих лет. Он рослый, иконописно-благообразный, с крупными грустными глазами и крохотными губами, не тонкими и хорошо прорисованными... Так и подобает по большинству иконных канонов миров, где внедрён монотеизм.
  'Опять в Спасители готовится, гнилота', - мысленно вызверился вервр и кое-как унял гнев. Не время. Не место. Сейчас он наблюдает встречу Кукольника с тем, кто пока не кукла и кто игрушкой стать уж точно не пожелает. Не зря для него устроена засада...
  Человек рассмотрел засаду, зарычал и обнажил саблю. Для вервра было обжигающе внятно всё - и как вскипела молодая кровь, готовя тело к бою, и как, наверняка, полыхнули искрами алости кончики волос. И как человек сдержал себя, буквально скрутил. Справился с яростью и вместо атаки лишь кивнул врагу. Человек старался быть взрослым. Он пришёл, потому что кто-то дал ему задание выслушать врага. Кто-то, кого этот юнец уважает.
  - Умный мальчик, - проскрипел Кукольник. Его горло ещё оставалось слишком холодным, кожа при всяком движении звенела льдинками и шуршала каменно, мертво. - Выслушай. Пока ты слушаешь, важные тебе люди дышат. Князь подписал указ. Ты уже почти овдовел, Дорн хэш Боув, граф Нод. Овдоветь для вервра тягостно... звериная тоска. Не знаешь её? И не стремись узнать.
  - Ничего он не подписывал, - упрямо отмахнулся Дорн, а это был именно он.
  - Глупая вера в людей... Бес Рэкст называл тебя белым тигром, так? Не отвечай, я знаю ответ, я просто поддерживаю беседу, - голос Кукольника оживал и обретал оттенки и интонации. - Нас трое может быть в вашем мире - бесов нижних царств. Рэкст заигрался и сдох, вполне по заслугам. Мы устали от его звериной тупости. Тебя выманили, чтобы ты принял предложение. Не выслушал, как тебе обещали... а принял. Я не Рэкст, я не даю иллюзию выбора. Займи место багряного. Людям до бесов не дорасти, а ты самое малое наполовину - жалкий человечишка. Но я дам тебе славу и даже отчасти власть багряного беса. Так ты сохранишь жену и обретёшь положение. И не надо давать обещаний. Лишь возьми карту. Любую из этих.
  - Я отвык драться ночами, пришёл для разговора, как взрослый... дурак, - пробормотал Дорн, отступая на шаг и озираясь. - Ничуть не полезна моя новая привычка не убивать до того, как заговорят... Что ж, убью теперь, выслушав.
  - Человеку не убить горгла, - назидательно сообщил Кукольник. Скрипуче рассмеялся. - Если я кого и опасался, то...
  - Меня, - прошелестел Ан.
  Сердце завибрировало с чудовищной частотой, мгновенно прогревая тело Ана, почти кипятя кровь. Дорн подпрыгнул от неожиданности и охнул, отступил ещё на шаг и благоразумно выбрал позицию так, чтобы за спиной оказалась стена.
  - Это ошибка, тигрёнок. Отойди от стены, - посоветовал вервр. - Имея дело с горглом, не приближайся к тому, что ему послушно. Мостовая, камни кладки, статуи, стены, целиковые дома... а равно вода, лёд, песок, туман обычный и ядовитый...
  - Мы неп-победимы, - портя весь эффект похвальбы, икнул Кукольник, и песок зашуршал по его телу, дрожащему в ознобе большого страха.
  Вервр оказался вплотную к врагу.
  В один мгновенный шаг выдавил из Кукольника дыхание, притиснул дрожащее тело к стене.
  Вмял в грудину когтистую лапу ладони.
  Теперь он был хозяином положения - правда, для этого приходилось непрерывно рвать грудину и живот горгла мгновенными ударами, раз за разом разрушая тело, мешая ему восстановиться в полной мере. И устрашая! И нависая над врагом, чтобы тот знал своё место жертвы. Только жертвы, всегда и неизменно - жертвы.
  Песок сыпался, каменное крошево брызгало во все стороны. Дорн, часто дыша и не двигаясь, мог видеть то, чего в этом мире давным-давно никто из людей не видел: как из каменных обломков тела мгновенно тянутся, формируются руки, иногда две, а иногда и четыре сразу. Как эти руки обламываются под ударами, рассыпаются песком... Снова растут из тела, из стены за спиной горгла, из мостовой...
  Иглы льда копьями дыбят ближние сугробы, срываются в полет - и ломаются под блокирующим ударом ладоней вервра. Некоторые летят издали, и Дорн, окончательно придя в себя, рубит их, приняв неожиданно легко то, что в нынешнем бою он на стороне багряного беса.
  Удар! Камни под пальцами мнутся и трещат. Удар - песок сыплется. Удар - лава течёт и сжигает кожу, лёд остро царапает щеку... И можно рычать в голос, наконец-то не пряча себя настоящего - хищника, который жаждет боя превыше сил, потому что слабые враги недостойны его внимания.
  Судорожное сопротивление горгла длилось и длилось - а затем сломалось резко, мгновенно. Настала неподвижность. Вервр всё так же давил каменное тело к стене, но противник внутренне исчерпал надежду если не победить, то ускользнуть, испариться...
  - Нельзя давать ему сбежать, - посоветовал вервр. - Фиксируй голыми руками, клинок тут не в пользу, клинок для горгла не враг, ему лишь живое непосильно... Кстати, худший враг горгла - бессмерть второго царства, ведь первое жертвует ему, становясь почвой для травы и питьём для плодов. Мы, вервры, вынуждены быть крайне жёсткими и бесконечно быстрыми в бою с горглами. Наша сила - натиск. Наше оружие - умение ценить жизнь и быть победителем. Издали горглы сложные противники, вблизи они не годны для боя! Этот секрет знают немногие. Горглы на поверку вроде песчаных куличиков, какие лепят дети. По виду прочны, а прихлопни - песок-песком. Хотя есть среди них те, кто умеет вести бой... есть или были? Не помню в точности.
  Вервр на миг отстранился, и тело врага потекло, меняясь, чтобы восстановиться с пугающей быстротой. Но вервр взревел, полосуя добычу крест-накрест, обеими лапами ладоней. Он отсек едва отросшие каменные руки от плеч и подрубил ноги горгла выше коленей...
  - Если ты быстр и силен, всё возможно в ближнем бою с горглом. Но, - назидательно продолжил Ан, игнорируя оханье Дорна и его саблю, нацеленную в спину, довольно близко. - Но бессмерть, даже став песком, не сдохнет.
  Вервр отступил на шаг, почти упираясь спиной в острие сабли. Выждал, пока тело Кукольника стечёт на мостовую, скопится в тестопободную массу и снова восстанет - человеком, более рослым и крепким, чем прежде.
  - Он в шоке, - промурлыкал вервр. - Иначе восстал бы в наилучшем для боя теле. Тигром, драконом, змеем... Лавой огня или ледяным ежом. Он тем опаснее, чем ближе к смерти. Тем опаснее, чем опытнее. Кукольник способен прикончить целый мир, как ты - комара... Но я-то не комар. Этот мир я назвал своим. Он знал, но посмел забыть.
  - Пощади, - прохрипел Кукольник и рухнул на колени.
  - Ты видел мои метки? - зарычал вервр. -Ты на моей территории, сколько раз было сказано, на моей! Всюду и всегда, и это - неизменно...
  - Пощади, - всхлипнул Кукольник и стал осыпаться песком, как древняя обветренная скала. Скоро от прежней мощи уцелел лишь тощий, дряхлый старикашка...
  - Торгуется, - снова разрушая тело врага, скривился вервр. - Всегда так, у горглов холодная голова, они умеют выгадывать время, ещё умеют играть на слабостях.
  Дорн отодвинулся и опустил оружие, признавая своё место в схватке - зрителя и даже, кажется, ученика.
  - Но... победить можно? - понадеялся он, сделав ещё шаг назад.
  - Не оружием. Мы, вервры, уничтожаем врага, как единственные хозяева своей территории. Мы впадаем в ярость, ослепительную по своей яркости. Бессмертие наших врагов плавится, создавая проплешины в бытии, они не имеют силы осознать, как можно ценить и любить жизнь в её полноте... И это омертвляет их. Мы выдавливаем из них кровь жизни, до капли. Так мы создаём печати боя, они же - надгробия наших врагов.
  Вервр закинул голову и излил в ночь голос - в полную силу, со всей накопленной за год яростью ослепшего, с обретённым за тот же год восторгом свободного... Тело горгла трепетало и плавилось, обжигая руку. Лапа ладони врезалась всё глубже в плоть, пока не нащупала камень сердца - чтобы выдрать его и сплющить в пальцах, раскрошить в стеклянное, звонкое ничто осыпающихся осколков... Эхо рычания угасло, тишина залепила уши восковой пробкой.
  
  
  Вервр стоял на горячей, сплавленной в стекло, площадке у пролома в ограде парка. Ан знал, что стекло уже твердеет, и застыв, навсегда сохранит контур старческого тела - плоским узором... Ан улыбался. Сейчас, когда Кукольник мёртв, вервр мог признать: пока он оставался Рэкстом, он сомневался в своей способности одолеть такого опытного врага. Тварь на поводке лишена яростного стремления к победе. Хищник на поводке жаждет иного: отгрызть себе лапу, даже умереть, чтобы хоть так - освободиться.
  За спиной шевельнулся Дорн, в длинном выдохе стравил напряжение от созерцания чужого боя.
  - Это ведь... вы? - голос не предал Дорна. - Но я чую вас иначе. Я шёл сюда и ещё тогда, возле конюшен, учуял вас, но не поверил. Почему вы учите меня? И... спасаете?
   - Глупый тигрёнок, верящий даже мне, даже без повода, - промурлыкал вервр, не оборачиваясь. - У нас с Кукольником давние счёты. Я предупреждал его: не лезь в мой город, уничтожу. Предупредил: не начинай балаган с самообожествлением, этого никому не прощу... Разве я хотя бы раз не исполнял обещанного?
  - Да, за вами не водится нарушений данного слова, - Дорн убрал клинок в ножны и поклонился, как кланялся бы старшему в учебном дворе Лофра. - Не думал, что скажу однажды... Я благодарен вам. Я обязан.
  - Твоя женщина носит ребёнка? - вервр принюхался и шумно чихнул. - Подумай о смене зверя. Пока ты молод, зверь лишь образ в сознании и тень в ночи. Настоящий приходит много позже. Настоящий так же свободен, как и ты. Он выбирает тебя так же, как ты его... я говорю о верном и трудном пути вервра, а не о том убожестве наследного права, что выдумал Лоэн, умиляясь кротости ланей. Да... я вспомнил. Так мы поссорились. Из-за выбора породы зверя для вервра-подростка. Лоэн твердил, что до четвёртого порядка опыта надо растить травоядных. Я говорил, что свобода - не такая штука, которую можно регулировать, как поводок. Отвечать за себя следует и в тридцать, и в триста. Твоей женщине не обязательно быть ланью, она может меняться. И ты можешь. Тигр и лань - опасное сочетание, ссоры до крови и боль обоим, каждодневно. Не бросайся в крайности. Не меняй зверя из-за интереса к его возможностям или в угоду жене. Ищи того, кому отзовётся душа. Обязательно посмотри зверя на свободе. Без сабли и лука.
  - Почему вы снова говорите важное и... без условий? - поразился Дорн.
  - Я покидаю город, устранив лишь одного врага. Может явиться иной горгл, хотя вряд ли, портал гроз закрыт. Но и без того в мире есть альв, бес второго царства. Добавлю, даже без нас, бесов, в Эйнэ гнили людской выше крыш... Я желал бы оставить город под присмотром вервра, пусть младенца по силе и опыту. Я желал бы, чтобы самонадеянный тигрёнок знал: это моя территория. Я желал бы, чтобы он не рассказывал, что видел меня. Никому, пока мы снова не увидимся, если такое случится.
  - И что тогда? - заподозрил Дорн. - Будет испрошена плата за мою жизнь?
  - Твоя жизнь стоит так дорого, чтобы я помнил о ней, как о ценности? - прошелестел вервр. - Уходи. Ты отказался от места в свите. Ты оскорбил меня, а ведь я предлагал от души.
  - Вы лжёте? - насторожился Дорн. - Шутите?
  - Издеваюсь, - поправил вервр. - Скажи Лофру: если мой Пэм не придёт первым, прибью. Скажи князю: Рэкст передал привет. Пусть, подписывая всякую дрянь, помнит мой рассказ о памятнике в городе Корфе. Скажи Дохлятине, что я на него зол. Да, Дохлятине Хэйду, лично. Можешь добавить, что сам ты тоже зол. Он ведь убил тебя сегодняшним поручением. Еще скажи Монзу... тихо, не ставя в известность прочих: я удивлён, что он жив. Но я... рад. И ещё скажи ему: имя удачно прижилось, благодарю.
  - Но я уже пообещал вам, что не видел вас!
  - Не видел. Но скажи. Ещё навести беса Альвира. Скажи, что я люблю точить когти о дерево. Он по природе альв, то есть бес второго царства. С ним боя не будет, помни. Он мастер ядов. Это тоже помни.
  - Я понял, постараюсь всё исполнить наилучшим образом. А что с Улом? - спросил Дорн, передумав уходить.
  - Ар-р, - взвился вервр, обернулся и сразу прыгнул в ночь, не желая показывать своё изуродованное лицо. - Клог враг мне, навсегда враг! Выживет там - приговорю здесь!
  
  
   Столичные истории. Выйти в свет
  
  - Мы можем изрядно экономить на свечах, - съязвила Лионэла вместо приветствия, не оборачиваясь к шагнувшему через порог Дорну и не отвлекаясь от починки платья.
  Она, конечно же, готовилась к очередному визиту вежливости. Переделывала одно из трёх своих платьев, чтобы с новым кружевом и лентами оно казалось и само - новым. Чтобы никто не посмел вообразить, будто гордая ноба хэш Донго с осени питается исключительно кашей на воде. Сейчас щепетильность Лии раздражала страшно, поэтому и думалось о ней с полным именем, официальным. Ведь ничто не уязвляет более, чем отчуждение друга. Дорн знал, был зол и непременно съязвил бы в ответ, прицельно и больно... Но - не до того!
  В голове пойманной птицей бьётся мысль: а если князь всё же вцепился в нечто ценное для себя и подписал бумагу? А если жены нет дома, а если...
  - Чиа! - отчаянно вскрикнул Дорн, втянул воздух и сполз вдоль стены, мысленно проклиная себя за то, что разбудил и растревожил жену. - Ты дома...
  - О-о, если вы изволите гневаться вдвоём с Сэном, то света хватит и на бальный зал. Неужели так сложно выслушать неприятного человека и не тратиться на раздражение? Хочешь расшвыривать ценности, брось монету нищему, немногим больше проку, зато куда меньше вреда, - отчитала Лионэла. Лёд так и звенел в её насмешливом голосе. - Сколько можно оставаться ребёнком!
  - Достойная Лионэла хэш Донго Тэйт, - прорычал Дорн, перемогая вспышку злости, - проглоти язык, покуда я не отрезал его! Я сыт поучениями. Сыт по горло!
  - О-о, выше шеи, в мозг, опять ничто не проникло, - Лионэла встряхнула платье и еще раз придирчиво прощупала кружево по воротнику. - Он назвал тебя тигром, и ты вмиг изошёл на пар, о кипучий граф? Разве это повод кричать на весь дом посреди ночи? Тебе что, требуется сочувствие? Или тебя, уж прости за грубость, пожалеть? Ты здоров, ни царапины, и ты, кажется, даже не дрался? При чём тут я?
  'Не дрался' было сказано громко. Дорн расслабился, прикрыл глаза и стал ждать, когда ярость осядет, а призрак оскаленного зверя потускнеет в сознании, уберётся глубже, во тьму неосознанного... В логово белого тигра - так иногда говорила Чиа, и голос её делался тих, и плечи горбились.
  Поведение жены вдруг представилось внятно, а затем в памяти прошелестел голос ненавистного до недавних пор багряного беса: 'Смени зверя, ты молод и он - лишь тень...'. Трудно принимать от врага совет, еще труднее - собственную жизнь, подаренную снисходительно и даже без условий. Мир так и норовит перевернуться, рухнуть, разбиться вдребезги...
  
  
  Шагов Дорн не услышал - Чиа умела двигаться беззвучно. Дорн воспринял кожей взгляд, как луч весеннего солнца. Чиа умела смотреть так кротко, что любой гнев утихал.
  Когда Дорн открыл глаза, в комнате уже было темно - собственные волосы более не рдели яростью и спешкой, а слабый огонёк лампады едва теплился и чадил: кажется, масло снова попалось негодное, зато очень дешёвое... Чиа улыбнулась мужу одними глазами - и пропала в сумраке соседней комнаты. Ночь еще густа, и жена, конечно, до неуместного крика спала. Последнее время она много отдыхает. Побледнела... Пожалуй, не все ладно с вынашиванием ребёнка, - вдруг остро резанул страх. Следом уколола догадка: а ведь Лионэла разговаривает намеренно сухо и строго! Для Чиа очевидно, что так отчитывать можно лишь здорового и виноватого друга Дорна. И ей - спокойнее.
  - Что он сказал? - нетерпеливо переспросила Лионэла. - Это важно.
  Дорн прикрыл глаза, надеясь, что ярость не вспыхнет, и тигр не вернётся. Лионэла порой в обхождении хуже врагов, и общаться с ней не проще, чем с советником Хэйдом... Но в своём доме, ночью, когда жена отдыхает - можно ли рычать? И как его ещё привести в чувство, чтобы усмирял кипение ярости, внятное для Чиа. То есть не был ребёнком.
  Стало стыдно. Уже год друг Сэн с женой живёт в так называемом фамильном особняке нобов Боув, полученном очень давно, вместе с графским титулом и потому чаще именуемом 'замок Нод'. Уже год Лия пытается вести дом - так она это называет... Хотя что тут звать домом? Разве руины, величаво и бесполезно лежащие посреди огромного задичалого парка.
  Еще в детстве Дорна последний, кто помнил замок целым - старый конюх - рассказывал, что полвека назад стены рухнули из-за пустых споров с кем-то не менее драчливым, чем сами Боувы... Алая кровь взыграла, и, когда нобы успокоилась, уцелели лишь сарай с имуществом слуг, конюшня и розарий: слуги вне спора дурных нобов, обижать лошадей алые не стали бы, а розы любила жена графа, как можно было огорчить её? Мысль, что руины замка тоже способны расстроить женщину, не проникла в кипящее боем мужнее сознание.
  - Кто 'он' в твоём понимании? - попытался мирно уточнить Дорн после долгого молчания. Дыхание выровнялось, злость сменилась на виноватость пополам с раздражением. - Как далеко, по вашему мнению, вы с Хэйдом послали меня?
  - Тебя ждал второй человек в прежней свите Рэкста, так полагал Хэйд, - отозвалась Лионэла. - Он опытный боец, перерожденец из алых. Итак, я слушаю!
  Нехотя, еще не уняв раздражение, Дорн приподнял веки, прекрасно зная - его глаза сейчас малость звериные и даже, пожалуй, светятся... Зато в полумраке всё видно, как днём! Окончательно загнав тигра в логово и утратив его силу, Дорн бы и не приметил: Лионэла пятый раз щупает перешитое платье лишь оттого, что у неё дрожат пальцы. Золотая ветвь дара имеет свои особенности. Взрослея, такие нобы предпочитают не выказывать подлинных чувств. Даже перед близкими. Или не так: особенно пред близкими, которых не стоит попусту волновать. Значит, Лионэла сидит тут, чтобы Чиа мирно спала? Можно было понять сразу. Нужно было!
  - К бесам Хэйда. Мне интересно твоё мнение, - проворчал Дорн, как-то сразу примирившись с ночным допросом.
  - Кто я столице, чтобы иметь право на мнение, - Лионэла наконец отложила платье и позволила себе виноватую полуулыбку. - Все, что я могла - это выбрать время. Хэйд желал устроить встречу в иную ночь, но я отсмотрела все даты, и только в этой ощутила какую-то... нежданную пользу. Редчайшее стечение обстоятельств. Как пояснить? Я - золото, и хотя не могу учуять удачу или же предвидеть беду, но чую людей и их связи. Столица для меня подобна сложнейшей паутине влияний, где любая случайно затронутая нить создает звон и колеблет иные нити. Уже два дня всё вокруг колеблется и дрожит, хотя никто не трогает нити. Как еще пояснить? Словно нечто могучее не вмешивается, но присутствует и способно повлиять, если того пожелает. Как-то так... Могла бы объяснить точнее, сделала бы это ещё с вечера.
  - А не сидела в темноте, исколов все пальцы, - усмехнулся Дорн. - Ладно же, признаю: когда я в гневе, могу обидеть кого угодно и не заметить что угодно. И еще ты права, он здесь два дня. Шкурой я учуял это, стал зол и беспокоен... Сэн спит?
  - Пустырник, сон-трава и шишечки хмеля, - едва слышно выговорила Лионэла. - Можешь счесть это подлостью. Но один ты или вы двое, мне казалось, это в нынешнюю ночь не имело значения. Мой Сэн всё ещё болен. И я не намерена оправдываться.
  - Да уж, заметно, - Дорн расстегнул пояс и отпихнул саблю в сторону. - Если бы я не был так голоден, я бы не был так зол.
  Лионэла молча прошла к столику у дальней стены, на ощупь нашла и сдёрнула вышитую салфетку. Сразу запахло острее - курятиной в пряностях, хлебом, крепкой настойкой на травах. Дорн еще принюхивался и щурился, а поднос на ножках - на таких богатым лентяям подают завтрак в постель - уже был пристроен ему на колени.
  - Лия, - промурлыкал Дорн, облизываясь.
  - Тебя за кусок мяса купит с потрохами самый гнусный лесной разбойник, - улыбнулась Лионэла, и по голосу было понятно, как ей приятно слышать это своё имя, домашнее. - Кто пришёл на встречу, если ты так пылаешь?
  - М-мм, с чесночком! Рэкст вроде бы звал его Кукольником... а, даже с имбирём? - вгрызаясь в курятину, невнятно прочавкал Дорн. - Еще звал горглом. О! Начинка из риса с грибами... Первый раз видел бой бесов. М-мм... сама запекала?
  - То есть... погоди, бесы? Не один, а больше... оба? Нет, ты сказал 'звал', значит, вот кто колебал нити связей, даже и невидимый. Невозможно. Но ладно же. И второй, - голос Лионэлы стал ровно так спокоен, как это случалось с осени при проявлении крайней степени настороженности. - Кто же? Златовласого ублюдка Альвира я видела днём, он уехал на бал, а после к графам Кайд, в их загородное поместье. За тихоней-праведником, так и не знаю его имени, обещал проследить Хэйд. Клялся, что всё отменит, если тварь в столице.
  - М-мм... он был там. М-мм, грибочки, - сопел Дорн, выуживая начинку из куриного брюха. - Он сдох там. Зрелище, скажу я! Да! Ради такого стоило выжить. М-мм, вкусно. А как он рвал его! В крошево, в лоскутки, в прах!
  - Погоди, он - его? - вздрогнула Лионэла. - Или что-то не то с грибами, или... Я верно понимаю, что погиб Кукольник, поскольку некто смог порвать его и в порошок? Трудно усомниться, кто этот 'некто'! И - невозможно... Дорн! Прекрати мычать и чавкать. Кого же ты видел? Мне нужна определенность.
  - Я обещал ему, что не видел его, так что я точно его не видел, слово графа Нод, - Дорн облизал пальцы, с сожалением принюхался к обглоданному скелетику. - Отвратительно мелкий курёнок. Я только вошёл во вкус.
  - Ты видел его? - Лионэла сделала ударение на последнем слове, вздрогнула и замерла. -Определенно, так. Но, если все верно, уцелел ли Ул?
  - Слово Боува: я его не видел, поэтому я никак не мог спросить, а он бы точно не ответил, что Ул ему враг и что при следующей встрече они то ли подерутся, то ли помирятся, сами пока не знают... но, выходит, Ул жив, - Дорн выговорил всё это залпом и немедленно выпил обжигающе крепкую настойку. Сморгнул, потянулся к толстостенной чашке с тепловатым морсом. - Брусничный! Моя Чиа готовила. Эй, а ты умеешь бледнеть. Прям как человек. Переживаешь за друга Ула? А убили бы меня, ты бы тоже побледнела или пробурчала брезгливо: 'Он так и не вырос'.
  - Ты... ты везучий негодяй, - Лия забрала поднос и отвернулась, чтобы отнести на дальний столик, а заодно спрятать лицо. - Мне следует всё обдумать.
   Дорн сыто потянулся и прижмурился, наблюдая, как Лия ходит из угла в угол, слепо трогает стулья, кивает своим мыслям, вздыхает... спотыкается и наконец-то садится у стола. Хотелось извиниться за свои недавние мысли. Разве на такую умную дурёху можно обижаться? И, увы, разве можно её запросто понять и принять с её странностями? Три щуки золота - всё оставшееся после устройства свадеб и дороги до столицы состояние семьи Донго - Лия истратила или распределила впрок до медяка, безжалостно и хладнокровно. На отепление нищенского сарая графа Нода, на два платья для визитов, на лекарства для Сэна и регулярные закупки свежей зелени для Чиа - та не может без зелени, даже зимой, когда её запросы обходятся ужасно, непомерно дорого.
  Наверняка купленный вчера курёнок вне планов. И уж точно он был разделён так же рационально: потроха для больного мужа, кожа и лапы на суп, прочее - рычащему после боя хозяину дома... ведь его и ранить могли!
  
  
  - Эй, немочь голубых кровей, сама-то ужинала? - тяжело вздохнул Дорн.
  - Да.
  - Ври Хэйду.
  - Да!
  - Еще два дня такой сытости, и ты начнёшь светиться насквозь. Пошли к Лофру в гости, а? Там ох как кормят... подумаю, и уже в пот бросает, заранее.
  - Почему ты не желаешь знать очевидного? За матушкой Улой приглядывают. За тобой теперь уж точно следят. - Лия покачала головой. - Это столица. Мы не имеем права выживать и подниматься за счёт сложностей, создаваемых тем, кто нам дорог. Мы не имеем права вступать в альянсы, подставляя тех, кто нам дорог. Мы не...
  - Я вижу, но я пользуюсь теми, кто мне дорог. И мне не стыдно, а с твоей щепетильностью мы сдохнем.
  - Сам ври Хэйду, что пользуешься и что не стыдно, - вскинулась Лия, сразу же зажала рот ладонью и опасливо покосилась на тёмный проем двери.
  - Чем ты опоила Чиа? - Дорн усмехнулся без раздражения и пояснил: - Она спит, не шепчи. Даже не учуяла, что я свечусь от злости. Вскочила на мой крик, но так и не проснулась. Кстати - благодарю. Слышала? И ещё извиняюсь.
  - Не знаю состав. Матушка Ула прислала по моей просьбе.
  Дорн кивнул и задумался.
  - Нельзя к друзьям. Ладно, тогда вот что: я дал слово Боува тому, кого не видел, что устно передам его послания князю, бесу Альвиру, Хэйду и Лофру. И еще кое-кому, но это отдельно, это личное.
  - Погоди, ты видел его и говоришь о нем спокойно, даже охотно, - нахмурилась Лия. Подвинула лампаду, жестом предложила Дорну место, дождалась, пока тот переберётся к столу, и постаралась рассмотреть выражение его лица. - Дорн, не важно, что ты обещал. Мне надо знать: Рэкст возвращается?
  - Рэкста больше... нет, - Дорн осторожно выбрал ответ среди своих предположений и догадок. - Нет и не будет. Долго? Никогда? А, разве важно! Главное в ином: я свободен сменить зверя. Точно. Почти понял, как это сделать. Только на кого? Он бы мог сказать прямо, а не намёком!
  - Устно передать... это великолепно, - ядовито улыбнулась Лионэла. - Возьми из денег на еду сколько надо, немедленно найми самую дешёвую карету, лишь бы закрытую, ведь Чиа мёрзнет. Пора нам всем плотно позавтракать.
  - Неужели? - приятно удивился Дорн. - Бегу!
  
  Утро еще не разрумянилось, когда ветхий возок, влекомый дряхлым мерином, перестал скрипеть полозьями по снегу, едва покрывающему булыжники, и замер. Кучер покашлял, намекая: пора платить.
  - Нам точно сюда? - задумался Дорн, ссыпал мелочь в варежку кучера, спрыгнул на обледенелую брусчатку и открыл дверцу.
  Он подал руку Лионэле, и ноба с видом княгини спустилась из драного возка. Она безмятежно отряхнула соломинку с побитой молью меховой накидки и обвела взглядом тихую площадь, кованые решётки особняков, статуи драгоценного розового мрамора при парадных входах и замерших изваяниями стражей в безмерно дорогих шубах, при позолоченных алебардах... Никакой неловкости Лионэла не испытывала, или не выказывала. А вот Чиа - наоборот, так и ёжилась от особенного, душного и гниловатого настроения этого безмерно дорогого места. Вервр-лань скользнула из возка и сразу прильнула к боку мужа, уткнулась в его плечо. Последним на площадь ступил Сэн - кое-как сполз с драных подушек, оперся на саблю, как на палку. Побрёл к ближней кованой ограде, привычно делая вид, что двигаться ему ничуть не трудно.
  Княжеский треугольник, или просто Треугольник - площадь, куда выходят фасады легендарно дорогих постоялых дворов, а вернее, дворцов. Ранним утром здесь так тихо, что слышен шорох падающих снежинок. Дзынь-дзынь-дзынь... здесь, по мнению Дорна, и мысли, и снежинки звучат, как монетки. Здесь и лучи солнца - золотые нити. Сюда никогда, совершенно никогда, не приходят пешком. Но всяко лучше пешком, чем при таком-то выезде!
  Лионэла прищурилась, поправила прядь волос, выбившуюся из-под просторного капюшона - и бестрепетно направилась вверх по мраморным ступеням. Дворец Трайд был самым помпезным из трёх. Дорн прикрыл глаза, отчаянно недоумевая... и все же смолчал, не желая обесценивать надетое заранее выражение ленивой скуки.
  Громадный лакей ожил. Его шуба, намёрзшая коростой льда на плечах, заскрипела, когда великан поклонился и распахнул перед гостьей дверь. Дорн убрал руку с рукояти клинка и по-настоящему расслабился. Золотая кровь - что делать, когда она взыграет, даже алым нобам делается слегка завидно. Сейчас Лионэла приняла важное решение и идёт к цели, и такой ей не надо проламывать стен. Лакеи с поклоном распахнут любые двери, - ей ведь нельзя не открыть прямо теперь. Никто не умеет сплетать альянсы и строить связи так, как золотая ветвь дара. И никто не умеет производить столь сокрушительного впечатления своей исключительной важности.
  - Немедленно доставьте адресату, - без выражения велела Лионэла. Обернулась, миновав двери. - Мы пока что намерены позавтракать, вот список блюд. Сервируйте в малом нефритовом каминном зале на... да, на пять персон. Ближе к полудню я уточню число гостей к дневному чаю и укажу, где мы собираемся отобедать. Пригласите распорядителя, мы обсудим блюда. Это, учтите, очень деликатная тема.
  Сэн всё стоял у ограды, щурился и сонно, почти бессознательно улыбался. Дорну вдруг пришло в голову: кажется, друг лишь сейчас вдохнул полной грудью зиму и осознал, что пришло её время. На щеках наметился румянец... то ли ему сегодня лучше, то ли от вида Треугольника в алом проснулся азарт.
  Вроде бы однажды, еще по молодости, ныне покойный дед Дорна гулял близ Треугольника и заявил насмешнику-богатею из бесцветной знати: 'Следует смиренно подарить алому всё, что он не может купить. Иначе дарить станет нечего'. И деду подарили. Он ведь был почти трезв и зол до того, что сабля звенела, норовя выпрыгнуть из ножен...
  Казалось очень странно шагать в стоптанных сапогах по драгоценному мрамору, укрытому шёлковыми коврами, не имеющими цены. С подмёток облетал лёд, звенел и мелкими кристалликами катился, чтобы таять повсюду и разрушать идеальный порядок дворца, всегда готового к встрече очень важных гостей. Дорн втягивал носом запахи и настроения - и все более внятно понимал: да, он и есть особенный гость. И, войдя в этот дворец, никто из друзей Лионэлы не останется прежним. К добру или худу, но голодная зима закончилась... а с ней иссякла и относительная, фальшивая независимость от дел столицы.
  Часом позже Дорн блаженно лежал в кресле, закинув ноги на решётку камина и созерцая слегка дымящиеся подмётки просохших сапог. К ночному чахоточному цыплёнку в животе добавились половина утки и целиковый зеркальный карп.
  Друг Сэн взбодрился с двух бокалов горячего вина с мёдом. Он охотно слушал вранье Лии о том, как всё в столице хорошо и просто - и верил, вопреки слуху чести. Сытым чужды подозрения. Чиа счастливо вздыхала над огромной корзиной с зеленью и цветами. Выбирала растения, трогала, принюхивалась, жевала по одной травинке - и тоже выглядела румяной и здоровой впервые с осени.
  - Что же можно продать мне настолько дорого? - ещё из галереи спросил советник Хэйд, почти бегом миновал зал и опустился в кресло, остро и жадно глядя на Лионэлу.
  - Я не решила, вам ли. Всё это, - Лия небрежно очертила пальцем накрытый стол, - ничуть не извиняет ваш промах. Вы обещали, что проследите за праведником. Но вчера в столице было даже не два... их. И праведник твердил, что смог получить бумаги с именем, - Лия коротко покосилась на Чиа, не замечающую ничего, кроме зелени. - Просто чудо, что мы можем так славно позавтракать впятером.
  - А! - Хэйд жестом пригласил лакея и тот явился, заранее готовый услужить, с любимым блюдом советника и кубком горячего вина. - Их... и не два. Было. Достойная ноба торгуется, как на базаре. Я разочарован.
  - Так идите на базар, там раздают пряники. Почти даром, - ласково предложила Лия.
  
  
  - Почему здесь? - поморщился Хэйд.
  - Вот список тех, кого следует увидеть графу Ноду, чтобы передать то, что он поклялся передать. Устно и лично. Вас я указала первым, вы занятой человек, и весь ваш ценный день вот-вот высвободится, - Лия сладко улыбнулась Хэйду. Обернулась к Дорну и велела: - Скажи то, что надлежит услышать именно ему. И ни словом более.
  - Мне надлежит услышать всё, и ещё много слов сверх того, много более, - возразил советник, повторно просмотрев список, где значились князь, новоявленный бес Альвир, Лофр и сам он под своим негласным прозвищем - Дохлятина.
  - Вы торгуетесь, как на базаре, - вернула недавний упрёк Лия, чуть шевельнув бровью. - Я разочарована.
  Дорн поймал прямой взгляд Лии. Встал, принял горделивую позу, достойную случая.
  - Я, Дорн хэш Боув, граф Нод, даю слово в том, что не видел его сегодня ночью, - сказал он то, что, вероятно, предстояло повторить раз сто в течение дня. - Однако же багряный бес Рэкст передаёт вам: он зол. Если дословно... 'Скажи Дохлятине, что я на него зол'. Это всё.
  - Что? Это всё? - смотреть на Хэйда было смешно, он вскипел мгновенно и остыл так же мгновенно, замер с занесённой над взбитыми сливками ложечкой, раздумав шуметь. - Где ваш второй список, вымогательница-хэш-Донго?
  - Беса Альвира мы пригласим к полуденному чаю, - Лия добыла из складок платья конверт и положила на стол. - А вы прогуляетесь к особняку графа Рэкста и лично изучите то, о чем вам вот-вот донесут ваши нерасторопные люди. Дорн сказал, оно того стоит.
  - Но если пригласить его к чаю, он примет меры и будет знать и то, что за обедом услышит князь, - нахмурился Хэйд. - Стоит поменять порядок лиц в этом списке.
  Он вскрыл конверт и быстро пробежал глазами короткий текст. Кивнул и даже не поморщился.
  - Хэш Донго, здесь указано: вы поправились настолько, чтобы еженедельно посещать дворец канцлера и нести службу. Всё верно?
  Сэн улыбнулся, отвлекаясь от созерцания огня в камине.
  - Мне определённо лучше, - негромко выговорил он. - Не могу понять, отчего я так медленно выздоравливаю. Но именно сегодня я понял, что иду на поправку. С вашей стороны было неосмотрительно и расточительно пригласить нас сюда на завтрак. Но Лия сказала, вы настаивали. Признателен за этот семейный праздник.
  - Вы весьма интересная пара, так друг друга... дополняете, - скривился Хэйд и сразу убрал с лица кислую мину. - Коня, жалование и прочее, что вам причитается по службе, доставят завтра. Канцлер дважды спрашивал о вас, так что со следующей недели извольте навещать его. И... да, вы с женой теперь обязаны бывать на балах княжеского двора. Если бы его светлость прибыл именно в полдень и именно на чай...
  - А разве вы ещё не пригласили его светлость именно на это время? - издевательским тоном уточнил Дорн, чтобы не вынуждать Лию говорить и эти слова.
  Сэн обернулся к другу и довольно долго смотрел прямо в глаза - а затем как-то смущённо улыбнулся и откинулся в кресле, глядя в потолок. Невесть с чего в зале стало тихо, разговор угас, и только дрова в камине потрескивали, и с каждым щелчком напряжённость нарастала.
  - Хэш Хэйд, сколько в столице нобов, наделённых полноценным слухом чести? - Сэн оборвал натянутую тишину.
  - Гм... Кроме вас? Пожалуй...
  - Вот и я так думаю, - Сэн пресёк длинный ответ. - Но вы хладнокровно наблюдали, как моя жена выбивается из сил, пытаясь выжить и не стать вашей куклой, и не сделать меня такой же куклой. Мне говорил о вас Ул. Разное... просил не судить прямолинейно. Но я слушаю вас сейчас и сужу, уж простите. Вам было в пользу проклятие чёрного мерзавца из свиты Рэкста. Пока вы боролись из последних сил и знали о своей скорой смерти, вы жили во имя высокой цели. Сейчас вы копите на старость. Я слышу это в каждом вашем слове. Вы отвратительны, хэш Хэйд. Посмели думать о моей жене с презрением.
  Сэн неожиданно гибко поднялся, кончики его волос полыхнули чистой белизной - и даже Дорн не проследил, когда фамильная сабля Донго нащупала яремную вену на шее Хэйда. Нащупала и прижала, не добывая пока ни капли крови.
  Хэйд перестал дышать. Сэна покачивало, но рука его оставалась твёрдой, и сабля ни на волос не смещалась из выбранного для неё положения.
  - Вы посмели судить о чести моей семьи? Увы, стали путать честь и выгоду. Я готов оказать вам услугу, - Сэн наметил кивок. - В любой удобный вам день укорочу вашу жизнь, чтобы в ней снова появился смысл. Я вижу правду в таком решении. Для меня, Лии и проржавевшей фамильной чести рода Хэйд. Старость вам не к лицу, хэш. Она труслива и грязна.
  Хэйд позволил себе осторожно сместить взгляд, не более того. Он всё ещё не дышал и не моргал. Он смотрел на Лию.
  - А на базаре кушали бы пряники, почти даром... - Лия кашлянула и рассмеялась.
  Сабля с тихим шелестом вернулась в ножны, Сэн рухнул в кресло - спиной, не стараясь сесть красиво. Он промахнулся, угодив на подушки лишь локтями и затылком, резко побледнел и некоторое время лежал в неудобной позе, глядя в полоток. Затем, помогая руками, подтянул колени. Рывком поднялся и сел-таки в кресло, как подобает.
  - Мне сегодня определённо лучше. Пусть принесут ещё мяса. И вина. Много мяса и много вина. Дворцу полезно, чтобы я стал сыт и пьян. Тут столько всего... бьющегося.
  Сэн огляделся, усмехнулся и подмигнул жене. Лия позволила себе заложить морщинку укоризны меж бровей. Хэш Хэйд, наблюдая семейную сцену, благоразумно пересел в дальнее от Сэна кресло, к окну.
  - Какой разный смысл можно вложить в слова 'он за все заплатит', - промурлыкал Дорн, щурясь на Хэйда и зная, что будет изруган Лией чуть позже. Ведь его числят ловким, и для него не видят права на таранные методы решения недоразумений. - Хэш, сейчас вы куда больше, чем минуту назад, похожи на того, кого я с детства уважал.
  - Старость, - прокряхтел Хэйд, устраиваясь в кресле. - Как же... Да я почти поседел, пытаясь уладить осложнения и дать вам тихо перезимовать.
  Дорн кивнул и сделал вид, что верит. Сэн вздохнул и подставил кубок - слуга как раз обносил желающих горячим вином. Лия вспорхнула с места и пристроилась на подлокотник кресла мужа, тронула его лоб и улыбнулась: нет испарины... И жара нет? Значит, румянец обычный, а не болезненный.
  - Вы сами не уверены, стоит ли врастать в жизнь столицы, - нехотя буркнул Хэйд. - Здесь все копят на старость. Совершенно все.
  - Алые не сильны в выборе целей. Отец говорил: нам важно найти того, кому мы готовы доверить такое дело. Вы много раз пробовали подобрать мне хозяина. В столице я устроюсь или вне её, ни вы, ни прочие, не забудут о моем клинке и моем слухе чести. О прозвище Дорна и тайне его семьи. Поэтому ставлю вас в известность: выбирать цели будет моя жена, - безмятежно улыбнулся Сэн. - Вне боя, хэш, она вправе принимать все решения в семье. Совершенно все. Не уверен, что каждое решение придётся мне по душе, но так есть и так же будет впредь.
  - Гм... и вы не пожалеете? Никогда? - вкрадчиво уточнил Хэйд, покосился на Дорна и, по взгляду понятно, рассудил, что кресло красноглазого располагается опасно близко.
  - Боль - часть жизни любого, кто рождён для боя.
  - Ваш батюшка, помнится, действительно так говорил, - на лице Хэйда проступила усталость. - До полудня есть время. Я намерен посмотреть на особенное место близ особняка Рэкста и вернуться. До того не пробуйте выторговать пряники у кого-то ещё, чтимая ноба.
  Хэйд выбрался из кресла, отвернулся не кланяясь, и побрёл прочь. Он выглядел старым и несчастным. Проигравшим. Даже сломленным. Его провожали пять пар глаз. Ему почти верил Сэн. Один из всех, для кого так усердно хромал премудрый хэш...
  
