Демченко Оксана: другие произведения.

Бремя удачи

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Цикл "Госпожи удачи", вторая книга дилогии. Здесь не полный текст, книга вышла в бумаге Лабиринт, электронка

  Ликра. Белолесский уезд, 5 августа
  - Шарлик! - мечтательно выдохнул густой низкий голос неподалеку.
  Шарль насторожился и плотнее надвинул картуз. Присел, стараясь замаскироваться, и, опираясь ладонями о кочки, ужом скользнул в низкий кустарник. Голос принадлежал Нюше, женщине с формами, достойными кисти ле Рюбье, умевшего заполнить весь холст упругой, молодой, безупречной плотью. Розовой с этими складочками, бликами, тенями и невесть как прописанным кистью неизбежным вожделением...
  - Маркиз мой ненаглядный, где ты? - пропел тот же голос чуть дальше и глуше. - Ау-у, ау-ушеньни...
  Не оглядываясь, Шарль миновал опушку, добрался до перегиба холма, выпрямился и пошел в глубину леса, стряхивая мусор с ладоней и сердито поводя плечами.
  Зимой, после провала в посольстве и утраты магии, а с ней вместе - и идеальной личины обольстителя-джинна, он некоторое время истратил на восстановление пошатнувшейся самооценки. И, как понимал теперь, делал это излишне усердно. Именно общение с Нюшей отрезвило и привело к убеждению: внешнее совершенство не главное в жизни. Пока вся эта плоть со складочками, бликами и тенями пребывает на холсте - она великолепна. Она молчит, она не норовит изловить тебя и не учиняет всего прочего, столь нелепого - аж помыслить боязно. Шарль скользнул в узкую лощинку, которую приметил еще от опушки. Почти невольно проверил карманы: вдруг снова нитку подбросила? Или хуже: иголку, дважды он вскакивал, буквально ужаленный очередным приворотом... Или волос свой. Или что у них тут, в Ликре, надежнее всего присушивает мужика в понимании беспросветных и безупречных дур?
  Дикая, нелепая, не поддающаяся рациональному пониманию цивилизованного современного человека, Ликра еще зимой казалась страной и совершенно чужой. Эдаким медовым печатным пряником с узором-картой рельсовых путей и нарисованными глазурью редкими крапинами городов - островков цивилизации в дремучей и воистину первобытной дикости, способной вызвать лишь отвращение и отрицание. Тем более со стороны человека с его титулом и образованием, уникальным талантом мага и безупречными манерами столичного модника.
  Шарль поправил любимую косоворотку, расстегнул еще одну пуговку. Задумчиво дернул короткий козырек картуза. Прищурился на солнышко и огляделся. Ближайшее отсюда глазурное пятнышко настоящего города на карте Ликры - в тысяче километров к западу. Далеко...
  Дикость торжествует, прет небритой щетиной багульника на низенькие железнодорожные насыпи. Ползет по лощинам пьяно поваленным ивняком. Выламывается в шаманском танце кривыми стволиками вековых лиственниц. Древних, но запросто обхватываемых пальцами, так они немощны и чахлы. Дикость зудит роем мошкары, откликается голосистой Нюшке непуганым лесным эхом.
  И звенит синей, ледяной ключевой водой. И раскрывается над головой небом, какого не увидеть в цивилизованной стране - девственным, словно здесь все еще длится первый от создания мира полдень, и никакие грехи людские еще не сотворены. Оказывается, дикость можно и полюбить. Иногда. В разумных дозах. Неиспорченную. Шарль потянул носом и сосредоточенно зашагал в глубь лощины, чавкая сапогами по жиреющей болотине.
  - Ну и скот ты, мусье, вежливо выражаясь, - вздохнул знакомый бас из недр ивняка.
  - Вылезай, дикий злодей, - весело оскалился бывший джинн, остановился, победно сверкнув глазами и подбоченясь. - Мой франконский нюх весьма хорош. В отличие от твоего самогона. Это пойло недостойно даже самого последнего ликрейского скота, тем более оно не будет уродовать людей в моем поезде.
   Для надежности Шарль вынул пистолет из кармана, демонстративно оглядел и снова убрал. В зарослях вздохнули надрывно, уже на три голоса. Меньшего числа и не следовало ожидать...
  - На еловых опилочках, - попробовал выгодно представить продукт кочегар Лексей, бурый и страшный, как медведь. - Дух-то какой, натура!
  - Дух изрядный, - согласился Шарль. - Иди, сомелье ты опилочный. Иди к Корнею и расскажи ему о натуре и всем прочем. Заодно поясни, что ты днем делаешь здесь, вдали от паровоза и профилактики котла.
  - Управлюся, успею, - отмахнулся Лексей, хотя сопел уже отчетливо виновато: Корнея - пожилого начпоезда, он уважал. Но самогон уважал еще крепче. - Змеевик не тронь, ирод! Ужо подловлю ночкой темной, уже припомню табе баталию при Бродищах, где наши ваших поклали сто лет назад.
  - Мы, помнится, имели дискуссию по указанному вопросу, - ласково улыбнулся Шарль. - Итог её далек от исторической правды, и мне весьма по душе он пришелся.
  - Магиею всяк охальник сгубит честного трудника, - обреченно укорил Лексей, засопел еще тяжелее и завозился, шаря во мху, собирая в мешок нечто звякающее и брякающее.
  Припомнив себя побитого, он всякий раз укорял инженера магией, поскольку иных причин поражения принять не мог: не позволяла гордость. Кочегар еще немного постоял, склонившись, выдохнул со всхлипом - и выгрузил звякающее назад... Ссутулился, двинулся в сторону опушки, все ускоряя шаги. Следом молча и понуро заторопились два неказистых синеносых мужичка, беспамятные обитатели хвостовых вагонов. Шарль проводил взглядом всех. Подождал, вслушиваясь и хмурясь, пока стихнут в удалении шаги. И скользнул в заросли.
  Со смесью возмущения и восхищения оглядел аппарат. Мятая жесть, разнокалиберные стеклянные и медные трубки, тут подмотано пенькой, там подвязано конопляной веревочкой...
  - Если мсье Лексея голым, в магическом вихре небывалой силы, перенести в самое сердце аравийской пустыни, - буркнул под нос франконец, выбирая палку потолще для уничтожения зловещего аппарата, - он и там помрет не по причине жажды, но исключительно от отравления сим зельем... Из чего соорудил? Ему цены нет, как инженеру. Жаль, дар расходуется всякий раз на одно и то же мерзостное творение.
  Под ударом палки стекло брызнуло мелким крошевом осколков. Медные трубки Шарль выдрал по мере сил и возможности. Отнес к болотцу, долго рассматривал и жадничал бросить: полезная вещь, пойди потом добудь... Но спрятать от Лексея еще сложнее. Шарль сделал над собой усилие и забросил трубки в омуток. Отфыркался, тряхнул гудящей головой. Сивуха на еловых опилках воняла мерзостно до изумления и обладала непомерным коварством: умудрилась обеспечить похмелье во всей его красе даже франконцу, не пившему и капли, отравленному одним лишь вдыханием концентрированного смрада... Пришлось выбираться на пригорок и долго стоять, дыша и разбавляя яд свежим воздухом.
  - Касатик, экий ты нескладный. Середь дня от дела лытаешь, - укорил хрипловатый голос, выговаривая слова нарочито старомодно и явно с долей насмешки.
  Шарль обернулся, удивленно хмурясь. До города тысяча километров. До поселка при станции - четыреста. До малой заимки лесника - шестьдесят. Нет в этом лесу людей! И незаметно подойти сюда, к высокой гривке над лощиной - невозможно. Пихты чахоточные вон - мухомора спрятать не в силах, край шляпки торчит... Не зря свой зловещий аппарат Лексей собрал в лощине при болотце, хоть так пряча от бдительности инженера де Лотьэра: человека нездешнего по рождению, но укорененного в ремпоезде волей всесильного Платона Потаповича Пенькова, грозного железнодорожного божества всей необъятной Ликры. Десять лет каторги одним своим словом Сам заменил на сходный срок полезного труда по ремонту путей...
  Уже первый беглый взгляд на возникшую поодаль женщину настораживал. Пожилая, без мешка или кузовка за плечами. Ягод не собирает, грибов не разыскивает. Одна малая корзинка висит на сгибе локтя, а в ней мох, цветы да коренья непостижимо странной формы, незнакомые все до единого...
  - Я, сударыня, при деле состою, - вежливо поклонился Шарль, снимая картуз и пытаясь им повторить движение, приличествующее шляпе с пером или в крайнем случае цилиндру. - Самогоноварение искореняю.
  - Ну да, ну да, - то ли усмехнулась, то ли похвалила женщина, пристально щурясь и перебирая коренья в корзинке. - Слыхивали мы, будто в Аттике или того южнее с мельницами ветряными богатыри тамошние воюют. Великая с того польза... Точь-точь как от твоего дела, касатик. Нужное оно, да только безнадежное, нескончаемое. Хорошо же, угодил ты мне.
  Шарль тряхнул головой и улыбнулся. Вот она в чистом виде - логика диких ликрусов: сперва огорошить знанием того, что неучи знать не могут и что относится к разряду литературы философической, нездешней, тонкой и старинной. Затем отругать и признать бестолочью, - и наконец похвалить. Все сразу. Навалом: думай, иноземец, что пожелаешь, понять-то тебе не под силу. Это ведь не понимать следует. Просто выслушивать...
  - Бутыли с отравой еще не разбил? - ревниво уточнила женщина. - Так сунь в мешок и неси. Мухоморы на ядреном самогоне хороши. От ревматизма самое то. От прострела, от радикулита тоже... Мешок в кустах, ты поищи как следует, не городи глупости.
  Шарль звонко захлопнул рот, уже раскрытый для возражений: ведь не во что положить отраву! Пошарил в кустах и почти без удивления нащупал мешок. Пожалуй, он сильнее бы насторожился, не найдя искомого. Не разгибаясь Шарль бросил в пыльный, пахнущий отрубями дерюжный зев пять натужно булькающих бутылей из-под осветительного масла. И пошел себе от путей, все дальше в лес.
  - Сударыня, мой удел поднадзорного таков, что более трех километров от поезда магия меня не...
  - Да рядом здесь, рукой подать, мсье Шарль. И не охай, с мое поживешь, и не такое знать будешь. Звать меня можешь Степанидой. Или Паней. Вот хоть тетей Паней, понял ли?
  - Да, сударыня, - смутился Шарль, всматриваясь в мешанину неровных, будто пьяной рукой нанесенных, штрихов - древесных стволиков, карабкающихся в горку. Где прежде пряталась избушка? Ведь не было её!
  Бревенчатое строение с высокой двускатной крышей, стоящее на сваях, было древним и добротным. Древесина почернела и кое-где растрескалась, мох в щелях выцвел и частично обратился в труху. Но стекла в оконцах - тройные, надежные и ровные - имели до странности современный вид. Женщина поднялась на высокое крыльцо, распахнула дверь, не имеющую самого простенького запора - да и шагнула за порог. Шарль пожал плечами и двинулся следом, миновал темные сени, нарочито и безоговорочно соответствующие всем ожиданиям: просторные, с зипунами в углу, с заготовленными вениками на стенах и под потолком, с двумя огромными сундуками в медной оковке. Мешок с бутылями, прощально звякнув, улегся как раз возле сундуков, там ему - решил Шарль - самое место, потянул дверь, потоптался на коврике и, кашлянув для приличия, шагнул в дом, запоздало соображая: надо было, пожалуй, сапоги снять.
  Горница - мысленно Шарль сразу назвал комнату именно так - оказалась велика, просторна, наполнена светом. В углу добавляла уюта ваза с цветами. Милые прошвочки украшали накидку на спинке диванчика и горку подушек на нем. Посередине горницы уверенно опирался толстыми лапами в пол большой стол, покрытый скатертью серого льна. В глубокой миске поблескивали мелкие полупрозрачные яблочки, такие глянцевые и ярко-золотые, словно они светом исходили. Степанида присела на табурет, указала рукой гостю его место у стола. Прихватила не глядя яблочко и сгрызла целиком. По лицу прошла тень изменения, омолодившая женщину.
  - Не пойму никак, - удивился Шарль. - Вами используется оптика или это уровень пси? Второе не должно на меня влиять, ошейник против магии лишает дара, но исключает и внешние воздействия...
  - Умный, ой умный, - насмешливо прищурилась Степанида, теперь уже очаровательная женщина лет тридцати на вид, русоволосая, сероглазая, с легкими и гибкими движениями, соответствующими внешности. - Пойду я, на стол кое-чего спроворю. Ты пока подумай. Яблоки мои и тебе могут прежнее вернуть... а только того ль тебе надобно?
  И ушла. Шарль снова потер затылок, опасливо косясь на миску с золотыми плодами. Остро и даже болезненно заныла душа, шевельнулось забытое и канувшее в прошлое, как казалось еще утром, желание вернуть невозвратное: свое всепобеждающее обаяние мага-пси, джинна весьма высокого уровня, способного к обольщению и свободной лепке внешнего совершенства... Шарль прикрыл глаза, судорожно вздохнул. Представил, как идет он по лесу к поезду, чернокудрый, синеглазый и восхитительный, как солнце сияет ему одному.
  - Глупости, - рассмеялся бывший джинн и тряхнул головой, прогоняя видение.
  Дальнейшее понятно. 'Шарлик, аушеньки' - всхлипнет все та же Нюша, и не она одна. Такой-то, несовершенный, и то уже - маркиз прячется от девок. Совершенного они всем поездом со свету сживут, восхищаясь и подкарауливая злее прежнего.
  - Не сгодились яблочки, - довольно отметила Степанида. - Кваску испробуй. Без хитростей он, зато вкус хорош. Пирожки вот отведай, тоже удались, с брусничкой.
  - В ваших сказках после обеда кушают самих гостей, - осторожно предположил Шарль, не отказывая себе в пропитании.
  - Да не надобен мне никто... пока, - прищурилась хозяйка избушки. - Вон - третий мой муж, на подушке я вышила персону, полюбуйся. Всем хорош, живем душа в душу. После обеда у нас в сказках обычно вопросы задают, и мой таков: тебе чего от жизни надобно, мсье Шарль? Покоя да достатка цивилизованного или все ж глупости нашей, вроде пера жарптициного? От какого сперва одних хлопоты, да и позже ярмо на шею и людской пересуд.
  - Ты - птица удачи? - осторожно уточнил Шарль.
  - Нет, я просто в лесу живу, - подмигнула Степанида. - Давно живу. Ты отвечай, не тяни время. Тут, в моем лесу, и оно на моей стороне.
  Шарль опасливо покосился в окно, затем глянул на подушку с 'персоной'. Счел, что муж загадочной Степаниды весьма похож на франконца. Смугловатый, большеносый и кудрявый.
  - Когда я жил в башне и был джинном, мне представлялось, что покой и достаток не так уж плохи. Но теперь... Не знаю. Ничто не вынуждает меня искать способ вернуться в родное имение, выкупить его и засесть в глуши, занимая себя разнообразным бездельем. Я не дал ответа?
  - Так ответ не мне надобен, а самому тебе, - рассмеялась Степанида. - Ладно же, борец с ветряными мельницами. Отпущу я тебя с миром, не враг ты Ликре и себе не враг, что куда важнее. Возьми подарочек. Когда жизни не станет, глядишь, он и пригодится.
  Шарль недоуменно кивнул и смолчал. Женщина добыла из своей корзинки тонкую нитку с бусиной, сама надела на шею гостя и удобно завязала. Глянула в оконце, поправляя косоворотку Шарля и быстро собирая пирожки в мешочек, увязывая и пихая в руки.
  - Мой-то, гляди, вернулся с охоты, - улыбнулась она. - Бери пирожки да иди себе, Шарль. Дикий у меня мужик, потому и живем безвылазно в лесу. Весь, родимый, на ревность исходит. Сколь уже себя укоряла: заговорить бы его, норов поунять малость. Но не могу, дорог он мне, а что душе мило, в то с бабьим колдовством и не следует лезть. Ни с каким не следует.
  - Стефани! - с сильным франконским акцентом рявкнул голос у крыльца. - Да что же это, ма шери... Стефа, мы переезжаем к океану! Немедленно! Всюду враги, пьяные сиволапые дикари готовы штурмом брать мой дворец! Террибль...
  Быстрые шаги простучали в сенях, дверь с треском распахнулась. Вживую, при первом взгляде, франконское происхождение мужа Степаниды было куда как очевидно... а внешность - весьма необычна и слегка знакома. Длинные локоны старомодной прически, сухой нос с приметной горбинкой, бешеные темные глаза и шрамик у виска - светлым косым росчерком крыльчев чайки. Шарль тихо охнул, вскочил и снова исполнил картузом движение, подобающее шляпе знатного и вежливого мсье маркиза из рода де Лотьэр.
  - Однако же, Стефа, трезвый соотечественник, - поразился хозяин дома. Оскалился злее прежнего. - Мы переезжаем сей же час! Туда! Сэркль полер, и не ближе, уи... И побольше медведей, в охрану, уи.
  - Мсье ле Пьери? - рискнул вслух высказать невозможное Шарль. - Мой Бог, я учился сюр-иллюзиям по вашим заметкам, но я полагал, вы давно уже... Прошу меня простить, но как же это?
  - Самые бесполезные и безопасные записи я не сжег, - самодовольно усмехнулся хозяин избушки, весьма вдохновленный признанием своего величия со стороны соотечественника. Снова покосился на жену. - Мон кёр... зачем ты притащила в сферу этого шпиона и врага хотя бы одной из наших родин?
  - Он милый мальчик и уже повзрослел, - улыбнулась женщина. - К тому же он уходит, ему пора. Он напомнил мне прошлое. Ты явился на порог такой замерзший и запутавшийся в себе...
  - Немедленно вон, - угрожающим тоном рявкнул хозяин дома, цепляя гостя под локоть и выпихивая в сени, а затем и за порог. - Стефа, ты должна жалеть только меня, я настаиваю! Марш, злодей! И беги резвее, мы отбываем.
  Шарль ссыпался со ступеней крыльца, уже ощущая растущее беспокойство, дрожью отдающееся в каждой иголочке пихт, гудящее невнятным шумом, свистящее разбуженным ветерком. О чудачествах мсье ле Пьери он слышал от всех своих учителей еще в ордене джиннов. Память, прежде исправно хранившая тайны юности в провалах темного забвения, вдруг высветила их ярко, как полуденное солнце. Ле Пьери, магистр ордена, легенда его и величайшее чудо. Маг, отправленный в дикую Ликру, когда дела войны, отшумевшей сто лет назад, были уже необратимо плохи и казалось, лишь он и способен хоть что-то исправить. Ведь до того он не знал поражений! Чего стоит сгинувший без следа флот англов из тридцати боевых кораблей! Или войско ганзейцев, вышедшее на помощь союзнику и заблудившееся у стен собственного города на долгих десять дней, решивших исход большой битвы... Еще говорили, что ле Пьери от роду уже во время войны было более ста лет и он не старел, что золота у него всегда имелось столько, сколько он желал, что власть его казалась безмерна и ни один маг мира не в силах был ей противостоять. И наконец, наверняка было известно: Эжен ле Пьери сгинул без следа, изведенный ликрейским коварством. Со времени давней битвы при Бродищах его никто и не видел...
  Ветер словно с цепи сорвался, завыл гончей стаей, завизжал. Шарль пригнулся и побежал быстрее, во весь дух, не оглядываясь и не выбирая пути. Небо мутнело, свет дробился и само бытие, кажется, слоилось и потрескивало.
  Знакомая лощина приняла в объятия, встретила запахом сивухи и болота. Шарль споткнулся на скользком спуске, упал и поехал вниз, шипя и охая, перебирая руками, но не пытаясь приподняться. Мир за спиной смялся, день почернел окончательно. Ветер свихнулся и рычал басом, бил в затылок, не давая поднять головы.
  А потом в единый миг все пропало - и темнота, и ощущение угрозы, и шум, и сам ветер. Шарль сел, мрачно осмотрел свою вымазанную в грязи и насквозь мокрую одежду. Потрогал шею, пытаясь нащупать нитку с бусиной, усмехнулся - нет подарка Степаниды. Сгинул... Или за ветку зацепилась нитка, или исчезла по воле ревнивого ле Пьери - вместе с избушкой. В пропаже последней Шарль не сомневался, но все же выбрался на пригорок и придирчиво, старательно осмотрел лес. Кривоватые чахлые пихты, не способные спрятать даже крупный мухомор, стояли точно так, как и прежде. Лес был пуст и тих.
  - Однако измельчали мы, джинны, за сто лет, - посетовал Шарль. Вздохнул и высказал еще одну претензию вслух, громко: - Совести у вас нет, мсье! Даже дикие сиволапые мужики возят своих жен на ярмарки и балуют! В столице Ликры, в Императорском, теперь наверняка дают 'Священную весну', а вы такую женщину - и за полярный круг. Вы беспричинной своей ревностью позорите Франконию, мсье.
  Сказав наболевшее, Шарль гордо отвернулся от безлюдного леса, подобрал мешочек с пирожками и, растирая ушибленный при падении бок, захромал к дальней, но уже наметившейся пунктирным штрихом за лесом, насыпи железной дороги.
  Голова похмельно ныла и трещала от мыслей. Разве можно заклятие оптического искажения упаковать в яблоко? И зачем себя, молодую красивую женщину - очень красивую - намеренно уродовать? Почти наверняка именно в доме Стефа была настоящей... Как может пребывать в здравии и выглядеть на тридцать с небольшим маг, имевший славу долгожителя еще сто лет назад? Почему он называл избушку дворцом и, если догадка верна, как умудряется прятать столь грандиозную иллюзию от весьма опытных в наблюдении пограничных магов Ликры? Существует ли в реальности упомянутая мельком в одной из записей ле Пьери 'сфера личного пространства', она же - сфера могущества, якобы ставшая для него с некоторых пор местом всевластия исключительного и непостижимого... И кто такая Стефа, в чем её дар?
  - Вся эта страна, - Шарль обличающе обвел рукой горизонт, утыканный однообразными пихтами, словно мелкими гвоздями, на каких растягивают тончайшие пуховые платки во время просушки, - вся страна есть одно болото, набитое тайнами! Оно затягивает, оно душит и переделывает нас, чужаков. Скоро я вынырну и не узнаю себя! Террибле... и даже это уже не пугает.
  Франконец прищурился, подмигнул горизонту и зашагал к поезду. На ходу он думал с легким раздражением: даже железнодорожные пути в Ликре - пьющие. Каждое лето люди ремпоезда наводят порядок, подсыпают и подбивают, трамбуют и меняют рельсы. И каждую зиму полотно и насыпь досыта пьют, мерзнут, снова пьют - и к весне делаются негодны к работе... Их опять восстанавливают, не видя в ежегодном труде ни тени бессмысленности или бесполезности. Это традиция, видимо - жаловаться на беды, но не впадать в отчаяние. Впереди еще девять лет жизни в ошейнике-блокираторе, без магии, которая иногда снится навязчиво и манит болезненно. Только Ликра уже впитала прежнего маркиза и переделывает все сильнее. Он понимает, что не отсюда вырваться, что так жить - тяжело. Но отчаяться не в состоянии. Люди кругом пусть и чужие, но душевные. Приняли, как родного, и он тоже постепенно принял и их, и себя самого. Нынешнего.
  Нюша сидела на косогоре у хвостовых вагонов. Ждала упрямо, как умеют люди её склада. Вздыхала, оглядывалась, снова подпирала подбородок белой пухлой рукой. Углядела, заулыбалась. Шарль подошел и сел рядом.
  - Что тебе?
  - Шарлик, а меня Лексей замуж зовет, - низким красивым голосом вывела Нюша. Толкнула плечом и захихикала, прикрывая рот ладонью. - Ты от беспросветного-то пьянства его отвадил, дык я и гляжу: справный мужик-то, ась? Ты мне толком поясни: он уже наемный, денежка в доме будет?
  - Свои пять лет отбыл, - согласился Шарль. - В следующий месяц ему причитается первая выплата. Грозился на юг податься, к родне. Хороший кочегар, жаль...
  - Да куды он от меня денется? - прищурилась Нюша, воинственно поправляя косу. Глянула внимательнее и жалостливо покачала головой. - Рубаху-то сымай. Простирну. И штаны сымай. Вона - смена в мешке, держи.
  - Откуда ты...
  - С Корнеевой бабой мы кости твои перемыли, - тяжело, со стоном, вздохнула Нюша. - Не наш ты, и нашим-то снутри не станешь. Так уж надежнее Лексей, вот... А стирать я тебе все одно буду, чтоб ты не пропал. И на борщ заходи.
  - Дядь Шура! - запищал издали семилетний Федька, новая большая любовь Корнея, отправившего родного внука в столичный колледж и страдающего без малышни. - Дядь Шура, телеграмма!
  Шарль, давно смирившийся с многообразием вариантов искажения своего имени, торопливо подтянул пояс, выбрался из зарослей, отдал грязные вещи Нюше, чувствуя себя отчего-то виноватым перед ней. Пожал плечами и зашагал навстречу Федьке.
  Привычка деда Корнея, пожилого начпоезда, подключаться к линии и сидеть подолгу на ключе, сплетничая с приятелями на станциях, была известна всем. И содержание телеграммы, великого события для всей малышни возраста Федьки, Шарль знал наверняка, наперед. Но принял у пацана вежливо, похвалил за расторопность и угостил пирожком, полученным у Степаниды. Развернул лист, прочел, хмурясь и важно кивая. Почерк у Корнея строгий, спины у всех букв прямые, верхушки колючие, точно как сам дед: тот еще упрямец.
  
  'Предписываю завершении ремонта следовать главный северный путь тчк Поступить распоряжение узлового дело Боровичи целью формирования ремзвена первого класса тчк'
  
  - Нюша, - окликнул Шарль женщину. - А ведь праздник у нас, пожалуй. Корней большим человеком становится. Ремзвено, это нам путеукладчик новый выделят, пожалуй, и механизации прибавится. Да и людей...
  - Зазря ты самогон-то извел, начальничек, - хихикнула Нюша.
  Подхватила вещи да и пошла прочь, качая широкими бедрами. Шарль потер затылок. Это что же получается? Лексей опилки переводил в пойло, а эта его новоявленная невеста гоняла впечатлительного инженера, помогая сберечь продукт?
  - Дикая страна, то ей непьющий нужен, то самогон подавай... - снова вздохнул Шарль и зашагал к 'трешке', вагону, занимаемому Корнеевой семьей.
  Там же, в ближнем к паровозу купе, обитал и инженер де Лотьэр. Человек нездешний и даже Нюше, как теперь ясно, только для забавы интересный. Дохода-то у него постоянного нет: не наемный он, а поднадзорный... Спасибо хоть, Корнею хватает ума и порядочности каждый месяц выписывать своему помощнику пусть малую, а премию.
  
  ***
  Ликра. Белогорск. 8 августа
  Баронесса Елена Корнеевна фон Гесс тяжело вздохнула, глядя на замершую в дверях кухни Екатерину Федоровну. При пожилой певице ругаться было решительно невозможно. Та не умела грубо выражаться и не понимала, как позволяет себе баронесса упоминать зеленых чертей и тем более уточнять сочно и подробно, кому и какой именно родней они доводятся.
  - Леночка, как можно, - всплеснула руками певица. - Полюшка разобрала каждое слово! У вашей милой крохи музыкальный слух, поверьте слову Алмазовой, именно так. Разве допустимо отравлять его столь преизрядно?
  - Вдруг пригодится, - виновато и упрямо прищурилась баронесса. - Тетя Катя, в наше время обмороки не модны и бесполезны. Пусть лучше учится за себя стоять.
  - Помилуй Бог, да она еще и не ходит, а вы о баталиях помышляете! - строго поджала губы певица. - Между тем, душечка, вам пора. Я сама прослежу за борщом, именно так. Мой милый Сёмочка познакомил вас с исключительными людьми! Вам партитура подарена, у вас приглашение в императорскую ложу. Надобно прибыть за час до открытия занавеса, это самое малое, уж вы мне поверьте. Но вы отнюдь не одеты, это весьма, весьма дурно.
  Лена дернула плечом, нехотя развязала передник, бросила на спинку стула. Временами ей совершенно не нравилось то, что баронессы обязаны быть вежливыми, одетыми дорого и обремененными обязанностями. Но если твой муж барон, да еще декан вновь созданного инженерного факультета в высшем магическом колледже, если у тебя бывает в гостях начальник тайной полиции, а первый министр тебе почти родня, поскольку женат на сестре мужа...
  - Теть Катя, и почему вы с нами не едете? - очередной раз упрекнула Лена.
  - Я была на вчерашней генеральной репетиции, - гордо сообщила бывшая оперная дива. - Это куда интереснее. К тому же никак невозможно бросить Полюшку без присмотра. Иди, душечка, тебе понравится.
  - В эдаком платье, - поморщилась Лена. - Да я в нем голой себя чувствую.
  Пожаловавшись последний раз и не найдя новых поводов задержаться на кухне, такой привычной и понятной, Лена тяжело вздохнула и пошла одеваться. Столичная жизнь в последнее время угнетала баронессу, привыкшую к дикой вольнице ремпоезда, родной, веселой и, увы, - невозможной с тех пор, как окончательно выяснилось происхождение мужа. Она смиренно приняла титул, но рухнувшее на плечи богатство - весной, когда пересмотрели старые дела и отменили приговор Карлу Фон Гессу...
  - Сударыня, платье готово, - чопорно поджала губы служанка, нанятая для присмотра за гардеробом. - Изволите надеть к нему фамильные гранаты?
  - А то ж, и пояс со взрывчаткой, - хмыкнула баронесса, добывая из шкатулки шуршащие драгоценности. - Вот чертеняка Колька, во что меня втравил? Баронесса. И чем я думала, когда он предлагал свалить, а я возражала? Во, теперь и расплачиваюсь за ту глупость. Как кобыла в упряжи.
  Служанка зашнуровала нижнее платье и помогла надеть верхнее, одернула, оправила и застегнула на шее фамильные гранаты в белом золоте. В приоткрытую дверь, стукнув по ней костяшками пальцев, протиснулся Карл. Оглядел жену заинтересованно, в темно-карих глазах замерцали огоньки. И Лена смирилась со своей сбруей.
  - Там все столь постыдно заголенные, Коль?
  - У тебя скромнейшее платье, - подмигнул барон. - Ленка, не смотри на меня так, я уже не желаю ехать... Но мы должны, нас Потапыч пригласил: Миха терзают послы Арьи и Ганзы. Он рычит, отбивается, но ему одному тяжело. Ты обязана кокетливо вздыхать, мне велено ревновать и мрачнеть. Поскольку ты самая красивая женщина столицы, а я весьма известный маг и смутьян, мы их отвлечем от Миха.
  - Коль, почему так сложно? Оперу дают, мы вроде едем слушать.
  - Леночка, проще не получается, неладно у нас в столице, - вздохнул барон и уселся в кресло, наблюдать, как жена натягивает перчатки, а её служанка быстро и точно собирает рыжие волосы Ленки в высокую прическу и закалывает шпильками с гранатовыми и жемчужными головками. - Арья требует проявить добрососедство и запланировать, а вернее того подтвердить, визит в их столицу Береники, уже признанной магами официально птицей удачи. Ехать Рена должна с целью встречи с канцлером, просветления общей удачи и общения с профессорами Дорфуртского университета.
  - Шыш им! - топнула ногой Лена. - Моя Ренка не поедет к этим умникам на съедение.
  - И Франкония просит о том же, слезно, - не меняя повествовательного тона, продолжил барон. - Как ты знаешь, у них нет магов и они весьма встревожены тем, что активизировался орден джиннов. Их собственный, исконно франконский, которым гордиться бы надо... Имей власти на него хоть малое влияние. А так - и сами в страхе, и помощи у чужих магов попросить политически неудобно.
  - Ладно, я этих послов буду так любезно рассматривать, что они позеленеют без всякой магии. Едем.
  - Аттика желала бы видеть Ренку: у них весной будут спускать на воду заказанные Новым Светом корабли, для небольшой страны это шумный праздник и огромные деньги. Как делать подобное - и без удачи? Ганза настаивает на присутствии птицы в Мадере, провинции, возжелавшей отделиться и стать основой для нового альянса в самом сердце Старого Света, - добавил со вздохом Карл. - Ленка, как было хорошо в нашем ремпоезде. Я бы сейчас сгонял на разъезд, барана купил, водочки... И пошел метелить в хвостовых вагонах всех, кто не спрячется сам.
   Служанка испуганно замерла, глядя на своего нанимателя, мага и барона, высказывающего мечтания, столь нелепые для его высокого положения в обществе. Впрочем, все в доме чудно и не по правилам. В бальной зале еще зимой была автомастерская, теперь она переехала во флигель и под временный навес, рядом строится большое новое здание... Но разве это что-то меняет? Барон что ни день, выпачкан графитовой смазкой. Люд в мастерской работает простецкий, но в дом ходит так, словно тут все можно. Да и баронесса не лучше: готовит сама. Обедать в дом бегают без всякого уведомления самые случайные люди, взять хоть студентов магического колледжа, голодных постоянно, шумных и нахальных. Или провинциальных журналистов из Тавры, где все лето провела дочка хозяев и её то ли приятель, то ли охранник - сударь Хромов. Южные гости более-менее совестливые, пусть и нелепые: всегда прибывают с подарочками - салом в чесноке, самогоном, солеными огурчиками и неизбежной мятой бумажкой, на которой рукой Семена Хромова написано нелепейшее: 'Мама Катя, ему остановиться негде, пусть недельку погостит'. Алмазова читает, вздыхает, смущенно поджимает губы и идет к баронессе - обсуждать устройство присланных приемным сыном нахлебников. И их - принимают, без отказа, и гостинцы не рассматривают с брезгливостью, не выбрасывают. Непривычно...
  
  Лена покрутилась, рассматривая себя в зеркале. Похвалила прическу, отчего служанка даже порозовела. Многие ли хозяева умеют ценить толков исполненную работу? Жаль, у этих, душевных, манеры вовсе не хороши, и шепотом поправлять их бесполезно. Вон - баронесса сунула подмышку веер, сцапала сумочку и решительно зашагала к главной лестнице. Все не по правилам, и дверь сама толкнула, своею рукой, неправильно: а вроде ей такое идет и окружающими не осуждается.
  - Коль, ты мне не врешь? - уточнила Ленка, спускаясь в бальный зал и осторожно пробираясь по узкой дорожке над взломанным перестилаемыми полами. - Я манерам не обучена, но ведь и умом не обижена. Потапычу ничего не грозит? Корш был у нас третьего дня. Так не в охрану ли тебя, чертеняку, гонят?
  - Лена, тогда я пошел бы в оперу без тебя, - убедительно оправдался барон. - Я бы ловко соврал, что иду резаться с Михом в бильярд... Лена, учти, на людях меня надо звать Карл, это родовое имя...
  - Меняй документы пореже, тогда напоминать не придется. Оба вы вимпири, ты да Мих, кровушку нашу с Фредди хлебаете, - хмыкнула баронесса, устраиваясь на заднем сиденье автомобиля. - Макар! Ты на беса бесхвостого похож в этой шоферской куртке. Ну-ка выдай секрет, пока святой водой не обрызган и без ужина не оставлен: избрал Сам название для модели, в производство направляемой? И для машин завода в целом?
   Макар захлопнул дверцу, уселся на водительском месте и без спешки повел машину в сторону города. На роль шофера господина ректора цыган с золотой серьгой в ухе походил мало, даже в умеренно новой и чистой куртке с гербом Фон Гессов.
  - Лен, не знаю, я на заводе не был уже неделю, - пожаловался он. - У меня скоро экзамены, если справлюсь, сразу попаду на третий курс инженерного колледжа. Разве вот новость: Мари видел вчера. Злая, ругается на всех наречиях, какие знает. Из чего я сделал логический вывод...
  - Логический, - прищурился Карл. - Макар, скоро в родном таборе тебя перестанут понимать.
  - Мой родной табор весь тут, - рассмеялся шофер. - В мастерской. Мне Ромка билет добыл в партер. Вот он и есть мой барон.
  Разговор прервался, поскольку возражений ни у кого не нашлось. Карл хмурился и думал о чем-то своем, Лена едва слышно возмущалась неудобству платья, оголенности плеч и косилась на мужа, почти не скрывая тревоги.
  
  Императорский театр, сохранивший и название, и убранство, и престиж первой сцены страны еще со времен правления династии Угоровых, сиял магическими огнями. Над фронтоном висела в воздухе объемная полноценная иллюзия Софии Жемчужной в сценическом костюме. Иллюзия изредка улыбалась, оглядывала площадь и начинала распевку дивным, высоким и звонким, голосом. Вздыхала так, что часовые вздрагивали и задумывались о покупке цветов. И снова улыбалась.
  - Чья работа? - уточнила Лена.
  - Студенты Лешки Бризова расстарались, сам он тоже помогал, - охотно отозвался Карл. - Растет человек, с осени начнет преподавать у меня в инженерном курс по паровым машинам. А трех дипломников уже отобрал, наши военные просили подыскать людей.
  - Они б еще Софью в армию заполучили, для деморализации врага, - усмехнулась Лена. - Красивая девочка. Наша тетя Катя её как-то похвалила... давно, правда. Мол, для сцены данные имеются. А по мне, голос никакой, души в нем нет. Безразлично поет, телом да вздохами добирает. Фредди-старший наш, привидение, дал мне послушать эхо голоса Алмазовой в её лучшие годы, у него есть. Тетя Катя была настоящая звезда.
  - Тетя Катя и теперь бы спела лучше этой куклы, - согласился Макар. - Я вчера возил её на репетицию. Она поясняла Софочке, как надо петь финал. Так даже уборщица прибежала, прямо с тряпкой в руках.
  - И чего я вчера не поехала? - расстроилась Лена.
  Поправила волосы и решительно выдохнула. Машина уже стояла перед главным входом. Вышколенный театральный лакей открыл дверцу. Карл вышел первым, подал руку жене и заспешил в театр, щурясь с оттенком насмешки. Еще весной Лена попросила избавить её от участи жертвы светских сплетен. Должна же быть польза от магии мужа, тем более признанного обладателя немалого таланта и стихийщика, и пси! Карл желание исполнил. С тех пор всякая попытка сделать фото восхитительной жены декана заканчивалась досадной неудачей. И светские репортеры вынужденно обходили вниманием несравненную сударыню Елену Корнеевну, ограничиваясь коротким признанием факта: господин декан чудовищно ревнив, и внешность жены дает к тому весомый повод...
  Императорская ложа - название тоже сохранилось со времен династии Угоровых - была полупустой. Оба посла скучали в своих креслах. Отгороженное шторкой место правительницы Диваны традиционно пустовало. Огромное кресло Потапыча - тоже. Лена широко улыбнулась послу Арьи и направилась к своему креслу, исправно соблюдая все всплывшие в памяти церемонии и не желая создавать мужу поводов для неловкости за свою несколько невоспитанную жену.
  - Баронесса, счастлив знакомству, - воодушевился посол Арьи, едва Карл фон Гесс представил жену. - Пригласите меня к беседе, умоляю. Я есть... немного не понимаю либретто. Но были тонкие слухи, весьма тонкие: вы знаете автора и владеете партитурой.
  Лена великодушно пригласила посла, улыбнулась ему еще приветливее. Покосилась на мужа - не мешает чудить, даже вроде бы одобряет.
  - Я знаю произведение наизусть, - скромно вздохнула баронесса. - Какая именно сцена вам неясна?
  Посол просиял, шепотом предложил своему помощнику обеспечить для баронессы настоящие яблочные слойки арьянской кухни. Раскрыл книжечку с золотым обрезом и деликатно указал биноклем на середину листка. Лена изучила, повела бровью. Весьма провокационная для посольского любопытства сцена соблазнения героини злодеем, позволяющая рассказать южноликрейскую легенду, давшую основу сюжету. Спеть её же в форме древнего сказа, чего посол уж всяко не ожидал, и повторить в более современном звучании баллады, созданной 'одним хорошим знакомым'.
  То, что баронесса в голосе и шалит преизрядно, скоро выяснил весь театр. Звучание заполняло пространство под сводами свободно и уверенно, сам по себе голос был настолько интересен и грамотно подан, что остаться вне газетных сплетен у баронессы на сей раз не было никакой надежды. Люди в зале рассаживались быстро и не вели обычных разговоров, затеваемых пришедшими пораньше с целью создания знакомств, обсуждения дел, выяснения свежих сплетен. На галерке едва слышно шелестели: это та самая Елена Корнеевна, которой благоволит Алмазова, и если бы не муж-тиран и проклятый титул, она пела бы на сцене, а не сидела в зале, допуская упадок театра: зрители исполняют партии куда лучше актеров, коим скоро выходить на сцену.
  Посол, каковы бы ни были его исходные намерения, тоже поддался общему настроению, даже пятна румянца выявились на сухих впалых щеках. Ганзеец довольно долго сидел в сторонке и вздыхал, соблюдая нейтралитет и помня о несколько натянутых отношения своей родины с Арьей. Но после второй версии баллады перебрался в соседнее с баронессой кресло и тоже занялся изучением либретто. Из партера уже хлопали и просили повторить сказ полным голосом...
   - Лена, ты решила уничтожить премьеру? - ужаснулся барон, выныривая из-за портьер. - Этой Софье петь после тебя. Да она...
  - Она вчера на репетиции безобразно вспылила и назвала Алмазову глухой старухой, - тихо и отчетливо зло сказала Елена Корнеевна, снова улыбаясь послам. - Каждый человек, господа, имеет право на свои скромные интриги. Я желаю мстить выскочке и никто мне не помешает до самого третьего звонка. Что вам исполнить? Хотите арию из финала? В исходной партитуре, до того, как все порезали под посредственные голосовые возможности Софочки... Правда, у меня нет полной школы, у меня голос не поставлен должным образом, со мной работа только начата, но я желала бы переманить к Алмазовой новых толковых учеников.
  
  Карл тяжело вздохнул и покинул ложу. План отвлечения послов от всех и всяческих посторонних разговоров, а заодно с ними неслучайных и нежелательных знакомств исполнялся не просто успешно, какое там! Оба дипломата уже забыли, кажется, цель своего присутствия в зале... Маг прошел по коридору. Увидел возле лестницы стонущего и рвущего остатки волос директора театра, безуспешно пытающегося проникнуть за первую линию охраны и убедить баронессу не портить премьеру.
  - Всего лишь нелепые слова, случайные, - директор явно знал причину происходящего. - Да позовите сюда хотя бы господина барона, умоляю!
  Карл шевельнул пальцами, наспех натягивая на лицо магическую маску: он не желал объясняться и терять время. Кроме того, даже для светских колонок история интрижки директора и провинциалки-Софочки была весьма несвежей новостью, зато уныло и однозначно достоверной, общеизвестной.
  Барон усмехнулся, наблюдая во всей красе Ленкину месть. Из зала звучал голос жены, развлекающейся по полной: она позволила себя уговорить на самостоятельно высказанное предложение и взялась исполнять финал, давая повод для долгих споров о том, как правильнее называть её сопрано с весьма широким диапазоном звучания и дивным серебряным, чарующим звучанием в самых верхних нотах...
  - Что же мне, все отменить, на колени встать или... - уже почти рыдал директор.
  Карл выбрался в фойе, безразлично кивнув директору, обойдя его и сразу миновав вторую линию охраны, явной, составленной не из магов и видимой всем. Людей в роскошных коридорах, на лестнице и собственно в фойе было мало. Прибывающие вслушивались, недоуменно глядели на часы и торопились в зал... Маг внимательно обшарил взглядом помещение. Проверил настройку мембран, активность контуров выявления оружия огнестрельного, холодного и магического. Несколько усилил и подновил структуру опознания находящихся в розыске. Проконтролировал коридоры, буфеты, помещения слуг, кухню. По лестнице взбежал на балкон, огляделся, снова отслеживая весь защитный механизм магии театра. Осмотрел издали оркестровую яму, обшарил даром и взглядом партер, бельэтаж. Недоуменно нахмурился: левая ложа бенуара пуста, что немыслимо в вечер большой премьеры! Но - так и есть... По второй лестнице Карл снова спустился в фойе и оттуда прошел в партер, раскланявшись с Бризовым, одиноко гуляющим по пустым коридорам. Улыбнулся ректору магического колледжа Марку Юнцу, занявшему весьма странное для его статуса место у прохода, не самое удобное, не особенно престижное.
  - Твоя жена имеет привычку растаптывать врагов, - с едва приметной улыбкой отметил Юнц. - Ходят слухи, директор вчера был груб и велел не пускать более Алмазову за кулисы. Карл, почему ты позволяешь Лене срывать премьеру? Это банальное хулиганство.
  - Не банальное, - шепотом возмутился барон, вслушиваясь в голос жены, тающий звонкими льдинками на той высоте, какая Софочке и не снилась... - Как ты смеешь? Она с первого посещения Императорского мечтала здесь спеть и, если у моей Ленки есть мечта, пусть исполняется. А вот директора можно и поменять...
  - Вы дикари, - скривился ректор и отвернулся, снова цепко обшаривая взглядом партер. - Все благополучно? Можно давать знак службе безопасности.
  - Ложа бенуара слева пустует.
  - Бризов проверяет, кто купил билеты, которые не поступали в продажу, - промурлыкал под нос старый маг, не поднимая головы и явно задействовав защиту от подслушивания. - Три минуты даю, сходи и глянь, действительно ли пустует.
  Карл кивнул и двинулся по проходу меж рядами, кое-как распихивая стоящих плотно, во все глаза глядящих в императорскую ложу людей. Самые расторопные уже примерялись бросать букеты, и сидящие близ ложи в партере маги из тайной полиции - Карл знал всех четверых - морщились и жевали губами заклинания опознания внешней угрозы...
  Оркестр, предав директора, начал негромко, частичным составом, репетировать в точности то, что исполняла Ленка. Послы пригибались и вжимали головы в плечи, пропуская тяжелые букеты: пусть их перехватывают чиновники пониже рангом, им-то не зазорно походить недельку с исцарапанным лицом. Сами послы старались галантно ловить более легкие и маленькие букетики, их сразу передавали Лене и складывали на перила рядом с её перчатками.
  В ложе бенуара не было никого. Правда, магия опознавала пространство как исключительно пустое. Обычно так воспринимается место, намеренно очищенное заклинанием. Чьим? Почерк мага, старательно затертый, простыми методами контроля не опознавался, но казался смутно и неуловимо знакомым, это было странно, но не позволяло счесть ситуацию опасной. Карл недовольно прищурился, но все же кивнул, давая знак охране, и заспешил вернуться в императорскую ложу.
  Уже покидая партер, он краем глаза отметил движение кулис. Лена закончила арию, зал взвыл. Баронесса поклонилась и села, раскрывая веер и принимаясь обмахиваться.
  - Бис! - осторожно попросили из зала.
  - Судари, да Бог с вами, - негромко удивилась Ленка, чуть помолчала, доводя тишину до совершенства. - Я всего лишь повторяю с простотой дрессированного попугая то, чему меня учила летом Алмазова. До самой малой интонации. У Екатерины Федоровны есть ученицы и получше... Если вам угодно хлопать и цветы нести, хлопайте ей и записки пишите ей. Я передам.
   Баронесса звучно щелкнула веером и откинулась в кресле, щурясь от удовольствия. Зал снова загудел. Свет люстр приугас. Карл торопливо вышел в фойе, а затем на улицу. Прощупал взглядом площадь и окна домов, крыши, арки дворовых проездов. Фонари уже затеплили розоватым светом, слабым, не оспаривающим прав заката освещать город. Вечерние цветы на клумбах пахли сладко и даже удушающе, сумерки не обещали пока что прохлады. Темные кроны лип главной аллеи шуршали и вроде чуть клонились к фонтанам, роняли первые листья, украшая розовую воду золотыми лодочками с тонкими черешками бушпритов...
  По улице прошел на малой скорости 'Фаэтон' тайной полиции. Чуть погодя тяжелый автомобиль первого министра подкатился к парадному, Потапыч с женой быстро прошел в театр. И, если верить чутью, никто за ним не следил, а удача оставалась ровной и достаточно светлой...
  - Мы все с ума сойдем из-за подозрительности Корша, - поморщился Карл, приходя в более спокойное и мирное настроение.
  Проследил, как на улицу из бокового крыльца бегут два студента из числа учеников Бризова, как следом выбирается из дверей багрово-синюшный, задыхающийся директор театра.
  - Точно менять? - еще раз спросил младший из магов. - Вернуть не сможем, сил нам не хватит. Тут объемная динамика с пси-компонентом.
  - Точнее некуда-с, - обречено махнул рукой директор. - Как условлено. Без объема вашего, просто вешайте афишку-с. В статике, как вы это называете-с.
  - Масштабированная копия с настройкой под взгляд смотрящего, - назидательно пояснил тот же студент, явно набивая цену. - Эффект 'лунной дорожки', пятый курс, профилирование по иллюзиям. Откуда ни глянь, афиша читается, она всегда лицом к зрителю.
  - Пять рублей, это окончательная сумма, да-с, - отрезал директор.
  - Можно звездочки мигающие, для приманчивости...
  - Не надо, у меня перед глазами уже бегают такие звездочки... - утомленным донельзя тоном пожаловался поклонник красоты Софочки.
  Иллюзия поющей и вздыхающей дивы погасла, на её месте соткалась из воздуха афиша обычная, сероватая, в точности подобная бумаге исходника, с рисунком и аккуратной каллиграфической надписью, исполненными пером от руки. Неожиданно смотрелся рядом с помпезным фасадом Императорского этот торопливый набросок, не получивший дальнейшего развития в красках, с прорисовкой деталей. Карл долго глядел на надпись и на портрет, ощущая себя готовым взорваться от злости - и к тому же обманутым, даже несколько смешным...
  
  'Роберта Скалли. Единственное выступление'
  
  - Пока я искал шпионов и бомбистов, женщины совершили государственный переворот, - поразился барон, снова прочтя афишу и все еще не веря себе. - Юнц ведь знал... Вот старый арьянский злодей! Не иначе, нашел способ поухаживать за мамой Лео.
  Сделав столь сложный вывод, барон развернулся и, не оглядываясь более, прошел в императорскую ложу. Первый министр сидел в своем кресле и норовил вежливо пообщаться с послами, смиряя рычащий бас до полушепота. Баронесса была зажата у перил, в плотном окружении цветочных букетов, постепенно выносимых слугами и охраной. Ленка прятала за веером улыбку победительницы. Карл сел рядом, разворошив букеты.
  - Вы что вытворяете? И сколько вас в заговоре? - шепнул барон, склонившись к широким перилам ложи и пряча лицо в тени, а голос - в магическом мешке приватной беседы. - Роберта должна была не отделяться от тени правительницы Диваны самое малое - до зимы. Мы еще не подобрали нового человека. Фактически в стране сейчас нет правительницы, мы не можем её предъявить во плоти.
  - Да ладно тебе, утром появится опять, - сквозь веер шепнула Лена. - Пойми, все само собой сложилось. Береника приехала час назад, Лео знала о времени прибытия заранее, а тут дозрел скандал с Алмазовой. И мы с твоей мамой решили... А если твоя мама Лео что-то намерена сделать, то прочие могут скромно излагать свои доводы в пустоту или просто помолчать. Только маленькая Поленька способна переубедить бабушку, но она как раз выслушала благосклонно и весело так сказала 'агу'. Мы решили, что утвердительно.
  Кое-как переборов приступ похожего на кашель смеха, барон отогнал вставшую перед внутренним взором сценку: бабушка Лео планирует переворот, советуясь с внучкой, которой чуть более полугода... И вот - доагукались! Нет сомнений, именно Лео-старшая вынудила директора сменить афишу и допустить на сцену Роберту, дебютировавшую в Императорском два десятка лет назад и внезапно вернувшуюся на один вечер, чтобы первый раз дочь могла увидеть её такой - великолепной, настоящей, живой... Но никак не тенью призрака Диваны, эдакой сиделкой привидения, не имеющей ни своего мнения, ни даже своего лица.
  - Да, характер у мамы несколько жестковат, - отдышавшись, признал Карл. - Но такой риск, Лена!
  - Никакого. Корш в курсе, сюда согнали всех, кого можно. И я чудила по полной...
  - Роберта хоть знакома с...
  - Слушай, а для кого я добывала партитуру? - возмутилась Ленка и снова нырнула за веер, осознав, что неосторожным признанием разрушила все сказанное раньше относительно спонтанности заговора.
  - Бедный директор. Вы его сожрали, - вздохнул барон.
  - Нашел, кого жалеть. Он несъедобный, вот чисто - вимпирь! С ним разговаривали по-хорошему, Алмазова ему вчера последний раз пыталась объяснить: у Софьи беда с голосом. Ей врач нужен. Не абы какой, связки для певицы - это весь её капитал, все достояние. Тут не ругаться впору, а на поклон идти и помощи просить. Но характер - одно, а гонор - другое. Ох, Колька, меня тут вчера не было, я бы им все пояснила. Внятно. А тетя Катя что? Её враз обидели, и не постеснялись, откуда у них стыд, у свинорылых?
  Штатный маг театра завершил обход сцены, появился из-за кулис и еще раз отследил настройку заклинаний оптимизации акустики, кивнул дирижеру, прикрыв глаза, вслушался в традиционные для последней проверки звуки органных басов, ударных, а затем скрипки. Остался стоять у рампы, удивляя публику, уже притихшую и ожидающую большой премьеры.
  Из-за кулис появился бледный, строгий и на редкость благообразный директор театра, деликатно откашлялся. Маг настроил и усилил звучание голоса.
  - Судари и сударыни-с! - директор говорил с легким придыханием, способным сойти за проявление нескрываемого восторга. - Наш театр хранит немало традиций, это одна из старейших сцен страны и, безусловно, для всякого артиста наиболее славная и значимая-с... Но и сам театр помнит каждого, кто внес вклад в немеркнущую славу Императорского, да-с. И вот сегодня мы с вами становимся свидетелями события воистину чудесного, мистически созвучного магии этой сцены и её традициям-с.
  Директор поправил розу в петлице и перевел дух. Зал зашевелился, не наблюдая мистики и подозревая подвох. Маг поднапрягся и развернул в полную высоту кулис старую афишу, оригинал которой ему подали. И следующую, и еще. Завсегдатаи загудели, узнавая тоненькую женщину со странными, чуть узковатыми глазами, словно всегда хранящими тень улыбки. Кто-то первым сказал 'Роберта', директор оживился, указал рукой на зрителя в партере, как на своего союзника.
  - Именно так-с, Роберта Скалли! Весь театр, а так же и её поклонники, были в отчаянии-с, когда она внезапно прервала свою карьеру, на взлете, да-с... Её уже видели первым голосом этой сцены и прочили ей самые интересные партии. Это была утрата для нас. Но Императорский театр, - голос директора окреп, осанка обрела должную горделивость, - нельзя вычеркнуть из памяти-с, судари и сударыни. Эта сцена не отпускает, нет-с... И, да, сегодняшняя главная женская партия словно создана для её голоса-с... Того вернее, она писалась именно под голос сударыни Скалли, поскольку композитор всегда был одним из её восторженных почитателей. - Директор хитро повел бровью. - Мы до последнего момента надеялись, но не решались объявить-с, однако теперь последние сомнения развеяны, она вняла нашим мольбам, она не смогла не приехать-с, когда получила партитуру. Вернулась всего на один вечер, судари и сударыни, так что вы увидите и услышите то, что воистину неповторимо-с.
  Директор значительно кивнул, маг сменил афишу на новую, уже знакомую Карлу и украшающую теперь площадь перед главным входом. Зал охнул, Карл позволил себе первым похлопать проходимцу, столь ловко вывернувшему правду наизнанку и опять выглядящему победителем и даже героем...
   Маг и директор удалились, иллюзия афиши медленно побледнела и сгинула, занавес колыхнулся. Оркестр ожил, наполняя театр звуком и готовя слушателей к началу большого действа на сцене. Лена шмыгнула носом, полезла за платком. Даже Попатыча проняло, он крякнул и присоединился к овациям. Немногим удается снова выйти на сцену после стольких лет вынужденного забвения, снова петь и быть признанной, снова ощущать то, что до сих пор помнит Алмазова, сравнивавшая не раз славу с шампанским, ударяющим в голову, ледяным и обжигающим одновременно.
  Послы вежливо хлопнули в ладоши три-четыре раза и негромко попросили барона помочь с биноклями: он опытный маг, как не воспользоваться столь выгодным соседством. Карл любезно согласился припомнить полезные пустяки из общего курса оптики, хотя прекрасно знал, что по крайней мере посол Арьи сам наверняка справился бы с заклинанием. Но, как известно всякому, магия несовместима с дипломатией. Официально.
  Первое появление Скалли публика встретила несколько настороженно, но голос Роберты безусловно был хорош и сверх того обладал чарующим тембром, находящим созвучие напрямую в душе, обволакивающим весь объем зала...
  Опера продвигалась к антракту весьма успешно, зал принимал с воодушевлением и музыку, и исполнение партий, и декорации, и костюмы - все те детали, которые иногда складываются в нечто целостное и уникальное, недавно названное директором чуть высокопарно - магией сцены. Иногда, но не всегда. Вокруг Роберты чудо свершалось исправно и даже охотно. Представить кого-то иного на месте этой женщины - хрупкой, невысокой и совсем не изменившейся за годы вне сцены, - становилось уже невозможно. Она не утратила чарующего голоса и обаяния вечного ребенка, более чем подходящего к сегодняшней партии.
  Лена несколько раз стирала слезинки, послы едва слышно вздыхали и действительно были в восторге. Барон хмурился и сердился на матушку, управляющую дворцовой охраной. На Евсея Оттовича Корша, начальника тайной полиции, и заодно - на всех врагов власти, настоящих и гипотетических, мешающих ощущать прелесть оперы, не позволяющих даже сосредоточиться на сцене. Надо, увы, делать иное дело: отслеживать зал. Перемещения людей, намерения, эхо эмоций. Ложа бенуара давно не пустуют, сама по себе она не копит угрозы - там Береника, теперь барон разобрался в своем восприятии фальшивой пустоты окончательно и бесповоротно, даже чуть расслабился: в присутствии птицы удачи дурное происходит редко. Но ведь, с другой стороны, следует и её принять в число охраняемых. Любимую дочку, пусть по крови и не родную.
  - Лена, - едва занавес качнулся и зал зашумел, Карл снова создал защиту от подслушивания. - Лена, чуди как угодно, но в антракте к послам не должны никого подводить и представлять. Фредерика в курсе, поможет.
  Закончив с указаниями, барон удалился еще раз проверять фойе и буфет, подмигнув сестре. Он слышал, как жена щелкнула веером и предложила послам пари: если ей верно и подробно изложат рецепт слоек с яблоками, она с первой попытки сама выпечет подобные, ничуть не хуже. В призы коварная рыжая певунья зачислила партитуру оперы, оригинал с указаниями автора на полях и пометками самой Алмазовой, а потому имела все основания сделать торг поводом к отмене всех иных дел по крайней мере до конца антракта.
  Уже в коридоре, за линией охраны, Карл поймал слугу с подносом. Изъял визитку и конверт, изучил первую и бесцеремонно вскрыл второй. Сам Соболев желал пообщаться с послом Ганзы и сверх того, звал его на большой ужин...
  - Я передам, - пообещал Карл слуге.
  Сунул бумаги в карман и направился дальше. Обошел балконы и спустился в партер, кивнул Марку Юнцу и двинулся по залу к сцене, неторопливо и вальяжно, словно разыскивал знакомых - а их и правда было немало в театре. Карл кивал, задерживался ненадолго и перебрасывался ничего не значащими фразами. Постепенно, шаг за шагом, барон добрался до самой ложи бенуара. Выглядела она по-прежнему незанятой, но теперь, после активации заклинаний, почерк мага, строившего полную объемную иллюзию пустоты, читался куда проще. И давал повод гордиться способностями Леопольды Фон Гесс. По-своему уникальной даже для этого рода, овладевшей магией уровня, прежде считавшегося для женщин запредельным. Впрочем, когда на первичном отборе в колледж на сто претендентов приходится от силы две девочки, обоснованные выводы о талантах делать сложно. Магия никогда не считалась женской профессией, а уж пси-уровень, воздействие на сознание и бессознательное, долгое время относился к дисциплинам, строго запрещенным для изучения слабым полом. Соответствующее решение международной конвенции магов Марк Юнц любил называть 'манифестом перепуганных подкаблучников', намекая на сложный комплекс ревности и уязвленной гордости, шовинизма и предрассудков.
  Береника улыбнулась и кивнула названому отцу, Карл уловил движение, чуть качнувшее блики света в иллюзии. Развернулся и зашагал обратно по залу.
  Промельк движения за плечом сидящего в пятом ряду сухопарого военного в парадном мундире конной гвардии содержал угрозу, однако она расползналась только по скачку напряженности темной удачи. Тоже - мимолетному. Птица удачи оказалась в ложе весьма кстати, - отметил Карл, задержавшись возле шестого ряда и всматриваясь в согнувшегося и испуганно охнувшего человека, прячущего пораненную руку. Заодно барон позволил себе короткую радость: Береника убрала всплеск тьмы без особых усилий.
  - Позвольте помочь, - самым любезным тоном посочувствовал Карл, рассматривая того, кто минуту назад пытался убить и теперь затравленно озирался, не в силах унять кровотечение в собственной разрезанной руке. - Вам дурно. Эта ужасная духота... Старые театры со временем начинают пахнуть пылью, не находите?
  Зал Императорского так устроен: он гасит практически любую активную магию, кроме контактной. Как только Крал коснулся руки раненного, звуки голоса обрели полноту воздействия направленного пси-влияния. Сидящий расслабился и обмяк, послушно закивал, по-прежнему пряча поврежденную руку под полой фрака. Соседи засуетились, взволнованные и состоянием человека, и эхом пси-воздействия. Помогли Карлу: уступили проход, сами подтолкнули 'больного' и подали его трость.
  Барон ловко обхватил подконтрольного задержанного за талию и повел к выходу, как куклу: своей волей переставляя ноги и уверенно нашаривая взглядом подходящих помощников. Из-за спины вывернулся студент Бризова.
  - Декан, небольшое дело, пустяк, - захныкал он ядовито шипящим, весьма громким шепотом. - Моя зачетка... Вы понимаете, это исключительно никак нельзя отложить на осень.
  - Человеку плохо, извольте отложить хотя бы до завтра ваше разгильдяйство, - строго велел Карл.
  Парнишка покаянно кивнул, принялся торопливо и бестолково расстегивать верхнюю пуговицу рубашки бледного и безвольного арестанта, заодно затягивая на шее 'куклы' тонкую плетеную петлю противомагического ошейника. Подхватил жертву под вторую руку и помог вести к выходу. В фойе уже ждали люди Корша.
  - Живой, - поразился старший маг-дознаватель, принимая арестованного. - Я, признаться, не надеялся.
  - Береника что-то учудила с тем, кто страховал дело, - тихо и быстро шепнул Карл. - Балкон, первый ярус. Короткий всплеск тьмы невезения. Выравнивала фон удачи Береника резко, как бы сам злодей не получил удар.
  - Место восемнадцать, если не ошибаюсь, - кивнул дознаватель. - Уже проверяют. Мы так вам признательны, барон...
  Карл отвернулся, сочтя дело завершенным, и заторопился в ложу. Антракт подходил к концу, Лена одна билась с послами и теми, кто желал представить им некое лицо, задействованное в сегодняшнем спектакле, все ярче разворачивающемся вне сцены.
  - Одна ария - и я знаменита, - баронесса встретила мужа сияющей улыбкой, исполненной гордости и даже тщеславия. Махнула крепко сжатыми в пальцах визитками и конвертами. - Не ведаю, все письма мне или не все, но я не позволила вскрыть ни единого до твоего появления. Я порядочная женщина, только мой муж имеет право решать, кого из написавших убить на дуэли, а кого - прирезать в подворотне.
  - Ваша жена есть... необузданно темпераментна, - восхитился посол Арьи, с тоской наблюдая перемещение невскрытых конвертов в руки барона. - Это мило, но несколько слишком по-ликрейски. Господин фон Гесс, ставлю вас в известность, что я приглашен к вам в гости. На блины. Мы все приглашены и я полагаю, ничто не помешает мне сегодня чуть-чуть пропасть из посольства.
  Хмуро и молча, как и подобает ревнивому мужу, Карл рвал конверты и читал записки. Послы понимали, что происходящее более похоже на цензуру, чем на ревность, но все же обаяние Лены - признавали, принимая тем самым и право барона ревновать исключительно красивую жену, к тому же способную петь не хуже звезд Императорского.
  - Ходят слухи, вы месяц назад первый раз вышли в большой свет после рождения ребенка и только единожды блеснули на балу, сударыня Елена, - посочувствовал посол Ганзы, наблюдая, как барон испепеляет магией листок и перегибается через перила, разыскивая виновника столь яркой вспышки гнева.
  - Мне нравится домашний уют, - натянуто улыбнулась Лена, когда в зале зашелся кашлем ни в чем не повинный поклонник её голоса.
  - Дикая страна, - едва слышно буркнул себе под нос посол Ганзы.
  Кажется, - осознал Карл, - он все же поверил в представление. Барон пачкой отдал арьянцу конверты, тот несколько неловко принял и начал разбирать на две стопки, передавая помощнику посла Ганзы его долю корреспонденции.
  - Адресованные вам не вскрывал, - с долей раздражения бросил Карл. - Хоть и уверен, на самом деле там все те же слова, для того же лица предназначенные. Леночка, прости, но это невыносимо. Я искал себе жену и строил наш брак много лет! Пусть они тоже трудятся сами и не зарятся на моё сокровище.
  Свет люстр начал бледнеть, обозначая завершение антракта. Получив столь яркий образец самодурства барона и сочувствуя баронессе, послы повели себя забавно: оба, не сговариваясь, принялись вскрывать конверты и несколько демонстративно читать записки, делая вслух пояснения. Смущаясь и понимая: барон прав, большая часть имеет весьма восторженный тон и начинается с просьбы передать комплимент 'дивной Елене'.
  - Меня сегодня дважды пытались свести с неким господином Зотовым, - отметил посол Арьи, завершив просмотр писем. - Но я не заинтересован в тайных делах, я есть новый человек в вашей стране и не желаю иметь дурной репутации.
  - Зотов? Алексей или Вадим? - уточнил первый министр, включаясь в беседу. - Потому как матери у них разные и сами они несхожи. Алексей умом не обижен, в моем железнодорожном ведомстве вырос человек, и крепко вырос... Эх, славные деньки остались в прошлом, господа! Я был заместителем министра путей сообщения, свободным от ярма человеком. Ухаживал за своей невестой... Я дарил ей розы по два метра росту и гаечные ключи в шелковых бантиках, я таскал станки в её мастерскую этими вот руками. А теперь, извольте видеть, хожу под охраной и домой добираюсь столь поздно, что перед женой совестно, перед детьми - вдвойне.
  - Наш канцлер тоже весьма ценит семейный очаг, да, - энергично кивнул посол Арьи. - Мне пробовали представить Вадима Ильича Зотова.
  - Только не берите в подарок сразу и с благодарностью его картин, завалит сей измазанной холстиною все посольство, - громким шепотом пророкотал первый министр. - Он душою принадлежит армии и всегда рисует, извольте усвоить это, плац перед казармой гвардии. Зимний плац, летний. В дождь, безлунной ночью или ясным днем. С караулом, строевым парадом, конным разъездом.
  - Ему пятьдесят три, - негромко добавила Фредерика, погладив руку мужа. - Он тяжело переживает то, что введена форма некрасивая, зеленая летняя и серо-белая зимняя, нового образца. Но отставка убьет его. Мих, душа моя, да пусть рисует, зато в парадной гвардии полнейший порядок.
  - Но к чему мне знать сего господина? - удивился посол. - Канцлер первым ввел новую форму, делающую солдат незаметными на поле брани и весьма современную. Просто представить картину с плацем прошлого века на стене своего посольства я уже не желаю.
  - Извольте учесть одно обстоятельство, - едва слышно молвил Карл, поскольку занавес уже двигался. - По линии матери Вадим Ильич потомок двоюродного брата последнего императора династии Угоровых, правивших в Ликре до госпожи Диваны.
  Посол принял сведения молча и постарался сосредоточиться на опере, хотя было заметно: ему не до пения Роберты. Карл фон Гесс сочувственно улыбнулся. Если бы посол знал чуть больше, он бы, пожалуй, покинул театр незамедлительно, опасаясь оказаться втянутым в дела, новому человеку непонятные и, возможно, прямо или косвенно его компрометирующие. Вадим Зотов сидел в пятом ряду партера, в парадной форме гвардии. Едва заметная царапинка попортила спинку кителя, и нанесена она была только что, во время антракта, использованным в качестве ножа остро отточенным костяным обломком... Ни одна магическая система опознавания оружия не сочла тонкую кость угрозой. Если бы удача была сегодня чуть темнее, потомок императора мог получить весьма неприятное ранение. До знакомства с послом или после - тоже существенно. Второе могло расцениваться при должном усердии загадочных и пока остающихся в тени сил, как попытка устранить последнего представителя славного рода, заявившего о наличии неких амбиций и намерений. Фигура приверженца традиций, трагически и загадочно убитого, кому-то показалась очень уместной на сцене политического театра: почти неизбежно косые взгляды обратились бы к Платону Потаповичу, занявшему весной пост первого министра и затеявшему грандиозные перемены в стране.
  - Пожалуй, я поеду на блины прямо с вами, - о чем бы ни думал посол, он вслух сделал выводы из невысказанного. - Яблочные слойки есть повод моего пари с вашей женой, господин барон. Я желал бы получить свою партитуру.
  - Если вы все не замолчите, - уже не пробуя быть вежливой, прошипела Елена Корнеева с отчетливым южным выговором, прорывающимся в речь, когда она злилась, - я уже и не знаю, что сотворю.
  Барон виновато вздохнул и исполнил просьбу, похожую на приказ - замолчал. Снова принялся осматривать партер, балконы. Позволил себе уделить чуть больше внимания опере и счел: Роберта избавилась от скованности и волнения - возвращение на сцену, переполненный зал и заново обретенная дочь, сидящая в ложе бенуара, не могли не сказаться. Преодолев себя и настроившись, Скалли пела воистину вдохновенно, не напрасно зал замер, не смея лишний раз вздохнуть. Карл улыбнулся. Попытайся некто убить Зотова теперь, это осталось бы незамеченным до самого финала. Впрочем, в партере нет вовсе уж случайных людей: счастливцы, добывшие билеты на премьеру, настроены на уважение к прекрасному воспитанием или самой природой. Просвещенный злодей мог и забыть совершить преступление, пребывая под впечатлением от оперы... Такой смешной и маловероятный вариант событий не исключается, когда в зале птица удачи.
  После финала зал долго бушевал, а Лена, всхлипывая и сморкаясь в платочек, убеждала мужа отправить на сцену все уцелевшие в ложе, не унесенные слугами, букеты. Да, она знает, что дистанционное воздействие стихийной магии в Императорском театре блокируется системой безопасности. Но разве декан высшего колледжа не способен что-то умное придумать? Карл пожал плечами, окликнул одного из молодых магов, сидящего в партере рядом с Марком Юнцем. Сбросил парню в руки букеты и жестом указал на сцену.
  - Это не магия, но ты выкрутился, - хмыкнула Ленка. - Господин посол...
  - Просто Курт, - любезно предложил посол. - Мы с вами есть... коллеги по пари. Мы совладельцы партитуры, Елена. Но ваш муж весьма влиятелен, вы даже знаете господина Пенькова приватно. Мне показалось вдруг, что вы можете желать почти все невозможное, оно сбудется. Вы не хотите желать звать в гости Роберту Скалли?
  - Роберту уговорила петь я, - усмехнулась Фредерика. - Увы, у неё поезд через час, господин посол. Она выйдет еще всего раз на бис и покинет театр. Эта женщина - загадка.
  Карл благодарно улыбнулся сестре, ловко смешавшей вымысел и правду. Даже если арьянец не стихийщик, а полноценный пси, что маловероятно, но не исключено, он не в силах понять по ответу тонкостей, не высказанных Фредди, а значит, не оценит настоящего масштаба тайны Роберты и причин поспешности её исчезновения...
  - Фредди, душечка, ты уж умыкни мне блинков-то, - по-свойски вздохнул первый министр и раскланялся с послами. - Господа, был рад столь изрядно приятному обществу, но вынужден откланяться: дела...
  Отбыл первый министр без особых церемоний. Потапыч никогда не ценил шума и помпы, создаваемых людьми неискренними и призванными тешить жиденькое себялюбивое тщеславие слабаков. Карл проводил Миха до выхода из театра, приметил свою машину, уже заведенную и прогреваемую у бокового крыльца, служебного. Поймал под руку Юнца, умудрившегося без проблем покинуть гудящий партер, куда норовили набиться с галерки, напирая и создавая давку, но все же желая еще разок увидеть Скалли, о которой до сегодняшнего вечера если и помнили, то немногие... Но после премьеры увидеть снова желали уже все, - увы, не питая особых надежд.
  - Марк, что скажешь? - прищурился барон, привычно создавая защиту от прослушки. - Этот Курт не прост.
  - Стихийщик, базис у него - вода, - задумчиво уточнил ректор колледжа. - Ученик фон Нардлиха, его школа, сразу видно. Уровень высочайший, но специализация узкая, для арьянцев это обычное дело.
  - Он пси?
  - Только в плане распознания недомолвок и иммунитета к внушению, все в рамках общего знакомства с теорией влияния, - покачал головой ректор. - Он изрядно насторожился, когда ты выводил злодея. Пытался оценить твой уровень, действовал мягко и умно, однако же не знал большей части настроек защиты зала и был весьма впечатлен противодействием системы любым проявлениям активной магии. Большего сразу не скажу. Да и ты, Карл, не начальник тайной полиции, хватит с тебя. Поеду писать отчет для Корша.
  Бризов уже сигналил: машина колледжа мешала прочим уехать или подъехать... Марк Юнц быстро уселся на переднее сиденье и отбыл.
  - Значит, опять по паровозам спец, - вздохнул Карл, делая вывод, в котором отказал себе и другу Марк Юнц. И забормотал невнятно, шагая через фойе: - Все профи по воде в Арье, сколько я их знаю, инженеры-котловики. И все на учете в военном ведомстве канцлера. Что вполне разумно.
  Карл мрачно отмахнулся от невысказанных вслух мыслей. Пусть Потапыч и принял новую должность без восторгов, но с пониманием необходимости своей работы, пусть увлекся новым делом - автозаводом. Но любви к паровозам и тем более уникальным бронепоездам Большой Мих не растерял... Не приведи Бог, посол оконфузится и проявит свою суть мага так, что не заметить сделается невозможно. Тогда Потапыч в него вцепится намертво. Он много лет мечтает заполучить арьянского котловика для доводки магических настроек управляющей системы подачи пара. Но посол - не Шарль де Лотьэр, член объявленного вне закона ордена джиннов, за которого не вступился зимой, после ареста, никто. Да сгинь он на севере, Франкония и не поморщится, скорее уж обрадуется. Посла же в случае осложнений придется просто выслать из страны. А если Мих упрется? А если и посол упрется, потому что любой котловик готов полжизни отдать за право увидеть 'Облак', любимое детище экспериментального депо...
  - Позвольте вас обеспокоить, сударь, - решительно оборвал размышления довольно низкий, но весьма приятный женский голос.
  Карл вздрогнул и выбрался из задумчивости, удивляясь тому, что утратил на мгновение внимательность. Вежливо поклонился светловолосой незнакомке, крепко прихватившей за руку и остановившей без церемоний, словно у неё есть право распоряжаться чужим временем. Барон чуть улыбнулся. Все интересные женщины точно так и полагают. И они правы, если обладают многогранной красотой - не просто внешней, но куда более редкой внутренней, соединяющей загадочность, обаяние и ум...
  - Карл фон Гесс, - представился барон. - Буду рад оказать помощь.
  - Это очень странный вопрос, - замялась незнакомка, не делая попытки представиться. - Я обычно хорошо вижу связи людей, такова моя особенность. Не уверена, что в ней есть магия, скорее некий опыт... Мне представляется, вы можете мне помочь. Вы, если я рассмотрела верно, знаете Шарля? Он джинн. Бывший, кажется.
  Карл кивнул, хмурясь и недоумевая. Женщина виновато пожала плечами - что делать, вопрос странный, она предупреждала сразу.
  - Милый молодой человек. Я видела его недавно и мне представилось весьма отчетливо: ему грозит беда. Знаете, джинны злопамятны, они не позволяют уцелеть тем, кто желает расстаться с прошлым. Мне ли не знать... Все решает сила, таковы их понятия о чести, ничтожнейшие. Шарлю не хватило бы дара и опыта отбиться и уйти даже при наличии магии. Теперь же он совершенно беззащитен. Понимаете?
  - Я поговорю с кем следует, - пообещал барон. - Но...
  - Ах, совершенно нет времени, мой дикарь вот-вот явится, - рассмеялась женщина. - Передайте сударыне Роберте мои восторги, если сможете. Я плакала...
  Крепкая рука легла на плечо барона, в самое ухо зло зашипел голос с легким франконским акцентом:
  - Пистолеты или шпаги? Я изволю быть вежливым, уи. Я даю выбор, хотя не обязан, как сторона пострадавшая, уи. Моя жена - это моя жена, уи...
  - Сударь, ваша жена очаровательна, но увы, это не дает нам повода к славной и уместной драке, - поклонился Карл, оборачиваясь к невидимому собеседнику и удивляясь тому, что заранее не опознал чужой магии, столь явной. - Я влюблен в свою Леночку и не менее вашего ревнив. Едва позволил жене ехать в театр, но если бы я знал заранее, что она возьмется петь, я бы запер её дома. И выбросил ключ.
  - Мудрое решение, мон ами, - азартно сверкнул глазами франконец, совершая ответный поклон, весьма старомодный. - Я готов принять ваши объяснения, но с сожалением, уи. Дуэли с фон Гессами интересны. Карл Фридрих оставил мне этот шрам, - франконец указал на светлый след у виска. - Приятное воспоминание. Однако нам пора, оревуар. Надеюсь, мы однажды все же найдем повод для хорошей драки.
  Франконец подкрутил ус, подал руку жене и гордо удалился... Карл постарался унять недоумение, расправить складки на лбу. Выдохнул все то, что не мог облачить в слова. История дуэли последнего из великих магов рода фон Гесс, очень и очень давно почившего в преклоннейшем возрасте, была известна в семье как легенда, не более того. Жил-был в давние сказочные времена Карл Фридрих, известный чудак и отчаянный драчун, рыжий, шумный и несносный. И встретил он по молодости некоего джинна, вроде - самого что ни есть на всем свете могучего... И то ли они всю жизнь с тех пор враждовали, то ли делали вид, что враждуют, поскольку обоим это казалось куда интереснее мирного разрешения разногласий. Имя джинна тоже сохранилось - настоящее: Сендар Эжен ле Пьери, тот, о ком в точности не известно ни происхождение, ни возраст, ни тем более - причина и время исчезновения из хроник и самой жизни.
  - Эжен, мы совсем не покатаемся по городу? Женечка...
  Карл тряхнул головой, сорвался с места и догнал пару, уже готовую в самом буквальном смысле раствориться в сумерках.
  - Мсье, вы не можете так огорчить даму, - быстро сказал барон, цепляясь пальцами за край ускользающего в ничто плаща и ощущая на сей раз сполна незнакомый и весьма сложный магический компонент заклинания невидимости, являющегося частью большого и грандиозно сложного магического механизма полноценной иллюзии. - Мы доберемся домой на машине посла. Идемте, я уступлю вам свой автомобиль. Макар знает город и умеет добыть любой товар у любого купца даже среди ночи. Что может понадобиться женщине в лавке, я ума не приложу, но обычно визит туда отнимает немало времени...
  - Я вас все же проткну! У моей жены есть совершенно все, что она пожелает!
  - Если вашей жене не нужны кружева или шпильки, подумайте хотя бы о пополнении собственной коллекции вин, - усмехнулся Карл, не обращая внимания на угрозы. - Жена Корша, Марджана, устроила для своего родича переезд в Белогорск. У Бахшилло лучший винный погреб в мире, поверьте. В прошлый визит мы так подробно прошлись по местным сортам, что до франконских классических просто не добрались, - барон мечтательно вздохнул, гордясь собой и сознавая, что нашел слабину в душе загадочного существа. - Всего и не припомню, но были там Аг ширай, Базалетури, Вугава, Мсхвилтвала... Из восточных - Асыл-Кара и Бахтиори.
  - Вы пытаетесь влиять на джинна, высшего джинна, - возмутился франконец. - Террибль... Асыл-Кара? Неужели я что-то упустил? Скорее следует думать, вы лжете и заманиваете меня в ловушку, уи.
  - Не сомневаюсь, что Бахшилло пишет отчеты о жизни в столице Ликры по крайней мере для разведок двух стран, что не мешает ему быть милым человеком. Впрочем, я ни на чем не настаиваю. Автомобиль в вашем распоряжении.
  Карл махнул рукой Макару. Мол - вот тебе пассажиры, принимай. Незнакомка, так и оставшаяся для Карла безымянной, улыбнулась барону очень тепло и даже благодарно. И первой двинулась к автомобилю. Франконец возмущенно фыркнул, но пошел следом.
  - Секрет вечной молодости ле Пьери все же не вполне сказка, - буркнул себе под нос Карл.
  С этими словами барон отвернулся и заспешил к распорядителю, договариваться о подаче к подъезду машины посла Арьи. Напряжение вечера долго копилось, но иссякло после срыва покушения и разговора с послом, прояснившего многие недосказанности. Карл хлопотал и присматривал за порядком, кивал магам, чинам тайной полиции и просто знакомым. Улыбался - и думал о странном франконце. Сам он, маг удачи из рода фон Гесс, обладает немалым даром, значительным опытом и тонким чутьем, следовательно, наверняка способен преуспеть в раскрытии секрета ле Пьери. Да, на подобное сомнительно полезное дело пришлось бы истратить полжизни. И что потом? Зачем человеку самостоятельно смешивать гремучую и ядовитую настойку из жадности, амбиций, сомнений и страхов, в итоге обретая надежду пережить свое время, обмануть судьбу и саму смерть... Но - что это дает? В реальности и без глупых приукрашиваний... Карл усмехнулся, взвешивая на раскрытой ладони незримое и неосязаемое - 'вечность'. Что она такое? Право избранных, - твердят простаки. А для него куда скорее - обреченность так же, как ле Пьери, прятаться от людей в закрытой сфере могущества. Что еще? Неизбежность одичания, сомнений. Вечная молодость - тайна сладкая и заманчивая. Опасная и неоднозначная, будоражащая сознание простаков и вызывающая бешеный гнев у духовных лиц всех значимых конфессии.
  Бессмертие - тайна, которая не дается даром, в это Карл верил. Нельзя получить нечто действительно уникальное без оплаты. И сам он - Карл Альберт фон Гесс - не готов выяснять цену задним числом. Впрочем, многое понятно и теперь. Неизбежность и неизбывность одиночества. Где дети ле Пьери? Отказались от дара вечности? Или сама вечность отказала обманувшему время джинну в продлении рода? Где друзья и враги франконца? Все - в прошлом. Словно он сам уже стал прозрачным и незаметным, как привидение. Тень минувшей славы, полузабытая легенда. Не вполне человек, существующий вне общества, не следующий его развитию и, наверняка, все более замыкающийся в себе.
  Елена Корнеевна фон Гесс выбралась из театра под руку с послом, раскрасневшаяся, улыбчивая, с последним букетом - самым маленьким из всех, брошенных ей поклонниками... Сценическая слава сегодня благоволила своей случайной фаворитке на один вечер, и весь воздух вокруг Ленки слегка светился, вполне зримо и явно для мага удачи. Карл смотрел, тоже улыбался и думал: нет, не хотел бы он оказаться вырванным из круга времен. Каждый выбирает свой путь и проходит так, как сочтет возможным он сам, строящий свою судьбу, капризная удача лишь чуть подправит этот план.
  - Ленка, ты хочешь жить вечно? - прищурился Карл фон Гесс.
  - Коль, эк тебя припекло посреди ночи, - удивилась жена. Глянула внимательнее. - Чертеняка! Ты всерьез? Это пережить Саньку и Рену, Поленьку, похоронить всех и, вроде привидений, оберегать фамильный особняк?
  - В Ликре есть странные представления о бессмертии, - удивился посол, провожая баронессу до машины и галантно помогая сесть. - Но... Они занятны. Можно быть двадцать лет послом. Сорок лет. Нет, я тоже не желаю писать отчеты так долго, это есть весьма утомительно.
  Карл проследил, как вторую посольскую машину - с флажком Ганзейского протектората - втискивают в очередь отъезжающих сразу за автомобилем с флажком Арьи. Сел лицом к послу и жене на первом диване посторного пассажирского салона, отделенного стеклом от водителя. Посол некоторое время молча глядел в окно, явно переживая некие сложные внутренние сомнения. Лицо его чуть заострилось, глаза упрямо наблюдали тьму за окнами... Затем посол шевельнул пальцами, ставя защиту от прослушки и целиком себя выдавая - как мага.
  - Карл фон Гесс все же немного арьянец по крови, - неуверенно выговорил посол, поясняя свои действия и настороженно глядя на барона. - Полагаю, ваша честь не позволит вам вести себя некорректно, я составил твердое мнение по справкам и рекомендациям... Я просто не могу не рисковать ради того, чтобы получить возможность задать ряд вопросов прямо и без лишних ушей. К тому же я сомневаюсь, что имел шанс остаться неопознанным, проявив себя в зале. Я позже убедился: в партере есть господин Юнц. Нелепо оказаться персоной нон-грата, едва вручив верительные грамоты. Но ректор Юнц весьма опытен в выявлении учеников ректора фон Нардлиха. Хотя, к чести Арьи, обратное утверждение столь же обоснованно.
  - Курт, я вас не дам в обиду, - пообещала Лена.
  - О, это существенно, - улыбнулся посол чуть спокойнее. - Вам не кажется, что нелепый призрак рода Угоровых есть призрак большой беды? Старый Свет принимает с трудом особенный стиль господина Пенькова, он весьма энергичен, даже слишком. Он выглядит опасным, и вдруг некто пробует предъявить иное лицо. Мне, послу. И не только мне.
  - Неприятная ситуация, Зотов не плох сам по себе, только дело не в человеке, а именно в призраке рода, - коротко кивнул Карл. - Относительно вашей магии... Курт, все послы, или почти все - маги. Мы с вами это знаем, как и любая тайная полиция любой уважающей себя страны. Но до поры никто не замечает очевидного.
  - Именно, но теперь время сложное и я желал бы иметь здесь место для общения. Приватного. Я не могу просить вас сообщать мне настроения в Белогорске, но хотя бы общее видение происходящего... Я чувствую себя дезориентированным.
  - Могу запросить отчет по указанному вопросу. Неофициально, - предложил Карл. - И кое-что добавлю от себя. Ради подобных мелочей вы и проявили свою стихию?
  - Господин декан, все мы лишаемся ума и осторожности, когда речь идет о мечте жизни, - грустно улыбнулся посол и заговорл торопливо, тихо и убеждено. - Я совершенно не представляю себе, кого еще можно просить показать мне 'Пегас'. Или 'Облак', мы точно не знаем даже название. Я отдаю себе отчет: вы сочтете мои слова не вполне искренними. Есть интересы страны, есть пожелания ректора фон Нардлиха своему не самому любимому, но некогда подававшему надежды ученику Курту фон Бойлю. Есть инструкции военного ведомства. Все так... Но я почему-то глупо надеюсь, что можно просто попросить барона фон Гесса, и чудо состоится.
  - Я поговорю с Платоном Потаповичем.
  Посол воодушевился, на сухом породистом лице появилось выражение удовольствия и даже азарта, редко проявляемое арьянцами столь явно.
  - Конечно, я кое-что пойму... лишнее, изучая бронепоезд. Конечно, вы будете вводить ограничения. Но вам ведь нужен котловик, у вас превосходное высшее образование для магов, у вас весьма сильные специалисты по немагическим паровым машинам, а в последний год вы активно развиваетесь в нерельсовых видах транспорта. Но все же котловиков готовит фон Нардлих.
  - Старый паровой демон, - усмехнулся Карл.
  - Так, - согласился посол. - Я окажу услугу в настройке управления. Вы сможете получить больше, чем выведаю я.
  - И тогда вы потребуете у барона фон Гесса новое одолжение, упирая на мое происхождение, - добавил Карл. - Курт, зачем Арье понадобился визит птицы удачи?
  - Есть партия войны и партия мира, всегда и в любой стране так, не важна суть конфликта, - осторожно предположил посол. - Сейчас партия войны весьма влиятельна... во многих странах Старого Света. Но есть еще кое-что. Удача. Если есть удача для одной из двух сил, к ней склонятся сомневающиеся, так думает мой учитель фон Нардлих. Мы можем вместе строить автомобили и дороги или порознь - бронепоезда... И есть доверие. Птицу или прячут, или удача одна для всех, кто в ней нуждается.
  Лена вздохнула, всплеснула руками и огорченно отмахнулась от посла, недоумевающего от столь резкой реакции на свои слова. Как ему казалось, весьма осторожные и иносказательные.
  - Ренка ребенок! Все рехнулись, не иначе! - возмутилась баронесса. - Ей самой помощь нужна. А вы все - давай, даруй нам дармовую удачу. Надо нам, аж эээ... чешется. Простите, Курт. Я злюсь, когда её называют птицей, потому что она человек. Нельзя это забывать.
  
  
  8 августа, Белогорск, Ликра
  Столица... Вон она, за оконцем 'Фаэтона'. Темная, спящая. Обманчиво тихая, но даже ночью полная движением удачи всех оттеков и сортов. Я ощущаю, хотя мне тягостно и противно - ощущать. Но я не могу не дышать, как не могу и отказаться от этого чувства, данного наравне с иными птице удачи.
  Впрочем, сейчас, после посещения театра, я словно бы наконец-то приняла себя и смирилась с неизбежным.
  Но боже мой, как же я боялась себя весной! До слез. Если бы Хромов не запасал платки пачками, я не знаю, чем бы дело закончилось.
  