  
  
   Путь Ула. То, чего нет
  
  Междумирье, решил Ул, похоже на зимнюю реку. Нырнул - и терпи через 'не могу'. Он ещё мальчишкой, живя в Тихой Заводи, нырял и терпел так часто и подолгу, что разучился бояться шуршащей льдинками воды, тьмы прочного свода-панциря, скользкого дна с ловушками коряг и вьюнами течений.
  Сейчас он шёл к цели, которую однажды избрал. Он наследник атлов и значит, обязан понять, кто изуродовал мир бессмертных - мир, который Ул сперва счёл великолепным! Нет немощи старости, ущерба от болезни, страха незавершённых дел, предела развития. На всё хватит времени и сил. Как можно вывернуть совершенство наизнанку и сделать пыткой, каторгой, рабством? Пусть это наивно и слишком по-детски, но так хочется дойти и задать вопрос: зачем? Увидеть глаза королевы. Понять, что делает её королевой и почему никто, ни разу за всю вечность, не смог восстать? Даже Эн, могучий и мудрый дракон, даже он всего лишь оберегал малый клок прошлого... И, кажется, не справился, ведь Чиа едва ли не последняя из подобных ей вервров-ланей осталась на свободе.
  Или Ворон Теней: воин, загадочный и волевой - тоже не смог одолеть навязанную ему роль стража. И гордый, вольный волк-одиночка - вервр с временным именем Ан, бывший багряный бес Рэкст... О нем не получается думать, как о враге. О нем болит душа... Как он там, ведь он единственный, кажется, смог очнуться и освободиться. Или - не смог? Тогда что сталось с девочкой, и как можно было доверить ребёнка Рэксту?
  Именно об эту мысль Ул споткнулся. Он дёрнулся, забился суматошно - и обмяк. Оказывается, в междумирье можно увязнуть, как в омуте.
  Сходство с зимней рекой усилилось. Ул едва не утонул в первую зиму после золотого лета, когда Лия помогла ему вернуть полноту здоровья. Он еще не понимал реку и переоценивал себя. Он радовался обретённой силе, горел жаждой построить дом, порадовать маму, доказать себе и ей: он вырос и справится с любым делом, даже большим... Он нырнул, скорее почуяв подтопленную дубовую колоду, чем увидев её на дне, в слоях ила. Он стремился к желанной цели - а течение тянуло и крутило, и полынья вмиг осталась далеко, высоко, невесть где... Сразу пришло понимание настоящей силы реки и своей ничтожности в мутном ледяном потоке. Искорка жизни, горсть тепла, один глоток воздуха - вот и всё, что ты собою представляешь. Тёмная вода перекатывает тебя в складках волн, выстуживает. Придвигаются тени - и делаются страшны небыли, совсем не пугавшие у очага, на берегу. Русалочьи волосы, колючий ус водяного, мертвящий взгляд утопленника... И уже не понять, что более настоящее, что тебя окружает: ледяная река - или мрачные, предсмертные страхи.
  Тогда мальчишка-Ул смог проломить лёд и вернулся в студёную, но полную света и воздуха явь. Теперь юноша-Ул боролся с иной рекой, омывающей не берега - миры. И понятия не имел, где искать поверхность, какой толщины намёрз лёд из страхов и сомнений. Одно он знал наверняка: важно открыть глаза. Постараться увидеть, что путает и тянет, что мешает идти к цели.
  Зрелище оказалось столь странным, что едва не погасило сознание. Ул скрипнул зубами, порадовался реальному ощущению - солёная кровь попала на язык! - и стал перемогать чуждость, искать способ вместить её, принять.
  'Это можно счесть книгой на незнакомом языке, я успешно осилил одну, не понимая её знаков, несхожих с буквами', - предложил себе Ул и стал смотреть, как смотрят на книгу. Он старательно прорисовывал понятое контуром узора - словно под дальнейшую обработку разными кистями и красками.
  Чуждость упиралась, не желала читаться, но постепенно поддавалась. Ул вроде бы принял себя, зажатого меж страниц безмерно огромной книги. Одна сторона казалась теневой, холодной, даже мертвенной - в ней узор воспринимался, как стёртый, обугленный. Он принадлежал прошлому, словно страницу давно сожгли.
  Зато другая страница-сторона охотно раскрылась взгляду - тёплая, изменчивая.
  Для себя Ул назвал стороны правой и левой, живой и мёртвой. В живой переливался красками летний лес, он радовался взгляду и расцветал в ответ на внимание. Стоило подумать: тут не хватает деталей, а там бы кстати смотрелся цветок, хитрый изгиб ствола - и они прорисовывались, занимали предложенное место...
  Слева был тот же самый лес, - нехотя принял правду Ул. Тот же лес, но весь, до последнего изгиба ветки, зимний и мёртвый. Лес необратимо принадлежал прошлому, он сгинул, но нечто мешало страницам яви и небыли сомкнуться. Будто время здесь крутилось в глубоком, гибельном водовороте...
  'Лес хранит долг или тайну, упрямо цепляется за явь и ждёт того, кому можно отдать бремя', - решил Ул, следуя наитию.
  Он осторожно пошевелился - и стал протискиваться меж цветным летним лесом и его стёртой зимней тенью. Дальше, дальше - туда, куда тянула взгляд нить внимания. Именно там охотнее добавлялись подробности в узор. Взблёскивало золото, тонко и точно нанесённое - совсем как на заглавных буквах в книгах Монза...
  Ул приноровился к движению и не удивился, когда оно вывело на поляну. Справа яркими пятнами впечатлений и воспоминаний лучилась жизнь. Слева стена тёмного льда создавала зеркало, и в нем мертвяще-точно отражалась красота давно сгинувшего лета. На грани холода и жара пульсировал единственный реальный во всей этой чуждости цветок. Алый, как свет в ладони. Он трепетал - и сердце сбивалось, чтобы подстроиться в такт.
  'Я заберу тебя отсюда', - пообещал Ул.
  Ненадолго лес сделался единым, настоящим. Ул вдохнул пряный, незнакомый аромат лета. Ощутил ветер другого мира, добрый и влажный, густо заполненный перламутром пыльцы. Краем глаза отметил полет бабочек, взмах птичьего крыла. Прошёл по траве, слыша её шелест и улыбаясь - росинки срывались и падали со звоном крохотных хрустальных колокольчиков.
  Ул нагнулся к цветку и сложил ладони лодочкой, оберегая алость лепестков, как огонёк свечи. Коже стало тепло. Слуха коснулся шёпот: слов не разобрать, но звучит, как просьба. Цветок раскрыл лепестки, перенёс свой узор на ладони - и поблёк, впитываясь в кожу. Свет медленно потускнел, а затем распался в ничто загадочный лес: и живой справа, и ледяной слева. 'Для кого этот цветок?' - запоздало подумал Ул. Но шёпот на незнакомом наречии не вернулся, не наделил даже намёком на ответ.
  Междумирье снова стало рекой без дна и берегов. Ул вытянул вперёд руку. Он отчего-то знал: вот-вот ладонь ощутит поверхность и пробьёт её, позволяя вступить в новый мир.
  
  
  
  
   Глава 3
  В которой рассказывается о событиях лета 3213 года
  
  Столичные истории. Дом, милый дом
  
  - Матушка, я безнадёжный для семьи человек, - выговорил Дорн, глядя в пол.
  Ула безмятежно улыбнулась, подозвала прилежного Шельму. Уже два года он называет себя учеником лекарки. Сперва казалось: рослому и ловкому парню скоро надоест горбиться над ступкой и перетирать травы, вязать узелки на пучочках и тщательно вымывать землю из мелких, спутанных корневищ. Но Шельма и его приятель Голос не унимались. Они искренне радовались новому делу. Общему для них, позволяющему обоим найти что-то важное.
  Сейчас Шель - а его все чаще звали этим именем - сидел в углу, в тени, и всматривался в выражение лица Дорна, оценивал цвет кожи и дрожь пальцев, примечал пот, сбои в дыхании. Так он должен был опознать нарушение наилучшего для человека состояния души и тела. Это задание Шеля на всё лето. И он исполняет, от усердия прикусывая нижнюю губу - откуда выискал привычку? Обычно Шель молчит, пока не поймает обращённую к нему улыбку Улы, её разрешение высказаться.
  - Дык... залить со всей дури валерьянкой. Или кулаком в поддых? - смущённо сообщил Шель, двигаясь ближе. И сам побурел щеками и шеей от нелепого своего совета. - А чё? Он же ж дурью мается.
  - Ваш ученик и без Голоса сделался говорлив, - встрепенулся Дорн, во взгляде блеснуло раздражение. И погасло, вытесненное грустью. - Поддых... я не прочь размяться. Матушка, что делать? Я старался верить, что всё наладится, если выждать. Но Чиа не привыкает к городу. Пока у нас жили Лия и Сэн, она держалась. Пока кормила грудью и надеялась, что сын будет в неё - ланью, а не в меня... Только малыш тот ещё хищник, настоящий красноглазый ноб Боув.
  
  
  Дорн улыбнулся. Сын - особая тема. Когда нет уже никакого способа смягчить норов старшего мужчины семьи Боув, ему скороговоркой кричат нечто вроде: 'Ваш малыш так подрос, весь в отца!'... И вызов на поединок остаётся невысказанным, Дорн убирает ладонь с рукояти клинка, расплывается в улыбке и принимается, удивляясь себе, болтать о пользе овсяной каши или о лучших методах обучения детей основам боя.
  - Ты собирался сменить зверя, - припомнила Ула. - Мы думали, помогали... Монз нашёл ценный текст и написал тебе ещё один, вроде бы важный для такого дела.
  - Сменил, - без радости кивнул Дорн. - Тигра на медведя. Мне казалось, дело полезное, было трудно... Теперь я обожаю мёд и кашу. Почти безразличен к мясу, но ценю рыбу. В холода меня тенет ко сну до заката. Я старался! Но дело вышло пустое... А она всё равно плачет ночами. Запах хищника. Она молчит, но я знаю. Что же нам, в лес уходить? Или мне уходить, одному?
  - Трудно поверить, но ты... жалуешься? - Ула чуть наклонила голову, вслушиваясь в тон и искоса поглядывая на Шеля.
  Тот вскинулся, мотнул головой - нет, напрасный навет! Дорн хмыкнул, заметив порыв Шельмы, кивнул благодарно. Мол, всё так, разве я пришёл бы жаловаться? Разве... Дорн сник. Он, судя по всему, уже и сам не знал, на что готов. Если Чиа поможет жалоба, годна и она.
  - А схожу-ка я в гости к вам, - решила Ула.
  - Матушка, но Лия сказала... - начал Дорн.
  - Нельзя же ж! - вскочил на ноги Шельма.
  - Что-то не то, что-то неладно, - не слушая обоих, нахмурилась Ула.
  - Шель смотрел. Пусть глянет снова, - насторожился Дорн. - Вам нельзя выходить. И Лофр так сказал, я знаю.
  Ула смущённо повела рукой - помню, с ним не спорю... а всё же сделаю по-своему. Дорн даже кашлянул, вспомнив: блистающий при дворе бес Альвир люто ненавидит травницу! Так и не остыл с той первой их встречи. Не забыл своего позора... Этот бес - не граф Рэкст, который смотрел на людей сверху вниз просто из-за разницы в силе и опыте, не опускаясь до мелочной мести, до доказательства того, что в доказательстве не нуждается. Как он называл это? 'Я - высший хищник!'
  Альвир, увы, даже не хищник. Он - вьюнок, так сказала однажды Ула, грустно улыбаясь. Добавила: у этого беса нет спинного хребта, и, хотя он способен достать до неба, но прежде ему надо найти ствол, по которому можно ползти ввысь. Ещё Ула шепнула, что жадный вьюн, утверждая своё величие, сушит тех, кто дал ему опору.
  По весне Ула стала законной хозяйкой 'Алого льва'. Гости и ученики, не удостоенные права именовать её 'матушка', кланялись и называли нобой Баст. Или того хуже - нобой хэш Баст, ведь Лофр хэш Баст ввёл её не только в имущественные права, но и вписал в фамильное древо рода.
  В день свадьбы Ула получила с посыльным роскошный букет роз - и сверх того свёрток. Книгу, написанную по указанию Альвира. Очень дорогая работа, переплёт с золотом и самоцветами. Внутри, под обложкой, короткий пересказ известной сказки о княжне, уснувшей после укола о шип розы. Только в дарёной книге княжна умерла. Половину текста занимало описание болезни и мучительной кончины, и в этой части книги всякая правая страница отводилась под рисунок. Умирающая княжна была один в один - Ула... Даже свадебное платье прорисовано до мелочей. Значит, доверенные люди Альвира выведали нужное у портных. Лофр о подарке узнал, но текста не прочёл: книгу у него из рук утянул и успел сжечь Шельма. Иначе наставник лучших наёмников в столице, пожалуй, явился бы воевать дворец Альвира. Тот очень надеялся на вспышку слепого гнева. Это знал Дорн: после свадьбы именно он сопровождал к бесу хэша Хэйда. И по пути учуял, услышал до сотни бойцов в засадах. Их оружие пахло остро, травянисто. Резкие ароматы щекотали ноздри, дразнили воображение - и оставались нераспознанными. Но Дорн не сомневался в ядовитой смертоносности запаха.
  
  Лёгкая ладонь Улы коснулась запястья. Дорн вздрогнул, возвращаясь из задумчивости. Травница улыбнулась светло и тихо.
  - Не переживай. Дважды я стояла на краю. Оба раза было так страшно, и не высказать, а после...я вроде бы договорилась с собою. Что толку в страхе? Или вот ещё: ты посуди, а каков страх у беса внутри! И сверх того пустота. Весной, прочтя ту книгу, я собиралась повидать его. Уж так ему дурно... Монз показал мне записи, что сделал со слов багряного Рэкста. Тогда мне сделалось ясно, что Альвир происходит из второго царства. К зелёному лесу его душа близка. Что же он сам со своей души сдирает кору?
  - Не стоит страдать по всякому уроду, - прорычал Дорн.
  Рука Улы легла на его кулак, похлопала, потребовала расслабить мышцы.
  - Ты белый лекарь. Особенный, прирождённый. Но в лечении пока не преуспел. Учись у Шеля. Быть лекарем - большая работа. Сперва усвой привычку прощать людей. Покуда у тебя не получается столь важное, но ты перемогай. Чиа станет легче дышать, когда справишься.
  - Он не человек. Он чудовище! Он не пожалеет ни вас, ни...
  - Отговорки имеются всегда, - Ула жестом предложила Шелю собирать короб и закладывать двуколку. - Разве я прошу назвать беса светочем доброты? Я хочу и требую, чтобы ты не рычал и не уходил в злость с головой, как в болото.
  Дорн кивнул. Он был в злости не просто с головой! Он был раздавлен жаждой прикончить Альвира. Он видел однажды, как багряный бес рвал соплеменника. Память сладко и фальшиво обещала: и ты справишься. Ты тоже хищник...
  - Мы скоренько обернёмся, - сказала Ула, когда близ конюшни ей загородил дорогу сам Омаса, первый ученик. Огромный и непререкаемый, как скала.
  - Хэш не велел.
  - День таков, что нет в нём смертей, - Ула изучила над воротами что-то, видимое лишь ей: Дорн тоже глянул и ничего не заметил ни глазами, ни чутьём. - Я знаю. Но возьму с собой дружка моего мальчика, так и скажи мужу. Ещё попроси, если Лофр вернётся прежде меня, пусть дождётся тут и не устраивает переполох на весь город.
  Омаса навис над Шельмой: тот как раз явился от конюшни, привел под уздцы смирную лошадку, запряжённую в двуколку. Огромный ученик Лофра, которого трижды норовили переманить аж во дворец и не абы кем, а первым стражем с титулом ноба, придавил Шельму взглядом.
  - Душу вытрясу, ежели что, - тихо и проникновенно сообщил Омаса.
  - Сам же ж вытрясусь, ежели что, - криво усмехнулся Шельма.
  Было странно слышать, как Шельма без икания и сопения произносит слова, не соединяя их удобными связками ругательств. Хотя он сейчас зол: взгляд бешеный, зубы сжаты... От затеи Улы покинуть двор ему тошно более, чем даже Омасе.
  - Провожу и туда, и обратно, - Дорн поклонился Омасе, отвернулся и зашагал к воротам.
  Стоило выбраться на улицу, как из-за угла показался, чтобы тотчас сгинуть, неприметный человечишка. Шельма оскалился, Дорн жестом успокоил: не по вашу душу. Этот - от канцлера и ходит за мной. Проверяет... как будто хэш Боув уже согласился наследовать не только титул отца, но и его судьбу. Ту самую судьбу второго или третьего канцлера княжества Мийро, которая приводила к ранней смерти очень и очень многих в семье.
  Лошадка шагала бойко, Шельма то бесшумно возникал справа от конской морды, то вдруг оказывался слева. Отросшие волосы метались по его плечам, позволяя понять, как старательно оценивает всякого встречного и попутного этот лекарь, готовый в любой день и без предупреждения резать здоровых, сунься они, куда не следует. На месте кучера пристроился Голос, и его тощая шея по-голубиному непрестанно кивала, отмечая мелкие движения головы.
  Дорн чуть поотстал, он шел и втягивал запахи и настроения, слегка сутулился. Новый зверь имел совершенно иные повадки, нежели тигр. А вернее, именно теперь Дорн осознал, что значит быть вервром и сливаться со своим вторым 'я', понимая в себе две грани: и человека, и зверя. Он научился использовать возможности зверя, избрав медведя, знакомого чуть ли не с рождения - по сказкам, а после по охоте, и вдобавок по весенним встречам в лесу, без оружия.
  Медведь всегда пребывал рядом и его, в отличие от тигра, не приходилось загонять в небытие, как в клетку. Медведь брёл косматой тенью-невидимкой, поглядывал на людей мелкими глазами, переваливался неуклюже и неторопливо. Принюхивался к сладкому и добродушно улыбался во всю пасть, готовый немедленно ударить. В любой миг. Без смены настроения, без рычания, кошачьего выгибания спины и иной показухи.
  Медведь приближался к своему логову - сараю в заброшенном парке замка графов Нод. И мех на его загривке вставал дыбом. Опять... Дорн-человек не мог понять настороженности Дорна-зверя. Собственно, потому и пошёл к матушке Уле. Она сказала верно и даже... точно. Что остаётся, кроме невнятных жалоб? Кому вообще скажешь такое: 'У меня уже в воротах родного парка мех дыбом и нос будто пчёлами искусан'. Но, говори или молчи, а в воротах непременно споткнёшься.
  Дорн споткнулся, тяжело вздохнул - и шагнул в парк. За два года он выкорчевал сухие деревья, постриг кустарники и отсыпал несколько дорожек мелким камнем. Покрыл сарай черепицей. Лия год назад помогла разбить цветник перед домом. Весной раз пять присылала черенки для укоренения. Смотреть на дом вполне приятно, даже сараем назвать уже неловко. Человек-Дорн это понимает, а вот его зверь...
  - Останови, пешком пойду, - вдруг велела Ула. Дождалась, пока Шель возьмёт лошадку под уздцы, спрыгнула из двуколки и осмотрелась. Тихо, едва различимо, шепнула: - Будь я медведем, у меня бы мех стоял дыбом.
  - Что? - опешил Дорн.
  - А то, что жаловаться надо было еще по весне, - покачала головой Ула и пошла по дорожке, озираясь и хмурясь. - Ох, и худо... да вовсе худо!
  - Ну вилы ж! - хлопнул себя по штанам Шельма, расхохотался, добыл невесть откуда нож, подбросил и снова припрятал. - Во глаз! Вот же ж... Эх же ж ёж!
  Не унявшись, Шельма присел, вскочил и снова хлопнул себя по бокам, то ли танцуя, то ли обманывая несуществующего врага и готовя удар. Вздохнул, чуть успокоился и занял место у конской морды. Почти смешно было смотреть, как крупный, хваткий детина впадает в детство, меняется - и, даже успокоившись, продолжает лучиться гордостью за травницу, которая умеет распознать самую тайную беду.
  
  
  - Откуда взялось эдакое? - спросила Ула, останавливаясь у порога и с опаской рассматривая хмель, высаженный по весне и распространившийся на весь фасад, уже взметнувший курчавую весёлую зелень до конька крыши. - Откуда тут... такое?
  - Лия прислала, - насторожился Дорн, тоже всматриваясь в хмель и пробуя найти в нем хоть самую малую странность.
  Травница сокрушённо покачала головой, села на ступеньку крыльца и задумалась. Дорн прикрыл глаза, греясь на солнце и впервые с весны ощущая себя в парке относительно спокойно.
  - Шель, - травница, наконец, выбрала решение, - а ведь сколько раз говорила я Голосу, что пора искать белого лекаря и править косточки?
  - Дык...
  - Вас из столицы княжьим указом не выставить, - вроде бы рассердилась Ула, даже заговорила громче. - Медуница в цвет идёт, солнышко играет, по лесу такой дух - не нарадуешься, а вы и не видите, и не чуете!
  - Ну дык... - не понял Шельма, но сделал виноватый вид, просто на всякий случай.
  Дорн краем глаза отметил: в комнате, за опущенной занавеской, качнулась едва приметная тень. Там упрёки Улы слушают. И там понимают, что такое радость и какой в лесу дух от медуницы...
  - И клевер луговой, в два цвета, мягонький, молоденький, весь в сладеньких цветочках. Мой сыночек уж так любил его в книжные узоры вплетать. Даже в золото заглавных букв! - не унялась Ула. - А ты в городе сидишь! А разве то гоже? Ты, конечно, уродился тут и за ворота, пожалуй, не выходил ни разу. Тебе бы кого толкового в проводники, чтоб в лесу не заплутал и ног не сбил с непривычки, - спокойнее и напевнее стала рассуждать Ула. - Сезон-то каков, дожди вон, после укоса так и копятся. Туманы ночами пушатся, зелень кутают, и сами травяным духом пропитаны, и свежим сеном пахнут так... духмяно.
  Штора качнулась, взволнованная движением. Дверь без скрипа приоткрылась, выпуская на порог Чиа.
  - Матушка, вы не ругайте его, - прошептала Чиа, глядя мимо людей, в тот туман, что травница нарисовала, пообещала словами и вздохами. - Не надо ругать.
  - Не ругаю, но скорехоньхо в путь собираю, - Ула улыбнулась, погладила ступеньку, приглашая хозяйку дома сесть рядом, и та сразу пристроилась, положила голову на плечо травницы, прикрыла глаза... - Тропками, а не большой дорогой. Березняками, а дальше сосновым лесом. На Тосэн, глянуть, что там и как. А далее уж вдоль речки. Непременно передать весточку Сото, он живёт в деревне Заводь, я с рождения его знаю. Такой человек тёплый, широкий... Я не видела его давно, вот и хочу узнать: здоров ли его сыночек? Я лечила, мой Ул лечил, как не проведать? А после можно лодкой. Там заводи кувшинок. Стрекозки зашуршат, как лето через макушку перекинется... Камыши у нас в Заводи знатные, сторожевые - будто пики. Я Улу всегда говорила: через такие сам банник не пролезет!
  - Стрекозки, клевер, туман... - не открывая глаз, улыбнулась Чиа. - Я бы проводила. Только ему идти из города надо, а мне тут быть приходится. Всем не то дано, к чему они тянутся. Людской удел.
  - Твой ноб столь неумён, что запер жену в городе? - нахмурилась Ула. - Да пусть сам плечи под дела подставляет. Проводи Шеля. Я разрешаю.
  - А сын? - глаза Чиа распахнулись, тёмные от испуга.
  - Я пригляжу.
  - А...
  Рука Улы мягко, в одно касание, уговорила губы Чиа сомкнуться, запирая умные возражения. Травница погладила темноволосую голову, взглядом указала на двуколку, на Голоса, дремлющего с вожжами в руках.
  - А прямо теперь поезжай, покуда не напридумывала себе причин, чтобы отказаться. Гляди, какой день ясный. И ветерок годный, и облако не тяжёлое, не грозовое. И людской мошкары нет, ни гонцов из дворцов, ни вестей про гостей.
  Ула выговорила присказку складно, хлопнула в ладоши и рассмеялась. Чиа тоже хлопнула в ладоши и тихонько, осторожно улыбнулась. Посмотрела на мужа - робко, из-под отросшей чёлки, прячущей взгляд...
  - Клевер, туман, стрекозки, - вздохнул Дорн. - Матушка, можно мне тоже сбежать из столицы?
  - А кто давал обещание Омасе? - укорила Ула.
  Дорн пожал плечами, смирившись с тем, что он остаётся - и боясь даже дышать громко, чтобы не спугнуть улыбку жены, такую мирную и тёплую.
  - Прямо сейчас - ехать? - выдохнула Чиа, испуганно зажмурясь.
  Дорн заметил едва различимое движение брови травницы, обнял Чиа и отнёс в двуколку. Усадил, зашептал на ухо о том, что уже скучает и что надо быть по пути осторожнее, и что в лесу замечательно, он бы так хотел всё бросить и убраться вон из города, который весь - каменная ловушка.
  - Мы... до листопада обернёмся, - осторожно уточнил Шель, глядя на Улу.
  - До больших холодов, - кивнула травница. - Но ты уж помни, главное ваше дело - найти лекаря для Голоса. И не только для него. Дорн пока слишком уж боевит, а поумнеет, тоже в путь отправится. Без сабли, - Ула со значением посмотрела на Дорна.
  - Как будет велено, так и пойду, - согласился самый драчливый ноб столицы.
  Голос подобрал вожжи. Шельма хлопнул себя по кошелю и подмигнул Дорну - мол, мы при деньгах, не пропадём. Затем добыл из воздуха пару метательных ножей и немедленно их снова спрятал, будто привиделись.
  Лошадка фыркнула, переступила и стала продвигаться вперёд и вбок, разворачивая двуколку. Чиа сидела, прикрыв глаза, и вроде не замечала того, что её везут прочь от дома, дальше и дальше... Так и не оглянулась, не отметила прощальным вниманием мужа и дом, не подумала о сыне.
  - Уехали? - Дорн рухнул на ступеньку рядом с травницей. - С ума сойти.
  Только теперь он заметил, что у Улы дрожат пальцы, на лбу копится бисером испарина. Дышит травница редко и трудно. Дорн вскинулся, побежал в дом - за водой, полотенцем, пледом, подушками... свалил принесённое грудой и поставил на ступеньку кувшин. Сам замер, ожидая пояснений.
  - Сколько раз я пробовала прочесть ту книгу, где вместо букв значки. И на картинках люди, а по телу у них точки разноцветные. Не поддавалась мне та книга, - пожаловалась травница. Тыльной стороной ладони отёрла пот, без сил откинулась на перила, не тронув ни кувшин, ни полотенце. - Сынок сразу главное углядел, а я вот... два года надрывалась. Все сны мне та книга иглами истыкала, как есть - все. Но я одолела. Очнётся твоя ненаглядная, а столица уже ох как далече, и ветер зарю задул.
  - То есть вы её... - охрип Дорн.
  Ула кивнула и снова указала на хмель.
  - А был ли у нас выбор? Выноси, что нельзя оставить. Будем жечь твой дом. Уж прости... поздно сберегать то, что корнями заплетено и тенью пропитано.
  - Так плохо?
  - Да померли бы вы к осени, так мнится мне, - без выражения заключила Ула. - Видишь, какой бес попался кривохожий. Книжку прислал мне, а гадость у вашего порога высадил. Бессонница, немочь для жил, ломота костная, крови порча, - бормотала Ула, продолжая настороженно рассматривать хмель, такой весёлый и зелёный. - Как нарыв беды вызреет, так уж поздно сделается даже жечь. Неужто не видишь?
  - Запах мне неприятен, голова болит. Но ловушка, надо думать, на вервров поставлена, а мы и есть вервры, - Дорн сказал и ощутил, как по спине продирает озноб. - Матушка, как же мне удержаться и не пойти его убивать?
  - Сам думай, как. О сыне думай, - безмятежно посоветовала Ула и встала в рост. Немного отдышавшись, она удалилась в дом и вернулась, держа на руках наследника семьи Боув. - Вот всё, что мы берём из дома. Сабля при тебе? Более ничего не жаль?
  Дорн усмехнулся, огляделся: стриженные кусты, старательно выкошенная трава, шиповник пяти оттенков, валуны для украшения садов - как теперь модно. Всё своими руками. И ничего не жаль. Он ощутил, как пропадает злость. Только где-то глубоко в душе осела горечь, жжёт... Если встать и заняться делом, уймётся и она. По крайней мере, пока. Не надо думать и злиться, Ула права. Куда важнее спуститься в подпол и рывком взвалить на спину бочонок с драгоценным, трижды перегнанным, настоем на травах. Душевно сделан, горит без дыма и остатка.
  Удар кулака взломал дубовый бок бочонка. Сразу запахло лесом и волей, праздником и безрассудством... Дорн плескал на стены, на шторы, смаргивал влагу и усмехался криво, не понимая себя. Горечь не уходила. Да что ему этот сарай! Еще когда он был пацаном, сто раз представлял, как подожжёт ненавистное родовое гнездо, где он заперт один, где, даже будучи наследником покойного отца, он всем видится как выродок и отщепенец.
  Когда дом загорелся, Дорн упрямо стоял так близко, что волосы трещали и пахли палёным, а румяное лицо, кажется, запекалось болезненной улыбкой... Рыжее пламя плясало, пьяно гудело. А горечь так и не могла выгореть, уняться.
  
  
  Дорн отвернулся и побрёл по дорожке, прикрыв воспалённые глаза. Под ногами хрустел мелкий камень. Вдали перекликались люди: заметили дым и, пожалуй, уже со вкусом обсуждали удел графа-погорельца, от рождения и до сего дня столь нищего, что терять ему нечего. Но и сберечь ничего не получится: хотя в столице пять пожарных вышек, от ближней до графского сарая - неблизко.
  - Неужто Лия не видела? - вдруг возмутилась травница.
  Дорн вздрогнул, распахнул глаза. Рассмеялся, признал наконец: да, это не дым ел их, это самые настоящие слезы... Он, оказывается, умеет плакать. Ему, оказывается, жаль терять то, что было памятно. Даже свою детскую ненависть к отцу - жаль.
  - Донго не бывали у нас с весны, - проглотив ком горечи, выговорил Дорн. - Мы сами наведывались. Лия гордится их новым домом и мы... потакаем. Хотя у них тесновато.
  - Не станешь упираться, если приглашу пожить у нас? - осторожно спросила Ула.
  - Лучшее место в мире - 'Алый лев', - широко, безумно улыбнулся Дорн, шагая к дороге и уже различая её за опушкой парка. - Я там больше дома, чем здесь. Я хочу жить там. Или хотя бы гостить. Есть кому дать поддых. Есть Омаса, чтоб мне тоже стало больно. Весело. Просто. Душевно.
  Он миновал прореху ворот без створок - и впервые с весны не споткнулся. С души наконец-то свалился камень, сделалось легко и светло. Дорн рассмеялся, обернулся к травнице... и резко смолк, уже с обнажённым клинком в руке.
  Скакун Альвира был не чета Алому Пэму, и масть бледновата, и покорности в согнутой шее слишком много. До боли: вон как строгие удила пилят конские губы! Пена срывается розовая, пятнает глянец шкуры, скатывает в шарики дорожную пыль.
  - Рассмотрела, - прошипел бес, глядя мимо травницы. - Опять успела и встряла.
  Дорн в два прыжка оказался рядом с Улой, собрался её подвинуть, закрыть... и замер, не понимая себя и не споря со своим зверем.
  Травница безмятежно смотрела - так же, как бес, мимо собеседника. Вернее, сквозь него. Она держала на правой руке малыша-Боува. А левую, пустую, медленно и с некоторым усилием поднимала. Так странно - не понять жеста, не уловить его смысла и не разобрать, отчего в движении копится угроза.
  Дорн, заворожённый, следил за рукой. И бес следил.
  'Так держат руку на охоте, ожидая хищную птицу с добычей', - вдруг пришло понимание. Только нет птицы! Нет - а рука дрогнула, будто приняла вес...
  - В древней книге о белых лекарях сказано: держат смерть на левой руке своей, - выговорила Ула тоном, смутно напоминающим повествовательный говор Монза, когда он читает важную летопись. - До чего ж тяжкая она, ноша левой руки лекаря. Иной раз все силы надобно прикладывать, чтобы не сломаться.
  Слабый ветерок качнулся, освежил лицо травницы, разжёг искры алости на кончиках волос Дорна - и погнал волну шелеста от кроны к кроне, всё дальше в графский парк. Волна убегала - а в другую сторону улетал, стихая, бешеный топот копыт.
  'Альвир второй раз без оглядки сбежал от деревенской травницы, ох и тошно ему сейчас! Вот у кого горечь неуёмна и пылает, затмевая пожар', - вдруг сообразил Дорн.
  Фамильный клинок скользнул в ножны. Дорн повёл плечами, ощущая, как загривок его медведя теряет ощетиненность. Захотелось зевнуть... и свернуть в конце ограды налево, к центру города, к большой торговой площади, где есть и мёд, и пряники.
  - Я видел тень, - сообщил Дорн. Обернулся, подмигнул сыну, бережно принял его из рук Улы. - А ты видел птичку, хэш Боув? Вроде бы... ворон?
  - Моего сына дружок, - Ула подумала и добавила: - Не знаю, что хорошего сделал мой мальчик, а только человек этой птицы бережёт его по мере сил. Я хотела бы увидеть этого человека. Он... похож на Омасу. Только крупнее и спокойнее. Да, вроде бы так.
  - Тогда и я хотел бы его увидеть, - рассмеялся Дорн. - На Омасу похож, но крупнее. То-то бес сбледнул.
  - Более он не явится стращать меня и книжек не пришлёт. Он всё обдумает без спешки, - тихо молвила Ула. - Что ж, я знала цену дня, ещё когда покидала свой двор.
  - Он не уймётся, пока... - шепнул Дорн.
  - Ох... Как унёсся-то! И сбледнул, вот уж верно, - травница рассмеялась, раскраснелась, даже стёрла слезинку. Погладила Дорна по плечу, цокнула языком, развлекая малыша. - Так ведь и я не уймусь. Он... вроде бы разбудил меня. Прежде многие пробовали. Но я всё одно вроде как в полглаза дремала. Тихо жила и мало смотрела людям в глаза. Всё больше на руки, на ногти да жилы... Очень страшно поднять голову, деточка Дорн. Тебе скажу, тебе я могу пожаловаться, верно? Однажды подняв голову, понимаешь, что такое разогнуться. И понимаешь, чем за такое платят.
  Ула тихонько рассмеялась. Поправила волосы и пошла - с гордо поднятой головой. Дорн шагал рядом и пытался вспомнить: а как она ходила прежде, при первой встрече в городе Тосэне? Вроде бы иначе. И казалась старой, Монзу под стать. А сейчас она под стать Лофру. Хотя ох, как трудно с ним держаться вровень.
  - Теперь, кажется, не вы жалуетесь, а только вам, - удивился Дорн. - Даже я.
   Путь беса. Никаких одолжений
  
  - Красный! Красный. Так. И так. Ещё. И так.
  Ана сопела, усердно выбирая кольца и насаживая их на толстую верёвку. Вервр терпеливо ждал завершения пытки. То есть он, конечно, знал с самого начала: казнь, придуманная проклятым Клогом хэш Улом, окажется тяжела. Но смел надеяться, что избежит хотя бы унижения. Сколько ему лет, веков, вечностей, непостижимых людям? Ведь для них всё, что за пределами личного горизонта времени - 'история'. Мёртвое каменное слово, готовое перетереть в своих жерновах ложь и правду, суть и смысл, причину и следствие... перетереть, обратить в пыль и развеять лживыми словами.
  Он - вервр. Он невесть как долго жил и сам был - памятью. Памятью и болью, потому что пока настоящее сберегается, оно причиняет страдания. Затем он стал рэкстом и утратил прошлое, и узнал: забвение - тоже боль. Не меньшая. А сейчас он наделён двойной болью: не может вернуть память и не способен расстаться с надеждой обрести прошлое, восстать из пепла. Снова знать, кем был, с кем враждовал, о ком или о чем заботился. Почему сейчас принимает такие решения, так видит людей и по таким вот меркам оценивает их действия...
  - Синий! И вот. И так. Синий.
  Ана запыхтела усерднее, по всему понятно - слюни пустила, прикусив губу и скорчившись над своей верёвкой. Ана - та ещё казнь. Гнойная заноза, не дающая даже слепому сосредоточиться, уйти в себя, нырнуть в тёмные недра прошлого.
  - Жёлтый! И вот... и вот... и ну...
  Хотелось выть. Недавно ему примерещилось, что растить детёныша то ли людей, то ли атлов, не слишком трудно. Накорми, напои, закинь за спину и тащи на горбе. А всякие 'гу-гу, тятя-тя, касиво-кусно' - слух быстро научается не допускать их в сознание, выметать как звуковой мусор.
  - Желтый!
  За минувший год дитя прибавило в весе и росте, но тяжкой ношей сделалось вовсе не потому. Ана повадилась думать. И принимать решения. И исполнять их, не считаясь ни с чем. Откуда-то, каким-то таким чудом она умудрилась усвоить, что её личный 'тятя пама' - и что бы значило нелепое сочетание слов? - вынужден терпеливо таскать свою казнь на горбе, как бы его ни допекали детские затеи.
  - Бант! Ещё бант! - счастливо провозгласила Ана, затянув третий узел на верёвке и украшая его кривой петлёй, которую она и назвала бантом.
  Вервр обречённо вздохнул. Он не сомневался в дальнейшем. Три дня назад он яростно отказывался вытачивать кольца из разных пород дерева. Два дня назад он твердил с рычанием, что не купит краску и не будет вонять ею и лаком, что затея дурацкая, что он уж точно никогда... И вот кольца выточены, окрашены, отлакированы и нанизаны на пеньковую верёвку. И сбежать никак нельзя.
  - Цветы, - счастливо хихикая, Ана попыталась втиснуть верёвку в крепко сжатые пальцы вервра. - Тебе. Тут красный, клён. Тут синий, дуб. Тут жёлтый, сосна. Дарю. Тебе. Видишь? Так - видишь? Ан!
  - Цвета, - смирившись и надеясь на завершение пытки, поправил вервр.
  - Цвета. Разные, - согласилась Ана. Хихикая и пританцовывая, оббежала вервра по кругу. Верёвку с бряцающими деревяшками она волокла за собой. А затем, конечно же, ловко набросила на шею жертвы детского произвола, именуемого 'нежная забота'.
  - Носи!
  Уже в которой раз за год вервр мысленно порадовался слепоте. Он хотя бы не видит себя со стороны. Не видит и не желает даже попытаться представить, как смотрится. В залатанной рубахе, в обтрёпанных штанах, босой. Пыльные волосы занавешивают изуродованное лицо с пустыми глазницами. Словно всего этого мало, теперь он украшен верёвкой со снизкой надоедливо стучащих лакированных 'баранок'. Он - высший хищник. Он - бывший граф Рэкст, чьё имя наводило страх и считалось мерилом успеха, власти и богатства. Он - утративший всё, приговорённый...
  - Красиво? - Ана запнулась и спросила жалобно, тихо.
  - У каждого цвета свой запах. Я понял, так удобно видеть, - кривясь то ли в оскале, то ли в улыбке, выдавил вервр. - Вот синий а вот красный. Даже я не ошибусь.
  Вервр бы под пыткой не признался себе самому: на душе тепло. Он бы и думать не стал, ни за что, о прелести дурацкого подарка и о том, как это приятно - когда для тебя что-то десять дней выдумывают и трое суток без сна и отдыха мастерят, тебя же вынуждая помогать.
  - Тятя пама, - хихикнула Ана, потёрлась щекой о рукав. В одно ловкое движение вспрыгнула на шею. - Идём? Куда идём? Туда? Туда?
  Она дёргала то за правое ухо, то за левое. Привычный к подобному обхождению вервр уже не считал его обидным. Послушно поворачивал голову, принюхивался и, приоткрыв рот, ловил на язык вкус ветра. Единственное, что он готов был даже вслух признать толковым в характере Аны - это её страсть к путешествиям.
  День пёк макушку и сам был макушкой лета. День пощёлкивал первыми трелями кузнечиков и шуршал крыльями стрекоз. Настой пыльцы колебался, заполнял весь мир, и был так густ, что, наверное, создавал видимую взгляду золотисто-зелёную дымку.
  Слева, днях в трёх пешего пути, грохотали водопады у границы княжеств, чьи названия вервру было скучно вспоминать. Есть ли смысл уродовать настроение людскими условностями?
  Справа, за перекатами пологих горных спин, за седловинами бесснежных перевалов, росли в небо действительно крупные горы, они держали северный ветер, искрящийся изморозью больших высот...
  Впереди, днях в десяти бодрого хода, рыбьей чешуёй волн трепетало море. Западное, которое они с Аной навестили по весне и сочли достойным ещё одного взгляда. А ведь есть и море на юге, там город Корф и там...
  Маленькая рука дёрнула верёвку, зашуршала кольцами и нащупала самое широкое синее, с небольшим сколом на месте заполированного сучка.
  - Море? Ты решил? То или то?
  - Мо-оре, - вервр потянул слово, сомневаясь, стоит ли его отпускать с губ. - Пусть будет море.
  - Синее! - Ана победно потрясла кольцом.
  Вервр мотнул головой и прижал уши. Отчего малявка всегда знает, к какому решению склоняются мысли? Как угадывает раньше, чем сам он? Ведь это он выбрал идти к тому морю? Он сам? Или его, как глупую лошадь, дёрнули за верёвку и направили?
  В затылок ударила боль.
  - А-ах...
  Вервр прикусил язык, подавился солёным и замер, напрягшись, как струна. Он только что злился на свою тёмную память, способную сделать слепоту вдвое мрачнее? И вот - боль. Настоящая, древняя. Боль вспыхнула - и продолжает вламываться в череп боевой стрелой, норовя прорвать пелену забвения.
  - Держись, - приказал вервр, подчиняясь указанию боли и разворачиваясь на восток. - Так быстро мы ещё не бегали. Упадёшь, не стану подбирать. Поняла?
  - Не упаду, не бойся, - пообещала Ана, обняла за шею и свела ладони в двойной замок.
  Вервр вытряхнул заплечный мешок, быстро отгрёб в сторону лишнее, оставив только флягу, нож и хлеб. Ещё раз принюхался, прислушался к далёкому чужому страху, совсем свежему - и невесть с чего всколыхнувшему древнюю боль в его душе. Руки тем временем споро упаковывали ничтожные остатки имущества, проверяли пояс, замок пальцев Аны. Всё готово? Всё надежно?
  - Держись, - ещё раз велел вервр.
  Он до сих пор сидел на краю глубокого ущелья, в тени роскошной сосны-одиночки. Ана пожелала низать кольца не абы где, а в красивом месте, и непременно с таким видом, чтоб дух захватывало. Сейчас у неё и правда захватило дух: вервр рушился со скалы, отсылая писк и собирая эхо, чтобы определить путь. Пальцы напружинены когтями, пыльные волосы вмиг обрели глянец, их кончики уже наверняка тлеют багряными искорками азарта.
  
  
  - А-аа! - восторженно заверещала Ана.
  Эхо сделалось ещё богаче, щедрее вернуло подробности дороги. Вервр рассмеялся, поправил падение коротким толчком о скалу - дотянулся до первой ветки, спружинил, превратив себя в стрелу, а дерево - в тугой лук. Тело сорвалось с гудящей тетивы, прянуло вперёд и вниз. Удар о новую ветку под нужным углом, отскок - и рывок с возросшей скоростью, и снова отскок, и опять...
  Горная река - одно касание о камень на перекате. Прыжок на склон, руки-лапы крошат камень, оставляя отметину в четыре борозды.
  Удобная ветка, рывок - и опять он мчится по лесу, рыча и улыбаясь. Оставляя позади долгую суматоху встревоженных птиц, шелест опадающих хвойных игл, стук летящей во все стороны смолистой сосновой щепы.
  Можно странствовать с привычной людям скоростью. В конце концов, куда ему спешить, если впереди ещё лет пятнадцать до встречи с врагом Улом и завершения данной им казни? Куда спешить? Вот разве - за болью прошлого, досадно ускользающей, готовой пропасть. Отсюда до места зарождения чужого страха - дней пятнадцать пешего пути. Нынешним ходом он прорвётся туда к полуночи. Если Ана умеет держаться по-настоящему цепко.
  Встречный ветер всё туже натягивает кожу лица, рвёт волосы - и не вспомнить, когда прежде было так? Ан привык к миру примитивных людей и разучился спешить... Ведь ни разу не получал шанса вцепиться в столь лакомую дичь. Свежая, кровоточащая память, пахнущая страхом и древностью!
  Слепота сейчас в пользу. Зрение отвлекало бы от следа. От боли. От надежды.
  Рывок - на пределе допустимого, ствол хрустнул под ударом пружинящих ног и рук. Связки отозвались болью. Кожа на ладонях чешется, едва успевает нарастать и затягивать раны. Рывок... Ана прильнула к уху, пискнула, жалея и желая удачи. Ветер унёс слова, но доброта впиталась в кожу и прижилась.
  И вервр Ан обрёл зрение! Не глазами - душой. Он мчался к своей цели здесь, в настоящем, и всё яснее и ярче различал в редеющем тумане памяти иной день, иной мир, иного себя.
  
  Свободный вервр, ещё не опороченный и не униженный выбором карты палача и клеймом раба-рэкста, мчался через лес. Он мог проскользнуть меж слоёв мира и сразу попасть, куда надо - тогда он умел. Но было уже поздно. Он знал о своём опоздании и мчался, чтобы растратить боль и усмирить ярость. Он рвал когтями кору с деревьев, очень похожих на сосны. Рычал - и ощущал соль на прокушенном языке.
  Он достиг цели и резко замер.
  Поляна. Огромная, по верхушки сосен заполненная горячим настоем сладкой пыльцы и хвойной терпкости. В тени у дальней опушки смеются и гомонят люди. Самый властный спешился, поощрительно хлопнул борзую по изгибу тонкой спины. Нагнулся, в руке блеснул нож - и кровью запахло острее, громче.
  Горло взрослого благородного оленя перерезать должен был, конечно, сам хозяин охоты. Он же заберёт главный трофей - рога. И это не важно. Боль вспыхнула раньше: когда вон тот широкий матёрый человек с глазами волка сломал шею детёнышу лани. Боль угасла резко, ударом: когда другой человек вогнал клинок в испуганно трепещущее тело лани-матери, не так давно кормившей на этой поляне своего детёныша...
  Вервр стравил сквозь зубы длинный, клокочущий яростью выдох. Отвернулся от жалкой охоты жалких людишек, не умеющих быть хищниками, не понимающих истинного смысла жизни и смерти в лесу. Падальщики. Отребье. Тявкающая стая злобной мелюзги.
  Вервр не хотел смотреть туда, где возникла и угасла боль. Но - смотрел. На краю дальней от людской охоты опушки лежали трое. Двое не дышали. Третий еще жил, но уже выбрал свой путь и удалялся, и окликать было поздно, бесполезно...
  Худшее произошло и не может быть отменено. Маленький сын вервра-лани увидел, как люди убивают животное, неотличимо похожее на его второй облик. Принял боль и не смог вытерпеть насилия, творимого ради забавы. Шок отождествления себя с жертвой мгновенно выдрал малыша из жизни. Мать осознала, добежала, обняла - и нырнула следом, не думая и не рассуждая. В смерть... А отец ещё жил, по щеке катилась слезинка, губы шептали: 'Лоэн'...
  Что в мире может быть страшнее кротости? Что может быть беспросветнее неумения рвать врагов?
  Взрослый вервр, подлинный высший хищник, снова покосился на людей, решая: прикончить их или не вмешиваться в дело, которому сам он - чужой? Лес заповедный, закон этого мира запрещает присутствие людей здесь, где рождаются и проживают первые годы кроткие вервры-лани. Закон требует: наказать сразу и жестоко, чтоб другим неповадно было.
  Только это не его мир и не его закон. Это закон брата. А вот и он сам - законодатель. Услышал шёпот умирающего, явился. Белый дракон ворвался в безоблачное небо из ниоткуда, сразу атаковал. И не осталось от охоты ничего, никого... И пеплом развеялась трофейная добыча.
  Вервр-гость отступил на полшага. Он не желал смотреть в глаза брата, заявившего невесть как давно свои права на этот мир. Но как раз теперь брат отделился от дракона и встал у его морды - человеком.
  Было важно не смотреть и не приближаться. Он не хотел срываться.
  - Ты доигрался, - по-прежнему не глядя на мледшего, сказал вервр, который ещё не стал рэкстом. - Вот оно, идеальное общество без хищников и жертв? А ведь я просил начинать подобные игры с себя. Ты у нас в семье что, первая травоядная тварь? Или тебе можно кровушки, а им - нет?
  Голос спустился в рычание, дрожью ползущее по траве. Вервр смолк, проглотил ком неразбавленной тугой ярости. Нельзя уродовать покой заповедного леса.
  - Я ожидал иного, - шепнул брат, едва имея силы заставить себя смотреть на три трупа вервров-ланей. - Хотел дать им жизнь без страха.
  - Ты желал любоваться несравненным собой, о величайший Лоэн, - прошипел вервр.
  В один шаг он оказался лицом к лицу с братом. Лапа вскрыла грудину от живота до горла. Сочно хрустнул позвоночник, когда стали выламываться ребро за ребром... белый дракон дёрнулся было вмешаться, спасти своего вервра - и отпрянул. Такая рана не убивает. Лишь взрывает сознание болью, временно выжигает.
  - Полегчало, братец Лоэн? - вкрадчиво прошелестел древний вервр, облизнулся и шевельнул ноздрями, обоняя родственную ярость в тонкой и сложной смеси с виной, обидой, жаждой недостижимого превосходства над родичем - и благодарностью за физическую боль, которая чуть ослабляет душевную.
  - ... ... - без звука нарисовали ответ белые, дрожащие губы брата, и память не сохранила выражение его лица.
  'Да' - было первое слово ответа, вторым шло имя вервра. Увы, лёгкие Лоэна тогда ещё не заросли, он не мог говорить. Жаль... Звук бы уцелел в столь ярком воспоминании. Наверняка.
  
  Боль угасла.
  Слепота нынешнего времени навалилась с новой силой. Ночь несколько скрашивала беспросветность жизни.
  Вервр замедлил бег.
  - Больно? - шепнула в ухо Ана.
  Вервр споткнулся и побрел дальше. Стряхнул Ану в траву, спотыкаясь, сделал ещё несколько шагов, всем телом натолкнулся на могучий ствол. Ощупал смолистую кору, стер капли крови с рассечённого лба. В ушах звенело. В горле ядовитым ежом свернулся сухой крик. Он так долго бежал и так часто пользовался эхом, что исчерпал себя. Он пока не мог ответить. И, уцелей глаза, он бы плакал.
  В воспоминании брат назвал его имя. Он не смог расслышать, не вернул важнейшее, что почти всплыло из глубин памяти - и снова погрузилось на недосягаемое дно.
  - Больно? - Ана догнала и дёрнула за руку.
  
  
  Вервр нащупал флягу дрожащими пальцами. Открыл, выхлебал почти всю воду. Кое-как убедил себя оставить пару глотков Ане. Вдох, выдох. Горло восстанавливается. Ещё вдох. Сглотнуть... да, всё в порядке. Голос, пожалуй, не будет хрипеть.
  - Ты помнишь наше общее решение? Мы обсуждали выбор: опека и контроль - или воля и ответственность.
  - Да. Воля.
  - Мне надо уйти. Найди годных людей и прилепись к ним на время.
  - Ан!
  - Это не опасно. Обещаю. Не опасно мне.
  - Иди, - едва слышно выдохнула Ана.
  Напоследок Ана провела по ладони, по новой коже вервра, ещё чувствительной к щекотке. Затем девочка нехотя, но отпустила большую и надёжную руку. Подобрала свёрток с хлебом, флягу. Отвернулась и пошла прочь. Маленькая, сосредоточенная, с прямой спиной и опухшими от слез глазами. Нос сопел и шмыгал. Но Ана уходила, как велено. Она с весны выбрала волю и ответственность. Сложное решение в таком юном возрасте. Оказывается - осознанное. Вервр усмехнулся. Сейчас, коснувшись древней памяти, он сполна осознал, почему предложил такой выбор. Боль души стала теплее и глубже. Рука попыталась нащупать на шее верёвку с цветными кольцами. Судорожно сжалась... Нет веревки! Порвалась во время бега. Могло ли быть иначе?
  - Ана! Я потерял твой подарок, прости, - выдавил вервр. - Сделаем заново. Обещаю.
  - Другой придумаю, - сообщила Ана, не оборачиваясь.
  По голосу понятно: и рыдает, и улыбается во весь рот. Ну что за нелепое создание... Обуза. Такая обуза, что и не отделаться. И не уйти без оглядки.
  Вервр постоял, слушая, как удаляются детские шаги. Втянул воздух и направился к источнику страха, щедро изливаемого в ночь. Он был благодарен всем, без разбора: миру атлов, его людям и нелюдям... В четвертом царстве, сегодня, случилось чудо. Лань из породы вервров оказалась достаточно взрослой и сильной, чтобы пережить шок. Она упрямо дышала и пыталась бороться. Пока у неё получалось чуть лучше, чем у выброшенного из лодки котёнка с камнем на шейке. И все же - она жила!
  Лес пах смертью и страхом. Зверье расползалось, пряталось по норам и щелям. Большая охота у людей - праздник. Этого не понять не то что лани, это и высшего хищника ставит в тупик. Одно дело найти достойную добычу, загнать и взять, чтобы насытиться и утвердиться в мире. Другое - выследить без разбора всё живое и сделать мёртвым. Не ради пропитания или шкур, а только для того, чтобы перестать быть человеком. На время. Так они думают - двуногие охотники. Мол, кровь одним движением удаляется с кожи, запах запросто отстирывается с одежды, ржавчина легко счищается с оружия... и всё это - бесследно.
  - Людишки, - прошелестел вервр.
  Он беззвучно тёк, скользил по перепуганному, замершему лесу. Он вдыхал запах смерти. Он ещё не решил, открыть сезон охоты на двуногих - или не тревожить Ану. Малышка близко. Уже нет сомнений, она настолько атл, что без ошибки ощущает кровь, стёртую с рук и отстиранную с одежды...
  Вервр-лань дрожала, забившись под корни огромного дерева, в ворох прелых листьев, в гущу спутанного кустарника. Она уже вернула себе облик человека, но пока не смогла восстановить сознание. Она бессильно прикрывала глаза и затыкала уши, не желая знать то, что и так знала. Голая, окончательно беззащитная.
  Пришлось заранее стащить рубаху. Подойдя бесшумно, Ан накрыл бедняжку тканью и приобнял, зажимая рот. Лань дёрнулась - и обмякла. Её сердце бешено билось, а тело осталось неподвижным, не годным даже к бегству. Наконец, лань вздохнула и расслабилась. Нащупала рубаху, дрожащими пальцами расправила. Невесть с какой попытки попала руками в рукава. Натянула ткань до колен, одёрнула. Лань не пыталась отодвинуться, наоборот - старалась ощущать кожей тепло, потому что рядом стоял соплеменник. Тот, кого лань вдруг приняла, как защитника.
  - Как тебя там? Чиа... Ну и дура ты, - усмехнулся бывший рэкст, баюкая и успокаивая. - Учти на будущее: самые сильные умирают от удара в спину. Кому доверить место за спиной - вот главный выбор в жизни. Ты сейчас согласилась на первого, кто пообещал безопасность. Почему? Потому что от тебя несёт зеленью. Я чую яд второго царства, я опытен и знаю его. Проще всего медленно травить вервров, если у них предсказуемая пища. Тебе подсунули росток, как подарок. Ты сама укоренила его, и это наверняка был вьюн. Альвир бесхребетный, он и растения выбирает подобные. Вьюн давал запах и тень. Запах тревоги и тень сомнений. Ты стала хуже спать и утратила аппетит. Не знаю, кто смог вытащить тебя из отравленного дома. Он великий лекарь. Ещё бы дом сжечь. Как думаешь, догадается?
  - Мой дом? - прошептала лань. Вздрогнула, плотнее прижалась спиной к защитнику. - Как всё это... невозможно! Вы спасаете меня. Вы?
  - Посиди тут и помолчи, - приказал вервр.
  Отстранился, прыжком одолел заросли и припал к траве у опушки. Люди азартно продолжали вытворять то, что им велено: резали дичь, полосовали её, живую - и хохотали, перепачканные в тёплой крови. Люди не давали зверю лёгкой смерти.
  Вервр приближался к охотникам и не спешил. Он принял решение. Не важно, увидят ли его и узнают ли те, кто уже никому и ничего не расскажет.
  Первым насторожился вожак человечьей стаи. Обернулся, грязно выругался и принял стойку для боя. Вервр принюхался, заинтересованно улыбнулся и промурлыкал: 'Какая ночь!'. Тот самый никчёмный наёмник, однажды встреченный на постоялом дворе. Тот, кто приказал утопить слепого в ледяной реке. Тот, кому не пришлось отомстить сразу, чтобы не разрушить хрупкую, только что возникшую легенду о бесследном исчезновении графа Рэкста...
  - Слепыш, ты чё, не сдох? - удивился памятливый наёмник.
  Вервр улыбнулся шире.
  - Ты чё за тварь? - похолодел наёмник, отступая на шаг, пропитывая лес новым страхом. - Мертвяк? Болотник?
  Вервр улыбнулся еще шире, и теперь это стало слишком похоже на оскал. Так легко вспомнить себя прежнего, знавшего толк в оттенках людского страха. Багряный бес обожал ночные суеверия людишек, дополненные смутным осознанием неправоты перед неписанными законами мира. Так... пикантно. Холодный пот, его уже много и становится всё больше.
  - Ты...
  Вервр позволил себе едва слышный рык. Наёмник взвизгнул, споткнулся и рухнул назад и вбок, не переставая смотреть на свою смерть. Привлечённые шумом, теперь все людишки глядели с ужасом и обречённостью на голого по пояс 'мертвяка'.
  - Вы?.. - ещё тише выдавил главарь и задохнулся своей последней догадкой.
  Одно касание, судорога - и тишина... На такую гниль нет смысла охотиться, - знал вервр. Он лишь брезгливо устранял вредителей. Бешеных тварей, заразных и уже неизлечимых. Он убирал их медицински чисто. И, когда поляна обезлюдила, вервр последний раз усмехнулся и стал спокоен.
  - Чиа!
  - Да, величайший, - дрожащим голосом отозвалась вервр-лань.
  Почему братец Лоэн желал именоваться среди вервров-ланей 'величайшим', вопрос к нему. Сейчас Ан не имел желания задать такой вопрос. Не ко времени, и без того злость сочится в сознание, отравляет душу.
  - Я не Лоэн, мне не нужны титулы. Их и непрошенные навешивают на хищника, только уворачивайся. Лоэн пожелал искусственно создать мир без хищников. Он поплатился: застрял у вас, вынужденный оберегать нежизнеспособных. Мы много спорили о смысле двойственной природы вервра. Он планировал сокращать агрессивность через выбор зверя. Но сам оставался драконом. Я утверждал, что баланс важен, но две природы не должны создавать неразрешимого противоречия. Я за несовершенство. Борьба - это развитие. Бой - это жизнь. Встреча с врагом - способ понять себя. Презираю тех, кто убегает. Я отдал тебе рубаху потому, что ты пыталась найти силы для борьбы. Ты признала внутри: охотничков надо наказать. Ты бы, может статься, справилась и без меня. Но при этом могла себя сильно поуродовать. Слишком всё резко поменялось. Да и зелень в тебе сидит глубоко.
  
  
  Чиа, спотыкаясь на каждом шагу, выбралась из зарослей. Она старалась не смотреть на трупы. И смотрела. Она раздувала ноздри, с ума сходя от запаха крови оленя, от осознания смерти его убийц.
  - Альвир желал отравить тебя сомнениями, и затем лишить веры в семью. Тогда он смог бы встать здесь и назваться защитником, - вервр подкрался к Чиа и оказался за её спиной, вплотную. - Вот так. Сдайся ты, прими его защиту, и в тот же день умерли бы сын и муж. А ты стала бы рэкстом. Это хуже смерти. Я знаю.
  - Но я всего лишь...
  - Запомни запах зелёного яда. Какого зверя выбрал Дорн? Ведь он выбрал?
  - М... медведя. Вы...
  - Труднее всего травить всеядных. Так что решение сильное, - вервр не стал дослушивать глупости. - Обманчивая неуклюжесть, атака без предупреждения. Поживи среди людей медведем и поймёшь, как интересны их города с нагромождениями берлог, их тяга к дармовому мёду и чужим малинникам. Тебе понравится.
  - Но... - Чиа вздрогнула, когда израненный олень, последний из пяти жертв охоты, дёрнулся и затих. - Но я не смогу вернуться в город. Я поняла сейчас.
  - Сможешь. Или боишься стать толстой, лохматой и косолапой? - промурлыкал вервр. - При твоём ничтожном опыте зверь - лишь тень. Тебе решать, что взять из его природы. Тебе решать, не сменить ли саму природу снова. Закон жизни вервра - воля. Мы нуждаемся в воле больше, чем в пище и отдыхе. Разве лань не ограничивала тебя? Мне видно: ты смертно устала от страха. Вон нож, верёвка. Могу дать яд. Нет сил жить, умри и не мучайся. Есть силы - принимай бой. Конечно, враг может оказаться сильне, - вервр облизнулся. - Но без риска нет радости. Без поражений нет побед. Без угрозы смерти сама жизнь пресна. Без...
  Ан смолк на полуслове. Пожал плечами: с чего он вообще взялся говорить такие нелепые, книжные слова? А просто молчать было горько. Стыдно признаваться себе же: ему жаль рубаху. Каждая заплатка памятна. Особенно две свежие на правом плече, их наметала через край, комкая ткань, Ана. Да за такую рубаху можно отдать что угодно!
  - Я свихнулся, - едва слышно посетовал вервр, стаскивая куртку, а затем рубаху, с трупа подходящих роста и сложения. - Я хищник. Жизнь без боя пресна... и всё такое. Я прав. Прав же?
  Чиа тихонько, несмело приблизилась. Переборола себя, села рядом, отвернувшись от трупов. Долго молчала, не мешая Ану одеваться и осматривать наёмников, придирчиво подбирать пояс и заполнять кошель.
  - Вы изменились, - прошептала она, наконец. - Благодарю. Вы вспомнили имя и зверя?
  - Два раза нет, - пожаловался вервр. - Пока я зовусь Ан. Да, вот ещё, вспомнил только что: основателя рода твоего мужа звали Даррэйз Бойвог, иное произношение Боувог. Первое имя человечьего облика, оно сокращалось друзьями как Дар. Имя дракона сокращалось до Боув. Дар ушёл вместе с той, кого выбрал в жены. Состарился и умер. Не вздыхай, это совсем не грустная история. Дар поселился среди атлов, ему здесь было хорошо. Он уважал их решения и сам стал похож на них в способе мыслить, чувствовать мир. У той старой истории есть продолжение. Боув, дракон Дара, спит в этом мире с тех пор, как умер его вервр. А теперь подумай еще раз, насколько мудр твой муж, выбравший природу медведя. Может, однажды он проснётся настоящим хэшем Боувом.
  - Дар был вам - друг?
  - Он был мне... лучший враг, - мечтательно улыбнулся вервр. - Мы дрались при всякой встрече. Он умел достать меня. Ядовитейшая ночная тварь. Красноглазый убийца из мира тьмы, где слабаки не протянут и двух вздохов. Дар - один из тех троих, кто оставил мне право гостить в четвёртом царстве, что бы ни случилось со мной и миром. Его приглашение в силе, значит, он уже был совсем атл, когда приглашал. Значит, вот как сильно может меняться наша урожденная природа, если мы прилагаем усилия. Это всё, что я желал сказать. Прощай, медведица Чиа.
  Вервр фыркнул, поправил пояс и скользнул в заросли, оставляя в прошлом случайную встречу. Ну, пропала рубаха... не беда. Лес велик, тут несложно разжиться древесиной клёна, сосны и дуба. И краску он найдёт. Будет снова злиться, но вытачивать кольца, полировать и слушать, как сопит Ана, нанизывая дурацкое ожерелье.
  За спиной молчали. То ли думали, то ли по привычке боялись, притихнув и не решаясь принять новое.
  - Ан, - шепнула Чиа, когда вервр уже скрылся в зарослях, - будете в столице, заходите в гости. Дорн бы точно сказал так.
  - Семья наивных младенцев, - проворчал вервр, не замедляя бега.
  Он принюхивался к ночи и уже знал, что в просторном лесу, занимающем все горы и ограниченном лишь низинными болотами, неспокойно. Ещё самое малое три наёмничьи охоты в эту ночь режут дичь. Наверняка по приказу свихнувшегося Альвира, не зря рядом вервр-лань, и она в ужасе... Что следует из таких мыслей? А то, что усердные людишки запросто и без колебаний изведут всё поголовье оленей огромного, по-настоящему дикого и прекрасного края. Опоганят и обеднят мир, который Ан назвал своим. Значит, надо ненадолго отвлечься от выращивания обузы-Аны и уделить внимание воспитанию взрослых. В их умение меняться вервр не верил. И предпочитал учить выживших на наглядном примере участи казнённых.
  - А ведь подлец Клог прав. Я был готовый палач задолго до того, как взял карту из королевской колоды! Если я вооще брал карту... Ведь никто иной не мог вытянуть её - карту с драконом моего рода, - пробормотал Ан, ускоряя бег.
  Далеко, очень далеко, мчался олень. Он уже дважды удачно отбился от наседающих собак. Он устал, но держался. Петлял, уводил охотников прочь от тех, кого старался спасти. Такой олень наверняка заслуживал права пережить ночь...
  
  ***
  Утро улыбалось миру. Молочные реки тумана текли по склонам, прохладные и обильные. Зрячие сказали бы много красивых слов о цвете и редкостном узоре облаков, о прочем подобном, что люди именуют 'красота'.
  Слепой вервр брёл по пояс в траве. Он был зол на эту красоту. Он не выспался, не поймал ни единого кролика, занятый охотой на людей. Он, исчерпав дела, извёл остаток ночи на остервенелую стирку пропахших кровью вещей. А после пришлось выскребать из-под ногтей сукровицу пополам с занозами. Туман красив? Нет, он подл! Туман осклизлый и вязкий, он топит запахи, как трясина.
  - Жильё... Путники... одна лошадь, - бормотал вервр, напрягая слух и нюх. - Грибники... бросили всё еще вчера, едва из замка вырвалась конная охота. Дровосек... я нашёл его топор, а что с того? Не тащить же раззяве и трусу то, что им самим брошено.
  Вервр презрительно скривился, но нагнулся и подобрал топор. Немного подумал и взвалил на спину вязанку дров. След Аны тянулся, растрёпанный ветром, полустёртый туманом - туда, в низину, к ручью... и почти совпадал со следом дровосека.
  Дом дровосека оказался крайним в селении. Сам мужик сидел на широком крыльце в одну ступеньку и тяжело, протяжно вздыхал. На ощупь вервр ещё по дороге понял: топор старый. Не иначе, память о ком-то в семье. Осталось проверить догадку, что он и сделал. Подошёл к крыльцу, молча свалил дрова и показал топор.
  - Батюшкина память, - возрадовался дровосек. - Благодарствую, добрый человек.
  - И всё? - тихо возмутился вервр. - Мне бы как-то пощупать благодарность. Где хлеб-сало, мясо-молоко? Да хотя бы вода.
  - Бражка имеется, и кролика мы ещё в ночь приговорили, - оживился дровосек. Принял обеими руками топор, приласкал пальцами лезвие, расплылся в счастливой улыбке. - Заходи.
  - Кролика... хорошее начало дня. А я ищу ребёнка. Девочка, светленькая, на вид четыре года или пять, она быстро растёт. Говорливая. Могла появиться тут в ночь.
  
  
  Всё это вервр сообщил, минуя сени и направляясь прямиком к столу. Жена дровосека, грузная, но быстрая, уже стучала мисками, расставляя их для завтрака. От вида гостя вроде и не запнулась, и не покривилась.
  - Моя поспрашивает, - обещал дровосек. Он принёс кувшин, пахнущий пьяно и так же пьяно булькающий.
  Жена плюхнула на стол чугунок с крольчатиной, бросила полотенце и пошла прочь из дома. Вервр блаженно принюхался и облизнулся.
  - Я глазастый, но топора не нашёл. Выходит, самое оно выпить за твоё слепое везение, - по-деревенски прямо сообщил дровосек, наклоняя кувшин сперва над одной здоровенной кружкой, затем над второй, третьей. Получается, и жену не забыл. - Знатный топор. Отец выменял его в городе. Торгаш врал, что вещь к нему попала за долги из дома алого ноба, во как. Что топор-то боевой. Цену набивал, а только не зазря, вот что скажу.
  Вервр постарался припомнить топор, сжал ладонь, восстанавливая ощущения.
  - Убивать им не убивали, но сталь дельная. Пожалуй, взят у толкового кузнеца. Может, у ноба с даром по железу. Есть такие. Боковой побег породы алых.
  - Главное, что у меня не увели, - умиротворенно вздохнул дровосек.
  Две кружки звякнули боками, отмечая правоту сказанного. Вервр с наслаждением напился. Выбрал в чугунке ребра с позвоночником и вгрызся, перемалывая и мясо, и кости. И его способ завтракать снова не вызвал удивления. Определено, этот дом стоило посетить.
  - Вовсе одичало двуногое-то зверье, как не стало багряного беса, - посетовал дровосек, разливая повторно. - Медведя шатуна успокоить им недосуг, а нас обобрать или оленей извести - самое то... Да-а, нобы-то с жиру дурны на голову, им Рекст был негож. А вот наша деревенька всегда слала благодарности багряному. При нем эти, из замка, даже за убитую курицу платили, протрезвев. Да-а... вот уж кто порядок блюл. Оленей жаль.
  Кружки снова согласно стукнулись боками. Вервр выбрал второй кус мяса, схарчил в единый миг. Облизнулся и откинулся, касаясь спиной добротных брёвен. Нащупал полотенце, чтобы вытереть жир с пальцев.
  - Здесь лес грозовой, - вервр задал еще один важный вопрос. - Не было... странностей?
  - У нас все знают, что перед замком Могуро иной раз молнии скачут в пляске, - согласился дровосек. - Что тут странного... разве то, что уже года три, как всё попритихло. Была памятная гроза, аккурат Вдову переломило. Самая рослая да статная сосна окрест, её ещё до нас Вдовой стали звать, потому что одна и рядом обломок от второй, давно обгоревшей. Вот Вдову переломило, и пришёл закону беса конец, да... С тех пор и тихо, и гадко. Барон жирует, вовсе стал свинья. И наёмнички его жируют.
  - Временно, - повёл рукой вервр. - Мне отчего-то кажется, что одна особа найдёт замок для себя... удобным. Если решится подойти ближе и увидит гербы. Гербы вроде и стёрты, но с её глазами можно рассмотреть след на некоторых камнях.
  - Ага, - оживился дровосек и снова разлил по кружкам.
  - Замок вне столицы был бы ей в пользу, - промурлыкал вервр.
  Он слегка сожалел, что не намекнул на что-то подобное, прощаясь с Чиа. Хотя стоит ли ждать многого от перепуганной лани, только что пережившей зрелище множественных, мучительных оленьих смертей...
  Дверь хлопнула. Дородная хозяйка пронеслась через сени, мигом заняла лавку напротив вервра и в два глотка ополовинила кружку с брагой, дождавшуюся её.
  - Дитя, говоришь? - пробасила достойная женщина. - Да бесово семя то дитя, во как! На постоялом дворе шалит. Ох, хватит у тебя ума мзду стребовать, так староста серебром приплатит, чтоб её отсель выдворить, и лучше до заката. И её, и прочих-разных.
  - Благодарю за пищу и заботу, - кивнул вервр. Встал, потянулся. - Пойду и выдворю.
  - Погодь, соберу обед, - рявкнула хозяйка. - Ты ж нас спас. Мы ж за тот топор вон, друг дружке по дюжине синяков в ночь отвесили, а днём бы и пуще разошлись. Тятин топор. 'Пусти в дом отродье сиротское, ни прибыли, ни уважения не узнаешь', так тятя сказывал. А я душою-то проста да добра. Работящий, не ворует... и бражку варит гуще, чем в городе. Да-а...
  - Бражка хороша, - согласился вервр. Задержался на пороге, принимая узел со съестным. - Вам как, от волков ограду... обвести? Или от коз?
  - От кролей да зайцев, - взревела хозяйка. - Все яблони пожрали, косозубые недобитыши. Сволота изворотливая!
  - То-то дрова у вас валяются, где попало, и всё больше вдоль забора, - хмыкнул вервр. - Бьёте без промаха, а?
  - Ха, - гордо подбоченилась хозяйка.
  - Ох-ох, - потёр бок дровосек.
  Вервр шагнул с порога и побрёл вдоль плетня, ведя рукой по верхушкам кольев и облизываясь. Метки впитывались в древесину, незаметные людям - и ужасающие, непреодолимые для зверья.
  - Кем меня сочли эти люди, если даже не указали, где искать постоялый двор? Кем, вот занятно, - мурлыкал вервр, принюхиваясь к сытному мясному духу собранного в дорогу обеда.
  - А ничо так леший, деловитый, - догнал басовитый шёпот жены дровосека. Могучий вздох полетел над захламлённым двором. - Только пьющий. Как и ты, зараза.
  - Да-а, - послушно поддакнул 'сирота'.
  - Чё встал? Иди, поленницу собирай. Сказано: не жрать им отныне матушкиных яблонь.
  Вервр, завершив обход просторного двора, прощально махнул рукой и заспешил прочь, по главной и единственной деревенской улице, к постоялому двору. Оттуда ветерок тянул запахи сухих и свежих трав, ссор и азарта. Под крышей гудело от голосов, шелестело шёпотами и вздохами.
   - Троецарствие! - пискнул голосок Аны. И обуза залилась хохотом.
  Вервр невольно улыбнулся: не пропала, никем не обижена. Хорошо.
  - И кто тут еще шельма, - горестно вывел тихий, задыхающийся голосок там же, в большом зале постоялого двора.
  - О, кисличная мята, она же ж! - обрадовался кто-то раскатисто и солидно.
  - Попутал леший играть на серебро с продажи урожая, - вздыхал ещё кто-то. Сетовал он задушено, обречённо. - Так она ж дитя... Шутковал я! Так как теперь-то? Ох, беда... ох пропали мы...
  Вервр скользнул в приоткрытую дверь и пробрался в главный зал, никем не замеченный. Пискнул и улыбнулся шире. Он любил разбирать брожение людских душонок и умишек. А тут и страхи, и досада, и свежие сплетни, еще не перетёртые в труху, и злость всех на всех, и радость из-под этой злости, ведь соседская беда - она воодушевляет! И посреди болота из мыслишек, как белая лилия в золотой пыльце, Ана с её детской чистой душой.
  Не иначе, полдеревни столпилось возле большого стола. Все с ужасом следили за игрой в кости. Возле левого локтя малютки Аны грудилась кучка монет, справа в ряд выстроились кружки. Вервр принюхался: черничный, брусничный и земляничный морс. Что ещё? Пирожки, творог... И дальше на столе и на скамье: мотки пряжи, несколько чурок разносортной древесины, баночка с лаком, гладкая лента. А ещё связка сушёных грибов... это-то зачем?
  - Троецарствие, - заверещала Ана, даже не метнув кости.
  Кинула - и расхохоталась. Вервр по слуху понимал: падают, катятся, замирают... и толпа обречённо вздыхает. Еще бы, людям кости одинаковы, а вервру или атлу с их чуткостью нетрудно понять и малейший дефект развесовки, и создаваемое им поведение при броске. Тем более хитроватая Ана не кинула далеко, а перевернула ладонь над самым столом.
  - Ана, а где твои родители? - спросил сидящий напротив кривоватый тощий человек, тот самый, что сказал про шельму. - Тебя, наверное, потеряли. Переживают.
  - Тятя-пама не теряет, - гордо сообщила Ана, сгребла кости и снова скатила с ладошки. -Троецарствие! Хочу мёд. Липовый.
  - Три раза в день пить, по полкружки, - загудел смутно знакомый голос. - Печёный лук прикладывать к нарыву, тёпленьким.
  - Шельма? - не поверил вервр, вслушиваясь. - Вот от кого не ждал перемен даже я...
  Теперь нового гостя заметили, к нему дружно обернулись... и охнули хором. Вервр демонстративно прочесал волосы назад, убирая от лица. И улыбнулся, огорчаясь обычности своих зубов.
  - Леший, - выдохнули особо умные из дальнего угла.
  - Вы и есть тот самый... пама? - обрадовался кривоватый человек. - А я зовусь Голос. Сразу видно, вы человек достойный. Будьте добры, не сочтите за труд спасти здешнего старосту. Он от забав вашей Аны вот-вот полезет в петлю. Он бы ещё в ночь полез, но я втолковал ему, что девочка шутит, серебро ей не требуется. Я прав? Она славная. Только такая, знаете... вольная.
  - Воля! - кивнула Ана, снова выбросив на костях непобедимое в игре и почти невозможное 'троецарствие'.
  - Я говорил ещё и про ответственность, - тихо напомнил вервр.
  - Велел: прилепись, - надула губы Ана, всполошилась и смахнула кости на пол, подальше. Вцепилась в кружку с морсом. - Я вот... я леплюсь. Вот. И вот. И вот.
  Она собрала ближе все кружки, покосилась на монеты и смущённо вздохнула. Тронула пальчиком ближнюю.
  - Подарок. Новый. Тебе.
  - Не ругайте её, - вступился Голос. - Она добрая, только сразу такого наворотила, что теперь не знает, как бы сбежать. А я взял с неё слово, что не побежит. А староста сам виноват, пьян был вусмерть и хвастался. Ну и мы хороши, стали жаловаться и отвлеклись... Вы не встречали молодую женщину? Мы разыскиваем её пятый день, всё без толку. Темноволосая, звать Чиа, она тихая и с людьми настороженная. Сиганула в лес, мы уж и звали, и искали...
  В каждом слове Голоса звучала настоящая боль. Вервр удивился - надо же, душу человек вкладывает, переживает. Это не все умеют, даже для близких. И Шельма вздыхает солидарно, ему тоже тяжело. Хотя прежде выходки 'честного вора', проклятого родней, были порой хуже деяний его знаменитой мамочки Белоручки. Кто дважды пробовал свести Алого Пэма прямо из конюшни? Кто на спор влез во дворец к канцлеру, устроил жуткий переполох и умыкнул породистого щенка? Кто пристегнул к единой цепи спящих на посту стражей и последним туда же, на общую сворку, добавил разъярённого кота?
  - Надо же ж Чиа искать, а мы от кашля лечим, от чирья, - буркнул Шельма, глядя в упор на вервра. - Вот же ж вилы! Ана ж меня надула в кости! Да шагни я за порог, кого сунет в петлю обобранный до нитки староста? А? Вот же ж... шельма мелкая. Аж завидно.
  - Ан, прости, - 'обуза' принялась сопеть, готовя порцию спасительных слез.
  - Ответственность, - строго, с нажимом выговорил вервр. - Ты не поняла?
  - Поняла. Подарок же! - слезы покатились градом. - Тебе. Цветы.
  Вервр поморщился. В нелепых спорах с Аной отчего-то он не оказывался прав так, чтобы вес правды не дотягивал до неоспоримости. Вот и теперь... разве он верно поступил, бросив ребёнка в ночном лесу? Разве он не знал, на что обрекает деревню... а затем и Ану? И себя - в худшем случае.
  - За Чиа не переживайте, она сама найдётся. Ей надо еще немного побыть одной. И - спасибо. Я оказался должен вам, - покривился вервр, кивая поочерёдно Голосу и Шельме. - Ана, как быть с моим долгом?
  - Спинка! - Ана ткнула пальцем в кривоплечего. - Лечи.
  - Я не лекарь, - отмахнулся вервр. Задумался. - Хотя... кости умею и дробить, и перебирать, и составлять. Пошли, немочь. Ана просила за тебя. Значит, готовься к пытке, так тому и быть.
  Вервр пошевелил пальцами, намекая, что в смысле правки позвоночника он очень даже зряч. Голос оживился, сполз с лавки и захромал вдоль стола. Староста протиснулся к вожделенному серебру, составляющему не его личное достояние, а ценность всей деревни. Было слышно, как мужик подгрёб монеты, лёг на них и завыл тихо, проникновенно. Не успокоился на этом, принялся вдумчиво драть бородёнку и красочно, рисуясь перед селянами, клясться не пить ни браги, ни настоек.
  Для осмотра больного вервр выбрал полупустую кладовую, предложенную расторопным Шельмой. Как тот умудрился протиснуться вперёд, придержать дверь и поддеть на сгиб локтя Ану? Ловкий. Но - раздражения не вызывает. С прошлой встречи стал куда как занятнее, сложнее и глубже, - отметил вервр. Он сел у стены и стал ждать, пока всё нужное будет приготовлено трудами расторопного Шельмы и усердно мешающей ему Аны: соломенный тюфяк, покрывало, тёплая вода, полотенце, мази...
  - Мать не простил? - спросил Ан, слегка удивляясь своему любопытству.
  Шельма как раз укладывал Голоса на тюфяк и прибирал его рубаху, складывал с какой-то трогательной аккуратностью.
  - Да ну её, - без злости буркнул Шельма, не усомнившийся, что спрошено у него. - Мы с Голосом перетёрли. Живая ж мать всяко лучше, чем никакой. Да и она ж... унялась, в мои дела не лезет, в свои не тянет. Ана, тебя ж моя мамка не обижала?
  - После разберёмся, - вервр пересел к тюфяку.
  Он быстро провёл кончиками пальцев по спине Голоса, повторно тщательно прощупал ребра и позвоночник. Задумался, растирая руки и грея их, а затем растирая изуродованную спину и тоже грея, готовя к работе.
  - Кто выставил Чиа из города?
  - Матушка Ула, - отозвался Голос. - То есть...
  - Понял. Занятно, как сплетаются случайности в мире людей... и тем более атлов. Не скучно. Без боя не скучно... Как тебя? Голос, да? Я поправлю, но затем тебе понадобится белый лекарь. Не знаю, где они ещё есть. Раньше была семья на побережье, на юге. Сильная кровь, но вся вылиняла в новых поколениях. Дар был осознанно разменян за золото. Так я слышал.
  Вервр снова прощупал позвоночник. Долго примерялся, решая, стоит ли ломать два плотно сросшихся ребра, разделяя их и причиняя большую, но неизбежную боль. Ана сопела, держала Голоса за руку и очень за него переживала. По вздохам слышно - аж до слез.
  - Останусь на три дня, - решил вервр и сместил седьмой позвонок, сразу лишив жертву сознания. - Тут чутье нужно... звериное. Старые переломы, всё срослось и наслоилось. В мягкую, как делают лекари людей, поздно править. Ана, прекрати рыдать.
  - Я болю, - пропищала та в ответ и снова заныла.
  - За него? - удивился вервр.
  - А-ай... Да. О-ох...
  - И как тебя наказывать, - разделяя два сросшихся позвонка и разводя их в нужное положение, пробормотал вервр. - Ты умудряешься казниться хуже, чем казнил бы даже я, даже решившись. Ладно, боли. Где Шельма?
  - Тут же ж! - выдохнули в затылок.
  Вервр рассмеялся, запоздало опознав и подкравшегося Шельму, и нож у самой своей спины, и то, как дрожит приготовленная к удару рука бывшего вора.
   - Меня тут назвали лешим. Согласен?
  - А кто же ж с бесами спорит, - усмехнулся Шельма. - Леший, значит, леший. Твою ж чешую, да хоть мертвяк, только лечи!
  - Весь в маму, - промурлыкал вервр.
  - Так у неё ж тебя и видел, - добавил Шельма. Помолчал и уточнил: - Давно.
  - Значит, с этим разобрались, - проверяя спину, отметил вервр. - Нужна толстая кожа, вроде седельной. Прутья железные и ивовые. Сапожные нитки. Топорик. Деревяшки наподобие черенков от лопат... Корсет будем делать. Эй, - вервр дёрнул уголком губ, изображая для Аны подмигивание. - Он исчезает почти так же ловко, как я.
  - Леший-Шель! - пискнула Ана, мигом забыв про слезы. Снова согнулась от близкой чужой боли. - Ой-ой... Ай!
  - Видно, всем атлам в детстве кто-то должен сказать: обещай не играть в карты и иные азартные игры. И они в ответ...
  - Ни-ког-да! Ни-ни... От-вет-ственность, - кусая губы, выдавила Ана, сперва медленно, а затем скороговоркой, глотая слоги длинного трудного слова.
  - Да. Важнее подарка. Но я опять получаюсь виноватым. Так что подарок с меня. Думай, что бы ты хотела?
  - К деду Ясе в гости, - сразу отозвалась Ана.
  - Ещё до зимы? И не пойдём к западному морю?
  - В гости! И палку.
  - Да, я обещал ему узорную трость, - припомнил вервр. - Договорились.
  