  Впрочем, что платки? Пустяк. Деталь. Сёма во мне не сомневался. Я его изводила, я себя донимала, я на весь мир злилась, но Хромов мне и это прощал. Я расстраивалась - и волны темной удачи разрушали вокруг нас все, что подвержено влиянию случайностей. Только Семка явно не случайный в моей жизни человек. То, что нас связывает, не растрепалось, не обветшало и не рассыпалось в пыль. Не знаю, кто из фон Гессов - а я убеждена, это их проделки - умудрился присвоить мужу или жене птицы удачи титул высшего мага. Обманул все магическое сообщество, поиздевался над высокой наукой, дезинформировал тайную полицию. Никакая магия, кажется, не выдерживает моего сумасбродства. Это под силу только человеку - хорошему, настоящему - быть рядом, подставлять плечо, обеспечивать чистые платки и мягкую жилетку...
  Тот, кто назвал Сёму высшим магом и распространил массу домыслов по поводу его возможностей, старался не зря. Запутал он всех. И правильно сделал, и спасибо ему.
  Птица удачи всемогуща в том, что касается случайностей, вариантов и выбора. Сильная птица, взрослая. Но боже мой, до какой степени даже такая она - беззащитна!
  Раньше я не понимала старой сказки о птице, запертой в далеком дворце южного правителя. О птице, способной исполнить любые желания и потому живущей в отчаянии неволи, глубоко несчастной, внутренне разрушенной и приносящей просителям только горе.
  Груз удачи, плотным незримым сиянием окружающей меня, я впервые взросло и трезво осознала в поезде, по дороге в столицу. Папа Карл прислал письмо и предупредил: меня официально признали птицей, мои фотографии - это неизбежно - появились в газетах. Все теперь думают, что встреча со мной способна решить любые их проблемы, причем без всякий усилий и затрат. Еще он писал, что птица удачи неуловима: взрослея, она обретает способность не только летать - то есть видеть вспышки и провалы большой удачи, единой для целых стран. Птица постепенно учится пребывать среди людей, сложив крылья и присутствуя, но оставаясь неузнанной. Это самое главное, чему я теперь должна научиться, чтобы просто выжить со всей своей удачей, которая неизбежно меньше неутолимости жажды тупой темной толпы.
  Первым ловцом удачи был проводник. Пришел, принес чай, выждал момент - и деловито, сосредоточенно выдрал у меня из прически длинный волосок. На удачу. Чего уж там, повезло ему сразу... Я закричала с перепугу, чай разлился и ошпарил руку злодею, два стакана разбились, Семка прибежал с чемоданом и, не разбираясь, кулаком припечатал везение проводника. Хороший такой получился синяк. На редкость крупный и внушительный.
  Вторым любителем бесплатного счастья стал начальник поезда. Он явился, едва сбежал ошпаренный удачей проводник: извинился по поводу происшествия, представил нам нового проводника, назначенного взамен прежнего, переведенного от меня подальше в другой вагон. Уже во время разговора начпоезда сообразил, кто я есть на самом деле. И вцепился удаче в хвост. То есть мне - в руку. Сын у него поступает в колледж, сестра болеет, по службе продвижения никакого, а жизнь дорожает, а...
  Каким чудом наш поезд не сошел с рельсов, знает лишь Сема. Тряхнуло состав прилично. Но Хромов успел меня отвлечь и, бережно придерживая под руку, увел белого, как наволочка, бескостного и пухово обмякшего начпоезда. Семка его надежно запер купе и не появлялся долго. Так долго, как было необходимо, чтобы ловец удачи снова начал разговаривать и понял доводы Хромова: я очень неопытная птица. Я пока что легко перевожу эмоциональные посылы в колебания поля удачи. То есть, проще говоря, мое присутствие в поезде делает прибытие в пункт назначения очень, очень большой удачей. Почти недостижимой, если меня еще раз вывести из равновесия.
  К ночи вагон опустел. Я не знаю, куда эвакуировали пассажиров. Но я рада за них. Не пришлось людям слышать, как я кричу и жалею себя, как я дохожу до позорнейшей показной истерики и даже неискренне угрожаю Хромову самоубиться и так спасти от своей дурацкой удачи нашу многострадальную родину. Не видели наши бывшие соседи и как Семка меня воспитывает.
  К утру я взяла себя в руки. Начпоезда тоже очнулся и добыл из недр железнодорожной системы проводника в возрасте восьмидесяти девяти лет, полуслепого, глуховатого, не умеющего читать и не интересующегося в жизни ничем, кроме изготовления самокруток и вдумчивого их выкуривания. Между сеансами постановки на весь вагон надежнейших слезоточивых дымовых завес этот дедок умудрялся готовить сносный омлет и заваривать крепчайший чай. Мы даже подружились. Это так замечательно: когда от тебя ничего особенного не ждут...
  Третья напасть самоустранилась. Цыгане на станции, во время пятиминутной стоянки, обнаружили в поезде пустой вагон. Вскрыли дверь, ввалились всей пестрой кучей, заперли нашего проводника в его клетушке и приготовились обживаться табором в столь дивной и совсем бесплатной обстановке. Но тут в дверях злым роком возникла я, тихая и недобрая. Старая гадалка, явно бывшая дорожница-самоучка, кое-что понимающая в удаче, подавилась предложением погадать и... И тихо, проникновенно попросила не рассказывать ей всю правду. Цыгане сгинули, напоследок одарив старого проводника махоркой и сочувствием: ему-то с нами ехать до столицы.
  Собственно, именно осознав, что мною можно насмерть перепугать целый табор, я перешла к активным действиям. То есть начала слушать Сему. Во всем слушать. И слушаться - тоже. Он мой высший маг. Высший просто потому, что я ему верю, безгранично. И никогда не смогу пожелать дурного, а даже если пожелаю, оно Сёмку не затронет, потому что слова - пусты. Силу имеют лишь движения души, и, увы для мира, моя пребывает в состоянии вулканического извержения. Я себя не понимаю, я себя боюсь. У моря, в уединении, полагала справившейся с первым порывом полноценно раскрывшегося собственного дара. Но не учла чужих талантов доводить и донимать.
  Семен взялся за восстановление порядка в моей душе с достойными высшего мага организованностью и убежденностью. Он напоил меня чаем и подробно втолковал: я, Береника фон Гесс, самый обычный паровой котел. Так проще, я ведь выросла на железной дороге, в котлах разбираюсь, спасибо деду Корнею.
  Так вот, я - паровой котел. Нормальные люди - пассажиры поезда. Они ни в чем не виноваты перед котлом. Они могут пить, буянить и даже ехать зайцами. Они в праве желать поскорее добраться до места. Они иногда не осознают роли котла в этом процессе или наоборот, норовят оказать содействие кочегарам. Но все перечисленное меня не касается. Паровые котлы на людей не обижаются, у них совсем другое предназначение.
  Я допила чай, закрыла глаза и представила себя котлом. Мне сперва понравилось. Обстоятельства, желания, варианты событий, рисунок природных зон, настроение удачи - все это топочный уголь. Я его потребляю и из неупорядоченного и бессистемного - создаю работу.
  - Хромов, какое-то неженское получается сравнение, - насторожилась я.
  - Вспомни Мари с её суфражистками или ремпоезд и его ужасное равноправие в переноске шпал, - посоветовал Семен. - Реночка, у аттиков богиня победы - Ника. Женщина. Хотя война - самое неженское дело на свете. И самое неправильное... Может быть, они полагают, что женщина хотя бы способна на милосердие к поверженным врагам. А может, её назначили богиней победы просто так, не спросясь, всего-то потому, что у неё дар. Как у тебя, Ника-Береника.
  - Семка, так что же делать?
  - Принять то, что ты не можешь изменить при всей своей удаче. Ты птица и твое дело некому более передать. Ты должна работать. Как котел: надежно, по возможности с высоким КПД, без взрывов и накипи. Ты - котел, все прочие - пассажиры. Между вами нет ничего общего. Они даже не видят тебя, они просто купили билеты на поезд. Когда ты сможешь отделить себя в сознании от толпы, ты станешь неопознаваема. Это теория высшей удачи, зрелой. Записи Карла Фридриха. Мне твой папа отдал их весной, я изучаю.
  - Хромов, а ты кто? Машинист?
  - Примерно так. Состою при котле, - подмигнул этот тощий журналюга, который на кочегара или машиниста никак не тянет. - Я стараюсь сделать все возможное, чтобы ты не взорвалась. И чтобы поезд двигался по путям.
  - Так что мне делать, когда они в волосы вцепляются или...
  Хромов тяжело, со всхлипом, вздохнул. Я испуганно замолчала и развела руками - прости...
  И мы начали все сначала. Я котел, я произвожу перегретый пар - чистую удачу, даже не имеющую знака до того, как она поступит в 'привод'. Я котел по сути своей, а Береника фон Гесс, едущая в купе и мило улыбающаяся другим пассажирам - просто человек. Она не виновата, она тоже пассажир. Как все. Она от прочих неотличима, разве может хоть кто-то рассмотреть и опознать в ней - птицу? По каким признакам? Мало ли на свете темноволосых худеньких девушек? Других примет нет. Даже имя ничего не дает, к тому же при наличии самого начальника тайной полиции в числе хороших семейных друзей, можно получить другие документы. Птице это даже положено по статусу.
  - Значит, прощай, беззаботность, - нехотя признала я очевидное.
  - Ника, человечек с крылышками, неужели ты все же заметила, что детство кончилось? - пожалел меня мой высший маг. Даже погладил по голове. - Прости, но именно так. Детство кончилось. Твои родные приложили немало усилий, чтобы оно оказалось достаточно длинным и счастливым. Приедем в столицу, нас встретит Корш, лично. А может, даст денек погулять и только потом вызовет, он добрый. Но в любом случае, при встрече Евсей Оттович сообщит нам много сложного и не особо приятного. Он обязан оберегать птицу, а ты, птица, обязана сотрудничать с целым рядом ведомств. Тайной полицией в том числе. Военными... У всех птиц есть статус тайного советника, это было заведено еще во времена империи. Жалование соответствующее. И обременительный долг перед родиной.
  - Семочка, мне опять страшно.
  - Почему? Долг есть у каждого. Просто одни всю жизнь норовят избегать оплаты, а другие честно признают условия договора... Рена, ты очень нужна. Мы с Карлом беседовали перед отъездом на юг. Он сказал: птицы с таким значительным даром, как твой, редко рождаются и взрослеют в спокойное время, когда в них нет острой надобности.
  И тут мне стало совсем плохо. Я как-то и не задумывалась, пока бушевала вулканом и старалась спасти ближайшее окружение от себя самой: а зачем в мире существуют настоящие взрослые птицы? Пока я была желторотиком и пищала глупости, оберегаемая родными, этот вопрос не имел смысла. Что я могла?
  Если точно припомнить... Сначала я только видела рисунок поля удачи и постепенно училась распознавать мощность всплесков и провалов. Это было года три назад, еще когда я жила в ремпоезде.
  Потом я осознала свою способность влиять на удачу локально. Нет, не так. Сперва пришло умение использовать знание карты поля удачи для почти бессознательного спасения себя самой в очень сложных обстоятельствах. Когда меня пытались убить и я без своего дара ничего бы не сделала одна против тех двух полупьяных дурочек, решительных до безумия, завистливых и к тому же вооружившихся длинным сапожным шилом... И стрелять я научилась с закрытыми глазами, отпуская руку и целясь на удачу - для других это глупость и пустые слова. Но не для меня.
  Качественное изменение произошло позже, тогда я впервые попробовала менять знак чужой удачи, избавив отца от проклятия. Расплатилась за новое умение временной утратой дара и пониманием того, что видеть поле удачи двух сотен жителей ремпоезда и даже не страны в целом, но хотя бы одного большого города - это очень, очень разные уровни.
  Наконец, меня загнали в угол и выстроили обстоятельства так, что для удачи вроде бы и не осталось места: все варианты просчитаны заранее и все пути 'счастливого избавления' заблокированы. Я могла умереть - или взлететь. То есть обрести веру в своего мага, того, кто для взрослой птицы просто необходим. Я первый раз отдала ему право выбирать в условиях отсутствия выбора. И оказалось, что для нас двоих нельзя заблокировать все варианты. Вроде - так...
  Я по возможности внятно пересказала свои рассуждения Хромову. Он не оспорил.
  - Рена, в теории заблокировать можно и пару маг-птица. Но именно в теории. На практике это действительно очень сложно, а может, и невозможно. Ты взлетела, ты теперь уже не какой-то простой и малосущественный статист, не принимаемый в расчет. Ты очень важная, - он улыбнулся, - птица в большой игре. Убивать тебя более не станут и пробовать, оценив сполна невезучесть тех, от кого ты отворачиваешься, пусть и посмертно... Но подчинить и использовать взрослую сильную птицу захотят многие. Смысл пары 'маг-птица' очень тонкий и сложный. Всегда разный, никто не знает точно, как сложится каждая новая пара.
  - Карл Фридрих был высшим магом и его птица...
  - Сильная, властная, склонная к практичности и торгу, временами мечтавшая о месте императрицы, - отозвался Сема, явно повторяя слова моего отца. - Карл был её совестью и её спонтанностью. Он помогал ей остаться человеком и не утратить живости души. Птица, теряющая себя - теряет и свою удачу.
  - А ты?
  - Рена, а я тебя просто люблю, - как-то очень буднично сообщил Хромов. - С душой у тебя все в порядке, живее некуда. С логикой похуже, с пониманием большой игры и того ужаснее. Может быть, не так уж и дурно, что я не маг и не инженер даже, а всего лишь журналист-недоучка. Я умею искать факты, сопоставлять и сомневаться. При должном везении, которого у тебя много, мы постепенно составим интересную пару. Главное не торопиться. И для начала научиться складывать крылья. Отдыхать.
  - Семочка, это ты мне предложение сделал?
  Хромов рассмеялся. Видимо, я его действительно потрясла чисто женской логикой, всегда выискивающей не то, что надо искать логике нормальной. Он пожал плечами.
  - Ренка, мы ведь договорились. Пока ты сама не сочтешь себя взрослой, никаких разговоров на эту тему. Но потом... Боюсь, если я не сделаю тебе предложения, нас поженят указом Платона Потаповича. Без права отказа и замены приговора на другие виды наказаний, вроде безобидной северной каторги.
  - Повезло мне. Бризов так и говорил: ты монстра и не найти тебе, Ренка, мужа без вмешательства магов и тайной полиции.
  Хромов усмехнулся, частично признавая мудрость своего приятеля Лешки. Что-то собрался сказать, но тут в дверь купе постучали. Деликатно так, с заведомым страхом перед моей удачей, которая может запросто сменить знак.
  Я прикрыла глаза. Я - котел. Или птица. Вот еще незадача! Вы летающий котел видели? Неудачную Сёма выбрал аналогию, ну да ладно. Я - птица. Я в небе, плыву и гляжу на поезд, на котел паровоза, на расстилающиеся слева от путей жирные плодородные поля Синильского уезда, уже оправляющегося от засухи. На лежащие справа за большой рекой пески Таврского уезда. Общая удача ровненькая, блекленькая, и только нитка железной дороги звенит сплетением судеб и обстоятельств.
  - Войдите, - вежливо предложил Семен, солидный обозреватель 'Столичного курьера'.
  Я открыла глаза и кивнула. Ну вот, отделилась от толпы, вроде бы - успешно: птица сидела где-то на котле, а Береника фон Гесс пыталась быть человеком. Неприметным. Начпоезда опасливо заглянул в щель, покосился на Хромова, на меня. Просветлел лицом и скользнул в купе. Сложил пухлые ладошки молитвенно, закатил поросячьи глазки и расплылся в улыбке. Ага, жизнь дорожает. Кто бы говорил о недоедании, но только не начпоезда на южном, самом богатом направлении. Да еще - летом. Как это у него от улыбки щеки не трещат!
  - Сошла на станции? - шепотом уточнил начпоезда, вздрогнув и оглянувшись на дверь смежного купе. Дождался ответного кивка Семки, снова заулыбался. - Вот счастье-то... Семен Семенович, вы уж не обессудьте, совет надобен, я и явился в надежде. Билетов-то народец докупил многовато, а чудище тут окопалося. Откуда бы мне хоть два купе раздобыть? Но ежели она сошла... Уж эта барышня куда как поприятнее, не кричит криком, не рычит тоже.
  Начпоезда смутился, покашлял. Я не кричала и не рычала, я сидела статуей и себе не верила. Он меня видел и опознал, он глядел мне в глаза и просил пристроить родичей и вылечить сестру. И теперь он же в упор рассматривал, но не узнавал во мне - меня.
  - Проводника в вагон определю еще одного, вам с барышней изыщу деликатесный ужин, с цесарочкой и франгосским сладким, - суетился начпоезда, изгибаясь перед Сёмкой подобострастно и уважительно. - Два бы купе, господин Хромов. Ну, ежели только чудище не вернется, да-с...
  - Не вернется, за ней ночью прилетали маги, - очень серьезным доверительным тоном сообщил Семка, не допустив на лицо и тень улыбки. - На секретнейшем скоростном дирижабле. А это невеста моя, Бэкки. Извольте познакомиться.
  - Весьма рад-с, - расцвел начпоезда. - Так что, заселяю людей, коль беда миновала. И еще тонкость сударь, вам телеграмма, да-с.
  Семен прочел текст, поблагодарил начпоезда и еще раз заверил: чудище увезли насовсем. О моих правах на место в купе, принадлежащее Беренике фон Гесс, никто не спросил. Видимо, столичным журналистам их репутация позволяет свободно менять барышень-спутниц во время путешествия. Когда дверь закрылась, Хромов передал мне телеграмму.
  
  'Вам предоставлена ложа Императорском театре восьмого августа тчк Присутствие обязательно тчк Автомобиль заказан тчк Ожидается сенсация тчк Редактор Лео'
  
  - Моя бабушка Лео еще и редактор? - не удивилась я.
  - Твоя бабушка темнит. Затеяла нечто важное, явно старается для тебя, - предположил Семен, протяжно зевнув. - Завтра разберемся. Ренка, как я устал ждать взрыва котла удачи. Ты уж сама немножко за собой последи. Ладно?
  Я старательно заперла дверь и пообещала не спускать глаз с чудовища. Купе у нас шикарнейшее, из двух комнат, такое одно на весь вагон. Сема улегся, накрылся пледом и заснул мгновенно. Мне даже стало неловко. И его допекла...
  Дав себе слово не чудить, я села у оконца и стала глядеть на благополучные поля Синильского уезда. Где-то там, в пыльной зелени невысоких плодовых садиков и поникших, утомленных жарой парков, прятался пансион. Давным-давно, две жизни назад, Ренку, безродную девчонку из ремпоезда, желали отправить туда на учебу. И казалось: вот она, большая дорога в светлое и интересное будущее. Но - не сбылось, я видела пансион мельком, мы забрали из заведения мою подругу Тому и отбыли. Ничего я не разрушила и никого не пришибла своей удачей с сомнительным знаком, легко перескакивающим с плюса на минус. Я даже немного поднапряглась и выровняла общий фон, снижая угрозу повторной засухи.
  Мысли вернулись к прежнему. Так все же: зачем нужна птица? Что я могу такого, непосильного папе Карлу, весьма опытному магу удачи? И чем отличается мой дар? Папа знает гораздо больше относительно чистой случайности, спонтанной, описываемой математической теорией вероятности. Папа разбирается в тонкой и неалгоритмируемой идее судеб. Он знает пределы возможностей магической, неспонтанной удачи, умеет её концентрировать и направленно применять для коррекции обстоятельств и формирования нити событий. А что я? Раньше могла примерно то же, но вслепую и с детской простотой, граничащей с дичайшей самоуверенностью.
  Но я взлетела. То, что прежде казалось близким и главным, стало лишь едва различимой пылинкой безмерно далеко, в едином полотне карты удачи, такой сложной и огромной, такой изменчивой, подвижной, объемной - что уследить за ней трудно даже мне. Я вижу столь многое, что уже и не знаю точно, как управляться с эдаким потоком знаний и домыслов, впечатлений и предположений. Я совсем утратила представление о знаке удачи - базисном понятии теории высшей магии. Как я могу сказать, положительно или отрицательно то, что всегда - неоднозначно? Я могу выделить в общем узоре отдельную прядь волокон. Например, ориентируясь на личность. Да взять хоть начпоезда! Вот его прядь. Больная сестра... Не особенно и сложно чуть поворошить нити, подтянуть понадежнее встречу с хорошим врачом, она видна и не вызывает сомнений. Но - стоит ли? Нет однозначных перемен. Потяну нитку, вся она ляжет иначе - не одна мелочь, не виток, но целая путаница событий. Какие-то петли выровняются, другие захлестнутся. Даже навскидку я вижу после наиболее простых вариантов изменений - таких в его случае три - скручивающиеся неприятнейшим образом тени ссор, разлук и иных неприятностей. Если я не вмешаюсь, то есть без особенного и очень удачного врача, своим чередом, - не будет вспышки света удачи, но ведь не залягут и тени неприятных и неизбежных перемен. Все останется ровненьким, никаких локальных повышений плотности изменчивого. Его сестра поправится сама, небыстро, но уверенно, и пройдут мимо, не затронув семью, и призрачные возможности, и почти реальные уже, поскольку я из заметила - угрозы и беды...
  Почему люди не понимают: я не могу дать им ничего даром! И за деньги - тоже. Удача всего лишь указатель на дороге судьбы, не более того. Один из многих иных указателей... Но пройти по дороге им все равно придется самим. Начпоезда чем меня разозлил? Он видел мою удачу сказочной тройкой, а себя - богатым барином, оплатившим поездку до самого места назначения: кучер заломил шапку, свистит разбойником, кони хрипят и рвутся вперед, кнут щелкает. Все делается само собой, просто потому, что я, птица удачи, выслушала и кивнула. Он меня за руку поймал, сжал ладонь посильнее, попросил пожалостнее - и удача явилась, и сбылось все главное в жизни.
  Как же он не понимает: я действительно чудовище, и куда страшнее, чем ему показалось! Имя мое, сама встреча со мной, даже намерение меня попросить о важном, создают ложные надежды, самоуспокоение и самоуверенность. Сбивают с пути и делают цель его - недостижимой! Не по моей вине, но и невиноватой я себя счесть не могу, ведь я есть, и я - обманываю слабых и жадных самим фактом своего существования. Лови удачу за хвост и позабудь страхи! Люди так думают, люди всегда любили сказочки про золотых рыбок и котелочки, неутомимо варящие кашу из ничего, дарующие право на праздность, лень и душевное ничтожество.
  Я прошла через свое купе, хлопнула дверью, села на край дивана рядом с Хромовым.
  - Ты спишь?
  - Уже нет.
  - Семка, зачем я такая живу на свете? Было бы лучше, если бы они только на себя надеялись. Они же к магам удачи в дом не лезут с просьбами.
  - К магам не лезут даже самые отчаянные недоумки, - согласился Семен. - Маг в сознании обывателя, Реночка - страшный зубастый хищный зверь. А ты совсем другое дело, ты золотая рыбка. Крюк под жабры - и на солнышко, и уже ты должна просить их, мол, 'отпусти на волюшку, все сделаю', - заныл Хромов, потянулся и сбил плед до пояса. - Ты, Ренка, существуешь не для строительства дворцов и производства в столбовые дворянки. Ты гарантируешь нам надежду на мир.
  - Это как?
  - Самое темное и однозначно беспросветное зло для целой страны, а часто и не одной страны - война. Но происходит подобное, когда все игроки большой игры перешли критическую точку невозвратности, - совсем серьезно сказал Хромов. - Ты, Ренка, по идее способна видеть и эту точку, и еще много чего важного. Большие последствия иногда происходят по очень мелким поводам и при неявных настоящих причинах.
  - Хромов, мне опять страшно. Да что же это такое? Семка, я ведь не трусиха.
  - Это действительно страшно, - кивнул он. - Никто, даже птица, не может гарантировать разрешение противоречий. Но дать надежду способна только ты.
  - Семка, так мир у нас. Везде вокруг.
  - Именно так все и выглядит, - не оспорил Хромов. - Реночка, мы едем в столицу. Бабушка Лео готовит нам приятный сюрприз, папа и мама тебя ждут, брат Санька ждет, малышка Полюшка ждет. Потапыч мечтает сразиться в бильярд, его Ромка разучивает цыганский романс и поет Надюхе... Кузен Рони небось опять купил тебе перчатки и намерен подарить, и я подозреваю его в худшем: он слишком ценит шпионские игры и готов от всей души объясниться в любви тебе-птице как их важной составной части... Мари завалена делами, но почти обязательно у неё уже имеется действующий и весьма активный кружок суфражисток. Она тоже тебя ждет. Думай о хорошем.
  Мне понравилось то, как он всех наших уютно расписал и представил, словно рассадил с нами за одним столом в этом вот купе. Страхи сгинули, и вагонная пустота исчезла. В коридоре смеялись и переговаривались, старый проводник шаркал и просил уступить дорогу, молодой суетился и собирал заказы на ужин, часто и звонко повторяя 'да-с'... Все узоры удачи за окном были такие обычные, знакомые, не опасные. Простенькие.
  
  Поезд прибыл на центральный вокзал ранним вечером. Солнце, низкое и рыжее, плыло в розовом небе за высокими стрельчатыми окнами. Наши длинные тени шагали, циркулями ног вымеряя пространство до дальней стены. Поездов на главных путях было мало: начало августа... Сейчас люди еще не думают о возвращении с юга, а составы отбывающих на отдых обычно отходят утром, они уже далеко.
  Зато совсем рядом знакомый мне маг-дознаватель Петров: встает из-за столика в нашем с Томой любимом кафе 'Свисток', мимо которого незаметно не проскользнуть к выходу из вокзала.
  - Семен, сударыня Бэкки, - со смесью вежливости и панибратства приветствовал нас он. Подхватил второй чемодан, разгружая Сему. - Быстро, за мной. Госпожа Леопольда приказала не задерживаться. Она весьма строга.
  Мы покинули вокзал и выбрались на площадь, в городской шум. Я уже забыла столицу за лето. Да и прежде я была, прямо скажем, настоящей провинциалкой, так что вцепилась в руку Хромова, который в любом городе - свой, и не стала глазеть по сторонам. Я даже не позволила себе рассмотреть витрину ателье Ушковой, где наверняка уже есть хоть что-то занятное из осенней коллекции. Если так, пропала Ренка, разинет рот и будет охать, становясь для всех заметной и собирая толпу. Петров впихнул чемоданы в огромный 'Фаэтон', разместил нас в салоне. Торжественно вручил конверт и побежал заводить машину.
  Большой конверт. Я вытряхнула его на сиденье. Внутри еще несколько конвертов. В одном паспорт на имя Бэкки Винье, переселенки из западной Аттики. Чек солидного банка, еще какие-то важные бумаги - я, не глядя, сунула Хромову. Он из нас двоих уж всяко организованнее.
   Второй конверт с печатями и такой угрожающе жесткий, что сомнений нет: в нем нечто до жути официальное. Отпихнула туда же, Хромову. Он мой маг, пусть волшебным образом во всем и разбирается.
  Третий конверт малый, узкий, с рисунком Императорского театра в уголке и надписью от руки. Все билеты на лучшие места таковы, в них внесены имена получателей. Я от Семы знаю, сама подобной роскоши ни разу не видела. Развязала шелковую ленточку и, заранее радуясь, извлекла сокровище.
  - Сёма, мы с тобой вдвоем занимаем целую ложу! Бабушка нас балует.
  - Едем прямо к театру, - буркнул Петров, уже выруливший с площади. - Инструкция такова: у служебного входа вас ждет Алексей Бризов, он и проводит прямиком в ложу. Госпожа Леопольда там, все прочее она пояснит сама.
  
  Я оглохла от шума привокзальной площади, оробела от роскоши театра и обилия новостей. И понятия не имела, что все это мелочи в сравнении с главным. Бабушка сидела в ложе строгая и серьезная. Я видела её прежде всего-то раз, но узнала. У всех фон Гессов - настоящих, конечно, по крови родных - порода читается сразу: широковатый подбородок, чуть длинноватое лицо и неизбежные искорки легкой бесшабашности во взгляде.
  - Ренка, дай обниму! - бабушка меня встретила так, словно мы всю жизнь знакомы. - Сядь. Твое дело сегодня - держать себя в руках, потому что там, в императорской ложе, будет чудить твоя приемная мама Лена. Она мечтает спеть в этом театре и от своего уже не отступится.
  В маме я не сомневалась и охотно кивнула, рассмеялась - и получила от бабушки шутливый подзатыльник.
  - Рена, ложа обработана магией, и весьма серьезно. В зале много людей, кое-кому тебя видеть не следует категорически, у некоторых имеется дар магов и потому тем более им нельзя показать твоего отношения к близким. Повторяю: держи себя в руках. Акустика здесь сложная, звуки улавливаются хорошо. Молчи побольше, ладно? Итак, там будет петь твоя мама Лена. А здесь, - Леопольда указала на сцену, - когда Лена своего добьется и я дожму все прочее, вместо дебютантки Софьи станет петь Роберта Скалли. Твоя настоящая мама, кровная.
  Хорошо, что я уже сидела и сползать мне оказалось некуда. Коротковатая спинка кресла поддела под лопатки, я задохнулась и замерла. Сема сразу оказался рядом, накинул мне на плечи кофточку, подвинул свое кресло и уселся поближе, чтобы надежно меня обнимать за плечи. Так сказать, предоставил жилетку. Я воспользовалась. И платок у него забрала, всегда не хватает своих: то ли я плаксива, то ли платки слишком уж маленькие... Пока я всхлипывала, шептала 'как же так?', изо всех сил сдерживая голос, Леопольда исчезла.
  Люди проходили в зал, рассаживались или принимались прогуливаться, вальяжно и чуть напоказ замирая при виде знакомых - позируя, возвышая голоса, раскланиваясь или игнорируя друг друга. Семен шептал мне в ухо, представляя некоторых и рассказывая о них свои, газетные, сплетни. То есть - успокаивал.
  Когда мама Лена прошла в первый ряд императорской ложи, я уже затихла и сосредоточенно обдумывала свою слезливость. Не ограничь меня бабушка в праве пошуметь, я бы, пожалуй, и не плакала. Ненавижу эти задавленные проявления чувств. Рвутся они, выхода ищут - а горло перехвачено, ни крикнуть, ни даже охнуть, одни слезы и остаются. Никогда за всю свою сознательную жизнь я не видела маму, не помню её совершенно. Даже тем младенческим и неразумным чутьем, какое есть у некоторых счастливцев - по крайней мере сами они настаивают, что есть. Не хранится глубоко подспудном ощущение той своей матери, Роберты, и все, что отзывается при слове 'мама' - это моя Ленка. Леночка, мам Лена, мамочка. Её руки, её платье, всегда аккуратное и неновое во времена ремпоезда. Её рыжие волосы, свитые самой природой в тугие пружинки сплошного солнечного сияния. Её глаза, её голос, её запах. Обороты речи, привычки, сказки, смех, брань, пение, выговор - все это моя мама Лена.
  Я хорошо помню тот день, когда узнала о своей кровной матери. Не бросала она меня, наоборот, всегда искала и помнила. Только не судьба нам даже повидаться. Она ведь пятый год носит на себе личину правительницы. Это одна из величайших тайн нашей страны: причина бессменности правления и неизменности облика Диваны на протяжении нескольких поколений... Целая череда неслучайных случайностей привела к нынешнему состоянию. Дивана была птицей и не смогла взлететь иначе, как ценой жизни. А я вот взлетела и освободила её из плена давних ловчих силков магии. Но дальше-то что? Попробуй объяви: нами правит призрак. Я прошептала эту фразу без звука, одними губами. Прикрыла глаза и увидела первый раз иной узор: именно тот, какой и подобает изучать и наблюдать взрослой птице.
  Мир у нас. Я так сказала Семену, и Хромов ответил: 'так это и выглядит'... Он настоящий маг, высший. Потому что умен. А я всего лишь зрячая. Теперь уже точно - зрячая. Смешно... Сижу зажмурившись и - вижу. Я на ощупь отыскала карман с платками, дернула сразу два и всхлипнула. Нет никакого мира, темным-темна удача наша, поскольку важные люди не о стране думают. Зачем им тратить время и силы на нечто ненастоящее? Куда менее реальное, нежели личная выгода или власть...
  - Я тоже вижу, - негромко сообщил мне в самое ухо Сема. - Мы с тобой, крылатая моя Ника, и правда - пара. Ты нащупала это, и я наконец настроился, рассмотрел. Буду думать, а ты зря не переживай и не сопи. Не так уж и черно на белом свете. Если тебя это утешит, я полагал вслепую, что все обстоит куда хуже.
  - Правда?
  - Именно. Вон, гляди: Зотов. Три недели назад он спьяну брякнул, что готов империю возрождать. 'Губернский сплетник' процитировал, да как ловко! Смотри: тот рослый сухой старик - атташе посольства Франконии. Шпион, само собой, и ведь всеми силами лезет пожать руку Милошеву, впавшему при Потапыче в опалу. А Милошев ведь иск подал к министерству юстиции...
  - Семен, ты уверен, то на эту прорву гадчайших новостей мне хватит платков?
  - Ренка, я тебя знаю: рыдаешь ровно до тех пор, пока все не слишком плохо. В серьезном деле ты человек хладнокровный.
  - Что, уже так безнадежно? - более ровным голосом уточнила я.
  - Ты показала мне удачу. Я слегка ошалел, сижу, привыкаю и вглядываюсь в то, как все крепко завязано. В зале по крайней мере три узла существенных обстоятельств. Возле Зотова самый явный, близ него нечто копится, следи. Милошев косвенно задет и думаю, он из игры выпадает, он нам не важен. Куда опаснее тот плотненький купец первой гильдии, обрати внимание. Друг Потапыча и жесточайший завистник - тоже. Соболев Лев Карпович.
  - Ну и при чем тут он?
  - Рена, ты видишь меньше моего или сегодня тебе просто не до политики? Предположу второе. Давай слушать, как поют твои мамы.
  Лена не заставила себя ждать, голос у неё дивный, свободный и звонкий. Я снова закрыла глаза и стала слушать. Но сказанное Семеном не ушло, оно даже ярче проявилось в тени опущенных век.
  Мое умение видеть удачу магами обычно описывается как 'восьмое чувство'. Далековато от пяти привычных! И это объяснимо логикой магов. Шестое чувство - это в их трактовке талант стихийщика, тонко воспринимающего и изменяющего баланс природных сил. Седьмое - дар магов-пси, активно вмешивающихся в сознание индивида и даже толпы. Как и что 'видят' маги, не знаю. Спрашивала у Бризова. Он сказал по обыкновению, что я нуднее экзаменатора, и сбежал. Потом явился сам, исключительно добрый, с двумя порциями мороженого и вымученной улыбкой: пришел обмениваться сведениями. Ему ведь интересно, что вижу я... Всем интересно.
  Неправильно и примитивно говорить так - 'вижу', потому что сразу возникает вопрос: как то, другое, зрение не наслаивается на обычное? Так оно - не зрение! Впрочем, у магов, оказывается, наслаивается. Стихийщики именно видят и потому при ответственной работе часто прикрывают глаза, концентрируясь на контроле потоков силы. Пси - слышат, их обычно и замечают наблюдатели по характерной рассеянности, невниманию к общему разговору.
  Моя удача - совсем иное дело. Она есть в чистом виде отдельное и самостоятельное чувство. Я так и пояснила Бризову. Мол - вот роза. Нюхаю, жую лепесток, вижу цвет, могу уколоться шипом. Слышу, как жужжит пчела, продолжая сбор меда там, внутри полуприкрытого соцветия... Все сразу ощущаю, но одно ничуть не мешает другому: задействованы все органы чувств, обработка полученного ими идет отдельно, как передача телеграмм по разным линиям. У меня кроме перечисленного имеется еще одна линия. Восприятие удачи. Для розы, ставшей примером, удача уже обнулена: сорванный цветок не имеет перспектив. Обычно. Разве - небольшую надежду стать черенком и снова оказаться в грунте или на прививке.
  Фарза - или чувство удачи в трактовке профессиональных магов - не похожа ни на что иное, данное людям. Полагаю, взрослые птицы никогда не были склонны подробно излагать сведения о своих способностях. В пособиях высшего колледжа фарза описывается как объемная бесцветная губчатая субстанция сложной структуры. Именно по структуре - плотности и упругости - мы, птицы, и ориентируемся в изучении удачи. Примитивное описание. Прежде я и не замечала, насколько, но в театре впервые осознала и даже поделилась с Семеном.
  Фарза - не губка, хотя некое сходство есть, особенно при малой плотности событий, незначительном числе влиятельных людей и связанных воедино обстоятельств. Но сейчас мы в столице, я наблюдаю партер Императорского, где собрались многие звезды нашего театра сплетен и политических игр. Пребывание здесь позволяет ощущать фарзу сполна. Она объемна, она вся - плотный, без просветов и пустот, комок нитей, жгутов, сеток, обрывков, твердых включений и эдаких 'воздушных шариков', готовых лопнуть или взорваться... Имея достаточно времени я могла бы проследить место в общей фарзе для каждого человека в зале. Ибо сам он нанизан на одни нити, приклеен не по своей воле, как муха к паутине - к другим и пытается дергать третьи... Все, что я ощущаю - не сами дела, связи, события. Но вовлечение людей в нечто, имеющее общий исход в плане удачи и влияющее на картину в целом. Фарза многовариантна, и потому она не умещается в одном объеме, слоится. К тому же удача зависит от времени и весь узор меняется, в некоторых своих фрагментах резко, в иных - едва ощутимо. Изменения - это и оттенок, и подобие звука, и натяжение, и плотность. Сложное чувство. Впрочем, попробуйте описать словами запах, да еще с точки зрения собаки. И вы найдете в нем все то же: плотность, тональность, многослойность...
  Я нескоро вынырнула из погружения в удачу. Кажется, пока мама Лена пела, я была практически вне обычных пяти чувств. Но едва зал взвыл и зааплодировал, вернулось привычное, а фарза чуть отдалилась, заняла свое место в общем ряду шести моих телеграфных аппаратов для общения с миром.
  - Сёма! Да на тебе лица нет! - испуганно охнула я, глянув на Хромова.
  Потянула из его же кармана очередной платок, засуетилась. Соорудила из кофты валик под шею, запрокинула его голову и стала вытирать кровь, обильно капающую из носа. И из прокушенной губы - тоже.
  - Сёмка, ты дыши, ровненько. Давай платочком помашу. Вот же зараза это мое фарзирование... Погоди, тут вода есть. Тебе воды или уж сразу коньячку? И побольше, пей и никакой закуси, проберет - отпустит...
  В ложе имелся столик на колесиках, явно доставленный из буфета. Я набулькала полный винный бокал коньяка и едва ли не силой влила Хромову в горло. Отбивался он вяло, и себя осознавал столь слабо, что я задумалась относительно второй порции коньяка. Лучше быть живым пьяницей, чем дохлым трезвенником. Ну ладно я! О чем думала опыьная бабушка Лео, позволяя Сёмке сидеть рядом со мной в этом набитом важными людьми театре? Она-то должна была знать, как тяжело приживается новое для человека чувство - восьмое. Магам-то проще, они движутся через обучение. К тому же у магов обязательно имеется природная предрасположенность. У Хромова же - только любознательность, врожденно огромная, и в довесок мой дар, внезапно накрывший и придавивший Сёмку, как целый горный обвал нового, незнакомого, не имеющего даже самых общих аналогий в сознании...
  - Прекрати меня упаивать, мне и так плохо, - шепотом прохрипел Хромов.
  - Рыбки скушай. Пирожное вот... Огурчиков...
  - Рена, головная боль бывает тихой и незаметной для окружающих, - он стал отбиваться активнее, радуя меня. - В отличие от, прости за грубость, поноса.
  Я прекратила суетиться. Даже села. Поглядела на поднос возле бутылок и попыталась сообразить, что именно Сема съел до того, как начал возражать. Он и сам, страдальчески скривившись, пытался осознать свои перспективы на вечер...
  - При должном везении... - неуверенно начала я успокаивать Хромова.
  - При должном везении тебя бы увез бы в столицу... бы секретнейший дирижабль, которым я задурил голову начпоезду, - изо всех сил стараясь сохранить трезвые интонации речи, выговорил Семен. - Ника, видимо, твоя удача не распространяется на меня. О-о, как мне плохо...
  - Сема, ты не переживай, обойдется. Удача - такая штука, к ней надо привыкнуть. Она не мотоцикл Рони, чтобы на ней кататься ради забавы. Она скорее вроде меня. Монстра-тихушница, от неё надо держаться в сторонке. И обращаться в крайней необходимости. Ты, надо полагать, смело полез рассматривать каждую детальку этой вот бешено сложной фарзы. Еще полбокальчика - или хватит?
  - Еще пять капель, и я начну подпевать твоим мамам, - жалобно предположил Семен. Вслушался в звучание последнего сказанного слова, остался им недоволен. - Ма-мам? Ма-мы? Мы...
  Пришлось поплотнее скатать кофту, устроить голову Хромова на своем плече и позволить ему немного вздремнуть. Конечно, обидно, что по моей вине он пропустил весь первый акт. Зато спал сладко, тихо. И мне не мешал немножко шуметь. Когда Роберте все хлопали, я тоже хлопала и твердила 'бис'. Шепотом, но старательно. Приятно гордиться мамой. Она у меня очень красивая и теперь уже нет сомнений: я на неё похожа. Если лет через двадцать я буду так выглядеть, пожалуй, у Хромова появится еще один повод терпеть 'монстру'. Мама, в отличие от меня нынешней, не тощая нескладеха, а настоящая изящная, легкая женщина с замечательной фигурой. А голос у неё... Ну почему мне достался этот бестолковый дар удачи вместо настоящего голоса? Петь я могу, но куда мне до моих мам! Начни я пищать в ложе, только маги и заметят потуги: им по службе положено.
  Во время антракта я исправно глядела на Зотова. Он прогарцевал по партеру взад-вперед подскакивающей и немного смешной кавалеристской походкой. Раскланялся с дамами и оскалился на франконского атташе столь зверски, что я сразу сочла наследника императорской крови неплохим человеком.
  Потом Зотов сел на свое место и удача от него окончательно отвернулась. Темнее, чем у него за спиной, места во всем городе не стало! Я порылась в мешанине нитей, перебрала варианты, опасаясь опоздать: изменения копились быстро, а удобного безопасного исхода все не было видно. Он оказался вообще один-единственный, и я едва успела его поддернуть в основное течение жизни из заводи остающегося несостоявшимся.
  Человек за спиной Зотова нечто достал вспотевшей рукой. Представляете? Вся удача - этот пот. Так мало я могу, даже смешно: нашлась тайная советница! И все же ничтожной детальки - влажности ладоней - вполне хватило. Рука соскользнула и оказалась разрезана об острую кромку. Я пискнула и задышала чаще. Не знаю, соберут ли злодею кисть даже опытные врачи-маги. Жилы срезаны, да так основательно... Мужчина согнулся пополам, пытаясь молча перетерпеть боль, пряча руку под полой черного парадного фрака и стараясь наспех и незаметно перетянуть рану платком.
  И тут я наконец толком рассмотрела отца. Прежде понимала, что он рядом и даже кивала ему, но скорее по привычке, нежели сознательно. Карл фон Гесс ловко подхватил злодея под локоть и повел прочь. Еще одна нитка натянулась и зазвенела, готовая лопнуть: прежде неактивный участник заговора попытался устранить раненного. Я зашипела от злости и развернулась всем телом, глянула назад и вверх, на балкон, невидимый взгляду из ложи, но прекрасно ощущаемый фарзой. Тот, кто пытался причинить вред, сильно переживал. Так сильно... Слишком даже. Перегорел человек. Случается.
  - Ренка, дай водички, - жалобно попросил Хромов. - Я спал, пока ты не взбрыкнула и не сбросила мою больную голову с кофты. У-у, монстра...
   Я метнулась к столику, быстро налила воды и подала Сёме. Он сидел, бережно баюкая больную голову в обеих ладонях, сложенных лодочкой и подсунутых под щеки. Кое-как выпрямился. Прокушенная губа уже припухла. Лицо землистое, серое. Хорошо хоть, кровь из носа больше не течет.
  - Спасибо. - Хромов вернул бокал и улубнулся вяло, но почти трезво. - Рена, не надо меня столь отчаянно жалеть, а себя - корить. Виноват в данном случае как раз я... Читал о том, как опасно при первом же контакте с восьмым чувством углубляться в детали. И Карл мне сто раз, наверное, повторил: сразу переключиться на малозначительное и не лезть в подробности того, что увижу. Но когда еще я снова окажусь в ложе и смогу оценить этих людей и их связи. Для страны в целом и для...
  - Ты жертва патриотизма, Сёма, - хихикнула я.
  Он прервал пояснения, нахмурился, вспоминая в точности, что сейчас сказал. Видимо, согласился с моей оценкой и тоже негромко рассмеялся. Я подкатила столик и переставила ближе к Хромову огурчики, грибочки и селедочку. Налила ему клюквенного - я по запаху сужу - морса. Взяла себе пирожное и персик.
  - Зотов выправляется, - оживился Хромов, искоса глянув в партер.
  - Ты опять за свое? В планах вечера новая потеря сознания, затем еще бокальчик коньяка и ария во втором акте на бис?
  - Прости. Голова гудит, я плохо соображаю. Рена, честное слово продажного писаки: буду глядеть только на сцену. Ух ты! Это же Марк Юнц.
  - На сцене?
  - Ника, не шуми, не хлопай крыльями, и так голова ноет. Но на будущее запомни во-он того неприметного человечка. Что-то он не нравится мне окончательно.
  - Кто такой?
  - Семенов, второй по силе маг-пси в тайной полиции, насколько я знаю. Перешел туда из магической, когда её расформировали. Юнц счел его то ли осознавшим ошибки, то ли достаточно вменяемым и понимающим, кто теперь в силе. Он ведь в покаяние верит, наш добрый ректор. Но ты этого раскаявшегося типа на всякий случай запомни. И не вздыхай, уже гляжу на сцену, как обещал.
   Я тоже смотрела на сцену. В душе такое творилось... Да соберись злодеи повторно убивать Зотова, я бы и не заметила. Роберта пела вдохновенно и я знала всей душой: мама для меня одной поет. Приехала сюда, наверняка нарушив любые мыслимые и немыслимые запреты. Вышла на сцену, первую сцену страны - без толковых репетиций, хотя я сильно подозреваю Алмазову и маму Лену в подготовке нынешнего вроде бы спонтанного чуда. Огромного, непостижимого. И все же для меня, жадной птицы - недостаточного. Я хотела поговорить с мамой. Рядом оказаться, дотронуться до руки - поверить окончательно, что она есть, настоящая, моя кровная мама, роднее некуда. Сказать ей... Не знаю, что, но мне явно следует много разного ей рассказать! Она-то поет, я слышу голос и вижу её, потому последние Сёмкины платки извожу. А ей каково? Нельзя ведь просто раскланяться и уйти со сцены, и вернуться во дворец, и снова стать вешалкой для призрачного 'платья' - облика Диваны.
  - Береника, рад приветствовать, - негромко сообщил фамильный призрак фон Гессов, являясь из портьеры и одновременно снимая шляпу. - Не гляди столь жалобно. Лео меня попросила прибыть и снабдить вас разъяснениями. Нельзя рисковать жизнью Роберты, невозможно давать врагам Ликры повод вызнать слишком многое. Сударыня Скалли уедет точно тогда и так, как запланировано. Увы... Но я готов передать ей послание.
  Призрак провел рукой в воздухе, создавая иллюзию бумаги. Жестом предложил мне написать все, что я пожелаю, и деликатно отвернулся.
  - Еще скажи, что ты теперь не видишь нас, - хмыкнула я.
  - Из вежливости не вижу, но из любопытства позже прочту текст, - уточнил Фридрих фон Гесс.
  Я отмахнулась и стала глядеть на призрачную бумагу. Что же написать? Что самое главное в кипе мыслей, которые растут у меня в сознании без всякого порядка, и копится, и давят паникой и отчаянием, и вынуждают искать сочувствия и Хромова, нащупав его ладонь?
  'Мама, наконец-то я могу тебе написать', - начала я хоть как-то. Меня Сёмка учил. Мол, не идет статья или очерк, начни с чего угодно, после лишнее выбросишь. Ведь главное - написать первые слова. И точно, дальше оказалось проще. Я писала так, словно еще еду с юга, в поезде, и рассказываю обо всем, что произошло во время долгой моей отлучки из дома.
  Хромов и Фредди-старший весьма деликатно беседовали сдавленным шепотом и не глядели в мою сторону. То есть сначала я сочла: это они именно из вежливости. И лишь потом, когда отзвучали последние ноты финала и зал принялся аплодировать и гудеть 'бис', я сообразила: Семен вполне серьезно и даже с пристрастием допрашивает привидение, ловко пользуется тем, что Фредди не способен ускользнуть, не исполнив поручения Лео. Я еще раз прочла письмо, удивляясь тому, какое оно длинное и как удобно работать с туманной бумагой: она сама скользит, скручиваясь в два подобия рулончиков выше и ниже изучаемого фрагмента. Можно поправлять слова или вычеркивать целые фразы, они пропадают и строки смыкаются новым порядком...
  - Ты сын высшего мага, последнего высшего мага рода фон Гессов, - совестил Хромов привидение. - И ты не знаешь, в чем предназначение подобных ему и мне? Как мы должны в точности работать и на что влиять?
  - Это не проектирование котлов! - возмущался в ответ Фредди-старший. - Это магия! Высшая, именно так. Сплошная душа и чистое наитие, смешанные в неизвестной мне пропорции с логикой, здравым смыслом, умением добывать и обрабатывать сведения. Это полет, слышишь? Я сказал все, что мог и знал. Больше нельзя. Я советами задам рамки, и ты окажешься ими ограничен. Нет повторений. Нет формул и нет чертежей. Фарза меняется ежесекундно, мир становится иным, время течет невозвратной рекой. А ты ждешь помощи и подсказки от старого, пропитанного пылью привидения. Стыдно! Да меня первокурсники не всякий год боятся...
  Фредди поник и развел руками. Я хихикнула. Хромов сдался и задумался. То, что каждую осень Фредди по-новому пугает учеников высшего колледжа, известно всей столице. Репутация привидения жестоко пострадает, если образ будет сочтен несвежим или нестрашным...
  - На аэроплане ты еще не прилетал? - предложил Хромов.
  - Технично, поддерживает общую мысль о важности нового отделения инженерной магии, - Фредди подкрутил ус. - Надо поработать в указанном направлении, спасибо за подсказку.
  - И ответное одолжение, - не унялся хваткий Хромов.
  - Мое молчание и есть одолжение, - буркнул Фредди. Смял в призрачной руке свиток туманной бумаги, сунул за пазуху. - Позвольте откланяться. Ренка, не вздыхай. Мне нравится состоять при почтовом деле. Я доставлю ответ. Жди.
  Он сгинул. Я с тоской проводила взглядом маму, последний раз поклонившуюся залу и шагнувшую назад, за кулисы...
  - Береника, Семен, бегом, - Петров приоткрыл дверь и поманил нас. - И всю свою удачу задействуйте. Чтобы невидимками в машину, ясно? Пока зал гудит и на сцену направленно все внимание, да скорее же.
  Я вцепилась в руку Семена. Невидимками - это просто и понятно, чего уж там. Вот фарза, в ней всегда найдется хоть одна светлая путеводная ниточка для меня. Надо лишь очень точно и весьма хладнокровно выбирать искомое и проверять, и не допускать ошибок или колебаний. Тем более рядом Сёма, маг пусть и высший, как зовут спутников птиц удачи, но - неопытный, и к тому же не особенно трезвый. Его следует направлять и поддерживать.
  Пройдя служебными коридорами и никого не встретив, мы сбежали по ступеням и нырнули в темный прохладный салон 'Фаэтона'. Петров сел пассажиром. Водитель - надо думать, тоже маг - немедленно тронул машину с места, и 'Фаэтон' покатил по улице ровно, без спешки. Сразу свернул в переулки, подальше от шума и суеты театра.
  
  И вот я сижу в салоне, под охраной двух обычных магов и третьего уникального высшего, изредка икающего и виновато пожимающего плечами. Я еду домой, в особняк фон Гессов, к маме Лене. Еду по городу, который неплохо знаю. Увы, не узнаю в нем ничего, словно ночь вылила на столицу ведро черной краски, полностью удалившее прежний город - Белогорск моего беззаботного детства. И сейчас рисует едва различимыми оттенками темного - новый. Взрослый. В нем театр не на сцене творится, а в партере. В нем злодеи и порядочные люди неотличимы: они одинаково ловко врут, умалчивают, ошибаются, предают в мелочах и ругаются по пустякам. У всех есть убеждения и заблуждения, всем нужна удача и каждый полагает свою - светлой... Что же делать мне? Как выбирать и можно ли в принципе - выбирать? Кто мне дал такое страшное и непосильное право: к одним повернуться спиной, а другим улыбнуться, предоставляя преимущества? И как не ошибиться мне? Как, если удача утратила знак с тех пор, как я вижу не облако её, не тени и свет, не узор и рисунок - а фарзу целиком...
  - Сема, зачем тебе весь этот кошмар? - пожалела я Хромова.
  - Чтобы написать интересные мемуары в старости, - совершенно серьезным тоном сообщил журналист. - Сказками проходимца Карла Фридриха зачитываются, чем я хуже?
  - Не бросай меня.
  - Ты моя крылатая Ника, - улыбнулся Хромов. И тотчас вздрогнул, резко оборачиваясь и вглядываясь в темноту переулка. - Подсветите!
  Петров мгновенно зажег синеватое пламя во всех уличных фонарях - и я удивилась: а почему прежде не было ни единого огонька? Даже странно... Еще мне почудился темный плащ, мелькнувший вдали. Впрочем, это всего лишь ветер. Летний, теплый, ночной. Он крутил на углу шуршащий вальс для дюжины упавших до срока листьев.
  - Показалось, - буркнул Петров.
  Я поняла: не одной мне стало на миг неуютно. Словно зима заглянула в прорубь черного неба, расплескав и распугав льдинки снежинок-звезд. Впрочем, над большим городом небо блеклое, и талые призрачные звезды в нем едва заметны.
  - Показалось, - согласился Хромов, откинулся на подушки и прикрыл веки. - Доберемся домой, и я отосплюсь. Под охраной Карла спокойно, как нигде более.
  
  
  9 августа, Белогорск, Ликра
  Иногда и первый министр может позволить себе работать дома. Сюда проведены телеграф и телефон. Курьеры из дворца добираются в двадцать минут, большая зала при библиотеке позволяет собирать совещания. А соседство с особняком фон Гессов делает дом практически неприступным для любых злодеев. Ничтожна вероятность того, что при любом уровне проработки плана получится увернуться от внимания магов охраны, не быть замеченными деканом магического колледжа Карлом фон Гесс, входящим в тройку сильнейших и опытнейших магов страны... Но если чудо произойдет, его уничтожит Фредди-страший. Фамильное привидение - уникальный сторож: неподкупный, не нуждающийся в сне и отдыхе, не ограниченный людскими слабостями. Ему и ночь не темна, и стены - прозрачны и проницаемы.
  Все это - замечательно. Есть повод не беспокоиться за семью. Даже после трех последовавших с начала весны одно за одним покушений. И столь настораживающий счет ведь идет только по состоявшимся, не предотвращенным еще на этапе подготовки, хотя тайная полиция Ликры по праву считается едва ли не лучшей в Старом Свете. Тем более теперь, когда господин Корш завершил её реформу и налаживает систему внутреннего контроля за своими же людьми. Особенно - магами.
  Всякому известно, что роль магов в шпионаже и терроре пассивна. Любое заклинание или предмет с особыми, заданными стихийщиком или пси, свойствами при должной обработке рано или поздно выдадут почерк и след личности создавшего их мага. Число наделенных талантом и прошедших обучение невелико, все они на учете, слепок личности и 'магический почерк' каждого известны и хранятся в архиве... Нет, маги работают иначе. Они передают сведения без телеграфа и телефона. Они копируют тайные документы, маскируют присутствие нужных нанимателям людей там, где их не должны видеть ненужные. Наконец, маги составляют костяк систем личной охраны. Мало какое оружие способно сравниться в эффективности - точности, мощности и избирательности - с боевым стихийщиком приличного уровня. Неприметным к тому же, что для охранника весьма ценно.
  Платон Потапович глянул на тщедушного сутулого старичка, клюющего носом в сладкой послеполуденной дреме. Там, за окном - сад, и мало кто знает, отчего прижился на доходном месте садовника Пеньковых человек нерадивый, подслеповатый, склонный допускать цветение крапивы и случайно губить сортовые розы. В шестьдесят восемь нетрудно слыть чудаком и сонным лентяем. Это молодому человеку щуриться и прикрывать глаза - странно, вмиг заподозрят поисковика. Хотя садовник лишь по дополнительной специализации таков, его основная стихия - огонь, вспомогательная - вода, столь гремучую смесь только Марк Юнц и решается культивировать в учениках. И начал опыты с этого - своего студенческого приятеля. Человека опытного, ценного, но утомленного охраной дворца с его пылью и скукой, зато весьма счастливого на новом месте: он постоянно на свежем воздухе. К тому же разнообразит досуг, посещая бибилиотеку, изучая садоводство или помогая в автомастерской фон Гессов. Даже завел с недавних пор двух учеников: цыгана Макара наставляет в инженерном деле, а Александра, младшего из магов семьи фон Гесс - в работе со стихиями. Но главная страсть старого мага - дрессировка собак. Доберманы стали для садовника настоящей радостью, ведь служат не за страх и не во имя подачек, любят не по приказу, а всей душой.
  Садовник и теперь сидел на складной скамеечке у самой калитки, рядом в траве лежали Саня и Ромка, видны лишь зеленые голые пятки обоих пацанов. Зато псы - вон, замерли, дрожа обрубками хвостов. Ждут распоряжений.
  Потапыч усмехнулся, нехотя отворачиваясь от окна и с долей отвращения рассматривая толстую папку с бумагами. Посольские дела. Ложь, полуправда, тонкие намеки и изящные предположения, не дающие настоящего понимания и главной правды. Старый Свет неспокоен, зреет в его недрах гнойник... Но где и когда он явно вскроется? И как понять, для чьей пользы делаются намеки? Вон, посол в Аттике жалуется на Новый Свет: верфи загружены в его пользу, а зачем вдруг понадобились корабли? Торговля-то второй год усыхает, ей всякая неопределенность - во вред. Или военный советник из Франконии пишет сплошными недомолвками, но так часто упоминает 'трудную осень', что на душе темнеет.
  У входа зажужжал звонок. Потапыч глянул в окно: садовник по-прежнему кормил доберманов и в сторону парадного даже не покосился. Угрозы никакой. И прибывший - не из дворца...
  Слуга заглянул в залу, вопросительно покосился на Фредерику - можно ли беспокоить Самого? Та чуть заметно сузила веки, давая разрешение. Минутой позже поднос с визиткой оказался у подлокотника кресла хозяина дома.
  Платон Потапович прочел имя и задумчиво кивнул, соглашаясь принять гостя, не самого желанного и даже - нежданного. Фредерика, разбирающая свои бумаги на большом столе, выругалась на арьянском: она предпочитала именно этот язык для выражения отрицательных эмоций.
  - Фредди, ты сегодня мрачна, - возмутился Потапыч. - Я дома, и без всех своих советников. Просители не стоят перед особняком в три ряда, наш Ромка еще никому не продал мою шубу, не сбежал в табор и не приволок к нам в парк танцующего мишку. Что же не так?
  - От большого призрачного ума Дивана распорядилась пустить в открытую продажу паи завода, - скривилась Фредди, зло, сто стуком, выставляя на стол огромную коробку. - Кто меня дернул за язык, это и маги не скажут. Но я сама объявила открытый выбор названия для модели сперва среди пайщиков, а после и более общий.
  - Все газеты писали о твоей щедрости, - с явной насмешкой хмыкнул Потапыч. - А я сразу сказал: дурь бабья безмерна. Но ты в ответ ругалась точно так, как только что. С изрядной изобретательностью. Ежели еще ответов подождать, автомобиль в производство можно и не запускать, арьянцы утянут все, что есть смысл воровать. Не они, так эти ловкачи новосветские. Нельзя ничего толкового придумать всем миром, но ты желала создать машине известность и заводу - репутацию. Ты преуспела, теперь расхлебывай эту вонючую коричневую удачу самой большой ложкой.
  Фредерика перестала копаться в коробке и недоуменно глянула на мужа. Обернулась к дверям зала, увидела Надю - приемную дочь. Рассмеялась, наконец-то сообразив, почему Большой Мих не изволит применять более прямые и удобные названия для бабьей глупости...
  - Надюшка, - улыбнулся Потапыч, прошел через зал и подхватил дочь на руки. - Помоги мамке. Она вишь - дурное дело учудила. У неё полон ящик ответов и ни одного, полагаю, годного. Я ж просматривал. Наш народец как только машину не желает назвать. То ли подначку копит, то ли и впрямь без ума пишет. 'Золотая рыбка', 'Гореслав', 'Тройка', и даже 'Пряник'... ну как эдакое продавать? Да еще иноземцам. Пойди и так сделай: закрой глаза и вытяни мамке удачную бумажку.
  - Пап, так никакой во мне нет удачи особенной, - сообщила Надя то, что знали все маги, проверявшие способности девочки.
  - Надюха, ты папу слушай, - засмеялся Потапыч, воодушевляясь. - Иди и тяни. Потому как на всю коробку нет ни единого годного названия. И вся удача наша в том, чтоб мамке это в один день доказать. Иначе Фредди себя изведет, по сто раз перебирая глупости и сомневаясь. Да сверх того ругательные слова она столь яростно шипит, мне во всяком мнится магия. Икает народец, ох как изрядно икает, если моя Фредди разозлится.
  Надя кивнула, подошла к коробке, встала на цыпочки, поводила рукой в шуршащем ворохе бумаг: писем, телеграмм, записок, переданных секретарем. Фредерика выпрямилась, потерла поясницу, прошла к креслу и наконец-то глянула на имя гостя, уже наверняка ожидающего мужа в кабинете. Недовольно поморщилась, признавая день не самым удачным. Надя между тем закончила щупать листки и уверенно вытянула один. Все еще жмурясь и не подглядывая - её ведь попросили о важном - передала отцу.
  - 'Жар-птица', - прочел Потапыч. Расхохотался. - Фредди, это явно лучшее, что есть в коробке, Надюха молодец. Сожги прочие бумажки и решай хоть с Мари, хоть с пройдохой Макаром, хоть вон с садовником фон Гессовским и нашим заодно: годится ли название.
  - Да, выбрали, - задумалась Фредди, опасливо глядя на листок.
  - Хорошее имя, гордое, звучное, - сохраняя на лице серьезность, кивнул Потапыч. Поправил костюм, убрал деловые бумаги в портфель, звонко щелкнул замочком. И добавил ровным тоном: - Сокращенно для первой модели, значит, получится ЖП-1. Самое оно. Точнее некуда, в сем имени критически накоплен и ловко упакован весь смысл выбора великим вече, иначе именуемым - базарная толпа.
  - Платон! - почти всхлипнула Фредди, махнула рукой вслед мужу и рассмеялась.
   Потапыч не обернулся. Он уже шагал по коридору, стараясь сохранить в душе остатки мирного домашнего настроения. Ведь даже первый министр должен иметь право на отдых. Хоть иногда, изредка. Правда, стремясь к отдыху, не следовало закладывать две новых магистрали железных дорог в ближний план. И затевать большую земельную реформу вряд ли стоило, а тем более надлежало ничуть не слушать Мари с её суфражистскими идеями всеобщего образования. Вдобавок план электрификации привел в бешенство всех магов, поскольку грозил сокращением полезности бытовых заклинаний и государственных заказов на освещение, передачу сообщений и иные услуги. С недавних пор слово 'телефон' у стихийщиков стало едва ли не ругательным.
  Даже Юнц изрядно зол, хотя и признает: легкий заработок привел к деградации магической науки, сокращению объемов и качества теоретических и перспективных изысканий. Маги давно сделались нахлебниками, все знали и молча принимали, как данность, пока не явился Платон Пеньков, задумавший устроить большую пользу для страны. Куда как удобнее было бы довольствоваться всего лишь немалой выгодой от места первого министра - для себя лично. Ему, видите ли, интересно ломать и крушить. Его не зря еще в железнодорожном ведомстве прозвали Большим Михом. Лет двадцать назад арьянцы бы в лицо рассмеялись тому, кто осмелился бы оспорить их лидерство в котловом деле. Что скажут еще два десятка лет спустя...
  Потапыч тяжело повел плечами и вздохнул с рычанием. Надо дожить, чтобы услышать. А это непросто. Каждая перемена - это новый враг. И не один! Каждая неудача - радость кому-то, но всякий успех и того хуже, он почти преступление, успех - слишком уж многим неродной, следовательно, именуемый неудачей. Дело первого министра велико, оно половине столицы спать не дает, разжигает нешуточную зависть. Взять хоть нынешнего неурочного гостя. Когда двадцать лет назад затевалась еще предшественником Миха, прежним министром, реформа на железных дорогах, нынешний гость был той реформе рад. Да и Платону, еще не прикипевшему душой к главному делу жизни, Соболев доводился первым другом, опорой и деловым компаньоном. Надежнейшим. Наилучшим. Несомненным... Да, чудил лихо и порой - люто, но кто по молодости не грешит, тот просто родился стариком! Так говорил сам Потапыч, выслушивая осторожные советы приятелей присмотреться ко Льву повнимательнее.
  - Чего мне не хватало после нашей грызни и разладу окончательного, Лева, так это - дымного духу, - по мере сил мирно буркнул Потапыч, распахивая дверь кабинета и ныряя в голубоватое облако запаха дорогих новосветских сигар.
  - На дым покуда деньжат не жаль, - усмехнулся бывший друг Соболев. - Не хватало сигарного запаха, так позвал бы меня да со мной и обговорил дела. Но ты ж заматерел, ты ж удачу за хвост уловил и благодеяний старых друзей не помнишь...
  - Это ты что брякнул, грива облезлая? - без особой злости рыкнул Потапыч, рухнул на диван и уставился на Льва весьма недружелюбно. - В долговую тюрьму меня твоими благодеяниями упекли по молодости, помню. Жене моей первой о загулах моих тож не чужие благодетели рассказывали, и это помню. Я, Лёвушка, ничуть на память не жалуюсь. Ежели сомневаешься, могу кому след предложить наше прошлое встряхнуть от пыли и учесть долги наново. Только затем ли пришел? Ох, не зли меня, Лева. Сидишь на своих рельсах, монополию на производство захапав, и нового видеть не желаешь. А потом и это мне в упрек поставишь, когда я броню у франконцев куплю. Твоя-то, угорской выделки, хуже картона. Отчеты читал? Или все недосуг, опять бабы новые, а мысли старые?
  Соболев неторопливо осмотрел тлеющую сигару, выдохнул дым колечком и проследил, как оно растворяется, теряет форму. Немного успокоился и покосился на бывшего компаньона.
  - Бабы - они и есть бабы, чего в них нового? Долги и того скучнее. Денег хочешь - а подавись, отдам. Может, и был должок, пустяшный. Не в деньгах дело. И не тебе, Мих, попрекать меня неблагодарностью. Восемнадцать лет назад ты ограбил меня. Все. Точка. Из долговой ямы вылез, я сперва и не понял, как... Я тогда добрее был. Моложе. Глупее. Пять сыновей и девок без счета, да я не знал, как деньги делить. Но ты все отнял. Все! Удачу мою прибрал и черный глаз на дело мое пустил.
  - Ты святой водичкой покропи головку, Лева, - участливо посоветовал Потапыч. - Мозги поостынут. Какой глаз? Какая, к чертям лохматым, удача? Пить надо меньше, детей до воровства и разбоя не допускать. А коль попались, не выгораживать так, что весь уезд берет изумление, в безъязыкость переходящее.
  Тишина повисла надолго, синий дым плыл в ней и скручивался волнами раздражения, ткал узоры прошлого, знакомые обоим и призрачные, канувшие в небытие. Потапыч вспоминал молодость. Себя, склонного рычать и бахвалиться силой. Похваляться дружбой с Соболевым, уже тогда - купцом первой гильдии, единственным наследником семейного достояния, столь великого, что Угорский уезд порой именовали Соболевским. 'Ты лев, я медведь, вдвоем всю страну сомнем, под себя подтянем да поделим', - кричал по пьяни Потапыч, которого тогда еще не звали 'Сам' и 'Большой'... А Лев - стараниями предков и отчасти своими усилиями - уже был стальным императором, пушным князем и бароном в лесопоставках. Достиг бы и большего. Но пил без меры и разбойничал так, что вместо развития тратил средства на подкуп столичных дознавателей, то и дело присылаемых разбирать жалобы и доносы. Однако - все в прошлом... И к чему ворошить его?
  - Кедровой настоечки не желаешь? - мирно предложил Потапыч. - Лева, ежели ты с чем пришел, так уж не молчи. Не вижу в попреках соли настоящей, один дым. Только сигарам ты верен, все те же, новосветские. Вишневая отдушка... Иное из прошлого ты насковзь предал и пропил.
  - Я все сказал, - ровно и негромко отозвался Соболев. - Верни мне то, что отнял. Мою семью и мою удачу. Я не прошу невозможного: сыновей воскресить, по черной невезучести сгинувших. Но что взял не по совести - возверни. Только помня прежнее я и пришел сам сказать это. И знай твердо: не отдашь - своей семьи лишишься. Денег-то у меня хватит и без везения, чтоб твоих в дальний путь собрать.
  Потапыч снова помолчал, сходил к шкафу и добыл настойку. Выставил на столик, набулькал себе в хрустальную рюмку и без спешки выпил. Подышал, посопел и снова глянул на бывшего друга.
  - Лева, я вижу, что тебе очень плохо, но я совсем не понимаю сказанного. Мы должны разобраться. Иначе я тебя просто пристрелю, как бешеных стреляют. Моя семья - святое. Не тронь. И думать о том не моги. Не рычи, сказывай толком и внятно: что ты зовешь удачей и в чем твоя утрата? Словами объясняй, без намеков. И без этого 'ты сам знаешь'. Не знаю. Но хочу понять, покуда еще не озверел от намеков гнуснейшего свойства.
  Соболев кивнул, вроде бы даже охотно и без усилия начал говорить. Снова о давнем. Как он гулял и как портил баб, как весь уезд его боялся и как в городах иной раз отменяли балы, заслышав о приезде Льва. Как воровал он девиц и потом бросал, заткнув рот родне угрозами и деньгами. И как из лесу с охоты приволок северянку, год с ней жил, пока не сбежала.
  - Все твердили, что я помешался, - морщась и кроша сигару, вспоминал Соболев. - Законная жена - не нашей веры. Захотела, чтобы шаман обряд совершал, и я приволок ей шамана. Пожелала как дома жить - я ей чум посреди залы выстроил и лаек развел. Чего ей не хватало? Пить запретила - не пил. Пальцем не тронул, пылинки сдувал... Волосы у неё лесом пахли. Я сигары не курил, чтобы...
  Рука смахнула табачный сор на пол, Соболев добыл новую сигару, срезал кончик и раскурил. Молча и зло загасил, снова взялся ломать.
  - Лева, так я же всех поднял на ноги, мои искали её, как и твои, - возмутился Потапыч.
  - Суетился ты знатно, я даже не усомнился, - прищурился Соболев. - Утешал меня и того усерднее. Один ты и верил, что я не с тем Рату ищу, чтобы за побег ей отомстить. Она была такая вот маленькая, как у них язык повернулся сказать, что я её удавил?
  - Довел уж точно - ты, - буркнул Потапыч, сходил за второй рюмкой и налил в обе. - Насильно мил не бывает никто, я тебе твердил: отпусти добром, сама вернется.
  - Мне следовало внимательнее слушать не слова, а тон, - совсем тихо отметил Лев, не замечая налитой водки. - Я полагал, никто не знал, что жена моя в тягости. Лишь недавно разобрался. Ты её смутил обещаниями помощи, ты же людей снарядил на похищение. И дитё прибрал.
  Потапыч хотел что-то сказать, но Соболев резко выдернул из нагрудного кармана футляр с сигарами, добыл из него бумагу и бросил на стол, как последний факт обвинения - неоспоримый. Хозяин дома неторопливо нащупал улику, перевернул и долго рассматривал, хмурясь и пожимая плечами. Собственно, только теперь и заметил: Береника фон Гесс чем-то вполне отчетливо и внятно напоминает ту сумасшедшую, нездоровую, мучительную и навязчивую любовь Соболева... Фотокарточка была явно добыта в одной из газет, куда подобные доставили из ведомства Корша, отобрав самые невыгодные для изучения, делающие лицо незапоминающимся. И вот - получили нежданный итог вполне правильной и грамотной работы. Богатейшего на целую страну 'отца', если учесть состояние, земли и заводы...
  - Лев, Беренике восемнадцать с небольшим, она старше, чем могла бы быть твоя дочь, - почти виновато выдавил Потапыч. - Понимаешь? И нашел её не я. Скорее уж так: я её чуть не угробил.
  - У тебя еще много иных способов оградить себя от виновности, - отмахнулся Соболев.
  - Лев, я не желаю проверять, как далеко ты способен зайти в безумии, - забеспокоился Потапыч. - Ты до сих пор помнишь ту северянку. И тебе нужна её дочь, непременно живая. Это я понимаю. Три сына погибли из-за разбоя, четвертый спился и на человека мало похож. Пятого бабы наградили тем, от чего ты, черт ловкий, увернулся, хоть и куролесишь по сей день без меры... Лева, я вижу только один способ все разрешить. Фредди!
  На сей раз Большой Мих взревел в полную силу легких. Дом ненадолго притих, затем по коридору простучали каблучки. Фредерика распахнула дверь и возмущенно охнула, пытаясь прогнать синее облако дыма, прущее из кабинета. Пробежала к окну, распахнула его и села на подоконник, отмахиваясь от клубов дыма и глядя на мужа.
  - Фредди, ты Леву знаешь?
  - Я с дерьмом не общаюсь, - ровным, исключительно безразличным тоном сообщила Фредерика. - Если я прошу о помощи старого друга семьи, оставшись без средств и имея на руках умирающего сына, я прошу один раз. И забываю, как звали.
  - Меня не было дома, - Соболев дрогнул и, кажется, в первый раз за разговор утратил позу и уверенность обличителя. - Баронесса, вам следовало просто подождать или... Или счесть меня дерьмом. Вы всегда отличались излишней прямотой суждений. Я тогда не знал о ваших бедах всего, и мне было лестно вас держать в приемной. Вы мне отказали, я подобного не терплю. Вы в меня стреляли!
  - Фредди? - поразился Потапыч.
  - Размечтался, я стреляла в муху на стенке, - процедила Фредерика. - Мих, давно это приключилось, я тогда еще была преизрядная фифа, сестра мага удачи и настоящая суфражистка. Я ненавидела мужчин и очень хотела хоть кого пристрелить, раз папаша моего Рони успел сбежать живым.
  - То есть муха на стене был - мух, - уточнил Потапыч с пониманием. - Ага... Фредди, ты мне вечером расскажешь, как отличать мужиков мушиных. Постреляем вдвоем... Чего они, гады, вьются возле моей жены? А пока что добудь мне Ренку. Сей вонючка твердит, будто бы приходится ей отцом. И он угробит массу людей, доказывая самому себе подобный бред, я его знаю. Надо обезопасить Беренику от зверской любви. Только уж изволь ей не сообщать ничего. Просто доставь.
  Фредерика взяла фотографию, некоторое время изучала. Наконец, кивнула и ушла. Соболев помялся, косясь на водку и сомневаясь. Пить в доме врага - Потапыч видел отчетливо - бывший друг не желал. Признавать саму возможность собственной ошибки, как и много раз прежде, не желал вдвойне. Сидеть и страдать молча - не мог...
  - Ты всегда был везучим подлецом, медведь. Я баб воровал, а к тебе они сами бежали. Я...
  - Дураком остался до сих пор. Мстительным дураком, каких еще поискать, - возмутился Потапыч. - Ну ладно мне гадить, но ты ведь и Фредди во враги записал, и Ромку моего, и Надюшку! А ну иди вон из дома. В садике желчью обтекай.
  - Пока что ты в виноватых ходишь, - уперся Соболев, добыл очередную сигару и начал её старательно рассматривать, примеряясь поточнее срезать кончик. - Сходство сам признал. Моя дочь. Я вчера как увидел на сцене эту Скалли, так и лишился ума. Вполовину не так хороша, как моя Рату. Но голос... И волосы. Я вспомнил, прямо в пальцах ощутил, как они текут, смоляные, гладкие, длинные. Мне вовсе худо сделалось. Ночь не спал, до края дошел и решил уж напрямик тебя уличить. Тоже.
  Потапыч нахмурился, принимая к сведению оговорку 'тоже' и начиная обдумывать, что мог Лев Карпович помимо сказанного натворить при его деньгах и норове. Мысли плыли в голову одна другой чернее и страшнее.
  Чуть посветлело в сознании лишь с появлением Береники, сопровождаемой Хромовым и отцом - Карлом фон Гессом.
  - Есть у тебя вещь Рату? - выбрал способ доказательства Потапыч. - Лев, не молчи, тебя спрашиваю.
  Соболев без единого слова снял с шеи цепочку, открыл массивный медальон и вытряхнул на руку прядь волос и бусину. Зыркнул особенно злобно: вдруг сочтут сентиментальным, худшего-то ругательства и позора на свете нет... От размышлений Соболева отвлекло новое дело: он взялся внимательно, неотступно всматриваться в лицо Береники, морщась и явно находя меньшее сходство, нежели хотел бы.
  - Карл, что скажешь о человеке, коему принадлежало это до того, как ко Льву попало? - буркнул Потапыч, указав на волосы и бусину. - Ренка, и ты не молчи.
  - Так я и начну, - кивнула Береника. - Сложный вопрос. Волосы одного человека, бусина того же. А мысли на них навиты, удачей перетянуты - о другом. Я вижу, потому что именно удачу и двоит. Для волос и бусины она мертва, для мыслей - жива. Непонятно. Не встречала ничего похожего. Я не пси, я мыслей не наблюдаю, но здесь все отчетливо. Реальное мертво, вымысел - жив...
  Карл фон Гесс задумчиво изогнул бровь, провел рукой над вещами, повторил движение. Помолчал, затем шепнул без звука, одними губами, несколько слов. Покосился на Соболева.
  - Хорошо бы другую вещь того же человека. Дареную. Или для неё заготовленную, свою.
  Лев так же молча порылся во внутреннем кармане костюма, добыл бумажник, нехотя вынул из тайного отделения плоский узорчик, сплетенный из синих, красных и белых ниток, старый, потертый. Положил на стол и жестом предложил не трогать. Барон кивнул, разместил ладонь над узором и довольно долго сидел и слушал то, что неведомо обладателям пяти чувств.
  - Тут представлены вещи двух разных людей, - сообщил он наконец. - Бусина и волосы принадлежат женщине давно мертвой, смерть была насильственная. Проще говоря, убили её. Полагаю, из ружья, но точно не скажу, я хоть и читаю курс теории магам-дознавателям, но практики и опыта у меня маловато. Теперь узор. Он изготовлен женщиной, которая до сих пор жива. Что еще надо сказать?
  - Как жива? - охрип Соболев, теряя всякий интерес к Беренике, Потапычу и идее мести в целом. - Я нанял дюжину магов для её поиска! Мне принес эти вещи маг-пси наивысшего уровня, магистр, как вы зовете таких! Я еще троим независимо оплатил изучение и выводы. Мне что, лгали все? Моя жена мертва. Я долго не верил, но это доказано и точка. И все!
  - Лгал только тот, кто принес вещи, для того и подменил их, возвращая, прочих вы спрашивали о жизни или смерти особы, которой принадлежат вещи. И они давали честный ответ на ложный вопрос, - не обращая внимания на угрозу в тоне Соболева, ответил барон фон Гесс. - Я не люблю строить рассуждения на пустом месте. Но мне подумалось: а вдруг некто прикинул, как может обогатиться, заполучив доступ к наследству семьи Соболевых? Выжидать следовало бы долго, но куш весьма велик. Правда, имелись иные претенденты.
  - Их убрали, - Соболев скривился и тряхнул головой, раскрошив очередную сигару. - Я снарядил погоню, я заплатил ему пятьдесят тысяч - и что? Мне теперь верить, будто на мои же деньги он моих же мальчиков... Нет, невозможно.
  - Я тебе точно не наследник, - отмахнулся Потапыч. - Хоть это наверняка, уже облегчение. Карл, если она жива, что в таком неожиданном случае посильно сверх сказанного установить? Ты маг первейший, так потрудись, изволь. Вишь - Лева из порток выпрыгивает. Он сейчас тебе пятьдесят тысяч пообещает и заодно страшную смерть, то и другое разом, обычное для него дело.
  Береника прошла вдоль шкафов, рассматривая книги. Достала огромный, в роскошном кожаном переплете, сборник карт Ликры. Соболев кивнул, сам смахнул со стола труху от сигар, убрал водку и рюмки. Сам сунул узорчик в руку мага и виновато пожал плечами, кое-как удерживая на языке все угрозы и обещания. Карл жестом подозвал Беренику, Хромова. Принялся листать страницы, советуясь о непонятном - вроде бы играя в детскую забаву 'тепло-холодно'...
  - Белолесский уезд, - сообщил он наконец, выбрав лист. - Хорошее место для долгой игры в прятки. К северу от дальней дуги железной дороги нет делового леса, болот много, поселений никаких до самого побережья, только кочевья. Опять же, граница такова, что маги её и не стерегут, не от кого, море-то все наше и льды в нем - единственное известное нам богатство.
  - Рату из северного народа, - нехотя признал логику Соболев. - На юге её и не спрятать, внешность приметная. А там... Да не томи, я за себя не отвечаю.
  - Я ощущаю отклик здесь, - нахмурился Карл, примеряясь и ногтем, крест накрест, ставя метку. - Километров пятьсот от радиального магистрального пути, разделяющего Белолесский и Краснохолмский уезды. Чуть к северу от третьей дуги-связки северного пути и северо-восточного, ограничивающего Угорский уезд. Рена, что скажешь? Удача стала изменчива, я не улавливаю деталей.
  - Фарза активизировалась, - Хромов отозвался вместо Береники. - Карл, простите меня, это, возможно, я начудил. Вчера еще заметил один неприятный узел и попытался его распутать. Но не справился, едва сам выжил. Зато удачу так всколыхнуло, глянуть боязно.
  - Семка, ты справился, - гордо улыбнулась Береника. - Просто любой старый узел неизбежно при ослаблении затяжки дает всплеск активности, мне так представляется. Тут, в столице, копятся большие изменения, но без спешки. Там, вдали, все на одной нитке висело и как она лопнула, начался настоящий кромешный кошмар... Погоди, я еще потрогаю-подергаю-погляжу.
  Береника села, шаря пальцами по карте и то и дело натыкаясь на метку от ногтя Карла. Виновато повела руками, глянула на Соболева.
  - Быстрые перемены. Жизнь тех, о ком было спрошено, почти иссякла. Опять случай срезанной розы. Сема, я тебе объясняла. Это восстановимо лишь чудом, но мы далековато для любой магии. Одарить удачей могу, да только там рядом - маги. Для всякой удачи, даже самой уникальной, требуется основа. Канва, годные обстоятельства. А там реденькая окраина тайги, почти тундра, я помню Белолесский уезд, ремпоездом много раз восстанавливали путь, я почти вижу нужное нам место... Болота, ровно и пусто, видно все на много километров, не укрыться.
  - Но зацепка есть, - упрямо возразил Хромов. - Небольшая. Как раз с рельсами она связана. Точнее не скажу.
  - Выручите её, озолочу, - жалобно попросил Соболев, теряя самообладание.
  - Куда уж точнее, - выдохнул Потапыч, не замечая сказанного бывшим другом и глядя на карту. - Главное ты, Сёма, уже сказал. На мысль навел.
  Потапыч прошел к рабочему столу, уселся в кресло и подтянул ближе телефон. Покрутил ручку, бережно поднял трубку: общение с находящимися вдали без магии он полагал великим и непостижимым чудом.
  - Прохор, сию минуту выясни, где мой личный поднадзорный джинн. Если их начпоезда на ключе и треплется, держите его на линии. Корней склонен к длинным обстоятельным беседам, нам это сегодня, возможно, окажется на руку. И еще. Мне нужна Лео. Срочно, на эту линию.
  Первый министр опустил трубку и некоторое время с обожанием рассматривал телефон: фарфоровый, в черной краске с золотой росписью. Изделие небольшого заводика приятеля Фредди, производящего в основном посуду, но в последнее время предлагающего и новые перспективные товары. Из фарфора и золота, слоновой кости и корня ореха телефоны делали штучно, на заказ, в двух небольших комнатках при правлении завода. Зато рядом уже строили цех для производства более обычных, дешевых и доступных аппаратов.
  Колокольчик возле трубки звякнул. Фарфоровый телефон содержал изрядную порцию магии: создавал пять разных звуков оповещения, в зависимости от важности звонка. И имел защиту от прослушивания, настроенную самим Карлом фон Гессом, позаботившимся и о неразбиваемости хрупкого корпуса.
  - Лео? Да, срочно. Одолжи 'Орла', никуда ведь наша правительница не собирается в ближайшее время, - вкрадчиво предложил Потапыч, снова поднимая трубку с рычага двумя пальцами. - И своего приятеля Лоиса высылай. Дознаватель мне надобен, наилучший пси. Тут кое-кто будет в грехах каяться. Пока он не надумал, но это уж мое дело. Немедленно. Нет, еще скорее, если возможно. Жду.
  Потапыч оглянулся на бывшего друга. Оскалился совсем по-медвежьи, мешая улыбку с угрозой.
  - Лева, отсюда до места три дня на поезде, скором. Два без малого - моим личным составом. И примерно двенадцать часов - дворцовым дирижаблем с магами-трассерами. Я уже устроил тебе полет. Но это обойдется дорого, Лева.
  - Сколько? - оживился Соболев.
  - Лоис тебя выпотрошит до костей. Все скажешь: с кем трепался о моей семье, кому жаловался на беды с рецептурой брони. Кого покупал и что еще вытворял. Все, понял ли? Он весьма толковый пси, лгать даже не пробуй.
  - А если мы не успеем и она погибнет?
  - А если ты, вонючка, уже успел, и мою Фредди прямо теперь норовят угробить? - тон в тон уточнил Потапыч, глядя на бывшего друга без малейшей приязни. - Не торгуйся. Ты шкурник, я - первый министр.
  - Ну да, каторга по мне плачет, - так же ровно отметил Соболев. - Твоим автомобилям нужна сталь, решил мои заводы...
  - Да не нужны мне твои заводы! - терпение Потапыча иссякло, он встал, навис над Соболевым и заревел в полный голос. - И ты мне не надобен, мух навозный. И воры твои - управляющие на интересны, свои вот где сидят!
  Потапыч опустился в кресло и погладил телефон, успокаивая вздрогнувший колокольчик. Повел плечами, прокашлялся. Виновато покосился на Беренику.
  - Правду желаю знать. Может ты, Лев щипанный, на Арью уже работаешь или Ганзе предан. Ты ж дурак, ты как месть удумаешь, на оба глаза слепнешь, тобой всякий умник может крутить без усилий. Так что расскажешь все. Тебе в пользу будет. Хоть сам вспомнишь, что натворил и сколько золота извел на дурость. Глядишь, здоровая жадность проснется. Ясно? Лева, я жду.
  Соболев нахохлился и отвернулся к окну, мрачнея и скучнея. Покосился на Беренику, на карту с отметкой.
  - Хорошо, я подумаю.
  - Лева, я не приказчик в лавке. И предлагаю не побрякушки для забавы.
  - Слово, - нехотя процедил Соболев. Тяжело вздохнул. - Зачем я соблюдаю эту нелепейшую традицию первой гильдии?
  - Должен же ты хоть что-то соблюдать, - чуть спокойнее отозвался Потапыч. Снова вцепился в трубку, едва колокольчик звякнул дважды, уверенно. - Прохор, что у тебя? Уже неплохо. Так... Точнее, это важно. У разъезда Фролово? Линию на мой телеграф перекинь. Все, пока да.
  Хромов первым догадался перенести карту на большой стол. Уложил, сам указал на северной дуге едва заметный, внесенный мельчайшим шрифтом, 'р-д Фролово'. Точку у самой вмятинки от ногтя. Потапыч довольно кивнул.
  - Удача - штука могучая, хоть и ненадежная, - задумчиво предположил он. - На кой мне спасать Рату? А только все к тому идет... Карл, можно джинну ошейник снять отсюда?
  - У Корнея есть пси-ключ, Бризов его учил пользоваться, - уточнил барон. - Дед на линии, все верно?
  - Он теперь начпоезда, волен на ключе телеграфном сидеть, сколь пожелает, на то имеется мой приказ, - согласился Потапыч. - Растет человек, даже и без протекции твоей Елены Корнеевны.
  Телеграфный аппарат у дальнего края стола щелкнул, обозначая подключение линии. Карл сел на подоконник и положил руку у самого ключа, готовый отстучать текст.
  - Как же ему указать-то, чтобы и понял, и не всполошился? - задумался Потапыч. - Чудной дедок ваш Корней. Самобытный.
  - Официально сообщай, - с легкой усмешкой дрогнул бровью барон и положив руку на ключ, начал отбивать телеграмму, повторяя вслух. - 'Начпоезда Суровкину тчк Приказ первого министра Пенькова лично тайно срочно тчк'.
  Береника сдавленно фыркнула, внятно представив себе лицо деда, сразу делающееся важным и строгим, исполненным значительности. Потапыч погрозил пальцем, обрывая шутки, кивнул Карлу и продолжил диктовать без возражений по поводу первых слов.
  - 'Целях операции особой важности приказываю снять ошейник поднадзорного Шарля де Лотьэра тчк Вменить оному обязанность поиск нейтрализацию магов предположительно северу путей радиус пятидесяти километров тчк Обращаю особое внимание обнаружение оказание помощи пострадавшим действий магов.'
  Потапыч кивнул и задумался, не зная, как еще телеграммой можно уточнить задание, туманное до предела. Едва ли исполнимое. Что осилит один Шарль, пусть он и джинн? К тому же неплохо бы знать наверняка, велики ли способности к магии у франконца из тайного ордена... и каковы его нынешние убеждения. Не покинет ли он поезд и страну в целом, едва почуяв свободу.
  - Корней пригласил Шарля, - буркнул Карл, слушая торопливый стрекот телеграфа. - Я отбиваю указания. Что сам знаю и о чем догадываюсь, то и стучу. Что женщину надо бы поискать, что уровень мага, затеявшего преступление, предположительно пси, магистр. Что Ренка своему любимому джинну шлет всю удачу, какую может отправить... Еще выстукиваю магические приметы для женщины, снял с этой её вещи. Ну, тут без пояснений, вы не маги. Имя... Сколько ей теперь?
  - Тридцать шесть, - отозвался Соболев. - Росту метр шестьдесят два, глаза черные, кожа светлая, красивая очень...
  - Могу два раза отстучать 'очень', джинны на красоту отзывчивы, - повел бровью Карл. - В целом все. Просил Шарля не лезть безрассудно и надеяться на подмогу к утру, не ранее. Отбой.
  Повисла тишина, Соболев помялся, вздохнул, прошел к столу, налил себе полную рюмку и выпил. Было заметно, что рука у него слегка дрожит. Бывший друг первого министра покосился на Потапыча, вздохнул еще тяжелее.
  - Ты бы из дома-то поаккуратнее выбирался и пореже, Платоша, - нехотя выдавил Лев. - Заходили как-то ко мне ребятишки, так я им сгоряча и помог деньгами. Идейные, о свободе шумели, о тебе, тиране... Еще я вроде расслышал, есть у них штука такая, 'пятнашка'. Что за вещь, не ведаю, но им была важна. Желали её, так и сказали, передать кому следует, а кому - не ведаю.
  - Ох, иди отсюда, Лева, иди уже, - отмахнулся Потапыч. - Не верю я в покаяние. Ты сегодня вздыхаешь, а завтра за свое берешься с новой силой. Лучше займись броней, нам изрядно нужна новая, ты ведь читал отчет, мы сейчас арьянцам и не враги, а так - тьфу. Мы никому не противники при такой броне. По твоей милости. Исключительно.
  - Да не пеняй ты мне через слово, - озлился неугомонный Соболев. - Все есть, не так я и туп, как иногда могу прикинуться. И свое есть, и у арьянцев тоже что следует, давно перекуплено и изучено. Это у них - тьфу... Легируют они тем, что я им поставляю. Платоша, ты меня знаешь, уж в стали я понимаю. Это ты пустосвист, шуметь горазд, а годного котловика так и не добыл.
  - Началось, - расхохотался Потапыч. - Он бомбистам денег дал и он же меня учит, чтоб я от его нудности прежде смерти помер. Лева, иди в сад, из дома моего долой. Карл, проводи... гм, гостя. Ты с ним летишь?
  - Теперь уж нет, теперь я с тобой остаюсь, - покачал головой маг. - Будем думать. 'Пятнашки' - гадость та еще. Ренка, а слетайте вы с Хромовым на север.
  - Прямо теперь - лететь? - оживился Соболев.
  - Отсель подалее, - с раздражением рявкнул Потапыч. - И без запаса сигар, и чтоб я тебя не видел как можно дольше. 'Орел' уже тут, висит за особняком, раз телефон заново звякнул. Лева, ты понял? Слово ты дал. И учти: не будет к осени нормальной брони, отправлю валить лес и сочту дураком конченным.
  Соболев кивнул и покинул кабинет. Береника и Хромов вышли следом. Потапыч потер затылок и покосился на барона. Ткнул пальцем, указав место на диване.
  - Карл, теперь мы наверняка знаем главный источник денег на покушения. И мне не нравится решительно все. Этот недоумок в средствах не ограничен.
  - Хромов назвал мне его имя еще рано утром, да и прежде мы полагали его причастным, ничего нового, - пожал плечами барон. - Я доволен сегодняшним днем. Семен начинает понимать, что требуется от высшего мага. Если бы Лев Карпович не пришел сюда сегодня, я был бы всерьез обеспокоен. Его визит - большая удача. Сбывшаяся. Как и его готовность рассказать все дознавателям.
  - Нам везет, значит, я помру спокойно, - буркнул Потапыч. - И не гляди так, не за себя боюсь, мне врагов заводить - не внове. Но Фредди, дети... И дело. Я столько всего замесил, а кто пирог выпечет, если я сгину? Арьянцы? Так у них теперь иной замес в моде, военного образца.
  - Знаю, потому и рад росту Хромова. Потапыч, не рычи. Мы работаем, обойдется.
  Дверь с треском распахнулась, впуская Фредерику. Жена Потапыча сияла совершенно лучезарной улыбкой и тащила за шиворот Ромку, держа во второй руке бумагу и победно ею размахивая. Следом молча скользнула Надя и замерла в уголке, явно переживая за брата.
  - Платон! Он подбросил в коробку бумагу с названием. Гляди: большая, чтобы я не проглядела.
  - То есть одной бедой меньше? - понадеялся Потапыч.
  Фредерика кивнула и выложила на стол листок, расправила и указала на него с самым победным видом.
  Чернилами во весь лист, красиво и старательно, были нарисованы цифры '777'. Внизу аккуратным ученическим почерком Нади шла подпись: раз в Ликре надеяться привыкли всего более на удачу, то её обозначением и следует назвать все модели завода в целом, и еще сделать постоянным знак с крылатой женщиной, похожей на птицу удачи.
  - Неплохо, - осторожно предположил Потапыч. - И переводить ни на какой язык не придется, и цифра семь у всех, почитай, с везеньем связана.
  