  
  Правка позвоночника длилась и длилась. Ана рыдала и пищала. Шельма вздыхал...
  Наконец, переживший шок и боль Голос зашевелился, тихонько застонал. Он очнулся - потный с головы до пят, измученный и бессильный шевельнуть даже пальцем. Он дрожал, стучал зубами в ознобе и не знал к своему счастью: это лишь начало чёрной полосы жизни, именуемой лечением. Иногда лучше - не знать. Вервр усмехнулся и промолчал. Ана всхлипнула и больно стукнула по колену. Она, кажется, снова угадала несказанное вслух.
  - Вот же ж! - с грохотом сваливая в кучу запрошенное, рявкнул Шельма. - Думал, бесы убивать годны, и только же ж.
  - Бессмерть третьего царства древние атлы звали левой рукой лекаря, - согласился вервр. - Мы чуем смерть. Это наше: смотреть ей в глаза. Спорить за добычу даже с ней. Никто не живёт полнее вервров. Однажды ощутив себя высшим хищником, уже нельзя отказаться от... предназначения. Ана, ты слышала? Воля и ответственность.
  Малышка отпустила руку Голоса, едва тот забылся обморочно-глубоким сном, и перебралась за спину вервра, ловко вползла к нему на плечи и принялась плести косички из отросших волос. Это имело бы смысл, если бы волосы, падая на лицо, мешали взгляду. Но слепой вервр не спорил, а зрячий Шельма не замечал: гнулся над коробом со склянками и свёртками, перебирал запасы и старался придумать, как бы ещё ослабить боль друга?
  Вервр принюхался, пискнул и собрал эхо. Вечереет, туман копит впрок росу для травных ожерелий. Село засыпает... Сплетни временно иссякли, постоялый двор опустел. Только его хозяин вздыхает и учитывает ничтожный доход: много ли возьмёшь за морс? И с кого, если девочка оказалась под присмотром - страшно и подумать - лешего?
  - Давным-давно к одной тете-глыбе пришёл... - вервр покривился, - ладно, прямо скажем, пришёл граф Рэкст. Ана, слушаешь? Это сказка. Рэкст получил приказ убить ребёнка. Было необоснованное подозрение на полную кровь, а еще большая игра одной ветви княжьей родни против другой. Он должен был убить. И никакого выбора. Он был зол. Что он - игрушка людям? Или оружие? Или их пёс?
  - Плохая сказка! - засопела Ана.
  - Рэкст навестил тётю-глыбу... Она та ещё зверюга, с чутьем... и Рэкст надеялся, что будет понят, не сказав лишнего. Ночью он взял большой нож и пошёл убивать. Но во дворце уже плакали. Говорили, ребёнок выпал с чердака, весь изломался, не узнать толком... и ещё его погрызли... не важно. Злая сказка. Это случилось шестнадцать лет назад. Рэкст не спрашивал, откуда тетя-глыба взяла труп ребёнка и куда дела живого, княжьего.
  - Зачем... все это? - покривился Шельма и зло захлопнул короб.
  - Тут начинается главная сказка, - вервр поднял палец, и Ана вцепилась в руку, дёрнула, требуя исправить всё плохое в истории. - Рэкст стал должником тёти. Годы шли. Однажды ему передали весть. Он помчался, - вервр усмехнулся и добавил для Аны: - и плащ его раздувался, как крылья, и волосы вбирали изморозь ночи, самой холодной за много лет. Рэкст видел, как тётя-глыба облила водой родного сына и выставила за дверь. Бес крался по крышам, пока мальчик мог идти. Босиком по льду... След получался кровавый, и сдирал пацан не кожу с пяток, а остатки тепла с души... Из-за старого долга перед тётей-глыбой бесу пришлось пристраивать её замёрзшего сына в дом хэша. Тот хэш выставил условие: Рэкст не переступит границ его владений, пока сам хозяин или его старший ученик не пригласят. И стал ворёнок жить на новом месте, и вырос из него человек. Кто бы мог такого ожидать, а?
  Вервр замолчал. Ана пощекотала ладонь, хихикнула. Наклонилась и кувырком спустилась с плеч вервра, шмякнулась об пол, не особенно усердно пружиня руками и ногами. Ткнула Шельму локтем в бок - мол, хвали сказку! Бывший вор вздрогнул и очнулся.
  - Вот же ж... я не сам допёр к Лофру? И мать моя же ж... во вилы! Эй, погоди. А дитя? Кровь княжья, тут не тьфу же ж, а прям плюха яду?
  - Плюха яда. Именно. Незаконный сын якобы непорочной сестры якобы не претендующего на титул двоюродного брата нашего светлейшего выродка, - в улыбке вервра наметилась ядовитость. - Таким детям не дозволено жить. Даже слух о таких уже проблема... У него кровь белого лекаря от отца и крохотная толика золота от матери. Белое золото само по себе приговор. И без людских козней подобные дети чахнут. Я знаю двух уцелевших. Лионэла хэш Донго жива трудами моего врага Клога. Но как, без помощи целителей, смог дотянуть до нынешнего дня твой дружок Голос? У меня нюх на кровь, - вервр обнял Ану и закинул на плечо, чтобы она снова скатилась на пол. И еще раз, и еще. Время вечерней тренировки... - Травница Ула обладает способностями, достойными восхищения. Она рассмотрела тебя и выправила, хотя Шельма тебе было не имя и не прозвище, а фамильное призвание и кровное наследство. Но ты упрямец. Особенный: ты позволяешь выжить тем, кто обречён.
  - И Голос что ж, ноб? - кое-как выдавил ошарашенный Шельма.
  - Разве я даю ответы даром? Разве тебе есть, чем заплатить? - ядовито прошелестел вервр, медленно пронёс кулаки и впечатал Ане в лоб, контролируя то, как она блокирует и отводит руку, как ныряет под новый захват. - Нет, не справилась, надо мягче обводить и отслеживать локоть. Ещё раз. Ана, не отвлекайся!
  - Бум! Хряп!
  - Очень страшно, - вервр утёк из-под ответного удара и провёл болевой захват. - Не советую рассказывать о прошлом Голоса. Рано или поздно новая склока князей потребует новых жертв. Не втравливай этого ребёнка в дворцовые игры. И проследи, чтобы твоя мама промолчала. У старого князя нет годного наследника. За рассказ о прошлом могут предложить очень много золота. А на самом деле заберут жизнь. Вот зачем я сделал для тебя явным то, что стоило бы держать в тени.
  Вервр проверил пульс под челюстью Голоса. Вслушался в ровное, медленное дыхание Шельмы: оправился от удивления и всё обдумал. Быстро...
  - Вот теперь я ж верю, ну - про левую руку лекаря, - серьёзно сказал Шельма. Встал, поправил рубаху и поклонился. - Мамку предупрежу. Что ещё?
  - Сообщение Лофру, но прежде... - подался вперёд вервр. - С кем он сводит моего Пэма? Как готовит к скачкам? Кто седок и нет ли у него хлыста? Доволен ли мой конь кормом и уходом? Сядь и расскажи толком!
  
  
   Путь Ула. Карта менялы
  
  Ул обнаружил: сквозь ничто, оказывается, иногда трудно продраться. Междумирье бывает тесным, удушающим. Оно осознанно и яростно противится атлу-наследнику, идущему к выбранной цели... И все же пустота без цвета, вкуса, запаха и ощущения времени - преодолима. Медленно, нехотя она уступает. По капле... если уместно и возможно представить себя родниковой водой, способной сквозить, чтобы однажды победно вырваться родником на поверхность. В новый мир. Очередной! Бессчётный... Сколько мгновений или лет минуло дома? Где он - дом? Даже эхо маминых мыслей сюда не добирается. Только изредка тепло трогает плечи.
  Итак, новый мир. Первый шаг дался проще, чем прежде. К чудесам можно привыкнуть? Поверить без причин, по опыту нескольких удач, что тело снова перестроится, что будет посильно дышать, что ощущение холода или жары, в первый миг выжигающее кожу, затем сделается терпимым. И зрение не подведёт. Он - атл. То есть он почти что человек... и вместе с тем пока ничто не сломило его.
  Ул открыл глаза, осмотрелся. Пожал плечами. Бывают и такие миры, оказывается: организованные, продуманные до самой малой мелочи. Чем-то похожие на дом хэша Хэйда, каким он мысленно представлялся Улу. Всё подчинено удобству для тела и ума. Всё уместно без вычурности. Но всё так упорядоченно, что вызывает отвращение!
  Солнце даёт ровный свет, как закрытая матовым стеклом лампа. Фоном для солнца служит пустое, без единого облака, сталистое небо с едва намеченным оттенком голубизны.
  Под ногами совершенно гладкий камень. Полупрозрачный, молочно-белый с серебряными и черными прожилками. Мир вблизи - плоский, глянцево-парадный и пустой, как бальная зала в утро праздника. Ни пылинки... Мир просматривается насквозь - удобно для наблюдения. При этом сам наблюдатель незрим. Так и предпочёл бы Дохлятина Хэйд!
  Пространство на десять шагов от Ула подобно залу, а далее начинается лабиринт низких стен без крыш, чтобы где-то у горизонта в него вписался еще один такой же зал, и еще. Весь мир - залы, помещения и коридоры. В помещениях одинаковые столы. За столами - одинаковые фигуры. Всегда двое, мужчина и женщина. Лица лишены выражения.
  
  
  Ул покачнулся, осознал усталость и шагнул - решив, что выберет направление случайно. Какая разница, узор мира вроде паркетной мозаики, повторяется бесконечно... И люди за столами - часть узора. Одинаковые, однажды созданные и неизменные... Хотя нет: на их лицах - под кожей? В слое камня? - непрерывно вершится изменение. Чем ближе стол, чем пристальнее Ул вглядывается, тем полнее лица подстраиваются под привычку смотрящего. Тем они человечнее...
  Ул миновал одну за другой десять комнат. И еще десять. Оглянулся, пожал плечами и двинулся дальше. Он скоро осознал, что лабиринт куда сложнее узора паркета, что сравнение ложное. Мир постоянно меняется! Вот солнце приобрело золотистый тёплый цвет, небо украсилось облаками, по стенам и полам побежали их тени, оживляя и наполняя бытие. Узор камня обрёл новые оттенки, в нем проявилось сходство с лучшими заглавными буквами, какие выходили из-под руки Монза или украшали его любимые книги. Прозрачность стен пропала, сами они сделались выше. Лицо мужчины за каждым новым столом всё точнее копировало черты Хэйда. А женщины... казалось больно узнать Лию. Каменную, холодную. Ул ощущал тошноту и брезгливость: мир тянул из сознания то, что ценно гостю, переваривал добытое, чтобы достоверно солгать: 'Я - друг! Прими меня, расслабься. Присядь и дай себе отдых'.
  Если бы ощущение фальши не мешало, как соринка в глазу, Ул скоро остановился бы у одного из столов. Из любопытства, из вежливости или просто так, без причины. Но фальшь раздражала. Чем детальнее мир копировал ожидания, тем большее отторжение вызывал. Ул шагал, невольно ускоряя движение. Всматривался, хмурился - и бежал дальше.
  Пока не увидел очередной стол. Точно такой, как прочие, но - настоящий. Почему, Ул сам не знал. Он остановился, именно желая найти ответ.
  - Приветствую, - негромко выговорила лия.
  Для себя Ул так её и назвал - 'лия', не имя с большой буквы, а вроде как... порода? Эта лия не была личностью, как и все иные. Таких лий загадочный распорядитель мира мог соорудить бесконечно много.
  - Вы мастер, - Ул поклонился существу, которое притворялось Хэйдом. - Ваш дар сродни дару синих нобов? Вы создаёте контур замысла, а после заполняете. Мой учитель Монз рисует кистями по бумаге. Сперва контур, затем детали, цвета, тонкие мелочи.
  - Вы первый, кто сразу отличил оригинал от копии, - мастер ещё притворялся Хэйдом, но его голос и манера поведения отличались.
  Может быть, - решил Ул, - незнакомцу понравилась личина? Хэйд всегда был не тем, кем казался, он умел играть в загадки. И в такой роли сейчас был более чем уместен.
  - Вы помните своё имя? И лицо? - Ул вежливо поклонился. - Меня можно звать Клог. Мой друг выбрал мне такое имя. Я горжусь им.
  - Другом или именем?
  - Тогда... горжусь ими, - улыбнулся Ул. - О, мастер, позвольте приветствовать вас. Я всегда мечтал научиться рисовать и я восхищён вашим даром.
  Ул склонился и замер надолго. Осторожно выпрямился, увидел кивок мастера - и присел в предложенное кресло. Каменная лия по ту сторону стола пропала, 'Хэйд' менялся, терял знакомые черты и обретал чуждые, но, надо верить, подлинные. Свет солнца забагровел. Стол сделался ниже, украсился пёстрыми яично-черными разводами. Штрихи золота разделили стены на квадраты чернее тьмы, чередующиеся с вытянутыми прямоугольниками, содержащими живые и иногда объёмные картины.
  Пока взгляд Ула блуждал и вбирал впечатления, мастер вполне изменился. Он теперь выглядел на голову ниже Монза - золотокожий, безволосый, трёхглазый: два карие ока взирали на гостя с прищуром внимания, пока третье, лазорево-золотое и помещённое в середине лба, дремало под полупрозрачным веком. Четырёхпалые руки мастера расслабленно лежали на столешнице. Безгубый крохотный ротик оставался сжат в плоский штрих молчания...
  - Мастер О, можно так звать, - ротик округлился, нарисовал заглавье беседы. - Обычно гостям неуютно. Обычно они напуганы. Хотя бы удивлены. Но вы... рады? Это безрассудно. Вы понятия не имеете, в чем назначение этого места. В свою очередь я провёл первичные изыскания и предполагаю, что вижу наследника атлов. Я сообщил о вас тем, кто может быть заинтересован. Пока нет ответа. Значит, можем беседовать.
  - Вы из первого царства, Мастер?
  - Ответ положительный. Продолжу рассказ об этом месте. Я меняла. Таково моё нынешнее назначение. Я предоставляю просителям суррогат утраченного. Они взамен отдают то, что имеет ценность для...
  Мастер О смолк, прикрыл оба карие глаза и распахнул лазоревый. Вмиг нанизал на ось внимания Ула - и тот дёрнулся от боли. Мозг взорвался, а затем вроде съёжился: взгляд проник в самую глубь сознания с полнейшей бесцеремонностью и рылся там... Так дядька Сото рылся бы вилами в стоге сена, - усмехнулся Ул, вытирая пот со лба и пробуя отдышаться.
  Что вытащил на вилах этот О? Что увидел и кому об этом доложил?
  - Ваш вопрос: 'Зачем?' ложный и детский, - сообщил О, снова распахнув карие глаза и закрыв лазоревое око. - Есть иные, более важные. Вы хотите вернуться домой. Могу отправить. Цена обмена: ответ на один вопрос. Вам важно знать, живы ли мама и друзья. Могу выяснить. Цена та же. Вы хотите увидеть королеву. Могу создать копию с функциями речи и частично личностным интеллектом... Здесь лучшее во всех мирах место для обмена. Некоторые говорят: я меняю судьбу и наделяю счастьем. Вернее, всеми формами успокоения, удовольствия и удовлетворённости. Вам понятно сказанное?
  - Да. Но я вовсе не хочу...
  - Все хотят, чтобы сбылись их желания. В том числе сокровенные, - покачал головой О. - Не стоит обманывать себя и меня. Один ответ в обмен на одно желание. Готовы?
  - Что за вопросы у вас ко мне?
  - Приятно видеть разумный подход, - О изобразил улыбку и сразу убрал. - Набор первый. Вопрос: что стало с тем, кто вам известен как Рэкст? Если вы уничтожили его, каким образом? Оплата ответа: возвращение домой или же возвращение к жизни человека, важного для вас или вашей семьи. Еще можно обратить время и перерешить решённое, сохранить любовь женщины, чьё лицо вы искали в безликих. Думайте.
  Мастер тронул стол кончиком пальца без ногтя, вырастил из камня песочные часы. Золотой песок змейкой скользнул в верхнюю колбу и начал медленно пересыпаться вниз. Ул смотрел, как заворожённый. От слов и тона О - кружилась голова. Разве возможно вернуть маме Уле родного сына, погибшего в раннем детстве? Разве посильно отменить предательство и слабость кровной матери, чтобы не оказаться мёртвым младенцем в ледяной реке, чтобы вырасти в семье, как обычные дети? Разве способно чудо пересыпать песок времени, чтобы взгляд взрослой Лии был обращён к её цветочному человеку и наполнен для него солнечным теплом, как сейчас - для Сэна?
  Ул поёжился. Сжал кулак, резко впечатал в столешницу. Костяшки заныли, отозвались горькой и целительной болью. Туман в голове проредился. Остро, почти непосильно, заболело сердце. Только каменные истуканы могут лгать так холодно и ядовито. Разве предав, пусть и врага - а Рэкст враг - можно получить что-то настоящее? Разве менялы способны дать то, что содержит тепло и боль жизни? Как сказал О? Он создаёт удовольствие. Пожалуй, именно и только - удовольствие...
  - Мне неизвестна судьба Рэкста. Он мне враг, - не открывая глаз, выдавил Ул. - Я не желаю о нем слышать и говорить. Никогда. Значит, у меня нет ответа.
  Песок в колбе сыпался, песок шуршал и усыплял... Когда Ул закончил говорить, этот звук иссяк одновременно с эхом голоса. Ул вздохнул и позволил себе открыть глаза. Часов уже не было, пропали.
  - Второй набор вопросов, - начал О и чуть заметно качнул головой. Создал штрих молчания из маленького ротика. Задумался? Приоткрыл лазоревый глаз на краткий миг, снова причиняя боль и копаясь в тайниках души... - Вы удивляете. Вы полны любопытства и рассеяли страх. Вам чужда страсть к удовольствию предложенного толка. Но тут вы неправы. Да, я не могу дать в копии то, что было в оригинале. Но я не создаю фальшивок, вы оскорбляете меня такими мыслями. К меняле приходят с разбитыми в прах мечтами и растоптанными надеждами. Приползают, когда сломан хребет чести. Я зашиваю, накладываю лубки. Я даю лекарство и костыль. Что станет после с костылём? Не мне решать. Одни не смогут его отбросить, они слабые. Другие не захотят, они жадные. Третьи вложат душу... и копия станет подлинником. Так бывает. Редко, но бывает.
  - Вы - Мастер, - не оспорил Ул.
  
  
  - Второй набор. Вопрос: как вы смогли пройти сюда? Нельзя ступить в исконные миры первого царства, обойдя усыпальницу короля. Нельзя пройти там, где тропы разрушены. Вы здесь. Вы прошли и не знать ничего вы просто не можете. Предлагаю выбрать ценность для возмещения. Время пошло.
  - Я не знаю, что такое усыпальница! Граф Рэкст велел мне готовиться к испытанию, и вот я тут, - Ул вспомнил совет Ворона Теней. - Я хочу дойти до цели. Пройдя испытание, я смогу?
  - Какова цель?
  - Вы же знаете. Задать вопрос королеве. Так, наверное.
  - Вы готовы войти в иерархию, то есть пересечь порог зала выбора? - бесцветным голосом произнёс О и распахнул лазоревый глаз.
  - После испытания, да? - Ул сжался от боли. Вилы настороженного внимания так и шарили, так и кололи, нанизывали, просеивали...
  Повисла тишина.
  - Вы не обладаете ответом. Вы прошли сюда и сами не ведаете, как. Это невозможно, но верно, - удивился О. Прикрыл третий глаз. - Испытание устроит иерархию. Согласие на испытание уже ценность. Вы выбрали возмещение?
  - Да, - вскинулся Ул, ликуя и чуть не подпрыгивая от своевременности озарения. - Да! Мастер О, я умею рисовать узоры заглавных букв. Я без ошибки повторяю готовые и создаю новые. Но я не способен изобразить ничего настоящего. Вот хоть... Лес, дорога уходит вдаль, дом у реки. Я вижу, помню... и не могу уложить на бумагу так, чтобы верить. Можете научить? Вы мастер. Я вижу, вы настоящий мастер!
  - Один дурак на тысячу умников, - впервые крохотный ротик О сморщился в улыбке. - И даже реже. Только один просит научить, а не... удовлетворить. Возмещение будет предоставлено. Я научу тебя светотени и перспективе. Для начала довольно. Мои знания - костыль. Я хочу увидеть, станет ли он чем-то большим. Ты получишь возмещение немедленно. Затем будет испытание. Одно или не одно. Этого еще не решили.
  Мастер О коснулся столешницы, поддел и потянул из неё новые песочные часы. Ул жадно следил за чудом и без слов приговаривал: 'Больше песка, больше!'... загадочные светотень и перспектива будоражили воображение.
  Ул расплылся в счастливой улыбке, когда осознал: времени мастер выделил не так и мало. Часы здоровенные, ведра на два песка, и сыплется он по пылинке, едва-едва.
  Впервые от момента, когда родной мир остался позади, душу согрело лето... Мастер О более не казался каменным истуканом. В его нечеловеческом облике читались черты Монза. Не привнесённые ради обмана, нет! Иные, настоящие. Мастер О был синим нобом, даже если сам не знал о таком своём звании. Он был мудрым, лукавым, увлекающимся, бесконечно преданным делу. Он принадлежал иерархии бессмертия и носил при себе карту, скованный по рукам и ногам ненавистной ролью менялы... Но помнил о себе прежнем Мастер О больше, чем граф Рэкст и Ворон Теней. Или - не так? Те двое помнили бой и силу, забыв себя. Мастер О помнил присущее синему нобу - умение рисовать, например. Помнил ли он себя? Хотя бы имя... Ул зажмурился, усилием воли затоптал любопытство. Он делает вид, что не знает о колоде карт. Мастер О не замечает подвоха. Или не хочет искать? Совсем как Ворон Теней не пожелал выиграть бой.
  - Я весь внимание, о учитель, - поклонился Ул.
  - Итак, перспектива, - в карих глазах, Ул мог поклясться, блеснул азарт, совсем как у Монза, вступающего в библиотеку. - Обсудим стандартную трёхмерную, обратную иконописную и особые случаи визуальных эффектов при переносе пространства материи и духа в двухмерность.
  - Да, - едва слышно шепнул Ул.
  Голова кружилась от предвкушения. Песочные часы казались ничтожно маленькими. Мозг гудел, пробуя нащупать нечто, ценное для обмена и одновременно безопасное. Да пусть даже опасное! Еще немного - и к Мастеру О захочется вернуться любой ценой. Рискуя жизнью, отдавая её в залог.
  - Я смогу рисовать, - шепнул Ул.
  И ему показалось, что над миром уже расцветает золотое лето детства, безупречное, незабываемое. Повторимое и всегда живое - если его нарисовать!
  
  
  
  
   Глава 4
   В которой рассказывается о событиях весны 3217 года
  
  Столичные истории. Вес правды
  
  
  - Первая ноба княжеского протокола, Лионэла хэш Донго Тэйт, - нараспев прокричал глашатай. Позволил себе короткий вдох и продолжил в том же ритме, не жалея лёгких: - Её безупречность с нами!
  Пока глашатай потел и старался, соблюдая тонкости правил приветствия, громоздкую парадную юбку 'безупречности' сдавили с боков и выпихнули из кареты слуги, приставленные для помощи в подобных случаях. Справился бы и один, как следует потянув за специальные лямки. Почему помогали оба? Пять вёсен назад юная ноба тщеславно сочла бы это уважением. Года два назад, освоившись во дворце, она задумалась бы: нет ли у слуг тайного поручения от кого-то... и тщательно проверила складки платья. Год назад, утвердившись в высоком ранге, она уже смогла бы без ошибки прочесть намерения, коротко глянув в глаза и на руки.
  Но сейчас не до мелких игр.
  Знает ли замужняя ноба, что ей намерены признаться в любви еще до начала лета пять напористых юнцов? Конечно. Двое ищут место в службе князя, поскольку бедны и полны надежд. Им кажется, что 'старуху' - так подобные зовут всех старше двадцати - запросто очаруют переписанные из книг чужие стихи. Еще двое - алые - отчаянно нарываются на бой с Сэном. Муж и в юности не позволял себе вспылить по пустякам, а сейчас стал исключительно серьёзен, зная и свою силу, и сложное положение Лии при дворе. Но драчуны не унимаются. Наконец, еще один... То ли придумал себе любовь, то ли искренне верит в неё. Жаль мальчика. Может, поискать ему партию?
  - Не так усердно, - Лионэла уняла пыл глашатая и слуг. - Я не спешу, да и вам надрываться ни к чему.
  Год назад мелкий прилипала из свиты беса пустил слух, что будто бы из-за небрежности слуг ноба хэш Донго споткнулась, покидая карету. И что её муж, узнав об этом, тихим голосом очень вежливого человека уточнил, насколько случившееся - случайно. А затем страшно избил слуг, чего еще ждать от алого, если он в гневе? Перечисляли имена пострадавших. Подробности гадкого свойства липли, как мухи на навоз... Отчего слабые и мнительные люди верят в напасти и множат слухи? Глупо спрашивать, когда сам вопрос содержит ответ, - усмехнулась Лионэла. Она как раз балансировала на широкой подножке, а слуги держали на весу платье и плавно смещали его из кареты. Подбежали по знаку распорядителя служанки с пуховками. 'Можно подумать, я - ваза, по случаю праздника добытая из чулана', - мысленно посетовала Лия. И сохранила лицо безмятежным.
  Перечень приёмных дат прописан на год вперёд, и она заранее знала, что нынешний день будет трудным. Очнувшись после ночного кошмара, поняла: еще и тёмным... Золотая ветвь дара наделяет предвидением угроз. Благо это или неразбавленный яд для души? Предчувствия сделали многих золотых нобов панически пугливыми, склонными искать врагов и отказываться от друзей, от смысла и радости жизни... Обезумевшие золотые нобы яростно ценят положение в обществе. Власть - их щит и меч. Ведь золото двояко: оно блестит или в сундуке, или в сердце. Поднимаясь по ступеням властной лестницы, Лионэла это понимала все полнее. Но у неё есть Сэн. Всегда рядом. И ей не требуется иной щит... Вот только в глазах Сэна порой читается невысказанное: 'Зачем мы здесь? Зачем тебе игры дворца, Лия?'.
  Слуги без стука установили основание юбки. Склонились, выражая почтение и заодно позволяя себе передышку. Лионэла жестом оборвала суету с проверкой кружева и лент. Ненавистное платье надевается дважды в месяц. Хотя бы не чаще... это единственное его по-настоящему ценное качество.
  - Оно делает вашу талию тонкой до невидимости, о безупречность, - с откровенной насмешкой прошелестел голос из-за спины, и незримый нож угрозы впился под лопатку. - Снова отослал букет. Я сохну по вам, это заметно?
  - Со всем уважением... Я приняла бы цветы даже от вас, получи вместе с ними намёк на то, что способно сделать вас незаметным.
  Лионэла грациозно развернулась: этот манёвр в платье такого веса и такой ширины юбки умела исполнять лишь она. Собственно, впервые развернувшись на балу, она и стала 'безупречностью'. Князь мог бы подарить цветок или комплемент, ведь они не более весомы и ценны, чем этот пышный, но невесомый титул... если не уметь им пользоваться. Если не сделать его ключом для входа в круг избранных. Говорят, лет сто назад дворцом управлял псарь княгини. Двадцать лет назад знать терпела пересадки и корчевание от 'сановной садовницы'. Для неё и придумали странное титулование, то ли в шутку, то ли издеваясь. Титул и ранг не важны. Можно быть князем - и ничего не решать... если ты не умеешь себя поставить.
  - Вы столь грациозны, - шепнул бес, щурясь.
  - Благодарю.
  'Благодарю, но не тебя, а Сэна', - глядя мимо Альвира, подумала Лия. Муж истратил на обучение Лии год без малого. В боевых условиях взятое за основу движение именуется 'силовое уклонение' и позволяет закрутить и повалить противника тяжелее себя. Платье - противник именно такой категории, но Лионэла научилась бороться, не теряя непринуждённую улыбку.
  
  
  Зачем она здесь? Зачем ей быть в столице и при дворе? Грустный вопрос. И ответ безнадёжный по срокам исполнения: чтобы бес не мнил себя хозяином мира! Ответ понятен Сэну... но горечи не унимает.
  - Сам хэш Альвир, - мило улыбнулась Лия, искоса глянув на беса и тронув веер. - Позвольте склониться в восхищении, вы теперь сановный граф, что приравнивается к седьмому рангу. Право, неловко, вы ожидали у дверей, в оскорбительном для вас окружении слуг и псов.
  - Увы, - Альвир увернулся от таранного движения юбки, распластавшись по стене. И зашелестел едва слышно: - Меня сушил нерешаемый вопрос. Так давно нерешаемый, что я прибег к крайнему способу поиска ответа, о ноба, цветущая вопреки моим надеждам и трудам.
  - Могу узнать, что нового обо мне шепчут по углам ваши люди, чтобы я, как вы изволите выражаться, усохла? - так же тихо отозвалась Лия. - Или вы пришли утолить любопытство, ничего не предлагая взамен? Это было бы слишком прямолинейно.
  Разговор принял старнный оборот, и излишня вежливость показалась в нем неуместно. А некоторое обострение, наоборот, обещало хоть какие-то новости и намеки. Лионэла плавным усилием обеих ног сдвинула неподъёмную юбку с места и мелко-мелко засеменила, исполняя 'стиль плывущей лилии'. При таком движении платье перемещалось совершенно плавно, а кисти рук порхали, рисуя намёк на узор лепестков избранного нобой цветка. Сложнее лишь стиль ириса. Но его, благодарение свету, протокол допускает лишь в главном зале и строго в присутствии князя.
  - Я отказался от сплетен о вас. Это... расточительно.
  - Жаль. Муж имел практику в фехтовании и не скучал, - прощебетала Лия, не оборачиваясь к собеседнику и удивляясь: ведь не уходит!
  За минувшую зиму именно разбор сплетен позволил Сэну на правах оскорблённого мужа устранить из свиты беса дюжину ценных Альвиру людей. Все они дали алому нобу Донго не причину для гнева - всего лишь вздорный повод. Но бой с одарённым такого уровня при верной постановке вопроса-вызова неизбежно превращается во взвешивание дел и помыслов по старомодным и прямолинейным законам чести.
  Сейчас влияние беса на половине канцлера ничтожно, а на половине князя... знать бы ответ в точности! Там золота в крови нобов - как грязи на осенней дороге... И почти всё это золото и есть грязь, ведь оно разменяно на монеты и земельные наделы.
  Альвир крался, чуть наклоняясь к спутнице и создавая своей фигурой, как и подобает по протоколу, 'стебель цветка беседы'. Лия бросила взгляд из-под ресниц. Убедилась: бес не солгал, ему дурно! Глаза лихорадочно блестят, губы запеклись, по коже зеленоватого тона плетётся сеть морщинок - как узор по коре молодого деревца. Таков Альвир, когда он 'усох', то есть переутомился. Подобное с ним порой делается, и причина обыкновенно в смятении мыслей... если верны источники сведений и собственные наблюдения.
  Лионэла тронула веер, но не стала раскрывать. То есть не отмахнулась от продолжения разговора. Пока бес до неприличия искренен. Лия - последний человек, к кому Альвир готов обратиться. И все же он явился до полудня и ждал, при его-то непомерно выпяченной гордости нелюдя, презирающего всё смертное, обречённое на неизбежное иссыхание. Иными словами, для Лионэлы нынешний разговор - прямая угроза. А может, объявление войны ей и тем, кто на её стороне.
  Семь лет бес прожил в столице княжества. Он переманивал одних нобов и удалял от двора иных. Он тихо приращивал влияние и доход. С памятной стычки с матушкой Улой в первый свой день в городе Альвир более не вступал ни с кем в прямое и личное, до блеска стали, противостояние. И вот - началось... Лионэла чуть повела бровью. Стоило ли ждать иного? Она не наивна.
  Но отчего сегодня? Посольство с запада, столь важное для альянса племянника князя, прибудет лишь к концу месяца. Балы далеко - а они важны северной знати, жаждущей оттереть от речных портов соседей. Тэйты, вечные смутьяны и сторонники создания через кровавую резню единого княжества от моря и до гор, затихли, когда их ближнее имение оказалось ловко обворовано... И ладно бы пропало золото, но украдены бумаги. Пока немногим известно: Дорн хэш Боув лично вернул Тэйтам один из конвертов, тем подтвердив, что письма у канцлера. Мол, дознание проведено, виновные наказаны, не шумите, и бумаги не всплывут...
  И вдруг - разговор об усыхании. Словно иного времени узнать важное Альвиру не представится.
  - Ранги, - проследив приглашающее к беседе движение руки Лионэлы, шепнул Альвир. - Неужто сложно для вас, ничтожных, усвоить их? Нет, не теперь, - бес зашипел от раздражения, когда Лионэла ускорила шаг: её ранг в этом платье, в приёмный день в пределах дворца поднимается до высшего девятого. Это означает, что бесу следует передавать прошения строго через секретаря. - Я усыхаю. Не в ваших интересах делать меня столь... жёстким.
  - Ранги никогда не станут законом от западного океана и до Синих гор. Равно и княжества не сольются в единую страну с единым наречием, хотя вы не жалеете золота. Иногда я желаю спросить, со всем уважением... вы ведь не часть семьи Тэйт? Вы так благоволите им. Прямо-таки родственно!
  Лионэла остановилась, не заботясь о красоте движения, даже использовала для замедления опору на плечо беса. На ощупь через кожаную куртку он был, как и говорили многие, прохладнее и тверже человека. Не просто прохладнее! Плечо беса показалось ледяным, совсем жёстким. Значит, слова об усыхании не лишены смысла. 'Он - дерево', - как-то сказала матушка Ула. Тогда это показалось странным. Но собранные за минувшие годы сведения позволяли поверить... Лия вздрогнула. Весна - время цветения. Что это означает для Альвира при его загадочной природе? Безумие? Подъем сил? Жажду роста?
  - Наш мир соткан из множества узоров, - Лия рассмотрела руку беса. Кожа ровная, чуть зеленоватая, в прожилках крохотных трещинок. - Всюду свои наречия и сказки, вы изучали то и другое, я навела справки. Не в них ответ. Дитя, достойное именоваться нобом, может родиться у бездарных селян, такое случалось многожды. Подобное дитя станет даже и графом седьмого ранга, если дар, сила воли и обстоятельства позволят. Значит, предопределённости нет, границы преодолимы. Что ещё? Ах, да: алый нищего и безвестного рода, вооружённый вилами или оглоблей, может снести вашу бессмертную головушку, встав за великую истину, - Лионэла улыбнулась, созерцая в упор яростно полыхнувшие глаза беса. - Это преувеличение, но кто знает, велико ли оно?
  - Без домыслов! Ваше время сегодня отдано протоколу, моё бесценно в любой день.
  - Я внятно и искренне отвечаю на вопрос, - отчеканила Лия, не отводя взгляда. - Главная причина бессмысленности рангов в вас. Вы бес, и вы подчиняетесь людским законам! Вы досягаемы, и люди ощущают себя всемогущими, пока юны и дерзки.
  Альвир вскинулся возразить... и промолчал, жестом предложил продолжать пояснение. Но, если до того он казался усталым, то сейчас буквально старел на глазах. Ответ его не просто огорчал - уничтожал!
  - Примите заранее мои извинения за эти слова, - Лионэла наметила поклон, - вы семь лет усыхаете в тени покинувшего нас графа Рэкста. Не ведаю, как можно развеять её. Рэкст причинил боль моей семье, что не мешает мне признать его гением золотой ветви дара. И вот мой ответ: ранги не будут иметь цену для людей, ведь именно с таким расчётом багряный бес ввёл их в наш закон. И чем ближе к избранной им для своего дворца столице, тем ничтожнее роль рангов. Вам не устранить его презрения к рангам ни в семь, ни в семьдесят лет.
  - Презрения? - шепнул Альвир.
  Башенные часы на главной площади гулко отбили первый удар из одиннадцати, начиная вымерять последний час до полудня. Бес вздрогнул, когда оказалось так символично выделено это слово - презрение. Еще десять ударов колокола прогудели над крышами города, словно утверждая власть багряного беса, даже покинувшего княжество и, по слухам, покойного. 'Одна мысль о Рэксте вынуждает Альвира дрожать', - отметила Лия, наблюдая за бесом впервые так близко и так долго...
  Колокольный гул затих.
  - Презрение, - мстительно повторила Лия. - Мне видится точным именно это слово. Со всем уважением, я избегаю более резких: ненависть, отвращение и даже издевательство. Я так это вижу. Теперь прошу меня извинить, я должна следовать протоколу.
  - Рэкст, животное, - Красивое лицо Альвира исказилось, губы одеревенели в оскале ярости. - Он посмел сознательно обмануть? Неужели изначально...
  - Я способна сколько-то надёжно ответить на вопрос о людях, только о них, - Лия исполнила вежливый полупоклон и начала разгонять платье. - Приятного дня, сановный граф.
  - О, не сомневайтесь, - прошелестел Альвир, отступая к стене.
  