  
   9 августа, Арья, Дорфурт
  - Университет Дорфурта относится к числу древнейших построек Арьи, ему же принадлежит рекорд длительности процесса строительства, - поучительно и внятно вещала блеклая костистая фрау с желтыми крупными зубами, делающими её окончательно подобной лошади. - Более девятисот лет прошло от закладки первого камня до торжественного подписания акта и приемки комплекса нынешним ректором, величайшим из магов мира и нашим соотечественником, герром Нардлихом. Здесь, в западной части главного здания мы видим ранний фасад седьмого века от становления страны. Он украшен аллегорическими фигурами волков, чьи оскаленные пасти есть знак угрозы со стороны хранящих опасное и великое оружие нации - магию. Фигура высшего мага слева в портике, извольте убедиться...
   Женщина все бубнила и бубнила, и не было конца её глупейшему и скучнейшему рассказу о малозначительном, пустом по сути своей. О моде, о случайностях, оставивших след в архитектуре. О домыслах и сказках, придуманных для ублажения очередной группы гостей, оплативших длинную и дорогую пятичасовую экскурсию по университету.
  Гюнтер презрительно скривил губы, рассматривая глазеющих на фасад простаков. Что они видят? Да ничего... Все обладатели пяти чувств обречены на слепоту и лживые байки. Волки, долгострой и, само собой, обязательное и значительное, многократное упоминание 'великого оружия нации'. Намек, низводящий ректора фон Нардлиха до жалкого и унизительного статуса наводчика. Самое большее лейтенанта, готового брать под козырек и кричать с выпученными глазами 'есть', стоит важным людям указать цель и скомандовать 'пли'...
  Гюнтер еще раз погладил ствол, чуть качнув его и уточнив общее направление. Достал часы и проверил, не дало ли сбой врожденное чувство времени. Люди, если верить рассказам и книгам, газетам и психологам университета, переживают и даже всерьез треплют себе нервы перед выстрелом. Словно это допустимо и оправданно. Он выбрал место, он все проверил и не оставил ни единой зацепки для случайностей и сбоев. Следовательно, беспокоиться не о чем. Можно сидеть и ждать, а заодно любоваться видом на старый фасад, только-только проявляющийся в полной своей красоте, когда послеполуденное солнце прекращает отвесно жарить круышу и вдохновенно, штрих за штрихом, рисует белым золотом света на сумеречном листке сплошной тени, впитавшейся в фон за утро. Теперь черед фасада поздней постройки - восточного - кануть в черноту. Словно время обратилось вспять, люди одумались и решились-таки взглянуть правде в глаза, вернувшись к истокам, к первым дням университета. Осмелившись увидеть без лжи и фальши истину, столь явно и подробно нанесенную узором на портик древнего западного фасада.
  Но увы, равнодушная женщина с лошадиным лицом уже уводила группу, словно намеренно пряча от глаз посетителей суть, замаскированную пеленой ложных домыслов и слов. За ними, увы, никто не разобрал шепота прошлого, не замер в немом восторге, задыхаясь и проживая заново легенду о птице, охотнике, волках и загонщике...
  А ведь послеполуденный час предназначен трудами архитекторов для того, чтобы истина никогда не была забыта и заменена ложью более поздних россказней. Но люди умеют не видеть очевидного и в этом - парадокс! - нет ни капли магии, только лишь леность и нежелание думать, анализировать, выбирать, решать. Но он-то знает и потому видит настоящий портик. Понимает то, что желали сказать мастера семь веков назад, когда университет возник на месте скромного сообщества учеников почившего в крайне преклонных летах высшего мага Дорфа. Сам он не сразу заметен в сложном узоре портика: фигура пожилого мага размещена на заднем плане.
  Первыми из тени крыши всякий день выныривают волчьи носы, впитывающие запах - и азарт погони.
  Солнце смещается, и морды оскаливаются клыками, лучи прорисовывают когти напружиненных лап. Шесть зверей рвутся в мир, шесть ликов зла они знаменуют. Можно перечислить и больше, но архитектор не пожелал допускать для зла права на использование в счете семерки - счастливой, удачной, принадлежащей к исконной магии чисел.
  Голод, мор, жадность, зависть, страх, подлость, - таковы древние имена волков. Голод самый тощий и клыкастый, у мора бешеные глаза и пена каплет с языка, жадность тянет когти лап к добыче, зависть фальшиво улыбается, страх дыбит загривок, подлость крадется, низко припадая на брюхо, пряча клыки и когти.
  Все продумано мастерами прошлого: именно когда солнце утрачивает румяную юность утра и яростный жар полуденного сияния, стая, переждавшая утро в тени, пускается в путь, набирает силу к ночи, дающей полноту власти именно ей. Солнце старается высветить беду, острыми указателями лучей обозначая путь стаи и того, кто смог натравить и пустить по следу волков: он желал бы остаться невидимкой, но свет силен и свет его бличает. Нехотя, намеком, тенью, он - проявляется, выступает из небытия. Охотник. Человек с жадно и властно воздетой рукой. Тот, кого врунья с лошадиным лицом назвала высшим магом. Только куда ему, он обуреваем всеми страстями мира и шестерка волков, пока что бегущая впереди, в любой миг способна порвать самонадеянного 'хозяина'. А он тянет руку, спешит сплести силок и завладеть удачей, чтобы ускользнуть от расправы стаи даже сделаться её законным вожаком, стать единственным здоровым, сытым, богатым, успешным - тем, кому завидуют, перед кем пресмыкаются. Кого, переиначив легенду, теперь безрассудно называют 'оружием нации' не случайно и не по ошибке, но в рамках новой, сформированной в последние годы, идеи.
  Солнце движется, склоняется ниже, рассматривая рельефы фасада. С сомнением обозначает едва намеченного резчиком, полустертого загонщика, льнущего к траве и ждущего своего мига. Он - невидимка даже днем, когда много света и любопытных глаз.
  Вот уже видны правители и мудрецы, шествующие с вежливым приветствием или просьбой. Новое время утверждает, что они кланяются охотнику, обманом произведенному в ранг защитника света и жизни. Но любой внимательный наблюдатель заметит: взгляды людей обращены мимо охотника, к неприметному штриху на самой вершине портика, чем-то похожему на птицу. Многие мудрецы протягивают свитки и ведут беседу с пожилым человеком, поливающим росток. Узоры листвы ростка густо и красиво заплетают капители на колоннах. Именно этот человек и есть настоящий высший маг, ничуть не интересующийся оружием, преданный делу сбережения жизни от натиска злого рока засухи и камнепада нелепых случайностей. Теперь листва узора пронизана светом, и значит, легенда очередной раз рассказана от начала и до конца тем, кто готов внимать и наблюдать...
  Гюнтер улыбнулся. Нечасто удается выкроить время и полюбоваться рельефами. Вполне символично, что ректор решил встречать гостей именно на главной лестнице центральной университетской площади и выбрал интересное время. Тень шпиля башни с часами ползет по двору и вот-вот дотянется до нижней ступени лестницы перед парадными дверями главного здания университета. Идеальная позиция, никакой засветки оптики, никаких бликов. Зато с башни, из тени, просматривается весь двор: внизу еще кипит суета приготовлений к приему; окна двух корпусов, стоящих правее и левее главного здания уже пусты, дежурные проверили запоры на дверях и убедились в должной пустоте помещений; на крышах замерли скульптурами фигуры снайперов охраны и магов-защитников... Суета во дворе постепенно стихает, натягивается незримая нить нервного, опасливого ожидания. Распахиваются высокие двери, по парадной леснице спускается дежурный, проверяет укладку ковров, размещение встречающих. Все, кому полагается, занимают должные места, студенты встают у колонн. Дежурный покидает парадный ковер и бегом возвращается в холл, двери снова смыкаются.
  На башне, двумя ярусами ниже занятой Гюнтером площадки, зашуршал отлаженный механизм, распахивая воротца в циферблате старинных часов и выпуская в очередной полет сперва одну белую птицу на тонком стержне-невидимке, затем другую, третью... Если бы не важные гости, сейчас дама с лошадиным лицом повторно привела бы свою группу во двор и рассказала бессмысленные глупости о часах. Мол, башне тоже семь веков, и сперва на её стенах имелись лишь солнечные часы, но три века назад на восточном фасаде установили циферблат, а пустое нутро башни обрело начинку - механизм, чудо инженерной мысли своего времени, он не содержит ни единого заклинания и обеспечивает исключительную точность хода. Сама же башня олицетворяет роль немагической науки, высота её равна высоте главного здания, а вечером тень башни словно перечеркивает фасад университета, напоминая: далеко не все в мире решают заклинания.
  Колокол загудел, обозначая: теперь в точности три часа, послеобеденная благодать, время немного отдохнуть после лекций, прогуляться в приятном ожидании обеда.
  Гюнтер с часами не согласился. Для него ожидание завершено. Внизу, во дворе, маги из службы безопасности во второй раз проверили общий фон местности: на беспокойство и ожидание, на страх и азарт, на предвкушение и неуравновешенность - это работа пси. Стихийщики тоже не теряли времени, заклиная на контроль наличия оружия, опознаваемого по высверку острых металлических кромок, отзывающихся на запрос ярко и охотно, колющих обстренные даром шестого чувства глаза. Последняя серия контрольных процедур завершена общими усилиями: проверка на взрывоопасность, спрессованную в невзрачном порохе и выглядящую для магов, как темный тяжелый туман.
  Два ученика фон Нардлиха - любимчики с талантом наблюдения удачи - осмотрели двор и небо над ним, окна зданий. Все, что зависело от везения, им откликнулось.
  Гюнтер сплел пальцы, сделал несколько движений, массирую кисти руки словно бы обмывая их. Прикрыл глаза, восстанавливая наилучшую цветность и контрастность зрения. Он готов. Пора убедиться в том, верны ли все предварительные расчеты. Сложно работать против магов, не имея даже самой малой толики дара. Но именно так и только так - нужно. Даже средней силы стихийщик уже на учете, у него взят слепок личности. Число толковых пси столь ограниченно, что уследить за каждым в стране очень и очень просто. Маги удачи исключительно редки, их знают в лицо даже дети. Нет, нельзя надеяться обрести шестое и тем более седьмое чувство и не утратить незаметность, - грозное оружие, забытое и магами, и нацией. Для лишенного дара магии именно незаметность и есть его главное, самое сильное качество, если оставить в стороне логику и информацию. Они не оружие, они - слаженная пара 'наводчик-корректор огня'. А кто отдает приказы? Так это совсем иной вопрос...
  Теперь внешние перчатки, их важно надеть поверх нижних, тончайших. Верхние добыты давно, в другом городе, принадлежали они прежде больному старику, даже не жителю Арьи. Надо быть безумцем, чтобы оставить свой след личности или отпечаток пота на опасных предметах. Флакон с кислотой выставить и приготовить. Сумка уже открыта, содержимое так уютно, так знакомо чуть поблескивает стеклом.
  Вдали зашумели моторы хорьгов, мотоциклы сопровождения отчетливо застучали короткими толчками кашля. Первые два ходом влетели во двор. Это, само собой, маги личной охраны. Еще пара: стрелки. И еще. Вице-канцлер по общему убеждению прессы и обывателей - человек до крайности скромный. Он не требует особой охраны своей персоны и не любит шума. Но каким-то чудом скромник постоянно оказывается на первых полосах, отдавая силы на благо страны без отдыха, самозабвенно. Вице-канцлер олицетворяет 'партию социалистов и саму нацию', - пишут теперь все, словно указанные понятия уже слились. Так в точности и пишут, 'самозабвенно' - очень модное определение усилий вице-канцлера. Любых. Он - важнейший символ нового времени, точно так же, как оружие нации или маги удачи, готовые оказать помощь армии. Патриотизм некогда, в спокойные времена, был делом личным, идущим от души и почти интимным. Разве можно не любить родину, не ценить отчий дом и не осознавать себя с гордостью и даже трепетом - частью большого сообщества людей единой культуры, истории? Нельзя. Пока на каждом углу не начнут кричать о долге патриота, вызывая совсем обратную реакцию, отторжение. Впрочем - не у всех. Большинство ведь воспринимает крики и шум, как развлечение, как праздник. И социалисты умеют превратить патриотизм в красивое зрелище. Обывателям кажется, что они зрители, глядящие из окон на парад дураков, шагающих по улице со своими ужимками и гримасами. Все молчат и наблюдают, хотя сами уже давно вовлечены и сделались частью действа, бессловесной и серой массой согласившихся. Гюнтер чуть приподнял уголки губ, обозначив улыбку: бравурный праздник и показная скромность - то и другое удобно для его нынешней работы. Из массы легко не выделяться, надо всего лишь молчать и смотреть из окна... Или шагать в общей стройной колонне.
  Гюнтер бережно, двумя пальцами, извлек колбу из малого отделения сумки. Плавным движением совместил со стволом и дослал вперед, установил активатор. Герметизировал трубу, вдвинул до упора вторую колбу, проследил, как фиксируется контрольное кольцо. Покосился на трос у стены. Убираться из помещения надо очень и очень быстро. Расчетно - шестнадцать секунд. Дважды в первой серии тренировок он не укладывался. Это единственная слабина в плане.
  Между тем протокол встечи исполнялся без срывов. Во дворе чисто и гордо зазвенели усиленные магией трубы и литавры, возвестили прибытие гостей и выход ректора из парадных дверей. Иоганн фон Нардлих спустился по карам до малой трибуны и без спешки, солидно и внятно, сказал положенные ему слова, затратив время, заранее высчитанное Гюнтером. Одна минута сорок секунд - минимально, этого более чем достаточно, чтобы внести финальную поправку и выверить идеально точно прицел, вращая два маховичка - горизонта и уровня.
  Задержав дыхание, Гюнтер погладил кнопку пуска.
  Резервуар со сжатым воздухом отдал содержимое. Игла - тончайшая, длинная, состоящая целиком из замороженного магией яда на заточенной проволоке - ушла с едва слышным хлопком. Установка по созданию специальных покрытий стихии воды - это редкий образец обезличенной, механистичной магии. Лед хорош вдвойне. Он позволяет навить многослойную точнейшую оболочку, контролируя форму, центровку и развесовку 'пули', в силу магического происхождения испаряется медленно и только после вскрытия колбы. Наконец, лед быстро меняет состояние, девять десятых массы 'пули' переходит в парообразное состояние еще в полете, прочее сразу впитывается и испаряется с кожи и ткани. Уже через семь минут след магии делается ненаблюдаем даже для опытного дознавателя.
  Дело завершено: едва заметная проволочка впилась в кожу жертвы. И время покоя иссякло.
  Первая и вторая секунды. Вскрыть флакон с кислотой, пролить трубку от конца до конца, одним движением подхватить сумку, выплеснуть остатки из флакона - на пол, туда, где стояла сумка.
  Третья секунда. Качнуться к канату и кануть вниз, в механизм часов, кажущийся дикой мешаниной деталей, не способной пропустить тело.
  Четыре секунды контролируемого беззвучного скольжения по тросу, еще одна - приземление.
  Девятая секунда: нанести на кончик троса активатор.
  Следующие четыре секунды: сорвать защитный одноразовый комбинезон, свернуть бережно и компактно, не касаясь тканью ничего иного. Теперь снять бахилы, аккуратно переступить в заранее известный свой след. Вещи - в сумку, туда же бросить перчатки. Сумку - в ведро, дно которого закрыто заранее натянутым пакетом для мусора.
  Четырнадцатая секунда. Руки в рукава халата. Пока он успевает. Шляпу на глаза пониже, ведро в руки, метелку. Открыть дверь и медленной шаркающей походкой старого Петера-уборщика - вперед, в тень лабораторного корпуса отделения алхимии и немагической химии...
  Дверь опустевшей башни без скрипа закрывается за спиной. Шестнадцать секунд. Штатный выход с точки. Не ускоряя шага, надо преодолеть двор, запереть вещи Петера в его кладовке - шляпу, халат, ведро, метелку.
  Служебной лестницей подняться на второй этаж. Странно... Никакого шума. Маги-защитники уже должны бы разобраться, что произошло! Почему так тихо? Неужели вмешалась так некстати проклятущая низшая удача, благосклонная к тем, кто её не стоит... Слишком часто она уподобляется дешевой шлюшке, улыбающейся просто на шорох денег, не более того. Яд не мог оказаться негодным. Нет! В этом для удачи слабины не оставлено...
  Лаборатория алхимиков. Все, последний этап работы.
  - Гюнтер, ты удручающе пунктуален, - привычно вздохнул профессор Шмидт, то ли одобряя, то ли укоряя. - Три емкости состава 'блиц-12', два пакета с ветошью обтирочной, черновики итогов опытов, 17 листков. Проверять будешь?
  - Ветошь немагических химиков, один пакет, - без суеты укладывая в печь бумажный пакет, содержащий сумку и все прочие вещи, отозвался Гюнтер. Затем он быстро осмотрел все прочие пакеты, уже находящиеся там. - Чей это тигель? Без инвентарного номера... И опять короб мусора. Я однажды все же сообщу герру Нардлиху о том, что ваши студенты проносят пиво в лаборатории.
  - Гюнтер, я оповещу юношей об угрозе беседы с тобой, - пообещал профессор. - Тигель вот, внесен в графу 'прочее'. Обязательная очистка от следов реактивов и магии, отрабатываем заказ военных, потому и нет номера. Ты всегда придираешься к мелочам. Как тебя терпит наш святой Иоганн?
  Гюнтер прочел акт, кивнул, внес уточнение 'тигель серии 7-бис без инвентарного номера', и лишь затем подписался точно напротив своего имени. Отдал лист профессору Шмидту. Тот не глядя нарисовал поверх текста длинную кривую линию, похожую на след движения червяка.
  - Зато герру Нардлиху не надо заводить блокнот и напрягать память, - усмехнулся ассистент профессора, закрывая дверцу печи и принимаясь шептать штатное заклинание чистки. - Его блокнот на двух ногах еще и говорящий, не всякому ректору так везет, даже если он управляет удачей.
  Завершив обработку магией, ассистент включил подачу газа и пропустил искру. Цветок синего пламени раскрылся за толстым жаропрочным стеклом беззвучно. Последний участник штатного и проводимого регулярно списания расходных материалов подписал акт, покосился на помощника ректора.
  - Гюнтер, ты слышал, что в субботу следует пить пиво и петь? А еще назначать свидания девушкам. Они такие... они в юбках ходят, понимаешь?
  - Вполне, - кивнул Гюнтер, разделил три копии листков, выровнял стопки, сколол скрепками. Первый экземпляр забрал себе. - Я оценил: это была шутка. Неумная. Я наизусть знаю списки подававший документы в университет за последние десять лет. И само собой, в анкетных данных указан пол каждого, есть и фотографии. Да приди любая фройлен в брюках и бритая наголо, не перепутаю. У вас вытяжка работает ненадлежащим образом, вот что гораздо важнее заметить во время. Я составлю акт. Ремонт за счет деканата. Я предупреждал: вы напрасно позволяете студентам проводить опыты в неурочное время, это недопустимо. У химиков с начала года был два пожара, и третьего - в лабораториях алхимии - я не допущу.
  Сложив листок вдвое и еще раз вдвое, Гюнтер убрал бумагу в жесткие корочки для документов и уложил во внутренний карман куртки. Чуть поклонился расстроенному профессору и удалился из лаборатории. Уже закрывая дверь, расслышал намеренно громкий шепот ассистента.
  - Он точно не голем? Им бы усилить нашу армию.
  - Да, если Гюнтера сбросить на канцелярию врага, можно считать капитуляцию неизбежной, - вздохнул профессор Шмидт. - Одно плохо: они заплатят отступные, и Голем снова объявится тут. Это безнадежно. Герр Иоганн доволен, следовательно, Голем пребудет на своем посту. Лоренц, так что там с вытяжкой? И почему этот герр Брим без малейшего магии опознает то, что я замечаю лишь теперь, после его упрека? Какой балбес повесил иллюзию шума, сулема вам в печень...
  Гюнтер усмехнулся и зашагал по коридору, щурясь и рассматривая по привычке положение запоров на окнах, отмечая состояние паркета и стен. Наблюдая не без интереса студентов, норовящих скрыться в лабораториях или хотя бы наспех набросить иллюзию незаметности. Скромная должность добровольного помощника ректора, вот и все, чем он располагает. Но за три года удалось привести к относительному порядку хотя бы лабораторные корпуса, на большее он и не рассчитывал. И, хотя профессор Шмидт иногда злится, он ценит проделанную работу. Прежде пожары в этом строении были будничным делом, они приключались еженедельно. В коридорах держался стойкий запах едких реактивов и мокрой гари, по углам проступала сизая устойчивая к всем методам просушки и удаления плесень - неизбежное следствие регулярного применения воды и магии при тушении огня...
  - Курение в аудитории третьего класса пожаробезопасности, - громко сообщил Гюнтер, не поворачивая головы. - Алекс Хиль, штраф сорок таллеров, сами внесете в деканат, срок до вторника.
  - Но как он мог узнать, - отчаялся тощий третьекурсник, гася иллюзию стены, за которой пытался переждать визит Голема.
  - Ваши успехи в оптике лично я оценил бы неудовлетворительно, - отметил Гюнтер, продолжая мерно шагать по коридору. - Вы изволили создать стену недостаточной плотности и неверной текстуры. К тому же только вы курите этот безобразный табак.
  - Гюнтер, - студент догнал и виновато засопел рядом. - У меня нет сорока таллеров. Но я истинный патриот университета и я отработаю на благо святого Иоганна... Можно?
  - Восстановишь вытяжку в пятой лаборатории? - Гюнтер остановился и строго взглянул на просителя. - Два часа даю. И скажи своему никчемному другу: иллюзии шума следует вешать в привязке к динамическому заклинанию контроля помещения. Я подниму документы и уточню его балл по курсу нелинейных взаимодействий второго порядка. Полагаю, пересдача всего курса неизбежна.
  За второй иллюзий стены застонали на три голоса. Гюнтер дрогнул уголком губы и глянул в окно. Башню с часами до сих пор никто не пытался осмотреть. Мнение помощника ректора о системе охраны важных лиц страны стало необратимо низким и даже презрительно-участливым. Прошло семнадцать минут! Как и кого маги собираются искать теперь? Пробы воздуха в комнате над часами, и те уже не отзовутся на опрос, помещение прекрасно проветривается. От трубы-ствола, изготовленной из тонкой специальной древесины, кислота не оставила ничего. Осколки колбы и сыпанные навалом линзы оптики, разбившиеся при падении, совсем бессмысленны. Просто потому, что он, Гюнтер Брим, еще не занимался наведением порядка в башне и там пока что имеется немало старья. Там, наконец, изволят прятаться от Голема все прогульщики - химики и алхимики...
  Гюнтер стукнул дважды в дверь деканата. Улыбнулся секретарше, уточнил, все ли в порядке с наймом няни для маленькой фройлен, дочери этой женщины. Забрал папку с бумагами и зашагал дальше. К биологам. Оттуда наконец в главное здание. Следует признать: на сорок седьмой минуте от выстрела Гюнтер уже перестал понимать логику происходящего. Точнее, не происходящего! Где дознаватели? Где, наконец, собаки, полиция и даже войска?
  На площади, уже изрядно затененной лабораторным корпусом и башней с часами, было совершенно пусто. Парадные дорожки лежали на прежних местах, никем не убранные, только это и выдавало непорядок. Гюнтер поднялся к тому месту, где недавно стоял фон Нардлих, огибая ковры и не желая пачкать их. Пощелкал пальцами, огляделся. Дежурный подошел от дверей и заранее виновато вздохнул, еще не понимая причин недовольства Голема, но уже обозначая неизбежное раскаяние.
  - Почему дорожки не выметены? Здесь пыль и тут мусор. Прибывшие составят превратное представление о нашем гостеприимстве.
  - Вы не знаете? - удивился дежурный, привыкший к тому, что Голем знает все. - Вице-канцлеру стало плохо. Все отменено, его увезли в госпиталь. Сердечный приступ.
  - Почему не предложили место в клинике при факультете медиков? - нахмурился Гюнтер. - Наши врачи лучшее, что есть в этом городе.
  - Как вам сказать... - замялся дежурный. - Первым предложил помощь профессор Леммер, но это было сочтено некорректным.
  - О да, теперь понимаю. Он не арьянец. Это тонкий момент.
  - Даже слишком, если учесть новые времена, - опасливо шепнул дежурный.
  - В таком случае распорядитесь убрать дорожки. Метеослужба университета прогнозирует дождь еще до заката. Вероятность семьдесят четыре процента. Это весьма много.
  Гюнтер поднялся на ступени, миновал дверь и бегом поднялся в личный кабинет ректора. Можно гарантированно и надежно ввести в заблуждение кого угодно, но герр Нардлих обычно видит несколько больше, чем остальные. И это настораживает.
  - Малыш, твоя работа по теории оптимизации геометрии камер сгорания не вполне меня устраивает, - сообщил из недр кабинета голос пожилого мага, опознавшего присутствие помощника как обычно издали и наверняка. - Я отметил спорные места. И сходи к стихийщикам. Я подписал твой проект аэродинамической трубы. Это дорого, но ты прав, запас по мощности не помешает.
  Ректор появился в дверях, когда Гюнтер закончил раскладывать принесенные бумаги по папкам и снабжать цветными уголками. Иоганн глянул с явным подозрением, пожевал губы и привычно выпятил нижнюю челюсть, демонстрируя сомнения.
  - Где ты был в три часа по полудни?
  - Вы полагаете, все сердечные приступы в университете происходят по моей вине? Я был у алхимиков, таков план этого дня.
  - Да, ты любишь планы, ты их строишь надежнее, чем я - иллюзии и пси-контуры коллективных эмоциональных резонансов, - ректор отвернулся и ушел к столу. - Гюнтер, сегодня же ты извинишься перед стариком Кюне. Как ты мог написать этот мерзкий донос? Что значит 'ненадлежащие условия хранения'? Он понимает в режимах консервации более, чем любой из иных профессоров и все мы вместе взятые! Акустика тоже его стихия. У тебя нет и тени таланта мага, но ты норовишь поучать даже меня.
  - Я надеюсь через год получить степень магистра, теоретика нелинейных стихийных взаимовлияний, герр Нардлих, - напомнил Гюнтер. - И я не писал доноса. Я изложил на бумаге те соображения, которые герр Кюне не пожелал выслушать устно. Я предложил учесть при контроле режимов еще два параметра и указал их роль и способ выявления. Привел выкладки по обоснованию.
  - Иногда я чувствую себя достойным прозвища 'святой', общаясь с тобой и проявляя все свое терпение... Изволь извиниться, - сухо и строго повторил ректор. - Выкладки не отменяют вежливости. Правота не перечеркивает уважения к возрасту. И если Кюне почувствует себя худо после беседы с тобой, я тебя отчислю... с вероятностью сто процентов. Это ясно?
  - Вполне.
  - Голем, я подпишу твой диплом в единственном случае: ты хотя бы попытаешься казаться человеком, - на сей раз упрек звучал явственно. - Сколько можно себя консервировать? Учтя все без исключения параметры, о да.
  - Я буду работать над собой, герр Иоганн.
  - Именно этого я опасаюсь.
  Ректор тяжело вздохнул, забираясь в глубочайшее кресло и шаря рукой по дополнительному столику в поисках очков. Он имел свои небольшие слабости: например, не уважал оптическую магию и предпочитал ей оправы в массивном рыжем золоте без примесей. Суеверия приписывали таким оправам очков способность немного замедлять утомление глаза. Считывание сведений речевым каналом, трансформирующим буквы в звуки - пятый уровень стихийной магии, для Нардлиха мелочь - ректор тоже не ценил.
  Нашарил любимый тонко отточенный карандаш и сунул в зубы. Покосился на замершего в дверях помощника, готового по первому требованию добавить на столик еще дюжину новых, свежеочиненных.
  - Я сгрызаю пять карандашей при прочтении такой работы, - уточнил ректор, изучая первые следы зубов на древесине и взвешивая на ладони черновик соискателя знания магистра. - Зачем принес больше?
  - Может быть, сегодня вы в задумчивости.
  Нардлих снова выпятил челюсть и указал жестом на карандашницу - грузи. Повздыхал, бросил попорченный карандаш в дальний угол, ничуть не заботясь о поддержании порядка в кабинете. Взял новый. Неодобрительно пронаблюдал, как помощник подбирает карандаш и нащупывает в ковре сломанный кончик грифеля, способный запачкать ворс.
  - Гюнтер, активаторы старения конопляных канатов не всегда хороши для джутовых. Присутствие пеньки, искусственных волокон, пропиток, смол и вовсе меняет характеристики процесса. Я крайне расстроен тем, что столь очевидные вещи не известны Голему, взявшемуся учить старика Кюне. Я назначил для тебя на десятое сентября пересдачу курса теоретической контактной алхимии. Я раздосадован.
  - Еще пять карандашей? - Гюнтер опасливо прикрыл дверь, шагнув в кабинет.
  - Пять? - ректор взвился из кресла, пружинисто оперся на стол и заорал во весь голос, явно установив дополнительную защиту от распространения шума. - Ты фанатик и идиот! Ты недоумок без сердца и нервов! Кто тебе сказал, что на людей можно охотиться?
  - Он не человек, герр Иоганн, - с прежним спокойствием отозвался Гюнтер. - По моему убеждению именно так. К тому же я не понимаю, что вас так раздражает, я не видел гостя и не имею даже самого малого отношения к происшествию. Не писал на него доносов и не указывал ему на ошибки. Надеюсь, вы все же позволите мне завершить свою работу по степени магистра теории магии. Не надо меня пытаться ловить на деталях, герр Иоганн. Нет причин считать меня источником всех бед университета просто потому, что я не верю в удачу. Замечание относительно конопляных канатов совсем для меня непонятно. Что вы имели в виду? Выявлены проблемы на площадке для активного отдыха студентов?
  - Иногда я сам сомневаюсь в том, что ты - человек, - буркнул ректор, усаживаясь в кресло. - Гюнтер, я не стану на сей раз проверять свои подозрения. Но ты покинешь Дорфурт через год, это мое окончательное решение.
  - Как вам будет угодно. Карандашей достаточно?
  - Иди. Иначе у меня случится приступ, - поморщился ректор.
  Гюнтер поклонился и покинул кабинет, вполне довольный собой. Веревка, укрепленная в башне часов и обработанная активатором после контролируемого паления с верхней площадки, была из чистого джута, пропитку Голем делал сам и знал, что не оставил удаче и опыту никаких шансов отыскать следы там, где их нет. Ректор упрекнул наугад, надеясь на то, что еще нелепее удачи - неуверенность Голема в своих действиях...
  В коридоре Гюнтер заметил постороннего, ускорил шаг, нагнал нелепо и наивно прячущегося в первой попавшейся аудитории чужака.
  - Что вас привело в университет, любезный герр Шлом? Неужели 'Дорфурт сегодня' заинтересован большой наукой?
  - Час назад скончался вице-канцлер, сразу после визита сюда, - прошипел едва слышно репортер. - Гюнтер, как истинный патриот, вы должны сообщить мне роль в этом темном деле предателя Леммера.
  - Как истинный патриот, я оберегаю честь и тайну оружия нации, - важно сообщил Гюнтер, крепче перехватывая руку репортера. - И репутацию университета в целом. Я предоставлю вам возможность обсудить подозрения в деканате факультета права. Идемте.
  - Но я...
  - Да, вы изложите все свои версии. Первая тянет на пять лет изоляции от общества. Но я не специализируюсь в вопросах юридических. Потому мы и идем за консультацией к профессионалам.
  
  
  9 августа, Ликра, Белолесский уезд. 450 км к востоку от Боровичей
  Что чувствует человек, лишаясь зрения? Ужас сжавшегося до предела мироздания, ставшего чужим, наполненным остроугольными загадками, колючими тайнами, тесными сомнениями, страхом удушающей неопределенности - бесформенным, утратившим само ощущение цвета. Позже приходит отчаяние: неужели это - навсегда и необратимо? А когда вместе со зрением уходит слух...
  Шарль осмотрел ошейник, лежащий теперь в руке обычным украшением из серебра со вставками полудрагоценных камней. Разомкнутый блокиратор выглядел безопасным, приятно ощущался пальцами, солидно шуршащим звеньями. Магия в вещице не замечалась, зато рука немного немела от контакта с блокиратором: он и сейчас самую малость, но тянул на себя способности, умаляя их. Джинн скомкал цепочку и уложил в платок, завернул понадежнее, сунул в карман. Передернул плечами, нехотя признаваясь себе: если на его шее пожелают повторно застегнуть блокиратор магии, он сочтет это казнью. Он и теперь не способен наверняка сказать, перенесет ли чудовищное давление темноты и тишины. Темноты шестого чувства и тишины - седьмого, этого сдвоенного удара утраты, едва не лишившего остатков желания жить. Все, чем Шарль де Лотьер, маркиз Сен-Дюпр был без малого год назад, сгинуло, исчезло, расползлось гнилой фальшью. Золотой джинн, высшая ступень для основного состава ордена. Тот, кто способен строить иллюзии непостижимо высокого уровня, недоступного для магов иных школ. Даже Марк Юнц при всем его таланте не смог дать толкования теории поддержания однажды сформированных сюр-иллюзий без затрат силы, без необходимости проявлять себя.
  Он, маркиз Сен-Дюпр, владел даром, позволяющим свободно моделирует свою внешность, вылепливая достоверное для всех семи чувств идеальное 'я'. Сегодня - двухметрового гиганта, белокурого арьянца из центральных провинций или могучего рыжеволосого жителя Норхи. Завтра - тонкого и темного, как сушеная змея, обитателя южных лесов ростом чуть выше полутора метров, почти ребенка видом... Самое надежное магическое зрение, самое изощренное контрольное зеркало показывали бы именно иллюзию, подтверждая её безупречность. Даже касаясь кожи, любые специалисты, что уж говорить о простых людях, ощущали бы заданные джинном свойства её.
  И вдруг - темнота, тишина и собственное лицо, почти забытое, отнюдь не идеальное - настоящее, природное. Свой голос, лишенный чарующих ноток могущества убеждения. Свои руки, со шрамиками большими и малыми, с грубой кожей и сильно поврежденным ногтем большого пальца... Как принять все это? Как смириться и зачем жить дальше? Собственно, он все еще пытается найти ответы. Спасибо упрямейшей Беренике фон Гесс: у него так много вопросов, что думать над ними наконец-то стало привычно, это тоже часть смысла существования. Задавать себе вопросы, вслушиваться во внутреннее 'я' и искать ответы. Понимать, что все семь чувств при любой их развитости не меняют способности к диалогу с собой и не помогают его вести. Иногда даже мешают, отвлекая на внешнее и малосущественное. Как она сказала... 'Чем удача отличается от судьбы'? Вопрос, так и не получивший ответа. Однако теперь, на северной ветке железной дороги, невесть где, посреди пустоты болот и лесов, он постиг азы различий и научился не завидовать обладателям восьмого чувства. Тут бы с семью управиться.
  - Шарль, ты бы водички попил, - посочувствовал Корней, по-прежнему поддерживая под плечо. - Никогда я не ценил магию эту. Задуряет она людям голову и сушит их, снутри измором берет. Думаешь, зять мой счастливее стал, магию получив, богатство и домик в столице? Да Ленка моя вона - что ни день, нас поминает. Мне аж икается. Простая жизнь - она всегда организму полезнее, роднее.
  Шарль выхлебал содержимое фляги, остатками умылся, тряхнул головой. Решительно натянул картуз.
  - Ты как, в бега или дело сполнять? - строго уточнил начпоезда.
  - Корней Семенович, как можно, - укорил Шарль. - Если по сути глядеть, а не по внешнему, кроме вашей семьи никто обо мне и не вспоминает во всем свете. Так куда мне бежать, если все важное - здесь, в Ликре? Во Франконии же мне на шею накинут не блокиратор даже, но удавку.
  - Пистолет-то у тебя есть, но я не верю в эту гадость, грязи они боятся и осечка у них опасна, - поморщился Корней. - Револьверты понадежнее. Свой отдам, наградной. Пошли уже, вона как они расшумелись: срочно, тайно. Уважение, вишь, высказывают. И дела требуют. Сам - он мужик серьезный. Надо понимать.
  - Да я прямо отсюда и...
  - И прямо отсюдова глупости свои выбрось из головы. Надо что? Дело исполнить и живым остаться. Значит, сперва еду собрать, куртку да иные вещички, нож надежный, - начал перечислять Корней. - Ты с зимы у нас, а однако пока что в ум не вошел, хуже дитя неразумного. Тут места такие, что дуриком прут только те, кто утопнуть вздумал. Как же слово-то называется, ученое, а? Суцид.
  - Суицид. Но это не про нас, нет. Было по зиме помутнение ума, однако же я справился.
  - Именно. Идем, по уму все сладим. Карту дам. Хорошая, еще прежний начпоезда вдвоем с зятем её дорисовывали. Гривки лесистые, тропы по болотине, самые гнилые топи, заимки и надежные места - все указано в точности. Карл - он охоту уважал. Какой мех моей Ленке добывал! Да ты сам знаешь, Люсе шубки остались. Лисья старая длинная, а еще и соболья душегреечка с бисером...
  - На охоты приглашаете? - заинтересовался Шарль.
  - В зиму, ежели не сбежишь, приглашу, - задумался Корней. - И чего все в город лезут? Видел я эту столицу. Сплошной шум. Степенности нет в людях, уважительности.
   Шарль промолчал, не мешая деду Корнею рассуждать о зиме, городе и падении нравов в новом веке. Начпоезда ворчал знакомо и неторопливо, даже обстоятельно. Рядом с ним джину было куда проще привыкнуть к себе полноценному, снова наделенному магией. Возле деда с его простотой и верой в обычное и добротное куда естественнее и без внутреннего слома совершается осознанный отказ от соблазна смены или хотя бы частичного улучшения внешности. Золотой джинн Сен-Дюпр предпочитал показывать себя с роскошными темными волосами, обычно волнистыми. Цвет глаз выбирал обыкновенно синий, темный и глубокий. Голос настраивал придирчиво, обычно делая несколько выше собственного, более напевным, с некоторым придыханием. Три-пять сантиметров к росту тоже добавлялись почти сами собой.
  Сейчас приходилось прилагать огромные усилия, удивляясь и замечая: обработка внешности магией сделалась за долгие годы привычкой, она не отнимала сил. Зато остаться собой трудно, приходится контролировать каждое движение, каждый жест. Вслушиваться в себя и виновато пожимать плечами. Золотой джинн еще осенью казался совершенством... Хотя он выглядел бы в ремпоезде шутом гороховым. Посмешищем. Лексей бы с таким и разговаривать не стал, сберегая драгоценный самогон. Ухо буквально слышит басовитый приговор: 'не мужик, а блоха ряженая'. И хуже того - 'баба писклявая'.
  - Корней Семенович, я не выгляжу странно, не плывет туман в глазах при внимательном рассматривании?
  - А ты не икона, чего на тебя глядеть-то? - усмехнулся начпоезда и ворчливо добавил: - Сперва плыло. Вроде, синева в глазах у тебя мелькала. Руки то обычные были, то тонкие, длиннопалые, глянуть противно. У бездельников аккурат такие. Но сейчас ты выправился, в ум вошел, так я думаю.
  - Примерно так, в ум вошел, - улыбнулся Шарль, осторожно позволяя себе чуть расслабиться.
  Первым полез на насыпь, подал руку начпоезда. Корней без возражений принял помощь, зашагал по рельсу, привычно и почти неосознанно хмурясь и рассматривая важное: ровность пути, состояние шпал, годность рельсов, положение костылей. Шарль тоже смотрел. Было интересно и приятно ощущать гордость за сделанную работу. Это он проектировал ремонт, просчитывал и контролировал. Да и костыли забивал, и укладку рельсов сам вел. Никогда прежде, джинном, он не знал ощущения радости от проделанной работы. Проложим, ты добыл сведения, обманул врагов, соблазнил жен и любовниц важных людей, прокрался и умыкнул секрет - нет в перечисленном повода расправить плечи и ощутить себя достойным всеобщего одобрения. Нет и возможности устроить праздник, пусть не с вином из толкового погреба, а всего-то с местной водкой. Но - праздник! Настоящий, где все тебе друзья и нет обмана, и даже морду бить будут честно, стенка на стенку или один на один.
  - Люся! Собери охотничий запас нашему инженеру, - зычно крикнул Корней еще от хвостовых вагонов. Пошел быстрее, с хитроватым прищуром наблюдая суету народа, опознавшего большую новость и уже любопытствующего. - Люся! Слышь?
  - Собираю, Корнеюшка, - отозвалась тихая и расторопная жена начпоезда.
  - Белье собери и лекарства самоважные, - велел начпоезда. - А я к котлу, сейчас народ соберем, поез продвинем, куда велишь, и я выделю тебе револьверт.
  
  Корнеев 'револьверт' оказался куда лучше, чем ожидал Шарль. Вороненый, матовый, в смазке. Не ликрейского производства, хотя и здесь делают толковое оружие. Но этот - любимой франконцем Льежской фирмы, семейной, поставляющей по тайному заказу партии доработанного товара почти всем магическим полициям и службам Старого Света. И ордену джиннов - тоже. В ладонь револьвер лег, словно был давно знаком. Корней деловито забрал пистолет, завернул в промасленную ветошь. Уложил в свободную ладонь цокающий патронами мешочек, тяжелый, объемистый.
  - Таким вот образом, - буркнул он, начиная переживать и прощаться. - Все собрал? Проверил?
  Шарль кивнул. Глянул еще раз на карту, создал магическую копию, чтобы не нести листки и не возиться с разворачиванием и сворачиванием. Принял у Люси заплечный мешок с продуктами, сунул в него принесенное из своего купе имущество. Сменил по настоянию Корнея куртку на более удобную, крепкую, серо-зеленую, наилучшего цвета для здешнего леса.
   - Пойду. Вот так я намерен двигаться, - Шарль прочертил линию на карте. - Прибудет дирижабль, им расскажите подробно.
  - С Богом, - вздохнул Корней, комкая ветошь. - Эх, непутевый ты, а все одно: уж берегись. На рожон не лезь, маги завсегда к злодейству склонны.
  - Я сам таков, - подмигнул Шарль.
  Отвернулся и пошел прочь, вниз с насыпи, через густой, путающий ноги, багульник. Было до головокружения странно уходить и ощущать направленные в спину взгляды. Никто и никогда не провожает джиннов. С первого дня в ордене детям объясняют, как нелепы и жалки слепоглухие бездари. К ним допустимо питать лишь презрение, они ничтожны и годны для манипулирования, не более того... Дети верят и постепенно привыкают быть избранными. А точнее, одинокими, безразличными и к чужим бедам, и к чужой радости. Обделенными и жалкими. Теперь он, повзрослевший Шарль с собственным лицом - знает правду, оплаченную собственным опытом и размышленями. И потому ему не слишком сложно оставаться собой, и нет более мечтаний о нелепых синих глазах и вовсе уж смешных кудрях. Не так и дурно ощущать себя настоящим Шарлем де Лотьэром, которого провожают, как родного. Целый поезд своих. Родина на колесах. Единственное место, куда хочется вернуться...
  - Интересно, Лексей уже собирает новый аппарат? - шепотом спросил у себя самого Шарль. - Может, избрать иной путь борьбы, вразумить его в вопросах купажирования, экстракции и фильтрации?
  Усмехнувшись столь парадоксальной идее, джинн тряхнул головой и убедил себя отрешиться от оставленных за спиной забот и дел. Он, оказывается, отвык от той работы, для которой его готовили с раннего детства.
  Первое и весьма важное. Маскировка. Стереть себя из этого леса, стать невидимкой, убрать шум движения, запахи и даже эхо сознания.
  Второе и главное. Стать губкой, впитывающей всеми семью чувствами сведения из избранного для изучения сектора. Лес безлюден и редок, местность ровная, тощая щетина лиственниц не прячет перспективы. Где-то заинтересованно зудит мошка, сердито ругают чужаков птицы, чавкает и сминается болото, чужая поисковая магия ощупывает каждую иголку пихт. А может, звучат и боевые заклинания стихий - но это было бы слишком просто для обнаружения, не стоит рассчитывать на подобное.
  Шарль поудобнее разместил мешок, подтянул лямки. Переложил револьвер в карман куртки, глубокий и надежный. Цели пока не выявлены, но общее беспокойство гонит на северо-восток. Значит, туда и следует бежать. Интересно: что за маги выявились в столь глухом, удаленном месте? Карл фон Гесс честно отстучал на ключе: сведений мало, но лично он подозревает, что заговорщик вовсе не один, как твердит некий свидетель. Потому спасение женщины дело важное, но не главное. Сначала непременно следует понять обстановку и просто установить число врагов, их возможности. Затем уже, по обстоятельствам, Карл советовал решать, что первично: поиск и помощь - или отвлечение сил противника и затягивание любых решений с его стороны на время, требуемое дирижаблю для перелета от столицы сюда.
  Первый надежный признак наличия чужой магии Шарль уловил уже в сумерках, проделав путь в пятнадцать километров и позволив себе короткий привал. Солнце путалось в темных пихтовых лапах, обманчиво мягких, но умело уминаюших закат, тянущих светило прочь из необжитой земли во Франконию, где в августе оно необходимо виноградникам - необычайно... Само небо имело цвет выдержанного красного вина, коричневатый оттенок намекал на изрядный возраст напитка. Слезки потеков-лучей указывали на богатство оттенков вкуса этого северного заката, пахнущего брусникой, хвоей, влажным туманом.
  Поиск на миг колыхнул картинку, волна внимания миновала холм, безразлично пронизала невидимку-джинна и укатилась дальше, затухая. Шарль заинтересованно повел бровью, одним движением сгреб припасы в мешок, стараясь не шуршать и не отвлекаться, вскоичл и побежал со всей возможной скоростью на восток, в ночь, старясь выдерживать направление по возможности точно.
  Поиск источника магии по активному сигналу и опознание точных его координат имеет две фазы: радиантную и абсорбирующую. Первая не дает сведений о расположении ищущего, лишь выявляет его наличие. Вторая позволяет при должном опыте и наличии существенной ширины створа двух замеров снять координаты активации заклинания, и весьма точно. Шарль бежал и тщательно учитывал время: расстояние до цели оценивается по интервалу от прихода первой волны и до момента, когда обнаруженный маг-поисковик востребует сигнал и возвратное кольцо его внимания начнет сжиматься. Если маг не сделает запроса быстро, он очень и очень далеко, затея с его перехватом теряет смысл... да и створ нужной ширины не успеть создать. Но - вот и волна. Шарль раскинул руки, стараясь пальцами, а точнее привычкой, связанной с этим жестом, уловить вибрацию: характер ищущего, его стихию и, если повезет, общее понимание уровня таланта.
  - Воздух, бакалавр, - с оттенком презрения буркнул джинн. - Но специализация узкая, ищет грамотно.
  Последнее давало повод задуматься. Шарль остановился, перевел дыхание и удобнее разместил мешок на спине. Узкоцелевых поисковиков ликрейский высший колледж никогда не готовил, их искала и воспитывала только тайная полиция магов. Весьма часто набирали таких из числа бывших дорожников - самоучек, вяло и неполно, но все же различающих тени и свет удачи. Использовали поисковиков всегда в группе магов, поскольку их дара не хватит на самостоятельный бой или любое иное, отличное от оценки местности, действие.
  - Кого же он искал? Да так нагло, явно, - удивился Шарль.
  Заново просчитал расстояние, мысленно сократил вдвое, выделил наиболее перспективный сектор. И сам запустил поиск, локальный, малозаметный, но достаточно подробный. Результат оказался более чем полезным. Всего в пяти километрах некто ловко и упорно пробирался через болото. Далеко не самое опасное в этих местах, но теперь, в поздних сумерках, весьма сложное. Джинн прикрыл глаза, восстанавливая в памяти нужный фрагмент карты. Разворошил мешок, избавляясь от лишних вещей. Снова пошел вперед, закрепляя на поясном ремне ножны. Высмотрел толковый стволик и вырезал длинную крепкую палку. Местные болота он привык считать достойными некоторого опасливого уважения хотя бы потому, что в здешнем безлюдье ждать помощи и кричать - исключительно бесполезно.
  Ночь - время полноты могущества джиннов. Когда зрение отказывает бездарному, шестое чувство оживает и обретает дополнительные возможности. Цвет, объем, плотность ощущаются исключительно полно. В отношении поверхностей делаются очевидны еще и надежность, склонность производить шум, упругость или хрупкость. Конечно, для нетренированных движение ночью, когда обычное зрение подменено шестым чувством - тот еще магический шум на всю округу, выдающий присутствие дара. Но джиннов учат поиску и зрению именно в болотах. Точнее, не учат, натаскивают, - Шарль вспомнил и поморщился.
  Ему было семь, когда он прошел первое свое болото. Отборочное. Из двух десятков детей, выброшенных в топь, до берега добрались пятеро. Прочие или погибли, или остались испуганно ждать участи там, где заметили первый более-менее сухой островок. Шарль, уже получивший право именоваться джинном, грязный, замерзший, едва живой от усталости, видел не справившихся. Их привезли в лагерь: тихих, глядящих бессмысленными глазами дурачков, только что лишенных памяти...
  