  
  Лия жестом приблизила секретаря. От кареты он следовал за своей нобой на удалении, не мешая беседе. Секретарь был новый, прежний отравился и отбыл на лечение еще зимой. Тогда и стало ясно, что год не обещает покоя.
  - Передайте мужу, - Незримое острие угрозы в спине так и болело, так и кололо... едва удавалось идти, не сгибаясь. Лия указала секретарю на край крохотного конверта, чуть выступающего из-за ленты в нижней оборке юбки. - Отвратительно. Чувствую себя ящиком для почты. Даже не могу дотянуться и выбросить гадость. Вы не видели, кто сунул это за ленту? Слуги? Бес?
  - Н-неудобный наряд, - проблеял секретарь, обречённо провожая взглядом беса. - То есть... слушаюсь, о безупречная.
  - Пусть ноб Донго решит судьбу написавшего по своему усмотрению, - уточнила Лия. - Сейчас муж проверяет смену караула в первом зале на половине канцлера. Промедлите, придётся его искать по дворцу. И объяснять, отчего вы припозднились.
  - С-слушаюсь, - вздрогнул секретарь, припрятал конвертик и умчался.
  Письмо в складки заправил доверенный слуга еще в карете, едва Лия увидела беса и стало ясно, что спорить с предчувствиями неуместно... Сэн знает смысл передачи письма и, надо надеяться, исполнит то, что оговорено с ним заранее. Хотя стоило бы подготовить платок, его передача отсылает мужа домой. Но велика ли польза? Спрятать Сэна, заодно упрямца Дорна еще дюжину людей... и с ними полгорода знакомых. Разве это отменит беду? Разве это - исправит день?
  Лия скользила в своём протокольном платье, похожем на кочующую пыточную камеру, на клетку, из которой не вырваться. За спиной цокал высокими каблуками второй секретарь. Его порекомендовал градоправитель - холеного бездельника с бессчетным и незапоминаемым списком титулов и имен, с длинными белокурыми локонами девицы, с неснимаемой улыбкой пьяного идиота... Так обременительно. Но в обмен градоправитель принял на службу ценного для хэша Хэйда человека. Недавно Дорн сделал важный намёк при белокуром, не таясь... Так что скорее всего глупость - маска. Трудно поверить... секретарь буйно и неразборчиво флиртует, он глубоко погряз в долгах. Мало дерётся, предпочитая своевременное бегство. Много хвастается. Ни разу без ошибки не ответил на вопрос касательно дел. И он неизгоняем с должности: он - родня князя, пусть и дальняя. Зачем градоправитель за него хлопотал? С чьей подачи?
  - Просителей много? - без надежды на ответ уточнила Лия.
  - Три пустых, два по ранговым глупостям и еще странный юноша, о нем хлопочет бес. Эти заранее внесены в списки, но я видел еще три кареты, - шепнул секретарь. - Они отнимут у вас не более часа. Или не менее? Прошу простить мои домыслы.
  - Однако... Не было случая спросить. Ваша ветвь - синяя?
  - Отчасти. Я хотел бы...
  - Созерцать беса столь тягостно, что это вытрезвило вас? Даже голос звучит незнакомо. Смею заподозрить: у вас есть совет для нобы девятого ранга? - Лия полуобернулась, не пряча раздражение. - Так проглотите его! Ваша похмельная рожа уместнее трезвой. Тем более теперь!
  Секретарь поперхнулся, прикрыл ладонью рот, кашлянул... и расплылся в пьяной улыбке. Когда двери главного зала начали расходиться, белокурого уже мотало из стороны в сторону. Похмелье смотрелось неподдельно и даже... трогательно. Лионэла надела подобающую полуулыбку, мысленно отметив: жаль, если и этого секретаря отравят. Он, кажется, неплох.
  Голос очередного глашатая принялся выводить титулы безупречной нобы протокола... Секретарь, не дослушав, икнул и побрёл вдоль стены, сопя и хихикая. Девицы, на коих он нацелился, пискнули, опасаясь уже неизбежной сплетни.
  Хорошо: все в зале отвлеклись, можно без опаски бросить первый взгляд. И унять раздражение. Просителей втрое больше, чем заявлено! А ведь сегодня время - золото. И пока золото до песчинки распределено не ею, а Альвиром... Явились без оповещения те, кого не выставить вон в несколько слов. Старый скандалист Могуро, бывший цепной пёс Рэкста - даже он тут.
  - В эт-том платье ваша талия не-незрима, - запинаясь, выговорил секретарь. Развёл руки и попёр ловить пухленькую вдовушку. - О-оо... вы такая-такая...
  - Извольте покинуть зал!
  Лия на выдохе развернула платье, исполнив силовое уклонение второй раз за утро. 'Не-незримо, милое словечко', - пронеслось в сознании. Голос дрогнул от мгновенного смешка, но всем было нетрудно понять, это - ярость, и ноба Донго сдерживается из последних сил.
  - Вы позорите службу князя. Передайте мне бумаги и удалитесь!
  Белокурый икнул, исключительно комично изобразил страх и суетливое смятение, стал пятиться и кланяться, наткнулся на столик - и совершенно случайно свалил кувшин вина. Рассчитать всё так, чтобы оказался безнадёжно испачкан наряд Могуро, было почти немыслимо: барон отшатнулся, да и стоял он неблизко. Но секретарь справился! Когда в падении он умудрился порвать кружево рукава нобы Илисы, самой нудной и неуёмней из жалобщиц столицы, Лия преисполнилась горячей благодарности. И от души порадовалась: беспутный родич князя если и будет изгнан со службы, наверняка уцелеет. Сегодня лучшее решение для достойных людей - опала.
  - Уточню: я лишь принимаю прошения и проверяю, все ли верно по форме, таковы обязанности первой нобы протокола, - негромко выговорила Лия, когда стража под локти вывела секретаря, а слуги протёрли пол и убрали кувшин. - Приношу извинения за недопустимое происшествие. Виновный понесёт наказание. Приношу извинения еще раз, сегодня я лично приму прошения, отчасти нарушая протокол.
  - Вынужден откланяться, - скрип зубов барона Могуро слышал, наверное, весь дворец.
  - Чу-чудовищно, - дрожащим голосом выдавила ноба-склочница и умчалась, комкая рукав и пряча рваное кружево.
  Лионэла с поклоном проводила обоих. Не было причин сомневаться, что к обеду весь двор заполнится слухами о чуде: Илиса способна ограничиться в разговоре одним словом! Лия величаво прошествовала и замерла у секретера с гербами княжеского дома на правых дверцах ящиков и вензелями канцлера - на левых. Первый проситель с поклоном протянул бумаги. Говорил быстро, нервно: случай с Могуро всех вывел из равновесия. Значит, белокурый секретарь смог отыграть у Альвира куда больше времени, чем даже надеялась Лия. Она отвечала просителям сухо, давая ощутить натянутость в разговоре. Бумаги с невероятной скоростью раскладывались по ящичкам.
  Башенные часы на главной городской площади отсчитали четверть после одиннадцати, когда кивок Лии пригласил последнего из просителей.
  - При вас нет бумаг? - нахмурилась Лионэла. Чуть помолчала и решила-таки отбросить сухой тон и приободрить и без того смущенного юного ноба. - Я помню вас, граф Тан хэш Гост. Вы отказались от кровной родни и приняли, как родовое имя, название дворца, отданного вам багряным бесом. Желаете отменить столь резкое решение? - Лионэла взглянула на дверь, убеждаясь, что прочие просители покинули зал. - Ваш дядюшка трижды о том просил. Князь благоволит ему.
  - Никогда, - юноша прямо глянул на Лию. - Пять лет назад меня изгнали из дома хэша Оро, был громкий скандал... вы знаете, да? В городе вмиг не осталось никого, готового выслушать меня. Но я случайно узнал... Я пришёл спросить вас прямо: может ли ваш знакомый Клог хэш Ул быть тем же человеком, которому я обязан жизнью? Я думал, если прийти сюда, вы не сможете не выслушать вопрос, даже заданный мною.
  - Кто вам посоветовал нынешний день для вопроса? Бес? - удивилась Лия.
  - Альвир? Нет, он по весне неразговорчив. Хотя он добр и иногда даёт мне дельные советы, - с вызовом произнёс Тан. - И он не лжёт. Я бы услышал.
  - Не лгать - ещё не значит... - Лия оборвала себя. - Давайте попробуем разобраться в основном вопросе, кто бы ни был упомянут при этом. Сколько вам лет? Отчего вы не пытались искать место и дело, годные для вас?
  - Почти восемнадцать. Я каждый месяц стучу в ворота хэша Лофра, но мне ни разу не открывали, - на щеках Тана проявился пятнистый румянец. - Пробовал говорить с хэшем Хэйдом, мы прежде были знакомы. Подавал прошение канцлеру, искал встречи с...
  - Довольно. Мне понятны их мотивы. Когда некто упрямо ломится во все двери, он выглядит безумцем и его стараются не замечать, сберегая покой и репутацию. И еще за его спиной ищут... хозяина. Вы так легко говорите о своём общении с бесом Альвиром! Осознаёте, что всякий в столице уже года три, не менее, числит вас его человеком?
  
  
  - Да, мы дружим. Я бываю в его саду, мы вместе сажаем розы. Мы часто болтаем о том - о сем, - румянец на лице Тана сменился бледностью. - Нас связывает именно дружба, я не... не его человек, это даже звучит ужасно.
  - Болтаете с ним, как со мною теперь? - повела бровью Лия.
  - Почти. То есть... тут приём, а там мы свободно говорим. Иногда он угощает меня фруктами. Или я его - водой. Он предпочитает родниковую, из горных ключей. Понимаете, он...
  - Не понимаю, но ладно же. Граф, еще вопрос. Он хотя бы раз гостил у вас в особняке?
  - Нет. Ему не нравится покидать свой парк. А я...
  - А вы наивнее моего Сэна, - вздохнула Лионэла. - Что же тут поделаешь. Вас сочли и коварным, и продажным... а вы всего лишь ребёнок. Граф, вы готовы пригласить меня в гости?
  - Да, - осторожно выдохнул Тан. - Конечно. Собственно, я и надеялся...
  - Превосходно. Я выберу время и буду знать, что меня ждут, даже если вас нет во дворце. Так? - Лия проследила смущённый кивок. - Мы без протокольных рамок поговорим о Клоге хэш Уле. Есть всего два условия. Вы не приглашаете во дворец беса и вы не передаёте ему ни слова из нашего разговора. Он спросит о подробностях. Можете честно ответить, что я выслушала вас, но вы пришли без бумаг. Условия ясны? Даёте слово чести?
  - Да, - смутился Тан. - Я могу надеяться, что вы воспользуетесь приглашением?
  - Если переживу нынешний день, - едва слышно шепнула Лия. - Идите, граф. Кажется, вы переволновались, так решительно напросившись на приём. Княжеский двор вам внове?
  - Да. То есть...
  - Не сутультесь. Не опускайте подбородок. Не позволяйте выводить себя из равновесия. Весь дворец - кривое зеркало, а вы верите тому, что вам показывают. Это опасно. Еще опаснее показывать дворцу себя настоящего. Если я не смогу навестить вас, я позабочусь открыть для вас хотя бы одну дверь в столице. Идите. Сейчас совершенно нет времени на большее, нежели обещания. Прошу простить.
  Тан поклонился, резковато развернулся и почти побежал к дверям. Вероятно, решил в уединении обдумать беседу, - понадеялась Лия. Она подозвала слугу и двух стражей сопровождения, запечатала ящик с бумагами на имя канцлера, велела передать секретарю этого всевластного человека. По протоколу отнести обязан второй секретарь, но, увы, он изгнан. Сама Лия взяла второй запечатанный ящичек и двинулась, ускоряя шаги, в малый каминный зал князя. Бумаги на его имя обязан отнести первый секретарь. Отчего он не вернулся? Не встретил Сэна... или же ему кто-то посоветовал не спешить?
  Снова пришлось ждать, пока глашатай перечислит титулы. На сей раз тихо, скороговоркой: князь только-только позавтракал. Он, вероятно, дремлет, потягивает горячее вино или выслушивает свежие сплетни от доверенных нобов. Значит, в зале немало людей, и кое-кто чернит Сэна, наверняка. В окружении князя алых не жалуют.
  Лия миновала тёмный коридор, шагнула в широко распахнутые двери и чуть не уронила ящичек. Князь сидел у камина один. На подносе поблёскивали два бокала и полный кувшин вина. Лия мельком огляделась: даже слуг нет... только старая борзая дремлет, уложив лапы вплотную к каминной решётке и сунувшись носом в тёплую золу.
  За спиной с тихим стуком сошлись створки дверей.
  - Лионэла хэш... хэш тебя знает, кто, - князь шевельнул пальцами, указывая на кувшин. - Южное сладкое, мой излюбленный год. Всё понимаю о нем. Сорт, склон, кем прислано. Даже почти уверен в том, зачем прислано. Приятно ощущать уверенность. Хочешь отведать?
  Лия поставила ящичек и чуть поклонилась.
  - Со всем уважением... Почту за честь, ваше сиятельство.
  - Полагаю, вино великолепно. Но день горчит, да-да. Ну и натворил мой... кто же он? Сын родни по линии покойной сестры. Кровь не вода, но это переходит границы.
  - Он еще молод. Возможно, стоит прибегнуть к беседе и разобрать подробности его долгов, - предложила Лия, с растущим беспокойством ожидая продолжения странного разговора.
  Князь не мог упомянуть о родословной белокурого секретаря и происхождении вина, не имея в виду происхождение самой Лии!
  - Ноба полной безупречности, самая забавная куколка двора, - покривился князь. - Ранг и обязанности - так, пустота... они не могут дать и кроху власти! Даже я не усмотрел ничего опасного, а? Выбрал куклу по личику, по умению подать платье и походку. Проверил, герб без цвета. Связей, дохода и земель нет. У твоей матери лживый язык торговки. Сколь многие за ней увивались в юности, но кто... преуспел? Два покойника молчат. Третий из возможных твоих отцов, живой, - Хэйд. Он и торговку обманет, не только меня, старого. Да вас бы всех по-тихому...
  Князь навалился локтем на подушки, обернулся и долго щурился через плечо. Он был похож на старого, облезлого хищника, чьи зубы сточены, когти обломаны, мышцы дряблы... но жить ему хочется сильнее и острее, чем юным. Из страха. Из ревности. Из упрямства.
  - Я верно служу вашей светлости, - поклонилась Лия.
  - Откуда у тебя в крови золото? - прошипел князь. - Выскочка... в три года прибрала к рукам двор. Тасуешь просителей, расставляешь людей при градоправителе, уже и провинции к рукам прибираешь! Ничтожная игрушка протокола, вздумавшая стать фигурой. Твоя мать по весне клялась, что без ошибки указала очередное имя твоего очередного дохлого батюшки. Угадаешь? А, не важно... матушка тебе не союзник, ты же вздумала перечить и Тэйтам тоже, - усмехнулся князь. - Зарвалась.
  - Порою так больно понимать, сколь велика сила ложных обвинений и сплетен, - Лионэла установила ящичек на подобающее место и обернулась к князю. - Я удалюсь из дворца по вашему первому слову. Мой муж будет вам благодарен за мою опалу.
  - Муж, - гадко улыбнулся князь, - должен быть благодарен за наследника, но ты не расстаралась. - Что, недосуг? Семь лет... иной раз я думаю: в день свадьбы мальчишку пырнули ножом не туда, куда мне донесли. Вполне в стиле Рэкста шутка. Вполне... и даже с избытком. Если ты золото, наследник мог бы обладать полной кровью. Но бес не допустил. Багряный умел, умел... наперёд и без ошибки.
  Князь помолчал, откинулся в кресле и прикрыл глаза. Вроде даже - задремал. Вероятно, он был огорчён отсутствием раздражения у 'куклы' при столь грубых намёках и подначках. Зря. Показать слабость - уже поражение. Лионэла с безмятежной полуулыбкой ждала продолжения беседы. Хотя было больно. Очень! И нельзя прервать молчание, и нельзя испросить разрешения удалиться. Отыгранное время утекает... необратимо.
  Малый колокол пробно звякнул. Присоединился второй, третий. Проснулся главный - и над крышами поплыло слитное сложное гудение полуденного перезвона.
  - Завтра решу, нужна ли мне такая игрушка, как ты, - дослушав двенадцатый удар, сообщил князь. - Знаешь, чем замечательно вино с юга? Молодит. С третьей женой я пил ровно такое. Теперь предложил тебе. Но рановато, да-да... до полудня.
  Боль проколола сердце! Захотелось закусить губу, но Лия стерпела. Продолжила дышать, беречь иллюзию спокойного внимания на старательно подкрашенном лице куклы. Она и была куклой на ниточках, а кукловод-князь наслаждался властью, не дозволяя сделать хоть шаг.
  - Смею испросить дозволения на вопрос. Вы полагаете, бес способен... служить? - вежливо удивилась Лия. И заподозрила, что на новую фразу не хватит дыхания. Всхлип вот-вот заткнёт горло...
  Третья жена князя упала с лошади и сломала шею. Несчастье приключилось в безлюдном лесу близ замка баронов Могуро. Довольно просто было вызнать подробности о том случае. И место, и причина смерти верны, тайной для всех остался лишь порядок событий: княгиня упала с коня уже со сломанной шеей.
  Лия старалась дышать ровно, перемогая затянувшуюся, многозначительную паузу.
  - Рэкст? Он не служил, да-да, - князь склонился вперёд, намекая на доверительность беседы. - Я боялся его. Он зверь, дикий зверь. Такого чем ни корми, вовек не прикормишь. Новый бес иной. Пока не нашлось подле него нужного лица, чтобы вписать меня в лист смерти, так что мы временно равны. И обоюдно пришли к идее союзничества. Вот и глянем, что за польза расцветёт. Покуда он делает мне милые подарочки. Вытяжки на травах, я от них молодею.
  - Кто обещает долгую жизнь и молодость, приносит лишь смерть, - всё же Лия справилась с голосом! - Как первая ноба протокола, я позволила себе вспомнить слова багряного беса, сказанные им вашему прадеду и сбережённые в летописи.
  - Как ты смеешь? - князь оскалился и тотчас убрал ярость.
  - Со всем уважением, - Лия смотрела вниз.
  Она сохраняла лицо приветливым, исполненным покоя. Ни намёка на боль! Любой ценой надо быть спокойной... Пока что плата невелика: довольно наступить под платьем себе же на пальцы ноги и переместить спазм с души - на тело.
  - Убирайся.
  - Приятного дня, - Лионэла поклонилась, отвернулась и ровным шагом направилась прочь. С прямой спиной.
  
  
  Коридор. Где можно сгинуть так, чтобы не давил протокол? Годна крайняя правая дверь, если поблизости нет людей князя... Хорошо, в галерее пусто. Можно спешить, срываясь в неловкий бег, едва посильный в тяжеленном платье.
  Лия тороплио шагала мимо стрельчатых окон с видом на парк, мимо цветов в кадках и бархатных портьер, способных спрятать слишком многое. Она умерила шаг, вслушалась в звуки из малой бальной залы... Снова тишина! Свободен путь в старый зимний сад.
  Сад удобен, здесь днём обыкновенно никого нет. Выбрав широкую аллею вдали от стеклянной стены с видом на парк, Лия углубилась в сад и добралась до зарослей кустарника, похожего на шиповник и доставленного откуда-то с востока, с гор. Цветёт почти без запаха, зато неустанно, от весны и до заморозков.
  Пальцы дрожат... Плохо. Нельзя давать волю всему, что мешает трезво мыслить и действовать. Надо нащупать спрятанный под бантом на спине хвостик шнура. Дёрнуть и тянуть, тянуть... Вот уже можно дышать свободнее. Лионэла отвела руки назад и вцепилась в края расшнурованного 'оконца' в юбке. Рывком развела в стороны упругий многослойный корсетный пояс. Сжала зубы и выпрыгнула из юбки в одно движение, сползла по ней, способной держать осанку и не крениться без человека внутри. 'Протокольное чудище', так звал юбку Сэн. И сейчас предстояло без помощи слуг задвинуть чудовище в заросли. Или не тратить время? Отмахнувшись, Лия сделала два шага и упала на низкую скамью. В глазах - ночь без звёзд...
   Знала ли она, что князь заигрался, что он давно обманул и предал себя самого? Еще бы! У князя долги, его последней любовнице нет и восемнадцати, это неумная мстительная дрянь с капризами и запросами. Старческий страх утраты власти сгубил всех глупых наследников князя и рассеял по миру умных...
  Лия понимала, едва получив титул 'безупречности', что рано или поздно князь предложит ей выпить южного вина. Но ведь не предложил до сих пор, не было ему дано такой возможности! Не зря велись разговоры, перемещались нужные люди, готовились...
  - Что бес подмешал в вино? - проглотив ком страха, шепнула Лия. - Какую сделку выторговал? Хотя это вполне ясно: дозволение убивать. И, нет сомнений, не один человек под ударом, обсуждалось много имён тех, кто немил князю. Сэн!
  Лия вскочила и помчалась через сад, более не заботясь о протоколе и прочих мелочах. Да, под ненавистную юбку она давно надевает кожаные штаны со шнуровкой - подарок Чиа. Кто мог бы подумать, что тихоня-лань в несколько лет так изменится? Что именно её будет смертно, до икоты, бояться барон Могуро, изгнанный из своего же замка. Не иначе, сегодня барон приходил искать помощи. То ли у князя, то ли у первой нобы протокола, которую много раз видели вместе с Чиа. Так может, стоило выслушать? Может, белокурый родич князя не о благе нобы Донго заботился, выставляя барона вон?.. Лия споткнулась об эту догадку. Всхлипнула, вцепившись в складку портьеры - и побежала дальше.
  Два гвардейца в синем с золотом парадно замерли у богато украшенной арки. Тут - незримая граница владений князя. Лия миновала арку и огляделась. На стороне канцлера стоят два гвардейца в алом с белой отделкой, оба - незнакомые. Получив конверт, Сэн должен был отослать сюда доверенного человека. Хотя стоило ли надеяться на секретаря? Этот - новый, и кому он служит, сам бес не скажет.
  Из-за портьеры показался слуга с крупным медальоном распорядителя. Вопросительно вздел бровь, выказав недоумение по поводу неподобающего вида нобы протокола.
  - Смею спросить, прибыл ли третий канцлер, - шепнула Лия, вплотную подходя к портьере. - Возникла сложность с одним прошением.
  - Возможно ли узнать имя просителя? - слуга смотрел мимо собеседницы.
  - Барон Могуро. Старший.
  - Возможно, вы застанете графа возле конюшен, - чуть подумав, предположил слуга и пропал за портьерой.
  Дверь не скрипнула и не стукнула, но Лия не усомнилась: слуга уже удалился с докладом. Значит, Дорн скоро объявится у конюшен или наоборот, будет оттуда отозван. Этот слуга так стар, что помнит отца Дорна. Он цепной пёс, готовый рвать всякого, явившегося с княжеской стороны. Многое, очень многое неявное на половине канцлера двигает именно он. Мнительный, скрытный... и утверждающий всюду и всегда: его кровь пуста, нет ни капли дара золота или синевы. Ему не с чего ненавидеть интриганов и крючкотворов, сам он - не таков...
  Лия вздохнула. Верно ли она выбрала имя, намекая на спешку? Поздно об этом думать. Надо спешить и надеяться... И Лия бежала, уже не стараясь угадать планов беса и не веря, что успеет хоть что-то исправить. Тьма в сознании густела, густела... до непроглядности.
  Вот и конюшни. Засыпанная крупным искристо-белым песком площадка перед воротами пуста. Ярко выделяется свежий участок: здесь недавно удалили след крови... Лия с разбега сползла на колени, ударилась раскрытыми ладонями - и ощутила мелкие иглы белых крупиц, впившиеся в кожу.
  - Почему?
  Утром первым делом она отправила мужу письмо, что означало: не затевать ссор и немедленно найти Дорна! Только так. Пока эти двое рядом, оба они - неуязвимы, ведь они прикрывают друг другу спину... Лия отправила письмо и поверила, что с мужем все будет хорошо. И верила весь этот протокольный день, вопреки тьме в душе и боли под лопаткой.
  По дощатому полу конюшни застучали копыта.
  - Сэн ни с чего затеял ссору со знакомым стражем. Твоя идея? Тот всего лишь подал кувшин вина. Не отравленного, у меня нюх, - Дорн появился в воротах. Он вёл в поводу коня... и не глядел в глаза. - Хотя в целом неспокойно. С утра я учуял зелень. Бесовский яд! Я искал источник... понимаешь, только я и Чиа способны выявить эту гадость. Я не мог поставить под удар всех и вся. С чего Сэн полез драться? И как он мог умчаться, не дав пояснений?
  Лия оттолкнула песок, всё мощнее притягивающий руки. Не песок - болото... как из такого подняться? Семь лет в столице отучили полагаться на слуг, секретарей, союзников, полезных людей. А равно и на врагов тех, кто и тебе враг... Но утром казалось, что гнусный закон выживания содержит одно надежное исключение: друзей!
  Шаг, еще шаг. Песок до того вязкий, что и в туфлях без каблука ноги норовят подвернуться.
  - Я должна была понять, третий канцлер. Ваш единственный друг - Клог хэш Ул. Мой Сэн в свою очередь друг Ула, а вам он... приятель. Непрямая связь обосновывает ваш выбор в пользу... всех и вся.
  Сердце прокололо острее прежнего, и теперь не удалось сохранить лицо безразличным.
  - Лия, - выдохнул Дорн, настороженно хмурясь. - Сегодня день беса. Так сказал Сэн. Он сомневался, все ли ладно в 'Алом льве'. Я...
  - Вы правы, хэш Боув. Вы обязаны находиться здесь. Я была обязана находиться в зале приёмов и позже посетить князя. Таков протокол. Альвир об этом и говорил утром.
  Для знатной нобы немыслимо ехать по столице верхом, в охотничьих штанах, в мужском седле... тем более в протокольный день, имея временный девятый ранг. Лия заняла седло и быстрым движением разобрала поводья.
  - Я принесу плащ. Подожди, выведу второго коня, - крикнул Дорн вслед скачущему галопом рыжему.
  Лия покидала площадку перед конюшнями, не оборачиваясь, и при этом мысленно она видела лицо Дорна, до мелочей. Вот оно на миг стало мальчишески-обиженным, исказилось болью... но тень пробежала и сгинула, и на лицо вернулся покой. Взгляд блеснул хищно-сосредоточенно. У третьего канцлера много дел, ему некогда терзаться и сомневаться. Сегодня - 'день беса'.
  Копыта гулко прогрохотали под сводом широкой арки. Конь вырвался на площадь перед дворцовыми воротами, вскинулся на дыбы, неохотно покидая привычный для вестовых путь - и помчался узкими улочками, замусоренными дворами... Кратчайший ход к подворью хэша Лофра годен лишь для исключительных случаев. Срезку однажды показал Шельма, любимый ученик матушки Улы. Тогда его назойливая болтовня выглядела похвальбой бывшего вора. Он так и говорил: любая погоня не достанет, если забыть о правилах, понуждать коня к прыжкам через ограды и безжалостно мять придомные цветники горожан. Еще Шель учил, что каменные стены садиков невысоки, но жалеть коня нельзя. Хлыст и шпоры! Тут или выжил - или добрый... Лия хлестнула концом повода по конскому боку. Рыжий взвился над стеной, грохнул копытами по плиткам дворика, смял цветник и взметнулся в новом прыжке. Стена дворика - широкая, по верху можно гулять - мелькнула и осталась позади, блеснув оскалом битого стекла, загнанного в стыки камней по гребню. Чуть ниже прыжок - и брюхо коня было бы распорото!
  - Хлыст и шпоры, - шепнула Лия.
  Копыта грохнули, отметив звуком очередной прыжок. Конь под алой с белым попоной устало галопировал по узкой улочке, норовя сбавить ход и спотыкаясь на влажных, осклизлых булыжниках. Справа мелькнуло белое от страха лицо, слева размазался по стене мужичонка с перекошенным в крике ртом... Конь притёрся к стене в изгибе улочки, боль ожгла ногу, почти раздавленную о камни слепого, без окон, дома... По щеке покатилась слезинка. Лия моргнула, проглотила крик - и увидела впереди перекрёсток. Тот самый, нужный. Вон углом торчит стена постоялого двора хэша Лофра. Еще три рывка, и стали видны ворота. Распахнуты настежь! На мостовой неподвижно скорчились люди - все в тёмном, неброском. Кровь еще свежая. Тел много, страшно даже считать их.
  Во дворе Лофра хрипит и бесится конь в ало-белой гвардейской попоне, без седока...
  Отдельно от прочих еще один человек лежит во дворе хэша Лофра. Ничком, ногами к улице. Возле правой руки - клинок. Лица пока не видно, длинные волосы растрёпаны.
  - Сэн, - выговорили непослушные губы.
  
  
  Сознание против воли собирало неопровержимые доказательства того, что непосильно и невозможно. Цвет волос, неизменная за все время знакомства причёска, шнурок с надтреснутой бусиной - память по отцу... И куртка. Утром Лия сама выбрала её. Мягкую, удобную для занятий с оружием. По спине два шва и сбоку от каждого светлая узкая лента, продетая ровными стежками.
  - Сэн, - отказываясь верить, Лия сползла из седла.
  Вдруг ощутив себя совершенно беспомощной, она просто звала мужа - ведь всегда, со дня знакомства, было достаточно позвать, чтобы худшее развеялось! Она и теперь знала, и она верила, пусть и полагала такую подспудную веру смешной.
  Пришлось вцепиться в стремя: улица поплыла перед глазами, заслоилась. Вот толчками приблизился, делаясь крупнее с каждым морганием, огромный Омаса. Присел на колени у тела... того самого тела. Сделал знак, и появились двое с носилками. Сам Омаса поднял фамильный клинок семьи Донго на ладонях, с уважением.
  - Заходи. Ворота надобно прикрыть, - не глядя на Лию, выдавил он, бывший первый ученик, а ныне наставник боя и правая рука хэша Лофра.
  Лия переступила на подламывающихся ногах. И еще. И снова. Улица норовила подвернуться и лечь на бок. Приходилось очень стараться, чтобы удержать её ровной. Чтобы ещё раз толкнуть себя вперёд. 'Сейчас бы ненавистную юбку... В ней упасть невозможно', - зачем-то пронеслось в сознании.
  Стукнули створки ворот. Сделалось удобно опереться о них спиной и сползти... закрыть глаза, позволить вязкой тьме сомкнуться и утопить.
  - Выпей же ж, отпустит, - резко велели, дёргая вверх и взваливая на плечо, чтобы то ли нести, то ли тащить. - Ну же ж!
  - Шель? Скажи, кто ещё... - договаривать не хотелось.
  - Отраву влили в воду, чтоб в обед... всех. Кто же ж знал, что Монз её всякий день пробует, воду-то? Только я знал, как поймал его на таком деле! Я ж уговорился, чтоб через день пробовать, - вздохнул бывший вор. - Вот же ж вилы! В его день.
  - А те, у ворот?
  - Наёмники. Не алый я, куда же мне ж? Моргнуть не успел, как твой поклал их! Малышню спас. Днём же ж при воротах трётся пацанье сопливое. День же ж! Эх, ёж...
  Шельма стукнул себя кулаком по боку и побрёл через двор - тихо, жутко подвывая. Лия переставляла непослушные ноги или волокла их... не важно. Она висела на плече у Шельмы. У человека, который не был другом Сэну и должником или союзником ей. Всё же с ним посильно делать шаг за шагом, приближаясь к окончательному и однозначному ответу на вопрос, который безмерно страшен.
  Крыльцо. Лия заставила себя осмотреться. Отметила, что этот вход ведёт в комнаты матушки Улы.
  - Я сама, - выговорила Лия и оттолкнулась от надёжного плеча.
  Прилипла к стене, норовя спрятать лицо.
  'Я сама'? Семь лет назад она тщательно и очень спокойно выбирала мужа. В то лето в Тосэне еще до полудня ей неизменно доставляли хоть пару букетов и еще несколько красиво упакованных мелочей, сопровождаемых записками. Обычно там были стихи - знакомые красивые и бездарные свои. Мать забирала 'улов', просматривала и принималась, вызвав управляющего, перебирать родословные юношей по памяти и с помощью книг. Мать проверяла, велик ли доход претендента и позволяет ли его положение в семье стать наследником и укрепить статус жены.
  А потом появился Сэн. Нет, не любовь с первого взгляда! Иное: головокружительное ощущение свободы. С ним не было смысла притворяться. С ним нельзя было притворяться! Он слышал правду и говорил правду. Так нелепо, наивно. Так... невероятно. Второй после Ула человек в её жизни, способный дарить тепло: не обменивать, не отмерять, не обеспечивать - дарить без оглядки и расчёта. Она предала память друга детства, позволив себе согреться в этом тепле? Или не смогла убрать руку, однажды вложенную в ладонь Сэна... 'Алые невыносимо скучны, особенно сильнейшие из них. Раз выбрав, не умеют понять, что время меняет и людей, и отношения', - сетовала мать, отрицая невыгодный брак.
  - Я сама, - повторила Лия.
  Когда бросает от стены к стене, даже широкий коридор тесен. Хорошо хоть, Шель не слушает глупости, поддерживает под локоть. Что она может сама? Выйти замуж, чтобы стать свободной - и возле постели раненного в день свадьбы мужа понять, что нет никакого расчёта. Есть лишь запоздалое чувство вины и сокрушительное отчаяние: зачем ей свобода, если рядом - Сэн? И как это - дышать и жить без него...
  Что изменилось за семь лет? Чувство вины отяжелело до неподъёмности.
  - Сэн, - ещё раз позвала Лия.
  Резко стёрла слезу, недоуменно отметила: пальцам тепло... глянула на руку - кровь. Не иначе, во время скачки по лицу задела ветка. Когда? Где? В памяти так пусто... окончательно.
  Шель забежал вперёд и толкнул дверь, помог переступить порог. Придержал за плечи, довёл, усадил на край кровати. Метнулся к окну, перебирать склянки с каплями. Сразу запахло остро и пряно, глаза заслезились сильнее.
  - Я не впадаю в шок, не спеши, - заверила Лия, и голос звучал ровно.
  Почти веря в сказанное, она выпрямила спину и осмотрелась. Кивнула, наконец заметив матушку Улу - на низеньком стульчике у изголовья, неподвижную, с прикрытыми глазами.
  Пальцы лекарки лежат на запястье Сэна... и кажется, что всё хорошо, муж спит и вот-вот очнётся. И Монз спит на диване у стены. А что лица у обоих бледнее снега, так это свет неудачно падает.
  Лия протянула неподъёмно тяжёлую руку и коснулась щеки мужа. Она никогда не отворачивалась от ответов. Даже таких. Под пальцами - ледяная кожа. Упругая, совершенно гладкая. Кто из предков этой нелепой алой семьи додумался бриться фамильным ножом, парным к сабле с гербом Донго? Кто придумал занятную сказочку, будто сталь ещё горячей купалась в крови дракона? Не важно. 'Он режет лишь врагов', - смеялся Сэн.
  - Не каменная ведь ты, деточка, - плечи согрелись под рукой Улы. Травница села рядом. - Шока нет... да глянула бы на себя со стороны, в чем душа держится! Вот так головушку положи. Глазки прикрой. А нет у нас великой-то беды. Монзу смерть назначена ещё прежним бесом. Так пусть новый плачет, что я на семь лет судьбу обманула, отодвинула. Монз сам-то себя беречь и прежде не умел, не желал... Сколько смертей сегодня отвел! Ох и подло: детишек мёртвою водою опаивать, чтоб меня, никчёмную, заодно с ними упокоить. Меня да Лофра моего.
  - Мёртвой водой?
  Губы двигались сами по себе. Жевали пресный, пустой вопрос. Пили из переданной Шелем чашки горькое и крепкое, не кривясь. Сознание вяло усмехалось: вот ещё сказочка деревенская! О живой воде да о мёртвой. В одной польза, в другой - погибель.
  - Уцелела склянка, хоть бы бес не прознал, - в тусклом, надтреснутом голосе Улы наметилось лукавство. - Нет в мире ничего негодного. Всякий яд, деточка, ещё и лекарство. Если умеючи. Я освою и в пользу приведу, вот при Монзе обещаю.
  Душа Лии рванулась пойманной птицей - больно, судорожно. И за что ей это: подлость золотого дара, дающего трезво мыслить, когда рядом лежит Сэн. Холодный...
  - А муж твой... - вздохнула в самое ухо Ула, - коли встретишь Рэкста, которого всякий день врагом семьи зовёшь, поблагодари. Чем бы ни намазали нож, ранивший Сэна семь лет назад, яд был из худших. Что бы бес ни назвал противоядием к тому яду, а только это был опять же яд. Я скажу так: полный яд. Сколько лет минуло, по сю пору не иссяк вред. Дитя у вас нет, вот как трудно перемогается. Я много раз думала: зачем так? Теперь знаю: не пересилить яда багряного беса никак, даже и мёртвою водою. Сэна во дворце опоили, а он и сюда домчался, и детишек спас, успел. - Ула крепче прижала к плечу дёрнувшуюся голову Лии и вдохнула в ухо: - К ночи он согреется, задышит. Ты покуда тихонько думай, кому о том можно знать, а кому нет.
  Капли, приготовленные Шелем, огнём потекли по жилам, выгнали пот. Лия сморгнула слезинку и снова покосилась на тело старого Монза. Кем он был ей? Частью семьи. Как проводить его без слез, согласившись со словами Улы, сказанными только для преодоления непосильной боли, неискренними... Семь лет, отвоёванных у смерти? Много. И ужасно, непоправимо мало. Травнице больно, но она взваливает на себя чужую боль, словно ей - посильно.
  
  
  - Тебе надобно поесть, - Ула встала и покачнулась. Сразу рядом вырос Шель, подставил плечо. - Отдохни.
  - Сами бы отдохнули.
  - Вот же ж! - горячо поддержал Шель.
  - А Лофр? - встрепенулась Лия.
  - Муж покуда занят. Князя батюшку поехал поблагодарить за милость, - напевно сообщила Ула. - Помнит о нас, в уме держит всякий день. Высокая честь.
  Лия ощутила, как губы растягивает кривая ухмылка. Она бы никогда не позволила себе подобной, никогда и нигде. Разве вот - в доме Улы. Где Сэн с его дичайшей прямотой не кажется странным. Где несомненное подвергается сомнению: Рэкст что, не отравил Сэна а... спас? Наделил меткой, так подобное именуется в записях Монза. Уточнить бы хоть что про бесову метку, вот только у кого?
  По коридору прошелестели шаги. Чуть прихрамывающие, неширокие, уверенные. Лия движением ладони согнала с лица настоящие мысли, оставив лишь покой.
  - Хэш Хэйд, - поклонилась она двери, приоткрытой на два пальца. - Изволите рвать волосы или ограничитесь скорбным вздохом, советник?
  Хэйд протиснулся в расширенную щель, быстро осмотрелся и выбрал кресло в углу. Сел, глядя в пол и сосредоточенно постукивая большим пальцами сплетённых в замок рук.
  - Это я не отпустил третьего канцлера из дворца, если вам угодно услышать и принять сказанное. Я же сдвинул беду на нынешнее утро, отослав через ненадёжного человека некое сообщение, чтобы его перехватил бес. Я ошибся, полагая, что князь не станет жертвовать алым нобом со слухом чести всего лишь из пустой ревности. Не о том думаете, не надо так делать бровью. Ему больно видеть золото крови, не разменянное на монеты, вот в чем ревность... - Хэйд поднял взгляд, и далось ему это непросто. - Если вам станет легче, отомстите мне.
  Лия нахмурилась в полнейшем недоумении, всмотрелась, не веря себе. Неужели советник способен искренне страдать? Глаза его неподдельно красны, и руки дрожат, и...
  - Мы с Монзом знакомы с тех пор, когда он отзывался на имя Ан. Когда я был юношей, бескорыстно меня защищал лишь отец Сэна. Позже мы со старшим Боувом.боролись в столице рука об руку Лофру я обязан жизнью, как и Улу. Получается, сегодня я истратил на интригу всех своих друзей, нынешних и бывших. Я отныне нищий... Мне побираться, и то поздно, советникам подают золото и власть, а вовсе не руку для пожатия.
  - Кого вы не упомянули? - задумалась Лия, почти веря в раскаяние и от души сочувствуя боли и одиночеству. - Погодите, поняла! Тот юноша, Тан. Именно вы могли назвать ему имя Ула. Разве он тоже часть игры? Он сущий ребёнок.
  - Я бы душу продал, чтобы получить доступ к библиотеке и дневникам багряного беса, - поморщившись, признал Хэйд. - Душу! А только другие вновь платят за меня. Монз и Сэн... так несправедливо.
  - А просто сходить в гости к мальчику - никак? - Лия не поверила своим ушам.
  - За эти годы пробовали гостить у него десятки людей - моих, князя, Альвира, - покривился Хэйд, снова глядя в пол. - Этого ты пока не знала, но 'метка Рэкста' - не пустая игра слов. От ворот его дворца каждый шаг к особняку усиливает... давление. Люди сходят с ума, не добравшись до первых деревьев. Вдобавок мальчик не прост. Он нелюдим, его слух чести искажён пережитым в детстве унижением и повторным позором, незаслуженно и публично причинённым ему семьёй Оро. Каюсь, мой недосмотр... так или иначе, получив дворец, новоявленный граф Гост никого не приглашал в гости горячо, от души. Никого, кроме Альвира, но бесу в дом иного беса дороги нет. А Монз и Сэн... Надеюсь, я не доживу до возвращения Ула и не окажусь вынужден объяснять ему свои способы ведения дел. Я намерен покинуть столицу.
  Сказанное прозвучало так буднично, что на сей раз Лия поверила в каждое слово. Взломанной коркой льда осыпались сомнения в искренности дружбы Дорна. Из тумана недомолвок Хэйда собрались яркие звёздочки росы - настоящего смысла его решений. Холодных. И порождающих слезы для самого же Хэйда.
  - Я и семь лет назад не верила в счастье для всех и для каждого. Я - золото, такие как я обречены выбирать свою правду и задним числом узнавать, какова её цена. Очень больно, - вздрогнула Лия. - Здесь и сейчас мы впервые поняли друг друга. Хэш Хэйд, я прошу вас покинуть столицу и вывезти за её переделы Сэна, не беспокоя его тело хотя бы до полуночи. Я требую, чтобы вы направились на запад и встретили посольство первым, до того, как в игру встрянут Тэйты и, тем более, племянник князя. Я обещаю, что укроюсь от тягот опалы во дворце беса Рэкста. К утру вы поймёте, насколько нам важны его дневники. И каким умолчанием я только что вам...отомстила.
   Лия хлопнула в ладоши, дождалась явления вездесущего Шельмы, приказала заложить карету и бережно перенести туда Сэна. А еще испросить у Омасы людей в сопровождение.
  Скоро Хэйд молча забрался в карету и сгорбился на подушках напротив Сэна, которого полагал до сих пор - мёртвым. Когда карета покинула двор, Лия спиной ощутила тёплый и грустный взгляд матушки Улы. Сама подошла и уткнулась в плечо.
  - Страшная в столице жизнь, деточка, - пожаловалась Ула. - Мой-то муж через Сэна переступил, не нагнулся даже... Я было в крик, а тем криком и подавилась. Не время для слез. Ему-то как больно, я ведь и не удумала враз, только погодя в ум вошло. Как был, сам в крови и топор без чехла, так и помчался. Сердце себе порвал... Деток беречь надобно теперь, а не после. И ты не останешься на похороны Монза, вижу. Не майся виной. Я все исполню, как следует.
  - А живая вода где запропала? - упрекнула весь мир Лия, греясь щекой о матушкино плечо.
  - Деточка, покуда с тебя довольно слез. Уж научись плакать, важное умение, - посоветовала Ула. - Я велела заложить двуколку. Шель тебя отвезёт, не спорь.
  Пришлось через силу и с болью отрываться от тёплого плеча и шаг за шагом уходить в одиночество многолюдного города... Уже покидая двор под мерный перебор копыт упряжного конька, Лия расслышала суматоху приближающегося галопа.
  Дорн осадил скакуна и слепо уставился на ворота 'Алого льва'. Глянуть на Лию ему было, пожалуй, непосильно.
  - Прости, я много глупого наговорила, - жестом убедив Шеля остановить коня, Лия поклонилась Дорну. - Я знаю, кто для тебя Сэн. Знаю, что такое служба и ответственность. Все, что может наладиться, постепенно наладится. Я временно спрячусь в тихом месте, и там меня не получится проведать.
  - Я столкнулся с Лофром, он... он сказал... - судорога исказила лицо Дорна.
  - Ты гораздо светлее и ярче меня. Однажды у тебя получится стать лекарем, - было мучительно видеть отчаяние в глазах Дорна и не опровергать новость о смерти Сэна прямо теперь. - Помнишь, по моему недосмотру сгорел твой дом? Чиа оказалась на грани жизни и смерти... Но ты не сказал мне ни единой гадости. Сейчас я в очень похожем положении, но я повела себя гадко.
  - Очень похожем? - Дорн прищурился, глаза полыхнули мгновенной алостью.
  Третий канцлер рывком вздыбил коня, развернул и погнал прочь. Лия смотрела вслед - опустошённая, обескровленная этим бесконечным днём беса.
  Лия буравила взглядом спину Дорна и думала: 'Ты тоже бес, и это становится все заметнее. Ты умеешь жить с камнем собственных решений на шее. Правда тяжела, она и вина, и боль, и несовместимый с миром идеал, который всякий бес втискивает в реальность, оплачивая своей и чужой кровью ... Но ты справляешься. А мне не страшна правда, пока есть Сэн. Только так'.
  
   Пусть беса. Никакой жалости
  
  - Папа!
  - Мы не родня по крови.
  - Пап, я помню. Сказку хочу.
  - Не знаю сказок.
  - Знаешь. Всё знаешь, всё можешь. - В голосе отчётливо ощущалось ехидство, но пока смех не пробивался сквозь фальшиво-капризный тон. - Только не сбежать. Я такая, нельзя сбежать. Никак нельзя. Хочу сказку. Хочу!
  - А я хочу есть, - вервр перешёл на раздражённо-шипящий говор. - Хочу мяса, много. Хочу в лес, чуять дикий ветер. Что мы делаем в городе? Ну? Ана, я спросил серьёзно.
  - Смотрим, как люди живут, - понятно, что губы надуты и вот-вот в ход будут пущены слезы. - Я захотела, и мы смотрим.
  - Так смотри! - прорычал вервр, рывком надвинул на слепые глаза войлочную шляпу, плотнее укутался в кофту и сделал вид, что спит. Даже повозился, удобнее пристраиваясь спиной к стене. - Сказку ей!
  
  
  Нос Аны зашмыгал опасно часто и глубоко. Вервр притих, хотя и знал: на сей раз обошлось, Ана притворяется, настоящих слез нет. Так же и сам вервр притворяется, но не сердится. В конце концов, - утешил себя Ан, - для выращивания ему достался не худший ребёнок. Девочка здоровая, не плаксивая, не привередливая. Спит, где придётся, хоть бы и под открытым небом. Ест, что предложат. Слушается в серьёзных вопросах. Скоро семь лет, как она на попечении, а прибить или удушить хотелось от силы раза три... это если всерьёз.
  - Пап, какой тут город?
  - Корф. Я не кровный родич твоей семье.
  - Знаю, тятя-пама. Корф - он большой?
  - Смотря с чем сравнивать. Прекрати припоминать то дурацкое прозвище. Тебе, если по-настоящему считать, лет восемь. Взрослая девочка, можно сказать.
  - И? С чем сравнивать? А то я помню все твои прозвища.
  - В этом мире он средний и вдобавок молодой, - сдался вервр. - Столицы иных княжеств гораздо крупнее и старше. Здесь всего три десятка домов из тёсанного крупными блоками камня и совсем нет княжьего замка с крепостной стеной. Лишь пять зданий построены более трёх веков назад, в том числе их дряхлый маяк. Кроме как в центре, нет мощённых булыжником улиц. Постоялые дворы довольно бедны. Знати мало, а кто есть, те гостят наездами, чтобы забрать деньги. Затем они возвращаются в их старую столицу. Торговля последнее время неплоха, южане освоили морской путь мимо мыса Эдар, так они плывут не вокруг континента, а по срезке, хотя воды опасные и скалы в шторм... скалятся. Но люди всегда не умели учиться на чужих ошибках, да и на своих тоже. Одни тонут, другие лезут на освободившееся место. Две сотни лет назад лихой князь перенёс сюда столицу. Все были против, он погиб. Но и такой ценой всех переупрямил... Хотя позже столицу опять перенесли. Если б я вздумал делать деньги на землях или домах, прикупал бы у берега много чего впрок. Довольна?
  - Нет. Хочу сказку.
  - Жил-был старый-старый вервр, он любил крольчатину и покой. От голода и раздражения он делался таков, что страшно в сказке рассказывать. Ел сырьём болтливых девочек.
  - Ан!
  - Хотя бы по имени, - зевнул вервр.
  - Почему у тебя имя, как у меня, если мы не родные?
  - Я унаследовал имя от одного щедрого старика. Он недавно умер, я... странно, но я учуял и мне было больно. То есть, получается, имя настоящее и совсем моё. Тебе выбрал имя мой враг. А похожи наши имена, потому что случай такой. Случай... он шутит, как угодно мерзавцу Клогу, покуда я хожу под казнью. Но после придёт мой черед шутить.
  - Ничего не поняла. А почему...
  В жерле улицы зашуршали шаги, загудели голоса. Ана притихла и забилась под бок вервра. Оттуда рассматривать окружающее ей казалось куда уютнее.
  В приморский город девочка напрашивалась давно, еще с минувшей осени. Собственно, как раз за зиму и выяснилось, сколь весомо упрямство крохи Аны, если она добивается чего-то всерьёз. Когда стало теплее, вервр сдался и побрёл по бесконечной дороге вдоль реки Тосы, которая на равнинах жиреет и с приближением к морю обзаводится рукавами, заводями... Дорога то прижималась к берегу, то уходила далеко в леса, а ниже по течению - в степи, чтобы снова вильнуть и вернуться к воде. Весна спешила навстречу, и потому путь оказался вдвойне приятен. Вервр с наслаждением глотал воздух, насквозь пропитанный ароматами цветения и полный гомоном птиц.
  Вервр солгал бы себе, сказав, что не любит странствовать налегке. Он солгал бы и того пуще, если бы взялся утверждать, что ему не нравится жизнь без забот и долгов, пусть цена ей - слепота да дыра в кармане, презрительные взгляды да отсутствие свиты. Но вервр предпочитал не лгать себе. И потому он обычно молчал. Вот разве пребывание в городе сделало его слегка сварливым.
  Шума стало больше: шагающие от порта люди приблизились, и вервр втянул носом запахи и настроения, зевнул, отсылая неслышный убогим людским ушам звук и собирая полную картину впечатлений. Повода для беспокойства не было никакого. Всего лишь моряки. Немного пьяные, похоже, они не так давно на берегу и не задержатся в городе. Гомонят, торопятся развлечься, себя показать и кулаки почесать.
  - Не подадут на обед, точно, - шепнула в рукав практичная Ана, пряча лицо.
  - Могу отнять, - зевнул вервр, затевая обычную игру.
  - Нет! Ты не такой.
  - Не могу? - бровь удивлённо переломилась.
  - Не станешь. Пожалуйста. Буду звать по имени весь день, пап. Не рычи, а?
  Вервр кивнул и еще ниже надвинул войлочную шляпу. Ана хихикнула и потёрлась щекой о плечо, гордая своей победой в несуществующем споре.
  Моряки брели мимо, волны разносортного перегара чередовались с запахами чеснока и пота, острой солонины и гниловатой затхлости. Вервр шевелил ноздрями, любопытствуя. Он уже понял, что корабль дальний торговый, что груз - пряности с юга и попутно взятый улов рыбы, а еще склянки с духами на мускусе и розовом масле...
  - Не дитя, глиста, - вдруг рявкнул рыхлый здоровяк, шагающий в последней группе и пахнущий похмельем крепче прочих. - Гля: у нищего в рукаве завелася глиста!
  Сказав гадость, которую сам он полагал смешной, здоровяк заржал, колыхая полное выпивкой брюхо и похлопывая его, ненасытное. Топот ног замедлился, новые и новые люди останавливались и уделяли внимание причине шума. Ана пискнула, уткнулась лицом в подмышку вервра, нашёптывая ему одному - мол, пусть их, пошумят и уйдут, не рычи.
  - Немочь, - с отвращением отметил сосед здоровяка. - Нищий её, пожалуй, голодом морит, для жалостливости. Сам-то вишь: справный, в теле.
  - Проучить бы, - оживился кто-то в задних рядах.
  Шаркающие шаги надвинулись ближе, ближе... Вервр улыбнулся, понимая, что вот-вот сможет сбросить вызванное городом раздражение, вмять в пьяные хари, виновные уже тем, что зрячи и наглы, что принадлежат людишкам, что...
  - Я видела всё, боцман Нат, - тонкий голосок зазвенел настоящей сталью, в несколько слов вспорол полотнище шума. Стало совсем тихо, когда тот же голос продолжил: - Я видела и слышала, Нат.
  Вервр шире раздул ноздри и напрягся, превращаясь целиком во внимание. Он не мог видеть, но и без того знал, что пьяные расступаются, виновато топчутся, ковыряют взглядами мостовую. Что вперёд многие руки пихают боцмана - кругленького коротышку, который пробовал улизнуть с площади и не заметить ничего особенного в поведении своих людей. И те же руки уже несколько раз чувствительно двинули в спину здоровяка, обозвавшего Ану. Он бычится, озирается - а поддержки нет, ни от кого нет.
  - Нома, а мы-то что, мы ничего. Мы это... мимо шли, - примирительно сообщил боцман.
  Он торопливо порылся в кошеле и добыл монету, еще одну. По звуку судя - серебро. Монеткы оказались протянуты Ане, при этом боцман нагнулся и сладко, даже приторно, лыбился всем скудным набором зубов. Вервр досадливо фыркнул: пахнет изо рта, помеха в опознании. Он сейчас был заинтересован совсем в ином человеке. В Номе.
  Эта Нома подросток, вроде бы ей лет двенадцать. Тощая. Одета бедно - украшения не звенят и не шуршат. Башмаки на тонкой, потёртой подошве. Кожа пахнет молодостью и лекарственными травами. Но все же молодостью сильнее, иногда у людей бывает такой вот очень личный и крайне притягательный запах. Особенно у тех, кто способен исцелять. Вервр ещё раз принюхался и убрал с лица кривоватую усмешку готовности к бою.
  - Девочку знобит, - непререкаемо постановила Нома, села рядом и протянула к Ане ладонь, приглашая подать руку. Прощупала пульс. - Вы напугали её, пьяные олухи. Забудьте дорогу к моему дому, и не подумаю шить ваши дурацкие раны, полученные в дурацких драках. Вы того не стоите.
  - Номочка, душечка, - ужаснулся боцман, столбенея в неудобной, сгорбленной позе. Он все ещё держал зажатые меж пальцев монеты, которые Ана не желала замечать. - Да мы же ж... Да я его, подлюку, самого измором - в глиста! Да он света не увидит, так и сдохнет в трюме, выродок. Дитя обидел. Да я бы и так бы... Да мы бы...
  - Пошли вон, - строго велела Нома. Вздохнула и нехотя добавила: - Когда отплытие?
  - Послезавтрева, - проблеяли из задних рядов.
  - Зайдёшь утром за травами, а то у вас в один год зубов для драки не останется, - усмехнулась Нома. Еще раз проверила пульс Аны. Тронула кончиками пальцев щеку вервра. Потянула шляпу выше, к затылку. - Так. Оказывается, вы налетели всей бандой на слепого.
  - Да мы же...
  - Герои ночной пустой улицы, - отмахнулась Нома. - Сказано вам, пошли прочь.
  Шаги множества ног стали удаляться торопливо, крадучись. Скоро площадь опустела. Нома вздохнула, подобрала монеты, намеренно оброненные боцманом.
  - Идёмте, я хотя бы накормлю вас ужином, - велела она, не предполагая возражений.
  - Ноба сокрушительно добра и столь же сокрушительно бедна, - прошелестел вервр, удивляясь, откуда вдруг в тоне прорезались нотки графа Рэкста. - Дозволено ли нам узнать, из какого рода вы происходите? Белая ветвь, определённо. Редкий и яркий дар.
  - Вы полны загадок, незнакомец, - в голосе девочки скользнул холодок. - Даже ваша слепота не слепа. Номару Има хэш Дейн хэш Токт. Столь длинное имя что-то вам говорит?
  - Две белые ветви, и обе исчахли, - шепнул вервр. - Значит, вы та самая Нома и вам сейчас двенадцать. Вы выжили. Только вы? Мне... мне жаль. Хотя я сам удивлён, что сказал подобное. Простите.
  Ан поморщился, припоминая, кто именно из свиты графа Рэкста приложил руку к гибели последнего мужчины рода Токт и как это произошло. Вроде бы лет десять назад? И ещё был отправлен в Корф проклинатель, изнанка белого дара. Сам вызвался, и без особых подначек, лишь из своей ненасытной зависти тьмы - к свету...Убийцы порой люто ненавидят тех, кто умеет продлевать жизнь. Парадокс, не имеющий объяснения, но так все и устроено в людской природе. Будто законы разумного выживания сообщества вывернулись наизнанку, и теперь нацелены на удушение лучшего и выживание вопреки собственной же мерзости.
  В чем был интерес графа Рэкста и почему он не мешал изводить род нобов, которых ни разу не видел и не чуял издали? Ему, пожалуй, было безразлично. А еще это укладывалось в новейшие замыслы королевы: нет белой ветви - не родятся и дети полной крови. Да, в памяти крепко сидит приказ, данный палачу-рэксту: изводить по мере сил белую и золотую ветви. И еще помнится с какой-то отсраненной брезгливостью: он был исполнительным рабом. Даже усердным.
  - Я очень удивлён, - еще раз шепнул бывший граф Рэкст и не стал ничего уточнять вслух.
  - Еще бы вы не удивились, наговорив невесть чего и не представившись, - натянуто рассмеялась Нома. Встала, подала раскрытую ладонь Ане и подмигнула ей. - Пошли, угощу крапивным супом. Он вкусный, честное слово. Хотя такое блюдо редко подают у нобов, да и сезон не тот, весна уходит, крапива прёт в цвет. Знаешь, как сложно найти годную для супа? Я охочусь за ней по всему парку. Но в нынешнем году весна припозднилась. Можно сказать, из-за холодов вам повезло с супом.
  - Папа тоже охотник, - сообщила Ана, вцепляясь в предложенную руку и широко улыбаясь. - Только не по крапиве, по кроликам. Ужас как жаль их. Ну, когда я сытая.
  
  
  - Знаешь, в тебе чуется кровь. Пожалуй, ты бы могла лечить. Твой папа ноб? Скажи ему, что в воспитании девочки нельзя так мало внимания уделять манерам, - посоветовала Нома. - Идёмте, вот сюда и прямо по улице, все время прямо и вниз, к морю. По берегу есть пустые дома в рыбачьих деревнях, вам стоило бы наладить жизнь, осесть и...
  - Мы не хотим осесть! - Ана громко оборвала череду благих пожеланий. - Мы ходим, куда угодно. Мы такие. Нам хорошо. У нас есть дом, да! Дом деда Ясы. К зиме навестим, будет весело. Другой дом не нужен. Ни-за-что!
  - Вы что, позволяете ей любые вольности? - удивилась Нома, остановилась и дождалась поотставшего вервра. Когда он нагнал, Нома цепко схватила его запястье и устроила ладонь у себя на плече. Отчего-то при этом её рука дрогнула, коснувшись зоны пульса. Замерла, а затем резко отдернулась. - Вы слепы, не стоит усложнять себе выбор пути нелепыми церемониями. И... и я спросила о воспитании.
  - Не умею воспитывать детей. Не умею и не желаю, - оскалился вервр, удивляясь своей внезапной, острой злости. - Я обязан лишь вырастить. Это всё.
  - Вы опекун? - без удивления уточнила Нома.
  - Он - мой раститель, - дёргая руку провожатой, хихикнула Ана.
  - Прошу прощения за вторжение в личное. Пожалуй, я накормлю вас супом и этим ограничусь, - сухо отметила Нома. - Вы почти разозлили меня отказом назвать имя и ветвь дара.
  - Я Ана, он - Ан, - сразу отозвалась Ана. - Почему все говорят про ветки? Какие ветки? Я люблю вишнёвые, и чтоб много клея. Он вкусный.
  - Я бы просила вас не шуметь в моем доме, - суше, напряжённей выговорила Нома. - Мы пройдём прямо на кухню. Вот сюда, прошу.
  Вервр пискнул летучей мышью, рисуя для себя понимание тихой улицы, заросшей травой. Вот он, забор обширной усадьбы - уже тянется справа. Когда-то ограда была роскошной, с высокими столбами, белокаменным фундаментом и пролётами чугунной ковки. Вся эта красота давно в руинах, остатки прутьев тут и там скалятся гнилыми клыками, всаженными на всю длину в массу дикой зелени. Крапива кое-где выше роста людского, шиповник изошёл на шипы и забыл о розах. Через парк, ставший лесом, петляет одна-единственная тропа, она ловко уворачивается от ям, гниющих древесных стволов, валунов, развалин построек непонятного уже назначения - и упрямо стремится к домику в стороне от главного особняка.
  - Тут уютно, - промурлыкал вервр, вдыхая запах леса. - Даже есть кролики.
  - Это мои кролики, я не позволю ловить их, - вскинулась Нома, но сразу же взяла себя в руки. - Простите. С чего бы вам ловить их. Я, кажется, несколько раздражена сегодня. Идёмте. Берегите руки, крапива.
  Вервр скользнул в парк, вздохнул глубоко, радуясь удалению от города - тесного, душного, населённого помоечными людишками с помойными мыслишками. Ан крался по мягкой траве и уже находил день удачным... когда тропа, будто бы насторожившись, юркнула за толстый дубовый ствол - и сразу под прямым углом пересекла дорогу, намятую колёсами и конскими копытами. Вервр принюхался, с подозрением обернувшись к главному зданию усадьбы.
  - Там живут? - прямо спросила Ана, привставая на цыпочки.
  - Да. Не шуми, - скороговоркой велела Нома и перебежала дорогу.
  У низкого, в одну ступеньку, крыльца домика, к которому и вела тропка, Ному ждали. Прямо в траве сидела старуха, баюкая руку с гнойным нарывом. Рядом лежал, закинув руки за голову, очередной моряк. Чуть в стороне переминался ноб, все более смущаясь столь жалкого соседства. Золото украшений шуршало на его шее и левом запястье. Нобский конь был совершенно доволен тенистым парком и особенно - изобилием нестриженной сочной травы.
  - Подождите, - велела Нома.
  Она скользнула в домик, сразу вернулась и вынесла корзинку, отдала вскочившему моряку, приняла несколько серебряных монет и ссыпала в карман. Добыв склянку, Нома передала её нобу и смахнула туда же, в карман, взятый у него золотой. Попрощавшись с двумя посетителями, Нома довольно долго возилась, снимала повязку и чистила гной на руке старухи. Закончив с этим, сделала новую перевязку. Когда ушла последняя больная, маленькая ноба жестом пригласила Ану в свой покосившийся, пахнущий сыростью дом.
  Крапивный суп оказался вчерашним, холодным и, вдобавок, без мяса. Вервр ел, старательно изгоняя с лица гримасу отвращения к такому обеду. Ещё сложнее было сохранять контроль за ушами и не двигать ими, когда совсем рядом, за стеной, копошились в норе жирные непуганые кролики... Но вервр терпел, недоумевая и задаваясь вопросом к себе самому: собственно, а почему он терпит? Отчаянно злит, что нищая ноба посмела жалеть его и опекать Ану! И, того хуже, защищать.
  Вервр едва мог двигать челюстями, сведёнными судорогой: его выворачивало наизнанку от смеха предательницы Аны! Только что дочкой называлась, а теперь вон - отвернулась, готова слушать сказку случайной знакомой и даже... - вервр тихо зарычал - хлопать в ладоши. Определённо: до чего же противен дом, пахнущий ядовитой серой плесенью.
  От особняка стали приближаться уверенные шаги. Вервр принюхался: парк пересекает мужчина, довольно молодой, но весь скисший внутри. Он идёт уверенно, хозяйски, и несёт нарыв сплошного раздражения, чтобы вскрыть его здесь и гной излить - здесь. Только к лечению все это не имеет отношения, ничуть... Ан подумал и пересел к стене, за дверь, пока что закрытую.
  Хлипкая дверь распахнулась резко, и вервру пришлось подставить ладонь, чтобы не пострадать. Гость, мнящий себя хозяином, замер на пороге, он как раз теперь охотился, но не на крапиву или кроликов, а на Ному.
  - Где деньги? Сколько сегодня? - презрительно процедил мужчина. - Опять прикармливаешь нищих и трясёшь с них вшей?
  - Вот деньги, - тихо выговорила Нома, сунула руку в карман и протянула горсть монет на открытой ладони. - Извольте покинуть дом, у меня гости. Им не следует видеть вас в таком безобразном состоянии. Это внутренние дела семьи.
  - А ты сгинь отсюда насовсем вместе с приблудными гостями. Или тебе нравится смотреть на меня в таком безобразном состоянии? - мужчина рыгнул, чуть подумал и сплюнул на пол.
  Вервр поднялся, рыча едва слышно на низких, неразличимых человеку нотах, которые тем не менее для людского слуха - неразбавленная жуть. Вервр отвёл дверь, обошл её и бережно приобнял гостя за шею, дёрнувшуюся и мигом вспотевшую.
  - Вы вошли в дом, куда я приглашён в гости, и не представились, малоуважаемый ноб, - внятно шепнул вервр.
  - Ан, не надо, - пискнула Ана. - Он извинится. Он успеет... ещё.
  - Он ударил меня дверью, я требую удовлетворения, - широко, хищно улыбнулся вервр, наконец-то найдя... кролика.
  - Вы назойливый гость, - вроде бы оговорила Нома, хотя голос ее предал, отчётливо выражая невольное удовольствие от происходящего. - Я не допускаю склок в своём доме.
  - А мы выйдем, кроликов посчитаем, - улыбаясь шире, с показом зубов, пообещал вервр. Принюхался и добавил: - Только вот незадача. Он же безродь. Я чую таких сразу: бесцветная гнилая безродь.
  - Он мой опекун и советник градоправителя, - с некоторым нажимом сообщила Нома. Передёрнула плечами. - Не трогайте моих кроликов! Хотя... Что я говорю? Это же бессмыслица.
  - Кроликов, так и быть, не трону. Ограничусь людишками. Вашими, - вервр крепче сжал ладонь на шее жертвы. - Особняк ты приглядел под портовые склады, а? Я чую хватких. Твоя порода - енот. Отмываешь все, что в ручки ляжет. Мелкий, жалкий зверёк, а все ж зубастый.
  - Он же нищий, - пискнул опекун и повис в воздухе, царапая носками башмаков по полу. - Не ноб, не ноб!
  - Клог хэш Ул, к вашим услугам, - вервр с наслаждением опозорил врага, воруя его имя для сомнительного дела. - Болотный ноб княжества Мийро и последний, с кем вы общаетесь при жизни.
  - Папа... - шёпотом отчаялась Ана.
  - Выбор оружия за вами, - жмурясь и получая все больше удовольствия от происходящего, продолжал вервр. - Лук, копьё, сабля? Голые руки, может быть? Или же голые ноги?
  - Прекратите! - громко приказала Нома.
  - Лук, - трус сразу уцепился за поданную хитрым вервром соломину.
  - Сколько стрел? - не унялся вервр, предвкушая отличный вечер.
  - Три, - с разгону поддержал опекун. Обернулся к Номе и заорал, срываясь от истеричного страха и столь же жалкого желания убить противника, пусть и обманом: - Бегом в дом, за оружием! Не то выпорю! Он оскорбил меня и сдохнет ещё до заката!
  - Да-да-да, - пробормотал вервр, наслаждаясь игрой на человечьих нервах.
  Очень скоро он ощутил давно забытое, но оттого ещё более сладкое, состояние хозяина жизни человечишки - жалкого, как кукла, и глупого ещё более куклы.
  Всё стало просто восхитительно, едва в руки вервра лёг лук. Опекун Номы дёргался вправо-влево, взглядом самого жалкого из кроликов отслеживал наконечник стрелы. Третьей по счету: две вервр уже выпустил, очень ровно укоротив мочки ушей жертвы.
  - На глазах у детей, - верещал опекун, вдруг вспомнив, что у некоторых могут иметься совесть и принципы. - Без причины, в чужой стране... Вас будут искать всегда, слышите, хэш? А Нома окажется соучастницей. А ваша девочка с голоду помрёт под забором, а... А-ааа!
  - Как безродному доверили опеку? - вслух подумал вервр, чуть ослабив тетиву, чтобы снова её натянуть до характерного скрипа, пугающего жертву.
  - Не под склады, под городское имение семьи Довс. Они желали обязательно с гербом и историей, в подарок старшему сыну. На совершеннолетие, - скороговоркой пискнул 'кролик'. - Кто же думал, что выгнать девчонку так сложно? Третий год... А-аа... Не надо, уважаемый хэш. Не надо, прошу!
  - Передай Довсам моё нижайшее почтение. Уточни своими словами, что я всегда попадаю, куда надо. И ночью, и при боковом ветре, и даже без лука, - доверительно пообещал вервр. - Прими к сведению, я учую твой страх и тем более твою жадность даже из-за моря. Войдёшь ещё хоть раз в черту ограды усадьбы, издохнешь. Не сразу. Может, я истрачу месяц, два, три, чтобы попасть, куда надо. Обычно я бью в сердце, если уважаю врага. И в живот, если очень зол. Как опекун добросердечной сверх меры белой лекарки ты проживёшь даже после выстрела в живот долго, очень долго... и несчастливо.
  - Немедленно прекратите это грязное издевательство! - Звенящим, гневным шёпотом приказала Нома... и встала между стрелком и дичью.
  
  
  - Вот поэтому я не трачу себя на спасение благородных дур, о белая Нома, - усмехнулся вервр. - Вас следует спасать исключительно от вас же самих. Вы не приемлете грязные игры? Так что с того, если игры приемлют вас, перетирают в пыль и выхаркивают, выблёвывают, выдавливают. Ненавижу род людской! - вервр рычал, тяжело дыша и скалясь открыто, яростно. - Ненавижу.
  - Прошу вас немедленно покинуть мой дом, - ломким, готовым сорваться в слезы голосом, велела Нома и указала тонкой рукой в парк, в сторону ворот.
  - Ещё больше, чем род людской, я ненавижу выродков, заражённых неизлечимым благородством, - продолжал рычать вервр. Он отбросил лук и толчком пальцев метнул стрелу в ствол. Наконечник вонзился полностью, следом ушло на ширину двух пальцев древко... Над самой травой, в полуладони от кроличьего уха. - К лешим вежливость! Ты три года живёшь тут, как раба. У тебя на спине след кнута, я чую. Твой дом пропах слезами и болью. Что, нравится ходить битой? Это, по-твоему, гордость: никого не просить и не унижаться до борьбы, нечестной, но успешной? Подожди ещё пару зим, и он продаст тебя, как племенную кобылу, первому охочему жеребцу. Или сам попользует и вышвырнет, напоследок опозорив и тебя, и род Токт. Это всё - лучше, чем несколько мгновений неприглядных для тебя унижений слабого урода сильным... уродом?
  - Убирайтесь вон! - теперь Нома кричала в голос.
  Вервр быстро прошёл к порогу, вздёрнул на плечо притихшую Ану, каменную от очередного 'папиного' способа вести дела. Напоследок вервр обернулся и ещё раз принюхался к страху жертвы.
  - Всё сказанное в силе, - подтвердил он, и слова вползли лишь в те уши, коим были предназначены. - Если она заплачет, ты заплатишь.
  
  Сумерки ещё не легли загаром на кожу, а город уже остался позади. Ана понемногу приходила в себя, ворочалась на плече. Наконец, села удобнее, вцепилась в ухо, вроде бы норовя его выкрутить.
  - Ан, страшно. Не делай так.
  - Со мной ты слишком быстро взрослеешь, - задумался вервр. - Враг Клог при добрющей мамке остался наивным слюнтяем, даже став палачом. Если подумать, он тоже под казнью ходит, я враг ему и могу быть рад... даже должен. Только мне надоело думать о нем, Ана. Он далеко, ты здесь. Что делать, у нас с тобой на двоих одна казнь: быть вместе до совершеннолетия. Твоего. Терпи.
  - Жалко, - шмыгнула носом Ана. Стёрла первую слезинку и всхлипнула громче.
  - Мне обычно никого не жаль. Так бывает лучше, всем. Видишь, какая беда от моей жалости. Теперь видишь?
  - Тебя жалко, - часто вздрагивая, Ана сползла с плеча и прильнула к груди, слушая медленное сердце вервра. - Больно, да? Очень больно?
  - Нет.
  - Врун. Врун, совсем врун!
  Вервр тяжело вздохнул, стряхнул с плеч кофту и закутал Ану. Понёс дальше, баюкая и ощущая всю её боль, треплющую тело и душу. Детям проще - они умеют плакать и избывать свою боль, - думал вервр. И ощущал себя слишком старым. И слез нет, и сама боль давно выгорела... ведь боль тоже конечна. Почти.
  - Жили-были вервры из народа нэйя, в первом облике люди, во втором лебеди, - тихо и напевно выговорил вервр. - Такая редкость, они действительно все и по доброй воле выбирали вторую природу - лебединую. Особенные... может, они и не вервры? Может, и не третьего царства... Они были тонкокостны, легки и улыбчивы. Они любили один раз и всегда смотрели на того, кого избрали. Они умели летать так грациозно и гордо... как никто иной. Никто во всех мирах. Вполне понятно, что люди без крыльев не простили им ни верности, ни полёта, ни красоты души. Люди стали изводить одного из пары. Им нравилось смотреть, как второй от одиночества камнем падает, камнем на землю и всегда - насмерть... А один старый вервр, он совсем не умел летать, никогда, от рождения... и он уже тогда был старый. Так вот, он взял за шкирку людей и вышвырнул из прекрасного мира, где они были родные, в ужасный мир, где им пришлось выживать и вымирать, навсегда оставаясь чужаками. Люди убоялись и назвали вервра всемогущим, и стали ему поклоняться, как богу. Дарить золото и всегда, всегда изображать его на иконах с роскошными белыми крыльями лебедя. Льстивые ублюдки.
  - А нэйя? - пропустив мимо ушей всё худшее, уточнила Ана. - Они жили долго и счастливо?
  - Никто из смертных не найдёт их мир. Потому что даже старый вервр запретил себе помнить, как туда попасть. Выставил двенадцать уровней защиты и ушёл. Они сказали: убирайся вон. Ты бескрылый... или просто бес.
  - Она сильно похожа на нэйя?
  - Я же слепой, забыла? - возмутился вервр.
  - Значит, сильно. Не помню, чтобы ты так злился даже на меня, - задумчиво вздохнула Ана и завозилась, устраиваясь удобнее и собираясь спать прямо так, на руках. - Вообще-то эта Нома ничего, даже милая. Только готовит ужасно. Пап, а зря ты говорил, что сказки не умеешь плести. Врун. Пойдём на север?
  - Позже. Хочу за море. Там жарко, вместо кроликов суслики. Они по вкусу... никакие. Но там родина человека, чьё имя я унаследовал. Старик Ан с годами стал немножко нэйя. Или он был такой от рождения? Дурак с высокими идеалами... И он, вот беда, не успел сказать мне 'пошёл вон'.
  
  
   Путь Ула. Белые и пушистые
  
  Знания о рисовании Ул выменял вслепую. Он не усомнился сразу и не жалел позже. Он сделал шаг к мечте, когда выслушал наставления Мастера О касательно перспективы, и после многих проб и ошибок наконец перенёс на плоский лист несколько фигур, расположенных на разном расстоянии! Получилось соразмерно, и душа вздрогнула парусом, уловившим ветер... развернулась, затрепетала в предвкушении.
  Однажды он добудет из памяти золотое лето: село, перелесок и пыльную дорогу, с ними вместе вкус детства, улыбку окрыляющего счастья. Он сможет воссоздать прикосновение прозрачных пальцев Лии, сказочной девочки, что сумела раскрасить целый мир... Однажды - Ул широко улыбнулся очередной раз, и дыхание опять сбилось - он станет всемогущ. Настолько умопомрачительно и безмерно, что через рисунок поделится теплом, подарит свет души.
  
  - Слушать! - просьба, похожая на приказ, развеяла туман мечтаний.
  - Я слушаю, - вежливо кивнул Ул. - Я дал обещание и исполняю его.
  - Слушать, - повторил провожатый.
  Он принялся в десятый раз излагать то, что Ул почти вызубрил и сейчас, слушая снова, старался не заснуть, стравливал зевоту в кулак. От дремоты удерживало лишь почтение к Мастеру О. Увы, едва соразмерность фигур на листе устроила Мастера, пришло время расплачиваться за его науку. Для этого надлежало 'принять бремя опознания и изучения беды тех, кто обратился за помощью к иерархии бессмертных'.
  Канцелярские слова Мастер О выговорил мёртвым тоном. Его губы шевелились, а глаза оставались пусты. Он в единый миг сделался исполнителем, принадлежащим своей карте.
  - Вы шагнёте в их мир и далее проследуете, куда укажут. Вы исполните то, о чем попросят. - Мастер О смолк. Лицо дрогнуло, во взгляде проявилась душа, а с ней и боль. - Нет выбора. Нет и надежды. Там пропадали взрослые и сильные. Напоследок спрошу: разве стоило брать у меня не оружие или совет, а всего лишь урок рисования?
  - Стоило! - Ул и теперь помнил ту свою улыбку, детскую, рот до ушей... И свой глубокий поклон: - Благодарю! Хотите вы или нет, а ведь отныне я ваш ученик. И нет у вас выбора. И знаете, нет у вас надежды от меня избавиться, вот!
  Ул выпрямился и рассмеялся. Как можно объяснить, что ты - вот такой... Сам багряный бес счёл тебя недотёпой. Прав: умные знают страх, хитрые ищут обходные тропы, сильные держат в руках оружие. Однако же именно ты - живой враг багряного беса. Редкая честь.
  - Или ты дурак, или ценность обмена на сей раз неясна мне самому, - прошептал Мастер О, отвернулся... и осыпался шуршащим песком. Как привыкнуть к такому поведению горгла, бессмерти первого царства? За время урока О трижды рассыпался и возникал, то гневаясь на непонятливость ученика, то разыскивая что-то в недрах своего мира или памяти...
  
  - Слушай!
  - Со всем вниманием, - сглотнув зевок, на вдохе выговорил Ул.
  Шаг сделан, упорядоченный мир О остался позади.
  В новом мире, монотонно зелёном и ухоженном, гостя ждали, расстелив коврик из более густой травы. Ул с первого взгляда ощутил отвращение: тут нечего рисовать! Кругленькое солнышко-монетка, пухленькие облака-подушечки, ровненькая трава. Глазу не за что зацепиться. Вот разве встречающие... Ул икнул и подавился, кое-как откашлялся, смаргивая слезы и отчаянно кося на них, на... обитателей. А как их ещё назвать-то?
  Ул прежде беспричинно полагал, что во всех мирах, даже если их очень много, он встретит людей. Или сказочных существ. Или бесов. Но ведь не этих же непрестанно лыбящихся в два зуба единообразных кроликов ростом по плечо? Беленьких, пушистеньких, стоящих столбиками на задних лапах... И почему воротит уже от их вида, сразу?
  
  
  Встречающие первый раз изложили задание. Ул сразу запомнил и сразу насторожился. Не надо иметь слух чести, чтобы осознать наглую ложь! Вернее, отвратительную неправду.
  - Мы владеем мирами от этой звезды и далее в пределах оговорённого сектора, - сказал встречающий, истратив полдня на церемонии и поклоны, на цыканье зубами и хруст о рыжую кочерыжку, похожую сразу и на морковку, и на капусту.
  Гостю тогда вручили на подносе первую кочерыжку - угощение. И теперь, семь местных дней спустя, Ул стоял на очередной парадной лужайке с очередной кочерыжкой, сжатой в окостеневших пальцах. Увы, он слушал все ту же речь, без единого нового слова.
  - Мы обустраиваем здесь родильню, - назидательно сообщил очередной розовоносый и очень важный... кролик. Ул сдался и стал мысленно звать пушистых именно так. - Родильню! Далее по осевому лучу сектора: растильню, учильню. Координаты по системе единого реестра рас: си-суш-си-су...
  Ул кивнул и стал терпеть, тиская кочерыжку. Недавно казалось: он умеет слушать без предубеждения. Даже нелюдей. Даже багряного беса! Но кролики вызывали яростное отторжение. Первые же слова плохи, отвратительны.
  'Мы владеем...' - и в душе Ула полыхнуло дикое пламеня неприязни. Двузубые рассматривают мир, как имущество. Огромный мир с его закатами и восходами, туманом и перспективой, с реками и радугами, миражами и сказками... Со всем живым и неживым, что помещается под куполом неба. И не может принадлежать! Не может быть монеткой, годной и для хранения в сундуке, и для равнодушного истирания при размене и переходе из рук в руки.
  Если бы дома некий князь посмел при алом нобе, вот хоть при друге Сэне, сказать: 'Я владею миром'... Ул прикрыл глаза и на всякий случай шепнул очередной раз: 'Слушаю!', чтобы кролики не отвлекали от яркой, хоть теперь рисуй её, картины. Вот друг Сэн слушает князя, кончики его волос вспыхивают ослепительно-белыми искрами ярости, а в его взгляде наоборот, смерзается сонный покой. Сэн, полуобернувшись и глядя мимо князя, говорит неизбежное и неизменное при вызове на бой чести: 'Весома ли правда в ваших словах?'. Сэн слегка кивает, намечая поклон, он же - вызов.
  Правда алых не имеет ничего общего с формальными законами сообщества людей, с обычаями или личными обстоятельствами - местью, обидой, защитой друга. Правда алых - это заданный миру вопрос, цена которому известна заранее и неизменна. Цена эта - кровь. Правый сотрёт её с фамильного клинка. Виноватый отдаст вместе с болью и, может статься, жизнью.
  - Слушаю, - механически повторил Ул.
  Розовоносый провожатый завершил шипеть самое непонятное и нудное - координаты. Что они означают? И не спросить. Ведь заново начнёт всю длиннющую речь, он только на это и способен. Мол, тут у нас родильня, растильня и учильня. И миры наши, они наши во веки вечные, согласно реестру рас. Что хотим, то и делаем с собственностью. То есть делали бы, если бы не 'то, что не может быть упомянуто'. Эти слова все кролики повторяли с дрожью. И, произнеся их, наощупь добывали из набрюшного кармана кочерыжку, чтобы с визгом источить её зубами, мгновенно и без остатка. Кролики боялись любых угроз. Любых! И при этом мечтали о бесконечном заполнении собою миров, новых и новых... Понять природу такого противоречия Ул не мог. Как и причину благосклонности бессмертной королевы к двузубым тварюшкам.
  - У вас есть описание того, не упоминаемого? Где искать, как велико? Умеет ли разговаривать? Оно зверь или вещь? - Ул все же сорвался, задавая вопросы.
  Кролик свесил довольно длинные уши по бокам от морды, сморщил носик и выше приподнял верхнюю губу, показав зубы до дёсен.
  - Мы владеем мирами от этой звезды...
  Ул обречённо закрыл глаза.
  - Не стоит их считать неумными. Дело в ином, о наследник, - прошептал рядом живой, сочувствующий голос.
  Ул подпрыгнул и обернулся, заранее улыбаясь, благодарно кивая и прижимая к груди руку... то есть кочерыжку. Наконец-то он услышал понятные слова! К тому же сказаны они - глаза подтверждают - существом, очень похожим на человека. Разве кожа зеленоватая и по ней мелкие точечки, как у молодой ивовой коры.
  - Второе царство, да? - ещё шире улыбнулся Ул. - Как же там? Вы - альв. Рад знакомству. Я Клог хэш Ул, то есть просто Ул. Я вроде бы наследник атлов и должен исполнить данное мне поручение. Я бы и рад, но я отчаялся понять, что мне поручено! Раз так, я отчаялся исполнить дело.
  - Что ж, предоставлю вам новый повод к отчаянию, - альв ответно обозначил улыбку, не оспаривая своей принадлежности к названному виду бесов. - Можете звать меня... Лес. Моё место в иерархии - строитель, такая роль изображается рисунком муравья. Это низший ранг, карты массовые и единообразные у многих подобных мне. Позволю себе сказать, для меня неожиданно то, что вы не скрываете ни принадлежности к четвёртому царству, ни своего истинного имени. И вы согласились на исполнение дела?
  - Люблю меняться и торговаться. Ярмарки вообще лучшее в мире место, - потупясь, признал Ул. - Почему они твердят одно и то же десятый раз?
  - Ждут оговорённого протоколом ответа. Не получив его, присылают нового контактёра, устранив прежнего, как негодного. Тактика непродуктивная... Поэтому я здесь, - вздохнул Лес, и взгляд его скользнул вниз, спрятался. - Скажите ему: 'Я услышал и воспринял'.
  - Устраняют - это же не... Стоп! Я услышал и воспринял. - Ул проследил за тем, как кролик приседает на задние лапы и замирает в расслабленности. Живой. Исполнивший задание.
  - Численность населения данного мира, он отнесён к классу откормочных, составляет пять триллионов особей, - Лес продолжал упрямо буравить взглядом траву у своих ног. - Вы способны осознать число? Не важно. Все они травоядны. Я обязан поддерживать упрощённую экосистему, доводя её эффективность до максимума. До того моя задача состояла в... упрощении экосистемы.
  Кожу лица альва смяла судорога, будто почки попытались проклюнуться и снова пропали. Альв смотрел в траву и не поднимал взгляда. По спине Ула сползла холодная капля. Кем бы ни были кролики, они воистину владели миром и уже успели его изуродовать. Кажется, необратимо. Кажется, исполнителем был Лес. Нет сомнений, ему дурно от сделанного.
  - Эко... система, да? Я расслышал слово, но не знаю его смысла.
  - Природа. Среда обитания, - альв задумался, подбирая слова.
  - Тут были горы, реки, болота... и лес. Всё, как я привык? - тихо спросил Ул.
  - Да. Потенциал природной кормовой базы в сотни раз ниже нынешнего. Природная база не обеспечивала комфорта для вида в монокультуре и создавала слишком много проблем, от территориальных и до этических.
  - Поэтому мир стёрли?
  - На первом этапе его упрощали горглы. Затем я, - альв прямо посмотрел на Ула. Взгляд был мертво-спокойным. - Я осуществил задание. Сейчас получил новое: сопроводить вас и дать минимальные пояснения. 'То, что не может быть упомянуто', вот главное. Оно скорее всего находится в следующем от звезды мире. Планета, так мы называем мир в целом. Любой отдельный мир с его экосистемой... Та планета - массивная, горячая, сложная. Материковой суши нет, сплошной океан. Не так давно был отправлен запрос на преобразование планеты под кормильню. При попытке упрощения мы, бессмертные иерархии, последовательно потеряли пять исполнителей. Затем были отосланы и потеряны пять стражей, последний в ранге палача, а это одна из высших карт иерархии. Регламент требует немедленно закрыть сектор и объявить звёздную систему опасной для жизни с дальнейшим решением по ней лично от королевы. Но тут вы появились... Идите и решите проблему.
  - Что ещё известно? То, не упомянутое, - Ул покосился на кролика, который от страха дёрнулся и чуть не завалился на бок, - оно - живое существо, бес?
  - Я дал пояснения. Это всё, - поклонился альв.
  - Стражи - они были бесы? Все пять? И палач... ух ты.
  - Мы называем себе подобных бессмертными, допустимы и заимствования из речи смертных ряда миров - майя и маана, - ровным тоном выговорил Лес. - Слово 'бес' даже в этом наречии звучит чужеродно и оскорбительно. Просим вас соблюдать правила приличия. - Лес очнулся и, чуть помолчав, продолжил обычным своим голосом: - Я провожу до места. От себя скажу вот что. Мы не знаем о той пленете и её угрозах почти ничего. Нет сведений. Никто не вернулся. Не получилось и исследовать издали.
  - Погоди. Дай мне время, вот столечко, - отмахнулся Ул.
  