  Тот, кто двигался по ликрейскому болоту навстречу джинну, некоторой толикой магии обладал. Пользоваться ею почти не умел, но старался изо всех сил и пока что был в должной мере удачлив и осторожен. А еще не позволял страху стать слишком большим и смять, прижать к земле, вынудить замереть и отказаться от всякой борьбы. Упрямство незнакомца почему-то грело душу. Словно он - Шарль - мог теперь вернуть жизнь одному из своих сверстников, не выбравшихся из франконских или мадейрских болот, а значит, сам становился несколько менее джинном и более - человеком. Оказывается, он хочет этого, и наверняка желал всегда, подсознательно. Вероятно потому, что у джиннов нет ни судьбы, ни самой жизни. Они невидимки, лишенные права быть собой, они - вещи, принадлежащие ордену. И еще они - рабы, тайно мечтающие о свободе. Самые жалкие невольники жаждут спасения для себя, более широкие душой - для всех себе подобных, а отчаянные бунтари, еще не вкусвшие всего яда самовлюбленности и личного совершенства, иногда грезят о праве пресечь саму угрозу возникновения рабства для приглянувшихся ордену детей...
  Ночь стремительно густела, хотя в августе здесь, на севере, время полной темноты весьма короткое. Пихты расступались, разбредались по гривкам, под ногами все слышнее чавкало и вздыхало болото. Далеко впереди кто-то тоже брел, всхлипывал тонким детским голосом, шмыгал носом и иногда, не в силах устоять перед страхом, припадал к упругому дерну болота, оглядывался через плечо, потому что знал: погоня уже близко. Невидимая, тихая и потому вдвойне ужасная.
  Шарль издали приметил устало сгорбленную фигурку, замер в кустарнике и затих, не желая окриком или шумом заранее пугать ребенка. Отметил: толковый человечек. Палку выбрал хоть и неудобную, с ветками, но прочную и длинную. Спешит, утомлен до предела, но тропу проверяет и заставляет себя идти, а колени-то наверняка подламываются...
  Когда малыш поравнялся с засадой, джинн одним движением обнял его за плечи, зажимая рот и подхватывая под колени.
  - Тихо, я не враг, меня прислали выручать вас с мамой. Понятно? Не надо меня кусать, мне больно, и лягать не надо. Иначе усыплю, и кто тогда расскажет, как помочь маме?
  Про маму Шарль упомянул наугад. Но ребенок затих: то ли слова оказались точны и он поверил, то ли решил выждать момент для побега. В любом случае, Шарлю понравилась сообразительность незнакомца и то, что он не сдался, не обмяк безвольно, принимая неизбежное: раз пойман, все кончено.
  - Кричать не станешь?
  Короткое движение головы.
  - Хорошо. Говори тихо. Первое: где искать маму и нужна ли срочная помощь? Утром прибудут другие люди, их много и если можно ждать, я просто заберу тебя и спрячу от погони.
  - Срочная, - тихо, задохнувшимся слабым голосом ответил мальчик. Без удивления рассмотрел сотканную из тумана карту. - Мои тут. Здесь я шел. За мной отправили двоих. Но в избе еще гости и сам Кощей.
  - Сказок мне сейчас не хватало! Говори толком.
  - Я не зову его по имени и тем 'папашей', как он велел, - возмутился мальчик, явно поверив в свое спасение. - Он Кощей. Тощий, злой и не сдохнет никак. В избе, когда я утек, был Кощей, с ним два новых жильца и еще гость. Кощей в магии смыслит крепко, один из новых еще сильнее, вовсе страшный. Второй так, тихий поганец. Гость мутный, я его не понимаю. Наверное, опасный. Оружие у них - магия и одно ружьецо. Что еще сказать?
  - Есть хочешь?
  - Спрашиваешь!
  - Тогда ешь, я пока подумаю. - Шарль скинул мешок и развязал, добыл хлеб, флягу и мясо. - Что случилось такое, что надо срочно спасать маму?
  - Не маму, - мальчик вцепился в хлеб и стал жевать жадно, давясь и запивая водой. - Мама что, она Кощею важная. Да и сама... Кощеиха. Понял? Ежели что, ружьецо ей и сунут, и велят тебя шмальнуть. Сестра у меня толковая, старшая, но её хотят отдать гостю. То ли платит много, то ли что-то в мире переменилось. Её надо спасать, вот что ужо верно.
  Шарль кивнул, глядя на север и прикидывая: погоня явится очень скоро. Один поисковик и один маг-стихийщик, по профилю огонь, по силе - бакалавр. Говорить не о чем. Разве вот: что учудить с ними? Утопить, головы задурить, усыпить...
  - Сиди тут и плачь, - определился Шарль. - Подойдут - все одно плачь. Ясно?
  - Умгу, - кивнул парнишка, не прекращая жевать.
  Шарль устроился на сухой высокой кочке и замер в ожидании, присматриваясь к магическому фону на северо-востоке и пытаясь понять, что собой представляют находящиеся в избе маги. Далековато для опознания... Их трое. Или даже четверо? Если хотя бы два имеют уровень магистров, придется туго. Надо ведь не убить или заморочить, но обеспечить безопасность охраняемых - что куда сложнее.
  - Дя-а-дька, - усердно и ненатурально всхлипывая, проблеял сытый, повеселевший мальчишка. - Ты-ы та-акой...
  - Лучше уж говори нормально, со слезами у тебя слабовато. Ненатурально, надо над этим работать. Я Шарль, и я тебе не дядька.
  - Эт да, - гордо хмыкнул беглец. - Плакать я себе запретил. Кощею оно в радость, получается, одной сеструхе и больно глядеть. Непорядок... Мое имя Илья. Сам выбрал, мать в этом деле вовсе не понимает, такое имя дала, сказать неловко. Пояснила, что я лопарь на четверть. Прикинь: на четверть! А имя целиковое. Чего я удивился-то: тебя стало плоховато видно. Вроде ты и есть, но одни глаза резкие, прочее все смазано.
  - Прочее никому, кроме тебя, совсем не заметно. Илья, возьми палку и стукни себя по ноге. Пора всерьез плакать, метров триста до погони.
  - Ладно, могу и всерьез, - вздохнул мальчик.
  Ударил без жалости, по кости чуть ниже колена. Слезы брызнули, не спрося разрешения, всхлипывать неумелому притворщику стало просто. Поисковик, опознавший было избыток везучести парнишки, успокоился и ускорил шаг.
  - Не бейте меня, - всхлипывал Илья, растирая ногу и подвывая. - Я ногу сломал. Ой-ой, как больно. Дя-а-деньки, не бейте...
  - Так уж и сломал, - усмехнулся идущий первым стихийщик, рослый молодой мужчина. - Набегались мы за тобой, щенок. Хорошо хоть, назад не потащим. Утопить велено. По тихому.
  Шарль еще раз оценил обоих магов, выбирая годного для разговора, встал и подошел к тому, что шел замыкающим. Парень уже выбрался на край сухого бугорка, выглядел усталым и хмурым, а еще слишком простоватым и молодым для того, чтобы знать нечто ценное. Шарль шепнул в ухо сладким голосом, наполненным силой убеждения: 'спи', и поисковик прикрыл веки, замер без движения. Пальцы джинна легли на шею стихийщика. Тот дернулся и испуганно взвизгнул, засипел, теряя и голос, и рассудок.
  - Страх, - пропел Шарль, глядя в самую глубину зрачков и отмечая слабость воли, наверняка прежде не раз поддававшейся внушению. - Покорность. Сотрудничество.
  Слова сплели паутину смысла, плотно спеленавшую остатки самостоятельности преследователя, вмиг ставшего добычей. Джинн чуть улыбнулся. Разница в уровне - это иногда так заметно. Школа у обоих магов плохая, явно не столичный колледж. Никакого самоконтроля, ни малейшего намека на умение выявлять и блокировать внешнее влияние. Определенно и уже не вызывает сомнений: разум обоих многократно был под тотальным внешним воздействием, причем исполняемым мастером знакомой школы. В сознание магов вмешивались, память чистили. Нетвердые собственные убеждения подменяли привнесенными догмами...
  - Славен ли тот, кто послал тебя? - для начала джинн попробовал не ломать допрашиваемого, предпочтя аккуратно получить слепок догм и вместе с ним черновой набросок личности мага, внедрившего последнее внушение. - Я друг его. Привез деньги, помощь Франконии. И тебе достанется золото, много. Ты справился, услужил.
  - Он славен, - с глупой улыбкой отозвался недоученный маг. - Имя его Сергей Норов, он высший маг и скоро станет править миром. Я буду ближним его.
  - Деньги, - доверительно молвил Шарль, ссыпая в горсти повизгивающего от восторга недоучки листья, оборванные с ближнего кустарника. - Все - тебе одному. Ты ближний, я чту тебя. Вас, господин. Велика ли свита высшего?
  - Нас мало, но мы в мантиях, - гордо выпрямился маг, сопя от восторга и прижимая к груди листья. Два самых мелких и юрких выскользнули, закружились, падая в мох. Парень рухнул на колени, подобрал, начал пересчитывать листочки, укладывая в ровную стопку. - Все мне. Одному мне... пятнадцать. Славичу не досталось, хоть он и магистр... двадцать. И Лёше не досталось, хоть он и любимый ученик. И даже великому Петру Семеновичу...
  Назвав это имя, юноша осекся и сжался, как от удара. Глянул на свои руки, вскрикнул. Шарль быстро рубнул ребром ладони по затылку допрашиваемого, ударил второго, обоих уложил на пригорке. Связал, чуть подумал и дважды опустил свою палку на голени, не ломая, но нанося тяжелые ушибы. Так же обработал руки.
  - Плохо наше дело, - с пониманием вздохнул Илья. - Ты помрачнел, дядька Шарль. Но сестру надо выручать, помнишь?
  - Этому их Петру Семеновичу сейчас надо бы лес валить в трех тысячах километров отсюда, - хмуро отозвался джинн. - Да еще и в ошейнике-блокираторе магии. Знаешь, кто он таков, если я не ошибаюсь? А я, увы, не ошибаюсь...
  - Славич - это и есть сам Кощей, ежели по отечеству. Второй же Кощеев друг и наш враг.
  - Точнее и не сказать. Год назад он был первым магом тайной магической полиции всей Ликры. Осужден на пожизненную каторгу. Ошейник с него мог снять только очень высокий чин из числа тех, кто и сегодня в силе. Или некто, сумевший купить у продажного мага пси-ключ... Неважные у нас дела, Илья. Я могу попробовать блокировать Петра, но останется еще мсье Норов. Если я не ошибаюсь в своих предположениях, то знаю и его, более того, я уверен: именно он купил ключ. Ты Норова, безусловно, и назвал мутным.
  - Ему сестру отдают.
  - Джинну, - уточнил Шарль. - Золотой, старше меня лет на десять, опыта у него больше. Впрочем, по способностям не первый, чересчур самоуверен. Так я думаю, но могу и ошибаться, сюр-иллюзии иногда прячут слишком многое, даже от нас, джиннов.
  Шарль недовольно нахмурился и сел, подперев подбородок кулаком. Против двух магистров выходить просто так, без плана и подготовки, надеясь на удачу... Будучи наверняка замеченным и опознанным. Илья дернул на руку.
  - Ты не боись, мы их обманем. Я же сбег! Они как глухари: шумят, крыльями хлопают. И ничего вокруг не видят от своей важности.
  - О да, пожалуй, таково их единственное слабое место... Друг Илья, не хочу я рисковать твоей головой. А только без тебя мне - никак. Поможешь?
  - Спрашиваешь!
  Шарль кивнул, сел поудобнее и стал подробно и неторопливо объяснять, что именно и как в точности надо делать. Мальчишка кивал и щурился. Ему нравилась большая и даже, может, главная роль во всем деле.
  
  Дальше через болото, по следу Ильи и магов, Шарль бежал, по возможности бережно расходуя силы и нехотя, без всякого удовольствия, натягивая маску синеглазого красавчика-джинна. Илью пришлось нести, чтобы ускорить движение. К избе Шарль желал попасть непременно в сумерках, еще до рассвета. Восемь километров по лесу, из них три - болотом - не так уж и близко. Хорошо хоть, таиться не надо. Из всех, кто теперь остался в избе, лишь Норов мог бы опознать джинна в ночи. Но, надо полагать, он не ждет никого похожего.
  Возле самой избы Шарль остановился, перевел дух и осмотрелся, ссаживая Илью со спины и слушая его сдавленный шепот: там сарай, а вторая дверь в избу тут, комнаты вот такие, двери и переходы такие... Шарль шепнул формулу опознания себе подобных и уверенно указал на пристройку: Норов там. Покрепче перехватил ворот рубахи Ильи и толкнул дверь.
  В низком, пахнущем сеном помещении сарая горели два тусклых магических огонька. Сестра Ильи сидела у стены, ноги связаны, руки тоже. Глядела она неотрывно в глаза Норова. То есть происходило в точности то, чего и ожидал Шарль: получив ценную в своей игре добычу, маг из ордена желал немедленно добиться полной покорности. Как иначе безопасно везти пленницу по обжитым местам?
  Девушка то ли отличалась редкостным упорством, то ли отчаяние её поддерживало, а внушение началось недавно, но в любом случае - она еще не до конца сдалась. Прокусила губу, пытаясь болью вернуть себе рассудок, откинулась на бревна стены и часто, жалобно всхлипывала. Но отвести взгляд или прикрыть веки уже не могла.
  - Страх, - пел знакомую формулу джинн. - Страх...
  Шарль удивленно повел бровью. Мсье Норов до сих пор не продвинулся дальше этого этапа? Первичного в технологии грубого, прямого подчинения сознания.
  На звук открывшейся двери заклинающий джинн сперва не обернулся. Шарль успел толкнуть Илью в сторону и вперед, к самым ногам Норова, и только тогда противник осознал, что вошедший - совсем не тот, кого можно было ждать.
  - Мне удалось бежать, эйви, - негромко сказал Шарль по-франконски, используя принятое в ордене обращение к золотым джиннам. - Я ощутил магию и пошел сюда в надежде на помощь вольную или невольную. Но я не смел и мечтать о таком счастье, мсье. Вы посланы спасти меня? Венец власти ордена воистину добр к своим верным слугам. Да: вот еще новость, я поймал мальчишку.
  - Шарль де Лотьэр? - Норов обернулся, покосившись на Илью и отбросив лишние мысли. - Привел беглеца? Хочешь сказать, что готов...
  Норов замолчал, пытаясь заново выстроить фразу и прикидывая, как правильно прорисовать линию поведения в сомнительных обстоятельствах. Илья заныл, следуя своим заранее оговоренным обязанностям, дернул мага за штанину и усердно облепил руками его колени, мешая думать и отвлекая от поспешных решений.
  - Дядя, не бейте меня! Он страшный, хуже вас! Ногу мне чуть не сломал, вот...
  - Пшел, - Норов одним движением отбросил Илью к стене и снова сосредоточился на прибывшем. - Шарль... Как бы правильнее назвать: эйви Шарль или просто предатель? Верить затруднительно. Так кстати сбежать! Нет, тут нечто кроется. Я сейчас позову...
  - Верить соотечественнику-джинну куда разумнее, нежели верить ликрейцу, - шепнул Шарль. - Там, на путях, не только ремпоезд, начальника которого я обольстил и без магии, так что без ошейника хожу второй месяц. Но вчера прибыл бронепоезд Ликры, 'Черный рыцарь'. Он едва держится на слабых подмытых путях... В нем три десятка магов тайной полиции, именно это и определило для меня точную дату побега. Я не безумец, скрыть себя от них всех мне не под силу, и вот я здесь, пришел и предупреждаю уважаемого эйви: маги тайной полиции Ликры ищут женщину по имени Рату. Кто бы мог выдать им подобные сведения? И где бы я мог их подслушать? Я уже год отрезан от новостей. Раз так, откуда бы мне знать, что Соболев платит за все? И что ждут сигнала от некоего агента, весьма высокопоставленного и тайного.
  - Встань на колени и признай покорность, - тихо и быстро приказал Норов, сомневаясь в новом союзнике и ничуть не менее - в старых. - Я освобожу тебя сразу по завершении работы и признаю эйви, я буду твоим поручителем перед венцом власти ордена. Клянусь тайной ордена. Быстрее! Иначе нам не справиться, это правда. Если Петр играет против нас, дело плохо.
  Шарль нехотя, недоверчиво повел плечами, носитель маски Сергея Норова еще раз кивнул и повторил клятву более вкрадчиво, в полную силу чарующего голоса. Словно так можно убедить джинна, равного себе... Шарль опять вздохнул, попросил не тянуть с возвращением самостоятельности и помнить о преданности. Дождался куда более вдохновенных и многословных заверений, клятв. И угроз - тоже... Опустился на колени, с ужасом осознавая: первый раз в жизни он поставил все на удачу, якобы дарованную Береникой. Как же теперь ненадежна, незрима, малопонятна основа успеха или провала!
  - Именем ордена и тайной его, - зашептал Шарль, склоняясь ниже, к самым коленям Норова. - Я, верный...
  Норов нагнулся, укладывая ладони на виски проходящего подчинение. Пальцы эйви жадно и мелко дрожали. Двойная сила - это так притягательно. Нет сомнений, возвращать он ничего не собирался. Кто из избранных откажется от личного могущественного раба!
  Илья завозился и снова всхлипнул, но внимания на него не обратил никто. Шарль старался говорить все медленнее и тише, эйви склонялся ниже и вслушивался, опасаясь подвоха. Толкнул под подбородок коленом, заставляя глядеть вверх, в свои темно-серые глаза - огромные, теплые, мудрые, добрые - идеальные.
  - Ты лжешь мне, ты не отпустишь, - ужаснулся Шарль и попытался вырваться. - Предатель!
  Норов сильнее налег на плечи, сгибая к полу. Засопел, жадно вглядываясь в самое дно синих и столь же идеальных глаз своего уже почти обретенного раба... Ошейник щелкнул коротко и резко. В первое мгновение Норов не осознал перемены. Зато Шарль смог увидеть все самые мелкие изменения. И, наблюдая со стороны утрату маски, заново ужаснулся тому, что однажды пережил сам. Илья, получивший блокиратор и точные указания, все же своего добился - при помощи редкостной и почти невозможной удачи и немалого упрямства. Приучил Норова к попыткам лезть и обнимать ноги, дергать за руки, смог показаться достаточно слабым и оглушенным магией и страхом. А затем застегнул ошейник, подкравшись в единственный миг окончательного невнимания Норова, в миг, указанный с полной определенностью условным жестом Шарля и словом 'предатель'...
  Теперь джинн утратил магию. Серые глаза постепенно поблекли и сделались малы, прекрасное молодое лицо смяли морщины, безупречная кожа словно впиталась в настоящее тело, проявляя его неприглядность. Норову было не сорок, как полагал Шарль. Никак не менее шестидесяти! И выглядел он настоящий так, что иллюзия казалась милосердием и необходимостью. Кожа пергаментная, в пятнах. Глубокие складки у губ, гусиные лапки в уголках глаз в два, а кое-где и три ряда. Нависающие верхние веки, почти полное отсутствие ресниц. И ужас, животный, окончательный, беспросветный ужас на лице. А еще неспособность оторвать взгляда от своих же рук, старческих, некрасивых, с толстыми темными жгутами вздувшихся вен.
  - Нет!
  Голос оказался подстать. Хриплый, невыразительный, дрожащий. Шарль едва смог отрешиться от невольного сопереживания - он знал, каково стать собой! Только ему-то тридцать с небольшим, и он вполне доволен нынешним состоянием. А тот, кто еще недавно прятался под личиной Норова сейчас более всего страдал от невозможности умереть. Рванул на шее цепочку и застонал, закрывая лицо и склоняясь к коленям, пытаясь тянуть куртку на голову и прятаться от всех, и от себя - в первую очередь. Если бы Шарль или Илья ударили его ножом в живот, боль была бы куда меньше... Довольно длинное поленце звонко опустилось на лысый пятнистый череп джинна. Тот сник и тряпкой обмяк на полу.
  - Ты, дядька, на жалость шибко слаб, - укорил Илья. - Эдак и ноги протянуть недолго. Не сиди без дела-то. Сестру спасай.
  Шарль укоризненно покачал головой и пальцем указал две точки в воздухе, восстанавливая по возможности сходное прежнему освещение.
  - Нельзя применять магию, меня опознают, - тихо отозвался Шарль, затягивая петлю на запястьях пожилого джинна. - Светлячка зажечь, и то уже риск. Я сперва хотел скопировать его личину и так пойти в избу. Но этот Петр уже насторожился, сейчас он пришлет одного из учеников или обоих. Ты уж сам сестру похлопай по щекам, что ли, или водой побрызгай ей в лицо. Но не возись долго, вот патроны. Перезарядить револьвер сможешь?
  - Спрашиваешь! Ты ж показал, как, да в оружии я и без того разбираюсь, - укорил Илья. - Я и блохатор надел на раз.
  - Блокиратор.
  - Нож дай, че ругаешься зазря? Вот подлюка! Как руки перетянул Лене, под ногтями синеет...
  - Лене? - удивился Шарль, вспомнив имя великолепной жены Карла фон Гесс, при первой встрече принятой за иллюзию. Отдал нож. - Занятно... Илья, отвернись. Неполезно детям смотреть на это.
  Мальчик исправно отвернулся, сел возле сестры и начал резать веревку. Дверь скрипнула, приоткрываясь. Шарль скользнул вперед, одним движением поддевая под челюсть заглянувшего в сарай человека, резко толкая его голову вверх и назад. В затылке хрустнуло, тело дернулось и потяжелело. Шарль оттолкнул его в сторону и шагнул за дверь, задействуя ослепление и взводя затвор. Второй помощник Петра Семеновича стоял точно там, где и следовало страхующему: у стены сарая, руки навскидку, заклинание наготове. Шарль использовал первую пулю, сберегая магию впрок. Таиться уже не имело смысла. Тот, кто недавно руководил тайной полицией всй Ликры, не был ни слабаком, ни недоучкой. И, что гораздо хуже, он владел, пусть и неполно, восьмым чувством. Это Шарль выведал еще во время службы в посольстве Франконии.
  
  Петр уже покидал избу и активировал первое заклинание, сразу и здраво предположив: он имеет дело с джинном. Видимо, изначально подозревал временного и ненадежного союзника Норова, и теперь использовал весь свой немалый талант, стараясь отрезать противника от стихии воздуха, обычно главной и профилирующей для последователей магической школы ордена. Шарль сопротивляться не стал, да и не успел бы: уже завершена первая часть чужого заклинания, влита сила и остается лишь задать вектор и тип развертки... Револьвер выплюнул с наименьшими возможными задержками все оставшиеся в нем пули. Шарль втайне надеялся, что хотя бы одна царапнет кожу или край одежды противника. Но уровень Петра оказался чуть выше, чем даже можно было ожидать. Враг истратил уже заготовленную силу на гашение не стихии джинна, а энергии пуль. И усмехнулся одними губами, безмятежно складывая руки на груди.
  - Тебе-то что здесь надобно, мальчик? Я не добрая щука из сказки, жизни не подарю. Меня в столице брали вдвоем Марк Юнц и его гнилой ученичок Карл, да кроме них было вдоволь шавок помельче. А тебя одного я раздавлю и не замечу.
  Шарль бросил револьвер за спину, на пол сарая. Огорченно покачал головой, напоказ и явно признавая разницу в уровне.
  - Что же не давишь?
  - Хочу получить сведения. Но сперва понять: что делаешь тут ты, джинн? Тебе бы сразу податься в бега, а ты полез умирать, наверняка зная, что врагом буду именно я и надежды на победу нет... Неужели так хорошо платят? Или они нашли то, чем тебя можно держать?
  - Нашли, - сокрушенно признал Шарль.
  Рассвет ободряюще улыбался из-за пихтового редколесья. До появления обещанного Карлом фон Гессом дирижабля с помощью оставалось продержаться всего ничего - часа два, а то и меньше. Разговоры - лучший способом тянуть время.
  - Дети? Деньги? Баба? Титул? - презрительно усмехнулся Петр. - Я дам больше. Мне нужен союзник.
  Дверь избы с треском распахнулась, на пороге появился последний из магов, упомянутых Ильей - сам хозяин дома, Кощей. В правой руке он держал старое ружьецо. И тянул его вверх, злясь рыча ругательства. За ствол цеплялась женщина, худенькая и маленькая, она плакала, подвывала, ехала по полу, всем телом стараясь противиться и удерживать...
  - Не пущу! Не пущу! Не надо! Не-ет...
  Надежда на длинную игру в разговоры и недомолвки иссякала, уничтоженная этим отчаянным криком. Кощей сильно дернул ружье на себя, двигая ближе и женщину, уткнувшуюся в выставленное колено и вынужденно отпустившую ствол. Ружье в единый миг оказалось перевернуто, приклад без малейшей жалости опустился на черноволосую голову.
  - Боль, - тихо, одними губами выдохнул Шарль.
  Кощей дернулся и упал, подрубленный этим словом, а точнее внушением - полноценным, созданным на максимуме доступного пси-уровня. Простым, как оглобля и столь же действенным. Увы, затронувшим Петра лишь косвенно, предоставившим ему время и возможность для следующего удара. Шарль на миг прикрыл глаза, собираясь с силами и зная, что новой попытке Петра отсечь стихию воздуха он не сможет противостоять: просто не успеет оправиться после отданных усилий.
  Шестое чувство угасло резко и болезненно, словно снова пришла ночь, отсрочив наступление рассвета. Удар магического ветра толкнул в сторону, к стене сарая. Выдавил из легких остатки воздуха.
  - Торг не удался, - с усмешкой признал Петр. - Не знаю, кто из находящихся здесь тебе дорог или нужен. Не важно уже, эта игра окончена, я умею с должной предусмотрительностью и быстро признавать временные успехи противника. Мне так думается, сейчас мой враг опасен, и даже слишком. Без твоего дара создания иллюзий и маскировки мне придется худо. Джинн, скажи формулу покорности и ты исполнишь то, зачем пришел: я всех тут оставлю живыми. Тебе еще хватит рассудка на шепот без звука, а этой пси-формуле звук и не требуется.
  Шарль оценил ход по достоинству. Главное оружие джинна - голос. Но без возможности вздохнуть он не сформирует полноценного комплексного пси-воздействия, слитого с акустикой. Сознание уже меркнет, растворяется в тяжелом удушье. Еще чуть-чуть, и он уже не сможет ничего...
  Револьвер кашлянул как-то неуверенно, один раз. Но и этого хватило, чтобы Петр отвлекся, спасая себя, надежным щитом закрывая свою драгоценную персону от угрозы самой ничтожной царапины - и теряя контроль над джинном, пусть и ненадолго. Шарль открыл глаза, снова различая рассвет и вдыхая чудесный, живительный воздух. В сарае, совсем рядом, завизжал Илья, да так тонко и страшно, что остатки слабости сгинули. Джинн постарался сконцентрировать взгляд на Петре, сползая вниз и не тратя сил ни на что лишнее. Одного вздоха вполне достаточно. Если в мире есть удача, пусть она теперь и выручает всех, кто заслужил право жить. Больше вмешаться - некому.
  - Морт. - Шарль выпустил на свободу это самое страшное и крайнее средство ордена едва слышно. Почти нежно.
  Самое короткое заклинание, известное не каждому золотому джинну и созданное не для боя даже, но прежде всего для мести, поскольку заранее неведомо, к кому протянет безмясую руку она - уводящая в последний путь. Никому не покорная, не признающая власти над собой и решающая в единый миг в чьей душе имеется отклик, более всего устраивающий её. 'Морт' - не заклинание и даже не проклятие, это приглашение. Явившаяся тень, шагнувшая в реальность, не уйдет назад без добычи, это известно точно. Столь же надежно проверено многими, использовавшими прежде последнее средство: она предпочитает не оставлять в числе живых того, кто осмелился потревожить, кто возомнил себя имеющим право указывать ей, всемогущей.
  Тихое и холодное, как змея, созвучие упало и заскользило, гибко уклоняясь от рассвета в тумане, переливаясь мраком в тенях, избирая добычу. Шарлю казалось, что он видит немигающий змеиный взор, обшаривающий весь двор, сарай, избу. Без внимания оставивший лежащего в обмороке Илью, ненадолго задержавшийся на его сестре, заинтересованно изучивший Кощея и жадно, охотно нацелившийся на Петра. Победителя, воистину одаренного мага, человека не лишенного мужества... вдруг охнувшего, вцепившегося в ворот рубахи, бессильно и жалко, совсем недостойно мага, заслонившегося от последнего страха вскинутой ладонью, даже не попытавшегося применить свой дар. Тело сползло вниз тихо, почти без звука.
  И только когда жертва замерла, завершив последний выдох, только тогда змея, сыто шурша чешуей эха, обернулась и в упор взглянула на того, кем была вызвана... Стало совсем темно и окончательно холодно. Мир погас.
  
  
  - Убью!
  Первое слово, ворвавшееся в тишину посмертия - а именно там себя и числил Шарль с полным правом - было сказано энергично и даже истерично.
  Идея повторной смерти позабавила джинна. Он попытался открыть глаза, осознав с немалой радостью, что первая смерть явно не удалась. Хотя, что такое магия, он просто не помнит, из семи чувств кое-как трепыхается только слух...
  - Убью! - еще злее вскрикнул тот же голос, высокий, срывающийся, исполненный отчаяния.
  Сил нет, он так разбит, словно все-таки проиграл Лексею и его приятелям битву при Бродищах, где, надо думать, ликрейцы сражались за право бесконтрольно производить самогон и потому были непобедимы. Откуда выползла мыслишка, Шарль даже не пытался понять. Осторожно порадовался: он думает, даже шутит и значит, он точно жив.
  Оглушительно бабахнуло над самым ухом, даже щеку опалило. Шарль снова порадовался: вот и осязание ожило, понемногу восстанавливается, отмечая боль в спине и сухость в горле. Мысли сделались более связными. Совершенно очевидно, - разобрался Шарль, - некто использовал брошенный револьвер, его огнем, видимо, и подкреплялась угроза. Но удача, одолженная Береникой, воистину велика: кого бы ни убивали, он, Шарль, опять оказался в числе выживших.
  - Заберите у неё оружие, рано или поздно попадет хоть куда-то, даже при мне и вопреки всей удаче мира, - предупредил сердитый голос Береники.
  Шарль осознал: его держат за руку и лечат. Питают магией. Уже посильно вспомнить довольно точно, что это такое - магия - и как ощущается. Восстановилось дыхание, собственное лицо перестало казаться похожим на пудинг, неуправляемо-опухшим и нелепо дрожащим.
  Оказывается, его просто трясут за плечи, и голова болезненно дергается, под затылком шевелится неудобная, норовящая проткнуть мозг, ветка. Раньше казалось, это гвоздь, и он - уже внутри. Но нет, все же снаружи... Ногу, кажется, стискивает капкан.
  - Убью, - совсем тихо и жалобно всхлипнул тот же тонкий сорванный голос.
  - Сейчас в мех укутаю, и все плохое уйдет, - уверенно, в полную силу пси-дара, зашептал голос незнакомого мага. - Так, хорошо. Хочешь его за ногу держать, держи, никто не возражает, только ему самому немножко неудобно. Даже больно, пожалуй.
  Шарль сделал над собой усилие и открыл глаза. Вместо неба над головой во все стороны взбухало облачно-белое брюхо дирижабля, весело и ярко лоснящееся от рыжих рассветных лучей. И это было хорошо. Это позволяло окончательно поверить: он справился, он даже сам кое-как уцелел до прибытия подмоги.
  Трава зашуршала. Часть белого фона закрыла голова Ильи, склонившегося и серьезно рассматривающего, кажется, самое дно глаз.
  - Ты цел? - кое-как выговорил Шарль.
  - Спрашиваешь! - хмыкнул неугомонный мальчишка. - Мне руку вон как забинтовали. Я герой. Я пристрелил злющего мага. Ну, почти я.
  Капкан, сжимающий ногу, ослаб, всхлипы и вздохи переместились ближе. Шарль окончательно осознал: он лежит очень неудобно, нога нелепо подломилась при падении и болит сама по себе, даже освобожденная от захвата. Кто-то занялся исправлением непорядка. Сильные руки подхватили под плечи, прозвучала команда 'и-и-раз', тело приподняли и переместили на носилки. Рядом с лицом Ильи возникло еще одно лицо, заплаканное, бледное, с распухшим носом и веками, сошедшимися в тонкие, целиком прячущие глаза, штрихи.
  - Цел? - уточнил смутно знакомый дрожащий голосок.
  Шарль понял: именно это и есть сестра Ильи, и как раз она кричала невесть кому 'убью' и даже стреляла.
  Остатки пространства заслонила голова Береники. За год птица удачи повзрослела и похорошела. Во взгляде обозначилось новое выражение обстоятельного внимания, лишенное прежней колючести и упрямой детской лихости.
  - Шарль, как я тобой горжусь! Ну, еще и сочувствую. Ты готов поговорить с помощником Корша? Тут срочное дело. Как бы тебе объяснить... ты всех спас себе же на беду и никакая удача от этого не избавит.
  - О да, я уже понял, у вас награды хуже наказаний, - слабо улыбнулся Шарль. - Я могу говорить. Я дышу и мне непостижимо хорошо. Так приятно быть живым.
  - Тебя Ленка отбила, - пояснил Илья, пока Береника ушла звать помощника начальника тайной полиции. - Сестра у меня молодец. Ты уже и не дышал. Она хвать револьвер - и ну стрелять. Во что, не знаю. Уверяет, что тут змеюка ползала, хотя ничего такого не видел. Но маги сказали, что-то было и оно от Ленки утекло. Крика не снесло, во. Но Ленка у меня охотница, белку в глаз - это запросто. Так что и змеюка бы никакая не увернулася, самая мелкая, даже навроде червяка...
  Сказанное повергло Шарля в безъязыкое изумление. Он снова принялся рассматривать опухшее заплаканное лицо девушки. Прогнать выстрелами из револьвера и бессмысленными угрозами то, что само и есть по сути - смерть? Это невозможно. Рассеять эхо звучания страшного слова - да. Но эхо ничего уже не меняет, поскольку само заклинание лишь приманка, зов, приглашающий явиться за добычей ту, кого обычно не зовут до срока.
  - Примененные средства мне непонятны, но жизнью я обязан именно тебе, Элен, это очевидно, - негромко и уверенно признал Шарль. - Ты совершила невозможное. Я теперь джинн, исполняющий все капризы своей спасительницы. Так будет честно.
  - Все? - всхлипнула девушка.
  Покраснела окончательно, даже шея порозовела. Закрылась руками и затихла. Над джинном уже склонился новый человек: незнакомый, массивный, со строгим скуластым лицом, на котором складки у губ лежали вертикально, как приговор пожизненной серьезности.
  - Мы в большом затруднении, мсье. Господин Корш желал бы вас переправить в столицу. Сударыня Рату и её дети настаивают на том, чтобы вас признали героем и всяческое наказание было отменено. К тому же они не желают с вами расставаться Но есть ведь и порядок ведения дел. Между тем господин Соболев...
  - Ничего не понял, - признался Шарль. - Но я не стремлюсь попасть в столицу. Наш ремпоезд переформируется, как инженер я просто обязан в этой работе участвовать. Если все ваши формальности могут происходить без повторной блокировки моей магии, я счел бы ситуацию вполне удачно улаженной.
  - Шарль, - Береника оттеснила Илью и попыталась разъяснить происходящее попроще. - Я им всем тут объяснила, кому и в чем крупно не повезет, если меня не слушать. Теперь твоя очередь соглашаться.
  - О да, прошлый раз именно ты направила меня сюда, - вздохнул джинн. - Я был против, но я ошибался... На что следует соглашаться теперь?
  - Рату, Илья и Лена поживут в вашем поезде, пока Потапыч, Корш и Соболев будут ругаться и воевать в столице. Ты тоже остаешься здесь, без блокиратора, - быстро ответила Береника. Вздохнула и грустно развела руками. - А я не остаюсь.
  - Хороший план действий, сударыня. Для меня подходящий.
  Шарль попробовал кивнуть, подтверждая сказанное - и ощутил, что слабость опять возвращается, туманит сознание. Маг-лекарь, державший за руку и помогавший создавать хотя бы видимость здоровья, счел работу исполненной, отпустил запястье и ушел. Зато другие люди подхватили носилки, и брюхо дирижабля над головой закачалось в такт их шагам... Шарль слышал, как рядом вздыхает Элен, а Илья шепотом хвастается всем подряд своей поврежденной рукой.
  
  Дирижабль взлетел и неторопливо пошел над лесом на юг. Было слышно, как далеко, за многими дверями, ругаются на разные голоса. Шарль почти невольно следил за скандалом. Седьмое чувство не просто ожило, оно сделалось точнее и тоньше прежнего.
  Мужчина кричал о своих правах и своей семье. Он был в крайнем неконтролируемом бешенстве. Береника хмыкала и забавлялась, не обращая внимания на угрозы и явно ощущая себя настоящей птицей удачи, для которой чужие планы мести всего лишь смешны. Почти незнакомый журналист Хромов излагал мысли ровным тоном и явно не испытывал даже самого малого раздражения: он был весь внимание, он впитывал сведения и случайно пророненные намеки. Человек, обреченный на серьезность, устало упрекал крикуна и совестил: нельзя ругаться при женщинах, да и прав у него нет никаких, он сам пока что то ли временно задержанный, то ли арестант, в точности еще неизвестно.
  Рядом сел маг, положил руку на запястье и начал снова лечить. Шарль открыл глаза. Маг был молоденький, глаза синие, огромные - как собственное давнее представление об идеальном облике. Только мальчишка такой от природы.
  - Марк Юнц распорядился: я останусь с вами, если позволите, - несмело предложил маг. - Я, конечно, не магистр и опыт у меня невеликий, но это была бы большая честь: стажироваться у настоящего джинна.
  - Меня что, решили охранять? - нахмурился Шарль. - Ты поисковик, да?
  - По одной из специальностей, - кивнул юноша. - Еще я инженером буду, когда доучусь. Меня зовут Александр. Я желал бы стать котловиком.
  - О, огонь-вода, - опознал стихии Шарль, с новым интересом рассматривая стажера. - Арьянцы не рискуют выращивать столь взрывоопасную смесь, она в большинстве школ под строгим запретом, как и огонь-воздух... Обычно детей с указанными задатками специализируют заранее в более узком коридоре возможностей. Нужна весьма стойкая психика для самостабилизации. - Шарль поморщился, удивляясь свой внезапной говорливости. Неужели он соскучился по общению с магами? Или тщеславие взыграло, роль наставника показалась сладка... Джинн усмехнулся, продолжил шептать: - Но вернемся к теме. Первый котловик Ликры, высокая цель. Мальчик, ты не боишься этих... как у вас в сказке? Медных труб славы?
  - Меня к вам и отправили, в том числе для профилактики самоуверенности, - вздохнул синеглазый. - Так будете учить?
  - Скажи, с меня облезла иллюзия? - уточнил Шарль. - Я поутру был кудрявый и сладкоголосый.
  - Я ничего такого не наблюдал, мы приземлились, когда вы уже без капли магии лежали.
  - Странно... Тогда почему Элен так глядела на меня? - едва слышно удивился Шарль. - Малыш, конечно оставайся. В ремпоезде не скучно.
  Синеглазый заулыбался и кивнул.
  Шарль принялся изучать роскошные расписные потолки с лепниной и узорными светильниками. Мысли в голове, избавленной от тяжести и боли, копились самые темные и неприятные. Джинн с внешностью Норова был существом куда более опытным и опасным, чем показалось сперва. По сути он имел два слоя в маске внешности, то есть выстроил для себя сдвоенную сюр-иллюзию. Верхний слой - личина ликрейца - являлся общеочевидным. Второй - фоновая фиктивная личность франконца, рядового джинна ордена - предназначался для обмана посвященных. Блокиратор магии снял все слои, обнажив настоящее лицо старика, совсем незнакомое и неожиданное, как и звучание пси-кода его личности: сложное и непривычное, обозначающее джинна крайне высокого уровня. Без сомнений, одного из тех, кого именуют 'диамантами' во внутренних документах и переписке ордена. Золотые джинны - они хоть и ценный материал, но по сути и назначению не более, чем 'оправа' в терминологии того же ордена. Они не знают настоящих целей ордена. Их внешность и сознание, жизнь и силу можно переплавлять, как плавят металлы. Лишь диаманты ордена неизменны, самоценны и уникальны.
  Старик, надо полагать, хоть и не входил в венец власти, высший круг ордена, но управлял всеми джинами, живущими и работающими в пределах Ликры. И он оказался здесь, в глухом безлюдном уезде, в избушке, забытой и никому не нужной уже много лет. Значит, Рату и её семья имели немалое значение. Не зря Корш, весьма умный и дальновидный начальник тайной полиции, старается оставить всех в ремпоезде, подальше от столицы. Обеспечить охраной здесь, на севере, откуда украсть людей при наличии в их окружении джинна и опытного поисковика - почти невозможно. Шарль снова попробовал найти взглядом своего новоиспеченного ученика. Юноша, по самой своей природной предрасположенности соединяющий стихии огня и воды, почти несовместимые искусственно, не поддающиеся должному балансу - идеальный военный маг. Он быстрее прочих, его сложно заблокировать, поскольку сила охотно перетекает и меняет стихию. И не приведи боже увидеть, как это милое синеглазое существо взрывается, выходя из равновесия в боевое свое состояние. Даже теперь, когда он еще не магистр, зрелище должно быть внушительным... А мальчик так фальшиво-скромно глядит в пол, что становится интересно: на сколько он не дорос до высокого звания? Надо полагать, на север отправлен очередной любимчик Марка Юнца. И самоуверенности у него действительно - многовато, а в столице это едва ли устранимо.
  Дирижабль пошел на снижение, это сделалось очевидно по той тишине, какая установилась во всем помещении. Ветер замер, двигатели смолкли, даже самая малая вибрация прекратилась. Создавая зловещее и гулкое эхо в длинном коридоре зазвучали шаги, все ближе и ближе.
  Соболева - едва ли не богатейшего человека Ликры - Шарль, конечно, знал в лицо. Темные мелкие глазки Льва Карповича сошлись в щели, норовя заточить взгляд и помочь ему пронзить джинна насквозь, надежно нанизать на булавку ледяного презрения.
  - Слушай ты, везучий франконский засранец, - негромко буркнул Соболев, замерев в дверях. - Так и быть, моя семья пока что останется в гнилом убогом поезде. Я заплачу тебе сто тысяч. Золотых рублей, не вашей мелочи. Понял? Заплачу в том случае, если Рату восстановит рассудок, подточенный годами гнусного чужого внушения. Если моя дочь ни в чем не будет нуждаться. Если обе они по прибытии в столицу сообщат, что тобою, слугой дома Соболевых, довольны. Но вот ежели нет - сгною. Небось, знаешь: слово я держу.
  - О да, ваше самодурство превосходит даже норов мсье Потапыча, - согласился Шарль, испытывая с трудом поддающуюся контролю брезгливость и к самому Соболеву, и к его угрозам, и к его деньгам. - Вы не упомянули Илью.
  - Щенка, прижитого от преступника в униженном беспамятстве? - оскалился Соболев. - А не спаси ты его, я бы дал тебе вдвое больше денег. Этот позор моей Рату мне...
  Соболев замолк, впервые за многие годы испытав самый обыкновенный страх. Потому что джинн, до того момента лежавший без движения, бледный до синевы и полумертвый, стал подниматься с дивана. По зале пробежал ветерок, черные глаза франконца обрели чудовищную, бездонную глубину. Смотреть в них приходилось помимо воли, и без того растворяющейся в безъязыком и окончательном ужасе. Мир пропадал с хрустом и шорохом свежего льда, затягивающего все вокруг, черного, сковывающего и убивающего...
  - Мсье, если вы желаете дожить до завершения начатой вами фразы, следует сказать в точности так: 'Илья приходится сыном моей Рату и мне, даю слово именно так его числить ныне и впредь'. Мсье, я не готов вызывать на поединок ничтожество без чести, но я вполне способен принять заботу о безопасности вашей счастливо овдовевшей семьи. Без всякой оплаты.
  Повисла тишина. Соболев ощутил, как мир понемногу согревается, как день проникает в сознание, как солнце осторожно гладит по щеке, пытаясь убедить: не связывайся с джинном. Жизнь - она лишь тонкий волосок, натянутый до предела гневом мага и готовый лопнуть. Еще одно слово - и станет поздно.
  Соболев огляделся. Блеклый мир кое-как, почти нехотя, делался объемным, настоящим. Замерший на полувздохе синеглазый мальчишка-маг шевельнулся и смущенно кашлянул, с явным обожанием взирая на франконца...
  - Илья моей Рату и мне приходится, - Соболев оскалился и зашипел от злости, не желая выговаривать то, что казалось самым противным. - Сыном приходится. Ей.
  Шарль смотрел все так же молча и снова становилось все труднее дышать, и снова мир выцветал...
  - Ладно же... слово, - поморщился Соболев. - Но денег тебе не видать, понял? И на дружбу мою не рассчитывай.
  - Избави Боже от таких друзей, - рассмеялся джинн, и смех его был мелодичен, тих и страшен. - Идите, мсье. Жизнь стоит того, чтобы еще раз попробовать стать человеком, достойным внимания своей семьи. Поверьте мне: только в этом случае вы сможете надеяться вернуть близких не только физически, силой удерживая людей в пределах дома. Но хотя бы обретёте с их стороны готовность терпеть вас рассудочно и старательно. Вам придется убедить их в своей безопасности и даже более того - безвредности. В своей способности не считать их куклами вашего личного кукольного театра.
  - Да пошел ты, - отмахнулся Соболев и торопливо выскочил в коридор.
  Хлопнул дверью и только затем разразился руганью, выплескивая сразу и страх, и возмущение, и злость...
  - Шарль, что вы сделали? - шепотом уточнил Александр. - Я, если честно, самую малость пси, но я не понял ровно ничего. Вы его едва не убили. Не применяя силу.
  - Алекс, кажется, мне теперь надо весьма жестко следить за собой, - так же шепотом отозвался Шарль. - Людям не следует смотреть до срока в глаза смерти. Что-то остается... Словно змея свернулась у меня в груди и иногда поднимает голову, интересуясь теми, кого я готов мысленно счесть недостойными жить. Где Элен?
  - Я здесь, - откликнулась девушка.
  Шарль вздрогнул, осознав: она все слышала и была здесь от самого взлета дирижабля. Подсела ближе, и вся прямо светится гордостью... Смешная. Маленькая, глаза хоть и крупные, но чуть раскосые, узковатые, лисьи - словно бы хитринка в них затаилась. Или улыбка... А еще то, что куда важнее, - теплота и забота о нем, человеке еще недавно чужом и в единый день ставшем родным.
  - Ты лучше всех, - в голосе Элен обозначилась еще ярче гордость за него, Шарля де Лотьэра. И обожания было много больше, чем в позе или взгляде. И теплота лучилась солнышком. - Ты... Ты нас спас, и опять спас, и Илюшку отстоял, и маме поможешь. Никто нас не тронет теперь.
  Было очень странно ощущать себя идеальным. Синеглазая личина внешнего совершенства, дополненная безупречными манерами и чарующим голосом, не давала и малой толики того душевного подъема, какой Шарль испытал сейчас. Оказывается, все, что можно внушить пси-средствами, ничто в сравнении с искренним уважением. Джинн опасливо покосился на девушку. А если это не укладывается в рамки уважения? Наконец, стоит помнить: Элен Соболева с недавних пор - богатейшая наследница страны и это уже окончательно и неизменно... Только думать о подобном не хочется. При чем здесь её деньги?
  Шарль еще раз вслушался в то незнакомое, уверенное, пушистое, как узорная шаль, тепло, кутающее плечи и возникающее просто потому, что Элен глядит на него. Никогда джинн Шарль не был согрет тем обманом, что связывал его ненадолго с женщинами. Никогда он не знал даже, что это тепло - существует. Может, оно и бывает лишь здесь, в дикой холодной стране, где от одной избушки в лесу до другой - и не докричаться, и не добрести через стылую бесконечную ночь? Где каждому гостю радуются, а признанных родными помнят и ждут. Всегда помнят и неизменно ждут. А соскучившись, сами бредут через ледяную ночь. Навстречу теплу...
  