  
  Он сел, где стоял, добыл из кармана сложенный вчетверо лист, взятый про запас у Мастера О. Примерился острым грифелем, там же полученным в подарок, - и вывел узор кленового листа. Еще и еще, пока не образовалась сложная рамка - словно кто-то смотит на мир из-под ресниц кленовой опушки... В лиственную рамку Ул вписал дорожку, в два штриха обозначил горб дальнего холма. Быстрыми движениями сгрудил чёрточки и галочки, удивляясь тому, как перспектива помогает сделать настоящий лес из ничего... Ведь щётка-щёткой, а смотрится именно лесом. Прежде он вырисовывал каждое деревце, всякий листик, и Монз кряхтел: мол, у тебя за деревьями леса не видать. Монз знал о перспективе, просто не успел отдать этого знания, торопливо обучая более насущному.
  - Подарок, - втиснув лист в безвольную ладонь альва, Ул запрокинул голову и снизу заглянул в глаза провожатого. Сейчас он был уверен: когда-то глаза у этого альва были густо-зелёные, но постепенно вылиняли до серости. И сама душа тоже вылиняла. - Только тебе. Можно? От меня тебе, никому больше. Никакой там иерархии. Это просто листок, Лес.
  Альв расправил лист и долго смотрел на рисунок пустым, холодным взглядом.
  - Бесполезная, плоская ученическая работа без отпечатка дара подлинного мастера, - послушно повторили за кем-то губы альва, вынося решение. Затем улыбнулись живее. Альв сморгнул, и на дне глаз затеплилась осторожная, едва различимая зелень. - Благодарю.
  Ул встал, по привычке стряхнул с колен травинки, хотя ни одна не прилипла. Если глянуть вниз, то ни одна даже не помята. Щётка зелени выпрямилась без следа... За время разговора она подросла на ширину ладони, ничего себе скорость!
  Альв жестом пригласил следовать за собой. Передумал, дотронулся твёрдыми прохладными пальцами до плеча - и тошнота вывернула мир! Выбила опору из-под ног Ула, отравила лёгкие ядом сплошного буро-рыжего облака. Только рука альва на плече осталась прежней, прохладной и твёрдой. Падение сквозь тугое мерзкое облако длилось и длилось, альв чуть щурился и шевелил свободной рукой, вроде бы что-то скручивая и округляя.
  Облако лопнуло, выпустило падающих из своего брюха - и внизу нарисовался бушующий вспененный кисель то ли воды, то ли масла! Из недр буро-багряного океана выпрыгнул и закачался на волнах шар сталистых корней. Разросся, уплотнился... Именно в этот шар Ул и врезался с разгона. Охнул, снова глотнул ядовитого воздуха. Перекатился на живот, сел, шало встряхнулся.
  Альв стоял рядом, такой же спокойный, как в прежнем упрощённом мире, под упрощённым небом с единообразными облаками.
  - Лист с рисунком я оставлю себе. Лично, - сказал он, не глядя на спутника. - Этот остров из растений дарю тебе. Лично. Прощай.
  - А ты добряк, Лес, благодарю!- щурясь от смеха, прокричал Ул.
  На том месте, где только что стоял альв, разгибались корневища, похожие на змей. Провожатый сгинул... Но остров, созданный им в единый миг, остался плавать в мутном киселе неупрощённого и неукрощённого мира, где обитало нечто, способное испугать не только кроликов.
  Ул лёг, перекатился на спину и расслабился. Наслаждение - смотреть в бурливое, косматое, непрестанно меняющееся небо. Столько цветов и форм! Да ещё и островок прыгает в волнах, как поплавок. Это мир - праздник, особенно после зелёного луга без края, луга, годного только для поедания, являющегося собственностью и насмешкой над понятием 'природа'.
  Дикий ветер воет, пена шипит, оседает на куртке и выедает краску из добротной дублёной кожи. Старит ткань рубахи... Ул задумчиво рассмотрел руку. Ни следа ожогов, ни единой язвочки. Он атл - значит, всё же не человек. Он бес, хоть сам себя и не относит к таковым. Он - бес, и волею иерархии он вброшен в мир, откуда не вернулись десять исполнителей. В том числе палач! Значит, такая карта была не только у багряного рэкста? Значит, существо с возможностями, хоть в чем-то сравнимыми с могуществом багряного, не вернулось отсюда.
  Островок поскрипывал и постукивал то ли ветками, то ли корневищами... надо при встрече спросить у Леса, что он соорудил? Растение живучее и плавучее, - это понятно. Хорошо бы ещё съедобное! Ул потянулся, зевнул. Свернулся в клубок и прикрыл глаза.
  Проснулся он, кажется, через мгновение. Но по бодрости и радости тела понял, что времени прошло достаточно для полноценного отдыха. Буро-жёлтое с прозеленью тучевое небо посветлело, море поутихло. Вдобавок остров за время сна разросся и теперь куда более плавно и величаво качался на волнах. Не лодка, а прямо целый корабль... Ул побродил по острову, ощупал верхние побеги и нашёл несколько утолщений, похожих на бобовые стручки. Не без усилий обломал один и вскрыл. Внутри лежали, плотно прижатые друг к дружке, лиловые шарики. На вкус солоновато-мясистые.
  - Лес, ещё раз благодарю, вкусно, - привстав на цыпочки, прокричал Ул, глядя ввысь.
  Он понимал, что угодил в такое место, где даже королева, пожалуй, за ним не проследит. И Лес не услышит... Но разве это повод невежливо промолчать?
  Ещё раз оглядевшись, Ул решился. Добыл из поясного кошеля карту багряного беса. То есть теперь, когда он совершил казнь рэкста и взял его бремя на себя - свою карту. Так долго удавалось оттягивать момент! Так удобно было не трогать прямоугольник и не глядеть на него. Пока карта лежала в кошеле, рассудок Ула успешно врал себе самому: нет карты. Нет и обязательств, и бремени...
  Всадник на алом скакуне загарцевал и нацелил саблю в шею белого дракона. С первого взгляда рисунок узнался, он был прежний - и иной. Взгляд искал всё то, чему научил Мастер О: штрихи, цвета и их наложение, тени. Объем...
  - Какая нелепая рамка, - пробормотал Ул. - Чужая рисунку.
  Рука сама нашарила грифель и поднесла к краю рамки. Карта дрогнула, пошла рябью - и, будто уложенная на основание, повисла в воздухе. Ул запретил себе даже дышать. От сосредоточенности он не удивился тому, что карта неподвижна, хотя пальцы левой руки уже не удерживают её, а лишь чуть поглаживают по кромке.
  Грифель коснулся рамки.
  - Как будто здесь стёрто важное, а после вон там подрисовано лишнее, без души? - Ул прищурился и сморгнул соринку, мешающую видеть чётко. - Или от времени оно так... ну-ка...
  Грифель Мастера О умел оставлять линию тоньше волоса или жирный штрих шириной в большой палец. Грифель умел менять оттенки, которые, впрочем, всегда оставались вариациями чёрного и подходили для обводки или разметки. Ул сглотнул от волнения и вернул в живой рисунок первый утраченный штрих - волосяной. Снова всмотрелся до ломоты в глазах, вернул ещё один. И ещё... Встряхнул грифель и царапнул рамку, отнимая у сплошной черноты крохотную песчинку.
  - Ох...
  Боль ударила копьём! Пробила тело со спины - навылет, и Ул согнулся, уткнулся в упругие стебли, обливаясь потом и корчась, и не находя облегчения. Кажется, он кричал. Кажется, он просил о пощаде... пытка длилась, пока, наконец, милосердное бессознание не укутало его пуховой тьмою.
  Очнулся Ул в густой, слегка светящейся, темноте. Бешеный мир спал и видел неспокойные сны. В облаках тут и там похрустывали мелкие молнии. Пена волн отливала зеленью и багрянцем - то лечебный крапивный сок, то спёкшаяся кровь... Желудок был вроде как каменный. Во рту драло от неразбавленной желчи и сухости.
  - Лес, я снова надеюсь на тебя, - прохрипел Ул.
  Среди молодых мягких побегов он наощупь поискал годный. Ул и сам не знал, почему верит, что такой должен найтись. Не пытался понять, как выбирает годный. Но кажется таквым вот этот - упругий, наполненный. Бережно сломав его, Ул стал медленно слизывать, сглатывать обильно текущий сладковатый сок и благодарно жмуриться. Остров, оказывается, умеет и накормить, и напоить! Можно ли было ждать столь огромного подарка в обмен на ничтожный листок с ученическим рисунком? Да он и не ждал. Просто радовался...
  
  Дожевав и облизнувшись, Ул обветшалым рукавом протёр лицо. Еще немного отдохнул и попробовал сесть. Карта палача по-прежнему висела в воздухе - там, где была оставлена. Ул подобрался ближе, опасливо вгляделся в те штрихи, что он внёс в рисунок. Вроде бы - случайные, но теперь, глядя на карту в целом, Ул воспринимал рисунок боя иным! За спиной всадника имелось нечто - огромное, буйное, такое быстрое, что оно уворачивалось от взгляда! У самого края карты поймался лишь промельк хитро прищуренного глаза и оскал клыка...
  - Настоящий рисунок больше карты. Но кем-то стёрто многое, вдобавок рамкой замазано немало... А обрезано-то сколько, - шептал Ул, не веря себе. - Так, теперь я уверен: настоящий рисунок изуродовали и втиснули в рамку. И... что? Вместе с рамкой он стал картой палача? Чем же был прежде? Знал ли Рэкст? Эх, надо снова глянуть на карту Ворона Теней! Если и там...
  Протяжный, могучий вздох шевельнул волосы на макушке. Ул схватил карту из воздуха и мигом упрятал в кошель. Встряхнулся, сжал зубы - и заставил себя обернуться. Ему было очень страшно, но ещё более - интересно. Не зря мама с детства опасалась пугать строптивое дитя: выслушает и помчится, желая увидеть страх вблизи, а то и пощупать! Вон хоть сказка о водяном. Все обходили брошенный колодец, только Ул сиганул в него, не думая, как станет выбираться. Осенью, в холода, да по сплошной глине...
  - Доб... брый день... ночь, - восторженно шепнул Ул, всё сильнее запрокидывая голову, холодея от страха и восторга.
  
  Чем просторнее открывался вид, тем он смотрелся невероятнее. Он - тот, о ком не упоминают, несомненно! Нижняя голова, бережно прикусив, держала в зубах островок. Правая и левая средние покачивались где-то у кромки облачности. Из воды лезли новые головы - и все щурились многоцветьем лукаво-хищных глаз, созерцали незваного гостя.
  - Уф-же-ш... э-э... Это... о-ох... - сквозь зубы выдохнул Ул, пытаясь понять, насколько чудище велико и как такое нарисовать. - С ума сойти.
  - Ш... ээээ, - сипло выдохнула ближняя справа голова и шире распахнула глаза с вертикальными зрачками. Взгляд налился зеленью, - Ф-шш-эээ...
  - Меня зовут Ул, - кивнул Ул, справившись с комком в горле. Он точно знал, что сейчас надо говорить, не позволяя себе замолкнуть и задуматься. - А вы... Шээ? Да уж, удобное имя. Ваше имя просто обязано шипеть.
  - Шэд, - глаза полыхнули рыжиной и прижмурились. - Шш-шшш-эд.
  Зубы нижней змеиной головы разжались, островок рухнул в кипящее море и несколько раз перевернулся. Ул едва успел набрать воздуха и вцепиться в стебли. Он боролся с пеной, с течением и кипением, то вырываясь из волн, то уходя глубоко в их недра. Вокруг грохотало, рычало, ревело! Иногда получалось заметить мельком, как уносится ввысь могучее тело - вырывается из волн непрерывной лентой чешуи, бесконечной... И кольцевая волна кипит, тащит островок дальше, дальше...
  Чёрный глянцевый столб чудища врастает в небо, наматывает на себя бурю. Пёстрые облака из тьмы и пламени крутятся вихрем, хлещут молниями и грохочут, извергая светящиеся шары, чтобы те с воем мчались прочь и взрывались!
  - Ничего себе шш-эээ, - отплевавшись и отдышавшись, выговорил Ул.
  Он мотался на длинном корневище сбоку от своего острова, в киселе маслянистого жгучего моря. От куртки остались обрывки, от рубахи и вовсе ничего. Вместе с вещами растворился страх. И любопытство, кажется, тоже. Осталась лишь усталость. Уши болели от грохота, кожу щипало и саднило. Молнии впивались в остров и причиняли боль, и превращали волосы в растопыренный пух одуванчика, и зажигали на кончике каждого серебряную искорку.
  Наконец, из воды вырвался хвост чудища - и почти сразу Ул увидел оскаленную пасть: голова развернулась где-то безмерно высоко и теперь мчалась к поверхности моря. Вот появилась ещё голова, и ещё.
  - Опять забурлит, - ужаснулся Ул и стал рывками, торопливо, подбираться к спасительному острову, чтобы вцепиться и переждать шторм. Он едва успел.
  Чудовищная башка врезалась в океан! Пена, озера брызг, пар, рёв! Волны - выше стен крепостных, вал за валом... Растрёпанный остров унёсся прочь, как ничтожный листок на перекате горной реки. Всё дальше и глуше рычало и ревело 'то, что не может быть упомянуто'.
  Ул пережил десятки переворотов острова и купаний в кипящем море. Наконец, худшее осталось позади. Ул выбрался из киселеподобного варева, растянулся на упругих, невероятно живучих ветвях. Шепнул: 'Лес, ты волшебник!', - и забылся сном.
  - О-уу, утречко...
  Под веки хлынуло солнышко, золотое и горячее. Ул потянулся, смутно припомнил кошмар о чудище и буро-бешеном мире океана... и резко сел. Нет, это был не сон!
  В бешеном мире царил покой.
  Тучи грудились на дальнем горизонте, море лениво складывало и расправляло морщинки волн. Серо-серебристые побеги, образующие остров, обросли листочками, повёрнутыми к свету. Три крупных отростка с едой вызревали недалече от левой руки. Водянистый мягкий побег так и лез под правую.
  - Благодать, - шелуша и пережёвывая солоноватые шарики, улыбнулся Ул.
  - Да-уш-шш, - вздохнуло в макушку...
  Ул подпрыгнул от неожиданности, обернулся, с размаху сел с перекошенным ртом, без капли воздуха в лёгких. Чудище никуда не пропало. Огромная голова, всего одна, торчала над водой и походила на остров, вот только особенный, на толстенной шее. Голова улыбалась, показывая великолепие зубов, а вернее - острых скал, часто облизываемых и ощупываемых раздвоенным лиловым языком. Рыже-зелёный глаз лениво щурился по правому борту... то есть щеке? 'Хотя по размеру скорее борт', - решил Ул.
  - Боишшш-ся? - прошипело сверху.
  Чудище лязгнуло пастью - и откусило себе же кончик языка. Тот стал падать - и вблизи оказался толстым, как вековой дуб. Язык рухнул с плеском и пеной, чуть не перевернув остров. Вынырнул, уже обзаведясь головой - и распахнул улыбчивую пасть: похожую Ул вымерял размахом рук в городе Тосэне, забравшись на спину здоровенного каменного льва, охраняющего площадь перед самым богатым дворцом.
  Бывший язык чудища, а теперь самостоятельный змей, осторожно вполз на край острова, почти не опираясь на его ветки. Шэд вывесил из пасти язык, будто дразнить собрался.
  - Не боишься, - почти без пришипа отметил малый змей.
  - Я ещё вчера решил, что вы слишком велики для страха, а я слишком мал для пищи, - улыбнулся Ул. - Но я опасаюсь, легонько так. Сколько у вас голов?
  - Сколько хочу, - змей почесал кончиком языка край левого века. - Не бойся. Я благодарен. Ты что-то исправил, и я ощутил в себе полное сознание. Прежде тоже ощущал, но... ускользало. Теперь не пропадёт. Откуда узнал моё имя? Знаешь мою вторую половину? Хочу стать цельным. Но не помню. Больно.
  - Я не знаю про имя и половину, - виновато развёл руками Ул. - Мог угадать имя, или вам послышалось. Но я рад, что так удачно послышалось.
  - Запахло атлом, вот я и собрал воедино крохи сознания. Вы пахнете очень памятно, - облизнулся змей. - Ты угадал имя Шэд? Допускаю. У тех, кто рисует, глаз особенный. Имя было. Где-то было. Имя не может вовсе запропасть. Мне стать ещё мельче, чтобы зваться на ты? Не отдаляйся. Я зол на холодных.
  Змей сунулся ближе и повторил то, что прежде совершил гигант: откусил кончик своего языка. Возникшая из него змейка скользнула и окольцевала запястье Ула.
  - Ты атл, - продолжил змей, отрастив новый язык. - Я ищу свою половину. Чую: с тобой повезёт. Или без тебя. Но так больше шансов. Ты зачем тут? Меня будить?
  - Я взялся выяснить, что или кто обитает в этом мире. Для... кроликов, - отчаявшись объяснить, что за существа его наняли, отмахнулся Ул. - Они такие... белые, пушистые. Говорят, мир их собственность, и он родильня, кормильня и прочее похожее.
  - Ройбы? - Глаза змея полыхнули ядовитой зеленью. - Здесь? С-сс-забыли меня? С-сссунулиссь жрать? А-ссс-шшш... Ненасыть, недоумь, бессс-душ...
  - Ну, иерархия бессмертных вроде их...
  - Неинтересно, - змей прикрыл глаза и снова их распахнул, безмятежно спокойные. - Скажи: здесь Шэд. Будет довольно имени. Иди.
  - А кого вы... ты искал? Ну, твоя половина, кто она? - мотнув головой и не желая уходить так сразу, упёрся Ул. - Змея?
  - Нет. Знал бы имя, нашёл бы. Услышал бы зов, проснулся бы. Помнил бы запах, отыскал бы и без имени, - средних размеров змей сполз с острова и окунулся в волны, снова вынырнул, медянистый и радужно-блестящий. - Он тоже не помнит меня. Не помнит себя. Боль. Уходи. Буду менять шкуру. Уходи! Остров оставь. Он интересс-ный. Прочь! Щщщасс!
  
  
  Ул вздрогнул от пробирающего насквозь свиста, резко присел. Теперь, запоздало, он понял, как именно следует бояться Шэда: безотчётно, безоглядно и трепетно...
  Шаг. Под ноги легло зелёное поле, ровное и одинаковое во все стороны до самого горизонта этого упрощенного мира.
  Мерно двигаются тремя волнами сгорбленные кролики-ройбы, их непостижимо много, их шеренги непрерывны от горизонта до горизонта. За их спинами - чёрная земля без травы и даже корневищ. Перед мордами - мир, ещё не употреблённый в пищу. Хруст, цоканье зубов, сопение, чавканье... Прохладно. Противно.
  - О-ох... - Ул осознал причину прохлады и стал затравленно озираться.
  Из одежды после посещение мира Шэда уцелели лишь пояс и ничтожные лохмотья куртки. Еще кошель с картой палача. Он новенький, из мелкой чешуи... и такой же игрушкой прикидывается змейка на запястье.
  - Лес! - жалобно позвал Ул и скорчился в траве, ощущая себя голым и заметным на этом поле всем без исключения мирам и иерархиям, сколько их есть.
  - Жив? - добрейший альв сразу оказался рядом. Понял в один взгляд худшее и потянул из пустоты просторную рубаху. - Невероятно. Стражи погибли, а ты жив. Сейчас буду смотреть и слушать для них, - Лес ткнул пальцем в небо и криво усмехнулся. - Говори.
  Ул рывком натянул рубаху и порадовался, что длинная. Лучше быть смешным, чем голым! Взгляд Леса сделался пуст, лицо утратило улыбку.
  - Шэд, - внятно выговорил Ул. - Имени достаточно?
  Вокруг, повсюду, мгновенно сделалось тихо до оторопи. Лишь травинки сыпались из раззяваных кроличьих ротиков, из обессилевших передних лап. 'Шэд!', - икнул кто-то вдали - и вся белая, пушистая масса врождённого ужаса покатилась к горизонту.
  - Имени достаточно, - безразличным тоном выговорил Лес. Помолчал. - Мы принимаем вашу работу, как исполненную. Одно уточнение: какие его проявления вы наблюдали?
  - Проявления?
  - Тень. Мысль. Яд. Как стало доступно имя?
  - Он купался и прыгал. Мы поговорили. Он был в большом раздражении и искал кого-то. Имени того, другого, не смог назвать. Прямо теперь он меняет шкуру.
  - Мы удовлетворены. Вы оказались ценны: смогли дать больше, чем запрошено. Есть компенсационные пожелания умеренной сложности?
  - Всё равно вы следите за мной. Оставите для такого дела Леса, а? Сколько можно из парня душу вынимать всяким подлым упрощением. Что за гадость, и кто только...
  - Ваша оценка не имеет веса. Пожелание признается допустимым и взаимно удобным. Рекомендуем отбыть. Сектор будет закрыт в ближайшее время. Меняла вас ждёт, второе задание сформулировано.
  Ул кивнул и стал наблюдать, как лицо Леса приобретает живое выражение. Альв улыбнулся, сунул руку в пустоту и добыл просторные штаны.
  - Ты хоть понимаешь, что высшие слышат и видят всё, что слышу и вижу я? - спросил Лес, отдавая вещь.
  - Они хоть понимают, что я ребёнок, у меня не было времени накопить тайны и коварные планы? - Ул натянул штаны. - Надо же, и ткать не надо, и кроить. Прям чудо. Лес, твой остров очень понравился Шэду. Оставил себе и был в восторге.
  - Надо же, - кожа альва приобрела золотистый оттенок и будто пыльцой покрылась, Улу почудился запах цветов. - Такой пустяк... шагаем отсюда, скорее. - Пыльца облетела, и во взгляде Леса блеснул лёд, уголки губ криво, ехидно усмехнулись. - Шэд перед линькой станет кушать. Много кушать. Но... мне никого не жаль. Если он услышит, хочу, чтобы знал: я бы охотно вернул в этот мир исходную природу. Трудно, 'муравьи' вроде меня не годны восстанавливать планетарные экосистемы, но я хочу, и я смог бы. Душа болит. Здесь было озеро, там поле. Цветы... они очень красивые в здешнем мире. Я помню.
  Ул ощутил, как на запястье чуть шевельнулся браслет. Шэд слышал. И, если верить ощущениям, остался доволен.
  - Почему я сочувствую змее, а не кроликам? - почесал в затылке Ул. Последний раз оглянулся на мир, дочерна выеденный слева и заполненный травянистым кормом справа. - Идём, Лес. Буду учиться рисовать твой остров. Он прекрасно смотрится в том бешеном мире. Как Мастер О говорил? Гармонично.
  Кожа Леса снова подёрнулась пыльцой...
  
  
   часть текста удалена автором, книга в обработке
  
  
  Путь беса. Никогда не сдаваться
  
  Вечером Ан действиетльно стоял на том самом месте во дворе 'Алого льва' - лицом к людям, которые помнили его врагом. И теперь должны были поменять мнение.
  Горечь копилась в душе. Он снова в стольном граде Эйнэ, и здесь даже теперь, после долгой отлучки, почти для каждого он - бес Рэкст, наделенный властью и вызывающий страх одним именем своим! И он уже не способен вернуть свою короткую мирную жизнь слепого Ана, безмерно ценную лично для него и, увы, иссякшую невозвратно. Он даже не вправе оглянуться... Нома почувствует, ей станет больно. Это - лишнее. Вервр совершенно забыл, если когда-то и знал: как это - уходить, оставляя за спиной дом, где знакомы все запахи и звуки, где жил постоянно и собирался жить еще долго, очень долго. Даже начал прикидывать, удобно ли будет растить маленьких вервров, которые для города - страшнее пожара и потопа, вместе взятых! Пока такой напасти Корф не узнал, но городу хватало впечатлений и без того.
  Увы. Всё - уже в прошлом, за спиной, в короткой счастливой осени...
  
  Он объяснился с Номой и после удивлённо следил за тем, как стремительно развиваются события. Листва еще не облетела, лето еще было памятно... а вервр уже осознал: в семейной жизни, помимо интереса и радости, немало недостатков. Прежде всего, Нома потребовала вытерпеть формальную церемонию оглашения брака. Она же убедила хоть иногда откликаться на имя Ан хэш Дэйн. Затем повела себя просто-таки недопустимо: хищники с их безупречным нюхом существуют вовсе не для того, чтобы глубокой осенью выискивать редкостные лечебные коренья. Наконец, у Номы образовалась привычка дремать, подкатившись под бок. Можно было бы сказать, что это неплохо... но, учтя разницу в силе, а также резкость неосознанных, сонных движений, вервру пришлось обзавестись ответной привычкой просыпаться, едва под бок подкатываются - и лежать неподвижно. Обыкновенно в такоие минуты Ан принюхивался к волосам и коже жены и думал, что однажды его пустые глазницы снова наполнятся. Занятное предвкушение: наконец-то раскрыть веки и без помощи косвенных способов узнать с первого взгляда тех, к кому привязался за пятнадцать темных лет...
  У себя Ан никаких дурных привычек не наблюдал и очень удивлялся кроткому отчаянию Эмина. Что плохого в том, чтобы больные не бездельничали и не отъедались за счет лекарки, а вносили посильную лепту?
  Когда порт сделался тих и почти пуст из-за штормов в южных проливах, затеи Ана дали первые результаты. Состоятельные больные отвыкли спрашивать, почему им надлежит вскладчину оплачивать новое здание. Князь было вякнул невпопад, что, мол, со всякой стройки надо внести долю в казну... Но после ночного визита вервра возражения пропали. Если припомнить, это случилось к утру: еще до завершения переполоха во дворце, к воротам имения Номы примчался на взмыленном коне вестовой и проорал, задыхаясь и дрожа всем телом, что князь дозволяет строить, что угодно и где угодно, лекарям можно все! Нома проснулась, зевнула, хихикнула - и не стала ничего уточнять.
  Когда началась дождливая зима, люди в Корфе стали скрипеть при ходьбе куртками, шлепать по лужам сапогами и хлопать полами плащей. Смешно... Скрипучие люди не жаловались, жили довольно дружно и быстро усвоили новые правила, даже сочли их единственно верными и безупречно справедливыми: открытые для всякого лечебницы надо снабжать всем миром. Лишь Эмин вздыхал и кривился. Но, учтя запас дров и засыпав зерно в новые амбары - до верху! - даже он сдался. Сам вызвался сопровождать Ана для беседы с морской торговой гильдией, которая еще не знала своего грядущего счастья: её кораблям предстояло возить травы и иные лекарства без оплаты, под заказ по подаваемым через выделенного человека запросам от всех без исключения лекарей, внесенных в единый белый лист Корфа.
  Когда с моря пахнуло стылой сыростью, набережная покрылась после очередного шторма коркой льда, а люди стали не только скрипеть, но цокать и охать, делая для слуха вервра шум города особенно забавным... К этой поре князь по доброй воле и не дожидаясь нового ночного переполоха добавил к имению Номы соседний сад. Догадливая гильдия северных купцов тотчас вызвалась строить там по чертежам Эмина просторный дом для учеников. Откуда и каким таким ветром нагребло в город этих - нищих и легких, как ворох осенней листвы? Никто их не звал... Но под забором с осени мерзли вполне толковые недоросли с синим и белым даром - хотя вряд ли сами они посмели бы назваться нобами.
  На соленом льду набережных, мокром и коварном, Ош Бара упражнялся с оружием вдвое чаще и дольше, чем обычно. Вервр охотно наставлял любимого ученика, а зеваки толпой глазели, как на балаганное представление - и то ли злились, то ли завидовали мирно и грустно: алые и на самом гладком льду не падают, а если даже падают, ног и рук не ломают... себе. Прочие горожане, увы, что ни день, считали свежие ушибы и посылали за лекарями. Без алого дара не рисковал поскользнуться лишь Эмин Умийя - его теперь со всех сторон под локти поддерживали ученики, и походка у него выявилась новая... величественная.
  Сыпать на дороги золу и песок, чтобы никто не поскользнулся, вызвались содержатели трактиров: к лекарке Номе уже не первый год толпой валили невесть откуда и в любой сезон, это сулило выгоду. Прежде такую выгоду принимали, как должное, но, искоса глянув на бредущего по улице улыбчивого слепца, отчего-то осознавали важность 'общего блага'. Скоро кто-то самый догадливый изъявил желание отсылать излишки пищи для больных. Прочие и это начинание подхватили, лишь бы общительного слепца пронесло мимо их дверей!
  Жизнь в Корфе и окрестностях сделалась совершенно мирной, даже сонной. Воры попритихли, про грабежи город вовсе позабыл. Жизнь и должна быть такова вблизи логова высшего хищника, - знал вервр Ан. Он установил покой - и сам привык к покою...
  
  Угроза обозначилась резко, остро.
  С рассвета того дня спину тянуло, а нюху чудились смутные запахи - старой гари, ядовитых грибов... Ан ворчал, невнятно скалился, от него шарахались чужие. Да что там: свои обходили стороной, старались не беспокоить. К обеду Нома принялась щупать пульс и предлагать стаканчик с каплями, будто освоила тонкости лечения вервров. Но - зря. Ан уже вспомнил, что именно создает такой зуд на коже и такой запах - не нюху внятный, а иному чутью, глубинному.
  Осталось вычислить время на дорогу и утрясти дела в Корфе: написать пару писем, предупредить Бару и соврать Эмину о том, куда и зачем надо отлучиться. А еще ускользнуть из дома тихо, чтобы не заметила Нома. Настороженный, полный боли и надежды взгляд в спину - нет, этого ему не надо.
  Вервр мчался из Корфа в Эйнэ по прямой, и вряд ли люди, если они были поблизости, успевали заметить хотя бы след движения. Только хруст вспарываемого воздуха... Ан домчался и замер, коснувшись кованной ограды графского имения Гост. Уже пятнадцать лет он не считал этот дом своим, да и прежде дворец не был логовом. Лишь местом, куда стекались сведения и золото, куда нахрапом лезли людишки - чтобы стать окончательным зверьем.
  Ан взобрался на ограду, спрыгнул, постоял. Слегка удивился тому, как ухожен и благополучен парк. Запах гари более не донимал, не мешал обонять настоящее - снег, обжитой дух дома. И вот еще: брусничный взвар, мед и вино. Значит, старый слуга всё еще тут, и всё еще упрямо повторяет ритуал, прежде обязательный для вечера. Ан побежал к парадному входу, слушая и чуть усмехаясь. Вот слуга достает и протирает серебряный поднос, ставит в центральное углубление чашку. Вот кладет справа ложечку, пристраивает слева розетку с медом. Горкой сыплет урюк...
  - М-м, кисленький, - промурлыкал вервр, скользнул мимо слуги и подхватил чашку. Отхлебнул. - Недурно.
  - Где ж тебя носило-то? - недружелюбно проскрипел старик. Он всегда ругал беса и полагал это не правом даже, а долгом. И теперь не вздрогнул, не выказал радости или удивления. - Непорядок в доме! Да, почитай, во всем мире сплошной бурелом! Ить так распустил народец! Ить так их...
  Слуга безнадежно махнул рукой и зашаркал в свою комнату, на заслуженный отдых. Он чуть прикашливал и украдкой смахивал слезинки. Рука дрожала... Вервру стало неловко. Надо было проведать упрямца хоть раз.
  Ан поставил пустую чашку и сгреб в горсть урюк. Принялся на ходу подбрасывать по одной ягодке и ловить ртом, и жевать, перемалывая вместе с косточками. Нюх сообщил: во дворце постоянно живет кровный брат Аны. Еще тут обитают полезные люди - те самые, кого он помнил по последней встрече с врагом Улом. Друзья наследника атлов выжили в столице, повзрослели... заматерели, можно сказать. Но людишками не сделались. Недавно в доме была и Ана - но теперь малышка далеко. Нетрудно понять, кто тому виной. Но отчего-то брата Лоэна не хочется ни винить, ни проклинать. Некогда. И... сколько можно пробовать переиначить его?
  Сейчас дворец пуст. Люди - нужные и ненужные - вне парковой ограды, в городе. Ан шагнул в первый из покоев, запретных для людей. Миновал его, добрался до кабинета. Нащупал пластину под ковром, прошел процедуру опознания. Бионические системы - так это называл брат. Лоэн обожал строить подобные. Ан - вернее тот, кем о был прежде - использовал такие вещицы минимально. Во дворце имелась всего-то одна скрытая полость пространства: хранилище того, чему не следует случано попасть в руки людям никогда и ни при каких условиях.
  На краткий миг Ан замер, зевнул, вспоминая свой кабинет, обжитой за годы и даже века, привычный. Стол, кресло, сделанное тем мастером, давно... очень давно по мерке людей. И на стене картина - он помнит художника. Чахоточный, самовлюбленный, хвастливый сукин сын неустанно учил всех жить, а сам не умел даже в лавку сходить за кистями и холстом. И все же он был мастер. И все же когда его подкосила старость - было больно... Ан скривился, рывком стащил через голову цепочку с медальоном. Открыл его, кончиками пальцев тронул портрет Аны - тот, работы Эмина. Однажды, хочется верить, рисунок удастся увидеть глазами, а не кожей и чутьем. Но - не теперь. Цепочка с легким шорохом стекла с ладони и звякнула по столешнице.
  Ан развернулся, шагнул в щель иного пространства, в движении вдел руки в лямки четырех готовых, полностью упакованных, вместилищ - и сразу вернулся в кабинет.
  Теперь слепой вервр двигался плавно и довольно медленно, старался не царапать стены и не ломать двери. Иначе слуга расслышит, всполошится. А зачем старого вмешивать в то, что не по его силам?
  И снова парк, и улицы Эйнэ. Камни мостовой принимают следы ног вервра. Впечатывают в белую кисею снега - делают тайное явным.
  Ан ярко обозначил себя, добравшись до ворот 'Алого льва': чуть улыбнулся сторожам и проникновенно взрыкнул. Все четверо вняли, торопливо распахнули створки. И вервр вошел во двор, не дожидаясь приглашения хозяина, но всё же не тайком. Снег скрипел в такт движению. Люди, собравшиеся чуть поодаль, обернулись и во все глаза смотрели на прибывшего. Пока вервр шел, они недоуменно изучали темную массу мешков или тюков, трущихся со свистящим шумом. Они сперва и не сообразили, что всё это тащит один человек... вернее, бес.
  А потом вервр сбросил тюки, замер - и во дворе стало очень тихо.
  Дорн хэш Боув первым очнулся, узнал - и шумно вздохнул. Следом охнула его жена, шагнула вперед и поклонилась, вроде бы даже с радостью. Наконец, хэш Лофр рассмотрел и домыслил происходящее, возмущенно заворчал...
  - Клопа сюда, ко мне, - Ан щелкнул пальцами и нацелил указательный прямо на того ловкача из ночных людишек, который невидимкой дежурил на крыше вне подворья, как было заведено еще при Рэксте. - Живо!
  Соглядатай икнул - и пропал. Вервр провел ладонью по лицу и откинул волосы назад со лба. Дал себя рассмотреть - такого, каков он стал. Слепого...
  - О! Эк тебя, - заинтересованно буркнул Лофр. - Всегда хотел сам такое проделать. Кто ж разрушил мою мечту?
  - Ул, мой враг, - вздохнул вервр... и тишина снова склубилась плотнее. Сквозь неё было сложно строить разговор с теми, кто не боялся и не верил. Значит, пока оставался глух. - Ул... лучше бы наследнику вернуться домой до нынешней ночи, но - не сбылось. Придется без него. И без Аны, кажется, тоже.
  Вервр, даже слепой, прекрасно видел людей. И их неподвижные лица, и движения их душ. Он ждал. Понимал, что не может сказать всё то, что надо сказать теперь и без промедления... 'Ваш мир обречен' - как подобное прозвучит из уст Рэкста? Как угроза! Или обман. Да мало ли, что люди услышат и какие сделают выводы! Они же люди. Вот только мир обречен, такова правда. И помощи ждать неоткуда, не от кого. Разве что...
  Вервр недоуменно принюхался, вчуялся. Там, в доме, имелся совершенно невозможный гость. Неподходящий даже для четвертого царства. Все подобные ушли еще до становления иерархии! Ушли просто потому, что не научились соседствовать с людьми. Неужели?..
  - Как же черта у ворот, закон не переступать без приглашения? - огорчился Лофр.
  - Мой закон. Если, установив его, не пожелал бы сам соблюдать, медного пескарика он не стоил бы, - пожал плечами вервр. - Но сегодня нет времени церемониться.
  - Что, край? - Лофр насторожился, убрал руку с боевого ножа при поясе.
  - Край, - вервр поклонился темным окнам, решившись-таки поверить в невозможное. Он опустился на колено, как делал и прежде, начиная беседу с нэйя. Он и тогда до холода в спине боялся спугнуть их, а теперь тем более. - Вы... это точно вы? Вы знаете не хуже меня, что именно пробуждается на главной площади. Вы не намерены уходить?
  Нэйя возникла на пороге. Невесомая... На коже аромат весны и рассветной росы на траве с незнакомым этому миру названием амаими - так всегда воспринимал её запах вервр. Он даже смог вспомнить имя травы, совершено ненужное теперь.
  - Душа моя рада вам, летящая в свете. - Ан прижал ладонь к груди и поклонился. Сделал над собой усилие и вспомнил еще одно древнее имя. - Лэйгаа... Так странно. Не помню своего имени, но ваше живо. Я рад этому, как дитя.
  Нэйя куталась в шаль, едва смея покоситься в сторону площади, которую и отсюда ощущала всей душой.
  - Вы могли бы сделать мне подарок, очень дорогой? - Вервр попробовал попросить о невозможном.
  - Нет, - шепнула нэйя, и руки её вспорхнули, и на узкой прохладной ладони вервр ощутил то, во что не смел поверить: частицу Шэда. - Я знаю и помню вас, Жесхар Шэд. Я ощутила вас в мире, едва шагнула сюда. Трижды за эту ночь я произнесла ваше старое имя, надеясь быть услышанной, надеясь собрать вас воедино. Но вы не смогли разобрать зов и хуже того: частица Шэда, что была мне отдана на хранение, тоже не отозвалась, не пробудилась. Вы изменились. Дважды изменились, так мне видно! Я не атл и совсем мало знаю вас - нынешнего. Я не в силах сплести живое имя из обрывков прежнего и нового. Вы даже не услышали меня... Простите.
  Нэйя спорхнула по ступенькам и скользнула через двор, передала вервру браслет-змейку и снова вернулась в дверной проем. Словно там безопаснее. Словно теперь в мире есть хоть одно безопасное место!
  - Жесхар Шэд, - негромко выговорил вервр, наклонил голову, вслушался...
  Имя шуршало, как старая шкура змеи - сброшенная, пустая. Тусклое имя из далекого прошлого. Имя, которое бесполезно вспоминать и выговаривать вслух, ведь с ним у слепого вервра Ана меньше общего, чем даже с именем графа Рэкста - тоже изношенным и пустым. На миг душа оледенела. Он так жаждал дотянуться до Шэда, коснуться и стать с ним единым целым... И вот на запястье лежит змейка, в ней ощущается сонный покой - и никак её не пробудить. Нечто неведомое вынудило ее ко сну, глубочайшему... В четвертом царстве Шэд без Жесхара бывал с Тосэном и еще кем-то из атлов. Все они мертвы. Позвать, разбудить, нынешнего Шэда просто некому!
  - Всё же теперь я знаю то имя, - Ан благодарно кивнул нэйе и выпрямился, принимая реальность, расставаясь с пустой надеждой. - Жесхар Шэд мог много больше, чем я. Но даже он бы... не хочу говорить вслух! Но вы знаете, о чем умалчиваю. Сейчас вам следует уйти. Скоро мир будет заперт и, в худшем случае, стёрт.
  - Здесь дом того, кто мне дорог, кто мне - пара, - руки нэйя вспорхнули и медленно опали. - Я решила, я останусь и дождусь. Или конца, или... начала.
  Она пропала в доме. Вервр шумно вздохнул, развернулся к Дорну - существу понятному и полезному. Нет сомнений: нынешний третий канцлер княжества Мийро принимает решения даже быстрее своего отца. И он уже всё для себя решил. Кажется, очень давно решил.
  - Весь внимание, - кивнул Дорн, и кончики его волос согрелись азартом алости.
  - Если ничего не предпринимать, очень скоро, по счету людей примерно через час, он себя... разгонит, и затем переведёт всё вокруг в фазу окаменения, необратимого, - пояснил Ан. - Для такой работы он - безупречный исполнитель. Он не передумает: его не научили сомневаться. Всё, что у нас есть против него - это природа четвёртого царства. Согласно законам этого мира я брошу вызов, и золото, - Ан принюхался и ткнул пальцем в нужного человека, - сделает поединок чести обязательным. Так исполнитель окажется занят, и худшее отложится на время боя. Исход боя не желаю упоминать. Но это всё, что сейчас можно ему противопоставить.
  - Я золото, - согласился женский голос. - Лионэла хэш Донго, как вы, конечно, знаете.
  - Только не добавляй это свое: 'Со всем уважением', - выпалила Чиа и неуместно хихикнула. Прочие тоже рассмеялись - нестройно, но искренне. Сразу стало легче дышать. И общаться тоже. Чиа справилась со смехом и продолжила: - Хэш Ан, я ощутила беду и рассказала о ней незадолго до вашего прибытия, потому мы здесь, ме все вместе думаем. Но мой опыт мал, я в смятении. Все мои ощущения невнятны, они - животный страх, и только. Подобный вынуждает обитателей леса слепо мчаться прочь во время пожара. Источник угрозы на главной площади, так? Он не живой и не мертвый. Не имеет сердца. В понимании вервра у него нет смерти, раз нет жизни. Он... оно - оружие, а не боец. Так я вижу и не понимаю, что же делать?
  - Хэш Ан? Ты прижилась тут, - проворчал вервр одобрительно. - Если бы я был прежним, если бы брат... вместе справились бы, пожалуй. Если бы я мог позвать Шэда и слиться с ним, не думал бы о Лоэне. Но исходим из того, что есть. Золото, - Ан снова указала на Лионэлу, - делает вызов обязательным, пока живет. Так что ваша смерть, Лионэла, будет началом конца.
  - Её защита - смысл моей жизни, - голос Сэна вервр узнал сразу, одобрительно кивнул. Алые радуются бою. Им порой и самим неловко, но они создают из себя оружие и по-настоящему живут, будучи оружием, именно в бою.
  - Мы быстро пришли к пониманию. Начнем подготовку с тебя.
   Вервр жестом пригласил Сэна приблизиться. Вскрыл первое вместилище. Зачерпнул вязкую тьму и вылил на голову алого. Тот без удивления стерпел незнакомые ощущения.
  - Защита, - пояснил Ан. Вскрыл второе вместилище и зачерпнул горячее и горящее, и снова вылил на алого, который догадался встать на одно колено, будто под присягу. - Тоже защита, по другим угрозам. - Вервр сунул руку в третье вместилище. - Так, и последнее, что есть. Оно перестроит течение времении поможет тебе измениться, это мне оставил Тосэн. Я такое дать людям не умел и в лучшей своей форме. Готово! Замри. Привыкни к новому состоянию в неподвижности и далее пробуй себя осторожно. При новом темпе резкие движения разрушат самого бойца, всем советую запомнить это.
  Люди не видели того, что Ан добыл из вместилища и внедрил в двуслойную защиту. Но никто не переспросил. Ан нахмурился: здесь к нему не относились, как к Рэксту! Его не боялись и даже - как такое может быть? - не ненавидели...
  - Ты, - вервр указала на Лионэлу. - То же самое, под защиту. Затем вылью по пригоршне на Дорна и Чиа. Потребуется травник или лекарь, им я могу доверить выдачу защиты. Это несложно, если они внутри... годны для дела. По смерти защищаемого защита вернется во вместилище и станет снова доступна для выдачи новому бойцу. Лофр, подбери алых, для начала не менее десяти, но это должны быть люди, а не людишки.
  - Крайняя ты скотина, - огорчился Лофр. - Отчего тебя, слепую башку, даже я изволю слушать? Бес меня порви, слушать и слушаться!
  Хозяин 'Алого льва' отмахнулся от сомнений и, продолжая жест, кого-то позвал - чтобы послать за людьми.
  От ворот, привычно-многозначительно хмыкая, уже крался Клоп. Прибыл верхом. Вервру захотелось улыбнуться: ночной хозяин города предпочитал кареты, закрытые. Но - в спешке изменил своим правилам.
  - Кгм... надо же, - наблюдая процедуру выливания тьмы и жара на голову Дорна, проскрипел Клоп. - А я-то кгм... не поверил в байки Белоручки.
  - Кому же ты слал сообщения в Корф? - неискренне удивился вервр. - Не мне, раз обошлось без пива. К тебе два дела. Первое: надзор за площадью. Смотреть твои умеют, но взглянув, оттуда уже не уйти. Отправляй людей по двое, пусть один смотрит и говорит, пока язык его слушается, а второй слушает и передает весть. Второе: вызови толковых воров, скоро будет нужно умыкнуть с площади людей. Там определённо есть люди, по крайней мере четверо, все с сильной кровью - алой, белой, золотой и синей. Они под влиянием и сами не смогут сбежать, даже очнувшись.
  Клоп сделал несколько сложных жестов, и тот, кто хоронился в тенях вне двора Лофра, понял и передал приказ. Клоп растянул губы в подобии улыбки.
  - Я не работаю бесплатно, даже когда рушится мир, - вкрадчиво предупредил он. - Хочу войти в ваш дворец и забрать то, что мне глянется. Вы лично проводите и одарите. Вы и те, кого я внесу в лист, даже если кгм... князя.
  - Вноси и выноси, толпой пойдем шляться, - Ан фыркнул. - Это не всё? Ладно, что не сказал, тоже сбудется. Лишь бы мир не рухнул.
  - Уговорились, - Клоп потер ладошки и осклабился, подмигнул Лофру. - Вот испрошу жеребеночка, тут кое-кто и сдохнет, а? Не взял моего старшего в ученики, не взял... Я помню.
  Во двор скользнул человек в темном бесформенном плаще, сник перед с Клопом и принялся едва слышно шептать: на площади дети, они стоят и сидят вокруг памятника - того самого, вроде бы установленного основателем Эйнэ. Для детей выставлено угощение, это свежие фрукты. Такие зимой могут быть лишь в саду беса Альвира. Сам бес тоже на площади, поодаль, наблюдатель едва смог рассмотреть его. А еще близ площади, на Синей улице, карета с гербом князя. Туман на той улице странный, от него нет запаха, но есть страх и удушье. Это пока всё: наблюдатель окаменел, как и предупреждал старый бес.
  - Где тот пацан, как же его... Голос? - задумался Ан. - Где второй, Шельма? Помню их, ходили вместе.
  - Тут я, - Шельма выглянул из-за спины Дорна. - Гэл спит, я дал ему капли. Вот же ж: за пять дней пять раз норовят его убить. С осени же ж всё злее напасть вокруг него! Понять бы, с чего?
  - Буди. Причину я тебе назвал давно, ты плохо слушал, - Ан обозлился и сразу успокоился. - Что, даже ему не сказал? И матушка твоя не продала сведения? Никому?
  - Пусть дышит вольно ж, зачем жизнь-то ломать, - насторожился Шель. - Не по нему же урожденный удел. Вот я и решил...
  - Тоже мне, местное божество, решил он, - оскалился Ан. - Мы, вервры, родство крови чуем, как запах и вкус. Для альва мать и сын - два листка на единой ветви семейного древа. Альвир понял, как только увидел Гэла. Нам очень повезло, что Гэл еще жив.
   - То есть могу сказать Токаде, - Шель покрутил головой, ткнул пальцем в вездесущего секретаря, - слушай же ж! Гэл и есть родной сын твоей неродной мамки. Вот же ж!
  - Вот же ж, - проворчал Ан, черпая горстью тьму и выливая на голову Лофра. - Что, сам полезешь в пекло? Старый дурак.
  Подошла травница, Ан кивнул, приветствуя. Было странно в мыслях называть её 'матерью врага'. Да и вражда по отношению к Клогу хэш Улу за пятнадцать лет истрепалась до ветхости... Травница присела, задумчиво погладила вместилища, прикрыла глаза и некоторое время оставалась неподвижна. Затем выпрямилась и тихо молвила, что защита годная, и она разобрала, как выливать тьму из горсти.
  Вервр проследил за первой пробой и остался доволен. Отозвал в сторону Шеля, Клопа и сунувшегося с ними вместе ноба Токаду, который дрожал и отчаянно косил на воровского князя, но сбежать не пытался. Обсуждение получилось короткое, и все вроде поняли, в чем их задача. Затем Ан переговорил с Лофром по поводу подбора алых. С Дорном - по поводу стражи: надо срочно удалить из домов жителей всех кварталов, прилегающих к площади. Если миру конец, такое решение не имеет смысла, но если мир уцелеет - дело иное: так чем дальше люди от боя, тем больше у них надежд выжить.
  Наконец, Ан покопался в последнем вместилище, подозвал Чиа и Дорна.
  - Очень старое наследство, - Ан бережно передал верврам малые мешочки. - Зёрна из сада души... вернее, из нескольких садов душ альвов, которые были дружны с Жесхаром Шэдом. Настолько дружны, чтобы доверить сокровенное. Для альва это... как для нас природа зверя. Вам надо, двигаясь по часовой стрелке от севера, на каждом шаге сеять по зернышку вокруг площади, на удалении... - Ан поморщился. - Хватило бы вам опыта, вот что! Одна щека должна ощущать покой, а вторая - угрозу. Грань боя, так это называется. Зёрна взойдут, и то, чем они станут, будет оберегать мир от чуждого и смертоносного влияния настолько долго и полно, насколько это вообще возможно. Сами вы останетесь вне площади. Вы сеяли, вам и устранять проявления чуждого, которые пробьются через всходы.
  Ан помолчал, принюхиваясь к ветру и зевая, собирая понимание двора и его людей. Душа болела за Ану. Дважды болела за Ному: а верное ли решение: уйти и ничего ей не сказать? Хотя белый лекарь - не боец, а сейчас грядет ночь силы и крови...
  - У него есть слабые места? - спросил Дорн.
  - Вряд ли. У него при развитии будет все меньше... знакомого вам, - Ан заговорил громче и сместился к группе алых, собравшихся возле Сэна и Лофра. - Оно будет обретать растущую свободу формы и атаковать многообразно. Но вы люди четвертого царства. Вы можете стать по силе - бесами. Тосэн дал этому неплохое определение: 'вскрытие приоритетов'. Чтобы хоть несколько мгновений прожить там, на площади, вам придется вскрывать их, один за другим, сколько осилите. Если бы я еще мог понять и тем более внятно объяснить, как это сделать!
  Ан виновато развел руками и усмехнулся. Вокруг молчали, ждали продолжения. Тенью скользнул очередной дозорный Клопа, прошелестел: дети почти спят, памятника не видно в облаке тумана. Дышать возле площади трудно, наблюдатель окаменел в пять минут.
  К Дорну примчался вестовой, доставил свои новости: стража вламывается в дома и гребет всех без разбора, уговорами и силой уводит в три дворца предместий, где уже устали спорить и готовят для временного размещения залы, пристройки, сараи. И еще место будет. Но утром придется за эти действия держать ответ. Близ площади не абы кто селится... Дорн выслушал про угрозы недосягаемого пока что мирного утра - и рассмеялся. Отослал гонца и негромко спросил, почему еще не начат бой.
  - Всему свое время, - пожал плечами Ан. - Пусть те, кто в деле, разберутся с заданиями, что я определил им. Кстати: тебе следует начать сеять, как только завершу пояснения. Итак, приоритеты. Есть людишки и люди. Люди под ударами судьбы делали выбор, который в сказках называется правильным. А в жизни... в жизни людишки в такой выбор вообще не верят, как и в сами сказки. Вскрывая приоритеты, люди от чего-то отказываются, их плата - боль и утрата. Один из высших приоритетов - жизнь. Каждый, кто ступит на площадь, перешагнет свое естественное желание выжить. Чем глубже вы уйдете в смерть, тем вы страшнее, как оружие... В вас сможет пробудиться, я надеюсь, чистая сила. Каждый миг там, на площади, вы будете что-то терять. И каждый миг у вас будет возможность уйти из боя, насовсем покинуть этот мир в пользу иного, безопасного. Уверяю, хозяева Альвира донесут это до вашего сознания. Я говорю заранее: обещания будут во многом правдивы. Враг сильнее вас и меня. Так что вскрывайте приоритеты и идите к смерти ради малопонятной идеи спасения мира - или спасайте себя, это естественно и посильно для людишек.
  Во дворе некоторое время было совсем тихо. Затем от ворот прокрался новый дозорный, сник у ног Клопа и стал хрипло выдыхать сведения: дети сидят, как каменные, только один стоит и даже ругается, совсем бодрый... Волосы у него полыхают белизной и алостью. Гонец договорил и замер, его дыхание больше не создавало пара. Клоп нагнулся, тронул лоб.
  - Ледяной... На ощупь - камень, - с дрожью в голосе сообщил ночной князь. Кашлянул и обернулся к вервру Ану. - Почему не уходите? Вы не из этого мира и вы не человек.
  - Никогда не отдаю под принуждением того, что моё, - в горле Ана наметилось рычание. - Я наполовину зверь. Зверь иногда уступает более сильному... хотя лучше Шэду не слышать подобного! Звери, как и люди, разные. Это мой мир, хэш Клоп. Особенно теперь, когда я обзавелся семьей. Живой или каменный, целиковый или стертый в пыль, я останусь тут. Алые! Пока мой вызов этой твари в силе, ваше дело беречь мою спину, а не лезть в герои. На площадь вам выходить не ранее, чем через час. Парами, лучше сейчас подобрать их. Тропу входа на площадь вы ощутите. И знайте: ваша худшая и главная работа начнется, когда враг сможет себя втиснуть в мир достаточно глубоко. Именно тогда он создаст щель и впустит рэкстов. Я знаю их... - Ан поморщился, принюхиваясь. - Даже сейчас чую, они рядом. Почти помню имя их вожака. Он был силен в прежнее время, а теперь он палач, каким был и граф Рэкст. Он устал быть рабом, он жаждет уничтожения всего и вся, а заодно и себя самого. Совсем как я, когда встретил Клога. Вы знаете обычное в вашем мире правило: бесы не могут безнаказанно убивать людей. Сейчас оно уже отчасти разрушено и незваными гостями, и здешними предателями вроде князя. Однако я чую: каждая смерть осложнит вторжение в ваш мир и вынудит врага истратить больше сил. Так что хотя бы в это можете верить. Ни одна смерть не будет бесполезна. Это всё, что я желал сказать. Осталось приложить усилия, чтобы настало утро.
  Слепой вервр повел плечами, жестом подозвал Лию и Сэна и пошел прочь со двора. Он часто принюхивался и ловил на язык снежинки. Знал: сейчас, до боя, и далее во время боя, слишком многое зависит от случайностей и слабых людей. Прямо теперь ноб Токада, по запаху души - так себе зверь, не более чем никчемный хорёк - изображает пьяного и ломится в карету князя, даже не зная, князь внутри, первый канцлер или оба эти предателя. Его впускают... он ведь жалок и склонен юлить, искать покровителей, торговать сведениями. Но - не сегодня: два удара ножа, запах крови и яда... Вот вступила в дело охрана, сразу ответно подтянулись люди Клопа!
  Ан снова повел плечами, помассировал виски. Далеко, плохо слышно и слабо чуется... Но определенно: схватка получилась короткая, крови пролито многовато. Зато дело сделано, бывший кривой заморыш Голос теперь - временно, может, на одну последнюю ночь мира! - законный по крови наследник власти в Мийро. Ничего себе новость для юнца. Он толком не проснулся, а кругом кровь, а рядом - неостывший труп прежнего князя. Старик был той еще крысой, устранил всех прямых родичей, кроме этого, неучтенного. Вервр зарычал от злости и азарта. Гэлу никак нельзя впадать в шок, лить слезы и бездействовать, глядя на друга Токаду... Вот кто был ушлый хорёк и знал, что приключается с теми, кто нагло охотится на крупную дичь. Он расплатился. А Гэл сейчас один, и он совсем одинобязан сделать то, что только ему посильно - уничтожить бумаги, допускающие убийство. И почему во всяком мире бумаги у людей смертоноснее стали? Всюду по-разному это проявляется, но правило неизменно.
  Ан принюхался и чихнул. Одобрительно кивнул.
  - Сжег, - негромко сказал он, ни к кому не обращаясь, но зная, что Лия рядом. - Там были приговоры на полгорода... Старик свихнулся и строчил всё новые. Что он пил и кто его поил? Приговоры те самые, дозволяющие бесам убить. Надеюсь, Гэл не совсем слабак и новых своей рукой до утра не составит. Хотя травить и дурманить в городе умею не только я. Да: в карете был только князь. Я удивлен, мне представлялось, первый канцлер не лучше.
  - Хэйд сказал, что намеревается приготовить для него чай, - тихо отозвалась Лия. - Это было еще до вашего прибытия. Теперь я понимаю, что он имел в виду. О первом канцлере можете забыть. Я волнуюсь за Ану.
  - Каждый сегодня делает выбор, даже мой брат этого не отменит. Так что вы правы, волнуйтесь за неё. Я тоже волнуюсь, - слепой повел бровью. - Так: Альвир учуял меня и мой яд. Он покидает площадь. Хороший расчет времени.
  Ан резко остановился, втянул воздух. Повернул голову - и, злясь на глупую для слепца привычку, проследил бег Дорна по крыше, падение зернышек - одного за другим, размеренно... 'Сев проходит удачно', - прикинул Ан. Постарался не думать о том, что способен противопоставить этой защите Альвир.
  - За спину, - приказал он спутникам. Подумал и добавил: - Сэн, защита сама за тебя это сделает, не удивляйся. На него нельзя смотреть. Совсем нельзя, окаменеешь. Но защита ослепит тебя и позволит получить замену зрения. Постарайся привыкнуть. Сперва будет сложновато. И это время ты обязан провести у меня за спиной. Понял?
  - Понял, - негромко согласился алый.
  Слепой вервр усмехнулся, постепенно замедлил шаги, вчуиваясь и принюхиваясь, стараясь понять площадь и состояние врага. Мог ли он пятнадцать лет назад знать, что, лишаясь глаз, приобретёт преимущество в нынешнем бою? Теперь он умеет видеть - не видя. Он учился этому долго и думал, что перемогает казнь... хотя то был способ отточить новый боевой навык.
  - Наш враг еще малоподвижен. Успеваем. Лионэла, вам следует закрыть глаза и положить руку на плечо мужа. Вам совершенно нельзя рисковать собой. Повторяю: не смотреть... Когда я велю остановиться, можете начинать произносить формулу вызова на бой.
  Вервр вздохнул, еще раз вздохнул - глубже и медленнее. Зарычал, сперва коротко и тихо, затем протяжнее, громче, в полную силу. Рычание - это звук и настроение, а кроме того заявление о себе и разметка тропы, пробный выброс ярости. И кроме всего это - снятие ограничений! Свобода быть собой, вервром. Свобода меняться для боя.
  Туман на площади оказался разрезан рычанием Ана на два полотнища - по сторонам тропы. Вервр повел плечами и сделал первый шаг. Он знал, что сейчас сделался чуть менее похож на человека: руки длиннее, ногти острее, и кожа... она глянцевеет и обрастает мелкой радужной чешуей.
  Второй шаг. Язык удлинился, раздвоился, стал куда чутче и добавил к картине площади много деталей, для людей не существующих вовсе, не имеющих даже названия.
  Третий шаг. Волосы облетели, как осенняя трава. Чешуя накрыла голову полностью и стала твердеть, шея с хрустом удлинилась, нарастила несколько позвонков. По спине, груди, бокам обозначились тонкие линии - чувствительные к структуре пространства и току силы, характерной для природы всех четырех царств.
  Четвертый шаг. Самый неудобный - суставы ног и таза выкручиваются, выворачиваются, мучительно ломают и переиначивают сами себя, разрушая прежние связки, сосуды, нервы.
  Рывок... и падение вместо пятого шага! Но надо успеть подняться, чтобы заслонить идущих следом, пока внимание твари не достигло их. Ан зарычал злее, ниже: он, оказывается, совершенно забыл, как следует передвигаться на этих конечностях. Рефлексы отработали своё, но если начать думать о кинематике ног... будет хуже, чем с любимой истории друга Тосэна о гусенице, решившей понять, что делает её двенадцатая лапка, когда вторая отрывается от грунта.
  Шестой шаг. Пружинистый сдвоенный рывок вправо-влево. Опять хруст костей, дополненный запахом крови... И боль, такая мощная, что она временно выключила сознание. Вдох. Выдох. Теперь под контролем три тропы. Значит, всё получилось. И не надо думать, фантомы те два вервра справа и слева - или боеспособная реальность. Жесхар Шэд знал ответ. Но сейчас ответ устарел и утратил смысл, как и само имя.
  Седьмой шаг. Оба вервра-клона - правый и левый - делают рывок в стороны и создают подобия. Эти подобия уже определенно - лишь видимость, они едва контролируются и скоро пропадут. Не важно. Они нужны именно теперь.
  Восьмой шаг. Когти клацают по камням. Как-то это... неопрятно. Четыре боковые вервра срываются в длинный прыжок, сразу оказываются возле детей и встают полукругом, отделяя их от памятника. Вервры-клоны рычат, формируют общую звуковую волну и нормализуют объем среды, временно принимают его под свой контроль. Ненадолго, увы... Но люди Клопа расторопны: юркнули из окон, где давно таились в засаде, накинули петли на детей, как им велено - на пояс или ниже, на ноги, а никак не на шеи... Рывок - потащили! Звук плохой, жёсткий. По крайней мере два ребенка уже мертвы и полностью окаменели. Или три? Если все четыре - надежды на сколько-то протяженный бой нет!
  Все же мертвы два. Третий едва жив, его кожа скрипит и крошится. Зато последний, четвертый - молодец, сам вцепился в верёвку и подтягивается, помогает спасать себя. Настоящий алый!
  Ан когтями взломал чешую на груди и быстро выкроил крупный клок шкуры. Содрал, рыча и перемогая боль. Бросил за спину - и Сэн догадался подхватить.
  - Бес-с щита не прот-тержиш-шься, - с клыками, чешуйчатой пастью и таким языком выговаривать слова людей очень трудно. Ан оскалился и разозлился. - С-стойте. Вс-се... т-тальше с-сам.
  Новый шаг вперед, теперь уже по-настоящему самостоятельный. Не надо никого прикрывать или фальшиво надеяться, что собственная спина прикрыта. Свежая шкура натягивается на оголенное мясо почти мгновенно, ведь сейчас вервр совершенно здоров и в полной силе.
  - Я, белое золото этого мира, свидетельствую... - Лионэла сразу начала говорить то, что ей и полагается.
  Вервр был признателен за эту решительность. Он еще не ушел с головой в бой, и потому пока неплохо понимал, насколько для людей жутко, душно и невыносимо находиться на площади. Вдобавок люди слепы, а слепота усиливает страх.
  Вот первый, пробный удар противника: камни площади шевельнулась, освободились от раствора и с грохотом обвала метнулись, норовя заваливать горой четыре подобия слепого вервра и, что куда хуже, оберегаемых ими детей. Сразу смяло и стерло в пыль два слабые подобия. Сильные отпрыгнули и сблокировали камнепад на излете... Оба целы и под контролем.
  Ан повернулся к памятнику и нагло уставился на него слепой звериной мордой с пустыми глазницами. Никто более не мог бы смотреть так - прямо и безнаказанно. Стало почти смешно... Стоит слепому вервру явиться в город, как оживают нелепейшие легенды о бродячих памятниках! Этот вот - вервр помнит его до самой малой мелочи - выглядел еще недавно всадником на великолепном коне. Имел неповторимый шелковый золотистый тон, разный в разное время дня и чуть светящийся в ночи. Люди неустанно гадали: на памятник была пущена скульптором то ли особенная бронза, то ли вовсе загадочный древний сплав. Хотя на деле это - лишь глянцевая корка. Так запеклась форма, когда для смертоносного её содержимого вход в четвертое царство оказался блокирован и оно... застыло, застряло.
  Вервр взрыкнул, отчетливо вспомнив себя древнего: Жесхар Шэд стоял именно здесь и рычал, он был в бешенстве! Тогда люди не селились поблизости, окрест шумела дубрава, так что и пришествие твари, и её усмирение видел кроме атлов лишь он. Он был против мирного и ложного решения, которое ничего не решало. Он жаждал боя и уничтожения твари! Но атлы сказали: тварь даже не жила, у неё нет опыта и взгляда на мир, потому она не имеет возможности отказаться от пути разрушения. Пусть получит шанс стать живой, наблюдая мир... Пусть накопит душу и тогда сознательно примет сторону и сделает выбор между добром и злом. Идеалисты атлы! Им всегда казалось, что свободный выбор возможен даже для оружия, а ведь тварь - всего лишь оружие... Бездушное, бессердечное, исполнительное и эффективное в высшей мере. И еще - лишенное спонтанности. Тварь стала выглядеть, как всадник, потому что отразила того, кого первым ощутила в мире - Даррэйза Бойвога, родоначальника семьи Дорна хэш Боува...
  Отрешившись от прошлого, Ан взрыкнул и сложил чешуйчатые губы в улыбку. Могло быть куда хуже: в тот день по чистой случайности Даррэйз решил прокатиться верхом на коне. А ведь рядом, невидимый для твари, парил его дракон!
  Вервры-подобия, мысленно Ан так и звал их - Правый и Левый, заняли свои места. Ан взрыкнул, волна звука распространилась широко, докатилась до границы боя.
  Заветное зерно древних альвов пошло в рост... Ан ощутил, как взметнулись тонкие лозы, как корни ушли вглубь, дальше и дальше - чтобы оплести объем площади сплошным шаром, чтобы на время ограничить тварь малой областью пространства. Самое время: тварь уже проснулась, нащупала слабину и начала втискивать себя в четвертое царство.
  Шелково-золотой всадник повел плечами, и вервр узнал жест. Свой жест! Тварь, проведя в наблюдении за миром много веков, не перестала быть бездушным оружием и не отказалась от своей роли исполнителя. Сейчас она копировала того, кого опознала в новом времени и заново назначила себе во враги.
  - Я знаю тебя, - прорычала тварь. Так стало понятно: она научилась речи, то есть все же отчасти изменилась за многие века. - Я завидую. Я желаю стать единственным палачом иерархии! Я, только я, больше никто и ничто не потребуется! Я буду зваться Багряный Рэкст, обрету славу и страх и оставлю свои подобия всюду, где воздвигну совершенный порядок.
  Бывший конь завершил превращение в змея. Бывший его седок встряхнулся, делаясь все более схожим со своим нынешним врагом - вервром Аном в его боевой форме.
  - ...может быть решено лишь в поединке чести, - завершила обязательную фразу Лионэла, и последние слова прозвучали звонко, породили эхо.
  Вервр кивнул, продолжая смотреть слепыми глазницами в лицо врага.
  - Мой мир достоин жизни и с-свободы, - Ан негромко сказал свою часть формулы вызова на бой чести и порадовался тому, что почти не шипит, хотя это сложно. - Так я вижу правду, и я готов доказ-сать её боем.
  - Смерть, - прошипел враг. - Всем отступникам смерть!
  Враг шагнул ближе, еще ближе... И это было замечательно - желая уподобиться тому, кого он полагал наилучшим палачом иерархии, тварь пока использовала примитивные формы силы и зеркально копировала действия Ана: а вервр спешил пользоваться случаем и провоцировал сближение... Пока вдруг не замер недоуменно.
  Между двумя чешуйчатыми существами, в разломе вывернутых камней, стоял человек. Он был в защите - но совсем не той, какую приберег на крайний случай Ан. Человек имел при себе примитивное оружие и смотрел на своего заклятого врага, багряного беса Рэкста... и за его спину, на Сэна и Лию. Человек пах яростью и сомнениями, слезами боли и гнева, а еще - зеленым ядом Альвира.
  - Смерть, - эхом повторил он приговор твари, вздрогнул и пошатнулся. - Ты должен сдохнуть! Должен...
   Человек сделал шаг, споткнулся о разворочанные камни и вскрикнул, падая и продолжая смотреть на врага. Завозился, упрямо встал... Ан опознал его сразу, даже под плотной защитой, сотворенной средствами второго царства. Брат Аны, полноправный хозяин имения Гост. Тот, кого бес Рэкст видел однажды мельком - в лесу, на месте казни младенца и кормилицы.
  - Умри, - выкрикнул Тан, хотя теперь он смотрел мимо врага, на Сэна, и не делал нового шага, и совсем не верил в свою правоту. Как он мог оказаться в бою не на стороне Сэна? От боли душевной Тан кричал особенно громко, желая оглохнуть: - Мое право, мой долг, смысл моей жизни...
  - Живи, - попросил Ан.
  Его Правый прыгнул, подставился под удар твари и оказался нанизан на острие каменной пики, сломал её, смял - дернулся и затих... Тан качнулся, неловко упал на локти. Он получил рану, но не был проткнут насквозь, как исходно желала тварь.
  - Мой бой! Моя победа! Мой мир! - выла тварь.
  Вервру было горько и почти смешно: слова графа Рэкста, стоит ли сомневаться! Звучат до боли похоже... и имеют совершенно иной, топорно-примитивный смысл.
  Левый замер за спиной Тана, давая ему время уйти из боя. Тан дернулся, попытался всадить нож в лапу Левого - и, полуобернувшись, окончательно осознал вид и намерения твари, невольным союзником которой он стал. Охнул... Ан прыгнул вперед, проклиная весь нелепый род людской, где слабые норовят влезть в любое дело и порушить его, сколь угодно важное и неотложное.
  Левого унесло и вмяло в стену дальнего дома - тварь стремилась добить случайного союзника, заподозрив в желании выжить и присвоить часть славы после победы. Тан уронил оружие и недоуменно уставился на свои пустые руки, когда его накрыло плотным слоем корней, заплело вьюном и потащило прочь, дальше и дальше от неминуемой гибели. Тварь метнулась, осознав нового врага и нацелившись на него. Гудящий ком огня возник, разросся и покатился, лопнул ослепительным сиянием, разбросал смертоносные брызги жара! Еще два шара запламенели и стали разрастаться рядом...
  Ан не следил за чужим боем, он радовался передышке - Правый очнулся и заращивает раны, Левый занял свое место. Оба двигаются быстрее и увереннее, они настроились, пообвыкли и стали самостоятельнее.
  Тварь смогла осознать число врагов и их силу. Это привело её к пониманию пользы более сложной тактики, чем атака в лоб: тварь дернулась прочь, желая покинуть площадь и дать себе срок, пока прирастает сила... Но - не смогла уйти, впечаталась в незримую стену и оказалась отброшена. Кажется, тварь лишь теперь осознала оковы поединка чести: покинуть площадь прежде смерти слепого вервра нельзя, заняться уничтожением мира в целом - тоже нельзя... Тварь взвыла и полыхнула силой. Веер сияния прокатился по площади, смял фасады домов и запекся на камнях глянцевой коркой. Тварь сосредоточила внимание за Сэне, и грунт треснул, расходясь широким проломом, полным лавы... Трещина нацелилась на алого и стала подползать ближе, ближе.
  Правый обошел тварь со спины, Левый атаковал в прыжке и полосовал когтями, оставляя в ранах яд. Вервр Ан нырнул в лаву, и жгущее до костей пламя высветило в памяти знание: как выживать в такой сложной среде, как использовать её во благо, забирая кипящую силу...
  Далее бой складывался тяжело, утомительно-предсказуемо.
  Начав с оружия первого царства - каменных лезвий, лавы, удушья и прочих подобных трюков, тварь постепенно добавила возможности второго - яды, вяжущие вьюны. Она чередовала способы, все полнее внедряясь в мир и усиливая воздействие. Каждый следующий удар становился мощнее и точнее. Каждая неудача учитывалась при новой атаке.
  Сам воздух стал вязким, он сковывал движения и отравлял. Вервр более не мог контролировать всю площадь, он кое-как управлялся с подавлением активности в сфере вокруг себя, и эта сфера медленно сжималась, превращаясь в капкан...
  Когда погиб Правый, Ан осознал утрату, как большую боль. На миг и сам он оказался почти мертв - но оправился и не пропустил очередную атаку.
  Где-то далеко, вне личного боя, отвлекали на себя часть внимания люди - вервр смутно ощущал их присутствие и понимал: значит, прошло более часа. Алые уже в деле. Хотя это вряд ли важно. Левый держится, вот что главное. Без него противостоять твари будет очень и очень трудно. Без него вервр станет единственной мишенью, и сила атак сразу возрастет на порядок. А ведь Ан и теперь, пусть и не хочется признавать - на пределе: устает, пропускает удары и ранен так много раз, что заращивает себя слишком медленно, неполно.
  Левый срезался и угас мгновенно. Кажется, его перерубило пополам и сразу смяло в каких-то чудовищных жерновах. Ан взревел - и погнал волну звука и силы, расширяя сферу контроля, насколько возможно. На краткий миг он смог увидеть почти всю площадь, мутную, словно бы залитую илистой болотной жижей вместо воздуха. Ан увидел и тварь, уже ни на что не похожую, состоящую из разрозненных или связанных щупалец, лезвий, огненных шаров, клыкастых пастей, змеиных тел - всего, что показало себя эффективным в прежних атаках. Свод пространства боя высоко вверху был темным, закопчённым, лозы и корни много раз заплетали прорехи и снова выгорали, рассыпались и растворялись. Сейчас уже имелось немало сквозных прогалов, в двух самых крупных отчетливо просматривается зимнее ночное небо... Значит, защита, подаренная давным-давно альвами, как пожелание жизни из самого сердца садов их душ, эта надежнешая защита - скоро иссякнет...
  'А ведь на помощь рассчитывать не приходится', - пронеслось в сознании острое, болезненное... пронеслось и пропало.
  Ан остался один. Так было много раз прежде, такова судьба высшего хищника - отстаивать свою территорию. И пусть всякая неспособная к бою шваль вроде кроликов цыкает зубами, перетирая ложь: бой хищников бессмысленный, он только для них и важен, он - крайнее проявление эгоизма. Но разве не тот, кто на вершине, отвечает за мир в целом? За право этого мира оставаться самим собою!
  Поле боя, а вернее, весь его объем, становился все враждебнее и опаснее. Исчезало разделение сред - расплавленный, жидкий камень колебался и прорастал подобиями корней в вязкий ядовитый воздух, испарял раскалённую, переполненную энергией жидкость... Но вервр еще боролся, еще выживал там, где, кажется, даже и одного мига провести - невозможно!
  В ночном небе наметилось неуловимое движение.
  Нечто рухнуло из вышины. Сфера, ограничивающая бой, хрустнула, дрогнула - и сквозь самую крупную прореху полился поток чистой силы. Слепой вервр ощущал его синим и серебряным пламенем и не мог понять, почему так четко воспринимает цвет. Пламя наполняло площадь, но не обжигало, лишь осаждало илистую муть и освобождало тело Ана от ощущения скованности.
  Вервр сразу лег, дал себе несколько мгновений отдыха. Скоро новый Левый уже медленно разгибался там, где недавно догорели ошметки его предшественника. На Правого у Ана не осталось сил. Нет: надо думать иначе, сил пока не накопилось.
  Левый поднялся на лапы и помчался к краю площади, поддел поперек тела полумертвого человека и вышвырнул его в темную, прохладную пещеру улицы. Прыгнул, подхватил второго, столь же негодного к бою, вышвырнул и его.
  Часть, которая, вероятно, была стержневой для сознания твари - помесь змея и многорукого великана - верещала и упрямо тянулась вверх, желая понять и устранить нового врага. Но пока синее пламя имело большую власть, оно изливалось и изливалось, и довольно скоро растворило все огненные шары, заровняло большую часть язв с лавой и оплавило, раскрошило каменные лезвия.
  Правый восстал из пепла и гибко потянулся. Отдохнул лежа, поднялся и перемесился по площади, чтобы занять свое обычное в этом бою положение - страхующего перед Сэном или рядом с Лией. Вокруг алого ноба Донго давно сформировалась сфера чистой силы, и Ан был благодарен человеку за его умение отдавать себя смыслу жизни до конца и без остатка...
  Ан не желал думать, да и не мог, во что Сэну обойдется бой. Не время.
  Вервр сел, подставил лицо силе, льющейся сверху. Вдохнул - и приветственно кивнул. Приятно ощутить помощь старого друга. Тем более ценно понимать: тот преодолел оцепенение давнего отчаяния и вступил в бой. Сдаться боли, уйти в себя и, не просыпаясь, навеки окаменеть - это было бы унизительно и страшно для одного из наиболее яростных драконов древности... Бойвог никогда не был самым крупным или могучим, но его живучесть и умение держать удар вызывали уважение.
  - Жесхар, - прошелестело глубоко в сознании, и слепой вервр впервые ощутил в себе некоторое родство с прежним именем.
  Тварь изловчилась, ввинтилась в поток огня - и вервр услышал, как хрустит камень. Скорее всего, ошибся неопытный новый спутник дракона: взглянул на врага слишком прямо и пристально. И - ощутил на себе ответный взгляд, а он по воле первого царства бывает таков - вроде полыньи на зимней реке, он захватывает и затягивает, топит, губит. Чем прямее взгляд - тем глубже и страшнее окаменение.
  - Крылья, - поморщился слепой вервр, понимая происходящее.
  Синее пламя иссякло, тело дракона покатилось по внешней поверхности ограничительной сферы боя ниже, ниже - ломая окаменевшее крыло и сминая второе, еще целое...
  Тварь сыто взрыкнула и обернулась к основному противнику всеми мордами, шипами, змеями! Свежие разломы прочертили глянцевую, спекшуюся корку поля боя. Набухли огненные шары. Зашуршали шипастые разряды молнии, зашевелились ядовитые вьюны... Воздух снова сделался плотнее, постепенно стал походить на масло. Всякое движение снова требовало огромного расхода сил. Сейчас бой всё больше походил на игру. Увы, играла - тварь, а слепой вервр боролся из последних сил и всё полнее ощущал себя именно игрушкой.
  Левый ошибся и получил рваную рану во весь бок. Правый лег, смятый камнепадом...
  - Шэд!
  Слепой вервр вздрогнул. Он не мог позвать спутника, которого однажды предал. Не имел права просить о возобновлении общности теперь, проигрывая бой. Не ощущал в себе силы и равенства с тем, кто был воистину велик...
  - Шэд!
  Со второго раза Ан опознал голос, а вернее, поверил своему слуху. Ощутил страх - панический! В этом бою, безнадежном с самого начала, как защитить Ану? Как, если сам ты непривычно слаб, мал и неповоротлив... По спине распласталось тело - человечье, и легкая рука дотянулась до чешуйчатого локтя.
  - Всё просто, - задыхаясь, прокричала Ана. - Пап, тот, кто был Жесхар, умер и опять родился в семье Ан. Ты - Ан Жесхар Зан, по обычаю юга: род, имя из прошлого и имя, данное при рождении. Почему не зовешь его? Шэд! Шэд, как часть семьи Ана Жесхара Зана зову в наш мир, здесь жарко!
  Ана закашлялась и согнулась пополам. Левый, мгновение назад почти мёртвый, конвульсивно дернулся, сделал над собой усилие и пополз, а затем побежал на трех лапах, не успев отрастить отрубленную заднюю правую. Левый подхватил Ану, оттолкнул далеко - и сразу поток лавы накрыл и его, и слепого вервра.
  Расплавленный камень налипал на шкуру и твердел, связывал движения, заполнял все окружающее пространство и стремился вмуровать в себя. Камень мелко вибрировал, настраиваясь на те способы приема сведений о мире, что заменяли слепому вервру зрение. Камень кричал всем способностям вервра Ана воспринимать мир: окаменей! Ты - часть меня, ты мертв, ты каменный, совсем как я и даже более меня!
  Ан вывернулся, взломал ловушку, стал подниматься, ощущая в себе перемены - каменея и продолжая сопротивляться...
  Еще до начала боя Ан знал, кто в этом противостоянии сильнее. Просто не умел отказываться от мира, сочтенного своим. Ни прежде, ни теперь Ан не верил, что смерть бывает сильнее жизни! Сейчас тварь - вся целиком, каменным монолитом накопленной силы и намертво впечатанным в саму сущность приказом - удушала, омертвляла, уничтожала...
  Мир вне собственной шкуры перестал существовать для вервра. Шкура, чешуйка за чешуйкой, отмирала, как при линьке. До предела уставшее тело выгибалось в спазме, теряло чувствительность. Лишь сердце упрямо билось - реже, глуше, слабее...
  Ан не мог сдаться. Сейчас он знал: ему в спину смотрит Нома, и ведь она не сомневается, что муж вернется... Его ждет Эмин - самозваный родственник и бестолковый, слепой в своем незнании, хранитель зародыша живой книги... Ему желает поклониться, приглашая на очередной бой, Ош Бара - упрямейший ученик, для которого стиль змеи составляет культ, а вовсе не какой-то там способ ведения боя. А еще Ана... кто ей скажет: 'Я не твой отец!', тем самым, как ни странно, подтверждая право быть неотъемлемой частью семьи.
  Вервр не мог уйти. Никак не мог бросить всех, ради кого жил, в пасть бездушной твари, мертвой от самого своего создания. Ан упрямо жил, потому что пока он жил - он оставался врагом для твари и защитой для мира, давно избранного родным...
  Настоящие высшие хищники не владеют мирами, а принадлежат ему всей душой. Только мало кто умеет понять это.
  Уже угасая окончательно, Ан вдруг обрел способность видеть. Он различил рождение света - могучего, невероятного... пугающего своей мощью. А затем нахлунула волна жара, столь огромная, что в ней растворялось совершенно всё.
  
   далее проды будут в файле http://samlib.ru/o/oksana_demchenko/new-new.shtml
Оценка: 9.38*16  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  П.Эдуард " Кваzи Эпсил'on Книга 4. Прародитель." (ЛитРПГ) | | В.Старский ""Темный Мир" Трансформация 2" (Боевая фантастика) | | М.Боталова "Академия Невест" (Любовное фэнтези) | | Б.Олег "Булыга: Заключенный Љ12 " (ЛитРПГ) | | А.Гвезда "Нина и лорд" (Попаданцы в другие миры) | | Д.Вознесенская "Таралиэль. Адвокат Его Темнейшества" (Любовное фэнтези) | | Р.Ехидна "Мама из другого мира" (Попаданцы в другие миры) | | А.Россиус "Ковен Секвойи" (Любовное фэнтези) | | А.Субботина "Невеста Темного принца" (Романтическая проза) | | Д.Вознесенская "Игры Стихий" (Попаданцы в другие миры) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Атрион. Влюблен и опасен" Е.Шепельский "Пропаданец" Е.Сафонова "Риджийский гамбит. Интегрировать свет" В.Карелова "Академия Истины" С.Бакшеев "Композитор" А.Медведева "Как не везет попаданкам!" Н.Сапункова "Невеста без места" И.Котова "Королевская кровь. Медвежье солнце"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"