  
  25 сентября, Ликра, Белогорск
  Свой побег из дома Ромка обдумал заранее, обсудил с Надей и другом Саней. Выбрал лучший день и учел все мелочи. Карл фон Гесс в который раз подумал о неожиданно взрослой предусмотрительности детей и возмущенно прищурился, снова отсылая поисковый запрос. Прислушался к отклику, свернул на заброшенную правую дорожку, даже не глянув в сторону накатанной, уходящей к железнодорожной станции. Быть магистром, уважаемым в самых высоких научных кругах, наверняка и заслуженно числиться в сводках тайных служб едва ли не самым сильным магом Ликры... и оказаться неспособным противостоять козням детишек, изучивших тебя в совершенстве со всеми твоими способностями. Сорванцы оказались наделены, нельзя этого не признать, талантами заправских жуликов и просто чудовищной изобретательностью. Бессовестно и упрямо они объединились против собственных родителей. Уже четырежды поиск приводил к вполне надежному результату, однако всякий раз ребенок оказывался не тем Ромкой. Или не Ромкой даже. Стоит ли убеждаться в пятый раз: опять господина ректора провели, выставили взрослым солидным дураком... Саня едва не лопается от гордости. Отца обхитрил! Лучший младший ученик Юнца, надежда колледжа. Проказлив, драчлив и невыносим, полный набор семейных отрицательных качеств. Впрочем, трудолюбив и талантлив - это из положительных. Тоже - фамильных. И вот результат...
  - Чего не хватало твоему другу? - в очередной раз спросил Карл у сына. - Мало мне взрослых заговоров в столице! Вы учинили детский. Хватит сопеть! Я в гневе страшен. Выгоню тебя с инженерного отделения на правах отца, разъяренного и необъективного.
  - Пап, да ладно тебе, - не испугался лучший ученик указанного отделения, экстерном переведенный на третий курс. - Не я ведь сбежал, хотя Ромка звал. Мы, фон Гессы, ужас какие ответственные, я так и сказал: после начала учебного года я в бега - ни-ни.
  - Просто у меня нет столь драгоценной волчьей шубы, - предположил барон. - Ты не мог украсть её и так сравняться с другом...
  Карл резко ударил по тормозам, старенькая 'Тачка Ф' охнула, фыркнула и заскрипела, клюнула носом, останавливаясь.
  Стали слышны звуки перелеска, обступающего дорогу. Птицы слегка попискивали, по видимому, опасаясь громко шуметь и возмущаться в присутствии мага удачи, пребывающего в черном гневе. По крайней мере - внешне... Березки, молодые и стройные, дружно всплеснули ветвями, сочувствуя бедам мальчишек и одновременно их осуждая. Из дома сбежать! Виданное ли дело. Из обеспеченного дома первого министра Ликры! По сути хозяина страны, у которого все правительство в кулаке, пищит куда тише птиц и не трепыхается даже. Бомбисты, и те сгинули, не видно их и не слышно. А любимый приемный сын вдруг выкинул эдакую шутку: сбежал! Вспомнил, что по крови он цыган и 'предпочел пыль дорог сытости богатого дома, где нет тепла и настоящей родительской заботы', - завтра именно так и напишут в газетах. Потому что дольше скрывать происшествие никак невозможно.
  - Пап, при чем тут шуба, - возмутился Саня, краснея до самой шеи. - Я не вор! И Ромка не вор! Просто ему нужен первоначальный капитал.
  - Что? - переспросил Карл, сомневаясь в своей способности слышать.
  - Он название для завода и машины придумал? Ведь да?
  - Допустим.
  - Он полагал, получит за это обещанный приз, двадцать тысяч. Хотя бы десять! Но тетя Фредди уперлась и сказала: приз надо отдать чужим людям, иначе сочтут всю историю с письмами и выбором обманной, и Потапыча обвинят в потакании родне.
  - Знаю, - нехотя согласился барон.
  Он сам не далее, как в воскресенье, до хрипоты спорил с сестрой, требуя выдать Ромке вознаграждение, объявленное за лучшее название новой марки автомобиля. Советовал учредить три или четыре премии и по совести раздать тем, чьи варианты названия хороши и годятся для разных моделей, на будущее и в запас. Уговаривал Ромке тоже дать деньги, наравне с прочими везунчиками. Но Фредерика происходила все из той же семьи фон Гессов, и она вдруг решила доказать, что в упрямстве - сильнейшей фамильной черте характера - не уступает знаменитому предку Карлу Фридриху Иерониму. Ромка сперва надеялся на лучшее, то есть подслушивал под дверью и ждал, пока его позовут. Потом сник, ушел спать. Утром спустился к завтраку тихий и вежливый настолько, что Фредерика испугалась, вызвала врача... А надо было, оказывается, спрятать шубу!
  Ромка учел планы всех в доме и выбрал день для побега. Баронесса с любимой подругой и наставницей в пении - Алмазовой - уехали в пригород: отдыхать от столицы с её суетой и разразившейся на исходе лета духотой засухи. И задержались, а теперь только-только вернулись, в доме суета, все заняты и невнимательны, Поленька плачет, доберманы лают, погремушки стучат. В автомастерской им вторит Макар, правящий в сотый, наверное, раз кузов арьянского посольского хорьга, умудряющегося еженедельно попадать в неприятности: фон Бойль слишком любит слойки, выпекаемые несравненной Еленой и находит ремонт удобным поводом к визиту в гости.
  Дополнительной удачи в поиске выпросить не у кого: Беренику и Хромова увез сам Юнц: рассказывать некие особые и важные тонкости работы с природной и людской фарзой. Проще говоря, ректор пытается магией удачи бороться с засухой и настраивать погоду осени...
  В доме Пеньковых тоже особенное настроение. Потапыч вчера собрал правительство и всех так изрядно напугал своей тихой и мягкой манерой выслушивать и сочувствовать, что газеты поутру боялись цитировать стоны министров. Добрый Потапыч был слишком похож на священника, предлагающего всем покаяться перед неизбежной казнью. И причину его настроения в общем-то понимают: Франкония, остающаяся надежной союзницей Ликры уже многие годы, весной заново изберет президента. Пока что все прогнозы, в том числе магов удачи, указывают на мсье Пьера де Варда, обычно в газетах на родине именуемого 'Стрелок'. Прозвище специфическое, прилипшее к политику и потому, что слывет он заядлым охотником, и еще по причине большого уважения Пьера к истории войн. А сверх того, дано оно кандидату в президенты газетчиками с явным намеком на странное стечение обстоятельств: дважды политические оппоненты Стрелка трагически гибли, и оба раза это было связано с оружием и насилием... Словно мало этих туч, делающих небо политики мрачным, в августе в Арье скончался вице-канцлер. Официально от сердечного приступа. Но его партия, набирающая все большее влияние в стране, сразу объявила: это был заговор внешних и внутренних врагов нации. И, хотя без своего лучшего оратора и идеолога партия утратила значительную часть притягательности и влияния, пока что мертвый вице-канцлер стремительно превращался в мученика идеи, в некий символ, объединяющий не самые светлые и здоровые силы общества.
  Карл вздохнул, прикрыл глаза и подставил лицо солнцу. Когда он был ребенком, он не знал, что такое политика. И, возможно, именно поэтому знал, что такое действительно полное, яркое счастье. Он даже понимал, что надо полагать однозначным благом, а что - злом... Сейчас, увы, все чаще сомневается.
  Может, мальчишкам и впрямь трудно и плохо в богатом, благополучном, сытом, тихом доме? Может, их и ругать не за что? Как сказал Марк Юнц, если дети не ищут приключений, это неправильные, испорченные дети. А то и вовсе трусливые, даже хуже - расчетливые и слабые. Но украсть шубу! Но сбежать, не оставив матери даже утешения в виде ничтожной записки. Фредерика с утра сама не своя...
  Карл решительно прочесал рукой короткие волосы.
  - Саня, мы все заняты. Рома не имел права так ребячески подвести Платона, - строго укорил сына барон. - И ты меня не подводи, не то я разочаруюсь в тебе. Не выгоню из колледжа, наоборот: проставлю 'отлично' по всем предметам на год вперед. И ни разу не заговорю с тобой на тему магии и любой иной науки.
  - Ты не поступишь так, - на сей раз Саня испугался.
  - Ты изволил счесть себя безответственным малышом. Так и радуйся тому, что должно восхищать ребенка. Гуляй, отдыхай и развлекайся. Денег карманных выделю втрое... впятеро больше. Машину, шофера и...
  - Зря я не сбежал с Ромкой, - угрюмо засопел Саня. - Потапыч злодей, но и ты тоже не лучше. Мечту у человека отняли, а мне что? Мне помогать другу - нельзя? Лучшему другу? Вот вы как.
  - Поподробнее, - предложил Карл. - Я устал искать Ромку там, где его нет. И я отчетливо вижу: вы подстроили весь поиск заранее. Мы уже обнаруживали его шарф, его сумку, его ботинки и его рубаху. Полагаю, где-то за холмом мы найдем его любимую куртку на другом мальчике, которого ты подкупил и заклял на отзыв поиску. Профессионально сработал, этого не отнять. Слишком хорошо для своих лет.
  - Я же фон Гесс, у нас фамильный талант к магии, - обрадовался Саня.
  Карл промолчал, рассматривая березы, постукивая пальцами по рулю. Он ждал. И злился - снова, сильнее прежнего. Теорию поиска проходят на пятом курсе, никак не ранее. Тонкости настройки на личность и пси-фон знакомых и родственников - только в магистратуре и только при выборе специальности поисковика. Сообщить все нужное детям, оказать помощь в исполнении сложной магии и выстроить план побега мог лишь еще символ семьи фон Гесс, заросшей традициями и суевериями, как одичавший сад - хмелем и вьюнком.
  Нет сомнений: организатор побега на самом деле - Фредди-старший, привидение давно умершего ректора... И головная боль всех ректоров, управлявших колледжем после него. При жизни Фридрих фон Гесс, согласно семейным архивам, был серьезным магом и ответственным человеком. После смерти превратился в нечто несусветно проказливое и капризное. Уже много лет маги колледжа защищают магистерские работы в различных темах, сводящихся к полемике о подлинном бессмертии души и фальсификациях данного постулата веры. Фредди называли и 'посмертной пси-маской', и 'големом воли и знаний', и 'зеркалом души' и позже, при более развитой науке - 'энергетической матрицей'. Более-менее сошлись в убеждении: нынешний Фредди не загробное продолжение существования души мага в полноценном её виде. Именно поэтому призрак хоть и обладает знаниями и опытом, но имеет упрощенный характер, некую детскость поведения и специфический круг интересов. Полвека назад было модно прогнозировать срок, в течение которого фантом сгинет по причине исчерпания вложенной в него разово энергии. Но Фредди регулярно подслушивал обсуждения и ехидно фыркал 'не дождетесь'. Как выяснилось - он был прав, он пережил все прогнозы и заодно тех, кто осмелился прогнозировать...
  - Ты сразу его потянешь домой, - нарушил молчание Саня.
  - Я обещаю сперва выслушать все и учесть интересы загадочной цыганской души, - Карл даже поднял руку, намекая на серьезность клятвы. - Слово. Хотя я возмущен кражей шубы и прочими безобразиями самого злокозненного толка. Капитал ему понадобился! Дома денег мало.
  - Мечту осуществляют своими силами.
  - Знаешь, сын, - задумался барон, - тут вы меня пристыдили: ты, Фредди-старший и Ромка. Довод-то серьезный. Хорошо же, я действительно все выслушаю и не стану решать сгоряча.
  - И Надюха, и Илья, - расплываясь в улыбке, добавил Саня. - Это большой заговор.
  Карл застонал и начал разворачивать 'Тачку Ф', сочтя этап бесполезных поисков завершенным.
  - Где беглец?
  - Не знаю, - с прежней веселостью откликнулся Саня. - Иначе ты бы снял сведения без слов, так что мы подстраховались. Ромка в таборе. В одном из. Сколько их в городе и пригородах? Ну, больших, солидных...
  - Час от часу не легче, - покачал головой Карл и запустил поиск. - Два изрядных скопления цыган у станции северной ветки, у западной тоже стоят. И возле рынка, там их обычное место.
  - Возле рынка, - поколебавшись, предположил Саня.
  - Поехали, - обрадовался барон. - Спросим, зачем цыгану шуба - осенью. Поперек всех пословиц.
  - Шубу он продал Соболеву, - охотно пояснил Саня, явно весьма довольный: больше не надо молчать, скрывая столь интересные подробности. - Лев Карпович как-то похвалялся, что за шкуру Потапыча даст пятьдесят тысяч. Мы его поймали на слове.
  - Он все время одну и ту же сумму упоминает, - не удивился барон. - Эдакое постоянство финансовой мстительности.
  - Дал шестьдесят, - важно сообщил Саня. - Илюха его уломал. Но если честно, мы сперва сотню просили.
  - Скромные мальчики со скромной мечтой...
  'Тачка Ф', охая и жалуясь всеми рессорами на отсутствие должной ровности загородных дорог, выбралась с проселка на накатанный путь и помчалась к городу. Саня сидел, вцепившись обеими руками в длинный поручень и шевелил губами, стараясь магией смягчить и настроить работу подвески. Из чего следовало: его личная мечта в этом сезоне - участие в больших зимних гонках, а герой сезона - кузен Рони, победитель золотого заезда минувшего года.
  Карл выжимал из 'Тачки' все, что мог, надеясь до заката решить-таки проблему пропавшего ребенка. И думал о том, как жалки становятся предрассудки и нелепые клятвы, едва сударыня Судьба вмешается в людскую суету. Соболев вернулся с севера злее цепного пса. Ему не дали расправиться с магом, похитившим жену. Его самого две недели числили арестантом и допрашивали, затем едва не сослали валить лес и помиловали, лишь принудив уплатить чудовищный штраф, которого хватило на телефонизацию всех учреждений Ликры. Наконец, нищий ничтожный франконец навязал Соболеву клятву. Унизительную. Гнуснейшую! Как можно вслух и самому назвать родным и законным - сына кровного врага? Только под страхом смерти. Признаться в подобной слабости Соболев не желал даже перед собой самим. В итоге от злости почернел, а к середине сентября еще и похудел, утратив сон и аппетит... Аккурат в указанное время, словно бы 'на десерт', добить стареющего Льва, с севера прибыл Илья Львович Соболев - новые документы уже приготовили, да и газеты раструбили на всю страну имя приемного сына. Мальчика, единственного в роду - то есть почти наверняка наследника. Лев Карпович сдал, осунулся еще более, читая сплетни и вяло, без былой ярости, угрожая газетчикам.
  Все выглядело понятным и неизменным... но судьба хитро усмехнулась, переворачивая очевидное и заменяя - невозможным. Случилось то, чего никак не ждали.
  
  - Эй, гляди, куда летишь, барин! - возмутился кучер, едва успевший потесниться со своим возком к стене дома.
  - Прости, увлекся, - крикнул Карл и сбросил газ.
  Огляделся. Впереди - последний поворот, а за ним...
  'Тачка Ф' скрипнула тормозами и замерла, вплотную прижавшись к зарослям шиповника, пытающимся оградить приватность небольшого домика. Колючки сердито взвизгнули по крылу, Саня подвинулся на сиденье, сторонясь лезущих в окно пыльных веток. Полуголых: листья ободраны, как и плоды, едва ли успевшие покраснеть. Разве - от здешних манер и людишек.
  - Эй, молодой красивый, - заголосила цыганка, первой вывернувшаяся из-за угла и шагающая к машине, за законной добычей. - Тебе погадать или сразу откупишься?
  - Сразу, - согласился Карл, заинтересованный выгодным предложением. - Ромка мне нужен. Пеньков Роман.
  - Ай, да он всем нужен, - отмахнулась цыганка, кокетливо тряхнув волосами и подмигнув. - Пять рублей - и проведу без очереди. С каждого.
  - А так ли было нужно продавать шубу? - обратился Карл к самому себе, не глядя на сына и без спора отдавая деньги. - Я гляжу, мечта у мальчика доходная.
  Цыганка припрятала деньги, поправила платок, резко отвернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Барон прихватил сына за плечо и двинулся следом, не отставая. Он не усомнился: потеряв из виду проводницу, новой заплатит уже вдвое дороже.
  За поворотом прямо на дороге сидели пятеро крепких молодых цыган, играли в ножички. Саму улицу - пыльную трубу, гудящую постоянным ветром, ограниченную двумя стенками без окон - наглухо перегораживали два воза. Мужчины поглядели на цыганку, та неопределенно повела плечом - и юркнула между стеной и телегой, в узкий лаз.
  - Не ромалы, да еще без очереди, - сердито буркнул старший из сидящих, бросая нож. - Куда мир катится?
  Прочие согласно закивали, не прекращая игры. Карл шевельнул бровью, запрыгивая в возок и на втором шаге спрыгивая наземь. Саня протиснулся в щель, как и проводница, уже успевшая убежать довольно далеко вперед и пробирающаяся через плотно сбившийся табунок лошадей в дальнем конце улицы. Карл прибавил шаг и нашептал себе и сыну тропку: кони бывают всякие, едва ли разумно проверять при наличии магии и удачи, склонны ли эти лягаться и кусаться.
  Табор сгрудился на небольшой площади перед торговыми складами и выглядел весьма необычно. Цыгане все были здесь: не гадали на рынке, не торговали конями или золотом, не устанавливали наспех свои походные кузни. Сидели и стояли, переминаясь и переговариваясь. Поглядывали в сторону большого шатра, прислушивались и вздыхали.
  Провожатая прямиком зашагала к шатру, на неё глянули неодобрительно и несколько раз с откровенным раздражением уточнили: не лезет ли без очереди? У самого полога шатра хмурый огромный мужик - по виду можно предположить, кузнец - молча перегородил дорогу своей ручищей. Провожатая сникла и остановилась.
  - Сами дальше уговаривайтесь, там он, - скороговоркой сообщила цыганка, подобрала юбки, развернулась, махнув кистями цветастого платка - и сгинула в толпе.
  - Честные ромалы уже на послезавтра занимают, а вы тут что забыли? - прогудел кузнец.
  - Рому забыли, - прямо уточнил Карл. - Он не сообщил отцу о своих планах. Мы исправляем это досадное недоразумение.
  - Карл фон Гесс, человек приметный и даже уважаемый, - кузнец нахмурил темные густые брови и заговорщицки добавил густым зычным шепотом: - пущу, а как же. Только уговор! Вы меня выкликните. Сразу. Степана.
  - Уговор, - кивнул барон, ныряя под смуглую ручищу.
  В полумраке шатра, разделенного на две части полотнищем, Карл сразу споткнулся и замер. Он ожидал увидеть кого угодно - но никак не тихую воспитанную сударыню Алмазову, коей следовало бы разбирать вещи в доме и нянчить малышку Поленьку. Екатерина Федоровна расположилась на сломанном диване, заваленном шкурами и платками, подушками и скатанными в валики вещами. Сидела удобно, с прямой спиной, возле столика, накрытого чистой скатертью. С надежно установленными в середине узорным чайником и тонкой фарфоровой чашечкой.
  Перед Алмазовой, на колченогом табурете, маялась и вздыхала молоденькая цыганка, благочинно сложив руки на коленях и чувствуя себя в этой позе весьма неудобно и неловко.
   - Документов нет, - вздохнула Алмазова, делая знак кому-то в углу. - Ладно, пишем, как назвалась, Лялей, потом разберемся. Вшей тоже нет?
  - Как можно, яхонтовая...
  - Это мне бы следовало спросить, как вы умудряетесь, при наличии бань и мыла, - отчитала Алмазова. - Милочка, мне совсем не интересны ваши золотые цепочки, хоть вы ими и гордитесь. Я устала от непрерывного звона. Но кофточка грязная, а шею я вовсе не обсуждаю. Вы все усвоили?
  - Тетя Катя, яхонтовая... - руки взлетели к самому горлу.
  - Идите, Рони вам выдаст бумаги.
  Карл потряс головой. Глянул на племянника, невозмутимо сидящего в углу и почти незаметного в тени: свет падал только на стол перед ним, на руки и бумаги...
  - Мы с Потапычем что, двое вне заговора остались?
  - Вы меценаты, - Екатерина Федоровна величаво повела рукой, подтверждая значимость и неизбежность этой странной роли. - Ваш удел платить и не жаловаться. Ромочка мечту исполняет, боже мой, как можно такому делу чинить препоны? Кто у нас следующий?
  - Степан! - громко подсказал Саня, помня уговор.
  - Да вы мошенники, уже и выкликать народ взялись, - заподозрила Алмазова.
  Кучерявая голова кузнеца показалась из-за полога, темные глаза весело прищурились и огромный человек протиснулся в шатер, уверившись: точно звали его. С сомнением покосился на табурет.
  - Присядьте, - указала Алмазова. - Мы сей же час прогоним сударя мецената и займемся делом. - Ромочка! Рома, нас все же нашли. Иди, кайся в грехах. Хотя я не вижу ничего ужасного: цыган и шуба не могут долго и мирно пребывать в одном доме, это уж обязательно к чему-то да приведет.
  Ромка появился из-за полога, натянутого внутри шатра и делящего его надвое. Важно поклонился и указал рукой - прошу ко мне. Был он в дорогом аккуратном костюме, чинный и серьезный.
  - Кабинет? - насмешливо изогнул бровь Карл фон Гесс.
  - Временный, - кивнул сын Потапыча. - Вы скажите отцу: я уже все уладил с помещением, так что никакого побега и нет, вечером буду дома.
  - С каким помещением? - Уточнил Карл, ныряя в складки полога.
  Закашлялся, скрывая хоть так новый приступ изумления. В 'кабинете' сидели за столом, собранным из досок и накрытым ковром, Лев Соболев, три пожилых цыгана весьма важного вида. И Илья, одетый в костюм столь же опрятный и дорогой, как на Роме.
  - Лев Карпович? - уточнил барон, слабо надеясь, что наблюдает иллюзию.
  - Шубу я приобрел, - азартно блеснул глазами бывший друг Потапыча. - Теперь во - отмечаю сбывшуюся месть. Содрал я шкуру с медведя! Ай да я! Ай да...
  Соболев покосился на детей и повел плечами, оборвав фразу на самом интересном месте. Набулькал прибывшим чаю из пузатого расписного чайника. Один из цыган добавил в стаканы кипяток из самовара и подвинул ближе тарелку с пряниками.
  - Карл, фамильные драгоценности жены выкупать будешь? - деловито предложил Лев Карпович. - Это к Ромке. Тыщи три он с тебя слупит. Злодей, весь в папашу. И малым не брезгует, и большой лопатой шурует во всю. Но я всех объехал, я в деле, а вы никто, тьфу, вы даже не пайщики. Во - они пайщики.
  Соболев ткнул пальцем в цыган. Карл отхлебнул чай, пытаясь вернуть себе дар речи. Подхватил со стола бумаги и принялся просматривать. Купчие на особняк в самом центре города, еще купчие на участок, и на дом, и еще...
  - Сих бездельников с их болтовней нам ждать никак невозможно, продолжим, - донесся из-за полога голос Алмазовой. - Вы, значит, тоже желаете сменить профессию. Ах, боже мой, Стёпочка, ну зачем же? Ничего нет хуже и ненадежнее сцены, она яд, чистый яд. Сперва одно расстройство, затем короткий полет на крыльях славы, и то не для всякого, а далее тоска и забвение.
  - Ромка, неужели ты задумал устроить театр? - поразился Карл.
  - Я с самого первого дня сказал, как вы нашли меня тогда, зимой, что буду в театре выступать, - прищурился неродной сын Потапыча, упрямством вполне удавшийся в Самого. - Вы жене запретили петь. Я глядел-глядел и понял: мне тоже запретят. Потом еще подумал. Кому я нужен в театре? Или скажут: протекция за ним от Самого. Или хуже, не будет мне там места, никакого. Я с горя и решил все по-своему устроить. Для цыган театр сделать. Особенный.
  Карл вздрогнул: за перегородкой низким басом взревел кузнец Степан, стаканы на столе задрожали, даже блики на самоваре опасливо приугасли. Все три цыгана важно и гордо кивнули - голос...
  - Ну-с, документы подписаны, - голосом сладким, как любой толковый яд, прошелестел Соболев, сгребая бумаги в кожаный портфель и щелкая застежкой, едва Степан смолк. - Барон, полагаю, вы будете столь любезны, что сами отвезете меня к нашему медведю, в его семейную берлогу. Он отказал мне от дома, но тут случай особый.
  Карл оглянулся на Ромку. Пеньков младший излучал счастье столь явно, что мог бы светить вместо лампы и сиять жарче начищенного самоварного бока. Ругать мальчишек сделалось окончательно невозможно.
  - Наш Макар тоже тут? Ох, если он инженерное дело забросил ради пения...
  - Здесь, родню без очереди пропихивает на прослушивание, - сообщил сын Потапыча.
  - Тогда ладно, ваша взяла. Стройте театр, Роман Платонович. 'Тачка Ф' за углом, оставляю её. Передай Макару: он отвечает за вас всех. Я, пожалуй, провожу господина Соболева. Хотелось бы обойтись без жертв, что едва ли возможно, если не вмешиваться и не мирить... Роман, почему ты не продал шубу еще кому-то?
  - Так как раз: во имя мира, - Ромка встал в позу и воздел руку, тотчас сложился от хохота пополам и рухнул на стул. - Карл Альбертович, ну как мне с Илюхой дружить, если отец мой и этот вот дядя Лева того и гляди, убьют друг дружку? Мы и придумали: денег взять и мир учинить.
  - Ясно. - Карл подчеркнуто вежливо кивнул Соболеву. - Готов вас сопровождать.
  - То-то же, денежки - они понадежнее иных способов дружбы, - Соболев погладил портфель. - Уел я Потапыча. Даже на душе помягчело. Как уел... Порода у нас все ж сильна, Илюшка мой придумал с шубой-то, вот так.
  Соболев встал, небрежно кивнул всем и направился к выходу. Карл поймал сына за ухо, нежно, но крепко - и пошел следом, не слушая возмущенного сопения. Илья, щуря узкие лисьи глаза северянина-охотника, беззвучно крался последним.
  В столицу он прибыл поездом, один, неделю назад. Соболев ненавистного, чужого по крови сына встретил почти трезво и умеренно холодно. За два дня в общей сложности они сказали друг другу аж пять слов. На третий день Лев Карпович явился в высший колледж магов ругаться, сорить деньгами и пропихивать нежеланного пасынка в престижное заведение. Было совершенно очевидно: главное достоинство здешнего образования для Соболева - наличие общежития, избавляющего от необходимости находиться с Ильей под одной крышей.
  Но вечером сударыня Судьба решила пошутить. Мальчик увидел в кабинете 'папы' образцы брони и без запинки назвал марку стали, превратив Льва Карповича в статую. Надолго. Каменный Лев выслушал все слова, не кивнул в ответ и не вздохнул даже: еще не мог. Как он пережил случайно обретенное знание о талантах Ильи - неизвестно. Люди Корша утверждали, что среди ночи Лев Карпович был замечен пьяным до изумления в 'Яре', отплясывал и метко стрелял шампанскими пробками в певицу. Кричал, что у Потапыча дети - сосунки и дрянь, а его семья всяко покрепче будет.
  Утром господин Соболев уже был трезв и спокоен. Он учинил Илье допрос по полной форме. Показывал разные образцы, спрашивал, как мальчик их различает и почему столь точно указал все по поводу первого. Выяснил: точно такой имелся у гостя северной избушки и предназначался для передачи кому-то неизвестному, вроде - за огромные деньги. Были и бумаги, из них Илья и узнал правильное название марки материала и кое-какие подробности. Не все, а лишь то, что разобрал и запомнил. Бумаги он сжег, а кусок металла утопил в болоте. Потому что затеи Кощея полагал совсем плохими и даже мама из-за них плакала, когда глядела осмысленно и была в себе, не под заклятием. По поводу незнакомых сплавов Илья высказывался осторожно. Его дар магии был невелик, однако именно в опознании материалов разворачивался во всей полноте. Легирующие компоненты мальчик определял с уникальной точностью, в том числе по их доли в сплаве. Хмурясь, мальчик осторожно рассуждал по поводу нагрева и охлаждения. Лев Карпович почти плакал, слушал безмолвно. Единственная страсть, по-настоящему переросшая в дело жизни - сталелитейное дело. И вот оказалось: Илья в этом способен преуспеть, да к тому еще не дал украсть образец брони и переправить невесть кому - а вдруг арьянцам? Хоть я и франконцы в таком деле ничуть не лучше.
  К полудню Соболев прибыл в главное здание тайной полиции, с обычным для него скандалом прорвался на прием к Коршу. И потребовал наградить Илью хоть какой медалью: за сохранение тайны стали. Сиял Лев Карпович ослепительно и кричал в голос: у него одареннейший сын! Рату так его любила, что о нем одном, законном муже, думала и вот - расстаралась, не огорчила ни в чем, от чужака-изувера, а все ж произвела достойного сына...
  Оставшиеся дни недели были комедией для всей столицы. Соболев, одетый по последней моде и до тошноты вежливый, наносил визиты всем важным людям. И всюду хвастался своим Илюшенькой. Приобретение шубы Потапыча, надо полагать - тоже целиком заслуга сына и новый повод для гордости. Карл едва заметно пожал плечами, устраиваясь в роскошном автомобиле Соболева. Тот заметил и ревниво прищурился.
  - Что тебе не так, ирод? Зависть разбирает? Твой-то олух меди от золота не отличит. У него специализация по иной магии. Высокой, ага. Бестолковой.
  - Прямо скажу, - отозвался Карл, глядя в глаза Соболеву и не мигая даже. - Вы, Лев Карпович, пьяный флюгер, который сегодня от злости скрипит и на север кажет - убить готов, а завтра разворачивается и на юг тянет: каяться. Всем это лишь до послезавтра в силе, когда вам снова угодно кого-то гноить, стращать и убивать. Я не верю ни единому услышанному от вас слову и я сделаю все, чтобы Илья попал в колледж и поселился в общежитии. Иначе через три дня вы его опять назовете так, как уже имели подлость назвать, я общался с Шарлем. Я не позволю вам растоптать веру мальчика в хорошее. И самоуважение - тоже.
  Соболев глянул на детей: оба усердно рассматривают город за окнами. А что им остается делать, если старшие ругаются и один из них - маг - исключил возможность слышать сам спор?
  - Не назову, - сник Соболев. - Дурак ты, хоть и прав в чем-то. Мне наследник нужен. Ты знаешь, сколько мое дело стоит? Основное, коренное, помимо прочей шелухи... И что, по ветру главное пустить? Или приданым за дочкой отдать первому недоумку, какой ей глянется? Я все обдумал. Парень правильный. Если не свихнется, ему дело целиком отдам. Я, может, сам устал чудить.
  - Вы искренне верите в это, - спокойно согласился Карл и уточнил с нажимом: - Сегодня.
  - Ты меня не зли. Я магов терплю кое-как.
  - Придется тренировать терпение. Ставлю в известность официально: ваш сын принят на первый курс, будет учиться по ускоренной программе и потому проживание при колледже является обязательным. Хотя бы в первый год. Иначе, вы правы, он просто свихнется. Вы не оставите ему выбора.
  - Своего-то ты...
  - Илья, Саня, - негромко сказал Карл, удалив барьер ограниченной слышимости. - Я вас обоих селю в одну комнату общежития при колледже. Завтра собираете вещи, послезавтра переезжаете. Саня, если Илья не будет успевать по предметам, отрицательные оценки будут выставляться также и тебе.
  К явному недоумению Льва Карповича, подобная кара обоих мальчишек устроила полностью и даже вызвала немалую радость. Соболев нахохлился и отвернулся к окну. Он молчал, пока машина не замерла у ворот особняка Пеньковых и дежурный маг из службы тайной полиции - обязательная и наименьшая возможная охрана первого министра - заглянул в водительское окошко.
  - Принимать вас не велено, - строго укорил маг, кивнув хозяину автомобиля. - Ведь знаете же.
  - Они со мной, - откликнулся Карл. - Полагаю, им будут сегодня рады... Почти.
  Маг нехотя отодвинулся и шевельнул рукой, снимая преграду на въезде. Соболев хмыкнул и поправил костюм, погладил портфель и явно пришел в наилучшее настроение, предвкушая свой триумф.
  Потапыч сидел все в том же кабинете, сердито перебирал бумаги. На вошедших даже не покосился.
  - Карл, ты хуже бомбистов, экую дрянь в мой дом натащил, - буркнул Сам, продолжая просматривать доклад. - Он же ядовитее легендарного василиска.
  - Тот окаменял взглядом, яда же не имел, - шепнул Саня, толкая локтем Илью.
  - Меня проще отравить, нежели закаменить, - задумался Потапыч, откладывая бумаги и неодобрительно глядя на Соболева. - Чего приперся, язва двуногая? Хочешь желчью паркет прожечь?
  - Билеты распространяю, - сладким голосом сообщил Соболев, без приглашения устраиваясь в кресле. - Театр я завел, говорят, искусство нервы целит скорее, чем уникальная водички таврская, которая тухлятиной воняет. Тебе, Платоша, пожизненный билетик выдам. В императорскую ложу. Чтобы ходил и глядел, как твой сынок, бестолочь, на меня вкалывает.
  Соболев откинулся на спинку и приготовился наслаждаться победой. Однако Потапыч его не порадовал. Звучно хлопнул ладонью по столу и расхохотался.
  - Нашелся мой Ромка, вот это новость. Карл, спасибо. А скажи-ка, неужто по осени шубы, молью съеденные, на театры обмениваются? Ох, к холодам, да... Верная примета. Эдакий театр: гуляет лев в облезлой шубе с чужого плеча. А носи, Лева. Я даже, пожалуй, с тобой замирюсь. Во, держи. Час назад от Евсея привезли с нарочным, я подмахнул. Илье Львовичу наградной кортик с надписью будем торжественно дарить. Мол, папаша егойный спьяну секрет брони просрал, и управляющий у него вор, и инженер в литейном у него на три посольства отчеты пишет. Если бы не мальчишка, наша новая броня была бы во Франконии под патентом. И заводы твои отошли бы мсье де Ягеру. Сын его к нам в страну чуть не силой ломится, твердит, зазноба у него тут имеется. Имя подсказать? Хоть я пока сам в сомнения: то ли Рату, то ли дочка её Ленка.
  Потапыч тяжело вздохнул и отмахнулся от виновато пожимающего плечами Соболева. Покосился на притихших мальчишек, осторожно проскользнувших в кабинет из коридора. Выбрался из-за стола и прошелся по ковру. Снова зыркнул на гостя.
  - А ты со своей шубой. Тоже, игры ребяческие... Оба мы, Лева, чуть голозадыми не остались. Ты представь: весь Угорский уезд под тобой. И весь этому Ягеру отошел бы по законному браку.
  - Убью, - с отчетливой ненавистью прошипел Лев Карпович вполне ожидаемое.
  - Не 'убью', Лева, а хуже: большие слушания по твоему делу, - почти виновато вздохнул Потапыч. - Через месяц. Это я вроде как по старой памяти предупреждаю... Сам думай и с кем следует, советуйся. Невозможно от твоего самодурства ставить в зависимость всю страну. Прикинь, что можешь с толком попросить такое, возмещающее изымаемую долю в заводах, блокирующую. Не мне она достанется, уймись. В казну пойдет, чтобы оружие наше было, а не твое и франконских женишков твоей дочки.
  - Южносольские бокситы, - скромно потупясь, сразу сообщил Соболев.
  - Шиш тебе, - взревел Потапыч. - Что мое - то мое.
  - На племяннике числится и доля твоя там - тьфу, процентов тридцать, - возмутился Соболев куда злее и тише. - Не рычи! Не рычи, не дашь - ладно... Тогда баскольские кимберлитовые трубки. Там вовсе никто не работает, я ведь по доброте готов пустую землю в работу взять. Это же меценатство в чистом виде.
  - Пустую? Ты пургу-то не гони, там и без тебя сугробы здоровенные. А работой в Баскольском уезде тебя можно обеспечить, ты ж броню почитай продал врагам нашим. Кайло в руки - и вся тайга твоя, Лева...
  Карл обнял за плечи Илью и Саню, восторженно наблюдающих грандиозный скандал, способный сотрясти в единый день богатство и судьбу целых уездов, перекроить жизнь населяющих их людей на новый и неведомый лад. Барон вытолкнул обоих мальчишек в коридор и перевел дух. Прислушался всеми восьмью чувствами к тому скрипящему и гудящему урагану, который все плотнее скручивался в кабинете, похрустывая, поигрывая силой и опасно взблескивая молниями необдуманных решений и угроз.
  Не зря записано в книгах и незыблемо с древности: маги высокого таланта не могут обладать безмерным богатством. Захапают более дозволенного - и нечто с ними начинает происходить: словно есть предел, и шагнувшим за него нет жизни. Совмещение власти денежной и магической непосильно человеку и разрушает его быстро, страшно. То есть запасти капитал в сундуке можно, но стоит пустить в ход, прикупить не страну даже, хоть один её уезд и начать ворочать делами людей - все. Жирная точка... Или иссякнет магия, или оборвется сама жизнь. И потянутся во все стороны нитяными трещинами по стеклу бытия - разрывы удачи, грозящие проклятием и полным изъятием из памяти мира.
  - Последним безмерно богатым магом был аттиец Мидас, - негромко молвил Карл, уводя детей вниз по лестнице, в столовую. - Он владел золотыми приисками, алмазными копями и много чем еще. Он создал кристалл исполнения желаний. И мог бы жить вечно, но теория и практика вступили в противоречие. Желания стали исполняться неточно, вознамерившись озолотится, Мидас стал сам - золотым... Марк Юнц именно здесь видит проявление божественной воли. В разумном ограничении.
  - И что мне, магию не учить? - расстроился Илья. - Так я лучше от наследства откажусь. Я никак в сознании не умещу, сколько у дяди Левы денег-то? Он вчера начал объяснять, у меня голова пошла кругом.
  - В ушах не звенело? - ехидно уточнил Саня. - Мидас сам в золото обратился, так первый признак напасти - металлический звон в ушах.
  - Врешь!
  По дрожи в голосе Ильи было понятно: он попался на уловку и поверил, прямо сейчас вслушивается и все сильнее пугается... Фредерика увидела брата, перестала перебирать браслеты на руке, создающие характерный едва слышный звон. Вскочила и пошла навстречу. Взъерошила волосы на головах мальчишек.
  - Нашел моего шубокрада?
  - Скоро его привезет Макар, все в порядке. Фредди, иди-ка в кабинет. Они то ли недобытые алмазы делят, то ли непосаженных арестантов, которым предстоит еще эти алмазы добывать.
  - Сейчас добуду, поделю и рассажу, - угрожающим тоном сообщила Фредерика и удалилась по лестнице.
  Карл фон Гесс уселся возле окна, выходящего в сад, позволяющего видеть соседнюю усадьбу, его собственную. Ссутулился, нехотя признаваясь самому себе: день выдался непростой. Поглядел на мальчишек, притихших на диване напротив.
  - Илья, пора привыкать звать его отцом. Все же ты - лучшее, что есть в его жизни. Именно от тебя зависит, как он отнесется к матери и сестре. Ты заметил: грозный Потапыч не спорит с Фредди? А ты учись понемногу утихомиривать Льва Карповича. Есть ведь и в нем хорошее.
  - Наверное, - с долей сомнения шепнул Илья. - Только трудно с ним. То щенком по пьяни звал, а теперь сыном. Что мне, все забыть? Он немногим Кощея лучше.
  - Многим. Он душу в дело вкладывает и не из-за денег свои заводы любит. При его отце в Угорском уезде люди умирали на заводах в десять лет работы. Старше сорока никого почти и не было там. Жутковато... Одни арестанты, воры и пьянь. Он же и дома людям строит, и школы завел, и два колледжа. Учат там неплохо и многому: литейному делу, металлургии, химии, картографии, геологии. Ты уж не отрицай так резко. Он сложный. Злобы в нем много, мстительности, - это да. Но и иное есть. Сам посуди: можешь ты его чуть поменять к лучшему. Или он тебя к худшему. Сразу оттолкнешь - второе и случится. Не спеши. Ему бы для начала с запоями покончить... К магам он уже ходил и еще пойдет. Пси-код - штука надежная, если человек решил поменяться. Вот и помоги ему решить, это важно для твоей мамы.
  - Карл Альбертович, а я точно не стану магом, если его деньги унаследую?
  - И без того сильным магом тебе не быть. Но и без магии двигать современную металлургию сложно. Года два поучишься - поймешь. Пока же не суди Соболева. Сперва съезди с ним на заводы и глянь, там душа у него. В литейке, в прокатном... Он и в цыган вцепился не зря. Кто в театр не годен, он вторым набором к себе поманит. По золоту мастеров, кузнецов, краснодеревщиков. Вот увидишь. Он такой... Мне смертью грозить горазд, Потапыча с грязью мешать. Все верно. А только Ромке он же деньги дал. Не за шубу, а ради мечты.
  Илья долго сосредоточенно молчал, хмурясь, обдумывая слова и сравнивая со своими размышлениями. Наконец, осторожно кивнул.
  - Я погляжу. А только он всех нас этим театром купил, аж тошно. Мне еще утром сказал: вызывает маму с севера. Глядел так уверенно, мол, теперь я уж и не поспорю. Вдруг ей плохо тут будет?
  - Жалуйся Фредерике и Беренике, - посоветовал Карл. - Женские беды пусть они разбирают. Опять же, друг Илья, все в мире сложно и неоднозначно. Ты так посуди: твой новый папа зачем увозит женщин с севера? К себе тянет, силком, так ты решил сгоряча. Так еще и от Шарля оттаскивает. Шарль де Лотьэр - джинн. Настоящий, по душе своей. За ним любая женщина куда угодно побежит, все забросив и забыв, пожелай он того. Даже без магии в шутку. Твоей сестре семнадцать. Делай выводы.
  - Ну и что...
  - Любой заботливый отец постарается устроить так, чтобы дочь его не мотыльком вилась возле магического огня джинна, а по уму мужа выбирала, - поучительно и явно подражая отцу, встрял в разговор Саня. Тяжело вздохнул. - Мы от этого Шарля еле-еле Ренку спасли. Как есть джинн! До того Береника одна была, а вернулась - вовсе иная. Тише стала, задумчивее и взрослее.
  Саня запнулся, осознав, что пример получается странный и сам Шарль в нем никак не выглядит злодеем. То есть - джинном в исходном понимании этого слова. Но Илья кивнул и отмахнулся - мол, разберемся.
  
  
  29 сентября, Дорфурт, Арья
  Гюнтер прикрыл глаза и представил, как поясок пены взбирается по стеклу вверх, взбухая. Как расцветает хлопковым шаром над кромкой янтарной потеющей кружки. Официант бережно подхватывает кружку, чтобы подать постоянному посетителю точно в указанное им время, ведь герр Брим ценит педантичность, об этом помнят...
  'Хофброй' - заведение древнее, живущее по своим законам уже который век. Здесь подают исключительно правильное пиво, и сюда человек с убеждениями просто обязан приходить. Например, чтобы ощутить сполна прилив патриотизма, когда знакомый официант рассказывает тебе: за тем столиком дважды сидел покойный вице-канцлер. А ты киваешь, вздыхаешь и гордишься своим вкладом в благополучие страны и её процветание. Еще это заведение подкупает своей приверженностью неслучайному. Если герр Брим сообщил о своем правиле бывать здесь в субботу вечером, это не просто примут к сведению, но и запишут красивым почерком в книгу постоянных посетителей. Подготовят к нужному времени любимое место и приложат все усилия, чтобы оно дождалось законного завсегдатая.
  Впрочем, просто визит - лишь праздничное одолжение себе, признание права на короткий отдых. 'Хофброй' еще и удобное место, где можно пообщаться с теми, кто усвоил нехитрый график визитов пунктуального Голема. На втором этаже уютно, приватно и не шумно. Недавно подошел в обычное время приятель, активный участник той самой партии социалистов, которая понесла столь ужасную утрату в лице вице-канцлера. Приятель посетовал на падение престижа и сокращение числа настоящих патриотов. Получил ежемесячный взнос и долго обсуждал, жив ли дух нации в стенах университета, где половина профессоров - не арьянцы. Гюнтер без спешки цедил вторую кружку и уверял: герр Нардлих выродков чует издали, на то он и первый маг страны. Всякий преподаватель проверен и благонадежен. Он, Гюнтер, тоже бдит и тоже свое дело знает...
  Теперь гость удалился, третья кружка солидно стукнула по подставке. Говядина, выдержанная в пиве, с картошечкой на гарнир, тоже прибыла и украсила собою стол. Гюнтер любовно погладил древнюю столешницу, основательную, из массива дерева. Настоящее - оно и есть настоящее. Никакой иллюзией его не заменить. Дуб хранит странным образом память обо всех, кто сидел за этим столом. Приятно знать, что и ты останешься в его памяти. Еще один настоящий арьянец, умевший ценить пиво, домашний уют и обстоятельность правильного порядка вещей, исконного.
  Напротив, нарушая мирное и вялое течение мыслей, пристроился новый гость. Как сам он полагал - нежданный и ловкий. Все они думают, что если выяснили знакомое всякому в университете правило Голема ужинать в 'Хофброе', то уже умны и почти добились своего. То есть нашли способ пообщаться приватно. Сейчас гость попытается купить четвертое пиво, уродуя распорядок и портя вечер во имя никому не нужного угощения. Потом, естественно, перейдет к своему жалкому и предсказуемому делу.
  - Герр Штемпф, я беру четвертое пиво получасом позже, - избавил себя Голем от неприятных неожиданностей. - Извольте сразу сообщить ваше дело. Но я смею надеяться, оно не касается приезжих. Вы знаете, как сильно я изменил свое к ним отношение после трагедии с вице-канцлером. Эти свиньи лезут в страну на все готовое и отнимают работу у честных арьянцев. Они согласны трудиться за полцены, но качество! Но традиции, но порядок...
  - Однако же я именно по вопросу приезжих, - профессор явно был огорчен столь сокрушительным нарушением своих планов наведения мостов и построения отношений. - Вы организовали ремонт в корпусе, и хотя ресурсы, выделенные ректоратом, были ничтожны, результат стал настоящим чудом.
  - Герр Штемпф, я не произвожу чудес, - поморщился Голем. - Я честный арьянец и совершаю возможное, используя методы планирования и контроля. Я вынужден был использовать труд этих ничтожеств, поскольку средства не позволяли нанять сограждан. Но я уже поставил в известность ректора. Это произошло в последний раз. Да.
  Голем установил тарелку в точности посередине подставки, чуть сместил кружку, наслаждаясь идеальным расположением предметов, достойным внимания лучшего из художников. Свет маслянисто, мягко отражался в стекле кружки, имеющем характерные вмятинки и выпуклости. Блики падали на стол округлыми лепестками желтой розы. Этюд 'осень'... Картофель великолепен. Нового урожая, лучшего сорта. Чуть рассыпчатый, но плотный. Сварен безупречно. Чем и славен 'Хофброй': никаких нелепых случайностей. В подборе людей и даже посуды, приборов, салфеток. Здесь не бывает дурно сваренного пива и никто не смеет нести чушь о том, что 'чан сглазили' или хмель был неудачный. У непрофессионалов удача и неудача - исчерпывающий список тем общения.
  - Герр Брим, и все же мне нужны именно те люди, которые делали ремонт в корпусе, - упрямо повторил профессор.
  На миг приподнял ладонь от стола, и под рукой заплясал никому со стороны не видимый магический свет, отражающийся в столешнице упорядоченным узором, знакомым каждому, кто платит взносы и знает чуть больше рядовых граждан, собирающихся обсудить вопросы патриотизма этажом ниже. Голем никак не выказал удивления. Двумя большими глотками допил кружку и начал резать мясо. Говядина в лучшем пиве. Блюдо, достойное несколько необычного вечера.
  - Почему дело доверяете этим грязным выродкам? - негромко уточнил Гюнтер, характеризуя приезжих намеренно грубо.
  - Не надо оскорблять их, тем более громко. Решение вынужденное, оно выверено, даже неизбежно, и иного нет. Работа вне Арьи. Требуется всего один человек. Он должен быть соответствующего вероисповедания, чуждого Старому Свету. Это важно, таковы встречающие его лица. И еще важно: он не должен знать арьянского, франконского и иных языков Старого Света. Он получит задание по ремонту помещения. Даже я не знаю всего, я только сообщу свою часть инструкций при вашем переводе. Далее...
  - Далее я окажусь втянут в дело, которое завершится кровью. - Предположил Гюнтер. - Нет. Я не пятнаю свою репутацию. Тем более столь явно и глупо.
  - Вне страны, учтите это! - возмутился проситель. - Да на месте и полиции-то нет, там правят дикость и глупость... Никто не узнает! Все предусмотрено, мы не бросим своего патриота и не предадим. Но поймите, герр Брим: важнейшие обстоятельства, это связано с расследованием трагической гибели вице-канцлера. Нужен проверенный человек. Кого еще мы можем избрать? Тех приезжих собеседовал сам герр Кюне, пси безупречного уровня считывания лжи. Я смотрел отчеты. Для дела нужен только этот человек.
  Профессор снова приподнял ладонь, и на столе заплясали блики, сложились сперва в портрет, а затем в слово 'Равшан'. Гюнтер дожевал мясо, отложил вилку и нож. Посидел молча, прикрыв глаза и сосредоточенно обсуждая с самим собой происходящее.
  Первое и очевидное: расположившейся напротив человек врет. Маги на редкость самонадеянны и потому привыкли защищаться от себе подобных, веруя в магию, как в свое превосходство над прочими людьми, огромное, ослепительное. Пси-фон наверняка ровный, видно по взгляду: 'закрытому' несколько погашенному и без живых бликов в глазах. Признаки имеются, надо лишь уметь их читать. Вот проявились новые: уже очевидна минимальность мимики, незначительность амплитуды и некоторая заторможенность скорости движений. Любой пси при считывании придет к выводу: человек уверен в себе и спокоен. Но пальцы - они выдают истину. Дважды руки были сжаты в кулаки за время беседы, многократно кончики пальцев терли край стола. Старались согреться, потому что они под мороком термическим и визуальным - холоднее льда. Далее: знак причастности к узкому кругу посвященных в тайные дела социалистов. Не вполне внятный знак, и подан он чуть неправильно. Это тоже ложь. Профессор не имеет права на указанный знак и не является членом группы активной национальной борьбы, как называют погромщиков. Он пытается воспользоваться символом для прикрытия своих настоящих целей, полагая Голема радикальным последователем идей социалистов. Тайным, как и все подобные, готовым слепо исполнить указания высшего руководства.
  Либо, что куда хуже, - пережевывая мясо, осторожно предположил Гюнтер, - проситель на самом деле явился в роли провокатора. Впрочем, едва ли. Ремонт в корпусе затевался в надежде на сегодняшний разговор. Вычислить нуждающегося в безъязыком и глупом приезжем, проверенном опытным пси - вот была настоящая цель 'чуда', исполненного при ничтожной смете. Надо отметить: единственный случай в последние годы, когда он, Голем, исполнил просьбу сторонних сил. Тех, кто обеспечил документами нужных приезжих. Святой Иоганн в курсе, он и получил прошение о помощи, он выслушал доводы и разрешил: пусть работают, от них нет вреда. И он же распорядился относительно проверки магом-пси, в итоге которой и появился отчет за подписью Кюне.
  - Тот, кого вы выбрали, несколько глуп, - уточнил Гюнтер. - Он едва ли может исполнить сложную работу. Он владеет ликрейским наречием, неплохо понимает речь населяющих высокогорную часть Балги. Иных языков Старого Света не знает.
  - Дело простейшее, - с явным облегчением выдохнул профессор. - Обыкновенный ремонт. Но результат должен быть идеальным. Я следил, этот работал усерднее остальных.
  Официант принес четвертое, последнее, пиво. Гюнтер замер, благоговейно наблюдая потеки пены на боках кружки и вслушиваясь в почти неразличимый шелест пузырьков. Мельчайших, едва опознаваемых глазом. Наконец, он кивнул и позволил себе улыбку. Официант сомкнул в кольцо большой и указательный пальцы. Оба остались довольны молчаливым диалогом ценителей.
  - Я читал его досье, - проситель вернул разговор к прежнему. - Он глуп. Когда спросили, кто ему дорог на свете, он сказал: осел, жена и дети. Именно в таком порядке! Потому что осла он завел прежде, чем женился. А когда я застал его вечером ворующим штукатурку...
  Гюнтер отпил пиво и чуть качнул головой. Он знал историю. И эту, и все прочие. Вечером Равшана застали в темном коридоре с полным мешком штукатурки. Позвали переводчика - Голема, знающего весьма много языков и диалектов - и попросили разобраться. Равшан заявил, что в помещение его задуло ветром, мешок он наполнил, чтобы не унесло дальше. Когда уточнили, зачем он вообще имел при себе мешок, на круглом лице отразилось недоумение. 'Над этим я сам пока что еще думаю'...
   - Он пока что в городе, штукатурит потолки в доме герра Кюне, - сообщил Голем. - Завтра можно предложить ему новую работу. Он как раз спрашивал, нет ли у меня дела для него. Очень работящий. Я пытался выдворить его из страны и намеревался завтра отвести в полицию, но теперь избавлю Арью от этого чужака иным способом.
  - Прекрасно! - воодушевился наниматель.
  Порозовел и согрелся, ободренный своим успехом. Улыбнулся куда шире, и, желая выплеснуть радость в допустимой форме, шепотом выложил вторую весьма известную байку о том же Равшане.
  - Он удивительно глуп! Объяснил одному из моих студентов, знающему азы ликрейского, что минареты делают, выворачивая наизнанку колодцы. Мы так смеялись.
  - Минареты возводят обычной круговой каменной кладкой, - отметил Голем, строго глядя на гостя. - Колодцы копают... иной процесс. Совсем иной, да. Не понимаю аналогии.
  Нет способа надежнее, чтобы оборвать смех, чем холодный отказ подержать шутку. И каменное спокойствие на лице, показывающее шутнику, что он в глазах твоих - глуп. Штемпф поерзал на скамье, как студент, дурно знающий урок и сомневающийся в верности своего решения не прогуливать именно сегодня. Снова попытался улыбнуться. Гюнтер доел последнюю картофелину, уложил приборы крест-накрест, обозначая завершение ужина.
  - Я покидаю вас, время, - без выражения сообщил он. - Завтра в три ровно я намерен выйти из здания архива через парадное и направиться в дом профессора Кюне с целью контроля исполнения работ по ремонту и доставки некоторых запрошенных им рукописей. Если пожелаете присоединиться, вы обладаете сведениями о сроках и моим приглашением.
  Гюнтер встал, коротко и отчетливо кивнул. Проследил за тем, как официант забирает кружку, чтобы вымыв её, установить на законное место, под замочек - так хранятся все кружки постоянных посетителей.
  
  За время ужина на город вылили целый чан синих сумерек, тусклые желтые фонари плыли в чернильных разводах теплой ранней осени, дрожали зябко и неуверенно. Предчувствовали неизбежность сползания к зиме: день становится все короче, сила сумерек растет.
  Гюнтер шел по городу и неодобрительно рассматривал улицы, вслушивался и принюхивался. Слишком чисто и пусто... Он любит порядок, что есть - того уж не изменить, привычки впитались и стали частью души, наверняка имеющей правильную форму куба. Иначе Богу - если он все же есть, в чем уверены многие неглупые люди - было бы неудобно вести архив и хранить души на длинных одинаковых полках до судебного разбирательства по каждому случаю, именуемому 'жизнь'.
  Богу, даже сомневаясь в его наличии, Гюнтер искренне сочувствовал. Чудовищная, воистину нечеловеческая каторга: судить людей, бесконечно изучать их души и регулярно юстировать весы добра и зла. Там, в ином измерении, они ведь имеют право на существование, наверное. Весы... Здесь - никаким образом. Весь мир самозабвенно играет, передергивая, мухлюя, подкупая противников и предавая союзников. Что есть зло? Перекраска белого в черное? Так любой наемник способен поучаствовать в процессе, не понимая сути своей работы. Тогда зло - оплата за неправедный труд? Увы, не платить за труд столь же мерзко. Допустим, зло - стремление стать первым в игре? Но люди устроены так: они желают возвышения и славы... Фон Нардлих как-то вскользь отметил: он на месте высших сил оценивал бы содеянное по допустимости избранных методов. Увы. Не всегда можно добрым словом и иными прекрасными и честными способами совершить то, что полагаешь жизненно важным. Как устранение вице-канцлера. Слишком талантливого, имевшего мало кому понятные дальние глобальные цели и сокрушительно ломавшего под свои замыслы - людей, идеи, мораль, обстоятельства... Он был - броневик. Достигнув вершины власти, он бы реализовал то, для чего существуют броневики. И тогда на полках у Бога прибавилось бы без счета кубиков-душ, война всегда собирает страшный в своей обильности урожай. На каких весах взвесить одну смерть настоящую - против неизвестного числа потенциальных, не сбывшихся?
  Гюнтер прищурился и шевельнул плечами. Ему сделанное не портит сна. Ничуть. Потому что в мире живых не существуют весы добра и зла. Эти понятия сами давно стали игорными фишками. Разменными. И, устранив с игрового поля важную фигуру, он не добился цели. Он лишь сделал весьма предсказуемым и заметным следующий ход главного Игрока. Того, кто пока был весьма ловок и себя не проявлял. Нет надежного способа поиска и нет ловушки для этой тени в ночи, не имеющей ни неизменного настоящего лица, ни иных годных к опознанию и поиску примет...
  Вдали, в чернилах сумерек, густеющих, спекающихся кляксами беспросветной тьмы подворотен, возник и стал нарастать звук чеканного шага. Еще один знак бессилия людей провести черту, отделяющую дурное от благого. Молодые погромщики - им обычно еще рано подавать документы в университет, хотя и детьми их назвать никак не получается. Они имеют весьма твердые, если не сказать железные, убеждения - для юности это так естественно, искать в сложных делах простые решения. Как это: дети надели тяжелые ботинки, раздобыли дубинки, объединились в патрули и стерегут покой города. Они чеканят шаг, ощущая себя силой и упиваясь простым и сладостным чувством причастности к власти, к большому делу, к великой идее даже... Они полезны: преступность в Дорфурте последние пять лет стала ничтожно мала. Это очевидное благо, но тогда почему так мало людей теперь находит повод просто улыбаться? И отчего закрыты наглухо ставни после заката? Если патруль - само добро, усиленное кулаками и дубинками, то зачем горожане отгораживаются от страха перед его шагами?
  Патруль приближался, и город становился тихим смертно, окончательно. Сапоги и ботинки бухали уже за ближним углом. Любой разумный человек постарался бы разминуться с молодыми дураками, возомнившими себя воплощенным добром. Трезвым, патриотичным и самоуверенным, то есть готовыми счесть злом все, что не является патрулем и уже потому содержит в себе зерно неправильности. Гюнтер поморщился и не стал сворачивать в узкую щель мрака меж заборами. Просто остановился возле фонаря, оперевшись плечом о стену.
  Они шли попарно, все шестеро, прыщавые недоросли с избыточно серьезными лицами, что смотрелось несколько комично - если бы не вызывало тяжелое, почти мучительное, беспокойство. Они старательно чеканили шаг, будоража эхо сомнений. То ли сделано, что надо, и так ли, как следовало? Нет больше вице-канцлера, возглавившего толпу и давшего ей цель, вознесенного новой идеей едва ли не на самую вершину власти. Сгинувшего лишь потому, что некий Гюнтер Брим предположил: поставить этот куб в очередь судебных разбирательств у Бога следует чуть раньше, чем запланировано свыше. И он сам управился с приговором, пока внеочередников на полках усилиями вице-канцлера не стало чересчур много. Еще два года, и на следующих выборах он стал бы канцлером. Неизбежно, и никакая удача против этого уже не помогла бы. А он, герр Брим, сторонник четких планов, - справился.
  Так почему же гремят сапоги, и город все так же тих и напуган? Почему можно в полный голос называть круглолицего Равшана свиньей и ощущать поддержку и одобрение даже со стороны пожилого официанта, который сам на четверть - мадейрец, темноволосый и не очень бледный... то есть ставни на закате закрывает одним из первых.
  - Стой! Документы! - ломающимся голосом, который хотелось сделать как можно ниже и солиднее, приказал конопатый недоросль, шагающий в первом ряду.
  - Вальтер Киль, - сказал Голем своим бесцветным и природно низким голосом неживого существа. Шагнул вперед и двумя пальцами вцепился в непатриотически краснеющее ухо. - Ваш дед в котором часу приказал вам быть дома? Почему я должен нарушать свои планы и доставлять вас туда, куда мне самому - ничуть не по пути?
  - Герр Брим, - охрип опознавший встречного Вальтер. - Но я... Но мы...
  - Ваше счастье, что я не злодей, и тем более не враг нации, - предположил Голем. - Никакой выучки. Никакой дисциплины. Рассогласованность шагов не позволяет назвать эту глупую прогулку маршем. Всего лишь жалкий вызов и ребячество, да. Ваши родители не гордятся вами. Плох тот патриот, который не учится и впустую тратит время. Кто не уважает старших.
  - Мы отвечаем за порядок в этом...
  - Так поступайте на курсы и готовьтесь работать в полиции, - предложил Голем. - Хотя кому нужны неумехи? Полиция ждет магов, поисковиков и дознавателей. Полиция набирает криминалистов и юристов. Нынешние никуда не годны, они не смогли найти причину величайшей трагедии лета. 'Несчастный случай!', - вот их убогое пояснение предательства.
  - Ну вот мы и...
  - Ему нужен был врач, - так же строго сказал Гюнтер, шагая в сторону дома Вальтера и не отпуская ухо. - Среди вас есть врач? Нет! Вы выбираете самое простое в жизни. Тупой марш и тупое отлынивание от учебы.
  Год назад, - сохраняя безразличие на лице, думал Гюнтер, - было хуже. Тогда пытались ночами чеканить шаг в университете, а преподаватели трусливо и покорно готовились подписать 'воззвание'. Спешили продемонстрировать лояльность новой силе. Что помогло фон Нардлиху сохранить влияние и избавить университет от чисток и политизации? Может быть, удача - он маг сильный и опытный. Но скорее расчет, мужество и целеустремленность. А еще пришедшаяся кстати поддержка старого друга из Ликры. Самых активных крикунов и погромщиком отправили именно туда, в Белогорск, в высший колледж магии, на стажировку. Ходят упорные слухи, что уехавшие ужасно опустились и предали убеждения. Новая среда довольно быстро ломает под себя неокрепшие умы. А Ликра - притягательна. Там и гуляют яростно, и работают - зло. Половина уехавших как раз гуляет. Прочие отсылают домой такие умопомрачительные суммы, устроившись в местные компании, что слух ползет, обрастет подробностями без усилий журналистов: в итоге очередь желающих попасть на стажировку в нынешнем сезоне огромна.
  Приехавшие из Ликры по обмену студенты тоже повлияли на настроения в университете. В лучшую сторону, пожалуй. Хотя прежде в лаборатории алхимии творилось всякое, но там хотя бы производили самогона...
  Шум шагов за спиной постепенно стих: приятели Вальтера решили отстать и продолжить патрулирование без него. Сам красноухий патриот сопел все громче и жалобнее.
  - На тебя что, мать должна всю жизнь горбатиться? - строго отчитал Гюнтер. - Много лишних сил, раз патрулируешь.
  - Нет работы, чужаки понаехали, - жалоба получилась плаксивой и неубедительной.
  - В понедельник явишься в архив. В семь тридцать утра. Ровно. Я отведу тебя к герру Кюне и устрою. Если будешь усерден, он похлопочет, поможет с учебой. И тогда следующей осенью поступишь в колледж второй ступени. С твоими данными - и маршировать! Ты прирожденный маг-копировщик.
  - Маг? - поразился Вальтер.
  - Ты плохо слушал. Я уже говорил это неделю назад.
  - Шутили, - с сомнением отмахнулся Вальтер.
  - Я? - удивился Гюнтер. Даже ухо выпустил.
  Парнишка смущенно пожал плечами, растирая горящее ухо и рассматривая провожатого с растущей надеждой. Все вокруг знают: Голем явился в университет шесть лет назад без денег, протеже и таланта к магии. Все, что имеет, вырвал у недоброй жизни сам. Усердием, упорством, организованностью. Иные сдались и сгинули, этот - стал своеобразным символом университета...
  - Так я - не вы.
  - Герр Вальтер, рецепт весьма прост, - ровным голосом сообщил Голем. - Сними эти сапоги, они не выведут тебя на путь взрослости. Только чугунный зад делает нищих бакалаврами.
  - А если я хочу быть котловиком? - запинаясь, выдал детскую мечту Вальтер.
  - Через три года тебе следует иметь безупречный аттестат и чудовищно весомый чугунный зад, - все тем же тоном продолжил Голем. - Нет удачи. Нет случая. Нет приезжих. Нет ровно ничего и никого, оправдывающего поражение. Только твоя цель, твое упорство, твой разум и твоя воля.
  - Но магический талант...
  - Если бы я мечтал стать котловиком, я завел бы способности, - не меняя тона, сообщил Гюнтер. - Чугунный зад. Понятно? Или тебе еще раз повторить?
  - Ага, это что же, я и магом удачи могу стать? - Вальтер попытался восстать против непостижимого метода.
  - Сперва сделай один шаг по дороге взрослости, к первой цели. Затем второй. Дойдешь до цели - выбери новую с умом и расчетом. Пока ты глядишь в небеса, раззявив рот и мечтая впустую. И не трогаясь с места.
  Гюнтер развернулся и зашагал прочь. Раздражение в душе шевельнулось так отчетливо, что его следовало немедленно устранить быстрой ходьбой, это простой и удобный метод. Да, невозможно перевоспитать каждого и вложить хоть что-то в голову тем, кто не нужен даже собственным родителям. По разным причинам. Но иногда он все же пытается. Ректор всякий раз хмурится, наблюдая появление новых людей в университете. Но пока ни разу не возразил, только однажды сказал вроде бы без причины: если бы ты во время встретил нашего вице-канцлера, еще ребенком, он стал бы востребованным художником, никак не менее - но и не более того... Сразу захотелось узнать: это были слова мага удачи, считавшего один из слоев фарзы - или всего лишь случайно оброненное малосущественное замечание. Но Герр Нардлих отвернулся и ушел. Спросить не удалось.
  Сумерки перелиняли в ночь. Далеко, на башне университетских часов, распахнулось оконце, и одновременно с ударами колокола поплыли одна за одной белые птицы, отмечая время и осеняя двор фальшивой, показной удачей. Одиннадцать. Семь и еще четыре: так любят говорить недоучки, желающие снискать внимание капризной удачи.
  - Время играет против меня, и пока что оно успешно, - шепнул Гюнтер.
  Можно не сомневаться: в понедельник в кабинете ректора раздастся звонок. Герр Юнц попросит соединить с приятелем, закроет линию от прослушки. И сообщит приватно то, что предсказуемо и даже очевидно. Дату визита в Арью птицы удачи Береники. Октябрь. Надо думать, середина месяца. Слишком скоро! Нет еще ряда важнейших и даже насущных сведений, нет понимания весьма тонких и значимых деталей. Нет даже точного маршрута и для самой птицы, и для других людей, важных в игре. Зато есть уверенность: этого случая нельзя упускать. Потому что до конца года решится все. Он, Гюнтер Брим, или выполнит свое предназначение, или утратит смысл жизни. Навсегда. Окончательно.
  Дома - вот странно - горел свет. Гюнтер это отметил сразу, удивился и выбросил из головы лишние мысли. Первым делом надо понять: кто ждет за дверью? Враг не включил бы свет... Явный враг. Впрочем, откуда бы у Гюнтера Брима взяться врагам? Он слишком мал и неприметен, он слывет узколобым упрямцем. Как-то в 'Хофброе' плакал и жаловался состоятельный пивовар: хотел дать конверт с деньгами помощнику ректора, пристраивая сына. Не смог. У страшного существа 'вместо глаз две дырки пистолетных дул'. Неплохо сказано, Голему передали, он оценил и даже сделал допустимую поблажку мальчишке, сохранив для него место в списках с частичной оплатой...
  - Геро, я думал все двадцать три ступеньки, но не смог определиться, - негромко буркнул Гюнтер, открывая дверь и шагая в тесный коридорчик. - Все же: курсовая по виброакустике или же доклад по нехирургической модуляции связок?
  - Первое, - прошелестел приятный женский голос с кухни. - И второе, само собой. Какой ты предусмотрительный!
  Голос у Геро не просто приятный. Он уникальный, единственный в своем роде. В нем природная магия живет и звучит без всякий усилий со стороны девушки, и каждый звук - чудо... Стоит раз услышать и нет сил не признать явное и очевидное: это тот самый голос, для тебя звучащий, для тебя одного. Всемогущий, делающий старомодными рыцарями даже упрямейших и окончательно оболваненных патриотов, заплывших жиром стариков и опустившихся неудачников. Гюнтер знал о талантах Геро по собственному опыту. Три года назад испытал впервые непобедимое южное обаяние самоуверенной, упрямой, неорганизованной и не слишком магически одаренной студентки из Аттики. Сперва она вынудила домовладельца выдать ключ от комнаты Голема, представившись его сестрой. И, вопреки явному несходству, сильному акценту и несоответствию традициям и правилам многоквартирного дома, сразу же получила желаемое. В десять вечера явился с работы сам Гюнтер. Довольно долго пытался избежать капитуляции: держался, стараясь логически просчитать, насколько визит может быть неслучайным и кто способен стоять за этим. А никто. Всего лишь отчаяние. Девушка была уже официально отчислена и полагала: кроме Голема в этой беде и обращаться не к кому. Ей ведь помогать - невыгодно и бесперспективно: она одна, без денег, связей и поддержки далекой родины. Кому нужны и полезны полубезумные затеи Геро, намеревающейся петь древние баллады в стенах разрушенных временем храмов и тем самым - считывать историю напрямую. Это не магия убеждения, не боевая акустика и не поиск... Определившись с логическими умозаключениями, Голем уже собрался было их изложить и выдворить южанку за дверь - но не справился. И смиренно признал превосходство доводов противницы.
  Геро была самым несистемным, неплановым и ненормальным явлением последних лет. Она пользовалась всеми, в ком безошибочно замечала отзвук рыцарства. И совершено не понимала, что такое ответственность, постоянство или верность данному слову. Три года назад пришлось хлопотать, убеждать, наспех просматривать целые курсы маловажных предметов, составлять доклады и отчеты... Писать в посольство Аттики, намекать на пользу культурного обмена. Выбивать стипендию. То есть делать все то, на что не способна сама Геро.
  Сгинула она так же внезапно, как появилась. И позже едва замечала и никак не выделяла среди прочих. А прочих вокруг неё было неизменно - много. В комнате постепенно выветрился запах её духов, и стало так чудовищно пусто и упорядоченно, что пришлось переезжать.
  Гюнтер открыл секретер, добыл толстую папку на тесемочках. Подумал, почти виновато пожал плечами. Полез в шкафчик рядом. Не рыцарское дело: намекать на свой интерес в деле. Но бутыль и бокалы уже отсутствовали. Рыцари не имеют права бороться за свое имущество с прекрасными дамами... Они, бедолаги, обременены долгом и, видимо, не имеют совсем никаких прав.
  - Если ты знаешь, что я опять влипла, я гибну и задыхаюсь от слез, - Геро бесшумно подкралась и обняла сзади, скрестила руки на груди и потянулась к мускулистому горлу, в шутку норовя задушить, - сдавайся! Спасай меня.
  Развязав тесемки, Гюнтер выложил на стол три стопочки листков. Горло оказалось отпущено, да еще и в спину пребольно толкнули. Геро взвизгнула от радости и жадно склонилась над бумагами, торопливо их листая.
  - Это я еще и не думала сдавать, за это меня выгонят только через месяц, - расхохоталась она. - О мой нержавеющий рыцарь, ты бесподобен.
  - Безнадежен, - по мере сил мрачно поправил Гюнтер. - Следовало отдать ценности после торга.
  - Ненавижу торгующихся мужиков, - возмутилась Геро. - За три года, увы, я обнаружила в этой непрерывно марширующей стране только одного рыцаря. Настоящего. Но ты такой цельнометаллический, что я не выживаю здесь. Ты всегда в латах, ты даже со мной наедине не поднимаешь забрала. Герметично закрытая личность.
  - Когда мне снова придется переехать? - грустно уточнил Гюнтер.
  - Не знаю... Откуда я знаю, что я буду думать и делать завтра? Сегодня я тебе благодарна. Я потрясена щедростью и желаю пить вино и петь баллады. - Геро рассмеялась снова. - Мне казалось, ты все же меня выставишь за порог на этот раз. Но ты и правда рыцарь. Несгибаемый и беззащитный. Гюнтер, а что будет, если вдруг я окажусь стоящей поперек твоего пути к цели? Ведь у тебя есть цель. Я, может, и никудышная жрица и просто даже - бестолочь, но я пою и слышу отзвук.
  - Я постараюсь найти обходные варианты, - честно сообщил Голем, убирая бумаги в папку и бережно завязывая тесемки.
  - Положим, их нет. И я стою на пути.
  - Это было бы весьма неприятно, - сухо буркнул Гюнтер.
  Геро фыркнула, безразлично оттолкнула папку с бумагами, ради которых и явилась сюда. Поправила широкий вырез платья, открывая плечо и роняя длинный шарф на пол. Она всегда носила длинные шарфы. И умела их ронять исключительно артистично. Так, что невозможно не смотреть, как тяжелая тонкая ткань ползет, складываясь в загадочный полупрозрачный узор. Талия Геро по-прежнему умещалась в обхват ладоней. Нелогично и даже несоразмерно. Слишком тонкая, да еще при весьма широких бедрах. Собственно, единственный случай нелогичности, не вызывающий отрицания.
  - Почему ты никогда не делал мне предложение? - поинтересовалась Геро, пока её несли на кухню и устраивали у стола.
  - Я знаю ответ.
  - Но я его не знаю!
  - Отчего же. Ты просто не желаешь знать, тебе нравится свобода. Сейчас, обычно дело, ты видишь то, что тебе угодно и слышишь то, что приятно уху. Вопрос требуется всего лишь как повод издеваться над глупым послушным Големом.
  - Ну...
  Гюнтер вздохнул, заполнил бокалы и осмотрел суфле и франконские шоколадные конфеты, весьма вредные с точки зрения работы желудка и общего тонуса кошелька. На чьи деньги куплено - не стоит и сомневаться... Желание выгнать наглейшую из студенток университета даже не трепыхнулось, давно и надежно задушенное. Голем мрачно уставился в пол. Быть посмешищем? Не он первый, не он последний. Цветок из вазы вполне годится. Встать на одно колено и ублажать это чудовище, от общения с которым нет и капли пользы - только огорчение и осознание своего несовершенства. Им, герром Бримом, можно управлять. Без магии. Потому что к пси-внушению он исключительно устойчив.
  - Геро, согласна ли ты...
  - Знаешь, ты прав, - почти виновато хмыкнула девушка. - Не согласна. Я вдруг подумала: сейчас ты мне сообщишь о руке и сердце. Все, что следует, о твоих руках я и так знаю. А сердце... Оно есть?
  - Скорее всего - да.
  - Вот-вот, логика снова поперла, - нахмурилась Геро.
  Быстро отпила два глотка вина. Сладкого франгосского, хранимого специально для неё. Тот самый сорт, тот самый год. Все точно и безошибочно. И все - не то. Девушка посмотрела сверху вниз на своего ценного рыцаря, способно решать проблемы и помогать без всякой платы.
   - Между прочим, я кое-что знаю. И мне кажется, это тебе будет полезно. Я - и вдруг приношу пользу, - она рассмеялась и сползла со стула на пол, ткнула Голема пальцем в живот. - Помнишь, мы с тобой искали сведения о джиннах? Год назад, когда в Ликре разразился скандал и ты вдруг сам явился и попросил пояснить о голосе и тонких деталях соединения компонентов пси и стихийной акустики.
   Голем коротко кивнул. Очередной раз попытался понять: почему ему не противно ощущать себя игрушкой этой бездарной магички, возомнившей себя жрицей? Потому, что она все делает от души и без умысла. Так от этого - еще больнее. Потому, что ничего серьезного и не может возникнуть. У него есть цель и дело жизни. Увы, даже такое безупречное и основательное рассуждение - не помогает, как помогало обычно, в иных случаях... Потому, что сам он никогда не станет похож на Геро или хоть созвучен её настроению: безразличен к завтрашнему дню и склонен верить в случайности, складывающиеся не худшим образом. В то, что самый длинный и темный тоннель выводит к свету. Без карты, лампы и веревки, без опыта пребывания под землей - все равно выводит...
  Гюнтер попробовал улыбнуться и, как всегда, выделил из темно-бронзовых волос длинную прядь, стал её процеживать сквозь пальцы, удивляясь тому, что у волос-то есть характер. Упругие они, сворачиваются в кольца и не желают выпрямляться. Геро потянулась к уху, обдавая запахом своих новых духов, таких же терпко-горьковатых, как и все прежние.
  - Я на вокзале три дня назад слышала необычного джинна, - мягким, пробуждающим мурашки шепотом, сообщила она.
  Гюнтер замер. Упрямая прядь выскользнула с ладони.
  - Три дня назад. Почему ты не сказала сразу?
  - Меня еще не отчисляли, - дернула плечом Геро. - И я была не особенно трезва, мы праздновали день рождения. Если я подумаю, то вспомню, чей. Погоди.
  - Не важно. Что с вокзалом и джинном?
  - А, да это я так, удивить тебя хотела, - рассмеялась Геро. - Глупости. Я встречала двух студентов из Аттики, по обмену. Они опоздали к началу учебного года...
  - Знаю, поезд через Мюнтель, Ганза, прибытие в семнадцать тридцать пять, - быстро кивнул Гюнтер.
  - Я их встретила и побежала купить конфеты, пока эти недотепы возились с багажом. Было солнечно, душа пела, и я вздумала проверить одно созвучие. У вокзалов тоже есть история, я решила считать след. - Геро округлила губы и выдохнула звук, низкий, вибрирующий, волнующий душу и действительно порождающий порыв эмоций и воспоминаний. Насмешливо проследила, как моргает Гюнтер, пытаясь вернуть себе пошатнувшуюся трезвость рассудка. - Тот звук был сильнее, место людное, петь не запрещено. Прошлое в ответ промолчало, зато он вроде бы на миг обозначился. Не такой, как остальные. Он услышал и закрылся, эхо не пришло. Понимаешь? Откликнуться мог бы, если верить нашим изысканиям и домыслам, только джинн, но заметить и закрыться - это совсем странный джинн. Сильный? Или наоборот, бездарный. Он сперва проявился, а затем сгинул, как тень.
  - Как небольшая прореха в общей картине, - задумался Гюнтер.
  - Именно. Год назад мы искали и ожидали совсем иного. Не знаю даже, с чего я взяла, что это был джинн. Я спела еще раз и все было полноценно и равномерно. Какой-то дурак полицейский подошел и потребовал прекратить шум. Ну, потом он мне и купил конфеты, - подмигнула Геро. - Глупости. Ты же знаешь, во мне магии маловато. Меня давно бы надо отчислить.
  - Тогда ты уедешь, - признал Гюнтер.
  - Этой осенью мне сделали сорок семь предложений, - прищурилась Геро. - Твое в десятке лучших. Но ты прав, я уеду. Не люблю зиму, не люблю патриотов с оловянными глазами и этот ваш порядок, везде и всюду, по поводу и без.
  Гюнтер поцеловал бронзовые волосы на макушке. Обнял узкие плечи и задумался. Нелепое существо, более всего похожее на бабочку-однодневку. Красивое, неглупое, желающее создавать вокруг себя праздник и бессильное противостоять зиме.
  - Уезжай. Геро, завтра утром я отведу тебя к фон Нардлиху. В Ликре зимы холодные, зато шубы теплые. И порядка у них куда меньше, тебе понравится.
  - Голем! - возмущено вспыхнула девушка, ударила кулачком в живот и попыталась вывернуться.
  - Сегодня не отпущу, - сразу предупредил Гюнтер. - Завтра куплю билет и посажу на поезд. Визы для студентов обмена не требуются, к тому же у Аттики с Ликрой наилучшие отношения и твой паспорт все решает.
  - Ты железяка бездушная! Ты...
  - Я делаю все необходимое, чтобы ты не оказалась на моем пути к цели, - ровным голосом сообщил Голем. - Еще вина?
  - Да. Сволочь ты. Много вина. Что я трезвая буду делать тут целую ночь? Ты же скучный. Ты слышал? Ты скучный и смеяться не умеешь, ты ругаться не в состоянии, ты даже злиться себе не позволяешь. Ты тварь клыкастая в строгом ошейнике!
  Стилет впился в предплечье, Гюнтер сжал зубы и с легким недоумением осмотрел узкое жало лезвия, торчащее из-под рукава рубашки, мокнущего пятном крови . То, что для женщин Аттики ношение оружие - традиция, а тем более для знатных женщин, он, само собой, читал и помнил. При всей нищете рода Геро, имя её предков было не самым безвестным. И обращению с оружием вздорную девицу учили весьма усердно. Это немного успокаивало. Гюнтер пошевелил рукой, пытаясь сообразить, как бы поудобнее достать стилет, поскольку удар нанесен со спины и рукоять расположена неудобно. Помощи ждать не приходится: сама Геро уже убежала с кухни и рыдает в комнате, швыряется вещами и шумит на родном наречии, упоминая немало слов, знать которые при её происхождении - не полагается.
  Перевязка отняла довольно много времени. В комнате уже стало тихо, и Гюнтер заподозрил: сбежала. Начудила достаточно и, увы, снова сгинула.
  Курсовые валялись на полу, старательно затоптанные. Книги тоже валялись. И вещи. Голем вздохнул, смел все в кучу и принялся разбирать кровать. После визитов Геро уборка всегда - длительная, а за ней следует переезд. Куда теперь? Наверное, пора принять приглашение фон Нардлиха и поселиться в главном здании университета. Ректор с недавних пор предпочитает держать под наблюдением своего помощника.
  Гюнтер устроился под тонким одеялом и прикрыл глаза. Что такое бессонница? Он знает. Бессонница - неизбежное состояние после разговора с Геро.
  Входная дверь оглушительно хлопнула. Порыв ветра колыхнул занавеску.
  - Двигайся, сволочь, - все тот же голос, и опять нет сил спорить. - Я тебя ненавижу.
  - Это определенно не то же самое, что сказать 'нет', - заинтересовался Гюнтер.
  - Я пришлю тебе открытку со своей свадьбы, из Ликры, - зло пообещала Геро. - У меня будет платье из белого соболя.
  - И тот же самый стилет?
   - Я вернулась только за курсовыми!
  По опыту общения с Геро было очевидно: дальше спорить нельзя. Стоит сказать, что курсовые в куче мусора, а тут их точно нет, - расплачется всерьез и уйдет. А куда? Ночь, на улице малолетки в подкованных высоких ботинках... Запах духов выветрится слишком быстро. И так его, напоминающий лето, более не доведется услышать, впереди холода, короткие дни и пустота серых сумерек. Ликра - странное место, неорганизованное и нелогичное, но там Геро наверняка не будет холодно даже зимой...
  
  Утром ректор фон Нардлих с большим недоумением выслушал доводы, зевая и хмурясь. Покосился на Геро. Подписал документы, и едва ли не самая бесталанная студентка Дорфуртского университета отправилась изучать акустику и вокал в Ликру. На вокзал её повез личный шофер ректора, и билет ей купили за счет фон Нардлиха.
  - Я сделал то, чего ни на миг не заслуживала эта бестолочь, - поморщился ректор, с любопытством изучая каменно-спокойное лицо помощника. - Но я желаю в оплату явного подлога получить объяснения. Настоящие.
  - О чем?
  - О реальной причине её бессмысленной поездки. Не делай оловянных глаз! При моих способностях пси терпеть твою показную глупость - отвратительно и тягостно.
  - Три дня назад она пела на вокзале, точное время семнадцать сорок две, я все проверил. Опознала прореху в картине мира, так она это назвала.
  - Повтори дословно, - ректор чуть заметно побледнел. - Это то, о чем я думаю?
  - Я полагаю, у неё немного шансов выжить здесь. И чуть больше - доехать до Ликры. Я уверен, это именно то, о чем вы думаете, герр Нардлих. Она сказала так: 'Прошлое в ответ промолчало. А он вроде бы на миг обозначился. Не такой, как остальные. Он услышал и закрылся. Эхо не пришло', - дословно повторил Гюнтер услышанное от Геро.
  - Если бы это был джинн, на второй запрос он бы вынужденно откликнулся, - почти нехотя отметил ректор. - У Геро не отнять её обаяния, простое любопытство вынудило бы гостя подойти ближе и проявить себя.
  - Если он не счел её действия осознанным поиском. Ловушкой. Либо если он не имел больше таланта, чем принято считать и смог заблокировать воздействие, не отозваться. Во втором случае речь идет о человеке, которого и человеком-то называть едва ли правильно. Он не более, чем тень. Мы о нем не знаем ничего, но благодаря Геро мы выяснили: он прибыл в Арью.
  - Ты повторяешь сплетни и глупые легенды, - поморщился ректор. - К тому же в твоей логике есть изъян. Либо прибыл, либо наоборот, покинул страну. Иди. Я учту сказанное и предусмотрю меры безопасности.
  - Визит не отменяется?
  - С чего бы? Удача на то и существует, чтобы силки рвались. Иди.
  
  Ректор оставался для своего помощника не меньшей, надо полагать, загадкой, нежели сам Гюнтер - для ректора. 'Иди' - и все. Словно обозначившаяся, едва различимым бликом мелькнувшая у поверхности омута событий спина самой крупной хищной рыбы не имеет ни малейшего значения. Конечно, фон Нардлих в омуте тоже не плотва и не карась. Если продолжать аналогию, он - сом. Сидит в норе под корнями университета, в своем надежном логове, известном ему до последней щели и самого малого камешка дна. Не подступиться к нему. Зато он - видит, слышит и анализирует. Не мог не отметить: Арья взбаламучена сильно, даже слишком. Гюнтер, имея куда меньше возможностей для анализа, читал газеты, слушал радио, недавно сделавшееся модным и повсеместным. Ловил недосказанности и намеки. Даже не будучи ректором он знал, что Арья пребывает в натянутых отношениях с Аттикой, и спор носит религиозный толк, хотя за этим фасадом скрывается иное: Аттика не прямой, но вероятный союзник Ликры, при всех различиях в толковании священных текстов и несогласии по вопросам теологическим. Аттика не одобряет новых воззрений арьянцев, и весьма недовольна тем, что священники двух значимых конфессии излишне рьяно поддержали идеи обособления нации и даже косвенно поощряли паству, отрицая вред погромов. Наконец, Аттика всегда имела трения с Ганзейским протекторатом, крупным объединением стран Старого Света и давним союзником арьянцев. Арья, в свою очередь, горячо поддерживает семью ганзейской династии Норбургов, озабоченных сохранением старых порядков в пределах своего государства, и готовых подавлять любые попытки изменения и даже сами разговоры об автономии Мадейры. Дошло до того, что племянник правителя Ганзы, Луис Франц, имевший собственное мнение по поводу реформ, стал в Арье нежелательным гостем...
  Все внешнее благополучие Старого Света с его традициями трещало и скрипело, напряжение достигало предела, и запах пороха витал в воздухе неявно, но все более навязчиво. К тому же недавний союзник Ликры - Франкония - после выборов президента могла повести себя непредсказуемо. И, возглавляемая Пьером да Варда - 'Стрелком' - счесть войну не худшим способом решения ряда проблем. А еще под боком у Арьи ворочалась и готовила смуту Норха, северный сосед, извечный друг и враг - это ведь братские чувства, противоречивые и весьма часто неразделимые. Норха граничила с Арьей и Ликрой. И теперь она в очередной раз демонстративно решала, какая граница ей важнее, и какой сосед - роднее.
  Старый Свет не желал признавать кризиса, но ропот в отношении приезжих, высказываемый все более шумно, возник не на пустом месте: он был следствием нехватки рабочих мест и падения оплаты, вынуждающих снова и снова подтягивать пояса и озираться в поисках если не виновных - то хотя бы тех, на ком можно выместить злобу, за чей счет легче и удобнее стравить раздражение.
  Новый Свет тоже не оставался в стороне от событий. С его постоянным и весьма надуманным комплексом зависимости от колонизаторов - англов и франконцев, с его нескромными претензиями на мировое лидерство и готовностью подлить масла в огонь старосветских противоречий. Потому что кризис и в Новом Свете все заметнее, а кровопускание - весьма старомодный рецепт варварской средневековой медицины, до сих пор практикуемой политиками.
  Конечно, есть еще и удача. Фактор сложный, всеми учитываемый и не имеющий установленного и надежного веса. Без удачи накануне войны оставаться никак нельзя. И Старый Свет, затаив дыхание, приготовился наблюдать за визитом птицы Береники, чтобы поверить в её силу и убояться. Или сбросить ничтожный, не оправдавший ожиданий фактор со стола большой игры.
  Гюнтер думал, шагая ровно и уверенно. У самого входа на территорию университета купил на лотке пачку газет - тут всегда держали для него полную подборку, заранее перевязав лентой. Просматривая местную прессу, Голем прошел по воскресному маршруту: вывоз мусора за неделю, утилизация реактивов и черновиков. Многовато стал университет брать военных заказов, от тайн скоро будет - не продохнуть. Далее общий обзор территории, корпусов и общежитий. Затем ревизия описи поступлений библиотеки, учет возврата материалов в архив и активности пользования сведениями.
  Профессор Кюне выглядел утомленным, разговор о помощнике начал сам. Обещанию привести некапризного мальчика, который во имя подготовки в колледж готов работать сверхурочно - порадовался.
  - При всех твоих недостатках - грубый ты и перечливый, - посетовал Кюне, прощаясь, - дело ты знаешь, малыш. Равшан этот дурак-дурак, а работает за двоих, всегда в хорошем настроении и не пьет.
  - Ему вера запрещает спиртное.
  - Да, неплохое решение: запретить, - ссутулился Кюне. - Мой-то зять пьет... Шнапс, всюду в шкафах - шнапс. Кажется, дело у дочери в семье плохо, дойдет до развода. Но и это - не страшно... Хуже иное, он говорит, мы предатели и нас пожечь - не грех.
  Кюне глянул на рослого Голема, плечистого, стриженного едва ли не под машинку и более чем внушительного. Просительно поглядел. Гюнтер вздохнул. Оказывается, его здесь не любили именно в качестве стопроцентного арьянца и ярого патриота, опасного своей агрессией. Молчание полагали формой презрения, и ровный тон - вариантом брезгливости, и попытки разобраться в теории акустики - подвохом и даже провокацией. Старый Кюне оборонялся, как умел, отгораживался и замыкался в себе. Он верил: не оттолкни вовремя такого непонятного и опасного человека, как Голем, - пропадешь. Только в последнее время старый архивариус чуть успокоился, обсудив важное, надо полагать, с ректором.
  - Я поговорю с вашим зятем, - осторожно пообещал Гюнтер. - Но я убежден: вы не верно его понимаете, герр Кюне. Он не погромщик и не пьяница. Ему страшно. Вы не верите ему, он - вам. Он по матери ганзеец. Да, не из титульных наций, привык к неуважению и здесь, с новыми порядками, боится вдвое сильнее. Потерять работу, семью. Утратить влияние в доме, уважение детей.
  - Он не из... этих?
  - Точно так. Приходил на собрание в 'Хофброй' и не решился подать бумаги. Взносов не платит. Он не из 'тех', даже не сомневайтесь.
  - Но ходит в пивную каждую неделю! - поразился Кюне, невольно втягиваясь в разговор. - И я думал, общается... Невесть с кем.
  - Со мной, например, - усмехнулся Гюнтер. - Герр Кюне, ваш зять замечательный счетовод, но увы, склонный к пессимизму и даже неврастении. Ему вредно так много пить. Надо думать, страх весьма дурное качество, он въедливее книжной пыли. Кстати, я нашел новую работу Равшану. Сегодня проверю, как он справился у вас. Стены закончены?
  - Да. Собственно, он еще вчера все завершил, но теперь проверяет и очень тебя боится, малыш. Называет строгим братом. Он всех норовит включить в число родственников.
  - Простая душа. Вы идете домой?
  - Нет, привезли много книг, буду заполнять карточки. Сходи сам. И - зять... Ты уж один, без меня.
   Гюнтер кивнул, простился и пошел на улицу. Там, у самого крыльца, уже ждал профессор Штемпф: видно через узкие щели набранных квадратиками стекол отделки в дверях.
  Зная о случае на вокзале, Голем глядел на этого внезапно проявившего себя заговорщика с новым вниманием и подозрением. Работа для южанина в Мадейре - это именно то, что может оказаться важнее всего прочего. Что ж, 'дурак' подходящий. Даже наисильнейший джинн едва ли понимает, во что его втягивает Штемпф, мнущийся у ступенек и поглядывающий на башню с часами. Стрелка прыгнула с темного поля на медный штрих у цифры '12'. Гюнтер толкнул дверь и вышел на порог под первый удар часов. Репутация педанта приобрела черты идеальности...
  - Герр Штемпф, день добрый. Надеюсь, ситуация в Киле позволяет так говорить всякому патриоту.
  На лице профессора мелькнуло отчетливое смятение. Ничего он не знал относительно Киля. И газет не читал, и на собрания не ходил. Иначе бы просто спросил: а что случилось, друг? Пришлось бы делать умное лицо и вдохновенно объяснять, как важны для нации новые линии по производству пятитонных паровых грузовиков марки Штольтц.
  Впрочем, возможна и иная реакция. Принадлежащий к высшему руководству социалистов закаменел бы лицом и выразил недоумение жестче, сочтя упоминание города подлым и скользким намеком: Штольтц вносит слишком значительные средства в кассу социалистов. И он же, если верить невнятным слухам, порой планирует погромы. А еще ему, как никому иному, желанна война. Может быть, примерно так же полезность пролития крови оценивает и второй крупнейший производитель брони - господин Соболев. Впрочем, о нем у Гюнтера было весьма мало сведений, поскольку происходящее в Ликре герра Брима напрямую не касалось. Неизвестный восточный император стали и рельсов, судя по слухам и газетным сплетням, много пил и страшно, с размахом, чудил. Герр Штольтц подобного себе не позволял. Его репутация оставалась безупречной.
  
  Гюнтер покровительственно кивнул профессору и пошел вперед, не оглядываясь. Яснее ясного: тот, кто заказал доставку работника, напрямую не получал оплаты от Штольтца и его империи стали и чугуна. Может статься, он даже не был арьянцем - и это давало повод к большим надеждам и не вполне обоснованным предположениям. К кому приезжал неизвестный, замеченный на вокзале? Или, если святой Иоганн прав, если загадочный невидимка уехал - то куда? Надо еще раз проверить все и уточнить: велика ли возможность неверного определения критической точки в маршруте птицы удачи...
  - Я желал бы побеседовать с работником, - голос профессора Штемпфа прервал поток мыслей Гюнтера. - Поподробнее.
  - Если вы имеете в виду ставку, взимаемую мною за услуги устного перевода, - возмущенно бросил Гюнтер, чеканя каждое слово, - то прошу не расставлять мне ловушек. Я не беру денег с тех, кто принадлежит университету. Я патриот, а не торгаш. И ваше заявление не делает вам чести.
  - Но я даже и не думал... - испугался профессор, догоняя, обгоняя, разворачиваясь, заглядывая в лицо, смешно пятясь и подпрыгивая. - Просто ваше время, я не знаю, располагаете ли вы им.
  - Вы вчера подали знак, исключающий подобные вопросы, - недоуменно напомнил Голем.
  - Ах, да... Простите, все это так внезапно и так поспешно.
  - Принимаю ваши извинения.
   Дальше шли молча. Профессор потел и вздыхал, с трудом подстраиваясь к быстрому шагу проводника. Гюнтер думал. Вот и еще один человек, попавший в водоворот событий вполне случайно. Кто он в колоде большой игры? Не козырь, вот уж точно. Так - разменная карта. Неужели профессору не совестно и не стыдно быть на побегушках при его солидном научном звании и немалом авторитете? И что предложено в оплату? Скорее всего, просто деньги. Кое-кто так увлекся теорией удачи и частными её, практическими приложениями, что даже студенты у него пишут дипломы на тему тотализатора. Хотя что там писать-то? И так яснее ясного: удача не алгоритмизируется. Она не шлюха возле пивной, а жрица Геро, которой никто не указ в выборе двери.
  Гюнтер толкнул низкую калиточку и пошел по дорожке к дому, обогнул его и остановился, наблюдая во внутреннем дворике интересное зрелище. Круглолицый смуглый Равшан азартно перекапывал клумбы. Видимо, Кюне ему понравился, и работник решил напоследок посадить несколько цветков, подобрав их по своему вкусу.
  - Что он делает? - удивился профессор. - Вы сказали - ремонт в доме.
  - Эй, ты, - Гюнтер громко окликнул работника по-ликрейски. - Что ты делаешь? Отвечай без утайки.
  Равшан разогнулся, бросил тяпку. Потер спину, погладил грязный полосатый рабочий халат, вытирая руки. Прищурился, отчего глаза сошлись в две лукавые щели, а губы растянулись широкой улыбкой.
  - Деньги ищу, - доверительно сообщил Равшан. - А-а, ты знаешь, старший брат, ты умный. Я сразу беру плату, я тоже умный. Прячу деньги и тогда уже работаю, без обмана.
  Гюнтер перевел. Профессор впал в недоумение. Равшан сощурил веки еще уже и веселее. Закивал и показал на грядки. И здесь, и поодаль, и вдоль забора.
  - Он везде искал деньги? - охрип от недоумения наниматель.
  - Ты везде искал деньги? - с укоризной спросил Гюнтер, не удержался и добавил: - Опять?
  - Скажи ему: я зарыл. Память подвела, где - не знаю точно.
  - Он не помнит места и ищет повсюду, - перевел Гюнтер.
  - Но приметы он запомнил, зарывая свой заработок?
  - Приметы какие были?
  - Надежные! - быстро закивал Равшан. - Точно на месте, где закопал, лежала тень облака. Надежные приметы... такое круглое, маленькое облако. Ни на какое другое не похожее.
  Гюнтер кивнул, обернулся к профессору и начал переводить по возможности точно. И даже нудно. Потому что привычка Равшана повторять эту старую южную байку - уже раздражала. Ну один раз. Ну два! В конце концов, не о нем был рассказ. Хотя - у каждого есть свой идеал...
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Е.Флат "Невеста из другого мира 2. Свет Полуночи"(Любовное фэнтези) В.Старский ""Темный Мир" Трансформация 2"(Боевая фантастика) А.Анжело "Отбор для ректора академии"(Любовное фэнтези) Ю.Эллисон, "Наивняшка для лорда"(Любовное фэнтези) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) А.Дмитриев "Прокачаться до Живого"(ЛитРПГ) В.Василенко "Стальные псы 4: Белый тигр"(ЛитРПГ) Р.Прокофьев "Стеллар. Инкарнатор"(Боевая фантастика) Д.Черепанов "Собиратель Том 3"(ЛитРПГ) С.Суббота "Наследница Драконов"(Любовное фэнтези)
Хиты на ProdaMan.ru Любовь на острове Буон. Olie-Менеджер олигарха и бессердечная я. Рита АгееваДурная кровь. Виктория НевскаяРаненный феникс. ГрейсЧерный глаз. Проникновение. Ирина ГрачильеваКнига 2. Берегитесь, адептка Тайлэ! Темная КатеринаПризрачный остров. Калинина НатальяКак две капли воды. Ирис ЛенскаяЧудовище Карнохельма. Суржевская Марина \ Эфф ИрНить души. Екатерина Неженцева
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Лыжина "Драконий пир" И.Котова "Королевская кровь.Расколотый мир" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Пилигримы спирали" В.Красников "Скиф" Н.Шумак, Т.Чернецкая "Шоколадное настроение"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"